Кристин Ханна

Всё ради любви

Ничто не меняется, меняемся только мы сами.

Генри Торо

1

В этот неожиданно солнечный день на улицах Вест-Энда было многолюдно. По всему городу матери стояли у раскрытых дверей своих домов, щурясь на ярком солнце, и наблюдали за играющими детьми. Все спешили насладиться последними погожими деньками, так как знали: скоро, а может уже и завтра, серая дымка затянет голубое небо, теплое и ласковое солнце скроется и снова польет дождь.

Здесь, в северо-западной части Тихоокеанского побережья, в мае месяце дождь был таким же неизбежным событием, как появление призраков на улицах в Хеллоуин — тридцать первого октября и лосося на столе.

— Как же жарко, — сказал Конлан, сидевший за рулем сияющего «БМВ» с откидным верхом. Это были первые слова, которые он произнес за целый час.

«Он просто пытается завести разговор, вот и все», — подумала Энджи. Ей нужно как-то на это отреагировать, возможно, сказать что-нибудь вроде: «Как красиво цветет боярышник!» Однако она тут же отказалась от этой идеи. Какой смысл обращать внимание на скоротечные явления? Ведь через несколько коротких месяцев эти крохотные зеленые листочки высохнут и почернеют; холодные ночи вытянут из них все соки, и они упадут на землю.

Энджи повернулась к окну, и ее взгляд заскользил по улицам родного города, где она оказалась впервые после долгого перерыва. Хотя Вест-Энд находился всего в ста милях от Сиэтла, в ее сознании это расстояние почему-то увеличилось до непреодолимого. Она, конечно, любила своих близких, однако, как выяснилось, ей было трудно покинуть собственный дом и войти в мир, населенный детьми.

Они въехали в старую часть города, где на крохотных, похожих на заплатки лужайках стояли викторианские дома под сенью огромных кленов. Солнечный свет, пробиваясь сквозь их плотную листву, падал на асфальт изящным кружевным узором. В семидесятых этот район был сердцем города. Тогда здесь было много детей, они неутомимо гоняли по тротуарам на велосипедах. Здесь по воскресеньям после церковной службы люди собирались в своих квартирах, чтобы пообщаться по-соседски.

За прошедшие с тех пор годы в этой части штата произошли большие перемены: количество лосося, приходящего на нерест, уменьшилось, лесная промышленность зачахла. В конечном итоге старый район погрузился в тишину и обветшал. Те, кто жил на то, что получал от земли и от моря, оказались отодвинутыми в сторону, забыты. Начали строиться новые районы с кварталами под названиями растущих там деревьев, которые потом безжалостно вырубались.

Но здесь, на крохотном клочке Мейпл-драйв, время будто застыло. Крайний в квартале дом выглядел точно так же, как сорок лет назад. Белые стены оставались такими же чистыми и гладкими, изумрудно-зеленая лужайка поражала своим ухоженным видом: на ней не было заметно ни одного сорняка. Отец Энджи сорок лет обихаживал дом. Каждый понедельник, не давая себе отдыха после работы в уик-энд в семейном ресторане, он трудился внутри и снаружи — в саду, — стараясь содержать все в идеальном порядке. После его смерти мать Энджи взяла на себя все заботы по дому и продолжила его дело. Это стало для нее утешением, своеобразной возможностью сохранить связь с человеком, которого она любила и с которым прожила почти пятьдесят лет. И когда она уставала от тяжелой работы, на помощь обязательно приходил кто-нибудь из родственников. Вот почему, часто повторяла мама, хорошо иметь трех дочерей. Это ее награда, утверждала она, за то, что она пережила в те годы, когда они были подростками.

Конлан съехал к обочине и остановился. Пока крыша машины с шорохом поднималась, он спросил у Энджи:

— Ты уверена, что выдержишь?

— Я же уже здесь, верно? — Она наконец-то повернулась к нему. Он выглядел утомленным, она видела проблеск усталости в его голубых глазах, но знала, что он больше ничего не скажет, не заговорит ни о чем, что могло бы напомнить ей о ребенке, которого они потеряли несколько месяцев назад.

Так они и сидели рядом в полном молчании, только едва слышно работал кондиционер.

Прежний Конлан сейчас бы наклонился к ней и поцеловал, сказал бы, что любит ее, и эти ласковые слова придали бы ей сил. Однако он давно перестал утешать ее, все это кануло в прошлое. Любовь, которая когда-то соединяла их, казалась сейчас очень далекой, такой же поблекшей и безвозвратно утраченной, как детство.

— Можно взять и уехать обратно. Потом скажешь, что сломалась машина, — предложил он, пытаясь вести себя так, будто и не было тех страшных месяцев, будто между ними сохраняются прежние отношения, будто он, как и раньше, способен шуткой вызвать улыбку на ее губах.

Энджи отвела взгляд.

— Ты издеваешься? Они все считают, что мы заплатили за эту машину огромные деньги, поэтому они не поверят, что она сломалась. Кроме того, мама уже знает, что мы здесь. Хоть она и общается с мертвыми, но слух у нее как у летучей мыши.

— Ей сейчас не до того — она на кухне готовит тысячу пирожных для двадцати человек. Да и твои сестры трещат, не умолкая, с того момента, как переступили порог. Так что в этой суете никто не заметит, что мы сбежали. — Конлан улыбнулся, и к ним на мгновение словно вернулись те времена, когда их соединяла любовь, когда их не окружали призраки прошлого. Однако Энджи отлично понимала, что все это — лишь мираж, что они навсегда лишились того, что имели.

— Ливви наготовила три кастрюли, — проговорила она. — А Мира, наверное, связала крючком новую скатерть и сшила в подарок фартуки.

— На прошлой неделе у тебя было два совещания по рекламе и одна съемка рекламного ролика. Сомневаюсь, что у тебя осталось время что-нибудь приготовить.

Бедный Конлан! За четырнадцать лет брака он так и не понял, что движущая сила семейства Десариа заключена в готовке. Приготовление еды было не просто работой или хобби, а превратилось в своего рода валюту. Только вот у Энджи этой валюты не было. Отцу, которого она боготворила, даже нравилось, что она не умеет готовить. Он считал это признаком ее успешности. Иммигрант, приехавший в страну с четырьмя долларами в кармане и зарабатывавший тем, что кормил другие иммигрантские семьи, он гордился тем, что его младшая дочь делает карьеру своими мозгами, а не руками.

— Пошли, — сказала Энджи, убирая подальше воспоминания об отце.

Она вышла из машины и открыла багажник. Внутри стояли картонные коробки: одна — с дорогущим шоколадным тортом, сделанным на заказ фирмой «Тихоокеанские десерты», и другая — с умопомрачительным лимонным пирогом. Вынимая гостинцы, она представляла, кто и как прокомментирует ее неумение готовить. Ведь ей, младшей дочери — «принцессе», — разрешалось рисовать красками, или болтать по телефону, или смотреть телевизор, ее же сестрам приходилось вкалывать на кухне, и ей никогда не давали забыть, что папа донельзя избаловал ее. Повзрослев, сестры стали работать в семейном ресторане и нередко с ехидцей говорили ей, что вот это — настоящая работа и с их достижениями не сравнится никакая карьера в рекламном бизнесе.

— Пошли, — сказал Конлан, беря ее за руку.

Они прошли по мощеной дорожке мимо фонтана с изображением Богородицы и поднялись на крыльцо. У двери стояла статуя Христа с приветственно раскинутыми руками. Кто-то повесил зонтик ему на запястье.

Конлан постучал, но потом сам открыл дверь.

Дом был наполнен шумом: громкими голосами, топотом детских ног, стуком льда, насыпаемого в ведерко, смехом. В холле повсюду были брошены горы курток и пальто, на полу была разбросана уличная обувь и пустые коробки из-под еды.

Дети заняли под игры общую комнату. Младшие играли в «Конфетную страну», те, кто постарше, — в дурака. Джейсон, старший племянник Энджи, и ее племянница Сара играли в какую-то компьютерную игру. Когда Энджи вошла, дети завопили и бросились к ней, каждый пытался завладеть ее вниманием. Все ее племянники обожали Энджи, потому что всегда, когда бы они ни попросили, она садилась вместе с ними на пол и включалась в игру, никогда не отказывалась послушать их любимые группы и не читала занудные лекции о том, почему нельзя смотреть те или иные фильмы. В общем, они считали ее «клевой» теткой.

Энджи увидела, что Конлан — в руке у него откуда-то уже появился стакан с выпивкой — разговаривал с Винсом, мужем Миры. Она высвободилась из объятий детей и прошла на кухню. В дверях она на мгновение замерла. Мама стояла у разделочного стола в центре кухни и раскатывала сладкое тесто. Ее лицо и волосы были припорошены мукой. Линзы в ее очках — наследии семидесятых — были величиной с блюдца и увеличивали карие глаза. Крохотные бусинки пота блестели у нее на лбу, скатывались по покрытым мукой щекам и белыми мучнистыми крупинками падали ей на грудь. За пять месяцев, прошедших со смерти папы, она сильно похудела и перестала закрашивать седину. Сейчас ее волосы были снежно-белыми.

Мира стояла у плиты и бросала в кипящую воду клецки. Со спины она выглядела девочкой. Хотя она и выносила четверых детей, она все еще оставалась маленькой и худенькой, похожей на птичку. Она часто носила одежду своих дочерей-подростков и поэтому казалась значительно моложе своих лет, а ей уже исполнился сорок один год. Сегодня ее черные волосы были заплетены в длинную, почти до пояса косу. Она была одета в черные расклешенные брюки с заниженной талией и вязаный свитер с «косами». Она что-то говорила, и в этом не было ничего удивительного: она всегда говорила не переставая. Папа часто шутил, что его старшая дочь жужжит, как высокоскоростной блендер.

Ливви стояла слева от нее и резала моццареллу. В своем черном облегающем шелковом платье она была похожа на шариковую ручку «Бик». На ногах у нее были туфли на высоченных каблуках, а на голове — высокая прическа с начесом. Когда-то Ливви неожиданно для всех уехала из Вест-Энда в Лос-Анджелес, уверенная, что сможет стать моделью, но продержалась там недолго, до того момента, как на одном из собеседований услышала от работодателя: «А теперь я попрошу вас раздеться». Пять лет назад, вскоре после тридцать четвертого дня рождения, она вернулась домой, расстроенная неудачей, опустошенная крушением надежд, и привезла с собой двух маленьких сыновей, рожденных от мужчины, которого никто из родственников никогда не видел. Ливви стала работать в семейном ресторане, но работу свою она не любила. Она всегда хотела жить в мегаполисе и считала, что попала в ловушку, оставшись в маленьком городке. Сейчас она снова была замужем: короткая церемония состоялась на прошлой неделе в Часовне любви в Лас-Вегасе. Все надеялись, что Сальваторе Траина — удачный выбор номер три — наконец-то сделает ее счастливой.

Энджи улыбнулась. Сколько же времени она провела на этой кухне в обществе этих трех женщин! И как бы ни сложилась жизнь, здесь всегда будет ее дом. Здесь, на маминой кухне, где чувствуешь себя в безопасности, где уютно, где тебя любят. Пусть они с сестрами и пошли разными дорогами, пусть они слишком часто пытались влиять на чужой выбор, они все равно остаются нитями одной веревки. Когда они вместе, их не разорвать.

И теперь ей нужно снова стать частью всего этого, уж слишком долго она скорбит в одиночестве.

Энджи прошла в кухню и поставила коробки на стол.

— Привет, ребята!

Ливви и Мира ринулись к ней, стиснули ее в объятиях, обдав ароматом итальянских специй и духов из супермаркета. Энджи ощутила влагу на щеках, хотя не было сказано ничего, кроме «Как здорово, что ты дома».

— Спасибо. — Энджи на мгновение крепко обняла сестер, потом подошла к маме, которая уже ждала ее с раскрытыми объятиями, и погрузилась в тепло маминых рук. Как всегда, от мамы пахло тимьяном, духами «Табу» и лаком для волос «Аква нет». Это были запахи юности Энджи.

Мама сжала ее так крепко, что она охнула и, рассмеявшись, попыталась вырваться, но мама не отпустила ее. И тогда она инстинктивно напряглась. В последний раз, когда мама так крепко обнимала ее, она прошептала ей: «Попытайся еще раз. Господь даст тебе другого ребеночка».

Энджи все же вывернулась из объятий.

— Не надо, — заранее попросила она, пытаясь улыбнуться.

Она достигла цели — ее мольба, произнесенная тихим голосом. Мама взяла терку для пармезана и объявила:

— Обед готов. Мира, зови детей.

В столовой можно было свободно усадить четырнадцать человек, но сегодня их было пятнадцать. Старинный стол красного дерева, привезенный с родины родителей, стоял в центре большой комнаты без окон, оклеенной обоями, в которых сочеталось два цвета: розовый и бордовый. Изысканно украшенное распятие висело рядом с изображением Иисуса. Взрослые и дети подошли к столу. В другой комнате пел Дин Мартин.

— Давайте помолимся, — сказала мама, как только все расселись. Так как тишина не наступала, она дала дяде Фрэнсису — самому шумному — подзатыльник.

Фрэнсис покорно опустил голову и закрыл глаза. Все последовали его примеру и начали молиться. Голоса слились в один:

— Благослови нас, о Господь, в этих Твоих дарах, что мы собираемся принять от Твоих щедрот. Благодарим Тебя, Господь наш, аминь.

Как только молитва закончилась, мама встала и подняла бокал с вином:

— Давайте выпьем за Сала и Оливию. — Ее голос дрожал. — Просто не знаю, что сказать. Произносить тосты — это мужское дело. — Она опустилась на стул.

Мира дотронулась до плеча мамы и встала.

— Мы рады приветствовать Сала в нашей семье. Желаем вам познать ту же любовь, что довелось испытать маме и папе. Пусть ваш дом будет полной чашей, пусть в вашей спальне всегда будет тепло, и пусть… — Она помолчала. Ее голос зазвучал мягче: —…у вас будет куча здоровых детишек.

Вместо смеха, аплодисментов и звона бокалов ее слова встретила тишина.

Энджи с шумом втянула в себя воздух и оглядела сестер.

— Я не беременна, — поспешно проговорила Ливви. — Но… мы стараемся.

Энджи выдавила из себя улыбку, однако улыбка получилась вымученной и никого не ввела в заблуждение. Все посмотрели на нее, гадая, как она отнесется к появлению в семье еще одного ребенка. Ведь они изо всех сил старались не нанести ей душевную травму.

Энджи подняла свой бокал:

— За Сала и Ливви. — Она очень надеялась, что ее слезы будут восприняты как признак радости. — Пусть у вас будет куча здоровых детишек.

Снова продолжилась прерванная беседа. Зазвякали вилки, по фарфору заскребли ножи, зазвучал смех. Хотя семейство собиралось по всем праздникам и еще дважды в месяц по понедельникам, темы для разговоров никогда не иссякали.

Энджи оглядела сидевших за столом. Мира оживленно рассказывала маме о том, что в школе намечается благотворительная кампании по сбору средств и нужно устроить выездное обслуживание; Винс и дядя Фрэнсис горячо обсуждали матч между «Хаскис» и «Дакс»[1]; Сал и Ливви то и дело целовались; младшие дети плевались друг в друга горохом; старшие спорили, какая из последних компьютерных игр лучше. Конлан расспрашивал тетю Джулию о предстоящей операции по протезированию тазобедренного сустава.

У Энджи никак не получалось сконцентрироваться ни на одной из тем, и поддержать беседу она не могла. В голове билась одна мысль: сестра решила родить ребенка, и скоро это произойдет. Ливви, скорее всего, забеременеет очень быстро, долго ждать не придется. «Ой, я забыла вставить колпачок». У ее сестер с этим никогда не было проблем.

После обеда, когда Энджи мыла посуду, никто не заговаривал с ней, но каждый, проходя мимо, либо хлопал ее по плечу, либо целовал в щеку. Все знали, что говорить не о чем. За эти годы ей так часто предлагали надеяться и молиться, что надежды и молитвы утратили для нее всякий смысл. Мама почти десять лет держала зажженную свечу перед святой Сесилией, но все равно сегодня вечером Энджи и Конлан поедут домой вдвоем, а не втроем. Они — пара, которая так и не произвела никого на свет, поэтому их нельзя считать семьей.

Неожиданно Энджи поняла, что больше не выдержит. Она швырнула кухонное полотенце на стол и поднялась в свою бывшую детскую спальню. В этой очаровательной маленькой комнатке с розочками и белыми корзинками на обоях стояли две одинаковые кровати, застланные розовыми покрывалами с оборочками. Энджи села на край своей.

Какая ирония: когда-то она стояла на коленях вот на этом самом полу и молила Господа о том, чтобы не забеременеть. Тогда ей было семнадцать, и она встречалась с Томми Матуччи. Своей первой любовью.

Дверь открылась, и вошел Конлан. Ее большой, черноволосый муж-ирландец выглядел посторонним в этой маленькой девичьей комнатке.

— Я в порядке, — сказала Энджи.

— Ага, так я тебе и поверил.

Ее больно кольнула горечь, прозвучавшая в его голосе. Только вот избавить его от этой горечи она не может. Да и он не в состоянии утешить ее — Господь свидетель, они часто убеждались в этом.

— Тебе нужна помощь, — произнес Конлан устало, и это не удивило ее. Слишком затерты были эти слова.

— Я в порядке.

Он долго не отрывал от нее взгляда. В голубых глазах, которые когда-то смотрели на нее с обожанием, сейчас читалось почти безысходное разочарование. Он со вздохом отвел взгляд и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.

Однако через несколько мгновений дверь снова открылась. На пороге стояла мама, уперев стиснутые в кулаки руки в худые бедра. Подплечники на ее выходном платье были почти такие же огромные, как в фильме у «бегущего по лезвию», и едва не касались дверного косяка.

— Ты всегда сбегала в свою комнату, когда тебе становилось грустно. Или когда ты сердилась.

Энджи слегка подвинулась, освобождая место маме.

— А ты всегда прибегала вслед за мной.

— Папа заставлял. Ведь ты об этом не знала, правда? — Мама села рядом. Старая кровать заскрипела под ней. — Он очень переживал, когда ты плакала. Бедняжка Ливви могла надорваться от крика, а он и внимания не обращал. А вот ты… ты была принцессой. При виде твоей слезинки у него разрывалось сердце. — Она тяжело вздохнула. — Энджи, тебе тридцать восемь, — продолжала мама. — Пора взрослеть. Твой папа — да упокоит Господь его душу — согласился бы со мной.

— Я не понимаю, о чем ты?

Мама обхватила ее за плечи, прижала к себе.

— Господь, Энджела, дал тебе ответ на твои молитвы. Это не тот ответ, который ты хотела услышать, поэтому ты не услышала. А пора бы прислушаться.

Энджи проснулась как от толчка. Щеки холодили слезы.

Ей снова приснился ребенок, все тот же сон, в котором она и Конлан стоят на противоположных; берегах, а между ними на сияющей глади синего моря качается крохотный розовый сверток. С каждым; дюймом он удаляется: все дальше и исчезает, а они, она и Конлан, остаются одни, разделенные огромным расстоянием.

Этот сон снился ей уже многие годы, с тех пор, как они с мужем обошли практически всех врачей и испробовали все. Считалось, что она везучая: за восемь лет она трижды беременела. Две беременности закончились выкидышами, третья же — рождением дочери Софии, которая прожила всего несколько дней. После этого наступил конец. Ни у нее, ни у Конлана не хватило духу предпринять еще одну попытку.

Энджи выбралась из-под руки мужа, встала, подняла с пола халат и вышла из спальни.

В коридоре, сейчас погруженном в полумрак, справа всю стену закрывали семейные фотографии в рамках из красного дерева. Портреты пяти поколений Десариа и Малоунов.

Энджи устремила взгляд в конец коридора, на закрытую дверь дальней комнаты. В лунном свете, лившемся через окно, блестела латунная ручка.

Когда в последний раз она отваживалась заходить туда?

«Господь дал тебе ответ… Пора бы прислушаться».

Она пересекла лестничную площадку и пошла по коридору мимо свободной гостевой к последней комнате.

Перед дверью Энджи судорожно втянула в себя воздух и выдохнула, затем дрожащей рукой открыла створку и переступила через порог. Воздух в комнате был тяжелым и затхлым.

Она включила свет и закрыла за собой дверь.

Это была идеальная детская, как на картинке.

Энджи зажмурилась, словно тьма могла помочь. В памяти зазвучала нежная мелодия из «Красавицы и Чудовища» и перенесла ее в тот давний день, когда она впервые закрыла дверь этой комнаты. Это было после того, как их идея с усыновлением, на которое они решились с огромным трудом, закончилась полным крахом.

«Миссис Малоун, у нас есть младенец. Мать — подросток — выбрала вас и Конлана. Приезжайте ко мне в контору и познакомьтесь с ней».

Перед встречей Энджи целых четыре часа подбирала наряд и делала макияж. Потом они приехали в адвокатскую контору и познакомились с Сарой Деккер. Все трое сразу же прониклись друг к другу симпатией. «Мы будем любить твоего ребенка, — пообещала Энджи девочке. — Можешь доверять нам».

На целых замечательных шесть месяцев они с Конланом оставили попытки завести собственного ребенка. Секс снова превратился в удовольствие, в их сердцах снова пробудилась любовь. Жизнь была прекрасна. В доме поселилась надежда. Торжественное событие отпраздновали в семейном кругу. Они поселили Сару в своем доме и окружили ее любовью и заботой. Они сопровождали ее во время каждого визита к гинекологу. За две недели до назначенного срока Сара купила трафареты и краску, и они с Энджи принялись готовить эту комнату. Нарисовали на потолке голубое небо, а на стенах — пушистые белые облака. Из-за белого заборчика выглядывали яркие цветы, над которыми летали пчелки, бабочки и феи.

Первые признаки катастрофы возникли в тот день, когда у Сары начались роды. Энджи и Конлан были на работе. Когда они вернулись, дом встретил их противоестественной тишиной. Сара не оставила ни записки, ни сообщения на автоответчике. Они просидели в неведении почти час, прежде чем зазвонил телефон.

Когда они услышали, что родилась девочка, они принялись вырывать трубку друг у друга и ходить от радости. Только спустя несколько мгновений до их сознания дошел смысл всего сказанного Сарой. Даже сейчас Энджи помнила лишь обрывки того разговора:

«Простите меня… я передумала… ко мне вернулся мой парень… я не отдам дочку».

В тот день они закрыли дверь детской и больше ни разу не открывали ее. Раз в неделю домработница заходила туда, а вот Энджи и Конлан — никогда. Больше года эта комната оставалась пустой, превратившись в своего рода склеп, в котором была похоронена их мечта о прекрасном будущем. Они отказались от всего — консультаций у специалистов, лечения, уколов и процедур. А потом Энджи каким-то чудом забеременела. На пятом месяце беременности они решились снова зайти в эту комнату и впустить в нее свои надежды. Зря они это сделали.

Энджи подошла к стенному шкафу, достала из него большую картонную коробку и принялась вынимать лежавшие в ней предметы. Она изо всех сил старалась отогнать воспоминания, которые пробуждало в ней прикосновение к каждому из них.

— Эй!

Она не слышала, как дверь открылась и вошел Конлан.

Энджи понимала, что Конлану больно видеть, как его жена сидит посреди комнаты рядом с картонной коробкой и перебирает дорогие ее сердцу детские вещи: сложенные стопкой пеленки из бледно-розовой фланели, ночничок в виде Винни-Пуха, рамку для фотографий с сюжетом из «Аладдина», новенькие детские книжки. Из детской мебели в комнате осталась только колыбелька.

Она оглянулась. Фигура мужа виделась ей словно в тумане, к Энджи только сейчас поняла, что у нее на глаза навернулись слезы. Ей захотелось сказать ему, как она сожалеет о том, что между ними нет прежних отношений. Она положила руку на сложенные розовые пеленки, погладила мягкую ткань.

— Я обезумела. — Это было единственное, что она смогла произнести.

Конлан сел рядом с ней. Энджи ждала, что он заговорит, очень надеялась на это, но он лишь молча сидел и смотрел на нее. Она все понимала. Прошлое научило его осторожности. Он действовал, как животное, которое вынуждено приспосабливаться к опасной окружающей среде, которое понимает, что только умение затаиться или передвигаться абсолютно бесшумно способно сохранить ему жизнь. И этой опасной окружающей средой была нестабильная в эмоциональном плане Энджи, глушившая тоску таблетками.

— Я забыла о нас, — сказала она.

— Отныне нет никаких «нас», Энджи. — Конлан произнес это нежно, и от этой нежности ей стало еще горше.

Ну вот! Один из них наконец-то решился сказать это.

— Знаю.

— Я тоже хотел ребенка.

Она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. За прошедшие годы она совсем забыла, что желание Конлана стать отцом было таким же сильным, как ее — стать матерью. Она просто не думала о нем, полностью сосредоточившись на своем торе. Теперь-то Энджи понимала, как ошибалась, эта ошибка всегда будет преследовать ее. Она всю жизнь стремилась к успеху — родственники называли ее одержимой успехом, — и материнство было для нее еще одной целью, которую предстояло достичь. Только она упустила из виду, что ради этого надо объединиться в команду.

— Прости, — снова проговорила она.

Конлан обнял ее и поцеловал. Так он уже давно не целовал ее.

Они долго сидели обнявшись.

Энджи очень хотелось бы, чтобы его любви было для нее достаточно. Ведь по идее так и должно было бы быть. Однако ее желание иметь ребенка оказалось мощнее, оно напоминало огромную приливную волну, которая обрушилась на них с неимоверной силой, смела все на своем пути и утянула их обоих в пучину. Возможно, год назад ей бы и удалось вынырнуть на поверхность. Но сейчас уже нет.

— Я любила тебя…

— Знаю.

— Зря мы не сберегли то, что имели.

Позже, когда она одна лежала в кровати, которую они когда-то покупали вместе, она попыталась вспомнить все те «как» и «почему», все то, что они говорили друг другу в конце их любви. Однако у нее ничего не получилось. В памяти всплывал только запах детской присыпки и звук его голоса, когда он прощался.

2

Удивительно, как много времени нужно, чтобы разрушить жизнь. Когда Энджи и Конлан решили покончить со своим браком, на первый план вышли детали. Как разделить все на две равные части, особенно то, что не делится, например их дом и их души. На это они потратили месяцы, но к концу сентября все вопросы были решены.

Ее дом — нет, сейчас этот дом уже принадлежал неким Фэдерсонам — опустел. Вместо спален, и отделанной известным дизайнером гостиной, и выложенной гранитной плиткой кухни у нее теперь была значительная сумма на банковском счете, небольшой отсек в складском хранилище, заполненный кое-какими предметами их мебели, и машина с багажником, забитым чемоданами.

Энджи села на кирпичную приступочку перед камином и огляделась. Дорогой золотистый паркет сиял.

Когда они с Конланом въехали в этот дом, здесь лежало голубое ковровое покрытие.

«Паркет, — хором произнесли они и улыбнулись друг другу, радуясь той легкости, с которой они достигли согласия и возможности сделать еще один шаг к своей мечте. — Ковры осложняют жизнь, когда в доме дети».

Как же это было давно…

В этом доме прожито десять лет. Целая жизнь.

Над входной дверью прозвенел звонок.

Энджи напряглась.

Нет, это не может быть Кон, у него есть ключ. Кроме того, они договорились, что сегодня он не придет. Сегодня ее день, чтобы упаковать оставшиеся вещи. После четырнадцати лет совместной жизни они вынуждены составлять расписание, чтобы не сталкиваться в доме, в котором когда-то жили вместе.

Энджи встала, прошла через комнату и открыла дверь.

На крыльце стояли мама, Мира и Ливви, они жались к двери, пытаясь спрятаться под крышей от дождя. А еще они старались изображать веселье, только все их попытки улыбнуться оказались неуместными.

— В такой день, — сказала мама, — нужно быть с семьей.

Они сплоченной группкой прошли в дом. От плетеной корзинки в маминой руке волнами поднимался запах чеснока.

— Чесночный хлеб, — пояснила Мира в ответ на вопросительный взгляд Энджи. — Ты же знаешь, еда избавляет от всех проблем.

Энджи поймала себя на том, что улыбается. Сколько раз бывало: она возвращается из школы, расстроенная какими-то неприятностями, а Мира говорит ей: «Съешь что-нибудь. Сразу станет легче».

К ней бочком подобралась Ливви. В черном свитере и обтягивающих джинсах она была похожа на актрису Лару Флинн Бойл в День высоких причесок.

— Я прошла через два развода и выяснила: еда не помогает. Я пыталась уговорить ее положить в корзинку текилу, но ты же знаешь маму. — Она наклонилась к Энджи и тихо добавила: — Если тебе понадобится, у меня в сумочке есть успокоительное.

— Проходите, девочки, не стойте на месте, — сказала мама, беря инициативу в свои руки, и первой вошла в пустую гостиную.

В этот момент Энджи в полной мере осознала всю тяжесть своей неудачи. Вот, пришли ее близкие и в пустой комнате, которая только вчера была частью ее дома, ищут, где бы присесть.

Она села на жесткий, холодный пол. Воцарилась тишина. Все ждали, когда она заговорит, потому что семья всегда признавала ее лидерство. Только проблема заключалась в том, что сейчас Энджи было некуда их за собой вести и нечего сказать. В другой день сестры посмеялись бы над такой ситуацией. Сейчас же им было не до смеха.

Мира тоже села на пол и придвинулась к Энджи. Заклепки на ее потертых джинсах царапнули по паркету. Мама, а за ней и Ливви устроились на приступочке у камина.

Энджи оглядела их грустные, понимающие лица. Ей вдруг захотелось объясниться.

— Если бы Софи была жива…

— Не надо, — оборвала ее Ливви. — Не поможет.

Энджи ощутила, как обожгло глаза. Она практически сдалась перед болью, почти позволила ей одолеть себя. Однако в следующее мгновение она заставила себя собраться. Нечего рыдать! Она и так проплакала весь последний год, и что от этого изменилось?

— Ты права, — сказала она.

Мира обняла ее.

Энджи поняла, что именно в этом она и нуждалась. Когда сестра выпустила ее из своих объятий, она чувствовала себя одновременно и слабой, и сильной. Все три женщины внимательно посмотрели на нее.

— Я могу говорить откровенно? — спросила Ливви, открывая корзинку и доставая бутылку красного вина.

— Ни за что, — усмехнулась Энджи.

Ливви проигнорировала ее иронию.

— Вы с Коном слишком долго были не в ладах. Поверь мне, я сразу вижу, когда любовь рушится. Давно пора было отказаться от попыток что-то исправить. — Она стала разливать вино. — Тебе нужно куда-нибудь съездить. Сменить обстановку.

— Бегство не поможет, — сказала Мира.

— Чушь, — отрезала Ливви, подавая Энджи стакан с вином. — У тебя есть деньги. Поезжай в Рио-де-Жанейро. Там, говорят, потрясающие пляжи. И все ходят почти голыми.

Энджи улыбнулась. Ей стало чуть легче, боль в груди отпустила.

— Значит, ты предлагаешь мне купить стринги и выставить напоказ свою обвисшую попу?

Ливви расхохоталась:

— Радость моя, это не больно.

В течение следующего часа они сидели в пустой гостиной, пили красное вино, ели и говорили о самых обыденных вещах. О погоде, о жизни в Вест-Энде. Об операции, которую недавно перенесла тетя Джулия.

Энджи старалась участвовать в беседе, но у нее это плохо получалось, потому что она все пыталась ответить на вопрос: как получилось, что к тридцати восьми она осталась без мужа и без детей. Ведь первые годы после свадьбы были такими замечательными…

— Это потому, что бизнес идет плохо, — сказала Ливви, наливая себе еще один стакан вина. — Что еще можно сделать?

Энджи с удивлением обнаружила, что на несколько минут ушла в прошлое, и заставила себя вернуться в настоящее.

— Ребята, вы о чем? — спросила она, поднимая голову.

— Мама хочет продать ресторан, — ответила Мира.

Энджи резко выпрямилась:

— Что?! — Ресторан был детищем семьи, главным делом всей жизни родителей.

— Сегодня мы не будем говорить на эту тему, — твердо заявила мама, бросая на Миру сердитый взгляд.

— Что, черт побери, происходит? — встревоженно спросила Энджи.

— Энджела, не смей сквернословить, — сказала мама. Ее голос прозвучал устало. — Дела в ресторане идут плохо. Я не представляю, как у нас получится свести концы с концами.

— Но папа так любил его, — проговорила Энджи.

В карих глазах ее матери заблестели слезы.

— Едва ли нужно напоминать мне об этом.

Энджи перевела взгляд на Ливви:

— А что не так с бизнесом?

Ливви пожала плечами:

— Организация плохая.

— «Десариа» процветал тридцать лет. Не может быть, чтобы…

— Ты что, собираешься учить нас, как управлять рестораном? Просто ушам не верю, — оборвала ее Ливви, прикуривая сигарету. — Что об этом может знать копирайтер?

— Креативный директор. И это всего лишь управление рестораном, а не трепанация черепа. Нужно просто кормить людей вкусно и по хорошим ценам. Как бы трудно ни было…

— Эй, вы, обе, прекратите, — прикрикнула на них Мира. — Маме это ни к чему.

Энджи посмотрела на мать. Она не знала, что сказать. Семья, которая всего несколько мгновений назад была ее надежной жизненной опорой, вдруг начала разваливаться.

Все хранили молчание. Энджи думала о ресторане и об отце, которому всегда удавалось развеселить ее, даже в те минуты, когда у нее сердце разрывалось на части, и о том безопасном мирке, в котором они все выросли. Ресторан был якорем для семьи, и вполне вероятно, что без него течением всех разнесет в разные стороны. А это очень тяжело — дрейфовать по воле волн. Энджи знала это по опыту.

— Энджи могла бы помочь, — сказала мама.

Ливви скептически хмыкнула:

— Она совсем не разбирается в бизнесе. Папина принцесса, никогда не…

— Замолчи, Ливви, — строго сказала мама, глядя на Энджи.

По этому взгляду Энджи поняла все. Мама предлагает ей укрыться от болезненных воспоминаний в Вест-Энде. Для мамы возвращение домой — это ответ на все вопросы.

— Ливви права, — медленно проговорила Энджи. — Я совсем не разбираюсь в этом бизнесе.

— Ты помогла тому ресторану в Олимпии. Твоя кампания оказалась настолько успешной, что о ней написали в газетах, — сказала Мира, испытующе глядя на нее. — Папа заставлял нас читать вырезки.

— Которые ему прислала по почте Энджи, — добавила Ливви.

Энджи действительно помогла превратить один ресторан в столице штата в известное заведение. Для этого ей потребовалась грамотно разработанная рекламная кампания и некоторая сумма на маркетинг.

— Может, ты и нам поможешь? — наконец-то добралась до сути Мира.

— Даже не знаю, — произнесла Энджи. Она очень давно уехала из Вест-Энда, уверенная, что перед ней открывается весь мир. Интересно, каково это — возвратиться назад?

— Ты могла бы жить в пляжном коттедже, — сказала мама.

Пляжный коттедж.

Энджи представила тот крохотный домик, стоявший на диком, продуваемом ветрами берегу, и на нее потоком хлынули воспоминания. Ей всегда нравилось там. В том коттедже она чувствовала себя в безопасности, защищенной. А вдруг там, где она девочкой так легко и часто смеялась, она снова научится улыбаться?

Она огляделась по сторонам. Пустой дом был полон грусти. Он превратился в хранилище гнетущих воспоминаний. Может быть, возвращение домой — пусть не навсегда, пусть до тех пор, пока она не поймет, где ее место, — и есть тот самый ответ?

В коттедже ей не будет одиноко, во всяком случае не так одиноко, как в Сиэтле.

— Да, — медленно произнесла Энджи. — Я могла бы кое в чем помочь. — Она не могла определить, какое чувство довлеет над всеми остальными: облегчение или разочарование. Зато она твердо знала: она не будет одна.

Мама улыбнулась:

— Папа говорил мне, что однажды ты вернешься.

Ливви закатила глаза:

— О, потрясающе! Принцесса возвращается, чтобы помочь нам, бедным провинциальным недотепам, управлять рестораном.

Неделю спустя, в самом конце сентября, Энджи уже была в пути. Она ехала в направлении Вест-Энда точно так же, как всегда, когда начинала какой-нибудь новый проект: на полной скорости. Накануне она позвонила своему шефу в рекламное агентство и попросила дать ей отпуск за свой счет.

Ее шеф был удивлен и даже растерян. Ее просьба была неожиданна и необъяснима. «Ты чем-то недовольна или хочешь повышения?»

Энджи рассмеялась в ответ на эти слова и сказала, что она просто устала.

«Устала?»

Ей нужно отдохнуть. Но она еще не знает, сколько времени на это потребуется. А к концу разговора она вообще решила уволиться. Что тут такого? Она должна строить новую жизнь, но вряд ли это получится, если постоянно держаться за старую. У нее достаточно денег в банке, богатый опыт работы и отличный послужной список. Когда она почувствует, что снова готова влиться в привычный поток жизни, она найдет новую работу.

Энджи старалась не вспоминать, как часто Конлан умолял ее сделать именно это. «Работа убивает тебя, — повторял он. — Разве мы можем вести спокойный образ жизни, если ты постоянно куда-то несешься сломя голову? Врач говорит…»

Она сделала погромче музыку — играла какая-то старая и милая мелодия — и вдавила в пол педаль газа. Мили оставались позади, и с каждым мгновением Сиэтл становился все дальше, а город ее юности — все ближе. Наконец она свернула с федеральной трассы и, следуя зеленым указателям «Вашингтон Бичес», двинулась к Вест-Энду.

Городок встретил ее приветливо. Вокруг все блестело: и мокрые после дождя улицы, и листва. Когда-то фасады магазинов были выкрашены в ярко-голубой, зеленый и бледно-розовый цвета, чтобы сохранить дух рыбачьей деревушки Викторианской эпохи, но со временем цвета поблекли и под действием непогоды приобрели одинаковый серовато-серебристый оттенок. Двигаясь вдоль Фронт-стрит, Энджи вспоминала парады в День независимости. Каждый год в этот день они наряжались и всей семьей выходили на улицу с флагом, на котором было написано «Ресторан «Десариа». Они бросали конфеты в толпу. Тогда все это вызывало у Энджи только дикое раздражение, но сейчас… сейчас она грустно улыбалась и вспоминала рокочущий смех отца. «Ты, Энджела, член семьи. Не отставай».

Она опустила стекло в машине и сразу ощутила солоноватый запах моря, смешанный с ароматом хвои. Видимо, где-то неподалеку была пекарня: в воздухе пахнуло сдобой и корицей.

Близился вечер, на их улице было немало народу. Люди собирались маленькими группками и оживленно беседовали. Энджи увидела на пороге аптеки мистера Петерсона, местного фармацевта. Он помахал ей, и она помахала ему в ответ. Она знала: сейчас он зайдет к мистеру Таннену в расположенную по соседству скобяную лавку и сообщит, что Энджи Десариа вернулась. А потом, понизив голос, добавит: «Бедняжка, она недавно развелась».

Энджи подъехала к светофору — одному из четырех в городе — и остановилась. Ей нужно было поворачивать налево, к дому родителей, но океан, как сирена, манил ее своей песней, и она откликнулась на этот зов. Кроме того, она еще не была готова к встрече с семьей.

Поэтому Энджи повернула направо и поехала по длинной, извилистой дороге, ведущей из города. Слева от нее до самого горизонта простирались подернутые рябью серые воды океана. Ветер упорно клонил вниз траву в дюнах.

Всего в миле от города был уже совершенно другой мир с редкими коттеджами, оборудованными тут и там местами отдыха и сбившимися в кучку домиками, которые сдавались в аренду отдыхающим. Со стороны дороги всего этого видно не было. Яппи еще не разведали эту часть побережья, расположенную в стороне от трасс, соединяющих Сиэтл и Портленд, и отгороженную высокими раскидистыми деревьями, а у местных не было денег, чтобы покупать прибрежные участки. Поэтому берег здесь оставался диким. Первобытным. Океан рокотом возвещал о своем присутствии и напоминал тем немногим, кто появлялся на берегу, что когда-то, очень-очень давно, люди верили, что в его неизведанных глубинах живут драконы. Иногда океан бывал спокойным, правда, это спокойствие было обманчивым. В эти короткие периоды на берегу появлялись туристы, которых манило ложное ощущение безопасности. Они забирались в свои арендованные байдарки и, подгребая веслом, плыли куда глаза глядят. Каждый год кто-то из них пропадал без вести, и к берегу возвращались только их ярко раскрашенные лодки.

Наконец Энджи подъехала к старому, проржавевшему почтовому ящику с надписью «Десариа».

Она свернула на изрытую колеями и размокшую под дождем грунтовку. По обеим сторонам дороги росли огромные деревья. Их кроны почти смыкались, и сквозь них можно было разглядеть только кусочки неба, а вот солнечным лучам пробраться через плотную листву не удавалось. Под разросшимися папоротниками лежал плотный ковер из опавшей хвои. Над землей стелился туман, он кое-где поднимался вверх, размывая очертания окружающих предметов.

А она совсем забыла о тумане, о том, что каждое утро осенью он появляется и то поднимается, то опускается, и тогда кажется, что сама земля дышит. В ранние часы он мог быть настолько плотным, что сквозь него невозможно было разглядеть собственные ноги. В детстве они специально ловили время, когда появлялся такой туман, и играли в нем, разгоняя его пинками.

Энджи остановила машину у дома.

Возвращение к родным пенатам оказалось таким сладостно-острым, бередящим душу, что у нее комок подступил к горлу, и ей пришлось сделать несколько глубоких вздохов. Дом, который ее отец построил своими руками, стоял на крохотной полянке и был окружен деревьями, росшими здесь еще в те времена, когда Льюис и Кларк[2] исследовали эти территории.

За долгие годы кровельная дранка, некогда рыжевато-красная, под действием солнца, ветра и дождя утратила свой первоначальный цвет и стала тускло-серебристой, теперь она практически не контрастировала с белыми наличниками.

Энджи вылезла из машины и услышала симфонию своих летних каникул: шум прибоя внизу, вой ветра в кронах. Где-то неподалеку запускали воздушного змея. Его громкое хлопанье перенесло ее в далекое детство.

«Иди сюда, принцесса. Помоги папе подстричь эти кусты…»

«Эй, Ливви, подожди! Я не умею так быстро бегать…»

«Мама, скажи Мире, чтобы она отдала мне конфету…»

Из таких моментов — забавных, горьких, обидных, радостных — и складывалась история их семьи. Энджи стояла, освещенная заходящим солнцем, окруженная деревьями, и душа ее впитывала давно забытые воспоминания. Вот у этого бревна, из-под которого пробивались безымянные растения, Томми впервые поцеловал ее… и попытался залезть ей под кофточку. Вон там, у колодца, было здорово скрываться, когда они играли в прятки. А там, в тени двух гигантских кедров, был грот, поросший папоротниками. Два года назад, летом, они с Конланом привезли сюда всех своих племянников и племянниц и устроили ночевку под открытым небом. Среди огромных папоротников они построили форт и изображали из себя пиратов. Ночью, когда все собрались у костра, они рассказывали страшные истории про привидения, жарили хлеб, а потом делали сэндвичи с шоколадом.

Тогда она еще верила, что однажды приведет сюда собственных детей…

Вздохнув, Энджи внесла в дом свой багаж. Внизу было единое пространство, включавшее кухню с желтыми, как масло, шкафами и выложенным белой плиткой прилавком, маленькую обеденную зону в углу (раньше каким-то образом им удавалось впятером уместиться за этим крохотным столом) и гостиную. У северной стены был сложен огромный камин из крупных речных камней. Перед камином стояло два мягких голубых дивана, старый журнальный столик из сосны и папино любимое кресло с потертой кожей. Телевизора в доме не было. Никогда.

«Мы общаемся», — всегда говорил папа, когда дочери жаловались.

— Эй, папа, — прошептала Энджи.

В ответ она услышала, как в окно застучал ветер.

Тук. Тук. Тук.

Такой звук издает качалка на деревянном полу в нежилой комнате…

Энджи попыталась опередить воспоминания, но они все равно оказались проворнее. Она почувствовала, что теряет контроль над собой. Ей стало казаться, что с каждым ее вздохом то время уходит прочь, удаляется от нее. Ее юность покидала ее, становясь все более недостижимой, поймать ее было так же невозможно, как воздух, которым она по ночам дышала в своей одинокой кровати.

Энджи вздохнула. Какая же она дура, если думала, что здесь все будет по-другому! С какой стати? Ведь воспоминания живут не на улицах и в городах. Они поселяются в душе, бьются вместе с сердцем. Так что она все привезла с собой, все свои утраты и душевные переживания. И она сгибается под их грузом, эта ноша отбирает у нее все силы.

Она поднялась по лестнице и прошла в бывшую спальню родителей. Естественно, кровать была не застлана, постельное белье было сложено в коробку и хранилось в кладовке, матрас покрывал слой пыли. Но Энджи это не остановило. Она прилегла на кровать и свернулась клубочком.

М-да, идея вернуться была не из лучших. Она закрыла глаза, прислушалась к шуму ветра за окном и попыталась заснуть.

На следующее утро Энджи проснулась вместе с солнцем. Уставившись в потолок, она наблюдала, как черный жирный паук плетет свою паутину.

Глаза саднило, как будто в них попал песок.

Она оплакивала свои воспоминания, и матрас наверняка промок от ее слез.

Хватит!

За последний год она раз сто принимала это решение. Сейчас она дала себе слово, что не отступит от него.

Энджи открыла чемодан, достала свои вещи и прошла в ванную. После горячего душа она снова почувствовала себя человеком. Расчесав волосы, она собрала их в хвост, надела потертые джинсы и красный свитер с воротником-хомутом и взяла с кухонного стола свою сумку. Она приготовилась выйти в город, когда ее взгляд случайно упал на окно.

За окном она увидела маму, которая; сидел а на упавшем дереве около забора. Ока с кем-то разговаривала и энергично жестикулировала — эта ее манера еще в юности приводила Энджи в замешательство. Все ясно: родственники спорят, будет от Энджи польза в ресторане или нет. После вчерашнего вечера она и сама задавалась этим вопросом.

Она знала: едва она выйдет на крыльцо, как ее оглушит похожий на рокот газонокосилки гул их голосов. Спорщики еще час будут обсуждать все за и против ее возвращения. Ее же мнение вряд ли кого-то заинтересует.

Энджи остановилась у задней двери, собираясь с духом. Изобразив на лице улыбку, она открыла дверь, вышла из дома и огляделась, ожидая увидеть толпу.

Однако во дворе не было никого, кроме мамы.

Энджи направилась к ней и села рядом на бревно.

— Мы знали, что рано или поздно ты выйдешь, — сказала мама.

— Мы?

— Твой папа и я.

Энджи вздохнула. Значит, мама продолжает разговаривать с папой. Энджи хорошо знала, что такое тоска, поэтому не могла осуждать мать за то, что та никак не отпускает от себя отца. Правда, ей все не удавалось решить для себя, стоит беспокоиться из-за этого или нет. Она накрыла ладонью руку матери. Кожа была рыхлой и мягкой.

— И что же он сказал насчет моего возвращения домой?

На лице матери явственно отразилось облегчение.

— Твои сестры считают, что я должна показаться врачу. А ты спрашиваешь, что сказал папа. Ах, Энджела, я так рада, что ты дома. — Мария обняла дочь и прижала ее к своей груди.

Впервые за все время она не разоделась в пух и прах. Сейчас на ней был свитер рельефной вязки и старые джинсы, и Энджи сразу заметила, как сильно она похудела. Ее охватило беспокойство.

— Ты похудела, — сказала она, отстраняясь от матери.

— Естественно. Сорок семь лет я обедала вместе с мужем. А без него что-то не получается.

— Тогда будем обедать вместе, ты и я. Я ведь тоже одна.

— Так ты остаешься?

— Что ты имеешь в виду?

— Мира считает, что кто-то должен о тебе позаботиться и что тебе нужно где-то спрятаться на несколько дней. Управлять проблемным рестораном не так-то просто. Она считает, что через день-два ты сбежишь.

Энджи догадалась, что Мира выразила мнение остальных членов семьи. Это не удивило ее. Сестра не понимала, что за мечта может подвигнуть юную девушку отправиться на поиски другой жизни… или как душевная боль может заставить ее сделать крутой разворот и вернуться домой. Родственники всегда считали, что амбиции Энджи слишком остро наточены, если можно так выразиться, и однажды она может о них порезаться.

— А ты что думаешь?

Мария прикусила нижнюю губу. Этот жест говорил о ее беспокойстве и был знаком Энджи так же хорошо, как шум океана.

— Папа говорит, что ждал двадцать лет, когда ты займешься его детищем, рестораном, и он не хочет, чтобы кто-то вставал у тебя на пути.

Энджи улыбнулась. Сказано абсолютно в духе папы. На мгновение она даже поверила, что он здесь, с ними, стоит в тени его любимых деревьев. Она вздохнула, сожалея, что в тишине, нарушаемой лишь рокотом океана и шорохом песка, не раздастся его голос. В памяти непроизвольно всплыла прошедшая ночь и пролитые слезы.

— Даже не знаю, хватит ли у меня сил помочь тебе.

— Он любил сидеть здесь и смотреть на океан, — сказала мама, прижимаясь к ней плечом. — «Мария, надо укрепить эту лестницу». Эти слова он говорил в первые дни каждого лета.

— Ты слышишь меня? Прошедшая ночь… нелегко она мне далась.

— Каждое лето мы что-то переделывали. Облик дома и участка менялся из года в год.

— Знаю, но…

— И все перемены начинались с одного. С укрепления лестницы.

— Одной только лестницы, да? — с улыбкой уточнила Энджи. — Самое длинное путешествие начинается с первого шага. Вообще, дорогу осилит идущий.

— Некоторые поговорки абсолютно правильны.

— А что, если я не знаю, с чего начать?

— Узнаешь.

Мама обняла ее. Они долго сидели так, прижавшись друг к другу, и смотрели на океан. Наконец Энджи нарушила молчание:

— Кстати, как ты узнала, что я здесь?

— Мистер Петерсон видел, как ты ехала через город.

— Началось, — рассмеялась Энджи, вспомнив, что все жители города связаны невидимой сетью.

Однажды на школьном балу она позволила Томми Матуччи положить руки ей на попу. Новость достигла мамы прежде, чем закончился танец. В детстве Энджи ужасно раздражало, что их городок такой маленький. Сейчас же ей было приятно сознавать, что люди заметили ее.

Она услышала звук подъехавшей машины. Оглянувшись на дом, она увидела перед крыльцом зеленый минивэн.

Из машины выбралась Мира. На ней были выцветший джинсовый комбинезон и футболка с изображением группы «Металлика». В руках она держала стопку бухгалтерских книг.

— Сейчас самое подходящее время, чтобы начать, — сказала она. — Советую тебе прочитать их побыстрее, пока Ливви не обнаружила, что я их увезла.

— Видишь? — произнесла мама, улыбаясь Энджи. — Семья всегда подскажет, с чего начать.

3

Дождь поливал мощеный плитами двор «Академии Фиркрест», отчего все строения блестели, словно покрытые лаком.

Стоявшая под флагштоком Лорен Рибидо посмотрела на часы по меньшей мере в десятый раз за последние несколько минут.

Было четверть седьмого.

Мама обещала приехать к половине шестого, чтобы успеть на встречу с представителями различных университетов.

Лорен корила себя за то, что опять купилась на сладкие обещания. Зря она это сделала. Счастливые часы в таверне «Прибой» заканчиваются только в половине седьмого.

Но почему же ей так больно? Ведь все это продолжается годами, ее сердцу уже давно полагалось бы очерстветь.

Лорен повернулась спиной к пустой дороге и пошла к спортзалу. Она успела дойти до дверей, когда ее окликнул юношеский голос.

Дэвид.

Лорен резко обернулась, на ее лице заиграла улыбка. Дэвид выпрыгнул с пассажирского сиденья нового черного «кадиллака эскалейд» и бедром захлопнул дверь. Он выглядел классно в голубых слаксах «Докерс» и желтом свитере. Хотя его светлые волосы были мокрыми и словно прилипли к голове, он все равно был самым привлекательным парнем в школе.

— Я думал, ты уже внутри, — сказал он, подбегая к ней.

— Мама так и не приехала.

— Опять?

Лорен почувствовала, что на глаза навернулись слезы, и разозлилась на себя за это.

— Ничего страшного.

Он сгреб ее в объятия, и на эти несколько мгновений ей показалось, что мир прекрасен.

— А твой отец придет? — осторожно спросила она, надеясь, что хоть на этот раз мистер Хейнз оставит свои дела ради Дэвида.

— He-а. Ведь должен же кто-то валить лес.

Лорен услышала горечь в его голосе и только собралась сказать: «Я люблю тебя», но ей помешал стук каблуков.

— Здравствуй, Лорен.

Лорен высвободилась из объятий Дэвида и посмотрела на его мать, которая изо всех сил старалась выглядеть невозмутимой.

— Здравствуйте, миссис Хейнз.

— А где твоя мама? — поинтересовалась та, забрасывая на плечо ремешок дорогой коричневой сумочки и оглядываясь по сторонам.

Лорен покраснела, представив, как ее мать сидит на высоком табурете перед стойкой в «Прибое» и смолит одну сигарету за другой.

— Она сегодня работает допоздна.

— В такой день, когда в школу съехались представители приемных комиссий?

Лорен не понравилось, каким взглядом окинула ее миссис Хейнз при этих словах. А взгляд красноречиво говорил: «Бедняжка Лорен, как же ее жалко». Такие взгляды преследовали ее всю жизнь. Взрослые, особенно женщины, все время пытались опекать ее. Во всяком случае, вначале; потом, рано или поздно, они возвращались к своей обычной жизни, к своим семьям, а Лорен, оставленная их заботой, чувствовала себя более одинокой, чем прежде.

— Ничего не поделаешь, — сказала она.

— С папой такая же история, — сказал Дэвид матери.

— Ты же знаешь, Дэвид, — со вздохом произнесла миссис Хейнз, — отец обязательно приехал бы, если бы смог вырваться.

— Ага, как же! — Он обнял Лорен за плечи и притянул к себе.

Они шли по мокрым плитам к спортзалу, и Лорен убеждала себя, что нужно думать только о хорошем. Нельзя допустить, чтобы отсутствие матери как-то повлияло на ее уверенность в себе. Сегодня особенный день, и она должна показать себя с лучшей стороны. Потому что ее цель — стипендия в том же университете, который выберет Дэвид. Или как минимум в расположенном поближе к нему.

Лорен была преисполнена решимости достичь своей цели, и ради этого она могла свернуть горы. Один раз она уже добилась своего: поступила в одну из лучших частных школ штата Вашингтон, к тому же получила право на полную стипендию. Она сделала свой выбор в четверном классе, когда переехала в Вест-Энд из Лос-Анджелеса. Тогда она была ужасно застенчивой, стеснялась своих старомодных очков в роговой оправе и одежды с чужого плеча. Однажды она обратилась к матери за помощью:

«Мама, я больше не могу носить эти ботинки. Они все в дырах и промокают».

«Если будешь относиться к жизни, как я, быстро привыкнешь» — таков был ответ. Этих нескольких слов — «если будешь относиться к жизни, как я» — оказалось достаточно, чтобы Лорен изменила свою жизнь.

Она приступила к этому на следующий же день и начала с проекта «Не быть посмешищем». Она стала подрабатывать у всех жильцов дома, в котором жили они с матерью. У миссис Тибоди из квартиры 4А она кормила кошек; у миссис Мок драила кухню; таскала сумки на верхний этаж для миссис Парметер из квартиры 6С. Откладывая по доллару, она скопила деньги на контактные линзы и новую одежду. «Боже мой, — сказал в тот великий день врач-окулист, — в жизни не видел таких потрясающих карих глаз». Когда Лорен добилась того, чтобы выглядеть, как все остальные, она принялась за свои манеры. Начала с улыбок, а закончила изящными взмахами руки и вежливыми «здравствуйте». Она добровольно бралась за любую работу, где не требовался договор с родителями. К окончанию средней школы ее усилия стали давать плоды. Она добилась бюджетного места в «Академии Фиркрест», католической школе, отличавшейся строгими требованиями носить форму. Поступив в школу, она стала трудиться еще усерднее. В девятом классе ее избрали секретарем класса, и ей до конца учебы удалось сохранить эту должность. Она организовывала все танцевальные вечера, фотографировала выпускные вечера, как представитель старших классов работала в школьном совете и благодаря своим успехам получила место в командах по гимнастике и волейболу. На первом же свидании — а это случилось почти четыре года назад — она влюбилась в Дэвида, и с тех пор они были неразлучны.

Лорен заглянула в заполненный людьми спортзал. Ей вдруг показалось, что она здесь единственная, чьи родители не пришли. Хотя она давно привыкла к такому, ее улыбка угасла.

Она еще раз оглянулась назад. Матери не было.

Дэвид сжал ее руку.

— Ну как, Трикси, мы готовы?

Лорен позабавило, что он обратился к ней по прозвищу, и она улыбнулась. Он знал, как сильно она нервничает. Она на мгновение прижалась к нему.

— Пошли, Гонщик.

К ним подошла миссис Хейнз.

— Лорен, у тебя есть ручка и листок бумаги?

— Да, мэм, — ответила она. Ее озадачило, почему этот простой вопрос вдруг обрел для нее значение.

— А вот у меня ручки нет, — сказал Дэвид, улыбаясь.

Миссис Хейнз дала ему ручку и пошла вперед, а они последовали за ней, влившись в поток людей. Как всегда, толпа расступилась перед ними. Они были старшеклассниками, да к тому же влюбленными, и большинство считало, что они, скорее всего, сохранят свои отношения. Десятки друзей махали им или встречали приветственными возгласами.

Они переходили от кабинки к кабинке, собирая литературу и беседуя с представителями университетов. Как всегда, Дэвид изо всех сил старался помочь Лорен. Он всем рассказывал о ее высоких оценках и звездных достижениях. Он не сомневался: ей обязательно предложат место на бюджетном отделении, причем не в одном учебном заведении, а в нескольких. В его мире все было просто, там легко верилось в удачу.

Дэвид остановился у стенда университетов Лиги плюща[3].

Когда Лорен взглянула на фотографии освященных веками кампусов, ей стало плохо от страха, и она взмолилась, чтобы Дэвид не принял решение поступать в Гарвард или Принстон. Ей никогда там не прижиться, даже если ее примут в круг. Ей не место в этих стенах, где учатся девочки, фамилии которых известны по названиям компаний, производящих продукты питания, и чьи родители верят в силу образования. Однако она все же улыбнулась своей самой милой улыбкой и взяла брошюры. Такая девочка, как она, должна всегда производить хорошее впечатление. В ее жизни нет места для ошибок.

Наконец они подошли к Святому Граалю.

За этим столом сидели представители Стэнфорда.

Лорен услышала окончание фразы, которую произнесла шедшая впереди миссис Хейнз:

— А это университетское крыло названо в честь твоего деда.

Лорен споткнулась. От нее потребовалась вся сила воли, чтобы сохранить гордую осанку и улыбку.

Дэвид наверняка поступит в Стэнфорд, где учились его родители, а еще и дед. В единственное на Западном побережье учебное заведение, которое по уровню соответствует университетам Лиги плюща. Отличных оценок для этого недостаточно. Высокие результаты по школьному оценочному тесту тоже не гарантируют поступление.

Нет, ей в Стэнфорд не попасть.

Дэвид крепче сжал ее руку. И улыбнулся ей. «Верь», — говорила его улыбка.

Ей очень хотелось верить.

— Это мой сын, Дэвид Райерсон-Хейнз, — тем временем говорила миссис Хейнз.

«Бумажная компания Райерсон-Хейнз».

Естественно, Лорен не произнесла это вслух. Это выглядело бы как проявление дурного тона, к тому же подобного уточнения не требовалось.

— А это Лорен Рибидо, — сказал Дэвид, не выпуская руки Лорен. — Она станет ценным приобретением для студенческой общины Стэнфорда.

Представитель приемной комиссии улыбнулся Дэвиду.

— Итак, Дэвид, — произнес он, — ты решил пойти по семейным стопам. Молодец. Мы в Стэнфорде очень гордимся тем…

Лорен стояла рядом с Дэвидом и сжимала его руку так, что у нее заболели пальцы. Ей ужасно хотелось, чтобы представитель приемной комиссии обратил внимание и на нее.

Но этого не случилось.

Автобус резко затормозил на углу. Лорен подняла с пола свой рюкзак и поспешила к передней двери.

— Приятного вечера, — пожелал ей Луэлла, водитель.

Лорен помахала в ответ и пошла по Мейн-стрит. Здесь, в туристическом центре Вест-Энда, все сияло огнями и царила красота. Много лет назад, когда для лесной промышленности и коммерческого рыболовства настали тяжелые времена, отцы города решили сыграть, на викторианской привлекательности Вест-Энда. Половина зданий в центре вполне соответствовала этому стилю, другую же половину принялись в срочном порядке перестраивать. По всему штату развернули мощную рекламную кампанию (ради этого администрация целый год не тратила деньги ни на что: ни на дороги, ни на школы, ни на социальное обеспечение), и в конечном итоге родился Вест-Энд, «викторианский уголок на Западном побережье».

Кампания увенчалась успехом. Стали приезжать туристы, привлеченные недорогими гостиницами с завтраком, включенным в стоимость проживания, конкурсами песчаных фигур и замков, возможностью запускать бумажных змеев и заниматься спортивной рыбной ловлей. Теперь те, кто путешествовал по трассе Сиэтл — Портленд, не объезжали стороной Вест-Энд, он даже стал для них местом назначения.

Однако наведенный лоск был только внешним, и у Вест-Энда, как и у других городов, имелись свои заброшенные уголки, районы, куда не заглядывали приезжие и не захаживали благополучные местные жители. Эта часть города, та, где люди жили в домах без украшений и без систем безопасности, была малой родиной Лорен.

Она свернула с Мейн-сгрит и пошла дальше.

С каждым шагом вид окрестностей менялся — мир вокруг становился мрачнее и запущеннее. На зданиях отсутствовали характерные для Викторианской эпохи украшения, не было рекламных щитов, зазывавших в уютные гостиницы, приглашавших покататься на гидроплане. Здесь жили люди из прошлого, те, кто когда-то трудился на лесопилках или на рыболовецких судах. Люди, которые не смогли оседлать волну перемен и оказались выброшенными в болото. Здесь единственным ярким пятном были неоновые вывески питейных заведений.

Лорен шла быстрым шагом и смотрела только вперед. Она отмечала про себя малейшие изменения вокруг, едва заметные движения в темноте, ее слух улавливал даже слабые звуки, однако она не испытывала страха. Эта улица более шести лет была для нее родной. Хотя большинству соседей не повезло в жизни, они знали, как позаботиться друг о друге, и маленькая Лорен Рибидо была здесь своей.

Она жила в квартире, расположенной в узком шестиэтажном здании, которое стояло в центре пустыря, заросшего кустами ежевики и снежника. Внешняя штукатурка дома посерела от времени и облупилась. В некоторых окнах горел свет, и только по этому признаку можно было понять, что дом обитаем.

Лорен поднялась по скрипучим ступеням на крыльцо, толкнула входную дверь (за прошлый год замок ломался пять раз, а управляющая, миссис Мок, отказывалась снова чинить его) и направилась к лестнице, по которой ей надо было подняться на четвертый этаж.

Проходя мимо квартиры управляющей, Лорен затаила дыхание. Она уже успела поставить ногу на первую ступеньку, когда дверь квартиры распахнулась и прозвучал голос:

— Лорен, это ты?

Проклятье!

Лорен оглянулась и попыталась изобразить улыбку.

— Здравствуйте, миссис Мок.

Миссис Мок — «Зови меня Долорес, детка» — вышла в темный коридор. На фоне освещенного дверного проема она выглядела бледной, почти безжизненной, однако белозубая улыбка опровергала это впечатление. Как всегда, она была одета в ситцевый халат с цветочным рисунком, ее седеющие волосы закрывала темно-синяя косынка. Вид у миссис Мок был помятый, как будто ее только что достали из старого чемодана. Под тяжестью жизненных невзгод ее плечи поникли, впрочем, такая сутулость была присуща многим обитателям этой части города.

— Я сегодня ходила в салон.

— Вот как…

— Твоя мама не вышла на работу.

— Она болеет.

Миссис Мок сочувственно хмыкнула.

— Опять новый любовник, да?

Лорен не нашлась что ответить.

— Может, на этот раз чувство будет настоящим. Как бы то ни было, вы задержали квартплату. Мне нужно, чтобы вы заплатили до пятницы.

— Ладно. — Лорен так и не удалось удержать на лице улыбку.

Миссис Мок окинула ее тем самым взглядом.

— Ты, наверное, мерзнешь в этой куртке, — хмурясь, сказала она. — Передай своей маме…

— Передам. До свидания. — Лорен побежала вверх.

Дверь их квартиры на четвертом этаже была приоткрыта. В щель лился свет и желтым масляным пятном разливался по линолеуму.

Открытая дверь не обеспокоила Лорен. Мама часто забывала закрыть ее, а когда вспоминала, то все равно не запирала. Уж больно часто она теряет ключи — так она это объясняла.

Лорен прошла в квартиру.

Внутри царил беспорядок. На кухонном прилавке валялась открытая коробка из-под пиццы, рядом стояла батарея пивных бутылок. Везде были разбросаны пакетики из-под чипсов. Пахло застоялым сигаретным дымом и потом.

Ее мать лежала на диване, раскинув руки и ноги. Из-под одеяла, прикрывавшего ее лицо, раздавался раскатистый храп.

Вздохнув, Лорен прошла на кухню и принялась за уборку, затем присела на корточки у дивана.

— Вставай, мам, я помогу тебе перебраться на кровать.

— Че? А? — Мать села и устремила на нее затуманенный взгляд.

Ее короткие, в этом месяце платиновые, волосы торчали во все стороны. Лицо покрывала болезненная бледность. Она дрожащей рукой взяла со стола пивную бутылку, сделала большой глоток и попыталась поставить ее обратно, но движения у нее были неуверенными, в глазах мутилось, — она промахнулась, и бутылка упала на пол. Ее содержимое разлилось желтой лужей.

С помятым от сна лицом она напоминала сломанную куклу. На фарфорово-белом лице темными подтеками под глазами выделялась размазавшаяся тушь. Во внешности матери сохранились остатки былой красоты, но они были такими же слабыми, как проблески золотого рисунка на грязной тарелке.

— Он бросил меня.

— Кто, мам?

— Кэл. А он клялся, что любит меня.

— Ага. Они все клянутся.

Лорен подняла с пола бутылку, припоминая, есть ли у них бумажные полотенца, чтобы подтереть лужу. Наверняка нет. За последнее время мамин заработок заметно уменьшился. Предполагалось, что все дело в экономическом спаде. Мать уверяла, что к ней ходит все меньше клиенток.

Лорен считала, что это только одна сторона медали. Другая же заключалась в том, что салон-парикмахерская «Ненаглядная краса» располагался в двух шагах от таверны «Прибой».

Мать взяла сигарету и закурила.

— Ты опять так смотришь на меня! Ты взглядом будто говоришь: «У меня мать неудачница, черт бы ее побрал».

Лорен присела на журнальный столик. Хотя она и старалась держаться, но горькая обида разъедала ей душу. Может, она слишком многого требовала от матери? Давно ей пора понять, что мать не переделать. Отчаяние с каждым днем все сильнее охватывало ее. Временами ей казалось, что оно маячит темной тенью за ее спиной.

— Сегодня приезжали представители университетов.

Мать затянулась сигаретой и нахмурилась, выпуская дым.

— Так они должны быть во вторник.

— Сегодня и есть вторник.

— О, черт! — Мать откинулась на спинку зеленого, как авокадо, дивана. — Прости, детка. У меня все дни перепутались. — Она снова выдохнула дым. — Сядь поближе.

Лорен поспешила пересесть, пока мать не передумала.

— И как все прошло?

Она привалилась к матери.

— Я познакомилась с одним потрясающим дядькой из Университета Южной Калифорнии. Он считает, что я должна попытаться получить рекомендацию от выпускников университета. — Она вздохнула. — Надеюсь, известное тебе лицо поможет.

— Только если «известное тебе лицо» еще и оплатит расходы.

Лорен услышала жесткие нотки в голосе матери и поморщилась.

— Я поступлю на бюджетное место, мам. Вот увидишь.

Затягиваясь сигаретой, мать изучающе посмотрела на дочь.

Лорен собралась с духом. Она знала, что сейчас последует. «Не сегодня. Ну, пожалуйста».

— Я, видишь ли, тоже думала, что поступлю на бюджет и получу стипендию.

— Прошу тебя, не надо. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Я получила отличную оценку за дипломную работу по истории. — Лорен хотела подняться, но мать удержала ее, схватив за руку.

— У меня тоже были высшие оценки, — сказала она. В ее карих глазах вспыхнул мрачный огонь. — Я даже была в команде по бегу и по баскетболу. У меня тоже были неплохие результаты по тестам. А еще я была красива. Все говорили, что я просто красотка.

Лорен снова вздохнула. Она слегка подвинулась, и теперь их разделяло крохотное расстояние.

— Знаю.

— В те времена я ходила на танцевальные вечера вместе с Тэдом Марлоу.

— Знаю. Большая ошибка.

— Несколько поцелуев, несколько порций текилы — и вот мое платье уже спущено до талии. Тогда я не понимала, что он не просто оттрахал меня, а поломал всю мою жизнь. Четыре месяца спустя, уже в последнем классе, я покупала одежду в магазине для будущих мам, так что ни о какой стипендии и речи быть не могло. Мне не светили ни университет, ни приличная работа. Если бы один из твоих отчимов не оплатил мне курсы парикмахеров, я, наверное, нищенствовала бы и питалась чем придется. Так что, девушка, не…

— Не раздвигайте колени. Мам, я знаю, что разрушила твою жизнь.

— «Разрушила» — это слишком сильно сказано, — устало произнесла мать. — Я никогда не говорила, что ты ее разрушила.

— Интересно, у него есть другие дети? — спросила Лорен. Она задавала этот вопрос каждый раз, когда упоминался ее отец. Она ничего не могла с собой поделать, хотя отлично знала ответ.

— Откуда мне знать? Он сбежал от меня как от чумы.

— Мне просто очень хотелось бы иметь родственников, вот и все.

Мать выпустила колечко дыма.

— Поверь мне, значение семьи слишком переоценено. Ха, родственники хороши, пока все прекрасно, а если с тобой случается беда, они только доставляют тебе огорчения своим равнодушием. Лорен, никогда ни на кого не рассчитывай.

Лорен уже много раз слышала все эти сентенции.

— Я просто…

— Не надо. Иначе сделаешь себе только больнее.

Лорен посмотрела на мать.

— Да, — мрачно произнесла она, — знаю.

4

Несколько следующих дней Энджи занималась тем, что умела делать лучше всего: с головой погрузилась в работу. Она проснулась на рассвете и весь день изучала документы. Она позвонила друзьям и бывшим клиентам — всем, кто имел хоть какое-то отношение к ресторанному бизнесу или к сфере общественного питания, — выслушала и тщательно записала их рекомендации. Она внимательно просмотрела бухгалтерские книги, пока не разобралась в том, откуда поступает каждый доллар и как расходуется каждый цент. Закончив с этим, она отправилась в библиотеку. Расположившись за письменным столом, она читала книги и статьи, а затем пересела к проектору микрофишей и просмотрела отобранный материал.

В шесть вечера библиотекарша, миссис Мартин, которая была старушкой еще в те времена, когда Энджи только записалась в библиотеку, выключила свет.

Энджи поняла намек. Она перенесла стопку отобранных книг в машину, доехала до коттеджа и продолжила работу. Заснула она за полночь на первом этаже на диване. Сил перебираться в кровать не было, да и диван выглядел уютнее, чем одинокая кровать.

Пока она анализировала положение дел, родня не оставляла ее в покое, сестры звонили по нескольку раз на дню. Энджи из вежливости отвечала на каждый звонок, говорила несколько минут, а потом мягко, но настойчиво прощалась. Она сама известит их, многократно повторяла она, когда будет готова взглянуть на ресторан.

Мария же при каждом звонке недовольно хмыкала и уверенно заявляла:

«Энджела, нельзя ничему научиться, ничего не делая».

На что Энджи отвечала:

«Мама, я не могу что-то делать, не научившись. Я дам тебе знать, когда буду готова».

«Ты всегда была одержимой, — говорила мать. — Мы тебя не понимаем».

В этих словах была правда. Энджи всегда отличалась целеустремленностью. Когда она за что-то бралась, то делала все с полной самоотдачей, для нее не существовало половинчатых решений. Именно эта черта характера и сломала ее. Она твердо решила родить ребенка, но забеременеть не смогла, и на горизонте тут же замаячил полный крах. Решение этой проблемы отняло у нее все силы.

Она давно знала эту свою особенность, но все равно оставалась такой, как есть. Когда она бралась за какое-то дело, она настраивала себя только на успех.

Если честно — а с собой Энджи бывала честной только глубокой ночью, — лучше уж думать о ресторане, чем размышлять об утратах и неудачах, приведших ее сюда. Конечно, они остаются с ней, эти горькие воспоминания и душевные муки. Но и теперь, штудируя литературу по менеджменту и по методам продвижения товара на рынке, она часто ловила себя на том, что опять мысленно переносится в прошлое.

«Сейчас Софи спала бы глубоким сном».

Или:

«Конлану нравилась эта песня».

В эти моменты Энджи чувствовала себя так же, как если бы случайно наступила на битое стекло. Она вынимала осколки из раны, но боль оставалась. И тогда она с удвоенной энергией возобновляла работу, иногда подкрепляя свои силы бокалом вина.

К вечеру среды Энджи, изнуренная недосыпанием, все же закончила свой анализ. Все, что можно было почерпнуть полезного из книг и журналов, она взяла на вооружение. Настала пора узнать ресторан непосредственно в работе.

Она отложила книги, приняла горячий душ и подобрала наряд: черные брюки, черный пуловер. Ничего такого, что могло бы привлечь к ней внимание или позволить местным жителям распознать в ней жительницу большого города.

Энджи медленно проехала по городским улицам и остановилась перед рестораном. С блокнотом в руке она вышла из машины.

Первое, что она увидела, была скамейка.

— Ой, — тихо произнесла она, прикасаясь к ажурной кованой спинке.

Металл был холодным, таким же холодным, как и в тот день, когда они ее купили.

Энджи прикрыла глаза, вспоминая.

Они, все четверо, за целую неделю так и не пришли к согласию — ни по поводу музыки, которая будет играть на похоронах, ни по поводу того, кто ее будет исполнять, ни по поводу надгробия и цвета роз для украшения гроба. Пока не увидели скамейку. Они как раз зашли в скобяную лавку, чтобы купить цитронелловых свечей для церковного обряда, и увидели эту скамейку.

Мама замерла как вкопанная.

«Отцу всегда хотелось, чтобы перед входом в ресторан стояла скамейка», — сказала она.

«Чтобы люди могли присесть и отдохнуть», — добавила Мира.

На следующий день скамейка уже стояла у ресторана. Они даже не обсуждали, стоит ли прикрепить к спинке мемориальную табличку. Такие обычаи приняты в больших городах, в Вест-Энде все и так знали, что скамейка принадлежит Тони Десариа. В первую же неделю на ней стали появляться цветы — их приносили люди в память об отце.

Энджи несколько мгновении смотрела на ресторан, который был гордостью отца.

— Я спасу его, папа, ради тебя, — прошептала она и только через секунду поняла, что ждет ответа. Но ответ так и не прозвучал, она слышала только шум автомобилей с дороги и отдаленный рокот океана.

Энджи достала ручку.

Кирпичный фасад требовал косметического ремонта. Под самой крышей на стене нарос мох. В кровельной дранке не хватало многих элементов. На красной неоновой вывеске «Десариа» не горела буква «и».

Энджи начала записывать:

«Крыша. Ремонт фасада. Грязь перед входом. Мох. Вывеска».

Энджи поднялась по ступенькам к входной двери и остановилась. В витрине за стеклом висело меню. Спагетти с тефтелями стоили семь девяносто пять. Обед с лазаньей, включавший хлеб и салат, — шесть девяносто пять.

Ничего странного в том, что они теряют деньги.

«Цены. Меню».

Она открыла дверь. Над головой звякнул колокольчик. В нос ударил резкий запах чеснока, тимьяна, печеных помидоров и свежей выпечки.

И Энджи снова перенеслась в прошлое. За двадцать лет ничего не изменилось. Тускло освещенный зал, круглые столы, застланные скатертями в красную и белую клетку, виды Италии на стенах. Энджи не удивилась бы, если бы из-за угла вышел папа, улыбаясь и вытирая руки о фартук, и сказал бы: «Моя красавица, ты вернулась домой».

— Ну-ну, просто не верится, что ты здесь. А я-то опасалась, что ты свалилась с лестницы у себя в коттедже и слегла.

Энджи быстро заморгала и вытерла навернувшиеся слезы.

Ливви стояла у столика метрдотеля, она была одета в обтягивающие черные джинсы, черную, спускавшуюся с одного плеча блузку и туфли без задников на высоких каблуках в стиле Барби. От нее волнами исходило напряжение. Энджи ощутила его, как и тогда в детстве, когда они дрались из-за того, кто первым возьмет духи «Беби софт».

— Я пришла помогать, — сказала Энджи.

— К сожалению, ты не умеешь готовить, а в ресторане ты не работала с тех пор, как вылезла из манежа. Нет, стоп! Ты вообще никогда не работала в ресторане.

— Ливви, я не хочу ссориться.

Ливви вздохнула:

— Знаю. Не думай, что я такая стерва. Просто я ужасно устала от всего этого дерьма. Заведение сосет деньги, а мама только и делает, что готовит новые порции лазаньи. Мира ворчит на меня, но, когда я прошу ее о помощи, она говорит, что не разбирается в делах и умеет только кашеварить. Наконец-то мне приходят на помощь, но кто? Ты, папочкина принцесса. Даже не знаю, смеяться мне или плакать. — Она вытащила из кармана зажигалку и закурила сигарету.

— А ты не думаешь, что стоит перестать здесь курить, а?

Ливви мгновение молчала.

— Ты говоришь совсем как папа. — Она бросила сигарету в низкий стакан, в который было налито немного воды. — Я пока пойду, а ты сообщи мне, когда вычислишь, как спасти положение.

Энджи проводила сестру долгим взглядом и отправилась на кухню, где мама готовила лазанью, укладывая слои на большие металлические противни. Мира трудилась рядом, скатывая тефтели на столе размером с двуспальную кровать.

Когда Энджи вошла, Мира подняла голову и улыбнулась:

— Привет!

— Энджи! — воскликнула Мария, вытирая щеку и оставляя на ней красный след от помидоров. Ее лоб был покрыт капельками пота. — Ты уже научилась готовить?

— Едва ли это помогло бы спасти ресторан. Я пока делаю пометки, чтобы потом разобраться.

Улыбка на лице мамы угасла. Она бросила обеспокоенный взгляд на Миру, но та лишь пожала плечами.

— Пометки?

— Ну, надо же спасать положение.

— А сейчас ты решила осмотреть мою кухню? Твой отец — да упокоит Господь его душу — любил…

— Успокойся, мама. Я просто провожу ревизию.

— Миссис Мартин говорит, что ты перечитала все книги о ресторанах, имевшиеся в библиотеке, — сказала Мира.

— Хорошо, что предупредила. Теперь я буду знать, что в этом городе нельзя брать напрокат фильмы с пометкой «Детям до шестнадцати смотреть не разрешается», — улыбнулась Энджи.

Мария фыркнула:

— Здесь, Энджела, люди присматривают друг за другом. И это хорошо.

— Не начинай, мама. Я просто пошутила.

— Надеюсь на это. — Мария подвинула к переносице сползшие тяжелые очки и устремила на Энджи внимательный взгляд увеличенных линзами карих глаз. — Если хочешь помочь, научись готовить.

— Папа не умел готовить.

Мария ошеломленно заморгала, опять фыркнула и снова принялась выкладывать смесь из рикотты[4] и петрушки на тесто.

Мира и Энджи переглянулись.

«М-да, — подумала Энджи, — задача предстоит не из легких». Она такого не ожидала. Придется продвигаться вперед с величайшей осторожностью. Одно дело — раздраженная Ливви, и совсем другое — разгневанная мама, которая может еще и выгнать ее. Когда она в ярости, то становится холоднее льда.

Энджи опустила взгляд в свои записи, чувствуя, что обе пары глаз наблюдают за ней. Помедлив секунду, чтобы собраться с духом, она спросила:

— Когда в последний раз обновляли меню?

Мира понимающе хмыкнула:

— В то лето, когда я ездила в летний лагерь.

— Очень смешно, — процедила мама. — Мы отработали его до совершенства. Нашим посетителям нравятся все эти блюда.

— А я и не утверждаю иное. Я просто интересуюсь, когда в последний раз обновляли меню.

— В тысяча девятьсот семьдесят пятом.

Энджи подчеркнула слово «меню» в своем списке. Может, она и плохо разбирается в том, как управлять рестораном, зато она много походила по различным заведениям и знает, что новое меню всегда привлекает больше посетителей.

— Вы по вечерам подаете что-нибудь особенное?

— У нас каждое блюдо особенное. Это не центр Сиэтла, Энджела. Мы, местные, готовим по-своему. Папу наши блюда вполне устраивали. Да упокоит Господь его душу. — У мамы задрожал подбородок. Накаленная атмосфера в кухне слегка остыла. — Думаю, нам лучше вернуться к работе. — Она локтем пихнула Миру, и та снова принялась за тефтели.

Энджи поняла, что таким образом ей предлагают катиться отсюда. Она вернулась в пустой зал и увидела Ливви у стойки метрдотеля. Сестра разговаривала с Розой, женщиной, которая еще в семидесятых нанялась к ним работать официанткой. Энджи помахала им и поднялась наверх.

Она остановилась в дверях папиного кабинета и открыла свою душу воспоминаниям. Вот отец сидит за большим дубовым письменным столом, который он купил на аукционе в клубе «Ротари», и сосредоточенно изучает счета.

«Энджела! Входи. Я расскажу тебе о налогах».

«Но я хочу пойти в кино, папа».

«Ладно, беги. Скажи Оливии, чтобы она поднялась сюда».

Энджи вздохнула, подошла к столу и села в отцовское кресло. Пружины заскрипели под ее весом.

В течение следующих нескольких часов она просматривала бумаги и делала записи. Она снова пролистала все бухгалтерские книги, а затем занялась налоговыми карточками и рабочими записями отца. К тому моменту, когда она перевернула последнюю страницу, картина была ясна. Мама права. «Десариа» в большой беде — доход упал практически до нуля.

Энджи потерла глаза и спустилась вниз.

Было семь часов — время наплыва посетителей.

В обеденном зале было занято только два столика, за одним — доктор и миссис Петроселли, за другим — семейство Шмидт.

— В это время всегда так мало посетителей? — спросила она у Ливви, которая, стоя у входа, изучала свои накладные ногти. Красный лак украшали розовые звездочки.

— В прошлую среду у нас было три посетителя за весь вечер. Можешь записать это. Все заказали лазанью — если тебе это интересно.

— Как будто у них был выбор.

— Ну вот, началось.

— Лив, я не собираюсь критиковать. Я просто пытаюсь разобраться.

— Ты хочешь помочь? Тогда придумай, как затащить к нам людей. Или из каких денег заплатить зарплату Розе Контадори. — Она бросила взгляд на пожилую официантку, которая медленно шла между столами и несла всего лишь одну тарелку.

— Для этого придется кое-что изменить, — сказала Энджи как можно мягче.

— Например?

— Меню, рекламу, внутреннее убранство, цены. Ваши платежные документы в полнейшем беспорядке. И с системой заказов такая же история. У вас, ребята, пропадает много продуктов.

— Мы же все равно должны готовить, даже если посетители не приходят в ресторан.

— Я имею в виду…

— Что мы все делаем неправильно. — Она заговорила громче, чтобы мама могла их услышать.

— В чем дело? — тут же из кухни появилась Мария.

— Мама, Энджи провела тут полдня, и за это время она пришла к выводу, что мы ни в чем не разбираемся.

Мама мгновение переводила взгляд с одной дочери на другую, затем решительным шагом прошла в дальний угол зала и отвернулась к окну.

Ливви закатила глаза:

— О боже! Она опять советуется с папой. Если наш покойный папа посчитает, что я не права, меня выгонят.

Наконец мама вернулась к ним. Вид у нее был нерадостный.

— Папа говорит, что ты считаешь, что у нас плохое меню.

Энджи нахмурилась. Она именно так и считала, но никому об этом не говорила.

— Не плохое, мама. Просто его нужно немного изменить, чтобы оно стало хорошим.

Мама прикусила нижнюю губу, сложила на груди руки.

— Знаю, — бросила она куда-то в сторону и посмотрела на Ливви. — Папа думает, что нам надо прислушаться к Энджи. Хотя бы попервоначалу.

— Естественно, он так думает, ведь она же его принцесса. — Ливви сердито взглянула на Энджи. — Хватит с меня этой галиматьи. У меня есть молодой муж, который умоляет меня по вечерам оставаться дома и делать детей.

Удар попал в цель. Энджи даже поморщилась.

— Именно этим я и займусь. — Ливви похлопала ее по плечу. — Удачи тебе, сестренка, флаг тебе в руки. Теперь ты будешь работать по вечерам и выходным. — Она решительно вышла из ресторана.

Энджи смотрела ей вслед, пытаясь понять, что вызвало такую бурную реакцию сестры.

— Я же только сказала, что нужно внести кое-какие изменения.

— Но не в меню, — твердо заявила мама. — Людям нравится моя лазанья.

Лорен уставилась на задачу, которую ей предстояло решить.

«Человек прошел шесть миль со скоростью четыре мили в час. С какой скоростью ему придется идти в течение следующих двух с половиной часов, чтобы средняя скорость всего его пути равнялась шести милям в час?»

Ответы расплывались у нее перед глазами.

Она откинулась на спинку стула. Все, хватит. Она так устала за последний месяц, пока готовилась к выпускному тесту, что у нее теперь постоянно болит голова. Если она сейчас станет решать эту задачу, то завтра заснет на уроках и ничего хорошего не будет.

Но до теста всего две недели.

Лорен с тяжелым вздохом наклонилась над столом и взяла карандаш. В прошлом году она уже сдавала такой же тест и набрала хорошее количество баллов. В этом году она рассчитывает на отличный результат: тысяча шестьсот. Для таких, как она, имеет значение каждый балл.

К тому моменту, когда таймер на плите писком обозначил один прошедший час, Лорен успела сделать еще пять страниц теста. Числа, слова, геометрические формулы носились у нее в голове, как огромные космические корабли из «Звездных войн», и сталкивались друг с другом.

Лорен отправилась на кухню, чтобы поужинать, прежде чем идти на работу. Перед ней был выбор: съесть либо миску хлопьев с изюмом, либо яблоко с арахисовым маслом. Она предпочла яблоко. Поев, она надела черные брюки и розовый свитер плотной вязки, хотя знала, что под рабочим халатом с надписью «Райт Эйд» свитер виден не будет. Прихватив свой рюкзак на тот случай, если удастся в обеденный перерыв выкроить время и закончить домашнюю работу по тригонометрии, она выбежала из квартиры.

Лорен уже успела спуститься вниз и была у входной двери, когда позади раздалось:

— Лорен!

«Черт!» Она остановилась и повернулась.

Миссис Мок стояла в дверях своей квартиры. Ее брови были сдвинуты, а уголки рта устало опущены. Морщины на лбу казались нарисованными.

— Я жду квартплату.

— Я знаю. — Лорен стоило большого труда произнести эти слова ровным голосом.

Миссис Мок сделала несколько шагов в ее сторону.

— Мне очень жаль, Лорен. Мне действительно очень жаль, но я должна получить с вас квартплату. Иначе под угрозой окажется моя работа.

Лорен смягчилась. Придется попросить у начальника аванс. Ей ужасно не хотелось делать это.

— Знаю. Я передам маме.

— Пожалуйста, передай.

Она шагнула в дверной проем и услышала слова миссис Мок:

— Лорен, ты хорошая девочка. — Управляющая говорила это каждый раз, когда требовала деньги.

Лорен нечего было ответить на это, поэтому она не остановилась и вышла в дождливую иссиня-черную ночь.

Чтобы добраться до круглосуточной аптеки «Райт Эйд», ей пришлось дважды пересаживаться на другие маршруты автобуса. Хотя она и не опаздывала, она все равно торопилась. Несколько дополнительных минут в рабочем листке никогда не повредят.

— Эй, Лорен. — Это была Салли Поночек, фармацевт. Как всегда, она щурилась. — Мистер Лэндерс хочет тебя видеть.

— Хорошо. Спасибо. — Она прошла в комнату для сотрудников, бросила свои вещи и поднялась наверх в крохотный, заваленный медикаментами кабинет начальника. По дороге она репетировала, как скажет: «Я работаю здесь почти год. Я работаю по всем праздникам, вы же знаете. В этом году я буду работать на День благодарения и на Рождество. Есть ли у вас возможность выплатить мне авансом зарплату за эту неделю?»

Лорен заставила себя улыбнуться мистеру Лэндерсу.

— Вызывали?

Мистер Лэндерс поднял голову от бумаг, лежавших перед ним на столе.

— А, Лорен. Да. — Он провел рукой по редеющим волосам, зачесанным на одну сторону, чтобы прикрыть лысину. — Мне нелегко говорить такое. Мы вынуждены отказаться от твоих услуг. Ты видишь, как плохо идут у нас дела. Ходит слух, что в корпорации подумывают о закрытии этой аптеки. Местные не жалуют сетевую точку. Извини.

Прошла секунда, прежде чем Лорен осознала услышанное.

— Вы меня увольняете?

— Технически мы предоставляем тебе отпуск без сохранения содержания. Если бизнес оживится… — Он так и не закончил свое обещание. Оба знали: бизнес не оживится. Он протянул ей конверт. — Здесь великолепные рекомендации. Лорен, поверь, мне очень жаль терять тебя, ты — хорошая девочка.

В доме было слишком тихо.

Энджи стояла у камина и смотрела на залитый лунным светом океан. На нее потоками изливалось тепло, но ей никак не удавалось согреться. Руки были холодными как ледышки.

На часах было половина девятого — слишком рано, чтобы ложиться спать.

Энджи отвела взгляд от окна и с тоской посмотрела на лестницу. Эх, если бы она могла вернуться на несколько лет назад, в те времена, когда она легко засыпала.

До чего же сладко было засыпать в объятиях Конлана! Как же ей было тепло и уютно рядом с любимым! Она давно не спала одна и уже забыла, насколько может быть одиноко в широченной кровати.

Нет, сегодня она точно не заснет, сегодня у нее не то состояние. Стоящая вокруг тишина гнетет ее, ей нужно ощутить близость жизни.

Энджи взяла с журнального столика ключи и пошла к двери.

Через пятнадцать минут она припарковалась у дома Миры. Двухэтажное строение стояло в ряду точно таких же домов. На площадке перед парадным валялись игрушки и скейтборды.

Энджи некоторое время сидела в машине, сжимая руль. Нельзя врываться к Мире в такой час. Сейчас уже девять, а у Миры семья. Ее появление будет воспринято как нарушение всех приличий.

Но если не идти к Мире, то куда ей деваться? Вернуться в переполненный тишиной одинокий коттедж, вновь погрузиться в воспоминания, которые, по-хорошему, следовало бы давно похоронить?

Энджи открыла дверцу и вылезла из машины в прохладную ночь. Пахло осенью. Над головой плавали серые тучи, моросил дождь.

Мира почти сразу открыла дверь и встретила Энджи с улыбкой. Она была одета в старый тренировочный костюм и тапочки из искусственного меха, ее длинные непокорные волосы рассыпались по плечам.

— А я все гадала, сколько еще ты будешь сидеть в машине.

— Откуда ты знала?

— Ты шутишь? Да Ким Фиск позвонил в ту же минуту, когда ты подъехала. А Андреа Шмидт позвонила пять секунд спустя. Ты совсем забыла, каково это — жить в нашем городе.

Энджи почувствовала себя полной идиоткой.

— Ну и ну…

— Проходи. Я так и думала, что ты приедешь. — Она повела сестру по коридору, застланному линолеумом, и прошла в гостиную, где перед телевизором с большим экраном стоял огромный угловой диван. На журнальном столике ждали два бокала с вином.

Энджи не удержалась от улыбки. Она села на диван и взяла один бокал.

— А где все?

— Мелкие спят, большие делают домашнюю работу, а еще сегодня играет Премьер-лига. — Мира вытянулась на диване и внимательно посмотрела на Энджи. — Итак?

— Итак — что?

— Ты ночью решила поехать куда глаза глядят?

— Ну, вроде того.

— Да ладно тебе, Энджи. Ливви уволилась, мама отказалась готовить другие блюда, кроме лазаньи, и теперь ресторан истекает кровью.

— А еще, не забывай, я учусь жить одна, — с усмешкой добавила Энджи.

— И пока это у тебя не очень-то получается.

— Верно. — Энджи отпила вино. Она не хотела говорить о том, что случилось с ней. Ей все еще было больно. — Я должна уговорить Ливви вернуться.

Мира вздохнула, ей не понравилось то, что Энджи сменила тему.

— Наверное, нам надо было сказать тебе, что она уже несколько месяцев назад решила уйти.

— Ага! Мне не помешало бы это знать.

— Взгляни на ситуацию с другой стороны. Когда ты приступишь к переменам, у тебя будет на одного критика меньше.

Слово «перемены» резануло слух Энджи. Она поставила бокал на столик и встала, затем подошла к окну и выглянула, как будто пыталась понять, где она находится.

— Энджи?

— Не понимаю, что со мной происходит в последнее время.

Мира подошла к ней и положила руку на плечо:

— Тебе нужно притормозить.

— В каком смысле?

— С самого детства ты бежала за тем, что хотела заполучить. Правда, у тебя не получилось достаточно быстро сбежать из Вест-Энда. Целых два года после твоего отъезда бедняга Томми Матуччи спрашивал о тебе, но ты ни разу даже не позвонила ему. Ты вихрем пронеслась через университет и ворвалась в головной офис сетевого супермаркета, в отдел рекламы. — Ее голос зазвучал мягче. — А когда вы с Конланом решили создать семью, ты тут же принялась отслеживать процесс овуляции и работать над зачатием.

— Ну, кое-что пошло мне на пользу.

— Но сейчас ты заблудилась, хотя и продолжаешь мчаться на всех парах. Прочь от Сиэтла и от неудавшегося брака обратно в Вест-Энд к тонущему ресторану. Как ты можешь понять, что тебе нужно, если из-за бешеной скорости ты не видишь четко все, что тебя окружает?

Энджи уставилась на свое отражение в темном окне. Ее кожа была бледной, как пергамент, глаза обведены темными кругами, бесцветные губы плотно сжаты.

— А ты знаешь, что это такое — хотеть чего-то? — с болью в голосе спросила она.

— У меня четверо детей и муж, который любит свою лигу по боулингу почти так же сильно, как меня, и я всю жизнь проработала под началом у родственников. Ты присылала мне открытки из Нью-Йорка, Лондона и Лос-Анджелеса, а я пыталась скопить деньги на стрижку. Поверь мне, я хорошо знаю, что это такое — хотеть чего-то.

Энджи хотела повернуться лицом к сестре, но не решилась.

— Я бы променяла все это — путешествия, образ жизни, карьеру — на одного из твоих малышей наверху.

Мира похлопала ее по плечу:

— Знаю.

Энджи повернулась к сестре и сразу поняла, что совершила ошибку. Глаза Миры были полны слез.

— Мне надо ехать, — заторопилась Энджи, услышав голоса на кухне.

— Не уезжай…

Отстранив Миру, Энджи бросилась к входной двери. Снаружи на нее обрушился дождь и сразу залил лицо. Не обращая на это внимания, она побежала к машине. По двору разнеслось Мирино «Вернись».

— Не могу, — произнесла Энджи так тихо, что сестра просто не смогла бы ее услышать.

Она села в машину, захлопнула дверцу, завела двигатель и быстро сдала задним ходом, прежде чем Мира успела остановить ее.

Она выехала на улицу и покатила вперед, не отдавая себе отчета в том, где едет. Радио орало на полной громкости, Шер пела «Верь».

Энджи очнулась, только когда оказалась на парковке перед «Сейфвэй», словно бабочка, привлеченная: ярким светом. Она еще долго сидела под мигающим уличным фонарем и наблюдала за тем, как капли дождя шлепаются на лобовое стекло.

«Я бы променяла все это».

Она закрыла глаза. Даже произнести вслух эти слова было больно.

Нет, она не будет сидеть здесь и горевать, хватит с нее! Она клянется — и это точно в последний раз — забыть все то, что уже нельзя изменить. Она сейчас зайдет в магазин, купит какое-нибудь снотворное из тех, что продаются без рецепта, и примет сразу несколько таблеток, чтобы сон побыстрее свалил ее с ног и она хоть как-то пережила эту ночь.

Энджи выбралась из машины и пошла к приземистому строению, освещенному изнутри белым светом. Она знала, что не встретит здесь никого из близких — ее родственники предпочитали делать покупки в маленьких частных магазинчиках.

Она уже направилась к кассе, когда увидела их.

Тощая женщина в грязной одежде несла в руках три блока сигарет и упаковку пива из двенадцати банок. Вокруг нее суетилось четверо детишек. Один из них — самый маленький — просил пончик, а его мать подзатыльниками гнала его прочь. Лица и волосы у детей были грязными, на матерчатых теннисных туфлях виднелись огромные дыры.

Энджи замерла как вкопанная, а сердце забилось болезненными ударами. Если бы в этом был какой-то смысл, она бы подняла голову к небесам и спросила у Господа: «Почему?»

Почему одни женщины беременеют легко, рожают кучу детей, а другие…

Она швырнула на ближайшую полку упаковку со снотворным и вышла из магазина. Она снова попала под дождь, и вода, падавшая сверху, опять смешивалась с ее слезами.

Сев в машину, она стала сосредоточенно наблюдать за входом. Вскоре семейство вышло из магазина. Они загрузились в видавший виды автомобиль и поехали прочь. Ни один ребенок не пристегнулся ремнем безопасности.

Энджи зажмурилась. Она знала: нужно еще немного посидеть и все пройдет. Печаль — как туча: рано или поздно, если быть терпеливым, она уйдет. Сейчас ее главная задача продолжать дышать…

Что-то стукнуло по лобовому стеклу.

Энджи открыла глаза.

Под дворником лежала листовка. На ней было написано: «Ищу работу. Стабильна. Исполнительна».

Дальше Энджи прочитать не успела, так как дождь размыл чернила. Она перегнулась через пассажирское сиденье и открыла окно. Рыжеволосая девочка в изношенной куртке и потертых джинсах раскладывала листовки. Она упрямо перемещалась от машины к машине, не обращая внимания на дождь.

Энджи не раздумывала. Выскочив из машины, она крикнула:

— Эй, девочка!

Девочка посмотрела в ее сторону.

Энджи подбежала к ней.

— Я могу тебе помочь?

— Нет. — Девочка уже собралась идти дальше.

Энджи сунула руку в карман своей куртки и достала деньги.

— Вот, — сказала она, вкладывая купюры в холодную мокрую руку девочки.

— Я не могу их взять, — прошептала та, мотая головой.

— Пожалуйста, ради меня, — взмолилась Энджи.

Они довольно долго смотрели друг другу в глаза. Наконец девочка кивнула. Ее глаза были полны слез.

— Спасибо, — произнесла она едва слышно и побежала прочь.

Лорен медленно поднялась по ступеням на освещенное лунным светом крыльцо и вошла в дом. Она чувствовала себя так, словно при каждом шаге некая неведомая сила сжимает ее, и, когда она поравнялась с дверью миссис Мок, ей вдруг показалось, что она очень сильно уменьшилась. Ее совершенно вымотало постоянное ощущение собственной уязвимости и одиночества. Она остановилась и опустила взгляд на мятые купюры в руке. Сто двадцать пять долларов.

«Ради меня», — сказала та женщина на парковке, как будто это она нуждалась в помощи.

Может, и так. Лорен научилась распознавать сострадание, когда оно было искренним. Сначала ей хотелось решительно отказаться от денег и сказать: «Вы неправильно меня поняли». Но она взяла деньги и побежала домой.

Лорен вытерла слезы и постучалась.

Миссис Мок сразу открыла дверь. Когда она увидела Лорен, ее улыбка сразу угасла.

— Ты промокла до нитки.

— Ничего страшного, — проговорила Лорен. — Вот, возьмите.

Миссис Мок пересчитала деньги. После короткой паузы она сказала:

— Я возьму только сотню, ладно? А ты пойди и купи себе хорошей еды.

Лорен едва не расплакалась. Пока из ее глаз ручьем не потекли слезы, она поспешно отвернулась к побежала вверх по лестнице.

Зайдя в квартиру, она окликнула мать. Ответом ей была гробовая тишина.

Она со вздохом бросила рюкзак на диван и подошла к холодильнику. Там не было ничего, кроме недоеденного сэндвича. Лорен потянулась за ним, и в этот момент в дверь постучали.

Лорен пошла открывать.

На пороге стоял Дэвид, держа в руках большую картонную коробку.

— Привет, Трикс, — сказал он.

— Что…

— Я звонил в аптеку. Там сказали, что ты у них больше не работаешь.

— Ох! — Лорен прикусила губу, к горлу подступил комок. Нежность в его голосе и понимающий взгляд — такое ей было уже не вынести.

— Я обчистил домашний холодильник. Вчера мама устраивала прием, и осталась куча всяких вкусностей. — Он сунул руку в коробку и достал видеокассету. — А еще я прихватил фильмы о Спиди-Гонщике.

Лорен невольно улыбнулась.

— Там есть тот фильм, в котором Трикси спасает его задницу?

Дэвид внимательно посмотрел на нее. И в этом взгляде она увидела все: любовь, понимание, заботу.

— Само собой!

— Спасибо. — Это было единственное, что Лорен смогла произнести.

— Между прочим, зря ты мне не позвонила, когда потеряла работу.

Он не знает, каково это — потерять то, в чем ты крайне нуждаешься. Но он прав, она зря не позвонила ему. Дэвид — надежный друг, несмотря на то что ему всего семнадцать и иногда он ведет себя как самый настоящий ребенок. Когда он рядом, ее будущее — их будущее — кажется ей чистым и сияющим, как жемчужина.

— Ты прав, зря я тебе не позвонила.

— Давай есть и смотреть кино. Мне нужно быть дома к полуночи.

5

Мистер Ландберг бубнил себе под нос, перескакивал с одной социальной проблемы современности на другую, как ребенок, гоняющийся за мыльными пузырями.

Лорен пыталась слушать его, она старалась изо всех сил. Но она была слишком вымотана.

— Лорен! Лорен!

Она захлопала глазами, слишком поздно сообразив, что заснула.

Мистер Ландберг сверлил ее взглядом. Вид у него был сердитый.

Лорен почувствовала, как у нее запылали щеки. Это беда всех рыжеволосых. Бледная кожа быстро краснеет.

— Да, мистер Ландберг?

— Я спросил, какую позицию ты занимаешь по вопросу смертной казни.

— Спящую! — крикнул кто-то. Все засмеялись.

Лорен еле сдержала смешок.

— Я против смертной казни. Во всяком случае, когда нет твердой уверенности в том, что наказание справедливо и соответствует содеянному преступлению. Нет, подождите. Я в любом случае против смертной казни. Государство не должно убивать людей, чтобы убедить общество в том, что убивать плохо.

Мистер Ландберг кивнул и вернулся к телевизору, который он установил в центре класса.

— В последние недели мы обсуждали правосудие — или его недостаток — в Америке. А ведь иногда мы забываем о том, как нам повезло, что мы в нашей стране вообще можем вести такие дискуссии. В других странах дела обстоят совершенно иначе. В Сьерра-Леоне, например…

Он вставил кассету в видеомагнитофон и нажал кнопку «пуск».

Они успели посмотреть документальный фильм только до половины, когда прозвенел звонок. Лорен собрала учебники и тетради и вышла из класса. Коридоры школы уже успели наполниться шумом: смехом, музыкой из портативных плееров. Все это возвещало о конце учебного дня.

Она шла через толпу и от усталости никак не реагировала на оклики друзей, лишь вяло взмахивала рукой им в ответ.

Дэвид догнал ее и ухватил за рукав. Она повернулась и прижалась к нему, глядя в его глаза. Царившая вокруг суета сразу будто отдалилась, отодвинулась за волшебную дымку воспоминаний о вчерашнем вечере. Она улыбнулась. Вчера Дэвид спас ее, тут двух мнений быть не могло.

— Сегодня мои предки укатывают в Нью-Йорк, — прошептал он. — Их не будет дома до субботы.

— Серьезно?

— Футбол заканчивается в полшестого. Заехать за тобой?

— Нет. После школы мне нужно искать работу.

— А, ясно. — В его голосе явственно звучало разочарование.

Лорен приподнялась на цыпочки и поцеловала его, с удовольствием вдыхая фруктовый аромат выпитого им напитка.

— Я могла бы быть у тебя в семь.

Он улыбнулся:

— Отлично. Тебя подвезти?

— Нет. Сама доберусь. Что-нибудь прихватить с собой?

Дэвид хмыкнул:

— Мама оставила мне две сотни баксов. Мы закажем пиццу.

Две сотни долларов! Это столько, сколько они с мамой все еще должны за квартиру. А Дэвид может потратить их на пиццу.

К поискам работы Лорен подготовилась заранее. Она сходила в библиотеку и распечатала в пятнадцати экземплярах свое резюме и рекомендательное письмо.

Она уже выходила из дома, когда в квартиру влетела мать, с такой силой толкнув входную дверь, что она громко стукнула о стену. Мать подбежала к дивану и принялась сбрасывать на пол подушки, явно пытаясь что-то отыскать. Однако того, что она искала, там не оказалось. Она подняла голову и устремила на дочь безумный взгляд.

— Ты говорила, что я выгляжу толстой?

— Мам, да в тебе всего сорок пять килограммов. Я не говорила, что ты толстая. Наоборот, я говорила, что ты сильно похудела. Там есть еда…

Мать вскинула руку с зажатой между пальцами сигаретой, на пол посыпался пепел.

— Не начинай! Я знаю, ты считаешь, что я слишком много пью и мало ем. Не надо меня воспитывать, как ребенка. — Она снова оглядела комнату, нахмурилась и вдруг ринулась на кухню. Через две минуты она вернулась. — Мне нужны деньги.

Бывали вечера, когда Лорен понимала, что ее мать больна, что алкоголизм — это болезнь. В такие вечера Лорен ее жалела. Но сегодняшний вечер был не из таких.

— Мы на мели, мам. Нам бы не помешало, если бы ты пошла работать. — Она бросила рюкзак на кухонный стол и принялась подбирать с пола подушки.

— Но ты-то работаешь. А мне нужно всего несколько баксов. Прошу тебя, детка! — Мать бочком придвинулась к ней, погладила по спине. Эта ласка напомнила Лорен, что они — команда, она и мама. Странная, ущербная, но все равно семья.

Рука матери сжала локоть Лорен. По тому, как она стиснула его, девочка поняла: мать на грани.

— Ну дай, — дрожащим голосом произнесла она. — Хотя бы десятку.

Лорен полезла в карман и достала оттуда мятую пятерку. Слава богу, она успела спрятать двадцатку под подушкой.

— Завтра мне не хватит денег на обед.

Мать выхватила у нее купюру.

— Прихвати что-нибудь из дома. В холодильнике есть арахисовое масло, конфитюр и крекеры.

— Сэндвич с крекерами. Отлично. — Ей повезло, что вчера Дэвид принес столько еды.

Мать подошла к двери, но на пороге она остановилась и обернулась. В ее глазах затаилась печаль, выглядела она лет на десять старше своего возраста, а ведь ей было всего тридцать четыре. Она провела рукой по взлохмаченным, неухоженным волосам.

— А откуда у тебя этот костюм?

— Миссис Мок дала. Это костюм ее дочери.

— Сюзи Мок умерла шесть лет назад. Значит, она все эти годы хранила одежду своей дочери. Ну и ну.

— Некоторые матери не могут выбросить вещи своих умерших детей.

— Пусть так. А зачем ты надела костюм умершей девочки?

— Мне… нужна работа.

— Ты же работаешь в аптеке.

— Меня отправили в бессрочный отпуск без сохранения содержания. Времена тяжелые.

— Я же тебе говорила! Может, они возьмут тебя обратно хотя бы на праздники?

— Но нам нужны деньги сейчас. Мы задолжали за квартиру.

Мать на мгновение замерла, и Лорен увидела в ее поникшем облике отблески былой красоты.

— Я знаю.

Они смотрели друг на друга. Лорен с надеждой подалась вперед. Ей очень хотелось услышать от мамы: «Завтра я выхожу на работу».

— Мне пора, — первой нарушила затянувшееся молчание мать и вышла из квартиры.

Лорен постаралась отмахнуться от овладевшего ею отчаяния и тоже вышла из дома. К тому моменту, когда она добралась до живописного центра Вест-Энда, дождь прекратился. Было всего пять часов, но на улицы уже опустилась темнота, характерная для этого времени года. Небо окрасилось бледно-фиолетовыми красками.

Первой точкой ее маршрута было популярное среди туристов кафе «Морской берег», которое специализировалось на пиве и местных устрицах.

Чуть больше чем за час Лорен пересекла из конца в конец центр города. В трех ресторанах у нее из вежливости взяли резюме и пообещали позвонить, если появится свободное место. Еще в двух даже не могли обнадежить ее. Во всех четырех торговых центрах ей предложили зайти после Дня благодарения.

Сейчас она стояла перед последним из расположенных в центре ресторанов. «Десариа».

Лорен глянула на часы. Двенадцать минут седьмого. Вряд ли она успеет к Дэвиду к семи.

Поднимаясь по ступенькам, она заметила, что они расшатаны. Плохой признак. У двери она остановилась и взглянула на меню. Самым дорогим блюдом были маникотти[5] — восемь девяносто пять. Это тоже плохой знак.

И все же Лорен открыла дверь и вошла внутрь.

Ресторан был небольшим. Сводчатый проход делил помещение с кирпичными стенами на два одинаковых зала, в каждом из которых стояло по шесть столиков, застланных скатертями в красно-белую клетку. В одном из залов был камин с дубовой полкой над ним. Повсюду висели фотографии в деревянных рамках. Судя по всему, семейные. Кроме фотографий, стены украшали виды Италии и композиции с виноградными гроздьями и оливками. Играла музыка, инструментальная версия «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско». В воздухе плавал божественный аромат.

Из всех столиков был занят только один. Один!

За ним ужинала семья.

Маловато посетителей для вечера четверга. Нет смысла спрашивать, есть ли у них работа для нее. Так что она может на сегодня закончить с поисками. Возможно, если она поторопится, то успеет забежать домой, переодеться и к семи быть у Дэвида.

Лорен развернулась и вышла на улицу. Когда она подошла к автобусной остановке, снова зарядил дождь. Ледяной ветер срывал пенные шапки с волн и с воем носился по городу. Куртка почти не защищала от холода, и Лорен промерзла до костей, пока добиралась до дома.

Входная дверь квартиры была распахнута настежь, однако Лорен ожидало кое-что похуже: окно в столовой было распахнуто и вся квартира выстыла.

— Черт, — пробормотала она, потирая заледеневшие руки и ногой закрывая дверь.

Она бросилась к окну и услышала голос матери. Мать пела: «Я улетаю на самолете, и я не знаю, когда вернусь».

Лорен замерла. Ее охватил яростный гнев, ее руки непроизвольно сжались в кулаки. Будь она мальчишкой, она, наверное, принялась бы колотить стену. У нее нет работы, она опаздывает на свидание, а теперь еще и это. Ее мать напилась и опять общается со звездами.

Лорен выбралась из окна на шаткую пожарную лестницу. Мать она увидела на плоской крыше. Та сидела на краю. Она была босиком, из одежды на ней было только тонкое платье, которое промокло от дождя.

Стараясь не приближаться к краю крыши, Лорен подобралась к матери.

— Мам?

Мать оглянулась и улыбнулась ей:

— Привет.

— Мам, отодвинься от края.

— Иногда нужно вспоминать, что ты жива. Иди сюда. — Она похлопала по крыше рядом с собой.

Лорен ненавидела такие ситуации. В эти моменты ее желание побыть с матерью сопровождалось животным страхом. А вот мама любила наполнять свою жизнь риском, она всегда об этом говорила. Лорен осторожно продвинулась вперед и очень медленно села рядом с матерью.

Улица внизу была пуста. Проехала машина, свет ее фар, прорезавший пелену дождя, казался иллюзорным, нереальным.

Лорен почувствовала, что мать дрожит от холода.

— Мам, где твое пальто?

— Я его потеряла. Нет. Отдала Фебе. Выменяла на блок сигарет. Под дождем все становится таким красивым, правда?

— Ты обменяла пальто на сигареты, — упавшим голосом произнесла Лорен, понимая, что сердиться бессмысленно. — В этом году обещают холодную зиму.

Мама пожала плечами:

— У меня не было денег.

Лорен обняла ее за плечи:

— Пошли. Тебе надо согреться. Тебе нужна горячая ванна.

Мать смотрела на Лорен с надеждой:

— Франко сказал, что сегодня позвонит. Телефон не звонил?

— Нет.

— Они никогда не возвращаются. Во всяком случае, ко мне.

Хотя Лорен и слышала все это тысячи раз, ей все равно было жалко мать.

— Пошли.

Она помогла матери подняться на ноги и повела к пожарной лестнице, а потом вслед за ней спустилась на свой этаж и через окно забралась в квартиру. Она уговорила маму принять горячую ванну, а сама прошла к себе в комнату и переоделась. Скоро мать уже лежала в кровати. Лорен присела на край.

— Я ухожу. Справишься без меня?

Веки у матери отяжелели.

— Телефон звонил, пока я была в ванной?

— Нет.

Мать с тоской посмотрела на Лорен:

— Как так получилось, что меня никто не любит?

Этот вопрос, заданный полным отчаяния голосом, так больно кольнул Лорен, что она даже охнула. «Я же тебя люблю, — подумала она. — Разве это не в счет?»

Мать уткнулась лицом в подушку и закрыла глаза.

Лорен встала и, пятясь, вышла из комнаты. И пока она спускалась по лестнице, и пока шла через город, она думала только о нем — о Дэвиде.

Дэвид. Он заполнит гулкую пустоту, которая царит в ее сердце.

Богатый и респектабельный коттеджный поселок под названием «Маунтенер» находился на восточной окраине Вест-Энда. Здесь, за охраняемыми воротами, находился другой мир, оазис благосостояния. Это был мир Дэвида. Поселок раскинулся на холме, откуда открывался вид на океан. Дороги в нем были вымощены камнем и специальными плитами, фасады домов были украшены изящными портиками, машины ночевали в просторных гаражах. Обитатели поселка обедали на фарфоре, тонком и прозрачном, как кожа младенца. По вечерам, таким же дождливым и темным, как сегодняшний, уличные фонари освещали каждый уголок и превращали капли дождя в крохотные бриллианты.

Лорен подошла к домику охраны. Она чувствовала себя здесь чужой и понимала, что ей здесь не место. Она представила, как по возвращении мистеру и миссис Хейнз будет доложено, что их дом посещали «нежелательные элементы».

— Я пришла к Дэвиду Хейнзу, — сказала она напряженным голосом.

Охранник многозначительно ухмыльнулся.

Замок зажужжал, и калитка распахнулась. Лорен пошла по асфальтовой дорожке, которая вилась мимо десятков домов, таких же красивых, как в глянцевых журналах: особняков в георгианском стиле, французских вилл, гасиенд в стиле бель-эйр.

Вокруг была полнейшая тишина, которую не нарушали ни автомобильные гудки, ни ворчливые голоса ссорящихся обитателей, ни звук включенного на полную громкость телевизора. Лорен в который раз попыталась представить себе, каково это — чувствовать себя своей в таком поселке. В «Маунтенере», конечно, никто не переживал из-за задолженности по квартирной плате и не ломал голову над тем, где взять денег, чтобы заплатить за электричество. Она знала: если человек начинает свой жизненный путь отсюда, у него одна дорога — к богатству, и нет ничего, чего бы он не смог достичь.

Она свернула на дорожку, ведущую к дому Хейнзов. По обеим сторонам ее росли розы, и Лорен на мгновение почувствовала себя принцессой из сказки. Примыкавший к дому участок освещался множеством невидимых фонариков.

Лорен постучала в массивную дверь красного дерева.

Дэвид открыл почти сразу, и она решила, что он увидел ее в окно.

— Ты опоздала, — сказал он, улыбаясь и обнимая ее прямо на крыльце, не заботясь о том, что их могут увидеть соседи.

Лорен хотела остановить его, сначала войти в дом и закрыть дверь, но, едва он начал целовать ее, она тут же обо всем забыла. Он всегда так действовал на нее. По ночам, лежа в своей кровати и думая о Дэвиде, тоскуя по нему, она пыталась разобраться в себе и в своих чувствах и понять наконец, почему она так реагирует на его прикосновения. И находила единственное объяснение этому: любовь. А что еще может привести абсолютно нормальную, разумную девушку к мысли, что солнце скатится с небосклона и весь мир погрузится во тьму, если ее возлюбленный не поцелует ее?

Она обняла его за шею и улыбнулась. Их ночь еще не началась, а сердце ее уже трепетало от предвкушения, душу переполняло ликование.

— Здорово, что ты пришла. Если бы предки были в городе, мне пришлось бы наврать маме с три короба, чтобы провести с тобой ночь.

Лорен попыталась представить эту жизнь, когда кто-то — мама, например, — ждет возвращения домой своего ребенка и волнуется за него.

А вот в семействе Рибидо даже надобности во вранье не было. Мать заговорила с Лорен о сексе, когда ей едва исполнилось двенадцать. «Тебя будут уговаривать, — сказала она, прикуривая очередную сигарету. — И в тот момент это будет казаться тебе отличной идеей». Он бросила на туалетный столик пачку презервативов и предоставила Лорен самой принимать решения. Она считала, что, выдав презервативы, она тем самым исполнила свой родительский долг. Для Лорен не устанавливались никакие ограничения, она могла приходить домой и уходить из дома когда хотела, и если она вообще не приходила ночевать, это оставалось незамеченным.

Лорен знала: если она расскажет об этом друзьям, они будут говорить, что ей крупно повезло, но она с радостью бы променяла эту свободу на один мамин поцелуй на ночь.

Дэвид оторвался от нее и взял за руку.

— У меня для тебя сюрприз.

Лорен прошла вслед за ним в просторный холл, выложенный кремовой мраморной плиткой. Сейчас она позволила себе быть самой собой, поэтому ее каблучки звонко застучали по полу, но, если бы родители Дэвида были дома, она шла бы на цыпочках.

Дэвид провел ее через арку в столовую. Комната выглядела, как в голливудских фильмах про богатых аристократов. К длинному столу было придвинуто шестнадцать стульев с резными спинками. В центре стола — композиция из белых роз, белых лилий и зеленых веток. На одном конце стола на салфетках цвета слоновой кости стояли две тарелки из тончайшего фарфора с золотой каймой, в свете единственной свечи поблескивали столовые приборы.

Лорен посмотрела на Дэвида. Он гордо улыбался и был счастлив, как ученик в последний день учебы.

— У меня ушла целая вечность, чтобы отыскать все это. У мамы праздничная посуда и приборы тщательно упакованы и убраны.

— Очень красиво.

Дэвид отодвинул для нее стул. Лорен села, и он налил ей в винный бокал сидр.

— Я подумал было совершить налет на винный погреб отца, но потом решил, что ты отругаешь меня за это и будешь дергаться, что меня поймают.

— Я люблю тебя, — сказала Лорен.

У нее защипало в глазах, и она смутилась.

— Я тоже тебя люблю. — На лице Дэвида сияла улыбка. — И в связи с этим я официально приглашаю тебя на торжественный танец.

Лорен рассмеялась:

— Сочту за честь.

За годы учебы они не раз бывали на школьных вечерах, и все эти вечера открывались торжественным танцем. Сегодняшний их танец будет последним. При этой мысли Лорен погрустнела. Она против воли вспомнила о том, что в следующем году они покидают школу и будут учиться, возможно, в разных местах. Она подняла глаза на Дэвида. Ей обязательно надо убедить его в том, что они должны учиться в одном и том же университете. Дэвид-то не сомневается, что их любовь переживет разлуку, но она не может рисковать. Он единственный человек на свете, кто хоть раз сказал ей «Я люблю тебя», и она не может лишиться всего этого, не сможет жить без него.

— Дэвид, я…

В дверь позвонили.

Лорен охнула.

— Родители? О боже!

— Расслабься. Они час назад звонили из Нью-Йорка. Отец рвал и метал, потому что лимузин подали с опозданием на пять минут. — Он направился к двери.

— Не открывай.

Лорен очень боялась, что кто-то или что-то может испортить сегодняшний вечер. А что, если Джаред и остальные ребята узнали, что у Дэвида уехали родители, и решили нагрянуть к нему? Они были бы рады любой возможности устроить шумную вечеринку.

Дэвид засмеялся:

— Сиди, не вставай.

Лорен слышала, как он миновал холл и открыл дверь. Зазвучали голоса, послышался короткий смешок. Затем дверь захлопнулась, и спустя минуту в комнату вернулся Дэвид. Он нес коробку с пиццей, которая казалась чем-то неуместным в этой комнате, предназначенной для торжественных приемов.

На Дэвиде были мешковатые джинсы и футболка с надписью «Не завидуй, не всем быть такими, как я».

В этом наряде он выглядел потрясающе, и Лорен в который раз подумала, что он удивительно красив. От волнения у нее даже дыхание перехватило.

Дэвид поставил коробку на стол.

— Я собирался сам приготовить ужин, — сказал он и пояснил с искренним сожалением: — Но у меня все сгорело.

Лорен встала и подошла к Дэвиду:

— Пицца — это тоже здорово.

— Честно?

Радость, прозвучавшая в его голосе, растрогала Лорен до глубины души. Дэвид хотел сделать ей приятное, и она хорошо знала, как важно для него ее одобрение и поддержка.

— Честно.

Он обнял ее и стиснул так, что она едва не задохнулась.

К тому моменту, когда они наконец занялись пиццей, она уже успела остыть.

6

Построенный в семидесятых годах дом, в котором теперь жила Ливви, находился в одном из красивейших районов города. Из некоторых коттеджей — самых дорогих — открывался вид на океан, остальные же строения располагались вокруг овально-изогнутого бассейна и общественной зоны с культурно-спортивными сооружениями, детскими площадками и кафе. Когда Энджи училась в школе, жить в Хейвенвуде считалось престижным. Она помнила, как летом с подружками сидела у бассейна и наблюдала за их мамами. Те, в открытых купальниках и широкополых шляпах, полулежали в шезлонгах, курили сигареты и пили джин с тоником. Тогда они казались ей ужасно утонченными, хотя на самом деле это были самые обычные представительницы среднего класса. Теперь-то она понимала, что они изо всех сил старались выглядеть светскими львицами. Окажись тогда среди этих блеклых заурядных дамочек ее мать-итальянка, она затмила бы их своей яркой, неординарной красотой, однако мама никогда не позволяла себе прохлаждаться у бассейна.

Ее сестра с возрастом не избавилась от восторженного отношения к Хейвенвуду и не рассталась с детской мечтой жить здесь.

Энджи оставила свою машину на подъездной аллее позади фургона «субару». На ступеньках перед дверью она остановилась. Надо действовать очень осторожно, ведь ей, можно сказать, предстояло проделать операцию на открытом сердце. Всю ночь она практически не спала и размышляла. О том, что ей надо сделать в первую очередь, и о многом другом. Энджи провела еще одну беспокойную ночь в холодной постели, и, пока она против воли вспоминала то, что ей очень хотелось забыть, пока она гадала, каким будет ее будущее, ей стало ясно одно: надо вернуть Ливви на работу. Сама она не сможет управлять рестораном, да и желания посвятить этому всю жизнь у нее нет.

«Прости, Ливви».

С этого надо начать. Потом она съест пирожок и осыплет сестру комплиментами. Что-нибудь да сработает. Ливви обязательно должна вернуться в ресторан. Что до нее самой, то она поработает здесь с месяц или хотя бы до тех пор, пока не научится снова спать в одиночестве.

Энджи постучала в дверь. Подождала некоторое время. Снова постучала.

Наконец Ливви открыла. На ней был облегающий велюровый спортивный костюм с надписью «J. Lo», вышитой на груди.

— Я предполагала, что ты заявишься. Проходи.

В крохотной, размером с почтовую марку, передней не хватало места для них двоих, поэтому Ливви попятилась и поднялась по двум застланным ковровым покрытием ступенькам в гостиную, где на ковре лежала пластмассовая дорожка, которая указывала на предпочтительный маршрут передвижения по комнате. По противоположным стенам стояли два дивана, обитые бледно-голубым бархатом, их разделял журнальный столик из полированного дерева. Обстановку дополняли уютные кресла с изящной позолотой и обивкой из ткани с розовыми и голубыми цветами. Но ковровое покрытие выпадало из общей гаммы: оно было оранжевым.

— Мы еще не постелили новый ковролин, — пояснила Ливви. — А вот мебель потрясающая, правда? Что ты думаешь?

Энджи покосилась на стоявшее в углу обтянутое серым дерматином кресло с выдвижной подножкой и откидной спинкой.

— Очень красивая. Ты сама занималась декорированием?

Ливви с гордостью выгнула плоскую грудь:

— Сама. Я собиралась пригласить декоратора, но Сал сказал, что у меня получается не хуже, чем у тех ребят из «Мира диванов Рика».

— Я в этом не сомневаюсь.

— Я даже подумывала о том, чтобы пойти работать к ним. Присаживайся. Кофе?

— Спасибо, с удовольствием. — Энджи села на диван.

Ливви ушла на кухню и вернулась через несколько минут с двумя чашками кофе. Одну она протянула сестре и села напротив.

Энджи несколько мгновений разглядывала бежевую пенку в своей чашке. «Нет смысла оттягивать неизбежное», — решила она наконец.

— Ты догадываешься, почему я пришла?

— Конечно.

— Прости, Ливви. Я не хотела обидеть тебя, у меня и в мыслях не было критиковать тебя или задевать твое самолюбие.

— Знаю. Это у тебя всегда получалось спонтанно.

— Я не такая, как ты и Мира, вы сами часто это повторяли. Иногда я бываю слишком… сосредоточенной.

— А, так вот как это называется в больших городах? Ну а мы, провинциалы, называем это стервозностью. Или одержимостью. Мы, к твоему сведению, тоже смотрим Опру.

— Перестань, Лив. Хватит мучить меня. Прими мои извинения и согласись вернуться на работу. Мне нужна твоя помощь. Я считаю, что вместе мы сможем помочь маме.

Ливви на мгновение задумалась.

— Тут дело вот в чем. Я и так все время помогаю маме. Целых пять лет я работала в этом проклятом ресторане и выслушивала ее мнение по всякому поводу, от моей стрижки до моих туфель. Неудивительно, что я так долго не могла встретить подходящего парня. — Она подалась вперед. — Теперь я стала женой. У меня есть муж, который любит меня. Я не хочу разрушить все это. Настала пора изменить свой взгляд на жизнь и перестать считать себя первым делом Десариа, а потом уже кем-то еще. Сал этого достоин.

В душе Энджи вскипел гнев на Ливви, ей захотелось укорить сестру, но тут она подумала о своем собственном браке, и у нее болезненно сжалось сердце. Наверное, в какой-то момент и ей следовало бы поставить на первый план свою жизнь с мужем, а не только будущих детей. Но теперь поздно об этом сожалеть.

— Ты хочешь начать все сначала, — тихо проговорила она, неожиданно ощутив прочную связь с сестрой. Ведь между ними так много общего.

— Именно так.

— Вот и правильно. Мне тоже следовало бы…

— Не начинай, Энджи. Я знаю, ты осуждала меня за моих прежних мужей, но мои браки меня кое-чему научили. Жизнь идет своим чередом. Ты думаешь, что она остановится и будет ждать, пока ты вдоволь нарыдаешься, но она продолжает идти дальше. Не оглядывайся назад, не трать зря время. Иначе ты упустишь то, что ждет тебя впереди.

— Сейчас я очень хорошо представляю, что ждет меня впереди. Спасибо тебе большое. — Она вымученно улыбнулась. — Ну хоть чем-то ты сможешь помочь мне? Хотя бы советами?

— Ты просишь совета? У меня?

— В первый и последний раз, и не обещаю, что последую ему. — Энджи достала блокнот.

Ливви рассмеялась:

— Зачитай мне весь список.

— Как ты догадалась?

— Ты начала составлять списки, когда была в третьем классе. Помнишь, как они все время исчезали?

— Да.

— Это я спускала их в унитаз. Они дико бесили меня. Все эти перечни того, что необходимо было сделать. — Ливви усмехнулась. — А теперь я вижу: зря я хоть раз не составила такой список для себя.

В устах Ливви это было практически комплиментом. Энджи передала ей блокнот. Список занимал три страницы.

Ливви читала список, шевеля губами. На ее лице появилась слабая улыбка. К тому моменту, когда она дочитала до конца, ее улыбка переросла в смех.

— И ты хочешь все это сделать?

— А что в этом смешного?

— Разве ты не знаешь нашу мать? Эта женщина тридцать лет на Рождество вешает на елку одни и те же украшения. А почему? А потому, что елка нравится ей только в таком виде.

Энджи захлопала глазами. Ведь мама такая великодушная, любящая, добрая, но, надо признать, только до тех пор, пока все идет так, как хочется ей. И никакие перемены она на дух не принимает.

— Но должна признать, — продолжала Ливви, — твои идеи могли бы спасти «Десариа»… если его вообще можно спасти. Но я не хотела бы оказаться на твоем месте.

— С чего бы ты начала?

Ливви еще раз быстро просмотрела список, листая страницы.

— Этого здесь нет.

— Чего именно?

— Первым делом надо нанять новую официантку. Роза Контадори начала работать в ресторане еще до твоего рождения. За то время, что она принимает и записывает заказ, можно научиться играть в гольф. Я пыталась как-то повлиять на процесс, но… — Она пожала плечами. — Не представляю тебя в роли официантки.

Энджи не могла не согласиться с этим.

— Что конкретно ты предлагаешь?

Ливви усмехнулась:

— Чтобы она обязательно была итальянкой.

— Очень смешно. — Энджи достала ручку. — Что еще?

— Много чего. Давай начнем с основ…

Энджи стояла на тротуаре и смотрела на ресторан, который был так дорог ей в юности. Мама и папа проводили здесь каждый вечер, он — за стойкой метрдотеля, встречая гостей, она — на кухне, готовя для них. Семейные обеды обычно устраивались в половине пятого, до наплыва вечерних посетителей. Они все сидели на кухне вокруг большого круглого стола, который стоял так, чтобы его не могли видеть посетители из зала. После обеда Мира и Ливви шли работать: принимать и разносить заказы.

А вот Энджи никуда не шла.

«У нее светлая голова, — часто повторял папа. — Она будет учиться в университете, ей нужно заниматься».

Подобный расклад никогда не подвергался сомнению. Папино мнение было окончательным. Энджи поступает в университет. И все! Из вечера в вечер она готовилась к вступительным экзаменам, занималась на кухне, поэтому ей и удалось поступить на бюджетное отделение.

И вот она снова здесь, снова в начале пути, только на этот раз она собирается спасти бизнес, о котором почти ничего не знает. Сегодня рядом с ней не будет Ливви, ей не на кого будет опереться.

Энджи заглянула в записи. Они с Ливви исписали еще несколько страниц. Идеи сыпались как из рога изобилия. Теперь ей предстоит воплощать их в жизнь.

Она поднялась по ступенькам и прошла внутрь. Ресторан был уже открыт. Мама пришла в половине четвертого, ни минутой позже, ни минутой раньше. Так было все тридцать лет по пятницам.

Энджи услышала на кухне громкий стук, за которым последовало раздраженное бормотание.

— Мира опаздывает. А Роза только что позвонила и сказала, что заболела. Но я-то знаю, что она играет в бинго в Охотничьей ассоциации.

— Роза заболела?! — Энджи услышала панику в собственном голосе. — Но она же наша единственная официантка!

— Сегодня официанткой будешь ты, — заявила мама. — Это не так уж трудно, Энджела. Просто приноси людям то, что они заказали. — Она снова занялась тефтелями.

Энджи прошла в обеденный зал и, переходя от столика к столику, проверяла все детали: есть ли соль в солонках, наполнены ли мельнички для перца, нет ли пятен на скатертях, правильно ли расставлены стулья.

Через десять минут в ресторан влетела Мира.

— Извини, что опоздала! — крикнула она Энджи, устремившись на кухню. — Даниэла упала с велосипеда.

Энджи кивнула и углубилась в меню. Она изучала его так, словно это был учебник по предмету, зачет по которому ей предстояло сдать.

Без четверти шесть появились первые посетители. Это были доктор и миссис Файниггайн, владевшие частной клиникой в городе. Двадцать минут спустя прибыло семейство Джулиани. Энджи, как когда-то ее отец, тепло приветствовала их и проводила к столикам. Первые несколько минут она чувствовала себя великолепно, как рыба в воде, будто всю жизнь трудилась официанткой. Мария лучилась и одобрительно кивала.

К четверти седьмого она поняла, что близится катастрофа.

Как семь посетителей могут задать столько работы?!

— Еще воды, пожалуйста…

— Я просила принести пармезан.

— Где наш хлеб?

— А почему не принесли масло?

— Может, ты, Энджела, и великий копирайтер, — сказала ей мама в момент ее очередного появления на кухне, — но чаевые я бы тебе не дала. Ты слишком медлительная.

С этим трудно было поспорить.

Энджи подошла к Файнштайнам и поставила на стол блюдо с каннеллони.

— Сейчас принесу ваши скампии, миссис Файнштайн, — сказала она и убежала на кухню.

— Надеюсь, доктор Файнштайн не успеет все доесть к тому моменту, когда ты обслужишь его жену, — неодобрительно проговорила мама. — Мира, делай тефтели крупнее.

Энджи выбежала из кухни и поспешила к столику Файнштайнов. Когда она уже ставила тарелку на стол, звякнул дверной колокольчик. Она поняла, что пришли новые посетители. Только не это!

Она медленно повернулась и увидела Ливви. Та секунду пристально смотрела на нее, а потом расхохоталась:

— Принцесса работает у Десариа? Я не могла не прийти. Я не могла упустить возможность посмеяться над тобой. — Она похлопала Энджи по плечу. — И помочь тебе, — добавила она уже серьезно.

К концу вечера у Энджи дико разболелась голова.

— Ладно! Заявляю со всей ответственностью: в истории не было официантки хуже меня.

Она оглядела себя. Фартук был в красных пятах — это она пролила вино, на рукаве — бежевые пятна от заварного крема. Уберечь брюки ей тоже не удалось: они были вымазаны в томатном соусе. Она села за столик в дальнем углу рядом с Мирой.

— Просто не верится, что я носила кашемир и высокие каблуки. Неудивительно, что Ливви хохочет, глядя на меня.

— Ничего, привыкнешь, — пообещала Мира. — Складывай пока салфетки.

— Честное слово, хуже, наверное, не бывает. — Энджи не могла удержаться от смеха, хотя ей было совсем не весело.

По правде говоря, она не ожидала, что будет так тяжело. В жизни ей все давалось легко. И у нее все получалось, за что бы она ни бралась. Причем получалось хорошо, может, и неидеально, но точно лучше среднего. Она закончила в Лос-Анджелесе Калифорнийский университет — за четыре года, между прочим, — с довольно высоким результатом, и ее взяло на работу лучшее рекламное агентство Сиэтла.

Если честно, вся эта суета с обслуживанием столиков стала для нее самым настоящим шоком.

— Это унизительно.

Мира подняла голову от салфеток.

— Не переживай. За все годы Роза очень редко звонила в ресторан и в последний момент предупреждала, что не выйдет из-за болезни. Обычно она справляется с так называемой толпой. И ты справишься.

— Понимаю, но… — Энджи опустила взгляд на свои руки. На коже следы от ожогов. Хорошо еще, что она пролила горячий соус на себя, а не на миссис Джулиани. — Не знаю, получится ли у меня.

Мира свернула из полотняной салфетки лебедя и подвинула его через стол к сестре. И Энджи сразу вспомнила тот вечер, когда папа учил ее, как складывать полотняный квадрат, чтобы из него получилась вот такая птица. Она посмотрела на Миру и поняла, что та напомнила ей об этом специально.

— Мне и Ливви потребовались недели, чтобы научиться складывать лебедя. Мы сидели на полу рядом с папой и пытались повторять все его движения. Нам очень хотелось, чтобы он улыбнулся и сказал: «Молодчины, мои принцессы». Мы думали, что у нас все отлично получается, а потом к нам подсела ты и за три попытки научилась его складывать. «Вот ей, — сказал папа, целуя тебя в щеку, — все по плечу».

В другой ситуации Энджи улыбнулась бы этому воспоминанию, но сейчас оно пробудило в ней другие мысли.

— Наверное, вам с Ливви было непросто.

Мира отмахнулась:

— Я имела в виду не это. Этот ресторан — «Десариа», — он у тебя в крови, как и у нас. То, что ты не работала здесь все эти годы, не изменило этого. Ты все равно остаешься одной из нас, и тебе по силам сделать то, что требуется. Папа верил в тебя, мы тоже верим.

— Я боюсь.

Мира улыбнулась:

— Это говоришь не ты.

Энджи повернулась к окну и уставилась на пустую улицу. Листья, кружась, медленно падали на тротуар.

— Это говорит та, какой я стала. — Ей самой было нелегко признаться в этом.

Мира наклонилась к ней:

— Можно начистоту?

— Нельзя. — Энджи попыталась Засмеяться, но, взглянув в открытое лицо сестры, не смогла.

— За последние годы ты стала эгоцентричной. Я не имею в виду эгоистичной. Желание иметь ребенка, а потом смерть Софи — все это сделало тебя: сдержанной. В каком-то смысле одинокой. Ты замкнулась в себе.

«В каком-то смысле одинокой».

Абсолютно верно.

— Я чувствовала себя так, будто меня подвесили на веревке, а подо мной пропасть.

— Ты бы все равно упала.

Энджи задумалась. За один год она потеряла дочь, отца и мужа. Это и есть то самое падение, которого она так боялась, это точно.

— Иногда мне кажется, что я все еще падаю. А по ночам становится вообще невмоготу.

— Может, пора посмотреть вокруг себя?

— У меня есть ресторан. Я пытаюсь.

— Это днем. А когда ресторан закрыт?

Энджи вздохнула.

— Приходится тяжело, — призналась она. — Ночью я сижу над своими записями и делаю пометки.

— Одной работой ты не спасешься.

Энджи очень хотелось поспорить, опровергнуть это утверждение, но она уже знала эту истину, еще с тех пор, когда любила свою работу и пыталась забеременеть.

— Да.

— Может, пора протянуть руку помощи тому, кому еще хуже?

Энджи задумалась. Она вспомнила ту юную девушку, скорее девочку, которую она видела на парковке. Ведь ей на душе стало значительно легче, когда она помогла девочке. В ту ночь она даже проспала до самого утра.

Возможно, это и есть ответ — помочь кому-то другому.

Она поймала себя на том, что улыбается.

— По понедельникам я свободна?

Мира тоже улыбнулась:

— Да. И в первую половину дня по будням.

Впервые за все время Лорен проснулась с ощущением полнейшей безопасности. Дэвид обнимал ее и прижимал к себе даже во сне. Она нежилась в его объятиях и улыбалась, представляя, как она каждый день будет просыпаться вот так, рядом с любимым.

Лорен лежала так довольно долго, наблюдая за спящим Дэвидом, потом выбралась из-под его руки и встала с кровати. Она сейчас приготовит завтрак и принесет ему в постель. Она подошла к комоду и, помедлив, выдвинула верхний ящик, нашла там длинную майку, надела ее и спустилась вниз.

Кухня была роскошной, сплошь гранит, нержавейка и зеркальные поверхности. Кастрюли и сковородки сияли начищенными боками. Лорен легко нашла все необходимое для яичницы с беконом и оладий. Когда завтрак был готов, она поставила тарелки на красивый деревянный поднос и поднялась наверх.

Дэвид уже проснулся и, зевая, сидел в кровати.

— Вот ты где была, — сказал он, улыбаясь. — А то я испугался…

— Как будто я могу уйти от тебя! — Она села на кровать рядом с ним и поставила поднос между ними.

— Выглядит изумительно, — сказал Дэвид, целуя ее в щеку.

Завтракая, они обсуждали самые обычные вещи: приближающийся для будущих абитуриентов университетов тест, футбол, школьные сплетни. Дэвид рассказал о «порше», который они с отцом реставрировали. Это было единственное, что они с отцом делали вместе, поэтому Дэвид взахлеб описывал, как они ремонтируют машину. Он наслаждался теми часами, что он с отцом проводил в гараже, для Дэвида эта их совместная работа имела большое значение. Он так часто рассказывал о том, как у них идут дела, что сейчас Лорен почти не слушала его. Он взахлеб говорил что-то о коробке передач, потом заговорил о времени разгона, и Лорен полностью утратила интерес к теме.

Лорен сидела, глядя в окно, за которым ярко светило солнце. Ее мысли переключились на Калифорнию и на будущее. Она уже перестала считать, сколько раз рассортировывала проспекты различных университетов в зависимости от степени вероятности получения стипендии. По ее прикидкам получалось, что больше всего возможностей учиться за казенный счет предоставляли частные университеты. А из них она отдавала предпочтение Университету Южной Калифорнии. Он давал первоклассное образование, а кроме того, там можно было заниматься спортом и участвовать в соревнованиях мирового уровня.

Был лишь один минус — университет находился в восьми часах езды от Стэнфорда.

Ей нужно убедить Дэвида в том, что неплохо было бы ему попробовать поступить не только в Стэнфордский университет, но и в Университет Южной Калифорнии.

Другим вариантом для нее был Университет Санта-Барбары. Но, если честно, она была по горло сыта католическими учебными заведениями.

— …Очень плотная. Идеальная кожа. Лорен? Ты слушаешь?

Она повернулась к нему:

— Конечно. Ты рассказывал о коробке передач.

Дэвид расхохотался:

— Ага, час назад. Я так и понял, что ты меня не слушаешь.

Лорен почувствовала, как у нее вспыхнули щеки.

— Извини. Я думала об университете.

Дэвид переставил поднос на прикроватную тумбочку.

— Ты все время переживаешь из-за будущего.

— А ты не переживаешь?

— А что это дает?

Прежде чем она успела ответить, он поцеловал ее, и все мысли об университете и о неопределенности их будущего тут же улетучились. Она снова растворилась в его поцелуе, в его сладких объятиях.

Несколько часов спустя, когда они выбрались из кровати и застелили постель, Лорен почти забыла о своих тревогах.

— Поехали в Лонгвью кататься на коньках, — предложил Дэвид.

Лорен всегда радовалась, когда им удавалось выбраться на каток. Но сейчас, оглядев свою одежду, она поморщилась. Куртка изношена донельзя, да и обувь не лучше. В таком виде ей не стоит появляться на катке.

— Сегодня ничего не получится. Мне нужно искать работу.

— А в субботу?

Она подняла на него глаза. И вдруг отчетливо поняла, что их разделяет нечто большее, чем несколько футов пространства этой комнаты.

— Я понимаю, тебе надоело все это слушать, но что мне делать?!

Дэвид шагнул к ней.

— Сколько?

— Сколько чего?

— Сколько она задолжала? За квартиру?

Лорен готова была провалиться сквозь землю.

— Я никогда не говорила…

— Верно, не говорила. Но я же не дурак, Ло. Так сколько вы задолжали?

Лорен очень пожалела о том, что не может взмахнуть волшебной палочкой и перенестись отсюда куда-нибудь подальше.

— Две сотни. В понедельник уже первое число.

— Две сотни. Столько, сколько я заплатил за новый руль для велика и переключатель передач.

Лорен не знала, что сказать на это. Для него эта сумма была мелкой, ему столько выдавали на карманные расходы. Чтобы не видеть лица Дэвида, она наклонилась и стала подбирать с пола свои вещи.

— Я хотел бы…

— Нет, — отрезала она, не решаясь поднять глаза. От стыда она едва не плакала. Она понимала, что он не хочет обидеть ее, что он любит ее и искренне пытается помочь ей, но все же…

— Почему нет?

Лорен медленно выпрямилась и наконец отважилась посмотреть ему в глаза.

— Всю жизнь, сколько себя помню, — сказала она, — я видела, как моя мама тянет деньги из мужчин. Все это начинается с мелочей. Деньги на пиво или сигареты, потом пятьдесят баксов на новое платье или сотня, чтобы оплатить электричество. Эти деньги… они все меняют.

— Я не такой, как те мужики, и ты это знаешь.

— Да пойми ты: мне необходимо, чтобы у нас все было по-другому.

Он так ласково погладил ее по щеке, что у нее к горлу подкатил комок.

— Значит, ты не позволишь мне помочь тебе?

Ну как ему объяснить, что любая помощь с его стороны превратится в реку, которая поглотит их?

— Просто люби меня, — прошептала она, обнимая его и прижимаясь к нему.

Дэвид приподнял ее над полом и целовал до тех пор, пока она снова не заулыбалась.

— Мы идем кататься на коньках. Все, никаких возражений.

Лорен очень хотелось поехать, ей нравилось круг за кругом скользить на коньках, ни о чем не думать и опираться на теплую руку Дэвида.

— Ладно. Но сначала мне надо заехать домой переодеться. — Она не удержалась от улыбки. Как же приятно поддаваться на уговоры, устроить себе выходной от проблем.

Дэвид взял ее за руку, вывел из комнаты и направился по коридору к спальне родителей.

— Ты куда, Дэвид? — Лорен покорно шла за ним, недоумевая.

Он подошел к гардеробной и открыл дверь. Автоматически зажегся свет.

Гардеробная оказалась больше, чем гостиная в квартире Лорен.

— Мамины куртки вон там. Выбери одну.

Лорен на негнущихся ногах прошла в помещение и оказалась перед перекладиной, на которой висели куртки миссис Хейнз. Их было по меньшей мере двенадцать. Кожаных, кашемировых, шерстяных, замшевых. И все имели такой вид, будто их никогда не надевали.

— Выбирай любую, и поехали.

Лорен не могла шевельнуться. От бешеного сердцебиения она даже начала слегка задыхаться. Она вдруг почувствовала себя уязвленной, ущербной в своей нищете. Попятившись, она повернулась к Дэвиду. Если он и заметил, как неестественно блестят ее глаза, насколько натянута ее улыбка, то никак этого не показал.

— Я только что вспомнила. Я же захватила с собой приличную куртку. Так что все в порядке.

— Ты уверена?

— Конечно. Я только одолжу у тебя твой свитер. Поехали.

7

Энджи ехала по прибрежному шоссе к окраине города. Тихий океан, казалось, копил силы, готовясь к осеннему шторму. Пенистые шапки прибоя разбивались о серый песок, под напором ветра деревья клонились прочь от воды. Небо в красноватых отсветах потемнело, ветер выл в ветвях и бился в лобовое стекло. Шел такой сильный дождь, что щетки, включенные на самый быстрый режим, не справлялись с потоками воды.

На Азалия-лейн Энджи повернула налево и оказалась на узенькой улочке. Когда-то на проезжей части был уложен асфальт, но сейчас его практически не осталось, и машина, как пьяная, качалась из стороны в сторону, пробираясь по рытвинам.

Благотворительная организация «Помоги соседу» располагалась в конце этой убогой улочки в бледно-голубом викторианском особняке, который являл собой резкий контраст со стоявшими по соседству невзрачными серийными домиками, доставленными сюда на специальных трейлерах. На его ограде, в отличие от остальных заборов, где красовались предупреждения «Осторожно, злая собака», висела табличка «Добро пожаловать».

Энджи заехала на засыпанную гравием парковку и с удивлением обнаружила, что там уже стоит довольно много машин и грузовиков. Хотя было раннее утро воскресенья, вокруг кипела работа. Она поставила машину рядом с красным пикапом. У пикапа были голубые дверцы, а в окне виднелась пирамида для винтовок. Прихватив свои пожертвования — консервы, кое-какие туалетные принадлежности и косметику, а также несколько подарочных сертификатов на покупку индейки, выданных ей местной продуктовой лавкой, — она проследовала к ярко раскрашенной парадной двери, у которой ее встретил добродушный керамический гном.

Улыбнувшись гному, Энджи открыла дверь и сразу же попала в людской водоворот. Весь первый этаж был забит людьми. Все говорили одновременно и все время интенсивно перемещались. Женщины с усталыми лицами и дежурными улыбками сидели вдоль стены и, держа на коленях пюпитры с зажимами, заполняли бланки. В дальнем углу двое мужчин прямо на пол выгружали содержимое каких-то коробок.

— Могу я вам чем-то помочь?

Энджи не сразу сообразила, что обращаются к ней. Она обернулась, увидела сидевшую за столом женщину и улыбнулась ей.

— Извините. Здесь такая толчея.

— Да, у нас тут сумасшедший дом. Так будет до конца праздников. Во всяком случае, мы на это надеемся. — Она вдруг сосредоточенно оглядела Энджи, постукивая ручкой по подбородку. — Ваше лицо кажется мне знакомым.

— Да мы же с вами из одного города, так что ничего удивительного. — Она перешагнула через разложенные на полу игрушки и села напротив женщины. — Я Энджи Малоун. В девичестве Десариа.

Женщина радостно хлопнула ладонью по столу, да так сильно, что вода в аквариуме на столе пошла рябью.

— Ну конечно! Я заканчивала школу вместе с Мирой. Дана Хертер. — Она протянула руку. Энджи пожала ее. — Что я могу для вас сделать?

— Я на некоторое время вернулась домой…

Дана понимающе кивнула, поморщилась и стала похожей на шарпея.

— Слышала о вашем разводе.

Энджи приложила все усилия к тому, чтобы сохранить на губах улыбку.

— Не сомневаюсь.

— Городок-то маленький.

— Чрезвычайно. Так вот, я собираюсь какое-то время поработать в ресторане и подумала… — Она пожала плечами. — Пока я здесь, я могла бы потрудиться у вас.

Дана кивнула.

— Я пришла сюда, когда меня бросил Дуг. Дуг Раймер, помните его? Он был капитаном школьной команды по борьбе. Сейчас он живет с Келли Сантос. Сука. — Она улыбнулась, но улыбка получилась жалкой. — Здесь мне очень помогли.

Энджи откинулась на спинку стула, внезапно ощутив странную слабость. «Я одна из них», — подумала она. Из разведенок. Люди будут строить насчет нее всяческие предположения — как же, ее семейная жизнь потерпела крах! Почему же она раньше не поняла, что ее брак рушится?

— Так чем я могла бы помочь?

— Очень многим. И давай сразу перейдем на «ты». — Дана достала из ящика стола двуцветную брошюру. — Вот. Это основные направления нашей работы. Прочитай и выбери, что тебе по душе.

Энджи взяла у нее брошюру и открыла ее. Она уже углубилась в чтение, когда Дана сказала:

— Ты могла бы передать свои пожертвования Теду? Вон он. А то он через несколько минут уезжает.

— Без проблем.

Энджи отнесла свою коробку двум мужчинам в дальнем углу помещения. Они встретили ее улыбками, забрали коробку и вернулись к своей работе. А Энджи прошла к пластмассовым стульям, расставленным вдоль стены и обозначающим зону ожидания, села и принялась читать брошюру. Консультирование по вопросам семьи и брака. Центр помощи родителям и детям. Программа помощи тем, кто в семье подвергается насилию. Программа «банк еды». Был целый список мероприятий по сбору средств на благотворительность: соревнования по гольфу, молчаливые аукционы[6], велосипедные гонки, танцевальные марафоны.

«Каждый день щедрые жители нашего округа приносят к нам в качестве пожертвований продукты, деньги, одежду или отдают нам свое свободное время. Таким образом мы помогаем себе и другим».

Энджи почувствовала, как у нее в душе что-то дрогнуло — это была надежда. Она с улыбкой огляделась по сторонам и осознала, что ей необходимо с кем-то немедленно поделиться.

«С Конланом», — подумала она и тут же осадила себя. Ее улыбка сразу угасла. Она поняла — в ближайшие месяцы ее ждет много таких болезненных моментов, когда она будет вспоминать, что отныне одна. Она попробовала снова улыбнуться, но у нее ничего не получилось — надежда и радость, что вспыхнули в ее сердце, больше не вернулись к ней.

И в эту минуту Энджи увидела, как в дверь вошла та самая девочка. Она промокла до нитки и напоминала выловленного из воды щенка. Вода капала с ее носа, брюки от щиколоток до колен пропитались влагой. Ее волосы — кажется, они были рыжими, хотя сейчас трудно было определить их настоящий цвет, — повисли мокрыми прядями. На белокожем, как у Николь Кидман, лице карие глаза казались огромными. Образ дополняли разбросанные по щекам и носу веснушки. Она выглядела беззащитной и очень юной.

Это была та самая девочка с парковки, та, которая раскладывала листовки под «дворники» машин.

Девочка остановилась. Она куталась в свою куртешку, хотя в этом не было смысла, потому что тонкая промокшая куртка просто не могла согреть ее.

Дана подняла голову, улыбнулась, заговорила.

Не удержавшись, Энджи быстро встала и подошла поближе.

— Я прочитала о кампании по сбору верхней одежды, — сказала девочка. Она мелко дрожала от холода.

— Мы начали сбор на прошлой неделе. Назови мне свою фамилию и дай свой номер телефона. Мы позвоним тебе, когда появится твой размер.

— Это для моей мамы, — уточнила девочка. — Она очень худая.

Дана изучающе посмотрела на нее:

— А тебе самой разве не нужно? Та куртка, что на тебе…

Девочка засмеялась с наигранной беспечностью:

— Нормальная куртка. — Она наклонилась к столу, что-то записала на листке и передала его Дане. — Меня зовут Лорен Рибидо, вот мой телефон. Позвоните, когда появится что-нибудь подходящее. Заранее спасибо. — И она устремилась к выходу.

Энджи еще несколько мгновений стояла, глядя на закрывшуюся за девочкой дверь. Ее сердце бешено стучало.

Беги за ней!

Эта неожиданная мысль испугала Энджи. Безумная затея! Зачем бежать?

Она не знала, у нее не было ответа. Она знала только одно: между ней и этой девочкой-подростком, которая ходит в холод чуть ли не раздетой и при этом просит одежду для своей матери, существует какая-то связь.

Энджи сделала шаг, потом еще один. Она и сама не заметила, как оказалась на улице. Ливень прибил всю траву, залил водой все ямки и выбоины на размокшей дороге. Пожарно-красная лента по границе участка, который примыкал к дому, блестела и подрагивала на ветру. Увидев, что девочка успела уйти довольно далеко, Энджи села в машину, включила фары и «дворники» и задним ходом выехала со стоянки. Когда она вырулила на ухабистую дорогу и фары осветили хрупкую девичью фигурку, в ее сознании снова возник вопрос: зачем она это делает?

«Догоняю», — подала голос ее практичная натура.

«Помогаю», — ответил живший в ней мечтатель.

Энджи свернула за угол и сбавила скорость. А потом остановилась. Она уже собралась опустить стекло, окликнуть девочку и предложить подвезти ее (любая умная девочка ответила бы «нет» на такое), когда к остановке подкатил автобус седьмого маршрута. Он с визгом затормозил, его двери с лязганьем открылись. Девочка поднялась по ступенькам и исчезла в салоне.

Автобус поехал дальше.

Энджи двинулась вслед за ним в город. На перекрестке она оказалась перед выбором: повернуть домой или ехать за автобусом. И по непонятной ей самой причине она последовала за автобусом.

На одной из остановок в бедном и мрачном районе Вест-Энда девочка вышла из автобуса, уверенно зашагала по улице, на которой не решилось бы появиться большинство жителей города, и вошла в двери дома с абсолютно не соответствующим его виду названием «Гавань роскоши». Через минуту на четвертом этаже загорелось окно.

Энджи остановила машину у тротуара и пошла к зданию. Оно напомнило ей об одной из сказок Роальда Даля, где автор описывал погибающий лес, в котором уже образовались черные проплешины.

Неудивительно, что девочка раскладывала свои листовки на лобовые стекла машин.

«Ты не можешь спасти их всех», — часто говорил Конлан, когда Энджи возмущалась несправедливостью, царящей в мире. «Я не могу спасти никого из них» — так она сама оправдывала себя.

Правда, тогда, в те минуты, когда у нее появлялись подобные мысли, рядом был он.

Сейчас же…

Сейчас принимать решение предстоит ей одной. Конечно, она не может изменить жизнь этой девочки, но она может найти способ как-то помочь ей.

Всем заправляет судьба. Так думала Энджи в понедельник утром, стоя перед витриной магазина «Линия одежды». Вот оно, прямо перед ней. Темно-зеленое зимнее пальто до колен с воротником и отделкой на рукавах из искусственного меха. Это именно то, что в этом сезоне модно у девчонок. Помнится, и она сама в четвертом классе носила очень похожее пальто. Оно очень пойдет это светлокожей, рыжеволосой девочке с грустными карими глазами.

Энджи все же потратила какое-то время, пусть и секунды, чтобы отговорить себя от затеи. В конце концов, она совсем не знает девочку, к тому же все это не ее дело.

Аргументы оказались слабыми и не заставили ее передумать.

Иногда человек поступает импульсивно, по велению души, и чувствует, что делает правильно. Именно так и действовала сейчас Энджи, и ей было радостно от сознания, что можно позаботиться хоть о ком-то.

Она открыла дверь и зашла в магазин. Над головой звякнул колокольчик, и этот звук опять на время перенес ее в прошлое. Она вновь стала капитаном команды болельщиц. Тоненькая, как прутик, с черными и жесткими, как металлическая мочалка для посуды, волосами, она вместе с сестрами шла в этот единственный в городе магазин одежды. Сейчас-то таких магазинов много, на шоссе даже есть огромный торговый центр «Джей-Си-Пенни», но тогда «Линия одежды» была тем местом, где продавались джинсы «Джордаш» и вязаные гамаши.

— Не может быть! Неужели это Энджи Десариа?

Знакомый голос вернул Энджи в настоящее. Она услышала быстрые шаги (скрип резиновой подошвы по линолеуму) и непроизвольно заулыбалась. К ней шла миссис Костанца, лавируя между стойками с ловкостью, которой позавидовал бы слаломист. Над океаном одежды виднелись только ее начесанные, крашенные в черный цвет волосы, но вскоре Энджи увидела ее лицо с подведенными черным бровями и вишнево-красной помадой. Она радушно улыбалась.

— Здравствуйте, миссис Костанца, — приветствовала Энджи женщину, которая когда-то помогла подобрать ей первый бюстгальтер и у которой она в течение семнадцати лет покупала обувь.

— Просто не верится, что это ты. — От радости миссис Костанца даже хлопнула в ладоши. Ногти на ее руках были длинными и слегка заостренными. — Я слышала, что ты в городе, но считала, что тебе у меня нечего делать, потому что ты конечно же накупила одежды в большом городе. Дай взглянуть на тебя. — Она взяла Энджи за плечи и принялась поворачивать ее то в одну сторону, то в другую. — Джинсы от Роберто Кавалли. Славный итальянский мальчик. Хорошо сидят. А вот твои туфли не годятся для пеших прогулок по городу. Тебе нужны новые. Я слышала, что ты работаешь в ресторане. Тебе и для работы понадобятся туфли.

Энджи не могла скрыть своего восхищения.

— Вы, как всегда, правы.

Миссис Костанца чмокнула ее в щеку.

— Твоя мама так счастлива, что ты дома. Тяжелый у нее выдался год.

Энджи помрачнела:

— Да и у нас всех тоже.

— Он был хорошим человеком. Лучше я не встречала.

Мгновение они молчали, глядя друг на друга и вспоминая отца Энджи. Наконец Энджи сказала:

— Прежде чем вы подберете мне пару удобных туфель, я хочу взглянуть вон на то пальто в витрине.

— Это не твой стиль, Энджела. Это пальто для юных. Я понимаю, в большом городе…

— Оно не для меня… Для подруги.

— А, — кивнула миссис Костанца. — В этом году все девчонки только и мечтают о таком. Пошли.

Час спустя Энджи вышла из «Линии одежды» с двумя зимними пальто, двумя парами перчаток из ангоры, парой теннисных туфель какой-то неизвестной фирмы и парой черных туфель на плоской подошве. Она заехала в магазинчик, торговавший всем, что требовалось для упаковки, и там сложила пальто в коробку.

Она намеревалась завезти их в «Помоги соседу». Она действительно собиралась так сделать, но вдруг обнаружила, что уже стоит у тротуара на той улице, где жила девочка, и смотрит на обшарпанный жилой дом.

Энджи взяла коробку и пошла к парадному. Ее каблуки то и дело проваливались в щели между тротуарными плитками, и она едва не падала. Чтобы сохранить равновесие, она подалась вперед и шла наклонившись. Наверное, со стороны она напоминает сгорбленного Квазимодо, подумала Энджи. Если, конечно, кто-то на нее смотрит, хотя вряд ли, если учесть, что окна в домах темные.

Входная дверь оказалась не заперта, хотя запереть ее было трудно, потому что она висела на одной петле. Энджи открыла дверь и вошла в мрачное чрево дома. Слева висели почтовые ящики с номерами. Только на одном из них было написано имя: «Долорес Мок, управляющая, 1А».

Энджи как раз стояла напротив квартиры 1А. Она подошла к двери и постучала. Так как по ту сторону никаких признаков движения не было, она постучала еще раз.

— Иду! — раздалось за дверью.

Дверь открылась. Энджи увидела женщину средних лет с жестким лицом и ласковым взглядом. На ней был цветастый халат и высокие теннисные туфли. Ее волосы скрывала красная косынка.

— Вы миссис Мок? — спросила Энджи, хотя это и так было очевидно. Она почувствовала, что женщина насторожилась.

— Я. А что вам надо?

— Вот посылка. Для Лорен Рибидо.

— Для Лорен?! — удивленно произнесла женщина и просияла. — Она хорошая девочка. — Тут она снова нахмурилась. — А вы не похожи на курьера.

Взгляд миссис Мок скользнул вниз, на туфли Энджи, потом поднялся вверх.

— Тут зимние пальто, — сказала Энджи. Миссис Мок молчала, и Энджи поняла, что та ждет объяснений. — Я была в «Помоги соседу», когда туда пришла Лорен и попросила пальто для своей матери. И я подумала, а почему бы не выдать ей два? И вот я здесь. Можно оставить коробку у вас? Вас это не затруднит?

— Оставляйте. Их сейчас нет дома.

Энджи передала коробку и повернулась, чтобы уйти, но женщина остановила ее и спросила, как ее зовут.

— Энджела Малоун. Когда-то была Десариа. — В родном городе она всегда добавляла это уточнение. Здесь все знали ее семью.

— Из ресторана?

Энджи улыбнулась.

— Ну да.

— Моей дочери нравилось ваше заведение.

«Нравилось». Она употребила глагол в прошедшем времени. В этом-то и заключается главная проблема ресторана. Люди забывают о нем.

— Пусть она заходит к нам. Я позабочусь о том, чтобы ей уделили особое внимание.

Энджи сразу поняла, что сказала что-то не то.

— Спасибо, — глухо проговорила миссис Мок.

Дверь за ней захлопнулась.

Энджи еще постояла некоторое время, гадая, что она сделала не так, затем вздохнула и пошла к выходу.

Сев в машину, она не сразу завела двигатель, а какое-то время поглядывала по сторонам. Желтый автобус остановился на углу. Из него выпрыгнула стайка детишек. Все малыши, не старше первого-второго класса.

Этих детей не ждут мамаши, стоя на углу, обмениваясь сплетнями и попивая латте из стаканов с логотипом «Старбакс». При этой мысли у Энджи сдавило грудь, она вновь ощутила знакомую боль. Сглотнув комок в горле, она смотрела вслед детям, которые шли по тротуару, наподдавая пустые банки и хохоча. Только когда они исчезли из ее поля зрения, она поняла, что именно в облике детей озадачило ее.

Все они были в легкой одежде, ни на одном из них не было ни зимнего пальто, ни зимней куртки. А ведь в следующем месяце будет еще холоднее.

И тут ее осенило. Кампания по сбору теплой одежды в «Десариа»! За каждый пожертвованный новый или мало ношенный предмет верхней одежды они будут предлагать бесплатный ужин.

Отличная идея!

Энджи повернула ключ в зажигании и завела мотор. Ей очень хотелось поделиться своей идеей с Мирой.

Лорен быстрым шагом шла через школьный двор. Ледяной ветер бил ей в лицо. При дыхании из ее рта вырывались белые клубочки пара и мгновенно растворялись в воздухе.

Дэвид ждал у флагштока. Увидев ее, он обрадовался, причем не только ее появлению, но и окончанию ожидания: судя по тому, что у него покраснели щеки, стоял он тут довольно давно.

— Черт, как же здесь холодно, — сказал он, прижимая Лорен к себе и целуя ее.

Они зашли в здание школы, по пути здороваясь с друзьями и приятелями, и остановились перед классом Лорен. Дэвид еще раз поцеловал ее и пошел к своему классу, однако через несколько шагов он вдруг замер и повернулся.

— Ой, забыл спросить. Какого цвета смокинг мне надеть на школьный бал?

Лорен похолодела. До бала всего десять дней! Боже! Она же сама занималась его организацией и украшением зала, договаривалась с диджеем и осветителями! Как она могла забыть о такой важной вещи: платье?

— Лорен?

— А? Черный, — ответила она, пытаясь изобразить на лице беспечность. — С черным не промахнешься.

— Договорились, — весело произнес Дэвид.

У Дэвида всегда все просто. Ему не надо придумывать, как выкроить деньги на новое платье — о туфлях и речи нет.

Весь урок тригонометрии Лорен отчаянно искала выход. Когда урок закончился, она уединилась в дальнем уголке библиотеки и принялась считать деньги, лежавшие в кошельке и в рюкзаке. Шесть долларов и двенадцать центов. Это все, что у нее есть на настоящий момент.

Настроение было бесповоротно испорчено. После уроков она решила не ходить на собрание оргкомитета бала и отправилась домой.

Она вышла из автобуса на углу Эппл-Вэй и Каскейд-стрит. Лил сильный дождь. Это была не легкая серебристая взвесь, парящая в воздухе, это был самый настоящий ливень, который до неузнаваемости изменил окружающий мир, сделав его холодным и серым. Капли падали на асфальт с такой скоростью, что казалось, будто вода на улице кипит. Полотняный капюшон не защищал от дождя. Вода лилась по лицу девочки и затекала за воротник. Рюкзак, набитый учебниками, тетрадками и листовками о найме на работу, отяжелел и теперь весил чуть ли не тонну. В довершение ко всему недалеко от перекрестка, где ее высадил автобус, у нее сломался каблук, и она с трудом доковыляла до дома.

На углу она помахала Буббе, тот помахал ей в ответ и вернулся к своей работе — татуировке. Над его головой устало помигивала неоновая вывеска. Вывеску поменьше, установленную в витрине, — «Я делал татуировки вашим родителям» — разглядеть за потоками воды было невозможно. Лорен прохромала дальше, мимо уже закрывшейся парикмахерской «Ненаглядная краса», где, по уверениям матери, она работала, мимо мини-маркета, в котором трудилось семейство Чу, и закусочной «Терьяки», которой владело семейство Рамирес.

Приближаясь к дому, Лорен замедлила шаг. Ей вдруг стало противно заходить в него. Она закрыла глаза и представила тот дом, в котором она когда-нибудь будет жить. Светло-желтые, как масло, стены, мягкие и уютные диваны, огромные окна с красивым пейзажем за ними, терраса, опоясывающая дом, цветы.

Девочка попыталась подольше удержать воображаемую картину, но она растаяла, как сигаретный дым.

Лорен заставила себя переключиться на насущные проблемы. Мечты и надежды не прибавят еды на столе и не приведут маму пораньше домой. И уж точно не помогут раздобыть платье для бала.

Лорен прошла по разбитой бетонной дорожке мимо ящика с садовыми инструментами, который миссис Мок на прошлой неделе выставила наружу в тщетной попытке пробудить в жильцах желание облагородить свой дом. Скоро инструменты заржавеют и станут непригодными задолго до того, как кто-нибудь удосужится обрезать розы или проредить разросшуюся ежевику, которая успела заполонить половину заднего двора.

Лорен встретил мрак подъезда. Она поднялась наверх и обнаружила, что их дверь открыта.

— Мам! — позвала она, проходя в квартиру.

На бортике пепельницы на журнальном столике тлела сигарета, а сама пепельница была полна окурков. Окурки валялись и на полу.

В квартире было пусто. Вероятно, мать около пяти вернулась с работы, если она вообще ходила на работу, сняла с себя белый халат, надела свою байкерскую куртку и поспешила к своему любимому табурету в баре.

Молясь про себя — «Господи, не допусти», — Лорен бросилась в свою комнату.

Под подушкой ничего не было.

Мать нашла деньги.

8

Лорен хотела встать, привести себя в порядок и снова попросить миссис Мок одолжить ей костюм Сюзи, но продолжала сидеть на полу и таращиться на гору окурков в пепельнице на журнальном столике. Сколько долларов из ее двадцати в буквальном смысле обратились в дым?

Она жалела, что не может плакать, плакать так, как в детстве. Она уже успела понять, что слезы — это надежда. А когда глаза сухи, надежды нет.

Дверь распахнулась и ударилась о стену. Удар был таким сильным, что вся квартира содрогнулась от него. С дивана даже слетела пустая пивная бутылка и покатилась по вытертому ковру.

В дверях стояла мать. На ней была коротенькая гофрированная черная юбочка, черные сапоги и плотно обтягивающая грудь голубая футболка. В этой футболке — что-то подозрительно новой она выглядит, подумала Лорен, — она казалась еще более тощей. Некогда красивое лицо сейчас представляло собой сочетание острых углов и глубоких впадин. Выпивка, сигареты и годы неустроенной жизни отобрали у этой женщины всю красоту и оставили лишь потрясающий зеленый цвет ее глаз. Они выделялись на фоне бледной кожи и все еще привлекали внимание. Когда-то Лорен считала свою мать самой красивой женщиной в мире — тогда многие так считали. Долгие годы ее мама получала все необходимое, используя свою внешность, но по мере того, как красота угасала, таяла и ее способность добиться желаемого.

Мать поднесла к губам сигарету, затянулась и резко выдохнула дым.

— Ты нехорошо смотришь на меня.

Лорен сокрушенно покачала головой. Вот опять: мама не в настроении, потому что «недобрала», она трезвее, чем ей хотелось бы. Девочка встала и принялась наводить порядок в комнате.

— Я никак на тебя не смотрю.

— Ты должна быть на работе, — капризно проговорила мать, ногой захлопывая за собой дверь.

— Ты тоже.

Мать расхохоталась, плюхнулась на диван и забросила ноги на журнальный столик.

— Я как раз туда и шла. Но ты же знаешь, как бывает.

— Ага, знаю. По пути тебе попался «Прибой». — Лорен услышала горечь в собственном голосе и тут же упрекнула себя за то, что позволяет выплеснуться своим эмоциям.

— Не начинай!

Лорен подошла к дивану и села на подлокотник.

— Ты взяла двадцать баксов у меня из-под подушки. Это были мои деньги.

Мать загасила сигарету и тут же прикурила новую.

— И…

— Меньше чем через две недели у меня в школе будет торжественный вечер. Мне… — Лорен помолчала. Ей не хотелось рассказывать матери о своем затруднительном положении, но у нее не было другого выхода. — Мне нужно платье.

Мама повернула голову и уставилась на нее. Вившийся над сигаретой дымок, казалось, только увеличивает разделявшее их расстояние.

— Как раз на таком вот школьном вечере меня и обрюхатили, — наконец проговорила она.

Лорен еле удержалась от того, чтобы не закатить глаза.

— Я знаю.

— К черту вечер!

Лорен просто не могла поверить, что после стольких лет все еще болезненно реагирует на подобные ситуации. Когда же она поймет, что пора перестать надеяться на то, что мать когда-нибудь изменится?

— Спасибо, мам. Ты, как всегда, очень помогла мне.

— Ты сама увидишь. Когда немножко подрастешь. — Мать выпустила клуб дыма. Ее губы задрожали, и на какое-то мгновение ее лицо стало печальным и жалким. — Все это ничего не значит — то, что ты хочешь, то, о чем ты мечтаешь. Человек живет с тем, что остается.

Если бы Лорен придерживалась такого же взгляда, она бы никогда не вылезала из постели или не слезала бы с барного табурета. Она убрала светлую прядь со лба матери.

— Знаешь, мама, у меня все будет по-другому.

Мать улыбнулась.

— Очень надеюсь на это, — пробормотала она так тихо, что Лорен пришлось наклониться, чтобы услышать.

— Я придумаю, как заплатить за квартиру и купить платье, — сказала она, снова обретая то мужество, что покинуло ее несколько минут назад и без которого ее душа холодела и цепенела. Но сейчас оно вернулось.

Лорен встала с подлокотника и прошла в комнату матери. В забитом всяким барахлом стенном шкафу она принялась искать что-нибудь, что можно было бы переделать в платье для танцев. Наконец она вытащила черную атласную ночную рубашку, но тут раздался звонок в дверь.

Через несколько мгновений мать прокричала:

— Пришла миссис Мок.

Лорен тихо чертыхнулась. Не надо было открывать дверь. Изобразив на лице радушие, он бросила рубашку на кровать и вернулась в гостиную.

Миссис Мок так и светилась. У ее ног на полу стояла картонная коробка. А мать застегивала на себе элегантное черное пальто. Короткое, до середины бедра, из мягчайшей шерсти и с воротником-шалькой, его надо было носить с брюками.

Лорен нахмурилась.

— Старушечье пальто, — буркнула мать, направляясь к зеркалу в ванной.

— Что это, миссис Мок? — спросила Лорен.

— Там есть пальто и для тебя. — Миссис Мок наклонилась и достала из коробки зеленое пальто с отделкой из искусственного меха.

Лорен ахнула:

— Для меня?

Это было практически такое же пальто, как то, что носила Мелисса Стоунбридж, самая богатая и заметная девочка в «Фиркресте». Лорен не удержалась и с благоговением погладила пушистый мех.

— Зачем вы… то есть… я не могу… — Она отдернула руку. Такое пальто миссис Мок не по средствам.

— Это не от меня, — произнесла, словно извиняясь, миссис Мок, понимающе глядя на девочку. — Его принесла женщина из «Помоги соседу». Ее зовут Энджела. Она, между прочим, из семьи Десариа, той, что владеет рестораном на Дрифтвуд-Вэй. Вот ей оно по средствам.

Милостыня. Женщина, вероятно, увидела ее где-то и пожалела.

— Я слишком старо выгляжу в этом пальто, — сказала мама из соседней комнаты. — А твое, Лорен, в каком стиле?

— Бери, — велела миссис Мок, пихая пальто в руки Лорен.

Та не удержалась. Она взяла пальто, надела и сразу почувствовала, как ей в нем уютно и тепло. До этого момента она и не заметила, как сильно промерзла. Казалось, будто холод навечно поселился в ней.

— Миссис Мок, а как надо благодарить за такие подарки? — шепотом спросила Лорен.

Миссис Мок сокрушенно вздохнула.

— Трудно быть тем, кому требуется помощь, — тихо ответила она.

— Это точно. Наверное, мне следует сходить в этот ресторан, словом, разыскать ее и поблагодарить.

— Отличная мысль.

Лорен бросила взгляд в сторону соседней комнаты.

— Мам, я скоро вернусь.

— Принеси мне другое пальто, поярче, — крикнула мать в ответ.

Лорен было стыдно смотреть на миссис Мок. Они вместе вышли из квартиры и молча спустились вниз.

На улице Лорен обернулась и помахала управляющей, зная, что та, стоя за занавеской, всегда наблюдает за происходящим на улице.

Через полчаса Лорен уже была у ресторана. Пройдя внутрь, она сразу почувствовала, как божественно пахло в зале. У нее заурчало в животе, и она поняла, что голодна.

— Ну вот, ты и нашла меня.

Лорен не заметила, когда подошла эта женщина, она вдруг просто появилась перед ней. Невысокая, всего на дюйм выше Лорен, она обладала гордой осанкой. А еще она была красива, как кинозвезда; черные волосы, темные глаза и широкая улыбка делали ее внешность незабываемой. Да и одета она была, как из дорогого каталога: в черные расклешенные брюки, сапоги на высоком каблуке и бледно-желтый пуловер с полукруглым вырезом.

— Это вы Энджела Десариа?

— Я. Только, пожалуйста, называй меня Энджи. — Она смотрела на Лорен, и ее темно-карие глаза излучали едва ли не ощутимую нежность. — А ты Лорен Рибидо.

— Спасибо вам за пальто. — Голос Лорен дрогнул от переполнявших ее чувств. Вдруг она поняла, что уже видела раньше эту женщину. — Это ведь вы дали мне деньги.

Энджи улыбнулась, но как-то отстраненно, невесело.

— Ты, наверное, думаешь, что я преследую тебя. Но это не так. Просто… просто я недавно в городе и еще не определилась с работой. Я увидела тебя и захотела помочь.

— И вы действительно очень помогли, — взволнованно произнесла Лорен, ее опять захлестнули эмоции.

— Мне приятно это слышать. Чем еще я могла бы тебе помочь?

— Мне очень нужна работа, — тихо проговорила девочка.

Ее слова не удивили Энджи.

— Ты когда-нибудь работала официанткой?

— Два года каждое лето в «Затерянном озере». — Лорен хотелось съежиться, спрятаться, исчезнуть. Она не сомневалась, что эта красивая женщина видит все недостатки, которые она тщетно пыталась скрыть: отросшие, нуждающиеся в стрижке волосы, старые ботинки, потертый рюкзак.

— Как я понимаю, ты не итальянка?

— Нет. Во всяком случае, насколько мне известно. А это важно?

— Вообще-то нет… — Энджи покосилась на закрытую дверь в задней части зала. — Но у нас всегда существовало определенное правило.

«А ты ему не соответствуешь».

— Я понимаю.

— Ты копишь деньги на университет?

Лорен хотела было сказать «да», но натолкнулась на понимающий взгляд Энджи и неожиданно для себя ответила:

— Мне нужно платье для школьного бала.

Она тут же засмущалась, ее лицо залила краска. Неужели она поделилась своей сокровенной тайной с совершенно чужим человеком? Нет, не может быть! Однако это так.

Энджи молча еще несколько мгновений изучала ее.

— Вот что я тебе скажу, — наконец нарушила она молчание. — Ты сейчас сядешь за стол и поешь, а потом мы поговорим.

— Я не голодна, — замотала головой Лорен, но желудок громким урчанием опроверг ее слова.

Энджи усмехнулась, и эта усмешка задела Лорен.

— Поужинай. А потом поговорим.

Энджи нашла Миру на заднем крыльце ресторана. Она пила капучино, обхватив ладонями керамическую кружку. От кружки поднимался пар.

— В этом году зима будет ранней, — сказала она, когда Энджи встала рядом.

— Я всегда сбегала сюда, когда наставала пора мыть посуду. — Энджи словно наяву услышала папин громкий голос за кирпичной стеной.

— Как будто я об этом не знала, — рассмеялась Мира.

Энджи придвинулась к сестре, прижалась к ее плечу. Обе стояли в полном молчании и думали о туманном будущем ресторана, с которым была связана их жизнь. Сейчас, когда на город опускался вечер, когда фонари своим уютным светом превращали улицу в серебристую ленту, вьющуюся между домами и деревьями, когда после рабочего дня люди встречались, чтобы вместе провести время, парковка у ресторана была пуста.

— Помнишь тот список, что мне помогла составить Ливви?

— «Гибельный список», как его назвала мама? Разве можно такое забыть?

— Думаю, я внесу первое изменение.

— И какое же?

— Я нашла новую официантку. Старшеклассницу. Она могла бы работать по вечерам и по выходным.

Мира повернулась к ней.

— Ты уверена, что мама позволит тебе взять девочку «с образованием»?

Энджи изумленно захлопала глазами:

— А в чем проблема?

— Мама предпочтет какую-нибудь корову. И ты сама это прекрасно знаешь. Она хотя бы итальянка?

— Сомневаюсь.

Мира усмехнулась:

— Вот будет весело.

— Прекрати, я же серьезно. Это же хорошая идея — нанять новую официантку!

— Да. Роза слишком медлительна, чтобы обслужить большее количество посетителей. Думаю, если ты собираешься внести какие-то изменения в работу ресторана, то начать лучше всего с официантки. Как ты ее нашла? В бюро по трудоустройству?

Энджи прикусила нижнюю губу и опустила взгляд вниз.

— Энджи? — В голосе Миры прозвучало беспокойство.

— Я увидела ее в «Помоги соседу», когда поехала туда, чтобы записаться в волонтеры. Она пришла за зимним пальто для матери. Вот тогда у меня и появилась идея провести кампанию по сбору зимней одежды.

— И ты купила ей пальто.

— Ты сама говорила, что я должна помогать людям.

— И предложила ей работу.

Энджи вздохнула. Она слышала недоверие в голосе сестры и понимала ее. Из-за Сары Деккер все считали, что Энджи легко обмануть. Ведь когда было принято решение усыновить ее малыша, Энджи и Конлан отнеслись со всем радушием к этой попавшей в беду девочке-подростку и даже поселили ее у себя.

— Тебя переполняет любовь, и тебе нужно кому-то отдавать ее, — наконец проговорила Мира. — Наверное, трудно постоянно держать ее в себе.

Эти слова показались Энджи острыми как колючки, и они больно кольнули ее.

— Так вот о чем ты беспокоишься! Черт! А я-то думала, что просто беру на работу милую девочку, чтобы она обслуживала клиентов по выходным.

— Может, я и ошибаюсь. Вижу то, чего нет.

— Ну а я, возможно, делаю не лучший выбор.

— Не переживай, Энджи, — ласково сказала Мира. — Прости, что опять заговорила не о том. Просто я волнуюсь за тебя. Это нормально, ведь мы семья. Но ты права в том, что решила взять новую официантку. Маме придется смириться.

Энджи улыбнулась:

— Ага. У нее это здорово получается.

Помолчав, Мира сказала:

— Только будь осмотрительна, ладно?

Энджи знала: это хороший совет.

— Ладно.

Энджи издалека незаметно наблюдала, как девочка ужинает. Она ела медленно, как будто смаковала каждый кусочек. В ней было нечто старомодное, какая-то мягкость и плавность движений, пробуждавшая мысли о девушках из прошлого века. Длинные, цвета меди вьющиеся волосы блестящей волной падали на ее плечи. На их фоне ее кожа казалась особенно белой. Слегка вздернутый носик был щедро усыпан веснушками. Но главным в ее внешности были глаза: против ожиданий карие и преисполненные взрослого понимания. Именно их выражение и тронуло Энджи до глубины души.

«Я же понимаю, вы не возьмете меня», — как бы говорили эти глаза.

«Тебя переполняет любовь, и тебе нужно кому-то отдавать ее. Наверное, трудно постоянно держать ее в себе», — вспомнила Энджи слова Миры. Ей самой не приходило в голову, что ею движет тоска по несбывшемуся. Тяжело смириться с утратой, она это хорошо знает. Любая мелочь способна выбить ее из колеи. Коляска. Кукла. Грустная мелодия. Песенка «С днем рождения». Отчаявшаяся девочка.

Нет, сейчас все совсем не так. Она в этом почти уверена.

Девочка — Лорен — подняла глаза, огляделась, затем посмотрела на часы. Она отодвинула пустую тарелку, сложила на коленях руки и приготовилась ждать.

Сейчас или никогда.

Либо мама разрешит Энджи вносить изменения в работу ресторана, либо нет. Пора получить ответ.

Энджи прошла на кухню, где мама домывала посуду после вечерних посетителей. На прилавке стояли четыре сковородки со свежеприготовленной лазаньей.

— Соус болонезе почти готов, — объявила мама. — У нас много еды на завтра.

— И до конца месяца, — пробормотала Энджи.

Мария строго посмотрела на нее:

— Что это значит?

Энджи старалась тщательно подбирать слова. Они были как баллистические ракеты: каждое могло стать причиной войны.

— Мама, сегодня у нас было семь посетителей.

— Это неплохо для буднего дня.

— Вовсе нет.

Мария в сердцах закрутила кран:

— В праздники будет лучше.

Энджи решила зайти с другой стороны:

— У нас проблемы с обслуживанием.

— Да. Но ты привыкнешь.

— Даже я разношу заказы быстрее Розы. Мама, я наблюдала за ней на днях. Я в жизни не видела, чтобы человек там медленно двигался.

— Энджела, она работает у нас много лет. Прояви хоть каплю уважения к ней.

— Нам нужно кое-что изменить. Ведь именно для этого я здесь, не так ли?

— Ты не уволишь Розу. — Мария скомкала и отшвырнула мокрое полотенце, и оно с шумом шлепнулось на прилавок. Выглядело это так, будто Энджи бросили перчатку.

— А я и не собираюсь.

Мама немного успокоилась:

— Вот и хорошо.

— Иди со мной, — сказала Энджи, беря маму за руку.

Они вместе вышли из кухни. У арки Энджи остановилась.

— Видишь девочку?

— Она заказала лазанью, — сообщила мама. — Похоже, она ей понравилась.

— Я хочу… я собираюсь взять ее к нам официанткой на вечера и на выходные.

— Она слишком юная.

— Я беру ее. И она не слишком юная. Ливви и Мире было гораздо меньше лет, когда они стали работать официантками.

Мария замерла и нахмурилась, изучая девочку.

— Она не похожа на итальянку.

— Она не итальянка.

Мария судорожно втянула в себя воздух и толкнула Энджи в сторону от арки.

— А теперь выслушай меня…

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе вернуть ресторан к жизни?

— Да, но…

— Тогда не мешай мне.

— Роза обидится.

— Если честно, мама, я думаю, она обрадуется. Вчера вечером она дважды спотыкалась, когда разносила заказы. Ей тяжело. Она с радостью примет помощь.

— Девочки с образованием не умеют работать в полную силу. Спроси у папы.

— Мы не можем спросить у папы. Решать придется тебе и мне.

Мама словно сникла при этих словах. Морщины на ее лице стали заметны еще больше. Она снова выглянула из-за арки.

— У нее волосы в жутком виде.

— Она вымокла под дождем. Она ходила и искала работу. Как и ты, помнишь, в Чикаго, когда вы с папой только поженились.

Воспоминание смягчило маму.

— У нее дырявые ботинки, а блузка ей мала. Бедняжка. И все же… — Она опять нахмурилась. — Последняя рыжеволосая, что работала у нас, украла выручку за целый вечер.

— Эта ничего не украдет.

Мама решительно пошла по коридору к кухне. Она что-то говорила, шептала и энергично жестикулировала. Если бы Энджи закрыла глаза, она бы без труда представила, как папа ласково улыбается, глядя на свою жену, однако продолжает стоять на своем, несмотря на мамины горячие возражения.

Мама развернулась и пошла назад.

— Он всегда считал тебя умной. Замечательно. Бери эту девочку, но не подпускай ее к кассе.

Энджи с трудом сдержала смех — настолько абсурдно выглядело мамино заявление.

— Хорошо.

— Хорошо. — Мама вышла на улицу.

Энджи в окно увидела, как она идет и спорит с человеком, которого уже нет среди живых.

— Спасибо, папа, — произнесла Энджи и вернулась в пустой зал ресторана.

Лорен встрепенулась, увидев ее.

— Все было очень вкусно, — проговорила она, аккуратно сложила полотняную салфетку и положила ее на стол.

— Моя мама отлично готовит. — Энджи села напротив нее. — Ты умеешь быть ответственной?

— В полной мере.

— Мы можем рассчитывать на то, что ты не будешь опаздывать?

Лорен кивнула. Ее взгляд был серьезным.

— Всегда.

Энджи улыбнулась. За последние месяцы ей ни разу не было так хорошо.

— Тогда договорились. Можешь приступать с завтрашнего вечера. Будешь работать с пяти до десяти. Тебя устраивает?

— Абсолютно. Вот здорово!

Энджи протянула руку, и Лорен, поспешно вскочив, пожала ее.

— Добро пожаловать в семью, — сказала Энджи.

— Спасибо. Я побегу домой.

Энджи готова была поклясться, что в карих глазах девочки стояли слезы. Она просто отметила для себя этот факт, но позже, когда она уже закрывала ресторан, ее вдруг осенило.

Лорен растрогалась, услышав слово «семья».

Когда Энджи вернулась домой, там ее ждали пустота и темнота, и во мраке пряталось одиночество. Она закрыла за собой дверь и несколько мгновений постояла в холле, вслушиваясь в собственное дыхание. В этом звуке не было ничего необычного, однако здесь, в доме, который в дни ее юности был наполнен шумом, он почему-то резанул ее слух. Не выдержав гнетущей тишины, она бросила сумку на тумбочку и подошла к стереосистеме в гостиной, вставила кассету в проигрыватель и нажала кнопку «пуск».

Из динамиков полился голос Тони Беннетта, наполнил комнату звуками и воспоминаниями. Это была любимая кассета папы, он записал ее сам. Все мелодии начинались не с начала, иногда со второго куплета. Каждый раз, когда начинала звучать его песня, отец обязательно подскакивал, подбегал к магнитофону и громко восклицал: «А вот это моя самая любимая!»

Энджи улыбнулась этому воспоминанию, но в душе ее не было радости. Казалось, радость навечно покинула ее сердце.

«Папа, я взяла новую официантку. Она старшеклассница. Представляешь, как мама на это отреагировала! Да, а еще она рыжая».

Энджи подошла к окну и выглянула. На темной глади воды серебрилась лунная дорожка. Зазвучала следующая мелодия. «Ветер под моими крыльями» в исполнении Бетт Мидлер.

Ее играли на его похоронах.

Музыка окутывала, грозила утянуть за собой.

— Ведь с ним легко разговаривать, правда? Особенно здесь.

Энджи резко обернулась на звук маминого голоса.

Та стояла у дивана и смотрела на нее улыбаясь. На ней была старая фланелевая ночная рубашка, которую много лет назад подарил ей папа.

Мама прошла через комнату и выключила музыку.

— Мама, что ты здесь делаешь?

Мама села на диван и похлопала ладонью рядом с собой.

— Я не хотела, чтобы ты оставалась одна этой ночью.

Энджи села рядом и прижалась к ней.

— Но как ты догадалась?

Мама обняла ее за плечи.

— Та девочка, — наконец ответила она.

«Как же я сама не сообразила, — подумала Энджи. — Ну конечно же!»

— Мне придется держать ее на расстоянии, да?

— У тебя это всегда плохо получалось.

— Верно.

Мама покрепче прижала ее к себе.

— Просто не торопись, будь осторожна. У тебя доброе сердце.

— Иногда мне кажется, что от него остались жалкие осколки.

Мама издала звук, похожий на тихий вздох.

— В такие минуты нам остается только глубоко дышать, чтобы не впасть в безумие.

— Знаю, — кивнула Энджи.

Они достали колоду карт и до глубокой ночи играли в кункен. К тому моменту, когда они заснули рядышком на диване под пестрым лоскутным одеялом, много лет назад сшитым мамой, Энджи не чувствовала себя одинокой.

9

Лорен пришла на работу на пятнадцать минут раньше. Одета она была во все самое лучшее: черные джинсы и белую хлопчатобумажную блузку, которую по ее просьбе выгладила миссис Мок.

Она постучала в дверь и немного подождала — никакого ответа. Лорен осторожно открыла дверь и заглянула внутрь. В ресторане было темно, даже очертания столиков едва различались.

— Эй, есть кто-нибудь?

Девочка вошла и закрыла за собой дверь.

Навстречу ей вышла пожилая женщина. Она держала руки в карманах покрытого пятнами фартука. Из-за старомодных очков с толстыми стеклами ее глаза казались огромными. Женщина с прищуром, хмуро смотрела на Лорен, и та почувствовала себя жуком, стиснутым в крепком кулаке.

— Это ты, что ли, новенькая? — строго спросила женщина.

Лорен кивнула, чувствуя, как краснеет:

— Да. Я Лорен Рибидо.

Она шагнула вперед и протянула руку. Против ее ожиданий, рукопожатие женщины было сильным и энергичным.

— А я Мария Десариа. Ты раньше где-нибудь работала?

— Да. Я работаю уже несколько лет. Когда я была маленькой — в пятом или шестом классе, — я собирала клубнику и малину на ферме Магрудера. А еще я работала в «Райт Эйд», с прошлого лета, когда аптека только открылась.

— Собирала ягоды? Я думала, что на такую работу берут главным образом мигрантов.

— По большей части так и есть. В основном. Они платили хорошо — для ребенка.

Мария склонила голову набок и сосредоточенно изучала Лорен.

— Наркотики, побеги из дома и все прочее — такое за тобой водится?

— Нет. Я учусь в школе «Фиркрест», и у меня хороший средний бал — три и девять десятых.

— «Фиркрест»? Гм. Ты католичка?

— Да, — настороженно ответила Лорен. В последнее время стало опасно признаваться в этом. Вопросы вероисповедания вызывали множество проблем. Она приказала себе держаться стойко и не нервничать.

— Что ж, это хорошо, даже несмотря на то что ты рыжая.

Лорен не знала, что на это сказать, поэтому просто кивнула.

— Ты когда-нибудь работала официанткой? — после паузы спросила Мария.

— Да.

— Значит, когда я скажу, что нужно накрыть столы и протереть меню, ты поймешь, что от тебя требуется?

— Да, мэм.

— Столовые приборы вон в том буфете, — сказала Мария и поспешно добавила: — Естественно, это не серебро.

— Ясно.

Они молча смотрели друг на друга. Лорен снова почувствовала себя неуютно.

— Хорошо. Приступай, — наконец произнесла Мария.

Лорен направилась к буфету и с силой выдвинула ящик, отчего столовые приборы громко звякнули. Девочка замерла, понимая, что уже сделала что-то не так. Она обеспокоенно покосилась на Марию, все еще стоявшую в зале и мрачно наблюдавшую за ее действиями.

«М-да, будет нелегко угодить этой женщине, — подумала Лорен. — Очень нелегко».

К концу своего первого рабочего дня Лорен поняла две вещи: на работу нужно приходить в теннисных туфлях и в «Десариа» на оплату квартиры и приличное платье не заработаешь.

И все же ресторан ей нравился. Кормили здесь великолепно. Она старалась изо всех сил и делала все необходимое, не дожидаясь, когда кто-нибудь — в частности, хозяйка, миссис Десариа — даст ей поручение. В настоящий момент она наливала оливковое масло в кувшинчики, стоящие на столах.

— Знаешь, — сказала Энджи, подходя к ней, — этот ресторан мог бы быть очень популярным, если бы сюда приходили люди. На! — Она протянула ей десертную тарелку с куском тирамису. — Присоединяйся ко мне.

Они сели за столик у камина. Дрова потрескивали, на них весело плясали языки пламени.

Лорен почувствовала на себе взгляд Энджи и подняла голову. В темных глазах Энджи она увидела то ли жалость, то ли сочувствие. Ведь Энджи видела ее в ту ночь на парковке, а потом еще раз, в «Помоги соседу».

— Это действительно здорово, что вы дали мне эту работу. Хотя еще одна официантка вам вряд ли нужна. — Лорен тут же пожалела о своих словах. Что она несет! Ведь ей нужна эта работа.

— Не сейчас, так потом понадобится. У меня большие планы в отношении ресторана, — улыбнулась Энджи. — Только я плохо разбираюсь в этом бизнесе. Достаточно спросить у моей сестры Ливви. Она считает, что я все только испорчу.

Лорен трудно было поверить, что эта красивая женщина может в чем-то потерпеть неудачу.

— А я уверена, что у вас все получится. У вас очень вкусная еда.

— Ага. Мама и Мира великолепно готовят. — Энджи съела кусочек и спросила: — А давно ты живешь в Вест-Энде? Не исключено, что я ходила в школу с твоими родителями.

— Вряд ли. — Лорен надеялась, что ее голос звучит спокойно. — Мы переехали сюда, когда я была в четвертом классе. — Она помолчала. — Мы живем вдвоем, мама и я. — Ей понравилось, как это прозвучало, как будто они с мамой одна команда. И все же ей не доставляло удовольствия говорить о своей семье, вернее, о ее отсутствии. — А вы? Вы всегда жили в Вест-Энде?

— Я выросла здесь, но потом уехала в университет и вышла замуж… — Энджи умолкла. Она уставилась в свою тарелку и принялась водить по ней вилкой. — Я вернулась домой после развода. — Она подняла голову, попыталась улыбнуться. — Извини, я пока еще не могу спокойно рассказывать об этом.

— О! — Лорен не знала, как реагировать на это сообщение. Она вновь занялась тирамису, но стук вилки по тарелке казался ей оглушающим.

Наконец Энджи спросила:

— Тебя подвезти до дома?

— Нет. — Этот вопрос удивил Лорен. — Меня встречает мой молодой человек. — Едва она произнесла эти слова, как у двери ресторана прозвучал автомобильный гудок. Она вскочила. — Это он. Я пойду? — Она взглянула на пустые тарелки. — Давайте я…

— Беги. Увидимся завтра вечером.

Лорен пристально посмотрела на Энджи:

— Вы уверены?

— Уверена. До встречи.

— До свидания, — попрощалась Лорен, спеша к двери. Она вытащила из-под конторки метрдотеля свой рюкзак и, закинув его на одно плечо, вышла на улицу.

Толпа неистовствовала.

Вскочив вместе со всеми, Лорен кричала и хлопала в ладоши. Трибуны ревели. Табло замигало, и на нем высветился новый счет: «Фиркрест» — двадцать восемь, «Келсо Кристиан» — четырнадцать.

— Это потрясающе! — завопила Анна Лайонс, дергая Лорен за рукав.

Лорен тоже ликовала и весело смеялась. Передача Дэвида была поразительно красива, мастерски закрученный мяч пролетел сорок ярдов и попал прямехонько в руки Джареда. Лорен надеялась, что и его отец видел этот пас.

— Пошли, — сказал кто-то. — Почти конец тайма.

Лорен вслед за девочками пошла по проходу к бетонной лестнице и спустилась вниз, туда, где стояли ларьки и где трудились ребята из параллельного класса. Она заняла свое место у стойки с хот-догами.

— Теперь моя очередь, — сказала она Марси Морфорд, которая в этот момент раскладывала по банкам разные сорта горчицы.

В течение следующего получаса, пока по полю маршировал оркестр, Лорен продавала хот-доги и гамбургеры зрителям, которые плотным потоком спускались с трибун, — родителям, учителям, ученикам, выпускникам. Во время футбольного сезона по пятницам вечером все собирались на стадионе, чтобы посмотреть матчи между местными командами. Сейчас все говорили о Дэвиде. Он играл главную в своей жизни игру.

Когда смена Лорен закончилась, она присоединилась к подружкам и досмотрела матч.

«Фиркрест» разделал соперников под орех.

Трибуны медленно пустели. Лорен с подругами прибралась в ларьке и прошла к раздевалкам. Девочки стояли стайкой, болтая и смеясь, и ждали героев дня. Игроки выходили один за другим, обнимали своих подружек и расходились в разные стороны.

Наконец двустворчатая дверь распахнулась, и из раздевалки со смехом выбежали оставшиеся игроки. Среди них был Дэвид, однако он держался чуть-чуть в стороне, наверное, так же как Брэд Питт или Джордж Клуни, когда те учились в старших классах. Свет от прожекторов падал только на него, и казалось, что его светловолосую голову окружает золотистый ореол.

Лорен бросилась к улыбающемуся Дэвиду. Он поймал ее в объятия.

— Это потрясающе! — воскликнула она.

Он довольно улыбнулся.

— Да? Ты видела, как я метнул гранату Джареду? Черт! Я был как в огне. — Он с хохотом закружил Лорен.

Когда они подошли к флагштоку, Дэвид остановился и огляделся. Лорен знала, что — вернее, кого — он ищет. Она напряглась, обняла Дэвида и прижалась к нему.

Остальные ребята направились к машинам. На стоянке слышался шум двигателей, хлопанье дверей, гудки. Сегодня на пляже состоится шумная вечеринка в честь столь великой победы. Их предыдущая игра на домашнем поле прошла спокойно, после нее Лорен и Дэвид просто просидели несколько часов в машине его матери, болтая и наслаждаясь уединением. Сегодня же все будет по-другому. И ей не важно, как они отпразднуют победу, главное, что праздновать ее они будут вместе.

— Эй, Дэвид! — крикнул кто-то. — Вы с Лорен идете на пляж?

— Скоро придем, — ответил Дэвид, помахал им и, прищурившись, вновь обвел взглядом стадион, потом стоянку.

Наконец он спросил:

— Ты их видела?

Прежде чем Лорен успела ответить, послышался голос его матери:

— Дэвид! Лорен! Вот вы где.

Миссис Хейнз спешила через двор к ним. Она крепко обняла Дэвида, ласково погладила его по голове. Интересно, спросила себя Лорен, Дэвид заметил грусть в ее глазах?

— Я так горжусь тобой.

— Спасибо, мама. — Дэвид смотрел куда-то позади ее.

— У твоего отца деловая встреча. Он не мог приехать на игру, — сухо сказала миссис Хейнз. — Он сожалеет.

Из Дэвида будто выпустили воздух.

— Как всегда.

— Ребята, если хотите, давайте вместе отправимся за пиццей…

— Нет, спасибо. Сейчас на Клейборн-Бич устраивают вечеринку. Но все равно спасибо. — Дэвид схватил Лорен за руку и потащил ее за собой.

Миссис Хейнз едва успевала за ними. Они подошли к парковке. Дэвид открыл пассажирскую дверцу для Лорен. Та потопталась, затем подняла глаза на миссис Хейнз.

— Спасибо за приглашение, миссис Хейнз, — сказала она.

— Пожалуйста, — кивнула та. — Идите веселитесь. — Она перевела взгляд на сына. — Будь дома к полуночи.

Дэвид обошел машину, направляясь к водительской дверце.

— Хорошо.

Чуть позже тем же вечером, когда все сидели вокруг костра и говорили о предстоящем весной выпускном вечере, Лорен наклонилась к Дэвиду и прошептала:

— Я уверена, что твой отец действительно хотел прийти.

Дэвид вздохнул.

— Ага. И он обязательно придет в следующую пятницу, — сказал он и, повернувшись к Лорен, вдруг просиял. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала Лорен, просовывая руку в его ладонь.

И тут он улыбнулся.

Последние несколько дней Энджи работала не покладая рук. Каждое утро она вставала на рассвете, устраивалась за кухонным столом, раскладывала свои записи, меню и делала новые пометки. В эти окрашенные бледно-розовым часы тишины она составляла план кампании по сбору верхней одежды и сочиняла тексты рекламных объявлений и листовок. К половине восьмого она уже была в ресторане, где под руководством матери изучала то, что всегда было вне поля зрения посетителей.

Они начали с поставщиков. Энджи наблюдала, как мама проходит мимо ящиков со свежими овощами и каждый день выбирает одно и то же: помидоры, зеленый перец, баклажаны, салат «Айсберг», желтый лук и морковь. Ей ни разу не пришло в голову взглянуть на грибы портобелло или порчини, на разноцветный болгарский перец, на молодую зеленую фасоль в стручках, на кочанный салат или на сочные темные трюфели.

Та же самая история повторялась на рыбном или мясном рынках. Мама покупала крохотные розовые коктейльные креветки и больше ничего. У «Братьев Альпак» она брала фарш из постной филейной говядины, свиной и телячий фарш, а также с десяток куриных грудок. На четвертый день Энджи поняла, что теряется масса возможностей. И тогда она отстала, сказала маме, чтобы та шла домой, что она скоро догонит ее. Как только мама скрылась из виду, она отправилась к супервайзеру рынка овощей и фруктов.

— Мне нужен ваш совет, — сказала она, — давайте представим, что «Десариа» — совершенно новый ресторан.

И уже через несколько минут на Энджи обрушился такой поток полезной информации, как на циркового клоуна — конфетти. Она ловила каждое слово и едва успевала все записывать. Затем она повторила свои вопросы супервайзерам рыбного и мясного рынков. Вопросов у Энджи было много.

Как влияет на качество рыбы быстрая заморозка?

Какой из съедобных моллюсков лучше? Устрицы?

Для чего могут понадобиться кальмаровы «чернила»?

Как правильно выбрать мускусную дыню?

Чем дангенесский краб лучше снежного?

Она получала ответы на все свои вопросы, и к концу недели Энджи уже хорошо представляла, как можно изменить меню к лучшему. Она с маниакальным усердием собирала рецепты и меню из лучших и самых знаменитых ресторанов Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Нью-Йорка. Везде, как она заметила, для сезонных блюд использовали свежайшие ингредиенты местного производства. Кроме того, она прочитала все записи и пометки отца и устроила своим сестрам жесточайший экзамен, пока те не взмолились о пощаде.

Впервые за всю свою жизнь она почувствовала принадлежность к ресторану. К ее удивлению и к удивлению всех остальных, это ощущение ей понравилось.

В субботу вечером Энджи пришлось помогать Лорен обслуживать посетителей, но, как только у нее выдавалась свободная минута, она принималась изучать счета, подлежащие оплате, оплаченные счета, а также делала пометки о том, какие запасы надо пополнить. День прошел в суете, и к тому моменту, когда зал покинули последние посетители, она чувствовала себя страшно уставшей.

И от этого ей было радостно.

Энджи пожелала спокойной ночи маме и Мире, проводила их до двери, взяла две порции мороженого и села за столик у камина. Она обожала эту часть вечера, когда рабочий день закончен, а в закрытом ресторане стоит тишина. Эта уютная атмосфера успокаивала ее, и иногда, слушая, как трещат дрова или дождь стучит по крыше, она ощущала присутствие отца.

— Энджи, я ухожу домой, — сказала Лорен, направляясь к ней через зал.

— Поешь со мной мороженого. Очень вкусное. — За прошедшие дни это стало для них обеих своего рода ритуалом — есть вместе десерт. Энджи поймала себя на том, что с нетерпением ждет момента, когда они сядут вот так — в тишине — друг напротив друга.

Лорен улыбнулась:

— Если так пойдет и дальше, то к школьному балу я растолстею.

Энджи рассмеялась:

Не переживай, садись.

Лорен села напротив, где уже стояла креманка с мороженым.

Энджи положила кусочек в рот.

— Боже, до чего же оно хорошо! Но плохо, что сегодня у нас почти не было посетителей. — Она посмотрела на Лорен: — И чаевые у тебя наверняка скудные.

— Увы!

— Реклама о кампании по сбору верхней одежды выходит завтра. Это должно помочь.

— Надеюсь.

— Кстати, сколько теперь стоит платье для школьного бала?

— Целую кучу денег, — вздохнула Лорен.

Энджи внимательно оглядела ее:

— Какой у тебя размер?

— Восьмой.

— Как у меня. — Вот он, ответ, простой, как ложка в ее руке. — Я могла бы одолжить тебе свое платье. Конлан… мой… мой бывший муж, работал репортером в «Сиэтл тайме». Изредка мы с ним ходили на всякие приемы. Так что у меня есть несколько подходящих к случаю платьев. Ты можешь выбрать, какое тебе понравится.

Выражение на лице Лорен было красноречивее любых слов: жгучее желание, смешанное со стыдом.

— Я не могу. Но все равно спасибо.

Энджи решила не форсировать события и дать Лорен время подумать над ее предложением.

— Ты идешь туда с тем мальчиком, который забирает тебя после работы?

Лорен вспыхнула:

— Да. Его зовут Дэвид Хейнз.

По реакции девочки Энджи поняла: это — любовь. Она совсем не удивилась. Лорен — серьезная девочка, она из тех, кто полностью погружается в отношения, а потом с большим трудом выбирается из них. Другими словами, она хорошая девочка.

— И как давно вы с Дэвидом встречаетесь?

— Почти четыре года.

Энджи удивленно изогнула брови. Годы, проведенные в старших классах, нужно пересчитывать с тем же коэффициентом, что и собачий возраст, так что можно сказать, что четыре года — это целая жизнь. Ей хотелось предупредить Лорен: «Будь осторожна, любовь убивает», но она удержалась от такого совета. Если девушке повезет, возможно, ей никогда не придется это узнать.

Эти мысли вернули Энджи к размышлениям о Конлане и о том времени, когда она любила его. И о том, каково ей было, когда все это стало прошлым. Она встала из-за стола, испугавшись, что нахлынувшие воспоминания заставят ее расплакаться. Подойдя к окну, она устремила взгляд в ночь. В этом году осенние холода наступили раньше обычного. Город уже усыпан опавшими листьями, ветер с шумом гоняет их по тротуарам и проезжей части. Еще неделька — и эти листья превратятся в прелую, скользкую массу.

— Вам плохо?

Энджи услышала обеспокоенный голос Лорен.

— Нет, со мной все в порядке. — Она едва успела ответить, как с улицы раздался автомобильный гудок.

— Это Дэвид! — воскликнула Лорен, вскакивая.

Энджи оглядела машину, остановившуюся перед рестораном. Это был классический «порше-спидстер», покрашенный серой грунтовкой. Колеса сияли хромом, покрышки явно были новыми.

— Вот это машина!

Лорен подошла к ней.

— Я иногда зову его Спиди-Гонщиком, ну, знаете, такой персонаж аниме. Он живет этой машиной.

— A-а! Мальчик и его машина.

Лорен рассмеялась:

— Если он заставит меня разглядывать новый скол краски, я закричу. Но, конечно, ему я об этом не говорю.

Энджи повернулась к девочке. Она впервые сталкивалась со столь чистыми эмоциями, со столь искренним обожанием. Первая любовь. Она по собственному опыту знала, что такая любовь бывает всепоглощающей, и снова хотела сказать: «Девочка, будь осторожна», но кто она такая, чтобы давать Лорен советы?! Их может давать только мать.

— До вторника, — попрощалась Лорен и убежала.

Продолжая наблюдать за девочкой, Энджи увидела, как та скрылась в спортивной машине, и вспомнила те далекие времена, когда она была по уши влюблена в Томми Матуччи. Он тогда ездил на старом и разбитом «форде-фейрлейн» и был таким же импульсивным и темпераментным, как его машина. До чего же он любил свой «форд»!

Забавно! Она не вспоминала о нем многие годы.

Дэвид остановил машину перед домом Лорен, на своем обычном месте. Лорен откинула назад спинку переднего сиденья. В маленькой машине было тесно, к тому же им мешала ручка переключения передач, однако они уже научились приспосабливаться.

Дэвид обнял ее и поцеловал. Лорен ощутила, как снова погружается в знакомую сладостную темноту, в желание. Сердце ее забилось чаще, и через несколько минут окна в машине, запотев, отгородили их от внешнего мира.

— Лорен, — проговорил Дэвид, и по его голосу Лорен поняла, что им тоже овладело желание.

Он сунул руку ей под блузку, и девочка затрепетала от его прикосновения.

В этот момент на руке Дэвида запищали часы.

— Черт, — застонал он, отстраняясь от Лорен. — Ну почему они требуют, чтобы я возвращался домой так рано? Я знаю восьмиклассников, которым разрешают гулять после полуночи. — Он с сердитым видом скрестил руки на груди.

Это получилось так по-детски, что Лорен с трудом удержалась от смеха. Надо же, великий Дэвид Райерсон-Хейнз обиделся и надулся!

— Тебе повезло, — сказала она, гладя его. — О тебе волнуются, тебя любят.

— Ага, как же.

Лорен на мгновение, на одно коротенькое мгновение почувствовала себя более взрослой, чем он.

— Твоей маме плевать, когда ты приходишь домой. И вообще приходишь ли.

— Именно так, — с горечью проговорила Лорен, поднимая спинку сиденья.

Эту тему они с мамой закрыли давным-давно. «Я не хочу, чтобы ты считала, будто я тебя контролирую, — сказала ей тогда мать. — Мои родители пытались меня контролировать, и я от этого только зверела». С тех пор Лорен могла приходить домой и уходить из дома когда хотела.

Дэвид поцеловал ее, но вдруг отстранился и тяжело вздохнул.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Лорен.

Дэвид перегнулся через нее и открыл бардачок.

— Вот, — сказал он, передавая ей какие-то бумаги.

— Что это? — Лорен заглянула в бумаги. — Заявление в Стэнфорд!

— Отец хочет, чтобы я подал заявление на предварительное зачисление. К пятнадцатому ноября.

— Ох, — произнесла Лорен. Она знала: Дэвид не посмеет ослушаться отца.

— Я думал, что и ты могла бы подать заявление.

Лорен едва не расплакалась. Как же он не понимает? Ведь он сто раз подвозил ее, видел дом, в котором она живет!

— Дэвид, я не могу этого себе позволить. Мне нужна полноценная стипендия, а не жалкая подачка. Мне нужно либо поступить на бюджетное отделение, либо учиться за счет фирмы.

— Я знаю, — грустно сказал Дэвид.

Так они сидели некоторое время, каждый на своем сиденье, не прикасаясь друг к другу, устремив невидящий взор на запотевшее лобовое стекло.

— Наверное, я туда не поступлю.

— Да ладно тебе, Дэвид. Твоя семья делала значительные пожертвования Стэнфорду, у них даже одно здание названо вашей фамилией в честь твоих предков.

— Тогда и ты поступишь. — Он повернулся к Лорен, сгреб ее в объятия, прижал к себе и поцеловал. Лорен позволила себе отдаться этому поцелую и забыла обо всем.

Позже, в своей неуютной холодной квартире, она в который раз подумала о том, как это, наверное, здорово жить в его мире, где все дается так легко, где так просто осуществляются мечты.

Когда Мира отвезла детей в школу и вернулась домой, она увидела у своего дома Энджи.

— Что-то ты сегодня раненько, — сказала она, идя по дорожке навстречу сестре. — Неважно выглядишь.

— Нам надо поговорить. Ваши соседи да и все родители тоже надевают тренировочные штаны и кеды, когда по очереди отвозят детей в школу и забирают их домой?

— Большинство. Проходи. — Улыбаясь, она открыла дверь и впустила Энджи.

В доме пахло кофе и блинчиками. Подбирая на ходу игрушки, Мира прошла на кухню и налила в две кружки кофе.

— Итак, — сказала она, устраиваясь в гостиной в глубоком кресле и игнорируя царивший вокруг беспорядок, — зачем ты здесь и почему ты выглядишь, как участник «Жестоких игр»?

— Очень смешно! — Энджи опустилась в соседнее кресло. — Между прочим, я всю ночь работала.

— Работала, да? — Мира отпила кофе, поглядывая на Энджи.

Энджи протянула сестре блокнот:

— Вот то, что я собираюсь сделать.

Мира поставила кружку на журнальный стол и взяла блокнот. По мере того как она читала, ее брови от удивления поднимались все выше.

Энджи с жаром принялась объяснять:

— Кроме кампании по сбору верхней одежды, я хочу по вторникам устраивать винные вечера, когда бутылка вина будет продаваться за полцены; по четвергам — вечера романтических встреч, когда вместе с ужином будут подаваться два билета в кино; по пятницам и субботам назначать «счастливые часы». Мы могли бы открывать ресторан в три и до пяти подавать только выпивку и закуски, что-нибудь вроде итальянского ассорти и брускетт. Мои исследования показывают, что несколько «счастливых часов» в неделю могут удвоить недельную выручку. Мы зря растрачиваем свою лицензию на алкоголь, используя ее не на полную катушку. А как тебе это: «Романтические свидания в «Десариа»? Я думаю, что мы могли бы дарить розы пришедшим парам.

— С ума сойти можно, — ошарашенно произнесла Мира, поднимая голову. — Папе все это очень понравилось бы.

— Знаю. А вот из-за мамы я беспокоюсь.

Мира рассмеялась:

— Как мы любили повторять: «А то!»

— Как мне убедить ее в необходимости перемен и донести до нее свои идеи?

— Начинай на расстоянии и не забудь облачиться в доспехи.

— Смешно!

— Ладно, принцесса. У нас есть два способа уговорить маму. Первый и самый действенный — это использовать папу. Как-никак, она была готова на все, лишь бы он был счастлив.

— К сожалению, разговаривает он не с нами, а с ней.

— Да, поэтому тебе понадобится план номер два. Сделай так, чтобы она подумала, будто все это ее идеи. Я так сделала, когда хотела попасть на концерт «Крыльев» в «Кингдоме». Мне потребовался почти месяц, но в конце концов она решила, что я буду плохой американкой, если не пойду на концерт со своими друзьями.

— И как же это у тебя получилось?

— Я начала с того, что попросила у нее совета.

10

Лорен стояла в центре зала и смотрела на собранные со всех столов наборы для специй. Весь вечер она решала, что ей делать: попросить у Энджи аванс в счет первой зарплаты или принять ее предложение относительно платья. Она понимала: в обоих случаях она будет выглядеть просительницей. К тому же у Десариа может возникнуть вопрос, на что она тратит чаевые. «На наркотики, — наверняка сделает вывод Мария, качая головой. — Как печально». И она обязательно объяснит все это тем, что Лорен рыжеволосая. Но если она скажет правду — что ей приходится покрывать долг по квартплате, — Мария и Энджи тут же примутся обмениваться сочувственными взглядами, как бы говоря: «Ах, бедняжка, как ее жалко». За свою жизнь Лорен сотни раз видела такие взгляды: так на нее смотрели учителя, воспитатели и соседи.

Она подошла к окну. Улицу окутывал плотный туман.

У любого человека бывают моменты, которые имеют для него огромное значение, которые меняют всю его жизнь. Следует ли отнести школьный бал к таким моментам? Стоит ли он того, чтобы раздобыть платье любой ценой? Чего она лишится, если не пойдет на бал? Может, стоит надеть какое-нибудь старомодное платье и сделать вид, будто это — новая мода, своеобразный вызов условностям, а вовсе не следствие безденежья? Хотя все и так знают, что она получает стипендию. Никто ничего не скажет. Но она-то сама знает, как обстоят дела. И весь вечер она будет чувствовать себя ущербной. Стоит ли этих переживаний школьный бал?

Такие вопросы надо задавать матери.

— Ха, — горько усмехнулась Лорен.

Как обычно, ей придется самой находить ответы. Есть два варианта: солгать что-нибудь… или решиться и попросить у Энджи помощи.

Энджи сидела за прилавком из нержавейки, перед ней были разложены блокноты и тетради с конспектами. Мария Десариа, сложив руки на груди, стояла спиной к раковине. Не надо было обладать знаниями в психологии, чтобы понять этот язык жестов. Ее глаза были сощурены, а губы сжаты так плотно, что превратились в тоненькую линию. Всем своим видом она выражала недовольство.

Энджи приступила к задуманному с величайшей осторожностью.

— Я поговорила со Скоттом Форманом из кинотеатра. Он готов предоставить нам пятидесятипроцентную скидку на билеты, если мы включим его в нашу рекламу.

Мария пренебрежительно фыркнула:

— В наши дни уже не делают хорошие фильмы. Одна жестокость, от нее у людей пропадет аппетит.

— Они будут есть до фильма.

— Именно.

Энджи не отступила, напротив, она устремилась вперед. С начала объявления кампании по сбору верхней одежды их бизнес заметно оживился. Настало время претворить в жизнь остальные пункты плана.

— Так как ты думаешь, это хорошая идея?

Мария пожала плечами:

— Поживем — увидим.

— А реклама — с твоей точки зрения это правильный шаг?

— Сколько она стоит?

Энджи разложила на столе листы с расценками. Мария заглянула в них издали, не отходя от раковины.

— Слишком дорого.

— Я попробую поторговаться и снизить цену. — Энджи сдвинула в сторону свой блокнот, чтобы мать увидела меню из «Кассиопеи», четырехзвездочного итальянского ресторана в Ванкувере. — У тебя есть какие-нибудь предложения по поводу винного вечера?

Мария хмыкнула:

— Мы могли бы поговорить с Викторией и Каси Макклеллан. У них своя винодельня в Вэлла-Вэлла. Как же она называется — «Семь холмов», что ли? И Рэнди Финли из «Виноградников Маунт-Бейкер» тоже делает хорошие вина. Может, они дали бы нам скидку за то, что мы продвигаем на рынок их вина. Рэнди любит мое оссобуко[7].

— Мама, это гениальная идея! — Энджи сделала пометки в блокноте. Закончив, она как бы случайно задела меню «Кассиопеи», и оно проехало вперед.

— Что это? — заинтересовалась Мария.

— Это? — Энджи приняла невинный вид. — Кстати, что касается свежей рыбы… Мы могли бы…

— Энджела Роуз, откуда у тебя это меню?

Энджи изобразила удивление:

— Вот это? Мне просто стало любопытно, чем кормят посетителей наши конкуренты.

Мария презрительно отмахнулась:

— Эти люди никогда не бывали на своей исторической родине.

— У них очень интересные цены.

Мария заинтересовалась.

— То есть?

— Самая дешевая закуска стоит четырнадцать девяносто пять. — Энджи помолчала, качая головой. — Как обидно, что большинство людей ставит знак равенства между высокими ценами и качеством.

— Дай сюда. — Мария схватила со стола меню и открыла его. — Оладьи с травами, грибным маслом и жареной рыбой тресковых пород за двадцать один девяносто пять?! Нет, здесь нет ничего итальянского. Моя мама — да упокоит Господь ее душу — готовила тонно аль карточчо — это тунец, запеченный в пергаменте, он просто таял во рту.

— На этой неделе у Терри есть тунец. Да и у Аги тоже. А еще у него были замечательные стейки из кальмара.

— Сразу вспоминается любимое блюдо твоего папы: каламари рипиэни[8]. Для них нужно брать только лучшие помидоры.

— Джонни клялся мне, что у него не помидоры, а нектар.

— Кальмары и тунец-ахи[9] очень дорогие.

— Мы могли бы включить его в меню на пару вечеров — в качестве рекламной акции, «блюдо от шефа». Если не пойдет, мы забудем о нем.

В дверь постучали.

Энджи мысленно чертыхнулась. Мама уже была практически на все согласна. Любое вмешательство может вернуть их к отправной точке.

В кухню вошла Лорен, теребя в руках аккуратно сложенный фартук.

— Доброй тебе ночи, Лорен, — сказала Энджи. — Запри двери, прежде чем уйдешь.

Девочка не двинулась с места. Она выглядела смущенной и явно колебалась.

— Спасибо, Лорен, — сказала Мария. — Хорошего тебе вечера.

Лорен продолжала стоять на месте.

— В чем дело? — спросила Энджи.

— Я… э-э… — Лорен покраснела. — В общем, я могу поработать и завтра вечером.

— Отлично, — кивнула Энджи, склоняясь над своими записями. — Тогда завтра в пять.

Едва Лорен скрылась за дверью, Энджи продолжила:

— Итак, мама, как ты смотришь на то, чтобы чуть-чуть поднять цены и ежедневно добавлять в меню особое рыбное блюдо?

— Я смотрю, моя дочь пытается изменить меню, которое долгие годы вполне устраивало посетителей «Десариа».

— Изменения незначительные, мама. Но они дадут нам толчок для развития. — Она замолчала, готовясь к выстрелу из главного орудия. — Папа бы одобрил.

— Он любил мои каламари рипиэни, спорить не буду. — Мать оттолкнулась от раковины и села рядом с Энджи. — Помню, как твой папа купил мне «кадиллак». Он так гордился этой машиной.

— Но ты на нем не ездила.

Мама улыбнулась:

— Твой папа считал меня ненормальной, раз я игнорировала эту замечательную машину. Поэтому он в один прекрасный день продал мой «бьюик» и оставил на столе ключи от новой машины, а рядом записку: «Встретимся за обедом. Я принесу вино». — Она усмехнулась. — Он знал, что меня надо подталкивать к переменам.

— Я не хотела бы толкать тебя слишком сильно.

— А толкаешь. — Мария вздохнула. — Ты всю жизнь, Энджела, кого-то к чему-то толкаешь и сама рвешься вперед, чтобы заполучить желаемое. — Она погладила Энджи по щеке. — Твоему папе нравилась в тебе эта черта, и сейчас он был бы горд тобою.

Неожиданно меню напрочь вылетело из головы Энджи. Она задумалась об отце и обо всем том, чего она лишилась с его смертью. Она вспомнила, как он сажал ее к себе на плечи, чтобы она могла увидеть парад в День благодарения; как он вместе с ней молился по вечерам и рассказывал нелепые, лишенные смысла анекдоты за завтраком.

— В общем, — сказала Мария, глядя на Энджи затуманившимися глазами, — на этой неделе мы опробуем несколько особых блюд, а там посмотрим.

— Все получится, мама. Вот увидишь! Дела пойдут в гору, как только начнется рекламная кампания. В воскресенье мы будем на первой странице газеты в разделе досуга.

— Посетителей уже стало больше, не могу не признать этого. Хорошо, что ты наняла эту девочку. Она отличная официантка, — сказала мама. — Когда ты ее взяла — эту рыжеволосую, — я решила, что нам грозит большая беда, а когда ты рассказала, что бедняжке нужно платье, я подумала…

— О боже! — Энджи вскочила. — Школьный бал!

— В чем дело?

— Завтра у нее школьный бал. Вот почему Лорен там мялась, когда пришла на кухню. Она пыталась напомнить мне, что завтра ей будет нужно платье.

— Тогда почему она сказала, что завтра выйдет на работу?

— Не знаю. — Энджи достала из кармана ключи от машины, сдернула свое пальто с крючка у двери. — Пока, мама, до завтра.

Она выбежала из ресторана. Снаружи накрапывал дождь. Она посмотрела в обе стороны. Лорен нигде не было. Тогда она поспешила к парковке, села в машину и поехала на север по Дрифтвуд-Вэй. На улице не было ни одной машины. Она уже собиралась повернуть на шоссе, когда обратила внимание на автобусную остановку, освещенную мягким светом, падавшим от ближайшего уличного фонаря. Даже на расстоянии она смогла разглядеть знакомую фигуру Лорен.

Энджи затормозила у остановки.

Лорен обернулась.

— Ой! — воскликнула она, увидев Энджи.

Энджи нажала кнопку на своей дверце, и боковое стекло у пассажирского места медленно поехало вниз. В салон тут же ворвался холодный воздух.

— Залезай!

Лорен дернула головой:

— Скоро подойдет мой автобус. Но все равно спасибо.

— Ведь завтра школьный бал, верно? — спросила Энджи. — Я только сейчас поняла, почему ты заглянула на кухню. Ты ведь зашла не только затем, чтобы попрощаться?

— Не беспокойтесь. Я решила не ходить.

— Почему?

Лорен отвела взгляд:

— Нет настроения.

— Помнишь, я предлагала тебе свое платье? Чтобы ты на один вечер взяла его?

Лорен кивнула.

— Оно все еще нужно тебе?

— Да. — Это короткое слово было произнесено так тихо, что Энджи едва расслышала его.

— Отлично. Будь в ресторане завтра в три. Где ты собираешься переодеваться, у подружки?

Лорен помотала головой.

— А хочешь переодеться у меня? Я бы тебе помогла.

— Правда? Вот здорово!

— Договорились. Скажи Дэвиду, куда за тобой заехать. Мой адрес Миракл-Майл-роуд, 7998. Это первый поворот после моста.

Позади машины остановился подъехавший автобус.

Уже позже, когда Энджи вошла в свой пустой дом, ее одолели сомнения. Правильно ли она поступила? Ведь готовить девочку к школьному балу — это задача матери.

На следующий день Энджи и Мария в семь утра встретились с поставщиками. К десяти они успели заказать б́ольшую часть продуктов на неделю, проверили овощи и фрукты на свежесть, выписали чеки, перевели деньги на счет ресторана и завезли скатерти в прачечную. Когда Мария приступила к своей работе на кухне, Энджи отправилась в типографию, где печатались листовки и купоны для винного вечера и вечера романтических встреч. Затем она отвезла в «Помоги соседу» первую партию собранной верхней одежды.

Когда она была в химчистке, заморосил дождь, к полудню превратившийся в настоящий ливень. По улицам бурлящим потоком понеслась вода. Правда, обитатели Вест-Энда не видели в таком погодном явлении ничего необычного. В это время года погода была предсказуемой. Теперь до мая небо над городом затянут мрачные серые тучи, и дождь будет лить с завидной частотой. На ближайшие месяцы солнечный свет станет редким и драгоценным подарком. Если на небе и появятся просветы, то они быстро затянутся тучами, и мир снова станет мглисто-серым. Те, кто не сумеет настроиться на ожидание тепла, будут мучиться по ночам бессонницей и раздраженно вслушиваться в стук дождя по крыше.

Энджи подъехала к ресторану, опоздав на пятнадцать минут. Лорен уже ждала ее под бело-зеленым козырьком. У ее ног стоял голубой рюкзачок.

Энджи опустила стекло.

— Извини, что опоздала.

— Я думала, вы забыли.

Интересно, спросила себя Энджи, кто-нибудь хоть раз сдержал слово, данное этой девочке, да и обещали ли ей что-либо?

— Залезай, — сказала она, открывая дверцу.

— Вы уверены?

Энджи улыбнулась:

— Представь себе, Лорен, я абсолютно уверена. Ливви подменит меня. Садись.

Лорен поспешила забраться внутрь и захлопнула дверцу. Дождь с такой силой колотил по крыше машины, что казалось, будто находишься внутри погремушки. Они ехали в полном молчании — говорить мешал громкий стук мотавшихся из стороны в сторону «дворников».

У своего дома Энджи попыталась припарковаться поближе к крыльцу.

— Как ты думаешь, не стоит ли нам позвать сюда твою маму? Может, она захочет присоединиться к нам? — спросила она.

Лорен рассмеялась. Смех был неожиданно горьким.

— Сомневаюсь. — Вероятно, она сообразила, насколько резко прозвучал ее ответ, потому что поспешно добавила, сопроводив свои слова слабой улыбкой: — Она не любит балы.

Энджи решила не настаивать. Как-никак, Лорен — просто ее служащая, а она одалживает ей платье. Вот и все.

— Ладно. Пошли в дом. Посмотрим, что у меня есть.

Лорен росла не в мире сладких фантазий. В отличие от своих подруг она все детство просидела перед телевизором, по которому показывали перестрелки, проституток и женщин, подвергшихся насилию. «Реальная жизнь» — так комментировала это ее мать. В доме Рибидо никогда не было мультиков. Годам к семи Лорен уже поняла, что Прекрасный принц — лягушка. Лежа на узкой кровати в квартире, пропахшей сигаретным дымом и винным перегаром, она не мечтала о том, чтобы стать Золушкой или Белоснежкой. Она никогда не видела смысла в сказках о принцессах, своей любовью преображающих людей.

До сегодняшнего дня.

Энджи Малоун открыла перед Лорен дверь, и девочка заглянула в мир, который, казалось, был залит солнечным светом и наполнен неожиданными возможностями.

Главным было платье. Нет, главным был дом.

— Его построил мой отец, — сказала Энджи. — Когда я была маленькой, мы переезжали сюда на лето.

Дом с крышей из кровельной дранки был окружен высокими деревьями, в отдалении слышался шум мощного прибоя. На широкой террасе, тянувшейся вдоль двух стен, стояли кресла-качалки, при виде которых в воображении сразу возникала идиллическая картина: теплый, солнечный день, банка кока-колы в руке, а впереди расстилается серебристая водная гладь с редкими белыми гребешками волн.

Как только Лорен вышла из машины и увидела дом, она замерла как вкопанная. Это было именно то место, где она всегда мечтала жить.

— Лорен! — позвала ее Энджи, оглядываясь.

Одного взгляда на дом хватило, чтобы в душе девочки открылся колодец желаний.

— Извините, — пробормотала Лорен и поспешила вслед за Энджи.

Внутри дом был так же прекрасен, как и снаружи. Большие и мягкие диваны, обитые хлопчатобумажной тканью, стояли напротив друг друга перед камином из речника. Журнальным столиком служил старый зеленый сундук. Кухня была маленькой и светлой, со сливочно-желтыми шкафами и венецианским окном, выходившим в сад. Высоченные разлапистые пихты надежно закрывали дом и прилегающий к нему участок земли от посторонних взглядов.

— Как красиво, — с восторгом прошептала Лорен.

— Спасибо. Нам тоже нравится, — сказала Энджи, наклоняясь к камину, чтобы разжечь огонь. — Как бы ты предпочла выглядеть?

— То есть?

Энджи повернулась к ней.

— Сексуально? Невинно? Как принцесса? Кем ты хочешь сегодня быть?

— Да сгодится любое платье.

— Тебе нужно серьезно подойти к своему образу. Ведь ты должна будешь соответствовать своему молодому человеку. Пошли! — Она направилась к узкой лестнице и стала подниматься наверх. Заскрипели ступеньки.

Лорен поспешила за ней. Они прошли по короткому коридору в уютную, полную воздуха спальню с высоким белым потолком и дощатым полом. Главным предметом обстановки была широкая кровать с балдахином на четырех столбиках. По обе стороны от кровати на изящных столиках стояли лампы и лежали стопки бумаг.

Энджи открыла дверь гардеробной и дернула за шнурок. Под потолком зажглась лампочка и осветила развешанную на штангах одежду.

— Ну что ж, посмотрим. Я захватила с собой только часть платьев. Вообще-то я собиралась продать их. — Она прошла в конец гардеробной, где висело несколько желто-бежевых чехлов для одежды с логотипом «Нордстром»[10].

«Нордстром».

Лорен попятилась. У нее никогда не было, да и быть не могло, ни одной вещи из этого знаменитого магазина. Черт, она даже не могла позволить себе чашку кофе из киоска, расположенного у магазина.

Энджи расстегнула молнию на одном чехле, достала длинное черное платье и показала его Лорен:

— Что скажешь?

Это было платье с открытыми плечами и спиной. Широкие бретели соединялись на шее, вырез был украшен блестящими камешками, два ряда таких же камней, только более крупных, шли по талии. Ткань — вероятно, шелк — так и переливалась.

— Что я скажу? — Лорен понимала: она не может даже на один вечер взять такое платье. А что, если она прольет что-нибудь на него?

— Ты права. Слишком взрослое. А у тебя все-таки вечер развлечений.

Энджи бросила платье на пол и, вернувшись к чехлам, принялась рыться в них. Лорен подняла платье и с благоговением погладила блестящую ткань. Ей никогда в жизни не доводилось держать в руках такую красоту.

— Ага! — Энджи достала еще одно платье, на этот раз розовое, цвета устричной раковины. Оно было тяжелым, из какого-то трикотажа, который плотно облегал фигуру. Платье было неотрезным, без рукавов, закрытое — под самое горло — спереди и с открытой спиной. — У него вшитый бюстгальтер, хотя вряд ли в семнадцать лет нужен бюстгальтер.

Энджи достала еще одно: изумрудно-зеленое с длинными рукавами и глубоким вырезом. Платье было великолепным, но взгляд Лорен непроизвольно вернулся к розовому.

— А сколько оно стоило? — решилась она спросить.

Энджи посмотрела на розовое платье и улыбнулась.

— Это? Я купила его в «Рэке». Нет, в комиссионном на Капитолийском холме.

Лорен не удержалась от улыбки.

— Ага, так я и поверила.

— Так что, розовое, да?

— А вдруг я испорчу его? Я не смогу…

— Розовое. — Энджи повесила на место черное и зеленое, затем сняла розовое с вешалки и бросила на кровать. — А теперь в душ, — решительно двинулась Энджи.

Лорен последовала за ней.

— У тебя есть туфли?

Девочка кивнула.

— Какого цвета?

— Черные.

— Думаю, у нас из этого что-нибудь получится, — сказала Энджи, открывая краны. — Я бы успела связать целый свитер за то время, пока здесь нагреется вода. — Она принялась снимать с полочки флакончики и бутылочки. — Вот это тоник. — Энджи взяла с полки баночку. — А это увлажняющая маска. После нее я выгляжу лет на десять моложе.

— Тогда меня на бал не пустят, если я буду выглядеть на столько лет моложе.

Энджи рассмеялась и сунула все эти баночки и флаконы в руки Лорен.

— А теперь под душ, а потом мы займемся прической и макияжем.

Лорен впервые в жизни принимала такой роскошный душ, поэтому она долго стояла под тугими струями и наслаждалась тем, что трубы не гудят, что вода течет с постоянным напором, что на нее внезапно не обрушивается поток либо ледяной, либо обжигающе горячей воды. Она воспользовалась подобранными Энджи средствами и вышла из душа, чувствуя себя полностью обновленной. Высушив волосы, она обернула вокруг себя махровую простыню и вернулась в спальню.

Энджи сидела на кровати. Вокруг нее были раскиданы щетки для волос, наборы косметики, щипцы для завивки, театральные сумочки и шали.

— Я нашла черную шаль с бахромой и черную вечернюю сумочку, а еще вот это! — Она с гордостью протянула Лорен красивую черно-розовую заколку для волос в виде бабочки. — Иди сюда, садись. Когда мы с сестрами были маленькими, мы часами делали друг другу прически. — Энджи бросила на пол перед кроватью подушку.

Лорен покорно села спиной к Энджи, и та принялась расчесывать ей волосы. Девочке было так приятно, что она вздохнула, сожалея, что мама никогда не расчесывала ей волосы, даже когда стригла их.

— Ну а теперь, — сказала Энджи через некоторое время, — садись на кровать.

Лорен пересела, а Энджи встала перед ней на колени.

— Закрой глаза. Едва заметные тени на веки, немного румян на щеки и чуть-чуть пудры с блеском. Я купила ее для своей племянницы, но сестра сказала, что ей еще рано этим пользоваться… Вот, — удовлетворенно произнесла Энджи. — Готово.

Лорен встала и осторожно надела платье. Энджи застегнула молнию на спине.

— Великолепно, — заключила она. — Иди взгляни на себя.

Лорен медленно подошла к высокому, в полный рост зеркалу.

И ахнула. Платье сидело на ней идеально, оно превратило ее в принцессу из сказок, которые она никогда не читала. Впервые в жизни она была на равных с другими девочками из своей школы.

11

Энджи стояла перед комодом. Верхний ящик был открыт. Под лифчиками, трусиками и колготками лежал ее фотоаппарат.

«Чтобы ты фотографировала моих внуков», — сказала ей мама, когда подарила его. В тот день лицо мамы сияло улыбкой.

Энджи вздохнула.

Она любила фотографировать и старалась запечатлеть на пленку все важные моменты своей жизни. Из года в год она фотографировала семейные сборища: дни рождения, купания младенцев, праздники племянников в детском саду. Однако через какое-то время она стала ощущать боль, глядя через видоискатель на чужое счастье, о котором она мечтала, но которое ей так и не довелось испытать. Постепенно она перестала делать снимки племянниц и племянников, потому что было слишком мучительно видеть в цвете то, чего она была лишена. Она понимала, что это эгоизм, но ничего не могла с собой поделать. К тому моменту, когда родилась маленькая Дэни — с тех пор прошло всего пять лет, а кажется, будто целая вечность, — она уже успела спрятать фотоаппарат подальше в комод.

Достав его, Энджи заправила пленку и спустилась вниз.

Лорен стояла у камина спиной к огню. В золотистом свете пламени ее светлая веснушчатая кожа казалась бронзовой. В розовом платье, с волосами, собранными на затылке и заколотыми бабочкой, она и вправду была похожа на принцессу.

— Ты просто красавица! — воскликнула Энджи, входя в комнату.

В ее душе поднялась такая буря эмоций, что это испугало ее. Ведь ничего сверхъестественного не произошло, она просто помогает этой девушке подготовиться к школьному вечеру. Тогда почему она так остро реагирует на происходящее?

— Да, — тихо произнесла Лорен. В ее голосе слышался восторг и изумление.

Энджи поняла, что ей нужно отойти на несколько шагов, чтобы поймать девочку в полный рост в видоискатель. Она принялась щелкать фотоаппаратом, делая один снимок за другим, пока Лорен не воскликнула со смехом:

— Подождите! Оставьте несколько кадров для Дэвида.

— Ты права. Давай попьем чаю, пока будем ждать его. — И она прошла на кухню.

Лорен последовала за ней.

— Он сказал, что приедет к семи. На ужин мы идем в клуб.

Энджи налила чай, и они расположились в гостиной.

— В клуб? Круто.

Лорен выглядела совсем юной, примостившись на краю дивана. Очевидно, она боялась помять платье. Да и пила чай она с величайшей осторожностью, держа чашку обеими руками.

Энджи чувствовала, удивляясь самой себе, что готова пойти на многое ради этой чужой девочки, которая кажется такой одинокой.

— Вы так странно смотрите на меня… Я неправильно держу чашку?

— Нет-нет. — Энджи сделала еще один снимок, опустила фотоаппарат и перехватила сияющий взгляд Лорен. Энджи не могла понять, почему в такой важный день рядом с девочкой нет ее матери. Что же она за мать?! — А ты ходила раньше на школьные балы? — спросила она.

— Да, — коротко ответила Лорен. Было ясно, что у нее не было желания вдаваться в подробности и развивать эту тему. Ее что-то угнетало, и она вдруг стала задумчивой. Наконец она отставила чашку, будто решившись. — Можно у вас кое-что спросить?

— Обычно на такие вопросы я отвечаю «нет».

— Я не поняла, так можно или нет?

— Вперед! — Энджи оперлась локтем на диванную подушку.

— Зачем вы все это делаете?

— Ты мне нравишься, Лорен. Вот и все, я просто хочу тебе помочь.

— Наверное, потому, что вам жалко меня.

Энджи вздохнула. Она знала, что нельзя уходить от ответа, а Лорен заслуживает честного ответа.

— Возможно, и так. Но главным образом потому, что я знаю, каково это — не иметь возможности получить то, о чем страстно мечтаешь.

— Вы? Знаете?

Энджи сглотнула комок в горле. Где-то в глубине ее души внутренний голос настойчиво требовал не открывать эту дверь, и в то же время ей казалось абсолютно естественным поделиться сейчас своим самым сокровенным. Однако, заговорив, она не знала, как развивать эту тему дальше.

— У меня нет детей, — сказала она.

— Почему?

Энджи даже обрадовалась тому, что вопрос задан с такой прямотой. Женщины ее возраста сначала стали бы осторожно прощупывать почву, зная, что можно вступить на минное поле, и стали бы ходить вокруг да около.

— Врачи не знают, в чем причина. Я трижды беременела, но… — Она подумала о Софи, на мгновение прикрыла глаза и решительно произнесла: — Не повезло.

— Значит, вам нравится помогать мне? — Энджи услышала в голосе Лорен ту боль, что съедала и ее душу.

— Нравится, — призналась она и собралась что-то добавить, но тут в дверь позвонили.

— Это Дэвид, — встрепенулась Лорен, вскакивая и бросаясь в холл.

— Стой! — крикнула Энджи.

— Что?

— Когда приезжает кавалер, дама должна дождаться, чтобы ее позвали. Иди наверх. Я сама открою.

— Серьезно? — почти шепотом проговорила Лорен.

— Иди.

Как только Лорен поднялась наверх, Энджи открыла входную дверь.

На крыльце стоял Дэвид. В безупречно сидевшем на нем смокинге, белой сорочке и серебряном галстуке, он олицетворял собой мечту любой школьницы-старшеклассницы.

— Ты, наверное, Дэвид? Я видела тебя, когда ты приезжал за Лорен к ресторану. А я Энджи Малоун.

Он с такой силой пожал ей руку, что она изумилась.

— Дэвид Райерсон-Хейнз, — представился он, нервно улыбаясь и заглядывая ей через плечо.

Энджи отступила в сторону, пропуская его в дом.

— Из семьи лесопромышленников?

— Абсолютно верно. Лорен готова?

Теперь ясно, откуда у него «порше».

Энджи позвала Лорен, и та через секунду появилась на верхней площадке.

Дэвид ахнул.

— Ого! — произнес он, устремившись к лестнице. — Ты потрясающе выглядишь.

Лорен спустилась вниз и подошла к Дэвиду.

— Ты правда так думаешь? — с робкой улыбкой спросила она.

Дэвид протянул ей маленький белый букет на браслете, чтобы его можно было закрепить на запястье, и поцеловал ее. Энджи даже на расстоянии увидела всю нежность этого поцелуя и улыбнулась.

— Идите сюда, ребята, — сказала она. — Будем фотографироваться. Встаньте у камина.

Энджи несколько раз щелкнула фотоаппаратом. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы остановиться.

— Ну, все, — объявила она. — Желаю хорошо повеселиться. Веди машину осторожно, Дэвид.

Она сомневалась, что молодые люди услышали ее — настолько они были поглощены друг другом. Но у двери Лорен обняла ее и на мгновение прижалась к ней.

— Я никогда этого не забуду, — прошептала она. — Спасибо.

Энджи прошептала «пожалуйста», но ее горло вдруг сдавил сильный спазм, и она усомнилась в том, что это слово прозвучало вслух. Стоя в дверях, она смотрела, как Дэвид ведет Лорен к машине, как усаживает ее на сиденье. Помахав ей на прощание, они укатили прочь, а Энджи вернулась в дом и заперла дверь. Тишина в доме показалась ей гнетущей. Хлопоты с Лорен отвлекли ее, и она успела забыть, в каком тягостном безмолвии остается она в доме, в безмолвии, которое, если не включить музыку, не нарушит ни единый звук, кроме ее дыхания или скрипа половиц под ногами.

Энджи поняла, что снова катится в пропасть одиночества, но как же ей не хотелось оказаться там. Она слишком много сил потратила, чтобы выбраться оттуда. Жаль, что нельзя позвонить Конлану, у него всегда так здорово получалось оттаскивать ее от края. Только все это в прошлом.

Зазвонил телефон. Слава богу! Энджи поспешно схватила трубку.

— Алло? — Она даже удивилась, насколько обыденно прозвучал ее голос. Падающий в пропасть человек не может говорить так спокойно.

— Ну, как прошла подготовка к школьному балу? — Это была ее мать.

— Отлично. Она выглядела великолепно, — ответила Энджи воодушевленно, хотя все ее воодушевление на самом деле испарилось в тот момент, когда Лорен укатила вместе с Дэвидом.

— Ты как?

Она была искренне благодарна маме за этот вопрос.

— В порядке. Наверное, пораньше лягу спать. Давай поговорим утром, ладно?

— Я люблю тебя, Энджела.

— Я тоже тебя люблю, мама.

Энджи дрожала, когда вешала трубку. Она запланировала на вечер много дел: послушать музыку, почитать, поработать над новым меню, но сейчас она вдруг почувствовала себя страшно уставшей, сил ни на что не было. Она легла в свою огромную кровать, натянула до подбородка одеяло и закрыла глаза.

Некоторое время спустя Энджи проснулась. Кто-то звал ее. Она посмотрела на часы. Еще не было девяти.

Она выбралась из кровати и спустилась вниз.

На кухне стояла мама. На ее пальто поблескивали капли дождя, из-под него виднелся фартук.

Увидев Энджи, Мария уперла руки в бока.

— Ты не в порядке.

— Справлюсь.

— Когда-нибудь мне будет девяносто, но это не значит, что я легко пройду этот путь. Пошли. — Она взяла Энджи за руку, подвела к дивану, и они сели рядышком, прижавшись друг к другу, как в те времена, когда Энджи была маленькой. Мама стала гладить ее по голове.

— Это было так замечательно — готовить ее к балу. И только потом… когда она уже уехала… я стала думать о…

— Понимаю, — ласково проговорила мама. — Ты стала думать о своей дочери.

Энджи вздохнула. Вот такая она, печаль, и они обе хорошо это знают. Она всегда остается острой, сколько бы времени ни прошло. Некоторые утраты ранят глубоко, а жизнь слишком коротка, чтобы время успело полностью излечить эти раны.

— Я когда-то потеряла сына, — нарушила мама молчание.

Энджи охнула:

— Ты никогда не рассказывала.

— Есть вещи, о которых очень трудно говорить. Он был бы моим первенцем.

— А почему ты не рассказывала?

— Не могла.

Энджи, как свою, ощутила боль мамы. В одно мгновение горечь утрат связала их, объединила не только родственными узами, но и своего рода дружбой, сделала их подругами по несчастью.

— Я хотела говорить только о том, что вселяет надежду.

Энджи опустила взгляд на свои руки и вдруг с удивлением обнаружила, что обручального кольца на пальце нет.

— Будь осторожна с этой девочкой, Энджела, — сказала мама.

Мать во второй раз дает ей этот совет. Интересно, спросила себя Энджи, сможет ли она последовать ему.

Солнце осенним утром — это был дар самого Господа, настолько же редкий, как розовые бриллианты в этой части мира. И Лорен восприняла его как знамение.

Она сладко потянулась, проснувшись. Сначала она услышала шум улицы за окном. Потом где-то рядом раздались крики: начали ссориться соседи. Где-то гневно загудел автомобиль. За стеной отсыпалась после ночного кутежа мать.

Для многих это воскресное утро было самым обычным.

Лорен повернулась на бок. Она давно спала на этом старом матрасе и прекрасно знала, как он скрипит при любом ее движении.

Дэвид спал на спине. Его волосы растрепались, одна прядь упала на лицо. Одна его рука свисала с кровати, другую он забросил за голову. Лорен хорошо были видны красные прыщики, высыпавшие у него на лбу у корней волос, и крохотный зигзагообразный шрам на скуле. Он получил его в шестом классе, играя в контактный футбол.

«Из меня кровь хлестала, как из свиньи», — всегда повторял он, рассказывая эту историю. Ему всегда так нравилось хвастаться своими, даже самыми легкими, травмами. А она всегда поддразнивала его, называя ипохондриком.

Лорен кончиком пальца легонько провела по шраму.

Прошедшая ночь была прекрасной. Нет, больше чем прекрасной. Лорен чувствовала себя самой настоящей принцессой, и, когда Дэвид вел ее на сцену, она в буквальном смысле плыла за ним. Звучал «Ангел» группы «Аэросмит». Интересно, надолго ли ей запомнится этот бал? И будет ли она рассказывать о нем своим детям?

«Идите сюда, детки, садитесь и слушайте историю о том, как вашу маму объявили королевой бала».

«Я люблю тебя», — прошептал ей Дэвид, когда на нее надевали корону. Она тогда посмотрела на него, и у нее в глазах стояли слезы. Как же сильно, до боли, она любит его! Ей становится страшно от одной мысли, что им придется разлучиться, если они поступят в разные университеты…

Вот так на нее это действует: достаточно только подумать о разных университетах, и у нее уже холодеет в животе.

Дэвид зашевелился, просыпаясь. Увидев Лорен, он улыбнулся.

— Придется сказать предкам, что теперь я буду чаще ночевать у Джареда.

Он обнял ее. Она прижалась к нему, ощущая, как ее тело словно впечатывается в его. До чего же идеально они подходят друг другу! Вот так они будут просыпаться по утрам, когда поступят в один и тот же университет, и потом, когда поженятся. И она больше не будет чувствовать себя одинокой.

Лорен поцеловала его.

— По воскресеньям моя мама просыпается не раньше полудня, — сказала она.

Дэвид слегка отстранился.

— Через час меня ждет мой дядя Питер. У меня встреча с какой-то шишкой из Стэнфорда.

— В воскресенье? — расстроенно протянула Лорен. — А я думала…

— Он приехал в город на выходные. Можешь пойти со мной.

Все ее романтические планы на день рухнули.

— Ага, как же. — Если бы он действительно хотел, чтобы она пошла с ним, он бы предупредил ее заранее.

— Ну, не надо так.

— Ладно тебе, Дэвид. Хватит мечтать. Я не поступлю на бюджетное место в Стэнфорде, и у меня нет мамы и папы, которые могли бы выписать чек. Однако у меня есть шанс попасть в Университет Южной Калифорнии.

Это был их давний спор. И тяжелый вздох Дэвида показал, как он устал от него.

— Во-первых, у тебя есть все необходимое, чтобы поступить в Стэнфорд. А во-вторых, если ты будешь учиться в Южно-Калифорнийском, то мы сможем часто видеться. Мы любим друг друга, Лорен. Наша любовь не исчезнет, если мы будем учиться на расстоянии нескольких миль друг от друга.

— Нескольких сотен миль. — Лорен уставилась в выложенный шумопоглощающими плитами потолок. В одном углу четко выделялось темное влажное пятно. Она понимала, что нужно бы продемонстрировать Дэвиду хорошее настроение, но не находила в себе сил для этого. — Ладно, как бы то ни было, мне сегодня на работу.

Он прижал ее к себе, стал долго и страстно целовать, и она почувствовала, как обида уходит, но потом, когда он выпустил ее из объятий и выбрался из кровати, она ощутила в душе ледяной холод.

Пока Дэвид, подняв с пола смокинг, одевался, Лорен сидела, прикрывшись одеялом.

Вчера я потрясающе провела время.

Дэвид сел рядом.

— Ты слишком из-за всего переживаешь.

— Дэвид, оглянись вокруг! — воскликнула Лорен. — У меня куча поводов для беспокойства!

— Только не я. Из-за меня тебе дергаться не надо. Я тебя люблю.

— Знаю. — Лорен действительно это знала. И верила в это каждой частичкой своей души. Она поцеловала его на прощание. — Удачи!

После его ухода Лорен еще долго сидела, глядя на распахнутую дверь. Наконец она встала, приняла душ, оделась и вышла в коридор. Она остановилась у комнаты матери и прислушалась. Из-за двери раздавался громкий храп.

Лорен провела ладонью по двери, спрашивая себя, помнила ли мать о том, что вчера у нее был школьный бал, интересно ли ей, как он прошел? Иногда по утрам, когда солнце пробивается сквозь жалюзи, мама просыпается почти счастливой. А вдруг сегодня будет как раз такой день? Ей очень нужно, чтобы мама проснулась в хорошем настроении.

Она осторожно постучала и открыла дверь.

— Мам?

Мать лежала поверх одеяла. В своем старом пуловере она выглядела тщедушной. В последнее время она стала есть очень мало.

Лорен не могла решить, стоит ли будить мать. Она смотрела на нее и вдруг подумала о том, что ее мама еще очень молода. Она подошла к кровати и села.

— Мам? — снова позвала она.

Мать перевернулась на спину. Не открывая глаз, она пробормотала:

— Который час?

— Скоро десять. — Лорен хотелось убрать волосы с лица матери, но она побоялась, что любое ее движение разрушит хрупкое спокойствие, царившее в комнате.

Мать протерла глаза.

— До чего же мерзко я себя чувствую. Мы с Фебой здорово оторвались. — Она сонно усмехнулась. — Так что неудивительно.

— А меня выбрали королевой бала, — тихо произнесла Лорен, все еще сама не веря в то, что это правда, и не удержалась от улыбки.

— Да? — Мать, казалось, не удивилась словам дочери.

— У нас ведь вчера был бал, — сказала Лорен, понимая, что ей так и не удалось завладеть вниманием матери. — Не важно.

— Наверное, я позвоню на работу и скажу, что заболела. — Мать повернулась на бок. Спустя минуту она уже храпела.

Лорен запретила себе поддаваться отчаянию и с упорством убеждала себя, что было глупо рассчитывать на какую-то другую реакцию матери. Ей уже давным-давно следовало бы выучить этот урок. Вздохнув, она встала и вышла из комнаты.

Час спустя она уже ехала в автобусе, маршрут которого лежал через весь город. Солнце скрылось за быстро собирающимися тучами, заморосил дождь.

В это воскресное утро на расчерченных парковочных местах машин почти не было, зато стоянка у церкви была забита до отказа. И это напомнило Лорен о том давнем времени, когда она по субботам открывала окно своей спальни независимо от того, шел дождь или валил снег. Погода не имела для нее значения. Она обычно высовывалась из окна и слушала звон колоколов. Она закрывала глаза и представляла, каково это — одеваться в праздничное платье и идти в церковь. Картина, которая возникала в ее сознании, всегда была одной и той же: вот она, маленькая рыжеволосая девочка в ярко-зеленом платьице, спешит за красивой женщиной со светлыми волосами. А впереди их ждет семья. «Поторопись, Лорен, — каждый раз говорила ее воображаемая мама, ласково улыбаясь и беря ее за руку. — Нам нельзя опаздывать».

Лорен уже давно не открывала окно. Если его открыть, она увидит лишь обрушившийся соседний дом да оскаленный «Эль-Камино», принадлежащий миссис Санчес. И грезить наяву она перестала. Если та сладостная картина и возникает, то только в снах.

Автобус замедлил ход и начал тормозить у остановки. Лорен опустила взгляд на сумку, лежавшую у нее на коленях. Надо было бы сначала позвонить — так принято среди воспитанных людей, нельзя ехать в чужой дом без предупреждения. К сожалению, она не знала номера телефона Энджи. А еще — если быть честной с самой собой — ей невыносимо сегодня оставаться одной.

— «Миракл-Майл-роуд», — объявил водитель.

Лорен вскочила и поспешила к выходу.

Дверцы со скрежетом закрылись у нее за спиной, и автобус двинулся дальше.

Лорен еще некоторое время стояла на остановке, оглядываясь по сторонам и прижимая к груди сумку. Капли дождя напоминали крохотные льдинки с острыми краями. По обеим сторонам дороги, по которой ей предстояло идти, росли высоченные кедры, словно стремившиеся своими верхушками дотянуться до серого неба. Между деревьями виднелись почтовые ящики — они были единственными признаками того, что здесь живут люди. Это время года, эти мрачные дождливые месяцы принадлежали только лесу, и многих из тех, кто отваживался зайти в его дебри, находили только весной.

Когда Лорен дошла до подъездной дорожки, дождь уже лил как из ведра. Ледяные капли больно били Лорен по лицу. На глубоких лужах вздувались огромные пузыри.

Дом казался пустым, в окнах не было света.

Оглядевшись, Лорен, к своему облегчению, увидела, что машина Энджи стоит под навесом, и постучала в дверь, но ее стук, как видно, заглушала звучавшая в доме музыка. Лорен постучала посильнее. С каждой минутой ожидания из ее рук утекало тепло, съедаемое холодом.

После очередной безуспешной попытки достучаться Лорен решилась подергать ручку. И дверь вдруг открылась.

— Ау! — крикнула она, входя внутрь и прикрывая за собой дверь.

Свет в доме не был включен, и в это хмурое утро дом выглядел мрачным. Лорен заметила на кухонной стойке дамскую сумочку и связку ключей рядом с ней.

— Энджи? — Она сняла ботинки, положила принесенную с собой сумку и направилась в гостиную, продолжая звать Энджи.

Но на ее зов никто не откликался. Похоже, в доме и вправду было пусто.

— Черт! — пробормотала Лорен. Теперь придется тащиться обратно и ждать автобус на холодном дожде. Она не знала расписания автобусов девятого маршрута и не представляла, как долго ей придется стоять на остановке.

Но делать нечего. По крайней мере, она, как обещала, вернет платье владелице.

Лорен стала подниматься наверх по скрипучим ступенькам. Оглянувшись, она увидела позади себя мокрые следы. Отлично, только этого не хватало! Теперь перед уходом придется вытереть за собой пол.

Она остановилась перед закрытой дверью спальни, на всякий случай постучала, хотя сомневалась, что в одиннадцать утра Энджи еще спит, и повернула ручку.

В комнате было темно. Окна закрывали плотные шторы с цветочным рисунком. Лорен пошарила по стене в поисках выключателя, нашла его и щелкнула им. Комнату залил свет от висевшей под потолком люстры.

Энджи сидела на кровати и, жмурясь, озадаченно смотрела на девочку.

— Лорен?

От смущения Лорен замерла, ее щеки залил жаркий румянец.

— Я… э… извините. Я стучала. Я думала…

Энджи улыбнулась ей. Ее глаза были красными и слегка припухли, похоже было, что она плакала, волосы были в полнейшем беспорядке. В общем, выглядела она неважно.

— Все в порядке, детка.

— Я лучше пойду.

— Нет! — воскликнула Энджи и добавила уже спокойнее: — Мне было бы приятно, если бы ты осталась. — Энджи кивком указала ей на кровать. — Присаживайся.

— Я вся мокрая.

Энджи пожала плечами:

— Не страшно. Высохнет.

Лорен опустила взгляд на свои ноги и сняла промокшие носки. На покрасневшей от холода коже четко выделялись синие вены. Она села на кровать, вытянула ноги и привалилась к спинке.

Энджи бросила ей огромную подушку и накрыла ее ноги пушистым одеялом.

— Ну, рассказывай, как прошел бал?

Этот вопрос высвободил что-то в душе Лорен, и тяжесть в груди, мучившая ее все утро, исчезла. Ей хотелось рассказать Энджи о бале во всех романтических подробностях, но что-то останавливало ее. Наверное, грусть в глазах Энджи.

— Вы плакали, — осторожно произнесла она.

— Я ведь не молода, так я обычно всегда выгляжу по утрам.

— Во-первых, уже почти одиннадцать, практически день. Во-вторых, я знаю, как это бывает, когда плачешь ночью.

Энджи откинула голову на изголовье и устремила взгляд на потолок. Прошло немало времени, прежде чем она заговорила:

— Иногда у меня бывают плохие дни. Нечасто, но… знаешь ли… бывают. — Она вздохнула, перевела взгляд на Лорен. — Иногда жизнь поворачивается совсем не туда, куда тебе хотелось бы. Ты еще слишком юная, чтобы понимать это, не забивай себе голову.

— Вы думаете, что я слишком мала, чтобы понять, что такое разочарование? — спросила Лорен.

Энджи внимательно посмотрела на нее, потом ответила:

— Нет, не думаю. Но есть вещи, которым разговорами не помочь. Поэтому расскажи мне о вчерашнем бале. Умираю — так хочу знать подробности.

Лорен пожалела, что еще так мало знает Энджи. Знай она ее получше, она бы поняла, что ей делать дальше: развивать эту тему или переключиться на другую. Интуитивно она чувствовала одно: сейчас важно вывести эту замечательную, но очень грустную женщину из ее тяжелого состояния.

— Вечер был великолепный, — наконец проговорила Лорен. — Все кругом говорили, как я потрясающе выгляжу.

— Ты действительно выглядела потрясающе, — улыбнулась Энджи. Улыбка получилась искренней, а не вымученной ради того, чтобы усыпить бдительность собеседника, и как бы говорящей: «Со мной все в порядке».

У Лорен полегчало на душе, она чувствовала, что передает Энджи кусочек своей радости.

— И декорации были шикарные. Зал превратили в зимнюю Страну чудес, все время падал снег, а зеркала напоминали замерзшие пруды. Ой, а Брэд Гаггиано принес с собой большую бутылку рома. Ее выдули за минуту.

Энджи нахмурилась:

— Ничего себе!

Лорен уже пожалела, что сказала об этом. Это получилось случайно, она просто не подумала о том, что разговаривает не с подружкой, а со взрослым человеком. К тому же у нее совсем не было опыта общения со взрослыми, потому что она никогда не обсуждала с мамой события своей жизни.

— Я-то практически не пила, — попыталась оправдаться она, а вернее, соврала.

— Рада слышать это. Выпивка может подвигнуть девушку на то, что ей делать не следует.

Лорен почувствовала заботу в голосе Энджи и подумала о собственной матери, которая, окажись она на месте Энджи, тут же принялась бы плакаться о своей неудавшейся жизни и о своей главной ошибке — раннем материнстве.

— Отгадайте, что еще произошло? — Но Лорен не могла ждать, когда Энджи отгадает. — Меня выбрали королевой бала!

Энджи радостно захлопала в ладоши:

— Вот это круто! Ну, рассказывай. Я хочу знать все, до мельчайших деталей.

В течение следующего часа они оживленно обсуждали школьный бал, и, когда было пора собираться в ресторан, Энджи уже смотрела на жизнь совершенно иначе.

12

Телефон не умолкал весь день. Сегодня, в третье воскресенье октября, в крохотной «Вест-Энд газетт» во всю первую страницу раздела досуга опубликовали рекламное объявление.

«Романтические свидания в ресторане «Десариа».

В объявлении перечислялись новшества — вечера романтических встреч, винные вечера, «счастливые часы» — и предлагались купоны на пятидесятипроцентную скидку на бутылку вина, на бесплатный десерт при заказе горячих или холодных закусок. А специальные обеды на двоих с понедельника по четверг шли по цене одного.

Люди, давно забывшие о «Десариа», тут же вспомнили о былых временах, о тех вечерах, когда они вместе с родителями ходили в крохотную тратторию на Дрифтвуд-Вэй. И многие брали в руки телефон и резервировали столик. Впервые за последние годы все места в зале были заняты, а большая коробка, в которую собирали верхнюю одежду, уже была заполнена до отказа. Казалось, все так и горят желанием помочь своему соседу.

— Не понимаю, — говорила Мария, укладывая стейки из тунца-ахи на вощеную бумагу. — Нет возможности прикинуть, сколько человек закажут сегодня рыбу. Это плохая идея, Энджела. Слишком дорого. Нужно готовить больше каннеллони и лазаньи. — Она повторила это как минимум пять раз за последний час.

Энджи подмигнула Мире, которая изо всех сил сдерживалась, чтобы не хихикнуть.

— Мама, у нас в морозилке полно лазаньи, и, если начнется ядерная война, ее хватит на весь город.

— Не шути с войной, Энджела. Мира, режь петрушку помельче. Мы же не хотим, чтобы у наших гостей, когда они улыбаются, между зубами торчали кусты. Еще мельче.

Мира все же рассмеялась и с удвоенной энергией принялась резать петрушку.

Мария осторожно разложила лист пергамента и смазала его оливковым маслом.

— Мира, передай мне шалот.

Пятясь, Энджи на цыпочках вышла из кухни и вернулась в зал. Четверть шестого, а большая часть столиков уже занята. Роза и Лорен едва успевают принимать заказы и подливать в стаканы воду.

Энджи шла от столика к столику, приветствуя гостей точно так же, как когда-то это делал отец. Он всегда уделял внимание каждому клиенту, разворачивал для них салфетки, отодвигал стул для дам, кричал «Еще воды!», если обнаруживал пустые стаканы. Сейчас Энджи видела людей, с которыми не встречалась многие годы, и оказалось, что у каждого из них есть забавная история, связанная с ее отцом. Сосредоточившись на своих проблемах, она и не заметила, какую большую брешь пробило его отсутствие в их сообществе.

Убедившись, что все гости получили должное внимание, Энджи вернулась на кухню.

Мария была в панике:

— Еще восемь особых рыбных, а я испортила целую партию! Пергамент разорвался!

Мира стояла в сторонке и резала помидоры. Она явно опасалась попасть маме под горячую руку и поэтому вела себя тихо как мышка.

Энджи подошла к матери, тронула ее за плечо:

— Мама, сделай глубокий вдох и выдох.

Мария замерла, тяжело выдохнула и втянула воздух.

— Я стара, — пробормотала она. — Слишком стара, чтобы…

Дверь распахнулась. На пороге появилась Ливви, одетая в плиссированную черную юбку до колен, белую блузку и черные сапоги.

— Неужели это правда? Мама действительно изменила меню?

— Кто тебе сказал? — спросила Мира, вытирая руки фартуком.

— Мистер Таннен из скобяной лавки пришел в химчистку. А новость он услышал от мистера Гарсии, который работает в типографии.

Мария старательно игнорировала дочерей. Склонившись над столом, она посолила и поперчила стейки, затем посыпала их свежим тимьяном и петрушкой и уложила на них половинки помидоров черри. Упаковав каждую порцию в пергамент, она переложила их на противень и поставила в духовку.

— Это правда, — ошеломленно проговорила Ливви. — Что это?

— Тонно аль карточчо, — хмыкнув, ответила Мария. — Тут нет ничего сложного. А там у меня камбала. Я готовлю любимое блюдо вашего папы — ромбо аль каппери э помодоро[11]. На этой неделе помидоры уж больно хороши.

Запищал таймер на духовке. Мария вытащила противень и разложила рыбу по тарелкам. Сегодня особое блюдо — тунец-ахи — подавалось с печеным маринованным болгарским перцем, жаренными на гриле цукини и полентой[12] домашней выпечки.

— На что ты уставилась?

В этот момент в кухне появились Роза и Лорен. Мария передала им тарелки. Когда официантки ушли, она заявила:

— Я уже давно подумывала о том, чтобы изменить меню. Перемены всегда к лучшему. Ваш папа — да упокоит Господь его душу — всегда мне говорил, что я могу делать с меню что угодно, только не трогать лазанью. — Она замахала руками на дочерей: — Хватит стоять тут как статуи, идите отсюда. Лорен может понадобиться ваша помощь. Мира, принеси еще помидоров.

Когда Ливви и Мира вышли, Мария рассмеялась.

— Иди сюда, — позвала она Энджи, раскрывая ей объятия. — Твой папа, — прошептала она, — был бы очень горд тобой.

Энджи крепко обняла ее:

— Он был бы горд всеми нами.

Позже тем же вечером, когда у последних посетителей забрали тарелки из-под горячего, чтобы освободить место для тирамису и забайоне[13] с малиной, Мария Десариа вышла из кухни, желая узнать, как гости восприняли новшества.

Многие из тех, кто сидел за столиками, знали Марию многие годы и, увидев ее, зааплодировали. Мистер Фортензе даже воскликнул:

— Изумительно! Браво!

Мария заулыбалась:

— Спасибо. Приходите еще. Завтра я приготовлю ньокки со спаржей, картофелем и свежими помидорами. Это очень вкусно, просто пальчики оближете. — Она повернулась к Энджи: — Это любимое блюдо моей младшей дочки.

В половине одиннадцатого, когда ушли последние посетители, Лорен поняла, что страшно устала. Весь вечер ресторан был полон. Пару раз у двери даже собиралась очередь. Бедняжка Роза не справлялась. В первый час после открытия Лорен ужасно нервничала. Она вихрем носилась по залу, но все равно боялась сделать какую-нибудь ошибку и так переживала, что ее даже начало подташнивать. Но тут неожиданно появилась сестра Энджи. Будто ангел, Ливви разогнала сгустившиеся над головой Лорен тучи и сняла с нее часть забот.

Сейчас, стоя у столика метрдотеля, Лорен впервые за весь вечер позволила себе расслабиться. Роза ушла домой больше часа назад, остальные женщины собрались на кухне. Лорен достала из кармана фартука чаевые и дважды пересчитала их.

За вечер она заработала шестьдесят один доллар! И она сразу забыла о том, что у нее от усталости подгибаются ноги и как болят натруженные руки. Она богата! Еще несколько таких удачных вечеров, и у нее будет сумма, необходимая для того, чтобы по всем правилам оформить заявление на поступление в университет!

Лорен сняла фартук и пошла к кухне.

Внезапно дверь распахнулась, и навстречу ей вышла Ливви. За ней появилась Мира. Хотя между сестрами не было большого внешнего сходства, любой с первого взгляда распознал бы в них сестер. У всех трех сестер было нечто похожее в манерах, в интонациях. Да и голоса их были очень похожи — на слух невозможно было определить, кто из них говорит. Даже смех у сестер был похожим — с хрипотцой.

Ресторан наполнили звуки музыки. В следующее мгновение зазвучал низкий бархатистый голос Фрэнка Синатры. Мира и Ливви замерли как вкопанные и повернули головы.

Тут заиграла новая мелодия, причем очень громко. Это было так неожиданно, что Лорен не сразу узнала голос.

Брюс Спрингстин. «Славные времена».

Когда я учился в школе,

у меня был друг-бейсболист…

Ливви издала радостный возглас, вскинула руки и стала танцевать вместе с Мирой, которая двигалась довольно неуклюже, дергано, как будто в нее то и дело тыкали электрошокером.

— Я не танцевала с тех пор… ха, да я уже и не помню, когда в последний раз танцевала, — сказала Мира, перекрикивая музыку.

Ливви засмеялась:

— Это заметно, сестричка. Что ж, стоит подучиться.

Мира в такт музыке пихнула сестру бедром.

Лорен с любопытством наблюдала за ними. Эти две женщины, за весь вечер не проронившие и десятка слов, в одно мгновение превратились в совершенно других людей. Молодых. Свободных. Озорных.

Дверь кухни снова распахнулась, и оттуда танцующим шагом вышла Энджи, а за ней — ее мать.

— Конга![14] — крикнул кто-то.

Ливви и Мира поспешили встать за матерью. Четыре женщины танцевальным шагом вереницей перемещались по залу, периодически останавливаясь, чтобы исполнить какое-нибудь па.

Это было забавное зрелище, как в старых телевизионных шоу. И необыкновенно зажигательное.

Лорен ужасно захотелось присоединиться к ним, но она понимала: ей в этой веренице нет места, она здесь всего лишь наемный работник. А они — семья.

Она стала потихоньку пятиться к двери.

— Э, нет! — крикнула Энджи. — Куда собралась?

Лорен остановилась.

Цепочка танцующих распалась, теперь Мира и Ливви танцевали вдвоем, Мария стояла в углу и с улыбкой смотрела на дочерей. А Энджи направилась к Лорен:

— Куда ты? У нас же вроде как вечеринка.

— Я тут…

Энджи схватила ее за руку. И слово «чужая», которое чуть не слетело с языка Лорен, так и не было произнесено.

В динамиках зазвучала новая мелодия: «Крокодиловый рок».

— Элтон! — радостно завопила Ливви, с видимым удовольствием двигаясь под музыку. — Помнишь, мы видели его в «Такома-Доум»[15]?

— Танцуй с нами, — сказала Энджи, и Лорен вдруг обнаружила, что со всех сторон окружена танцующими женщинами. На следующей песне — «Девушка с окраины» Билли Джоэла — она уже без стеснения танцевала вместе со всеми.

Следующие полчаса она наслаждалась радостной атмосферой всеобщей любви и счастья. Все смеялись, танцевали, обменивались, перебивая друг друга, впечатлениями о прошедшем вечере, а Лорен просто купалась в этом радостном живом общении. Около двенадцати праздник закончился, и пора было расходиться по домам.

Настроение у Лорен сразу испортилось, но выбора у нее не было. Она уже направилась к автобусной остановке, но дорогу ей преградила Энджи и буквально силой затолкала в свою машину. В машине они продолжали весело болтать и не заметили, как оказались у дома Лорен.

Энджи высадила ее и уехала, и девушка устало поднялась по лестнице, волоча за собой тяжелый рюкзак.

Дверь квартиры оказалась открытой.

Под потолком плавали густые клубы сигаретного дыма. Все пепельницы на журнальном столике были забиты окурками, «бычки» валялись и на полу. По шаткому обеденному столу туда-сюда медленно каталась бутылка из-под джина. Вот она докатилась до края и с громким стуком упала на пол.

Лорен увидела хорошо знакомые улики: два вида окурков, бутылки из-под пива на кухонной стойке. Не надо было вызывать экспертов, чтобы нарисовать картину происшедшего.

Все было до боли ясно. Мать подобрала в пивной какого-то неудачника (они все были неудачниками) и притащила его домой. Сейчас они в ее спальне, о чем свидетельствовал ритмичный звук, который издавала старая кровать с металлической рамой.

Лорен поспешила уйти в свою комнату и закрыла дверь. Двигаясь осторожно, чтобы никто не узнал о ее возвращении домой, она достала ежедневник и на сегодняшней дате записала: «Вечеринка в «Десариа». Ей хотелось запомнить этот день. Ей хотелось иметь возможность в любой момент, взглянув на эти три слова, вспомнить все те радостные эмоции, что владели ею.

Она прошла в ванную и быстро умылась. У нее не было желания столкнуться с гостем в коридоре. Вернувшись к себе, она плотно закрыла дверь, забралась в кровать и натянула одеяло до самого подбородка. Уставившись в потолок, она стала вспоминать сегодняшний вечер. Вместе с всплывавшими в памяти картинами в душе поднялось странное чувство, нечто вроде радости, смешанной с сожалением. Она не могла разобраться в нем.

Это же просто ресторан, мысленно уговаривала она себя. Место работы.

А Энджи — ее босс, а не мать.

Все это так, но она слишком долго была одинока, а сейчас ощущает себя так — что абсолютно иррационально, — будто нашла свое место в жизни. Пусть это самообман, а это наверняка самообман, но он все равно лучше той реальности, в которой она живет.

Лорен пыталась перестать думать об этом, не прокручивать в голове снова и снова разговоры с Энджи, но у нее ничего не получалось. В конце вечеринки, когда все, собравшись перед камином, оживленно болтали и смеялись, она расслабилась настолько, что решилась рассказать одну шутку. Мира и Энджи расхохотались, а Мария недоуменно произнесла: «Бессмыслица какая-то. Зачем мужчина так сказал?» Эти слова вызвали новый взрыв хохота, и Лорен смеялась громче всех.

Почему-то сейчас от этих воспоминаний у нее на глаза наворачивались слезы.

13

Октябрь пролетел незаметно, а в ноябре жизнь, казалось, замедлила свой темп. Один день плавно перетекал в другой. Дожди шли не переставая, иногда с воем налетали ураганы и превращали океан в обезумевшего зверя. И над всем этим висело низкое серое, словно обессиленное небо.

В последние две недели Лорен старалась как можно реже бывать дома. Там постоянно маячил «тот мужик», пил пиво, курил сигареты и распространял вокруг себя отравляющую атмосферу полнейшей безнадежности. Впрочем, мать, как обычно, была влюблена в него по уши. Он принадлежал к «ее типу мужчин».

Теперь Лорен работала в ресторане почти каждый будний вечер и полный день по выходным. Хотя Энджи наняла еще одну официантку, Лорен честно отрабатывала свои смены. В нерабочие часы она сидела в школьной библиотеке или встречалась с Дэвидом.

Она изо всех сил старалась заработать как можно больше денег и максимум улучшить и так неплохую успеваемость в школе. Однако у этой медали была и оборотная сторона — страшная усталость. Лорен приходилось делать над собой неимоверные усилия, чтобы не заснуть за партой под мерный голос мистера Голдмана, который воспевал умение Джексона Поллока[16] работать с цветом.

На взгляд же Лорен, его картины были скорее рисунками рассерженного ребенка, в руки которого попала коробка с красками.

Факультативы.

Этот факультатив был единственным, на который она записалась. Раньше, когда она с удвоенной энергией взялась за учебу, она не предполагала, что к выпускному классу успеет освоить всю программу. И теперь получалось, что технически она может закончить школу еще в этом полугодии.

Сейчас для нее имела значение только тригонометрия, хотя при окончании школы сдавать этот предмет не требовалось.

Когда прозвенел звонок, Лорен захлопнула учебник, вскочила и вместе со смеющейся, толкающейся, гомонящей толпой учеников покинула здание.

У флагштока она увидела Дэвида, игравшего в сокс с мальчишками. Заметив Лорен, он подбежал к ней, притянул к себе и обнял. С Лорен усталость будто рукой сняло. Впервые за весь день она почувствовала себя полной сил.

— С голода умираю, — сказал кто-то из ребят.

— Я тоже.

Все толпой двинулись в «Рай гамбургеров», в закусочную, где они часто проводили время. Лорен шла, обняв Дэвида за талию. Внутри Марси Морфорд бросила несколько монеток в музыкальный автомат, и тут же зазвучал «Безумный рэп» в исполнении Афромэна. Все в восторге застонали, а потом дружно рассмеялись. Анна Лайонс принялась сплетничать о миссис Фьоре, преподавательнице экономики США.

Лорен заказала себе молочный коктейль с клубникой, бургер с беконом и жареную картошку. Ей было приятно сознавать, что у нее в кармане есть деньги. Раньше ей приходилось делать вид, что она не голодна. Сейчас же она с аппетитом ела.

— Черт, Ло! — вдруг воскликнула Ирен Хетман. — Хорошо бы еще подзаправиться. У тебя есть взаймы пара баксов?

— Без проблем. — Лорен достала из кармана джинсов несколько долларов и широким жестом протянула подруге.

Тут все принялись обсуждать, кто сколько может съесть.

— Эй, ребята, — спросила Ким, — вы видели объявление об университетах Калифорнии?

Лорен встрепенулась:

— Какое объявление?

— Они в эти выходные в Портленде устраивают день открытых дверей.

Портленд. Полтора часа езды. У Лорен учащенно забилось сердце.

— Здорово. — Она слегка сжала руку Дэвида. — Давай поедем вместе, — предложила она, глядя на него.

Дэвид сразу сник.

— В эти выходные я еду к бабушке и деду, — ответил он. — В Индиану. Мне никак не отвертеться, у них годовщина. — Он оглядел приятелей. — Ребята, кто-нибудь из вас мог бы подвезти Лорен?

У всех нашлась куча поводов для отказа.

Черт! Придется ехать на автобусе. Кроме того, ей еще нужно будет поехать в приемную комиссию другого университета и выяснить, какие условия поступления они предлагают для единственного ребенка в семье, не имеющего второго родителя.

Когда с едой было покончено, ребята разошлись и за столом остались только Лорен и Дэвид.

— А ты могла бы съездить туда одна? Может, мне попробовать сослаться на простуду?..

— Не надо. Если бы у меня были бабушка и дедушка, я бы с радостью ездила к ним. — Это признание болезненно отозвалось в ее душе. Как часто она мечтала о том, чтобы побывать у бабушки или навестить двоюродных братьев и сестер! Она на все была готова, лишь бы встретиться с родственниками.

— Уж Энджи точно могла бы тебя подвезти. Она отличная тетка.

Лорен задумалась. Возможно ли такое? Смеет ли она попросить Энджи о таком одолжении?

— Верно, — сказала она лишь для того, чтобы успокоить Дэвида, переживавшего за нее. — Я с ней поговорю.

Лорен размышляла над словами Дэвида весь день. Она не привыкла просить людей об одолжении, да и просить-то, вообще, было некого. Кроме того, своей просьбой она всегда боялась вызвать жалость окружающих и подтолкнуть их к неизбежным вопросам о матери. В иной ситуации этих доводов хватило бы для того, чтобы отказаться от идеи и поехать на автобусе.

Но сейчас Лорен останавливала мысль, что Энджи другая, что ей она не безразлична.

К концу недели Лорен так и не приняла никакого решения. В пятницу она носилась между столиками по заполненному залу, обслуживая клиентов. Она то и дело поглядывала на Энджи и пыталась представить, как та отнеслась бы к ее просьбе. Пару раз она почти набиралась храбрости, чтобы подойти к Энджи и заговорить с ней, но в конце концов робела и поворачивала обратно.

— Итак, — сказала Энджи, закрывая кассу на ночь, — выкладывай, детка.

Лорен, в этот момент наполнявшая солонки, вздрогнула и просыпала соль на стол.

— Не к добру, — сокрушенно покачала головой Энджи. — Брось щепотку через левое плечо. И побыстрее.

Лорен последовала ее совету и взяла немножко соли большим и указательным пальцами.

— Так. Теперь все позади. А то в нас могла ударить молния. Итак, что у тебя на уме?

— На уме?

— Ну, в той части головы, что между ушами. Ты весь вечер не спускала с меня глаз, следила за мной. Лорен, я же знаю тебя. Ты хочешь мне что-то сказать. Тебе нужен выходной на субботний вечер? Новая официантка неплохо справляется. Я могла бы отпустить тебя, если у вас с Дэвидом назначено свидание.

Вперед! Сейчас или никогда.

Лорен подошла к своему рюкзаку и, достав рекламную листовку, протянула ее Энджи.

— Университеты Калифорнии, день открытых дверей, встречи с представителями. Гм. — Энджи подняла голову. — Когда я была такой, как ты, они ничего подобного не устраивали. Значит, ты хочешь на субботу взять выходной и поехать туда?

— Да, я хотела бы поехать. И не могли бы вы отвезти меня? — на одном дыхании выпалила Лорен.

Энджи нахмурилась.

Это была плохая идея, сразу поняла Лорен. Энджи опять смотрела на нее тем самым сочувственным взглядом.

— Не берите в голову! Я просто, если можно, возьму выходной, хорошо? — Лорен потянулась к рюкзаку.

— Портленд мне нравится, — вдруг проговорила Энджи.

Лорен повернулась к ней:

— Нравится?

— Очень.

— Так вы отвезете меня? — еще не веря своему счастью, спросила Лорен.

— Конечно, отвезу. Кстати, Лорен, в следующий раз не надо так трусить. Ведь мы друзья. А друзья всегда помогают друг другу. И перестань мне выкать.

Лорен не ожидала, что эти слова Энджи будут так много значить для нее.

— Да, Энджи, мы друзья.

До Портленда им пришлось пробираться через одну сплошную пробку. Только когда они поднялись на мост, соединяющий штаты Вашингтон и Орегон, стала ясна причина заторов: во второй половине дня должен был состояться футбольный матч между университетами этих двух штатов. Играли «Хаски» и «Дакс», команды, чье соперничество длилось уже многие годы.

— Так мы, похоже, опоздаем, — как минимум в третий раз за последние двадцать минут сказала Энджи.

Она уже здорово злилась, понимая, что не сможет доставить Лорен к месту проведения дня открытых дверей вовремя.

— Не переживай, Энджи. Ну, опоздаем на несколько минут. Это не трагедия, — успокаивала ее Лорен.

Энджи включила поворотник и съехала с автострады. Наконец-то!

Как только они оказались в городе, они поехали быстрее — машин было меньше. Доехав до места назначения, Энджи припарковала машину на автомобильной стоянке.

— Приехали. — Она посмотрела на часы на приборной панели. — Опоздали всего на семь минут. Побежали.

И они бегом устремились через стоянку к зданию.

Внутри были толпы народу.

— Ну и ну, — пробормотала Энджи, направляясь к сцене.

В зале не было ни одного свободного места, люди сидели даже на ступеньках. Лорен схватила Энджи за руку и потащила к задним рядам.

На сцене за длинным столом сидело человек пятнадцать. Председательствующий рассказывал о требованиях к поступающим, о принципе избирательности, которого придерживаются университеты, о процентном соотношении между местными студентами и теми, кто приехал учиться из других штатов.

Лорен записывала каждое его слово.

Энджи охватило нечто вроде гордости. Если бы у нее была дочь, она бы очень хотела, чтобы девочка была похожа на Лорен.

В течение следующего часа на Энджи обрушился поток информации. В конечном итоге она поняла одно: поступай она сейчас в университет, ее бы не приняли. В пору ее юности от абитуриента требовалась способность дышать без аппарата «искусственные легкие» и средний балл аттестата не ниже трех. Сейчас же, чтобы попасть в Стэнфорд, нужно было по меньшей мере победить какую-нибудь страшную болезнь или занять призовое место в Национальной выставке научно-технического творчества молодежи. А еще лучше — хорошо играть в футбол.

А тогда проходной балл был один и семь.

Лорен закрыла свой блокнот.

— Вот и все, — сказала она.

Люди вокруг них встали со своих мест и двинулись к проходам. Зал наполнился громким гулом: все разом заговорили, обсуждая услышанное.

— Ну и что ты выяснила? — спросила Энджи, продолжая сидеть. Она хотела дождаться, когда основной поток схлынет.

— Что в престижных заведениях девяносто процентов студентов — местные. И плата за обучение растет из года в год.

— Видимо, ты впала в то самое настроение, когда стакан наполовину пуст. Пессимизм не в твоем характере.

Лорен вздохнула:

— Учиться в «Фиркрест» непросто. Все мои друзья выбирают то учебное заведение, которое им нравится. А я должна выбрать такое учебное заведение, которое было бы согласно меня взять.

— И в этом не последнюю роль играют вступительные испытания.

— Точно.

— А также рекомендации.

— И это верно. Плохо только, что я не могу попросить кого-нибудь вроде Арнольда Шварценеггера написать их для меня. В общем, я надеюсь, что мистер Бакстер, мой математик, напишет мне такую рекомендацию, что все рухнут от восторга. Правда, он часто забывает, где в классе висит доска.

Энджи устремила взгляд на сцену. Представители университетов Лойола-Меримаунт, Южной Калифорнии и Санта-Клары все еще сидели за столом и что-то обсуждали.

— Какой университет ты бы выбрала? — спросила она у Лорен.

— Южной Калифорнии, наверное. Дэвид будет поступать туда, если не попадет в Стэнфорд.

— Я не собираюсь обсуждать твое желание идти в университет вслед за твоим молодым человеком. Нет, неправда, собираюсь… Это плохая идея. Не надо идти туда же, куда собирается он. Надо идти туда, куда нужно тебе. А теперь пошли. — Она встала.

Лорен спрятала блокнот в рюкзак и тоже встала.

— Куда ты? — спросила она, когда Энджи направилась к сцене, а не к выходу.

Энджи взяла Лорен за руку.

— Мы же ехали сюда не для того, чтобы посидеть на галерке и послушать проникновенные речи.

Лорен попыталась вырвать руку, но Энджи держала ее крепко. Таща девочку за собой, она спустилась вниз, обошла оркестровую яму, поднялась на сцену и направилась прямиком к представителю Университета Южной Калифорнии.

Тот поднял голову, дружелюбно улыбнулся. Было абсолютно ясно, что он давно привык иметь дело с мамашами. Правда, откуда ему знать, что Энджи — не мать этой девушки.

— Здравствуйте! Чем могу быть полезен?

— Я Энджела Малоун, — представилась Энджи, протягивая руку, и продолжила: — Сама я закончила Калифорнийский университет, а вот Лорен мечтает поступить в Университет Южной Калифорнии. Не понимаю, чем ее так привлекает ваш университет.

Мужчина рассмеялся:

— Это абсолютно новый подход: принизить мой университет. — Он перевел взгляд на Лорен: — А тебя как зовут?

Девочка покраснела.

— Л-лорен Рибидо. «Академия Фиркрест».

— А. Хорошая школа, дает хорошие знания. — Он улыбнулся. — Не нервничай. Почему ты выбрала Южную Калифорнию?

— Журналистика.

Энджи об этом не знала, и ее опять охватила родительская гордость.

— Думаешь, из тебя получится новый Вудворд[17] или Бернстайн, да? — поинтересовался мужчина. — Какой у тебя балл?

— Я среди лучших учеников класса. У меня примерно три и девяносто две сотых, а еще много грамот по различным предметам.

— А какой результат итогового годового теста?

— В прошлом году я набрала тысячу пятьсот двадцать. Потом я написала его еще раз. Но те результаты не учли.

— Тысяча пятьсот двадцать баллов — впечатляющий результат. А спортом ты занимаешься? Ведешь общественную работу?

— Да.

— А еще она работает по двадцать пять часов в сутки, — вставила Энджи.

— Впечатляет.

И тут Энджи решила сделать главный ход:

— Вы знакомы с Вильямом Лейтоном?

— С деканом бизнес-школы? Конечно. Он же преподает у нас.

Энджи кивнула.

— Я училась в школе и дружила с его дочерью. А что, если он напишет Лорен рекомендацию?

Мужчина внимательно оглядел девочку, достал из кармана латунную коробочку и вынул визитку.

— Вот мои координаты. Отправь свое заявление на мою личную почту. Я сам передам его в приемную комиссию. — Затем он обратился к Энджи: — Рекомендация Лейтона очень пригодилась бы.

Лорен все еще не верила своему счастью. Она то и дело заливалась беспричинным смехом. Где-то в районе Келсо Энджи не выдержала и попросила ее прекратить рассыпаться в благодарностях. Но Лорен ничего не могла с собой поделать. Впервые в жизни с ней обращались как с Человеком.

И у нее появился шанс поступить в университет. Шанс.

Она повернулась к Энджи.

— Спасибо. Я так благодарна тебе! — в очередной раз повторила она.

— Знаю-знаю, — рассмеялась Энджи. — Ты ведешь себя так, будто тебе помогли впервые в жизни.

— Да, действительно впервые, — проговорила Лорен с грустной улыбкой.

То, что сделала Энджи, имело для нее огромное значение. Впервые ей не пришлось самой пробивать себе дорогу.

14

Школьный двор гудел от множества голосов. Заканчивалась третья неделя ноября, а в университетах полным ходом шел прием заявлений. Все буквально помешались на высшем образовании. Никто ни о чем больше не говорил. Лорен уже заполнила дополнительные заявления на финансовую помощь и на стипендию, сделала все необходимые копии документов и написала все требуемые эссе. Энджи — это было чудо из чудес — удалось раздобыть для нее рекомендацию доктора Лейтона. Сейчас перспектива поступить на бюджетное место не казалась Лорен такой уж нереальной.

— Слышала про Эндрю Ванамейкера? Дед запихнул его в Йель. Решение по предварительному зачислению еще не принято, а он уже знает ответ. — Ким Хелтн привалилась к дереву и вздохнула. — Если я не поступлю в Свартмор, отец меня уроет. Ему плевать, что я ненавижу снег.

Они все — компания ребят, друживших с первого года старшей школы, — собрались во дворе.

— Я бы убил за Свартмор, — сказал Джаред, гладя Ким по спине. — А вот мне предстоит поступать в Стоун-Хилл. Еще одно частное католическое учебное заведение. Я уже боюсь свихнуться от всего этого.

Лорен лежала, положив голову Дэвиду на колени. Впервые за долгое время светило солнце, а трава была сухой. Несмотря на холод, солнце грело — она щеками чувствовала его ласковое прикосновение.

— А мне идти в мамину альма матер, — сказала Сьюзен. — Ура! Я поступаю в Университет Вильгельма и Марии. Он крупнее любого другого в стране.

— А у тебя, Лорен, как дела? Есть ответ по стипендии? — спросила Ким.

Лорен пожала плечами:

— Я пока что заполняю бумаги. Еще одно эссе на тему типа «почему я достойна», и я закричу.

— Она поступит на бюджет, — сказал Дэвид. — Она же самая умная ученица в школе.

Лорен услышала гордость в его голосе. В иной ситуации она бы улыбнулась, но сейчас ее голова была занята только их будущим. Дэвид уже подал заявление в Стэнфорд, и ни у кого не вызывало сомнения, что он туда поступит. При мысли, что им предстоит разлучиться, Лорен холодела, а его это, казалось, совсем не беспокоило. Он был уверен в их любви. Как можно быть в этом уверенным?

Ким дернула за колечко, и из банки с колой раздалось шипение.

— Жду не дождусь, когда закончится вся эта муть с заявлениями.

Лорен прикрыла глаза и перестала прислушиваться к разговору. Неожиданно ее охватило неприятное предчувствие. Наверное, все дело в погоде, решила она. Обычно после таких холодных и ясных дней следуют бури, когда небо быстро затягивают тучи, плывущие с запада на восток. А может, дело в разговорах о поступлении. Как бы то ни было, Лорен не покидало ощущение, что грядет нечто нехорошее.

Трава была покрыта серебристым утренним инеем. Энджи сидела на задней террасе, пила кофе и смотрела на океан. Ритмичный шорох волн был ей знаком так же хорошо, как биение собственного сердца.

Она сидела и слушала звуки, служившие фонограммой ее юности: гул прилива, стук дождя по листьям рододендронов, скрип качалки на видавших виды досках пола. Единственное, чего не хватало, — это голосов, причем голосов детей, которые с воплями носятся вокруг и хохочут. Она повернула голову, собираясь что-то сказать своему мужу, и тут сообразила, что его рядом нет, что она одна.

Энджи медленно встала и пошла в дом за кофе. Она уже взялась за кофейник, когда в дверь постучали.

— Иду! — крикнула она.

На пороге стояла ее мать в длинном, до щиколоток, фланелевом халате и зеленых резиновых садовых башмаках.

— Он хочет, чтобы я пошла.

Энджи нахмурилась, покачала головой. У мамы был такой вид, будто она плакала.

— Заходи, мама, не стой на дожде. — Она обняла мать за плечи и подвела к дивану. — Ну, в чем дело?

Мария сунула руку в карман и достала оттуда белый конверт.

— Он хочет, чтобы я пошла.

— Кто? — Энджи взяла конверт.

— Папа.

Энджи увидела в конверте два билета на «Призрак оперы». Это была одна из немногочисленных слабостей папы: постоянные места в Театре на Пятой авеню в центре Сиэтла для него и для мамы.

— Я не собиралась идти. Я уже в июле пропустила «Продюсеров». — Мама вздохнула, ее плечи поникли. — Но папа считает, что мы с тобой должны пойти.

Энджи на мгновение прикрыла глаза и представила, как отец, одетый в лучший черный костюм, идет к двери. Он обожал мюзиклы и после спектакля всю дорогу домой напевал какую-нибудь арию. Самым любимым, естественно, была «Вестсайдская история». Тони и Мария.

«Как мы с мамой, — часто повторял он, — только мы будем любить друг друга всегда, правда, Мария?»

Она открыла глаза и увидела на лице матери ту же навеянную воспоминаниями грусть.

— Хорошая идея, — сказала Энджи. — Мы устроим большой выход в свет. Мы поужинаем в «Палисадах» и переночуем в «Фейрмонт Олимпик». Мы отлично проведем время.

— Спасибо, — поблагодарила мама дрогнувшим голосом. — Папа так и сказал.

На следующее утро Лорен встала рано и приготовила себе завтрак, но потом, взглянув на яичницу, выложенную на тарелку, поняла, что не сможет съесть эту желтую жидкую массу. Она так резко отодвинула тарелку, что с нее свалилась вилка и со звоном покатилась по столу. Лорен испугалась, что ее сейчас стошнит — настолько велико было отвращение к еде.

— Что с тобой?

Вздрогнув, она подняла голову. В дверях стояла мать, одетая в неприлично короткую розовую джинсовую юбочку и старую футболку. Темные круги у нее под глазами были размером с блюдца.

— Привет, мам. Рада видеть тебя снова. Я думала, ты померла там, у себя в спальне. А где твой принц?

Мать привалилась к косяку и затянулась сигаретой. На ее лице заиграла мечтательная и довольная улыбка.

— Этот совсем другой.

Лорен подмывало спросить: «С другой планеты?» — однако она удержалась. Она была в ужасном настроении, ее все раздражало, но она понимала, что ссора с матерью ни к чему хорошему не приведет.

— Ты всегда это говоришь. Вот Джерри Экстранд был другим, согласна. И тот парень, что водил «фольксваген», — как его звали? Дирк? Он точно был другим.

— Ты ведешь себя как самая настоящая стерва. — Мать снова сделала глубокую затяжку. Выдохнув дым, она принялась грызть ноготь на большом пальце. — У тебя месячные?

— Нет, но мы снова задерживаем квартплату, а ты, судя по всему, уже ушла на пенсию.

— А вдруг я влюбилась? Хотя тебя это не касается.

— В последний раз, когда ты это говорила, ты была с типом по имени Гад. Что хорошего можно ждать от человека, которого назвали в честь рептилии? Ничего, и это сразу ясно. Вот ты и получила.

— С тобой точно что-то не так. — Мать прошла через комнату, села на диван и закинула ноги на журнальный столик. — Ло, я действительно думаю, что этот может стать Тем самым.

Лорен показалось, что голос ее матери дрогнул. Мужчины длинной чередой приходили в жизнь матери и уходили. И практически никто из них не задерживался. Она влюблялась почти во всех. И эта любовь каждый раз заканчивалась печально.

— Мы сидели вместе с Фебой и выпивали. Я уже собиралась уходить, когда вошел Джейк. — Мама затянулась, выпустила дым. — Он напоминал ковбоя, заскочившего в бар, чтобы устроить перестрелку. Когда на его лицо упал свет, мне на секунду показалось, что это Брэд Питт. — Она рассмеялась. — На следующее утро, когда мы с ним проснулись, он уже совсем не был похож на кинозвезду. Но он поцеловал меня, представляешь? Поцеловал при свете дня!

Такие минуты откровения между ними были редкостью, и Лорен всей душой устремилась навстречу матери.

— У тебя голос звучит по-другому, когда ты говоришь о нем, — сказала она, пересаживаясь поближе к матери.

Мать не отодвинулась.

— Я уже не думала, что со мной такое может случиться. — Она вдруг осознала, что именно сказала, и улыбнулась. — Уверена, из этого ничего не получится, — неожиданно заключила она.

— Может, мне стоит познакомиться с ним?

— Точно. Он считает, что ты — плод моего воображения. — Мать засмеялась. — Что я притворяюсь, будто у меня есть ребенок.

Лорен не верилось, что она опять принимает все это близко к сердцу. И что снова впускает в свою душу боль. Она уже собралась встать, но тут мать задержала ее, в буквальном смысле взяла за руку.

— А секс… черт подери, с ним так хорошо. — На ее лице опять появилось мечтательное выражение.

Выпущенный матерью очередной клуб дыма ударил Лорен в ноздри. Она непроизвольно вдохнула его, и ее желудок скрутил спазм. Она понеслась в ванную, и там ее вырвало. Немного придя в себя, она почистила зубы и вернулась в комнату. Ее трясло от слабости, ноги подгибались.

— Сколько раз я просила тебя не пускать дым мне в лицо!

Мать загасила сигарету в переполненной пепельнице и внимательно оглядела Лорен.

— Тошнота — это что-то новенькое.

Лорен схватила со стола свою тарелку и направилась к раковине.

— Мне пора идти. Сегодня вечером мы с Дэвидом будем вместе готовиться к занятиям.

— Кто такой Дэвид?

Лорен закатила глаза:

— Прекрасно! Мы вместе учимся и встречаемся уже четыре года.

— А, тот симпатяга. — Потягивая из банки кока-колу, мать смотрела на нее сквозь висевший в комнате дым, и Лорен поняла, что сейчас она впервые за долгое время действительно видит ее. — Лорен, перед тобой открыты все пути. Верь мне, когда я говорю, что твердый мужской член способен все разрушить.

— Ага. Ты уже говорила это, я запомнила.

Мать по-прежнему внимательно смотрела на Лорен. После долгого молчания она произнесла:

— Тебе ведь известно, почему девушку без всякого видимого повода начинает тошнить, не так ли?

— Просто не верится, что тебе удалось уговорить меня купить это платье, — сказала Энджи, изучая свое отражение в зеркале.

— Я тебя не уговаривала, — откликнулась мама из ванной. — Я просто купила его для тебя.

Энджи поворачивалась к зеркалу то одним боком, то другим и любовалась тем, как красный шелк плотно обтягивает ее фигуру. Это платье мама нашла в отделе распродаж в «Нордстроме». Энджи никогда бы сама его не купила. Красный — слишком вызывающий цвет, да и фасон откровенно сексуальный. А она всегда предпочитала элегантную классику.

В иной ситуации она отказалась бы надеть его, но сегодня ей не хотелось расстраивать маму. Они провели в Сиэтле замечательный день. Пообедали в «Джоджиан», побывали у косметолога в спа-салоне Хене Хоарес, сделали покупки в «Нордстроме». Когда мама увидела это платье, она издала восторженный возглас и поспешила к ней.

Сначала Энджи решила, что это шутка. Алое платье с голой спиной и голыми плечами, с серебристым стеклярусом по корсажу. Хотя скидка на него составляла семьдесят процентов, оно все равно стоило немало.

— Ты шутишь, — сказала она маме, качая головой. — Мы идем в театр, а не на церемонию вручения «Оскара».

— Ты сейчас без мужчины, — заявила Мария, выходя из ванной. Хотя она и улыбалась, взгляд у нее был грустный. «Жизнь изменилась, — говорил этот взгляд, — хочешь ты того или нет». — Мистер Таннен из скобяной лавки сказал мне, что Томми Матуччи о тебе спрашивал.

Энджи пропустила это замечание мимо ушей. В ее первоочередные планы не входило свидание со своим возлюбленным из старших классов.

— Значит, ты думаешь, что, если я буду выглядеть как дорогая проститутка — или как голливудская знаменитость, что практически одно и то же, — я найду дорогу к новой жизни? — Энджи хотела, чтобы ее слова прозвучали беззаботно, но, когда она произнесла «новая жизнь», все ее веселье, пусть и напускное, улетучилось.

— Я думаю, — медленно произнесла мама, — что настала пора посмотреть вперед, вместо того чтобы постоянно оглядываться назад. То, что ты сотворила с рестораном, — это потрясающе. Вечера встреч имеют большой успех. Ты собрала огромное количество вещей, их хватит, чтобы одеть почти всех детей города. Так что радуйся.

Энджи сочла, что это хороший совет.

— Я люблю тебя, мама. Я тебе об этом не говорила?

— Говорила, но редко. Пошли. Твой отец сказал, что мы опаздываем.

Они добрались до театра менее чем за пятнадцать минут. Показав свои билеты контролеру, они оказались в очень красивом фойе, полном народу.

— Ему здесь всегда так нравилось, — сказала мама. — Он всегда покупал программку — они здесь очень дорогие, — а потом никогда не выбрасывал ее. У меня в кладовке их целая стопка.

Энджи обняла маму за плечи и на мгновение прижала ее к себе.

— Он сразу повел бы нас в буфет.

— Вот и пойдем за ним.

Протолкавшись через толпу, Энджи купила два бокала белого вина, и они с мамой прогуливались по фойе, потягивая вино и любуясь позолоченной отделкой стен.

В четверть восьмого пригасили свет, и они поспешили к своим местам в четвертом ряду. Стук дамских каблуков, шарканье мужских ботинок, шепот, шорох нот в оркестровой яме — все эти звуки сплетались в один, столь характерный для любого театра.

И вот начался спектакль.

В течение часа зрительный зал не издавал ни звука, захваченный действием, которое разворачивалось на сцене. В антракте, когда включили свет, Энджи спросила у мамы:

— Ну и что ты думаешь?

Мама плакала.

Энджи все поняла: музыка высвободила глубоко спрятанные эмоции.

— Ему бы ужасно понравилось, — проговорила мама.

Энджи похлопала маму по руке:

— Вот ты ему все и расскажешь.

Мама повернулась к ней. За стеклами очков блеснули полные слез глаза.

— В последнее время он разговаривает со мной очень редко. Он говорит: «Мне пора, Мария». Даже не знаю, как я буду жить одна.

Энджи понимала, какое именно одиночество имеет в виду мама. Иногда оно причиняет боль, которую просто невозможно вынести, и спрятаться от нее некуда. Приходится просто ждать, когда она пройдет.

— Мама, ты никогда не будешь одна. У тебя есть дети и внуки, друзья и семья.

— Это совсем другое.

— Нет.

Мама ничего на это не возразила. Так они сидели и молча вспоминали, пока мама не сказала:

— Ты могла бы принести мне что-нибудь выпить?

— Конечно.

Энджи прошла до конца ряда и смешалась с толпой. У двери она на секунду остановилась и оглянулась.

Мама была единственной, кто остался сидеть в четвертом ряду. Она выглядела маленькой и сидела ссутулившись. И разговаривала с папой.

Энджи поспешила в буфет. Там было не протолкнуться.

И тут она увидела его.

Энджи затрепетала, но приказала себе успокоиться.

А он выглядит великолепно.

Дыши, дыши, гони из сердца боль!

Он всегда отличался привлекательностью, она в жизни не встречала более красивого мужчины.

Энджи вспомнила, как они познакомились много-много лет назад на Хантингтон-Бич. Она тогда училась серфингу, но у нее ничего не получалось. Огромная волна сбросила ее с доски, утянула за собой под воду и принялась крутить и швырять во все стороны. Она испугалась, запаниковала и потеряла ориентацию. Неожиданно сильная рука схватила ее за запястье и вытащила на поверхность. И она обнаружила, что смотрит в удивительные глаза, голубые-голубые…

— Конлан. — Энджи произнесла его имя тихо, словно не поверив, что там, у стойки, действительно он, словно решив, что вообразила его.

Она сделала шаг к нему, и он увидел ее.

Они мгновение смотрели друг на друга, затем ринулись друг другу навстречу, будто спеша обняться, потом вдруг замерли. Они напоминали электронные игрушки, которые хотят двигаться, но не могут, потому что их поставили на паузу.

— Рад видеть тебя, — сказал Конлан.

— Я тоже рада тебя видеть.

Повисло неловкое молчание. Энджи уже жалела, что пошла в буфет, что не сбежала, когда увидела его.

— Как дела? Все еще в Вест-Энде?

— В порядке. Оказалось, у меня есть способности к ресторанному бизнесу. Кто бы мог подумать?!

— Твой отец, — сказал Конлан, этими двумя словами давая ей понять, что он ничего не забыл.

— Верно. Ну а как у тебя?

— Хорошо. Я пишу серию статей об убийце с автострады. Читала?

Энджи с сожалением покачала головой. Когда-то она была его первой читательницей.

— В последнее время я больше интересуюсь местными новостями.

— А, понятно.

У Энджи снова сжалось сердце. Для нее было страшной мукой стоять так близко к нему. Пора уходить, подумала она, иначе она растеряет остатки гордости.

Однако вместо этого она, неожиданно для себя, спросила:

— Ты один?

— Нет.

Энджи кивнула, вернее, едва заметно дернула головой:

— Ну да, конечно. Ладно, я… — Она собралась уходить.

— Подожди. — Конлан взял ее за руку.

Она замерла, опустила взгляд на его сильные загорелые пальцы, казавшиеся просто шоколадными на фоне ее бледной кожи.

— Как ты? — спросил он, придвигаясь ближе. — На самом деле?

Энджи ощутила запах его одеколона. Это был тот самый дорогой аромат от «Дольче и Габбаны», который она купила ему на прошлое Рождество. Она вгляделась в его лицо, увидела темную, плохо выбритую полоску волос на подбородке. Наверняка спешил. Это всегда было его проблемой, он все делал второпях. Ей приходилось каждое утро смотреть, как он побрился.

Энджи безумно захотелось прикоснуться к нему, погладить его по щеке, провести пальцем по губам.

— Я в порядке. Мне нравится в Вест-Энде.

— Ты всегда говорила, что никогда не вернешься домой.

— Я много чего говорила. И еще много чего не говорила.

Она увидела, как по его лицу промелькнула тень, уголки рта скорбно опустились.

— Не надо, Энджи…

— Я скучаю по тебе. — Энджи не верилось, что она это сказала. Прежде чем Конлан успел ответить (или промолчать), она выдавила из себя улыбку и с деланой беззаботностью сообщила: — Я снова общаюсь с сестрами, я опять стала тетей Энджелой. Забавно.

Конлан рассмеялся. Его явно обрадовала смена темы.

— Дай-ка угадаю: ты пообещала Джейсону, что убедишь Миру в том, что пирсинг в брови — это нормально.

На мгновение Энджи показалось, что они вернулись в прошлое. В замечательное прошлое, когда их так много связывало.

— Очень смешно. Я никогда не считала, что кольцо в брови — это нормально. Только он имел в виду татуировку.

— Конлан?

Энджи увидела блондинку лет тридцати в темно-синем платье простого покроя с ниткой жемчуга на шее. У нее была идеальная прическа, волосок к волоску, и она напоминала владелицу маленького, но очень престижного бутика.

— Энджи, это Лара. Лара, это Энджи.

Энджи заставила себя растянуть губы в вежливой улыбке. Улыбка получилась излишне лучезарной, но она ничего не могла с этим поделать.

— Рада познакомиться. Ну что ж, мне пора… — сказала она, готовая бежать со всех ног.

Конлан ласково притянул ее к себе.

— Прости, — тихо произнес он.

— За что? — Энджи заставила себя улыбнуться.

— Позвони мне как-нибудь.

Усилием воли Энджи продолжала удерживать на лице улыбку.

— Обязательно. Я была рада снова встретиться с тобой. Пока, Конлан.

15

Неожиданная встреча заставила Энджи вспомнить то, что она с таким трудом почти сумела забыть. Во всяком случае, она верила, что сумела. Как теперь выяснилось, у нее ничего не получилось, и это было самое ужасное.

«Отторжение» — так Мира одним словом ответила на долгие, излишне подробные объяснения сестры, пытавшейся описать, какие эмоции владеют ею после развода.

Что ж, это умозаключение ничем не хуже других, рассуждала Энджи. С мая по ноябрь она позволяла себе думать о постигших ее утратах. В частности, о смерти отца, о смерти дочери и о последовавшем за этим известии, что у нее никогда не будет детей. Она даже немного гордилась тем, как справляется со своим горем. Оно то и дело наваливалось на нее, затаскивало в ледяную пучину, но она каждый раз выныривала на поверхность.

И развод, вроде бы не самая страшная потеря среди гигантских утрат, как-то незаметно отодвинулся в сторону. Но сейчас она обнаружила, что развод — для нее такое же большое горе, и это открытие ошарашило ее.

— Ничего страшного в отторжении нет, — сказала Энджи Мире, которая стояла у стола и делала пасту.

— Может, и нет, но однажды тебя переклинит из-за неправильного восприятия действительности, и ты сорвешься. Именно такие срывы и заставляют людей врываться в «Макдоналдсы» с заряженным ружьем на изготовку.

— Ты считаешь, что мне в будущем грозит уголовное преступление?

— Я обращаю твое внимание на то, что нельзя так долго игнорировать собственные эмоции.

— То есть ты считаешь, что я приблизилась к концу отпущенного на это срока?

— Конлан был лучшим событием в твоей жизни, — ласково проговорила Мира.

Энджи подошла к окну, взглянула на запруженную машинами улицу.

— Как я понимаю, «был» — это ключевое слово в твоей фразе.

— Некоторые женщины отваживаются бежать вдогонку за мужчинами, которых они когда-то отпустили от себя.

— Ты говоришь так, будто Конлан — это собака, которая сорвалась с привязи и сбежала. Может, мне стоит расклеить объявления о розыске?

Мира подошла к ней, встала рядом и обняла за плечи. Они долго молчали, и каждая размышляла о своем.

— Я помню, как ты познакомилась с Конланом.

— Хватит, — оборвала ее Энджи. У нее больше не было сил предаваться воспоминаниям.

— Я просто сказала…

— Я знаю, что ты сказала.

— Знаешь?

— Естественно. — Она нежно улыбнулась сестре, надеясь, что та не подозревает, как ей сейчас плохо. — Все рано или поздно заканчивается.

— Вот только к любви это не должно относиться, — возразила Мира.

Энджи захотелось стать такой же наивной, какой она была когда-то, однако она по опыту знала, что простодушие является одной из причин разводов. А может, и главной причиной.

— Не должно, — проговорила она, прижимаясь к сестре. Она не сказала вслух то, что было известно обеим: любовь все же заканчивается, и такое происходит каждый день.

Лорен вышла из автобуса на Шовуд-стрит. Перед ней яркими огнями светился супермаркет «Сейфвэй».

«Тебе ведь известно, почему девушку без всякого видимого повода начинает тошнить, не так ли?»

Она набросила на голову капюшон толстовки и, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, вошла в магазин, взяла красную корзинку и направилась прямиком в отдел товаров женской гигиены. Не глядя на ценники, она взяла две коробки и бросила их в корзинку. Пробегая мимо стойки с печатными изданиями, она увидела «Ю. С. ньюз энд уорлд рипорт». На обложке большими буквами был написан заголовок статьи «Как правильно выбрать университет». Замечательно! Бросив журнал в корзинку поверх тестов на беременность, Лорен поспешила к кассе.

Через час она уже была дома. Она прошла в ванную и заперла дверь, хотя надобности в этом не было: вряд ли мать в ближайшее время вспомнит про нее. Судя по звукам, доносящимся из ее спальни, она слишком занята.

Лорен оглядела коробку. У нее так тряслись руки, что она с трудом прочитала надписи.

— Прошу Тебя, Господи, — произнесла она, открывая коробку, но не решилась озвучить свою просьбу.

Господь и так знает, о чем она просит.

Энджи стояла у стойки метрдотеля и делала записи в своем ежедневнике. В последние сутки она работала как проклятая. В этом она видела единственное спасение от мыслей о Конлане.

Подняв голову, Энджи увидела Лорен, которая неподвижно стояла у камина и не отрываясь смотрела на огонь. Поведение девушки удивило ее: в ресторане полно посетителей, а она стоит без дела. На Лорен это было не похоже. Энджи подошла к ней и похлопала по плечу.

Лорен обернулась. Выглядела она странно, будто не от мира сего.

— Что? Ты что-то сказала?

— Что с тобой?

— Ничего. Все в порядке. Мне нужно обслужить седьмой столик. — Лорен нахмурилась, будто соображая, что от нее требуется.

— Забайоне.

— А?

— Седьмой столик. Мистер и миссис Рекс Мейберри. Они ждут забайоне и капучино. А Бонни Шмидт заказала тирамису.

На лице Лорен появилась жалкая улыбка, однако ее взгляд был потухшим.

— Верно. — Она медленно двинулась к кухне.

— Подожди, — сказала Энджи.

Лорен обернулась.

— Мама приготовила паннакотты[18], но больше, чем нужно. Ты знаешь, как этот десерт быстро оседает. Задержись после работы на несколько минут, поешь вместе со мной.

— Мне нельзя есть жирную пищу, я растолстею, — сказала Лорен и поспешно отошла.

В течение следующих часов Энджи внимательно наблюдала за ней — ее насторожила странная бледность Лорен и неестественная, будто приклеенная улыбка. Несколько раз Энджи предпринимала попытки разговорить ее, однако все они были тщетными. У девочки что-то случилось, пришла к выводу Энджи. Возможно, Лорен поссорилась с Дэвидом. Или, не исключено, университет ответил на ее заявление отказом.

Когда Энджи проводила до двери последних гостей, распрощалась с мамой, Мирой и Розой и закрыла кассу, ее беспокойство достигло предела.

Лорен, сложив руки на груди, стояла у окна и смотрела в ночь. На улице волонтеры развешивали на фонарных столбах чучела индеек и шляпы колонистов. Потом, как было известно Энджи, они примутся натягивать световые гирлянды к празднику, который последует за Днем благодарения. Ежегодная церемония включения иллюминации на рождественской елке — это запоминающееся событие. На него в город съезжаются сотни туристов. И состоится оно в первую субботу декабря. Энджи практически никогда не пропускала этот праздник, даже когда была замужем. Некоторые семейные традиции нерушимы.

Она подошла к Лорен:

— Осталась всего неделя до церемонии.

— Да.

Энджи видела лицо девочки в окне, отражение было расплывчатым.

— А вы ходите на церемонию каждый год?

— Кто — мы? — Лорен опустила руки.

— Ты и твоя мама.

Лорен издала звук, который можно было принять за смех.

— Моя мамочка не из тех, кто будет стоять на холоде всю ночь и ждать, когда включат огни.

Слова взрослого человека, догадалась Энджи. Видимо, такое объяснение получила когда-то маленькая девочка, которой очень хотелось увидеть, как зажигаются рождественские огни. Энджи захотелось обнять Лорен, показать ей, что она не одинока, но она почувствовала, что сейчас это делать не стоит.

— Хочешь пойти со мной? То есть с нами. Десариа налетают на город как саранча. Мы едим хот-доги, пьем горячее какао и покупаем жареные каштаны в ларьке «Ротари». Я понимаю, это нездоровая пища…

— Нет, спасибо.

Энджи уловила в голосе Лорен сердитые, агрессивные нотки, но под ними пряталась душевная боль. Она также поняла, что Лорен вот-вот убежит, поэтому не стала медлить и заговорила, тщательно подбирая слова:

— Что случилось, солнышко?

От «солнышка» Лорен будто съежилась.

— До встречи, — бросила она, отойдя от окна, и направилась к двери.

— Лорен Рибидо, остановись! — Энджи удивилась самой себе. Она и не подозревала, что умеет командовать точно так же, как мама.

Лорен остановилась и повернулась:

— Ну что еще тебе надо?

Энджи хорошо знала этот тон. В нем была и боль, и злость, и обида.

— Я переживаю за тебя, Лорен, разве это не понятно? Я вижу, что ты чем-то расстроена, и хочу помочь.

На лице девочки отразилась мука.

— Пожалуйста, не надо.

— Что не надо?

— Быть доброй ко мне. Я правда не могу принять помощь.

Энджи отлично ее понимала, она сама прошла через это, но ее убивало то, что беды выпали на долю совсем юной девушки, практически подростка. С другой стороны, повышенная эмоциональность и острые реакции на всяческие перипетии — это типично для подросткового возраста. Вероятно, весь сыр-бор из-за плохих результатов по тесту. Если только…

— Вы с Дэвидом расстались?

На лице Лорен промелькнула горькая усмешка.

— Спасибо, что напомнила, что может быть еще хуже.

— Надевай пальто.

— Я куда-то еду?

— Едешь.

Энджи решила воспользоваться шансом. Он ушла на кухню за своей курткой, а когда вернулась, Лорен уже стояла у двери в новом зеленом пальто. Рюкзачок висел на ее плече.

— Пошли, — сказала Энджи.

Они пошли по темной улице, через каждые несколько футов пересекая круги света от уличных фонарей. Обычно в половине одиннадцатого по будням улицы были пусты, но сейчас они были полны народу. Город готовился к праздникам. В холодном воздухе пахло дымом и океаном.

Энджи остановилась на углу, где женщины из местного женского клуба раздавали горячее какао.

— Хотите какао? — весело спросила одна из женщин, выдыхая при каждом слове легкие облачка пара.

Энджи улыбнулась:

— Конечно.

Она обхватила обеими руками чашку с горячим напитком и повела Лорен на городскую площадь. Там они сели на скамью. Даже на таком большом расстоянии был слышен гул океана. Он был мерным и ровным, и все обитатели Вест-Энда слышали в нем биение сердца своего родного города.

Энджи покосилась на Лорен, которая сидела, уставившись в чашку.

— Лорен, ты можешь все мне рассказать. Я знаю, ты видишь во мне взрослого человека и, может быть, поэтому считаешь меня своим врагом, но иногда в жизни происходит такое, что оказывается, со взрослыми даже необходимо обсудить свои проблемы.

— Проблемы, — повторила Лорен саркастически и хмыкнула, давая понять, что это слишком мягко сказано.

Энджи списала подобную реакцию на юношеский максимализм. Она знала: юность склонна все преувеличивать.

— Ну же, Лорен, — не отступала она. — Дай мне возможность помочь тебе.

Лорен резко повернулась к ней:

— Дело в Дэвиде.

Естественно, дело в Дэвиде. В семнадцать лет вся жизнь вертится вокруг мальчика. Если он не позвонил, у тебя разрывается сердце. Если он на перемене о чем-то поговорил с Мелиссой Сью, ты потом рыдаешь ночами.

Энджи терпеливо ждала. Если бы она сейчас заговорила, то сказала бы Лорен, что не надо переживать, что она молода и однажды Дэвид станет приятным воспоминанием о первой любви. Только это было бы совсем не то, что хотела бы услышать девушка.

Наконец Лорен сказала:

— Как сказать человеку плохую новость? Ну, если ты его очень любишь?

— Тут самое главное — это быть честной. Всегда. Я прошла трудный путь, прежде чем поняла это. Я пыталась щадить чувства своего мужа и лгала ему. Это разрушило нашу семью. — Она вопросительно посмотрела на Лорен: — Это касается университета, да? — Следующие слова Энджи проговорила более мягко, надеясь, что они не ранят девушку так сильно: — Ты боишься, что вам с Дэвидом придется разлучиться? Но ведь ты еще не получила ответ, а уже переживаешь.

В небе из-за облаков показалась луна. В ее серебристом свете лицо Лорен стало совсем взрослым. Тени скрыли детскую припухлость щек, взгляд стал жестким.

— Университета, — хмуро подтвердила Лорен.

— Лорен? Ты в порядке?

Лорен быстро отвела взгляд, скрывая слезы.

— Да. Дело именно в этом, я боюсь, нам придется… расстаться. — Кажется, на то, чтобы произнести эту фразу, у Лорен ушли все силы.

Энджи положила руку ей на плечо и почувствовала, что девочка дрожит. И дрожала она не от холода.

— Все это абсолютно нормально, Лорен. Когда я училась в старших классах, я была влюблена в Томми. Он…

Лорен вдруг оттолкнула руку Энджи и вскочила. В лунном свете отчетливо заблестели дорожки от слез на щеках.

— Мне пора идти.

— Подожди. Давай я хотя бы отвезу тебя домой.

— Нет. — Теперь Лорен плакала и не скрывала этого. — Спасибо за ободряющие речи, но мне пора домой. Не переживай: завтра я буду на работе вовремя.

И Лорен побежала прочь.

Энджи прислушивалась к стуку каблучков Лорен, пока он не стих. Сегодня она что-то сделала не так: то ли проявила излишнюю настойчивость, то ли что-то упустила из виду. Одно ей было ясно: все пошло не так с самого начала, что бы она ни сказала, все было встречено Лорен в штыки.

— Может, и хорошо, что у меня нет детей, — произнесла она вслух.

Но тут же вспомнила собственную юность. Ежедневные ссоры с мамой, долгие обиды, споры из-за всего — от длины юбки до высоты каблуков и времени возвращения домой. Все, что говорила мама, было неправильно. И все ее советы насчет близких отношений, любви и наркотиков влетали в одно ухо и вылетали в другое.

Может, именно в этом ее ошибка, размышляла Энджи. Она очень хотела помочь Лорен разрешить ее проблему, а девочка ждала от нее совсем другого.

В следующий раз, дала себе слово Энджи, она будет только слушать.

16

Вечер романтических встреч в «Десариа» имел огромный успех. Казалось, большинство жителей Вест-Энда жаждут прийти в ресторан и получить билет в кино. Наплыву посетителей способствовала и погода. Ноябрь был мрачным и унылым, и никто не надеялся, что ко Дню благодарения погода улучшится. В таких городках, как Вест-Энд, дождливыми и холодными вечерами делать практически нечего.

Энджи шла от столика к столику, переговариваясь с гостями, проверяя, хорошо ли Роза и Карла, новая официантка, справляются со своими обязанностями. Она подливала в стаканы воды, разносила хлеб и помогала обслуживать столики.

Сегодня мамины специальные блюда были особенно хороши. К восьми у них уже закончилось ризотто с мидиями и шафраном, а лосося на тончайшей пасте с печеными помидорами, донышками артишоков и соусом айоли хватит всего на час. До чего же приятно видеть такой успех!

Энджи довольно много размышляла над этим. Особенно с того дня, когда она увидела Конлана. Как-никак у нее было много времени для размышлений. А чем еще заниматься одинокой женщине, не имеющей ни детей, ни романтических перспектив в маленьком городке?

Стоило ей начать анализировать свою жизнь, как она уже не могла остановиться. Она вспоминала, как делала выбор, давным-давно, еще до того, как повзрослела и поняла, что для человека главное.

В шестнадцать она решила стать Кем-то. Возможно, потому, что она выросла в большой семье, проживающей в маленьком городке, или потому, что для нее огромное значение имело восхищение и уважение отца. Даже сейчас она не может точно сказать, что именно повлияло на ее выбор. Тогда ее тянуло к другой, более стремительной, более современной жизни. Начало положил университет. Больше никто из ее класса не уехал так далеко от дома. В университете она изучала предметы, которые еще больше отдалили ее от школьных друзей и семьи, — русскую литературу, историю искусств, восточные религии, философию. Все это помогло ей понять, насколько велик и многообразен мир. И ей захотелось узнать о нем как можно больше. Она включилась в гонку и понеслась вперед, забывая притормозить и оглянуться по сторонам. На бешеной скорости все вокруг расплывалось, и отчетливо был виден только финиш.

А потом она встретила Конлана.

Она полюбила его всем сердцем так сильно, что поклялась перед Господом, что никогда не полюбит другого мужчину.

Она и не помнит, когда все это началось, когда ее мир стал выходить за пределы ее любви, когда она принялась оценивать свою жизнь по тому, чего ей не хватает. Вот тогда впереди и забрезжил конец. Какая ирония: любовь подвигла их на то, чтобы пуститься на поиски ребенка, и именно эти поиски истощили их способность сохранить свои чувства.

А ведь потери могли сплотить их, а не разлучить, — и сделать сильнее.

Все это ей следовало бы сказать ему в театре. Но вместо этого она повела себя как глупая барышня, которая страдает из-за того, что предмет обожания не отвечает ей взаимностью.

Продолжая размышлять над этим, Энджи закрыла дверь ресторана, налила себе вина и села у огня. В зале царила полнейшая тишина. Ей не хотелось ехать домой — здесь уютно, а там ее ждет мрак и одиночество.

Одиночество.

Энджи сделала глоток и попыталась уверить себя в том, что пробравшая ее дрожь вызвана теплом камина, а не какими-то другими причинами.

Неожиданно дверь кухни распахнулась, и в зал вышла Мира. Вид у нее был усталый.

— Я думала, ты уже ушла домой, — сказала Энджи, передвигая для нее стул.

— Я через черный ход проводила маму до машины. Мы стояли на дожде, и она втолковывала мне, что моя дочь одевается как шлюха. — Она тяжело опустилась на стул. — Я тоже выпью вина.

Энджи наполнила бокал и подала сестре.

— В наши дни все подростки так одеваются.

— Именно это я и сказала маме. А она мне заявила: «Передай Саре, что она рекламирует товар, который ей еще рано продавать». А еще она сказала, что папа перевернулся бы в могиле.

— В ход пошла тяжелая артиллерия?

Мира устало улыбнулась, отпила вино.

— Между прочим, и у тебя вид не особенно радостный.

Энджи вздохнула:

— У меня проблемы. С того момента, как я увидела Конлана…

— У тебя проблемы с того дня, как вы расстались. Все это знают, кроме тебя.

— Я скучаю по нему, — призналась Энджи.

— И что ты намерена предпринять?

— Предпринять?

— Чтобы вернуть его.

Сознание того, что это невозможно, каждый раз причиняло Энджи физическую боль.

— Поезд ушел, Мира. Поздно.

— Никогда не поздно, пока человек жив. Помнить Кенета Джона? Когда он побил тебя, ты развила бурную деятельность, твою кампанию по травле следовало бы увековечить в Книге рекордов.

Энджи рассмеялась. А ведь правда! У бедного парня не было шансов. Она преследовала его, как ледяной ветер.

— Тогда мне было пятнадцать.

— Ага, а сейчас тебе тридцать восемь. Конлан достоин больших усилий, чем какой-то там старшеклассник. Если ты его любишь…

Как любой опытный рыбак — а в Вест-Энде все умели удить рыбу, — Мира забросила наживку.

— Он меня больше не любит, — поспешно проговорила Энджи.

Мира внимательно посмотрела на нее:

— Ты уверена?

Впервые за все годы учебы Лорен пропустила уроки. Но Энджи оказалась права: нужны факты, нечего раньше времени трястись от страха.

Напряженная, она сидела в автобусе и смотрела, как за окном быстро меняется пейзаж. Когда она купила билет и поднялась по ступенькам в автобус, еще не рассвело. Когда они ехали через Фиркрест, солнце только поднималось из-за холмов. Там автобус сделал несколько остановок, и она каждый раз молилась, чтобы в автобусе не появились знакомые. Слава богу, ей повезло.

Лорен прикрыла глаза, не желая смотреть, как мимо проносятся мили, приближая ее к месту назначения.

«Тебе ведь известно, почему девушку без всякого видимого повода начинает тошнить, не так ли?»

— Я не беременна, — прошептала Лорен, молясь, чтобы это было правдой.

Все эти дешевые тесты для домашнего использования очень часто показывают неверный результат. Все это знают. Она просто не может быть беременной. Что бы там ни показывали полоски.

— Перекресток Седьмой и Галлен, — объявил водитель, тормозя у остановки.

Лорен схватила рюкзак и поспешила к выходу.

В лицо ей ударил ледяной ветер. Влажный, колючий, он набрасывался и мешал дышать. Здесь, в отличие от дома, где воздух был напоен ароматами хвои, зелени и морской соли, пахло городом: выхлопными газами и затхлостью.

Лорен подняла воротник, чтобы защитить лицо, огляделась по сторонам и пошла по направлению к Честер-стрит.

Через два квартала она увидела то, что искала: обшарпанное здание из бетонных блоков с плоской крышей.

«Планирование семьи».

Они что, шутят? Что тут делать тем, кто все распланировал? Им следовало бы называться «Непланирование несемьи».

Она сделала глубокий вздох и только потом поняла, что плачет.

Стоп! Она не беременна, она просто хочет в этом удостовериться.

Лорен зашагала по выложенной плитками дорожке ко входу. Она решительно открыла дверь, прошла мимо охранника и оказалась в комнате ожидания.

В комнате было много женщин и совсем молоденьких девушек. Судя по их виду, никому не доставляло удовольствия находиться здесь. Мужчин в помещении не было. Лорен оглядела помещение: серые стены, серые пластмассовые стулья, серый ковролин.

Лорен подошла к стойке администратора.

— Чем я могу вам помочь? — с улыбкой спросила женщина, вытаскивая ручку из высокой прически.

Лорен наклонилась вперед и тихо проговорила:

— Рибидо. Я звонила насчет консультации у доктора.

Женщина заглянула в журнал:

— О да. Тест на беременность.

Лорен вздрогнула. Женщина чуть ли не проорала слово «беременность».

— Да. Верно.

— Присядьте.

Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, Лорен прошла к стулу, села и наклонила голову так, чтобы свисающие волосы скрывали ее лицо. Пока длилось бесконечное ожидание, она просидела в этой позе, не сводя глаз со своего рюкзака, лежащего у нее на коленях.

Наконец в комнате появилась медсестра и назвала имя и фамилию Лорен.

Она вскочила:

— Это я.

— Идите со мной, — сказала женщина. — Меня зовут Джуди.

Они прошли в маленькую смотровую. Джуди велела Лорен сесть в застланное бумагой кресло, сама села на стул напротив и взяла в руки бювар.

— Итак, Лорен, — начала она, — вы хотите сдать анализ на беременность?

— Я уверена, что в этом нет надобности, но… — Она попыталась улыбнуться. — Но лучше убедиться в этом, чем потом сожалеть. — Ее улыбка угасла. Она приготовилась выслушивать сентенции насчет того, что надо было думать об этом раньше и тогда не пришлось бы ехать сюда.

— Вы ведете активную половую жизнь?

Лорен почувствовала себя слишком маленькой, чтобы отвечать на эти взрослые вопросы.

— Да.

— Вы предохраняетесь во время полового акта?

— Да. Я встречалась со своим парнем три года, прежде чем позволила ему… ну, вы понимаете… и мы всего один раз не пользовались презервативом.

— Одного раза бывает достаточно, Лорен, — вздохнула Джуди.

— Знаю. — Сейчас она чувствовала себя не только маленькой, но и несчастной. — Дело в том, что этот один раз был в первую неделю октября. Я запомнила, потому что это было после матча в Лонгвью. А месячные в тот месяц начались вовремя.

— Тогда почему вы здесь?

— В этом месяце у меня задержка, и… — Лорен не могла произнести это вслух.

— И?

— Я купила домашний тест. Он показал положительный результат. Но ведь они часто показывают неправильные результаты, правда?

— Конечно, они могут выдавать ошибку. В предыдущий раз месячные были обильными?

— Нет. Почти незаметными. Но они были.

Джуди подняла на нее глаза.

— Вам известно, что во время беременности могут быть кровянистые выделения? Иногда они похожи на месячные.

Лорен похолодела:

— О!

— Ну что ж, давайте сделаем анализ и посмотрим, какова ситуация.

Лорен плотно закрыла за собой дверь квартиры.

Бросив рюкзак на диван, она по коридору прошла к комнате матери. Всю дорогу домой она размышляла, что сказать. Сейчас, дома, в пропахшей дымом квартире, стоя перед слегка приоткрытой дверью в комнату матери, она была от ответа так же далека, как и тогда.

Лорен собиралась постучать, когда услышала голоса.

Зд́орово! Опять он здесь.

— Помнишь тот вечер, когда мы познакомились? — произнес он хриплым, прокуренным голосом.

У всех маминых приятелей были такие голоса, как будто они курили с детства.

Вопрос был довольно романтичным, поэтому Лорен прислушалась, горя желанием услышать ответ матери.

— Естественно, — сказала мама. — Как я могу такое забыть?

— Я говорил тебе, что приехал в город на несколько недель. Примерно на месяц.

— О. — Голос мамы прозвучал разочарованно. — Я так и знала. Мне было хорошо с тобой и все такое прочее.

— Не надо, — тихо проговорил он.

Лорен замерла.

— Что не надо?

— Билли, я тебе не пара. Я совершил много нехорошего в своей жизни. Я причинял людям боль. Особенно тем трем женщинам, которые вышли за меня.

— Ты думаешь, я мать Тереза?

Лорен услышала, как он прошел по комнате, как под ним скрипнул матрас, как изголовье кровати ударилось о стену.

— Ты совершила бы глупость, если бы вместе со мной уехала из города, — сказал он.

Лорен тихо ахнула. Ее мама ахнула значительно громче.

— Ты зовешь меня с собой? — спросила она.

— Ну да.

— Лорен в июне заканчивает школу. Если бы я могла…

— Билли, я не из тех, кто будет ждать.

Наступило долгое молчание, затем мама произнесла:

— Даже не знаю, Джейк. Мы могли бы что-нибудь придумать.

— Да, — ответил он, — только время неподходящее.

Лорен услышала, что он встал с кровати и идет к двери. Она на цыпочках прокралась в гостиную и сделала вид, будто только что пришла домой.

Из спальни быстрым шагом вышел Джейк. Увидев Лорен, он остановился. Улыбнулся.

Лорен впервые представилась возможность разглядеть его. Высокий — метр девяносто, если не больше, — с длинными светлыми волосами, он был одет по-байкерски: в потертые кожаные брюки, тяжелые черные ботинки и украшенную заклепками черную кожаную куртку. Его лицо, грубое и жесткое, вызвало у Лорен ассоциацию со скалистыми утесами в национальном заповеднике. Оно было начисто лишено мягкости и состояло сплошь из острых пиков и глубоких впадин. На шее у него был вытатуирован разноцветный хвост, который скрывался под воротником рубашки. Наверное, хвост змеи или дракона.

Если бы у беды было лицо, то это было бы лицо Джейка.

— Привет, ребенок, — кивнул он и вышел из квартиры.

Лорен еще несколько мгновений смотрела на закрывшуюся за ним дверь, затем перевела взгляд на дверь маминой спальни. Сделав несколько шагов, она остановилась.

Нет, сейчас не самый подходящий момент.

Неожиданно дверь спальни распахнулась. Оттуда нетвердой походкой, чертыхаясь, вышла мать.

— Где мои сигареты?

— На журнальном столике.

— Благодарю. Как же я хреново себя чувствую. Слишком бурно вчера повеселились. — Она оглядела гору пустых коробок из-под пиццы и улыбнулась, найдя свои сигареты. — А ты сегодня рано. Что так?

— Я беременна.

Мать резко подняла голову, забыв прикурить зажатую в губах сигарету.

— Ты шутишь?!

Лорен невольно подалась к матери. Она ничего не могла с собой поделать. Как бы часто в прошлом она ни разочаровывалась, она продолжала верить — и надеяться, — что вот на этот раз все будет по-другому. И в настоящий момент ей очень хотелось, чтобы мама ее поддержала и утешила, чтобы сказала: «Все нормально, детка», — даже несмотря на то, что это будет ложью.

— Я беременна, — повторила она уже тише.

И получила пощечину. Обе были ошарашены такой неожиданной реакцией.

Лорен охнула, ее щека запылала. А на глазах у матери появились слезы.

— Только не кричи, — взмолилась девочка. — Прошу тебя.

Мать не отрываясь смотрела на Лорен. Изо рта у нее так и торчала незажженная сигарета. В розовых брюках и коротенькой белой маечке она могла бы сойти за подростка, но сейчас она была похожа на несчастную старуху.

— Мой опыт так тебя ничему и не научил? — Она привалилась спиной к стене.

Лорен подошла к ней и встала рядом. Их плечи соприкасались, но ни одна из них не стремилась прижаться к другой. Лорен смотрела на неубранную кухню и пыталась вспомнить, какие слова она надеялась услышать от матери.

— Мне нужна твоя помощь.

— Что ты собираешься делать?

Всю жизнь Лорен чувствовала себя одинокой, хотя рядом была мама. Сейчас же она ощутила свое одиночество еще острее.

— Не знаю.

Мать повернулась к ней. Грусть в ее глазах ошеломила Лорен больше, чем пощечина.

— Избавься от него, — устало проговорила она. — Не допусти, чтобы одна ошибка сломала тебе жизнь.

— Так вот что я такое? Твоя ошибка?

— Взгляни на меня. Ты такой жизни хочешь?

Лорен судорожно сглотнула, вытерла глаза.

— Это же ребенок, мой ребенок. А что, если я хочу оставить его? Ты поможешь мне?

— Нет.

— Нет? Вот так просто — нет?

Наконец мать дотронулась до ее руки. Прикосновение было мимолетным.

— Я дорого заплатила за свою ошибку и не собираюсь платить за твою. Поверь мне, сделай аборт, дай себе шанс в жизни.

«Ты уверена?»

Из-за этого вопроса Энджи не спала всю ночь, и сейчас, придя к маме, чтобы помочь ей печь пироги на День благодарения, чувствовала себя страшно разбитой.

— Черт бы тебя подрал, Мира, — пробормотала она.

— В чем дело? — спросила мама, подходя к ней.

— Ничего, мама.

— Ты все время что-то бормочешь себе под нос. Кажется, у тебя есть что сказать. Энджела, раскладывай пеканы аккуратно. Никто не захочет есть некрасивый пирог.

— Да чем, черт побери, я тут занимаюсь! — воскликнула Энджи, в сердцах швырнула на стол пакет с орехами и выскочила на террасу.

Вся терраса была покрыта росой, капельки блестели и на перилах, и на досках пола. Плотная и мягкая трава на лужайке была словно бархатной.

Энджи услышала, как дверь позади нее открылась и закрылась. Мама встала рядом и оглядела оголившиеся розовые кусты в саду.

— Надеюсь, ты имела в виду не орехи.

Энджи провела ладонью по лицу и вздохнула:

— В Сиэтле я встретила Конлана.

— Давно пора было рассказать мне.

— Мира проболталась, да?

— Правильнее было бы сказать — поделилась. Она беспокоится за тебя. И я тоже.

Энджи оперлась руками на холодные деревянные перила и наклонилась вперед. На мгновение ей показалось, что и сюда доносится отдаленный шум океана, но потом она поняла, что это гул самолета, пролетевшего над домом. Ей захотелось спросить у мамы, как же так получилось, что она в тридцать восемь лет оказалась у разбитого корыта, одинокая, бездетная. Однако она знала ответ. Она сама допустила, чтобы ее любовь утекла сквозь пальцы.

— Я чувствую себя совершенно потерянной.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. Мира задала мне тот же самый вопрос.

— Она умная девочка, наша Мира. Ну?

— Наверное, позвоню ему, — сказала Энджи, позволив себе впервые задуматься об этом.

— Что ж, неплохая мысль. Конечно, если бы я была на твоем месте, я бы захотела посмотреть ему в глаза. Только так можно понять человека.

— А он бы развернулся и ушел.

На лице мамы отразилось крайнее изумление.

— Слышишь, папа? Твоя Энджела трусиха. Это не та девочка, которую я знала.

— Мама, в последние годы жизнь сильно побила меня. — Энджи попробовала улыбнуться, но у нее ничего не получилось. — Я уже не такая сильная, как была когда-то.

— Это неправда. Прежнюю Энджелу потери сломили бы. А моя обновленная дочь ничего не боится.

Энджи повернулась, заглянула в темные глаза мамы и вдруг будто увидела в них всю свою жизнь. Она ощутила аромат маминого лака для волос и ее духов «Табу». Эти запахи, как ни удивительно, подействовали на нее успокаивающе. Она порадовалась тому, что стоит рядом с мамой на террасе ее дома. Как бы жизнь ни менялась, напомнила она себе, что-то в ней все равно остается неизменным. Семья.

Какая ирония: в свое время она сбежала в Калифорнию, чтобы оказаться подальше от семьи. Зря она тогда думала, что такое возможно. Семья у нее в крови, она всегда рядом, и папа тоже, несмотря на его смерть. Какое же это счастье — стоять холодным осенним утром на террасе родительского дома!

— Знаешь, мама, я рада, что вернулась домой. Я даже не представляла, как скучала по вам всем.

Мама улыбнулась:

— Мы знаем. Пора ставить пироги в духовку. Нам с тобой еще печь и печь.

17

Школьная форма в черно-красную клетку сидела свободно, как всегда, но сейчас Лорен все время казалось, что юбка не на месте. Она посмотрела на себя в зеркало и попыталась убедить себя в том, что никто ничего не заметит.

Лорен умылась, вытерла руки и вышла из туалета.

Уроки уже закончились. Смеясь и переговариваясь, ученики высыпали из классов. В последний учебный день перед каникулами в школе всегда стоял дикий гам.

Лорен услышала, как одноклассники окликают ее, но она не могла поверить в то, что они не видят, как она изменилась, что она уже не такая, как они.

— Ло! — позвал ее Дэвид.

Волоча за собой рюкзак, он протиснулся к ней через толпу и обнял. Она прижалась к нему, а когда отстранилась, то почувствовала, что дрожит.

— Где ты была? — спросил он и потерся носом о ее нос.

— Давай отойдем куда-нибудь, надо поговорить.

— Так ты уже слышала, да? Черт, я же сказал всем, что хочу сделать тебе сюрприз.

Лорен внимательно посмотрела на него и заметила, как блестят у него глаза, как широко он улыбается. У него был такой вид, будто он вот-вот лопнет от гордости.

— О чем ты?

— Серьезно? — Его улыбка стала еще шире.

Дэвид схватил ее за руку и потащил за собой. Они пробежали мимо буфета, мимо библиотеки и спрятались в нише у музыкального класса, где репетировал школьный оркестр.

Крепко поцеловав Лорен, Дэвид отступил на шаг.

— Вот!

Лорен взглянула на конверт в его руке. Верхний край представлял собой рваные клочья — видимо, конверт вскрывали в спешке. На белом фоне четко выделялся обратный адрес:

«Университет Стэнфорда».

Затаив дыхание, Лорен вытащила из конверта письмо и прочитала первую строчку: «Уважаемый мистер Хейнз, мы рады сообщить Вам, что Вы приняты…»

Дальше она читать не смогла — ее глаза застилали слезы.

— Здорово, правда? — воскликнул Дэвид, забирая у нее письмо.

— Так рано… никто еще не знает наверняка…

— Думаю, мне повезло.

Повезло. Как же!

— Зд́орово! — Лорен боялась взглянуть на него. Она понимала, что теперь уже не сможет сообщить ему свою новость.

— Это начало, Лорен. Ты тоже поступишь в Южную Калифорнию или в Беркли, и мы пойдем нашей дорогой. Мы будем вместе проводить выходные и каникулы.

Лорен наконец-то решилась посмотреть на него. Ей казалось, что их разделяют мили, расстояние огромное, как океан. Теперь уже не имело значения, в разных университетах они будут учиться или в одном.

— Ты сегодня уезжаешь, да? — Даже сама Лорен почувствовала, как неестественно сухо прозвучал ее вопрос.

— На День благодарения к дяде Фредерику. — Дэвид обнял ее, крепко прижал к себе и прошептал: — Это только на выходные. А потом мы отметим праздник вместе.

Лорен так хотелось порадоваться за Дэвида. Стэнфорд! Сбылась его мечта!

— Я так горжусь тобой, Дэвид.

— Я люблю тебя, Лорен.

И это было правдой. Он действительно любил ее. По-настоящему, а не так, как большинство их одноклассников, которые твердят о высоком, а сами только и думают, как бы заманить в койку понравившуюся им девчонку.

Вчера его любви было достаточно, чтобы Лорен почувствовала себя счастливой, сегодня же она воспринимала все совершенно иначе. До чего же легко любить, когда жизнь не осложнена всякими проблемами!

На прошлой неделе она ужасно боялась — и этот страх был огромным — не поступить в Стэнфорд, ей казалось, что это станет великой катастрофой. Сегодня же поступление в университет выглядело как самая несущественная из всех ее забот. Скоро ей придется сказать Дэвиду о ребенке, и с того момента из их отношений исчезнет легкость. А может, и сама любовь?..

В среду Лорен едва дотянула до конца своей смены в ресторане. Она плохо понимала, как ей удалось запомнить хоть один заказ, не говоря уже о десятках, ведь ее голова была занята совсем другим.

— Лорен?

Она повернулась и увидела, что Энджи обеспокоенно смотрит на нее, но при этом улыбается.

— Мы приглашаем тебя и твою маму на День благодарения к моей маме.

— О! — Лорен попыталась не показать, как бы ей этого хотелось.

Энджи подошла поближе.

— Мы действительно очень хотим, чтобы вы пришли.

Всю свою жизнь Лорен ждала вот такого приглашения.

— Я… — Нет, нельзя отказываться. — Моя мама не жалует праздники. «Если ей не предлагают джин и прочую выпивку», — мысленно добавила она.

— Если она не сможет или будет занята, приходи сама. Пожалуйста! Мы все собираемся у мамы в доме в час. — Энджи протянула Лорен листок бумаги. — Вот адрес. Для нас будет очень много значить, если ты придешь. Ты работаешь в «Десариа», и ты теперь как бы член нашей семьи.

Проснувшись в День благодарения, Лорен вспомнила слова Энджи: «Ты работаешь в «Десариа», и ты теперь как бы член семьи». Впервые ее пригласили на праздник. Но как она пойдет, если чувствует себя несчастной и опустошенной. Энджи достаточно будет одного взгляда на нее, чтобы все понять. Лорен страшилась этого момента с тех пор, как узнала о своей беременности.

В одиннадцать, когда она все еще беспокойно ходила взад-вперед по своей комнате, зазвонил телефон. Она взяла трубку после первого звонка.

— Алло?

— Лорен? Это Энджи.

— А, привет!

— Я хотела узнать, не надо ли тебя подвезти. Похоже, пойдет дождь, а машина твоей мамы, насколько мне известно, не на ходу.

Лорен вздохнула. В этом вздохе выразилось все ее величайшее сожаление.

— Нет, спасибо.

— Так ты приедешь к часу, да?

Лорен не нашла в себе силы сказать «нет». Ей так хотелось быть в этот день вместе со всеми и впервые в жизни отпраздновать День благодарения.

— Спасибо, приду к часу.

Повесив трубку, она подошла к комнате матери и постояла у двери, прислушиваясь. По ту сторону была полнейшая тишина. Наконец она постучала.

— Мам?

Заскрипели пружины, зашаркали шаги. Дверь открылась, и на пороге возникла мать, заспанная, с кожей пепельного цвета, в длинной, до колен, футболке с логотипом пивной и слоганом: «89 лет мы обслуживаем алкоголиков».

— Чего тебе?

— Ты помнишь, что сегодня праздник? Мы приглашены на обед.

Мать взяла с комода пачку сигарет и зажигалку.

— Ага, к твоей начальнице. Я думала, ты туда не собираешься.

— Мне… мне очень хочется пойти.

Мама оглянулась — наверняка на мужчину, лежавшего в ее кровати.

— Я бы предпочла остаться здесь.

— Но…

— А ты иди развлекись. А я не люблю большие сборища, ты же знаешь.

— Но пригласили нас обеих. Я окажусь в неловком положении, если приду одна.

Мать выдохнула дым и улыбнулась.

— Тебе будет еще больше неловко, если ты придешь со мной. — Она устремила многозначительный взгляд на живот Лорен. — К тому же отныне ты не одна.

Дверь закрылась.

Лорен вернулась к себе. К четверти первого она так и не решила, какой из трех приличных костюмов надеть. Она по-своему даже радовалась этим хлопотам, потому что выбор наряда отвлекал ее от тревожных мыслей.

Сообразив, что время ее поджимает, она осталась в том, в чем была: в ниспадающей мягкими складками легкой юбке с индейским рисунком и в белой блузе с кружевом по вырезу. Волосы она забрала в хвост и слегка подкрасилась, наложила немного румян на скулы и тени на веки, чтобы не выглядеть слишком бледной. Подаренное Энджи пальто довершило приготовления.

Лорен успела на автобус, отходивший от их остановки в двенадцать сорок пять, и оказалась единственной пассажиркой в салоне. «Наверное, — с грустью подумала она, — одинокий человек в этот семейный праздник являет собой жалкое зрелище». С другой стороны, если человек в автобусе, значит, ему есть куда ехать. Это лучше, чем в праздничный день сидеть дома одному, в обед есть готовые блюда из одноразовых мисок и смотреть фильмы, которые только обостряют душевную боль, потому что показывают то, чего у человека нет. Это обычная для праздничных дней телепрограмма: парады, фильмы про счастливые семьи, люди радуются встрече, общаются друг с другом, матери качают на руках младенцев.

Лорен тяжело вздохнула.

Мысли о ребенке не покидали ее, они плавали на небольшой глубине, готовые в любой момент выскочить на поверхность ее сознания.

— Не сегодня, — вслух произнесла она. А хотя почему бы не поговорить с самой собой? В автобусе никого нет, никто не поднимет ее на смех, никто не шарахнется от нее, решив, что она ненормальная.

Сегодня она впервые отпразднует День благодарения в семейном кругу. Она мечтала об этом всю жизнь и не хотела, чтобы ее проблема испортила ей радость.

На углу Мейпл-драйв и Сентинел Лорен вышла. Свинцово-серое небо низко нависало над землей, и казалось, что уже наступил вечер. Ветер увлеченно гонял по улице опавшие листья и с остервенением тряс голые деревья. Хотя дождь еще не пошел, было ясно, что надвигается ураган.

Кутаясь в воротник, Лорен зашагала по улице. Она то и дело смотрела на таблички с номерами домов, хотя надобности в этом не было, потому что дом Десариа можно было узнать без труда. В ухоженном саду царил идеальный порядок, вдоль дорожки цвели фиолетовые цветы, похожие на кочаны капусты, они как бы заявляли: жизнь продолжается, зиме нас не одолеть.

Дом в тюдоровском стиле, с косой крышей из кровельной дранки и парадным арочным входом был очень красив и произвел на Лорен впечатление. Возле двери стояла статуя Иисуса с распростертыми словно в приветствии руками.

Лорен прошла по дорожке мимо небольшого фонтана и постучалась. Ей никто не открыл, хотя из дома доносились голоса. Тогда она позвонила. И опять ничего. Она уже собралась было повернуть обратно, когда дверь вдруг распахнулась.

Лорен увидела маленькую светловолосую девчушку в очаровательном платьице из черного бархата с белым воротником.

— Ты кто? — спросила девчушка, внимательно разглядывая ее.

— Я Лорен. Энджи пригласила меня на обед.

— Ой! — Девочка улыбнулась и неожиданно убежала.

Озадаченная, Лорен топталась на крыльце. Ветер поддувал под пальто и шевелил ее легкую юбку. Лорен сообразила, что дверь следовало бы закрыть и не выстуживать дом.

Наконец решившись, она прошла в прихожую, прикрыла за собой дверь и заглянула в гостиную.

Там было настоящее столпотворение. В комнате было не меньше двадцати человек. В углу у высокого окна стояли трое мужчин. Они пили коктейли, оживленно что-то обсуждали и одновременно следили за футбольным матчем по телевизору. За журнальным столом с хохотом и криками несколько ребят подросткового возраста играли в карты. Дети помладше лежали на ковре вокруг расстеленного поля «Конфетной страны», как спицы вокруг ступицы колеса.

Испугавшись этой толпы, Лорен попятилась обратно в прихожую и заметила дверь в другую комнату, где взрослые смотрели телевизор. Тогда она решила отправиться на поиски кухни. По пути ее никто не спросил, кто она такая и что тут делает.

Сначала она уловила божественный аромат, а потом увидела знакомые лица. Все четыре женщины хлопотали на кухне: Мира чистила картошку, Ливви раскладывала закуски на изящном серебряном блюде, Энджи резала овощи, а Мария раскатывала тесто для пасты. Все говорили одновременно, разговор довольно часто прерывался взрывами хохота. Лорен не поняла, о чем речь, до нее доносились только отдельные фразы.

— Лорен! — вдруг воскликнула Энджи, поднимая голову. — Ты пришла!

— Спасибо за приглашение. — Лишь сейчас Лорен сообразила, что нужно было принести какой-нибудь гостинец или хотя бы букет цветов.

Энджи бросила взгляд за нее:

— А где твоя мама?

Лорен почувствовала, как ее щеки запивает краска.

— Она… у нее… она простудилась.

— Что ж, мы рады, что ты пришла.

Лорен тут же включилась в работу: помогала Ливви накрывать на стол, вместе с Мирой расставляла блюда с закусками, вытирала посуду, которую мыла Энджи. Все действия четырех женщин были отлажены с годами, каждая из них хорошо знала, что ей делать. Их движения были уверенными и экономными, они делали все стремительно, но при этом не мешали друг другу. В общем, работа у них спорилась.

Когда настало время садиться за стол, Лорен обнаружила, что ей отвели место среди взрослых, между Мирой и Салом.

Она впервые в жизни видела такое количество различных блюд: индейка и к ней два вида гарниров, гора картофельного пюре, мясной соус, зеленая фасоль с луком, чесноком и панчеттой[19], ризотто с пармезаном и прошутто[20], бульон из каплуна с пастой домашнего приготовления, печеные овощи и домашний хлеб.

— Впечатляющее зрелище, да? — со смехом спросила Мира, наклоняясь к ней.

— Прекрасное зрелище, — с восторгом подтвердила Лорен.

Мария, сидевшая во главе стола, прочитала молитву, которая закончилась просьбой ниспослать благословение на всю семью. Затем все встали.

— Это первый День благодарения, который я встречаю на папином месте. — Мария умолкла и прикрыла глаза. — Он где-то рядом, и знайте, он сильно всех нас любит. — Когда она снова открыла глаза, они были полны слез. — Ешьте, — сказала она и села.

После секундного молчания все снова заговорили.

Мира потянулась к блюду с нарезанным мясом индейки и предложила кусочек Лорен.

— Вот. Юность берет свое: питание лучше красоты, — весело сказала она.

Лорен начала с индейки, но на этом не остановилась. Она то и дело накладывала себе на тарелку все новые и новые яства, и каждый раз ей казалось, что следующее блюдо вкуснее предыдущего.

— Как дела с поступлением? — спросила Мира, потягивая белое вино.

— Я отправила им все документы, — без особого энтузиазма ответила Лорен.

Неделю назад она бы во всех подробностях описала, как собирала документы и копии, как относила их на почту; поделилась бы своими страхами перед поступлением, перед расставанием с Дэвидом и рассказала бы о своих надеждах на будущее.

Но не сейчас.

— А куда?

— В Университет Южной Калифорнии, в Калифорнийский в Лос-Анджелесе, в Пеппердайн, Беркли, Университет Вашингтона и Стэнфорд, — ответила Лорен.

— Внушительный список. Неудивительно, что Энджи гордится тобой.

Лорен удивленно посмотрела на Миру:

— Она гордится мною?

— Она постоянно об этом говорит.

Эта новость подействовала на Лорен так, будто ее пронзила стрела.

— Ох!

Мира, резавшая индейку, не обратила внимания на столь странную реакцию.

— Жаль, что я в свое время не уехала учиться в Университет Райса или Брауна. Но тогда мы об этом не думали. Во всяком случае, я. А потом я познакомилась с Винсом… ну и… сама понимаешь.

— Что?

— План состоял в том, чтобы два года проучиться в «Фиркресте», а потом еще два года в Западном университете. — Она улыбнулась. — В каком-то смысле так и получилось. Правда, с перерывом в восемь лет между первым и вторым этапом. В общем, жизнь внесла свои коррективы. — Она глазами показала на детский стол.

— Значит, это ребенок помешал вам поступить в университет?

Мира нахмурилась:

— При чем тут ребенок?! Просто мне пришлось слегка снизить темп, вот и все.

После этих слов Лорен не могла ни есть, ни улыбаться. Она с трудом досидела до конца обеда, а затем как автомат помогала убирать со стола и мыть посуду. Все это время она думала о ребенке внутри ее, что он растет и что с его ростом ее собственный мир сжимается.

А вокруг нее шел оживленный разговор о детях, о младенцах и о друзьях, у которых уже были дети и которые ждали младенца. Как только в комнату заходила Энджи, разговор тут же прекращался, но стоило ей выйти, женщины опять принимались обсуждать младшее поколение.

Лорен очень хотелось уйти, выскользнуть незаметно из дома и исчезнуть. Однако она понимала, что тем самым обидит хозяев, и продолжала сидеть. Она принадлежала к тем людям, которые строго соблюдают правила и стараются быть вежливыми с окружающими. А еще она принадлежала к тем, кто позволяет себя убедить, будто от одного раза без презерватива ничего не случится. «Я успею выскочить», — пообещал ей тогда Дэвид.

— Не успел, — пробормотала она, положив себе на тарелку кусок пирога и пройдя в гостиную.

Лорен устроилась на диване, и к ней тут же устремились маленькие сыновья Ливви. В мыслях она была очень далеко и невидящим взглядом смотрела на пирог, в то время как один из мальчишек что-то рассказывал ей и задавал вопросы об игрушках, которые она никогда в жизни не держала в руках, и о фильмах, которые она никогда не видела. У нее просто не было возможности отвечать на его вопросы, поэтому она кивала, улыбалась и делала вид, будто слушает его, а сама недоумевала: как можно думать о чем-то еще, когда с каждой секундой, с каждым ударом сердца в ней растет новая жизнь? Она приложила руку к животу и лишний раз убедилась в том, что он плоский.

— Пошли со мной.

Лорен вскинула голову и отдернула руку от живота.

Перед ней стояла Энджи с перекинутым через плечо клетчатым шерстяным пледом. Не дожидаясь, когда Лорен встанет, она направилась к сдвижной стеклянной двери.

Лорен поспешила за Энджи и вслед за ней вышла на заднюю террасу. Они устроились рядышком на деревянной скамье, обе положили ноги на перила и накрылись пледом.

— Ну что, поговорим?

Энджи произнесла это с таким душевным теплом, что у Лорен тут же развязался язык. Ее решение молчать улетучилось, а вместе с ним исчезло и мрачное, гнетущее отчаяние.

— Ты ведь знаешь, что такое любовь? — глядя прямо в глаза Энджи, спросила она.

— Я любила своего мужа, и мои родители были женаты почти пятьдесят лет. Да, я кое-что знаю о любви.

— Но ты развелась. Значит, ты знаешь и то, что любовь проходит.

— Да. Она может закончиться. А может стать основой для семьи и длиться вечно.

Лорен плохо представляла, как любовь может долгие годы оставаться прочной. Зато она точно знала, как Дэвид отреагирует на новость о ребенке. Он скажет, что это не важно, что он любит ее и что все будет хорошо. Но ведь ни он, ни она не поверят в это.

— Ты, значит, любила своего мужа? — спросила Лорен.

— Да.

Увидев, что Энджи поморщилась, как от боли, Лорен пожалела о своем вопросе, но остановиться она уже не могла:

— Значит, он разлюбил тебя?

— Ох, Лорен, — вздохнула Энджи. — Когда заходит речь о таких вещах, трудно дать однозначный ответ. Любовь помогает выдержать самые трудные испытания. И она сама может стать испытанием. — Она устремила взгляд на левую руку, на безымянном пальце больше не было обручального кольца. — Думаю, он тоже любил меня.

— Но ваш брак распался.

— У нас были большие проблемы.

— Твоя дочь.

Энджи удивленно посмотрела на нее. И грустно улыбнулась.

— Не многие решаются заговорить о ней.

— Прости…

— Не надо. Иногда мне хочется говорить о ней. Но наша девочка умерла, и это стало началом конца для нас с Коном. Но давай поговорим о тебе. Вы с Дэвидом расстались?

— Нет.

— Значит, проблема как-то связана с университетом? Не хочешь рассказать?

С университетом? Лорен не сразу сообразила, о чем речь. Университет для нее был где-то далеко-далеко, в другой, вымышленной, а не реальной жизни. Ему не было места в жизни беременной девчонки.

Лорен безумно хотелось попросить Энджи о помощи, однако она не решалась взваливать свои проблемы на плечи посторонней женщины.

— Значит, тут нечто более серьезное, чем поступление в университет, — медленно произнесла Энджи.

Лорен вдруг откинула одеяло и вскочила на ноги. Подойдя к перилам, она устремила взгляд в сад. Энджи подошла к ней и обняла за плечи.

— Я могу тебе как-то помочь?

Лорен закрыла глаза. Как же это чудесно, когда кто-то хочет тебе помочь. Только ей никто не может помочь. Это ясно. Эту проблему ей надо решать самой. Но какой у нее есть выбор? Ей всего лишь семнадцать, ее и женщиной-то никто не считает. В таком возрасте рано становиться матерью. К тому же она только что отправила заявление в университет. А еще она отлично знает, сколько юных мамаш впоследствии сожалели о том, что родили ребенка. Нет, она не хочет, чтобы ребенку была уготована судьба «ошибки». Она не хочет повторить путь матери.

Но если она возьмется за решение проблемы…

«Произнеси это вслух, — потребовал внутренний голос. — Если ты об этом думаешь, имей смелость называть вещи своими именами».

А если она решит сделать аборт, нужно ли рассказать все Дэвиду? А разве может она ничего ему не сказать?

— Я не знаю, — еле слышно прошептала Лорен, и звуки ее голоса растаяли в воздухе вместе с клубочками пара, вырвавшимися из ее рта, — может, лучше ему ничего не знать.

— Что ты сказала?

Лорен повернулась к Энджи:

— Дело в том… что дома не все ладно. Моя мама влюбилась в такого же неудачника — в этом нет ничего удивительного — и бросила работу. И мы с ней… постоянно ссоримся.

— Когда я была в твоем возрасте, мы с мамой тоже постоянно были по разные стороны баррикад. Уверяю тебя…

— Поверь, это не одно и то же. Моя мама не похожа на твою. — Лорен ощутила, как одиночество опять затягивает ее в бездонную пропасть. Она отвела взгляд, испугавшись, что Энджи все поймет по ее глазам. — Ты же видела, как мы живем.

— Ты рассказывала, что твоя мама еще молодая женщина, верно? Ей тридцать четыре? Значит, она была практически ребенком, когда родила тебя. Ей наверняка трудно пришлось. Уверена, она делала все возможное. — Она на мгновение прижала Лорен к себе. — Иногда мы вынуждены прощать тех, кого любим, даже если страшно злимся на них. Такова жизнь.

— Точно, — мрачно произнесла Лорен.

— Спасибо, что была откровенна со мной, — сказала Энджи. — Всегда нелегко говорить о семейных проблемах.

Лорен охватили угрызения совести, она почувствовала себя предательницей. Глядя в темноту, она боялась смотреть на Энджи и силилась что-то сказать, но ничего, кроме банального «Мне очень помог наш разговор», ей на ум не пришло.

— Для этого и существуют друзья, — сказала Энджи, своим теплом и искренностью только усугубив душевные терзания Лорен.

18

«Значит, он разлюбил тебя?» Всю ночь в голове Энджи бился вопрос Лорен, он измучил ее. Утром она была совсем без сил.

«Значит, он разлюбил тебя?»

А ведь Конлан никогда этого ей не говорил. За все те месяцы, что длился бракоразводный процесс, ни один из них не сказал другому: «Я тебя больше не люблю».

Они перестали любить свою совместную жизнь. А это не одно и то же.

Крохотное семечко «а что, если» упало на благодатную почву, укоренилось и расцвело.

А что, если он все еще любит ее? Или: а что, если он снова полюбит ее? Как только в ее сознании появлялись подобные мысли, все остальное переставало для нее существовать.

Энджи позвонила сестре.

— Ливви, мне нужно, чтобы ты сегодня меня подменила, — заявила она, не удосужившись даже поздороваться.

— Сегодня же праздничный день, выходной. С какой стати я…

— Мне надо увидеться с Конланом.

— Буду на месте вовремя.

Сестры. Какое счастье, что они есть!

К полудню Энджи успела добраться до окраин Сиэтла. Как всегда, движение было плотным, потому что в городе слишком давно пренебрегали строительством новых дорог. Она съехала с шоссе в сторону центра и, к собственному изумлению, нашла свободное место на парковке, расположенной напротив редакции «Таймс». Запирая машину, она задавала себе один и тот же вопрос: что она тут делает? Ведь ей даже неизвестно, работает он сегодня или нет. Она ничего не знает о его жизни, теперь каждый из них сам по себе, они разведены. Так почему она вдруг решила, что Конлан обрадуется, увидев ее?

«Папа, ты слышишь? Твоей Энджеле страшно».

И ведь ей действительно было страшно. Только вот и дальше мучиться этим вопросом она уже не может.

Энджи открыла зеркальце и осталась недовольна собой. Кожа стала какая-то тусклая, в уголках рта появились едва заметные морщинки.

— Проклятье!

Жаль, что она так и не выбрала время, чтобы сделать пилинг в косметическом салоне.

«Будь храброй, Энджи. Вперед!»

Она сунула под мышку свою сумочку и вошла в здание.

Девушка за стойкой была ей незнакома.

— Я хотела бы увидеть Конлана Малоуна.

— Вам назначено?

— Нет.

— Мистер Малоун сегодня занят. Я проверю…

— Я его жена. — Энджи вздрогнула и тут же поправилась: — Бывшая.

— А. Позвольте…

Из-за угла появился Генри Чейз, охранник, проработавший в здании много лет.

— Энджи! — воскликнул он, радушно улыбаясь. — Давненько не виделись.

— Привет, Генри, — поздоровалась Энджи, испытывая невероятное облегчение при виде знакомого лица.

— Ты к нему?

— Да.

— Пошли.

Энджи улыбнулась девушке, а та в ответ пожала плечами и потянулась к телефону.

Энджи проследовала за Генри к лифтам, попрощалась с ним, поднялась на третий этаж и оказалась в центре деловой жизни Конлана. Везде стояли столы. Так как сегодня был праздничный день, большая их часть пустовала. И она порадовалась этому.

Энджи сразу увидела знакомые лица. Люди поднимали головы, кивали ей, вежливо улыбались и косились в сторону кабинета Конлана. Было совершенно очевидно, что визит бывшей жены босса вызывает у них беспокойство. Наверняка весть о ее появлении быстро разнесется по всему коллективу, ведь репортеры обожают новости и сообщают их всем.

Она вздернула подбородок, перехватила сумку вспотевшими пальцами и решительно пошла вперед. Она увидела Конлана прежде, чем он заметил ее. Он стоял у окна в своем кабинете и говорил по телефону. И одновременно надевал пальто.

В одно мгновение на Энджи накатило все то, что она так долго отгоняла от себя. Она вспомнила, как Конлан, едва проснувшись, целовал ее каждое утро, даже если опаздывал на работу. Вспомнила, как она иногда отстраняла его, потому что ее голова была занята другими, более важными вещами.

Энджи постучала в стеклянную дверь.

Конлан повернулся, увидел ее. Его улыбка медленно угасла, он прищурился. От возмущения? От разочарования? Теперь уже Энджи не была уверена, что правильно читает по его лицу. А может, оно выражало грусть?

Он поманил ее, приглашая зайти. Она открыла дверь и прошла внутрь. Он тем временем говорил в телефон:

— Это ненормально, Джордж. У нас сроки. Мой фотограф уже наготове. Уже сидит в автобусе и ждет.

Энджи оглядела его стол. Он был завален бумагами и письмами, с краю лежала стопка газет. Ее фотография исчезла со стола. На нем вообще не было ничего личного, ни одного предмета, указывавшего на то, как теперь проходит его жизнь.

Энджи продолжала стоять и изо всех сил сдерживалась, чтобы нервно не притопывать и не теребить сумку пальцами.

— Десять минут, Джордж. Не уходи. — Конлан повесил трубку и повернулся к Энджи: — Энджи! — Вот и все, что он произнес. «Зачем ты пришла?» не прозвучало, но явно подразумевалось.

— Я была в городе. Я подумала, что мы могли бы…

— Ты не вовремя, Энджи. Это был Джордж Стефанопулос. У меня с ним встреча через… — Он посмотрел на часы. — Через семнадцать минут.

— О!

Конлан взял свой дипломат.

Энджи шагнула вперед. Она вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой.

Конлан поднял голову.

Ни один из них не произнес ни слова. Кабинет в одно мгновение наполнился призраками и давно стихшими звуками. Смехом. Плачем. Шепотом.

Энджи очень хотелось, чтобы Конлан бросился к ней или хотя бы сказал, что он рад ее видеть. Тогда бы она сказала ему «Я виновата перед тобой», и он сразу бы понял, зачем она пришла.

— Мне надо бежать. Извини. — Конлан протянул к ней руку, будто собирался похлопать ее по плечу, но тут же опустил, так и не дотронувшись до Энджи.

Они еще долгие секунды смотрели друг на друга, а затем Конлан стремительно вышел из кабинета.

Энджи в изнеможении опустилась в кресло, стоявшее у его письменного стола.

— Энджи?

Она не знала, сколько просидела вот так, оцепенев, пытаясь собраться с мыслями. Она подняла голову и увидела Дайану Вандербек, но решила не вставать, так как опасалась, что у нее не хватит сил устоять на ногах.

— Дайана! Приятно снова тебя увидеть.

Это было действительно так. Дайана работала с Конланом много лет. Она и ее муж Джон были их давними друзьями. После развода Конлан сберег эту дружбу. А вот Энджи пренебрегла ею, сдалась без борьбы. Ведь Дайана продолжала ей звонить, а она никогда не перезванивала.

— Оставь его, ради бога. Он только-только начал приходить в себя.

Энджи нахмурилась:

— Ты говоришь так, будто развод сильно подействовал на него. Ты ошибаешься, он был тверд как скала.

Дайана молча смотрела на нее, как бы прикидывала, что сказать. Затем она перевела взгляд на окно, за которым был серый ноябрьский день. Ее губы, на которых так часто играла улыбка, остались плотно сжатыми в тонкую линию, даже уголки рта опустились.

Энджи вся сжалась. Дайана всегда отличалась прямотой, присущей многим репортерам. «Что вижу, то и говорю» — таков был ее девиз. И сейчас она явно собиралась высказать собственные соображения. Это испугало Энджи: она чувствовала, что услышит нечто неприятное для себя.

— Ты действительно так сильно по нему скучаешь? — наконец спросила Дайана.

— Я бы не хотела говорить об этом.

— Дважды за этот год я видела, как он плачет в своем кабинете. Первый раз — когда умерла Софи, а второй — когда ты решила развестись. — Ее тон стал мягче, да и взгляд смягчился. — Когда умерла Софи, я подумала: как грустно, что он плачет здесь, в кабинете.

— Не надо, — пробормотала Энджи.

— Я пыталась сказать тебе об этом тогда, когда что-то еще можно было исправить, но ты отказывалась слушать. Так зачем ты сюда пришла?

— Я думала… — Энджи замолчала. Еще секунда — и она расплачется. А если расплачется, то уже не остановится. — Не важно. Мне пора идти. Какая же я дура!

Она бросилась к двери и, уже выходя из кабинета, услышала слова Дайаны:

— Оставь его в покое, Энджи. Ты и так причинила ему много боли.

В ту ночь Энджи почти не спала. Лежа в кровати с закрытыми глазами, она мысленно смотрела картины из своего прошлого.

Вот они с Конланом в Нью-Йорке — они ездили туда четыре года назад на его день рождения. Он купил ей платье от Армани — первый в ее жизни наряд от известного модельера.

«Оно стоит дороже, чем моя первая машина. Даже не знаю, смогу ли я носить его. Думаю, лучше его вернуть. В Африке голодают дети…»

Он подошел к ней. Их отражения в зеркале гостиничного номера были обрамлены красивой овальной рамой.

«Давай сегодня не будем беспокоиться о голодающих детях. Ты такая красивая».

Она повернулась, обняла его за шею и заглянула в его удивительные небесные глаза.

В тот момент ей следовало бы сказать ему, что она любит его больше жизни, больше детей, которых не дал им Господь. Почему же она не сказала?

«Особенность шелковых вещей в том, — сказал он, проводя руками по ее спине, — что они снимаются так же легко, как надеваются».

Ее тогда пронзило острое желание — она это точно помнит. Но время для зачатия было неподходящим.

«Время неподходящее» — так и сказала она, не замечая, как эти слова больно ранят его.

Дура! Идиотка. Какая же она идиотка!

На смену этому воспоминанию пришло новое, более позднее. Они по делам оказались в Сан-Франциско. Она запускала рассчитанную на большую аудиторию кампанию для одного клиента национального масштаба. Конлан решил поехать с ней. Он хотел закончить эту командировку романтическим уик-эндом, во всяком случае, он так говорил. Она согласилась, потому что… в общем, к тому времени их романтические свидания уже давно ушли в прошлое.

В баре «Променад», расположенном на тридцать четвертом этаже, они выбрали столик у окна, из которого открывался вид на лежащий внизу Сан-Франциско. Конлан извинился и пошел в туалет. Энджи заказала себе «Космополитен», а для него — порцию бурбона «Мейкерз Марк» со льдом. В ожидании она принялась снова изучать статистический отчет компании. Официантка принесла напитки.

Энджи пришла в ужас, когда увидела счет.

«Семнадцать долларов за один «Космополитен»?»

«Это же «Променад», — пояснила официантка. — Очарование заведения обходится дорого. Так уносить напитки или нет?»

«Нет, не уносите, спасибо».

Конлан вернулся через минуту. Едва он сел, Энджи перегнулась через стол и заявила:

«Мы отсюда уходим. Семнадцать баксов за один коктейль!»

Он вздохнул, потом улыбнулся. А не вымученная ли была у него улыбка? Тогда она об этом не думала.

«На сегодня мы отменяем экономию, к которой так серьезно относитесь вы, Десариа. Энджи, у нас есть деньги. И мы можем потратить их».

Наконец-то она все поняла. Он поехал с ней в ту командировку не за романтикой, а в поисках другой жизни. Таким образом он пытался примириться с мечтой, которая так и не стала явью. Он хотел напомнить себе — и ей, — что и без детей они могут жить полной и прекрасной жизнью. Для него та поездка была бегством из погруженного в гнетущую тишину дома с пустой детской.

Ей следовало бы сказать: «Тогда я выпью три порции… и закажу омара». И все было бы так легко. Он поцеловал бы ее, и, возможно, у них началась бы новая жизнь.

А вместо этого она расплакалась.

«Не надейся, что я сдамся, — прошептала она. — Я еще не готова отступать».

И после этих слов начало новой жизни утонуло в ее упрямстве.

Почему же она не заметила очевидной истины? Ведь все это время она считала, что их брак разрушило отсутствие ребенка. Да, это было правдой, только неполной. На самом деле их брак разрушила она, собственными руками. Неудивительно, что он развелся с ней.

«Дважды за этот год я видела, как он плачет в своем кабинете… Как грустно, что он плакал здесь, в кабинете…»

В субботу вечером ресторан был полон. Все столики были заняты, а в уголке ждала своей очереди горстка страждущих. Энджи радовалась такому наплыву посетителей. Это означало, что у нее не будет времени на размышления о том, что ей очень не хотелось делать.

Перед закрытием в зале появилась Мира.

— Ну? — нетерпеливо сказала она. — Ливви говорила, что ты решила повидаться с Конланом. Как прошла встреча?

— Не очень хорошо.

— О! — Оживление Миры вмиг исчезло, она сразу сникла. — Сожалею.

— Ты не представляешь, как я сожалею.

«Любовь помогает выдержать самые трудные испытания.

И она сама может стать испытанием».

Все выходные Лорен вспоминала свой разговор с Энджи и продолжала надеяться, что ответ вот-вот найдется, она только должна догадаться, где он. Но пока она не видела ни одного решения, которое ее бы устроило.

Ей не хотелось становиться матерью.

Ей не хотелось родить ребенка и отдать его приемным родителям.

А больше всего ей не хотелось быть беременной.

К воскресенью беспокойство Лорен достигло такого предела, что она почувствовала себя больной. На работе она старательно избегала Энджи и ускользнула из ресторана, ни с кем не попрощавшись. Домой она пошла пешком, не став садиться в автобус. Она изо всех сил пыталась хоть ненадолго забыть о том положении, в котором она оказалась, но ее ни на мгновение не покидало сознание, что ребенок здесь, внутри ее.

Зарядил дождь. Лорен накинула на голову капюшон и продолжила свой путь. Погода полностью соответствовала ее настроению. Она по-своему даже получала наслаждение от промозглого холода.

Свернув за угол к дому, она увидела его. Вымокший до нитки Дэвид стоял перед ней с букетом красных роз.

— Привет, Трикси.

Радость от встречи с ним охватила Лорен горячим пламенем, заставив забыть обо всем. Она подбежала к Дэвиду и бросилась ему на шею. Он приподнял ее и сжал в объятиях так, что она едва не задохнулась.

«Он любит меня!»

В последние дни она совсем об этом забыла. Нет, она не одна. Она не повторит судьбу матери.

Дэвид поставил Лорен на землю. Она улыбнулась ему, смаргивая с ресниц капли дождя.

— Я думала, ты вернешься только завтра утром.

— Я так скучал по тебе, что решил вернуться пораньше.

— Вряд ли это обрадовало твою маму.

— Я сказал ей, что у меня контрольная по химии. — Дэвид лукаво усмехнулся. — Нам же не надо, чтобы в Стэнфорде передумали. У меня золотое будущее, разве ты не знала?

Лорен сникла. У него действительно золотое будущее — Стэнфорд.

Она снова остро ощутила свое одиночество. «Какой же он ребенок, — подумала Лорен, чувствуя, как он отдаляется от нее, хотя и продолжает держать ее в своих объятиях. — Я должна рассказать ему о беременности — так будет правильно».

— Я люблю тебя, Дэвид. — Лорен против воли заплакала, но слезы смешивались с дождем, так что Дэвид ничего не заметил.

— Я тоже тебя люблю. Давай-ка сядем в мою машину, а то мы под дождем наверняка схватим простуду. — Он улыбнулся. — Эрик устраивает у себя дома вечеринку.

Лорен хотелось сказать: «Нет, не сегодня», подняться вместе с Дэвидом в свою обшарпанную квартиру и плотно закрыть дверь своей спальни. Однако она понимала: как только они окажутся наедине, она все расскажет ему, а сейчас она была к этому не готова. Она решила, что еще один вечер безмятежности ничего не изменит и они останутся Спиди-Гонщиком и Трикси, веселыми, хохочущими в кругу друзей.

И когда Дэвид взял ее за руку и повел к машине, Лорен не сопротивлялась.

«Любовь помогает выдержать самые трудные испытания». «Пожалуйста, Господи, — взмолилась она, — сделай так, чтобы моя любовь мне помогла».

19

В ту ночь Энджи снились черно-белые сны, они напоминали потускневшие фотографии из старого семейного альбома, снимки, запечатлевшие то, что могло бы быть, но так никогда и не случилось. Она видела себя в Сирл-парке, рядом с каруселью, и махала маленькой темноволосой девочке с такими же, как у ее отца, голубыми глазами…

Девочка медленно растаяла в сером тумане, вернее, все выглядело так, будто сам туман поглотил девочку и отгородил ее от Энджи.

А потом она видела Конлана, он на бейсбольном поле тренировал команду Малой лиги. Образы были размытыми и неясными, потому что сама она никогда не бывала на стадионе и не смотрела, как муж тренирует сыновей своих друзей, как он аплодирует Билли Вандербеку за лайн-драйв, отбитый прямо в центр поля. В те дни она не выходила из дома, лежала на диване в позе эмбриона. «Очень больно», — говорила она своему мужу, когда тот умолял ее пойти с ним.

Почему она тогда не думала ни о нем, ни о том, что нужно ему?

— Прости, Кон, — прошептала она во сне, мысленно обращаясь к нему.

И тут же проснулась, издав испуганный вскрик. Следующие несколько часов она лежала, свернувшись клубочком на боку, и пыталась затолкать все это обратно в хранилища памяти. Нельзя возвращаться в прошлое, это причиняет слишком сильную боль. Многое утрачено навеки, она должна наконец понять, что ничего уже не вернешь.

То и дело она ловила себя на том, что плачет. К тому моменту, когда она услышала стук в дверь, подушка ее была влажной от слез.

Слава богу, хоть кто-то отвлечет ее от прошлого.

Она откинула волосы с лица, выбралась из-под одеяла и спустилась вниз.

— Иду! Подождите! — крикнула она.

Открыв дверь, Энджи увидела на пороге маму, Миру и Ливви, одетых по-праздничному.

— Сегодня начало Рождественского поста, — сказала мама. — Ты идешь с нами в церковь.

— Может, в следующее воскресенье? — слабо воспротивилась Энджи. — Я вчера поздно легла и плохо спала.

— Естественно, ты спала плохо, — заявила мама.

Энджи поняла: женщины семейства Десариа непреклонны, и сопротивляться им — это все равно что пытаться пробить кирпичную стену.

— Ну, хорошо.

Пятнадцать минут у нее ушло на то, чтобы принять душ, высушить волосы и одеться. Еще три минуты ей потребовалось на макияж, и она была готова. К десяти они уже въезжали на парковку перед церковью.

Когда Энджи выбралась из машины, ей вдруг показалось, что она перенеслась в прошлое: вот она маленькая девочка, одетая в белое для конфирмации, а вот уже девушка, вся в белом в день своей свадьбы, вот она умудренная опытом женщина, облаченная в черное, скорбит по своему отцу. Сколько же событий ее жизни происходило за этими окнами с витражами!

Они прошли к третьему ряду, где Винс и Сал уже успели выстроить детей по росту. Энджи села рядом с мамой. В течение следующего часа она следовала порядку, хорошо ей знакомому с раннего детства: вставала, преклоняла колени, снова поднималась. Во время заключительной молитвы она поняла, что что-то в ней изменилось, что-то вдруг сдвинулось и встало на место, хотя раньше она и не подозревала, что ее внутренний порядок нарушен. Ее вера всегда была рядом, она впиталась в ее кровь и ждала ее возвращения. И вот сейчас на нее снизошел покой, она почувствовала себя сильной и защищенной.

Когда служба закончилась, Энджи вышла в холодное декабрьское утро и устремила взгляд через улицу. Вон он там, Сирл-парк. И вон карусель из ее сна, поблескивает в лучах зимнего солнца. Она выросла в этом парке, и ее детям наверняка тоже понравилось бы там.

Энджи шла через улицу, и ей слышался смех, который так никогда и не прозвучал. «Толкни меня посильнее, мама».

Она села на холодное, изъеденное ржавчиной железное сиденье и закрыла глаза. Ей вспомнился долгий и тягостный процесс удочерения, который закончился неудачей, ей вспомнились дети, которые так и не родились, ей вспомнилась дочь, которую слишком быстро забрали у нее, ей вспомнилась их семейная жизнь, которая закончилась полнейшим крахом. И она заплакала. Рыдания разрывали ей душу, раздирали грудь, но, когда они стихли, она поняла, что выплакала все слезы. Наконец-то.

Энджи подняла глаза к бледному небу и почувствовала рядом с собой отца. Его теплое присутствие ощущалось даже в холодном воздухе.

— Энджи!

Она вытерла не успевшие высохнуть слезы. К ней через улицу бежала Мира, путаясь в длинной юбке.

— Как ты? — задыхаясь, проговорила она, добежав до карусели.

К собственному удивлению, Энджи улыбнулась:

— А знаешь, я в порядке.

— Не шутишь?

— Не шучу.

Мира села с ней рядом, и они, отталкиваясь от земли ногами, закружились на карусели. Энджи раскинула руки, подняла лицо к небу, счастливая от сознания, что она больше не стоит на месте, что она движется вперед по жизненному кругу.

Весь следующий день Лорен собиралась с духом. К тому моменту, когда она добралась до «Маунтенера», уже стемнело. Ворота были закрыты, а в будке никого видно не было. Какой-то мужчина в желтовато-коричневой форме развешивал рождественские гирлянды на кованой ограде, окружавшей поселок.

Лорен подошла к будке и заглянула в окошко. Кресло, стоявшее у заваленного автомобильными журналами стола, пустовало.

— Чем я могу вам помочь?

Это произнес мужчина с гирляндами. Судя по виду, он был чем-то раздражен — то ли ее появлением, то ли порученной ему работой.

— Я пришла к Дэвиду Хейнзу.

— Он вас ждет?

— Нет.

Ее голос прозвучал еле слышно, это и понятно: весь прошлый вечер они с Дэвидом провели в диком грохоте музыки, и, чтобы что-то сказать друг другу, им приходилось кричать. А потом, когда они разошлись по домам — Дэвид отправился к себе на тот случай, если вдруг родители вернутся, — она дома, в кровати еще долго плакала, потому что понимала: завтра наступит решающий момент, так как она откроет Дэвиду свою тайну.

Калитка щелкнула и приоткрылась.

Лорен кивнула охраннику, хотя и не могла видеть его через маленькое окошечко. В стекле было только ее отражение: худенькая, испуганная девчушка с копной рыжих волос и большими, полными слез карими глазами.

Когда она подходила к дому Дэвида — она пошла длинным путем, по совершенно незнакомым ей улицам, — начался дождь. Несильный, так, противная морось, которая оседала влагой на щеках и мешала дышать.

Дом Дэвида, величественный особняк в георгианском стиле, выглядел как на рождественской открытке: украшенный к празднику, с лампочками в виде свечек в окнах, с зеленым венком на входной двери.

Лорен открыла калитку и прошла по мощеной дорожке. Когда она поднялась по ступенькам, на крыльце автоматически зажегся свет. Она позвонила и услышала, как в доме зазвучала мелодия.

Дверь открыл мистер Хейнз. На нем были брюки цвета хаки с идеально отглаженной стрелкой и белая как снег рубашка.

— Привет, Лорен. Какой сюрприз!

— Я понимаю, что уже поздно, сэр, почти половина восьмого. Мне надо было бы предварительно позвонить, хотя я действительно звонила. В общем, попыталась, но никто не взял трубку.

— И тогда ты решила зайти.

— Я подумала, что вы еще не вернулись… а мне очень нужно было увидеть Дэвида.

Он улыбнулся:

— Не переживай. Он играет в какую-то компьютерную игру. Уверен, он обрадуется тебе.

— Спасибо, сэр, — слегка приободрилась Лорен.

— Проходи вниз. Я скажу Дэвиду, чтобы он шел туда.

Ковер на лестнице был таким толстым, что полностью заглушал звук шагов. Внизу Лорен оказалась в просторной, изящно обставленной комнате. На ковровом покрытии цвета льна стоял длинный, обитый кремовой замшей диван с золотистыми и темно-серыми подушками и журнальный столик из светлого мрамора. Деревянные дверцы с затейливой резьбой скрывали огромный плазменный телевизор.

Лорен робко присела на краешек дивана и стала ждать. Она не слышала шагов на лестнице и вдруг увидела перед собой Дэвида. Он обнял ее, и Лорен прижалась к нему. Она готова была отдать все, чтобы повернуть время вспять, чтобы в их беседах главной темой опять стала только любовь. Взрослые часто рассказывали о своих ошибках и о той цене, которую им приходилось платить за неправильные решения и поступки. Жаль, что она не слушала.

— Я люблю тебя, Дэвид. — В голосе Лорен явственно слышалась обреченность.

Дэвид тоже это услышал. Он отстранился от нее и нахмурился.

— Что-то ты странно себя ведешь в последнее время, — сказал он, сев на диван и утягивая ее за собой.

Лорен вывернулась из его объятий.

— Твои родители дома. Не надо…

— Только папа. Мама в городе, на каком-то благотворительном вечере.

Дэвид предпринял еще одну попытку притянуть к себе Лорен. Она была бы рада сдаться. Ей очень хотелось, чтобы он своими поцелуями заставил ее забыть о ребенке. Но она не позволила себе расслабиться. Ласково, но настойчиво отведя от себя его руки, она слегка отодвинулась.

— Дэвид! — Лорен показалось, что у нее ушли все силы на то, чтобы произнести его имя.

— В чем дело? Ты меня путаешь.

Она уже не могла контролировать себя, и из ее глаз хлынули слезы. Дэвид погладил ее по мокрым щекам.

— Я впервые вижу, чтобы ты плакала. — Странное поведение подруги настолько ошеломило Дэвида, что он испугался.

Лорен набрала в грудь побольше воздуха и решилась:

— Помнишь тот матч в Лонгвью? Первый в этом году матч на домашнем поле?

Дэвид озадаченно взглянул на нее.

— Естественно. Двадцать один-семь.

— Думаю, счет получился другим.

— То есть?

— После матча мы все пошли в «Рокко» за пиццей, а потом — в городской парк.

— Точно. Ты к чему ведешь, Ло?

Она помнила тот вечер во всех деталях: как он разложил заднее сиденье, достал из багажника бледно-голубое одеяло и подушку. У него нашлось все необходимое, кроме одного предмета, который имел огромнейшее значение. Презерватива.

Они припарковались у пляжа, под раскидистой кроной древнего кедра. Сверху на них смотрела огромная серебряная луна. По радио группа «Сэвидж гарден» исполняла «Сильно, безумно, до слез».

Дэвид тоже помнил тот вечер. Воспоминания придали его лицу мечтательное выражение. Но в следующее мгновение его лицо изменилось, и Лорен поняла: он обо всем догадался.

— Я все помню, — мрачно произнес он.

— Я беременна.

Его полный сожаления вздох отдался болью в душе Лорен.

— Нет! — Дэвид закрыл глаза. — Черт! Черт!

— Вот тогда мы и создали себе проблему.

Реакция Дэвида ошарашила Лорен. Она готовилась к чему угодно, но только не к этому взрыву раздражения и испуга. Если он разлюбит ее, она этого не вынесет!

Дэвид медленно открыл глаза и угрюмо посмотрел на нее:

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Ох! — Несмотря на охватившую его растерянность, Дэвид попытался улыбнуться, и Лорен восприняла эту улыбку как знак того, что еще не все потеряно. — Что дальше? — наконец сдавленным голосом спросил он.

Лорен отвела взгляд:

— Не знаю.

— А ты можешь… сделать?.. Ну, ты понимаешь.

— Аборт. — Лорен зажмурилась, почувствовав, как внутри у нее что-то оборвалось. Слезы обожгли глаза. Но ведь и она думала о том же самом, но почему же так больно слышать, что он предлагает этот выход? — Наверное, это решит проблему.

— Конечно, — излишне поспешно произнес Дэвид. — Я все оплачу. Я поеду с тобой.

Лорен показалось, будто она медленно тонет.

— Ладно, — проговорила она чужим, механическим голосом.

Лорен смотрела в окно на проносящийся мимо золотисто-зеленый пейзаж и пыталась не думать о том, куда и зачем едет. Рядом Дэвид крепко сжимал руль. За час никто из них не произнес ни слова. А о чем было говорить? Они ехали «решать проблему».

От этой мысли Лорен поежилась. Но разве у нее есть выбор?

Путь от Вест-Энда до Ванкувера казался бесконечным, однако по мере приближения к конечной цели Лорен охватывало все большее напряжение. Можно было все сделать поближе к дому, но Дэвид опасался, что через местных знакомых врачей весть дойдет до родителей, и настоял на Ванкувере.

Впереди показалась клиника. Лорен ожидала увидеть пикетчиков с плакатами, на которых изображены леденящие душу картины, но перед зданием никого не было. Возможно, протестующие не отважились мерзнуть на таком холоде.

Она закрыла глаза, пытаясь справиться с вдруг навалившейся паникой.

Дэвид похлопал ее по плечу — он впервые прикоснулся к ней за эту долгую поездку. Его рука была холодной и дрожала. Как ни странно, его тревога придала Лорен сил.

— Ты как? — спросил он.

Вот за это она его и любит — за то, что он сейчас рядом и беспокоится о ней. Лорен хотелось произнести все это вслух, но она не могла, так как горло перехватил спазм. Здесь, в конце их пути, она со всей ясностью осознала, что именно ей предстоит сделать, и у нее возникло ощущение, будто ей на плечи лег тяжелейший груз. Впереди ее ждет не «решение проблемы», а самый настоящий аборт. Мысль буквально пригвоздила ее к сиденью.

Дэвид припарковался и, видя, что Лорен не двигается, обошел машину и открыл пассажирскую дверцу. Лорен, словно утопающий, вцепилась в его руку, и они медленно пошли к клинике. Каждый шаг давался ей с величайшим трудом, она, будто робот, машинально переставляла ноги и чувствовала себя идущей на казнь.

Дэвид открыл перед ней дверь.

В зале ожидания было множество женщин, главным образом юных девушек. Очень многих из них никто не сопровождал. Они сидели склонив голову, словно в молитве, и плотно сжав колени. Запоздалая поза. Некоторые притворялись, что читают, другие даже не пытались делать вид, что их мысли заняты чем-то иным, кроме того, ради чего они оказались здесь. Дэвид был в этом зале единственным мужчиной.

Лорен подошла к окошку регистратуры, назвала свою фамилию, потом села на свободный стул и начала заполнять выданную ей анкету. Закончив, она отдала ее в регистратуру. Внимательно прочитав анкету, женщина за стойкой подняла голову и спросила:

— Вам семнадцать?

Лорен испугалась. Она собиралась прибавить себе лет, но из-за нервотрепки совсем забыла об этом.

— Почти восемнадцать. Разве мне… — Она заговорила тише: — Разве мне нужно разрешение матери для… для этого?

— В штате Вашингтон — не нужно. Я просто хотела убедиться, что вы правильно указали возраст. На вид вы моложе.

Лорен с облегчением кивнула:

— Ясно.

— Присаживайтесь. Вас вызовут.

Лорен опустилась на стул. Дэвид сел рядом. Они держались за руки, но не смотрели друг на друга. Лорен боялась, что расплачется. Она взяла со столика брошюру, вероятно, забытую такой же, как она, девочкой, которой тоже не повезло, и принялась читать.

«Процедура, — говорилось в ней, — длится не более пятнадцати минут… восстановительный период может занять от одного до двух дней… отсутствие какого-либо дискомфорта».

Лорен закрыла брошюру и отложила ее в сторону. Пусть ей мало лет, но она знает, что главное в этом — отнюдь не боль, не длительность восстановительного периода и не продолжительность «процедуры».

Главным является ответ на вопрос: сможет ли она с этим жить?

Она прижала руку к животу. Ведь там, внутри, жизнь.

Именно жизнь.

Но проще не думать об этом, проще представлять, что тебе предстоит непродолжительная процедура, которая решит все проблемы. А если не решит? Что, если она потом всю жизнь будет сожалеть об этом потерянном ребенке? Что, если она так никогда и не оправится от содеянного?

Лорен посмотрела на Дэвида:

— Ты уверен?

Он побледнел:

— А у нас есть выбор?

— Не знаю.

В зал вошла женщина в белом халате с раскрытым блокнотом в руке и стала называть имена:

— Лорен, Салли, Джастин.

Дэвид стиснул ее руку:

— Я тебя люблю.

Дрожа всем телом, Лорен встала. Поднялись и две другие девушки. Лорен окинула Дэвида долгим взглядом и пошла вслед за женщиной в белом халате.

— Джастин, первая смотровая, — сказала она, проходя мимо первого кабинета.

От их группы отделилась испуганного вида девочка-подросток. Она зашла в кабинет, и дверь за ней закрылась.

— Лорен, смотровая номер три, — через несколько секунд произнесла женщина, открывая следующую дверь. — Надень сорочку и чепец.

Теперь уже Лорен, такая же напуганная, как та девочка, зашла в кабинет. Переодеваясь в хлопчатобумажную сорочку и надевая чепец, она не без иронии думала, что ожидала совершенно иного.

Лорен, сжавшись, сидела на краю кушетки. Вид медицинских шкафов и операционного стола из полированной нержавейки вызывал у нее содрогание. Яркий свет слепил глаза. Наконец дверь открылась, и в кабинет вошел немолодой мужчина в медицинской шапочке и спущенной под подбородок маске. Он выглядел усталым.

— Здравствуй, — сказал он, заглядывая в ее карту, — Лорен. Сядь в кресло, откинься на спинку и положи ноги на подколенные упоры. Устраивайся поудобнее.

Вошел еще кто-то.

— Здравствуй, Лорен. Я Марта, я буду ассистировать доктору. — Женщина похлопала Лорен по руке.

У Лорен на глаза навернулись слезы. Она поняла, что вот-вот расплачется.

— Все закончится через несколько минут, — сказала ей медсестра.

Закончится.

Еще несколько минут.

И ребенка не будет.

«Процедура».

И тут на нее снизошло озарение.

Лорен села.

— Я не могу, — сказала она, чувствуя, как по щекам катятся слезы. — Я потом не смогу с этим жить.

Доктор тяжело вздохнул. По его грустному, сочувственному взгляду Лорен поняла, как часто он слышал эти слова.

— Ты уверена? — Он посмотрел в карту. — Срок, который позволяет провести процедуру…

— Аборт, — уточнила Лорен, отказываясь называть то, ради чего сюда пришли все те женщины, что сидели в зале ожидания, безликим словом «процедура».

— Да, — согласился врач. — Аборт нельзя делать позже…

— Я знаю. — Впервые за все последние дни Лорен чувствовала, что поступает правильно, и эта уверенность успокоила ее. — Я не передумаю. — Она стянула с себя чепец.

— Ладно, девочка. Удачи тебе, — сказал врач и вышел из кабинета.

— Наша организация может помочь с усыновлением… если тебя это интересует, — сказала медсестра и, не дожидаясь ответа, тоже вышла.

Лорен продолжала сидеть в кресле. В голове ее был полнейший сумбур, но с души словно камень упал. Вот с этим она жить сможет.

Она слезла с кресла и оделась.

Она поступила правильно. У нее не было ни малейшего сомнения в этом. Но вот что скажет Дэвид?

Несколько часов спустя Лорен сидела на диване рядом с Дэвидом у него дома. Там, за стенами дома, продолжалась обычная жизнь, здесь же время словно остановилось и было пугающе тихо. Лорен так крепко сжимала руку Дэвида, что у нее онемели пальцы, и плакала.

— Мы поженимся, — безжизненным голосом произнес Дэвид.

Его угнетенный тон больно ранил ее. Она повернулась к нему, обняла и на своей щеке ощутила его слезы. Лорен отстранилась и посмотрела на него. Дэвид выглядел раздавленным. Он пытался вести себя по-взрослому, но его испуганный взгляд выдавал в нем ребенка. В его расширившихся глазах читался страх, губы дрожали.

— То, что я беременна, еще не значит… — Лорен погладила его по мокрой щеке.

Дэвид вдруг отпрянул от нее.

— Мама!

В дверном проеме стояла миссис Хейнз, одетая в безупречно сидящий на ней черный костюм и белую блузку. В руке она держала коробку с пиццей.

— Мне звонил папа. Он решил, что вам, ребятки, наверняка захочется пиццы, — сказала она и, глядя на Дэвида, вдруг расплакалась.

20

Лорен думала, что хуже уже быть не может. Но в тот вечер, сидя в гостиной, в элегантном кресле рядом с излучавшим тепло камином, она поняла, что ошибалась. Вид плачущей миссис Хейнз потряс ее. А Дэвид так совсем голову потерял. Начались крики, спор, объяснения, рыдания. Ожидая, когда все это закончится, Лорен затаилась как мышка.

Она чувствовала себя так, будто это она во всем виновата. В зачатии этого ребенка участвовали они оба, но ведь мама сотни раз ее предупреждала, что нужно носить с собой презервативы. «Когда у мужиков встает, они перестают что-либо соображать, — повторяла она, — а расхлебывать кашу будешь ты». Эта фраза суммировала весь ее опыт, который она пыталась передать дочери, просвещая ее насчет секса. А Лорен старалась не слушать ее разглагольствований.

— У меня есть связи в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, — говорила миссис Хейнз, поправляя растрепавшиеся волосы. — Там отличные доктора, они будут молчать. Никто ничего не узнает.

Они обсуждали этот вопрос уже десять минут. Про пиццу никто и не вспомнил. После битья в грудь миссис Хейнз и упреков мистера Хейнза вроде «как можно быть такими беспечными» все наконец подошли к главному вопросу. Что дальше?

— Она уже пыталась, — проговорил Дэвид.

— В Ванкувере, — еле слышно произнесла Лорен.

Миссис Хейнз устремила на нее пристальный взгляд, а потом медленно опустилась на диван рядом с Дэвидом. Лорен совсем пала духом.

— Мы католики, — сказала миссис Хейнз. Мистер Хейнз согласно кивнул.

Лорен была благодарна и за эту малость.

— Да, но дело не только в этом. — Она не хотела произносить вслух слова «ребенок» и «жизнь», потому что они, как ей казалось, могли звучать высокопарно, однако для нее они значили многое.

— Я попросил Лорен выйти за меня, — сказал Дэвид.

Она видела, что он изо всех сил старается быть сильным, и любила его за это. Она также видела, что он вот-вот сломается, и ненавидела себя за это. Он постепенно приходил к пониманию того, от сколь многого ему придется отказаться. И разве любовь должна требовать от человека такого самопожертвования?

— Вы слишком юны, чтобы пожениться, — вставил свое слово мистер Хейнз. — Скажи им, Анита.

— Мы слишком юны и для того, чтобы иметь ребенка, — грустно усмехнулся Дэвид.

Никто не нашелся что сказать на это.

— Существует усыновление, — наконец нарушила гнетущую тишину миссис Хейнз.

Дэвид вскинул голову:

— А ведь точно, Лорен. Есть люди, которые были бы рады этому ребенку.

В его голосе отчетливо слышалась надежда. У Лорен комок подкатил к горлу. Ей хотелось возразить, сказать, что она уже любит этого ребенка. Ее ребенка. Их ребенка. Но она вдруг онемела.

— Я позвоню Биллу Тэлботу, — сказал мистер Хейнз. — Он наверняка поможет связаться с нужными людьми. Мы найдем пару, которая станет хорошими родителями. — Все это он произнес так, будто речь шла о породистом щенке.

Мистер Хейнз вышел из комнаты, его жена неподвижно застыла, склонив голову.

Лорен нахмурилась. Ей совсем не нравилось, что родители Дэвида ведут себя так, словно вопрос уже решен. Дэвид взял ее за руку. Никогда прежде она не видела у него таких грустных глаз. Против ее ожиданий, Дэвид ничего не сказал, а ей так нужно было услышать от него: «Я люблю тебя». Хотя что было говорить? Решения этой проблемы не существовало, во всяком случае, такого, какое она приняла бы без душевных страданий.

— Пошли, Лорен, уже поздно, — сказала миссис Хейнз, вставая.

— Мам, я сам ее отвезу.

— Лорен отвезу я. — Миссис Хейнз, вполне овладев собой, произнесла это таким тоном, что у Дэвида тут же отпало желание спорить с матерью.

— Тогда мы поедем вместе, — сказал он.

Они прошли следом за миссис Хейнз к гаражу, где стоял блестящий черный «кадиллак-эскалейд». Место их совместного преступления.

Дэвид открыл переднюю пассажирскую дверцу. Лорен не хотела садиться вперед, но побоялась оказаться невежливой. Она со вздохом забралась на сиденье. Включился CD-проигрыватель, и салон наполнила печальная мелодия.

За всю дорогу тишину нарушал только Дэвид, показывая матери, куда ехать. С каждой минутой Лорен все сильнее охватывали неприятные предчувствия. Она догадывалась, что миссис Хейнз решила повидаться с ее матерью и только ради этого решила отвезти ее домой.

Была полночь, когда они почти подъехали к дому Лорен.

— Моей мамы нет в городе, она в командировке, — вдруг выпалила она, презирая себя за ложь.

— Мне казалось, что она парикмахерша, — сказала миссис Хейнз.

— Так и есть. Она на презентации. Ну, на мероприятии, где представляют новые средства ухода за волосами, краски, ну, словом, все такое. — Лорен вспомнила, что начальница ее матери время от времени ездила на такие представления новой продукции.

— Ясно.

— Я могу выйти здесь, — сказала она. — Вам будет удобно развернуться. Нет смысла…

— У супермаркета? — уточнила миссис Хейнз. — Сомневаюсь.

Лорен испуганно кивнула. У нее даже пропал голос.

Они остановились перед обшарпанным зданием, которое в лунном свете выглядело призрачно страшновато.

Дэвид вышел из машины и подошел к пассажирской дверце. Миссис Хейнз щелкнула кнопкой, и двери заблокировались. Лорен вздрогнула и недоуменно посмотрела на нее.

Миссис Хейнз повернулась к девушке и окинула ее суровым взглядом.

— Ты здесь живешь?

— Да.

Как ни удивительно, выражение лица миссис Хейнз смягчилось. Она лишь тяжело вздохнула.

А Дэвид все пытался открыть дверцу.

— Дэвид мой единственный ребенок, я больше не могла рожать, — заговорила миссис Хейнз. — Он был для меня чудом, я слишком сильно его любила. Материнство… оно, знаешь ли, сильно меняет женщину. Я хотела одного: чтобы он был счастлив, чтобы он имел то, чего не имела я, — выбор. — Она на мгновение отвела взгляд от лица Лорен. — Если вы с Дэвидом поженитесь и сохраните ребенка… — Ее голос дрогнул. — Жизнь с ребенком на руках очень тяжела. А без денег и образования — еще тяжелее. Я знаю, как сильно ты любишь Дэвида. Я вижу это. И он любит тебя. Настолько сильно, что готов отказаться от своего будущего. Наверное, мне следовало бы гордиться своим сыном. — Судя по этим словам, миссис Хейнз понимала, что поведение ее сына теоретически достойно одобрения, но сама она одобрить его не могла.

Дэвид постучал в окно:

— Мам, открой дверь.

Лорен понимала, какую мысль пытается донести до нее миссис Хейнз: «Если ты действительно любишь Дэвида, не порти ему жизнь». Ей в голову тоже приходила эта мысль, и она никак не могла ответить самой себе на один вопрос: если он действительно любит ее настолько, что готов отказаться от своих планов на будущее, не должна ли и она поступить так же и ничего от него не требовать?

— Если тебе понадобится обсудить какие-то вопросы, обращайся ко мне, — сказала миссис Хейнз.

Лорен удивило ее предложение.

— Спасибо.

— Передай своей матери, что я ей завтра позвоню.

Лорен было страшно представить, во что выльется этот разговор.

— Хорошо. — Она открыла дверцу и вылезла из машины.

— Черт побери, что она тебе наговорила? — встревоженно спросил Дэвид, с силой захлопывая дверцу.

Лорен вспомнила, как плакала его мама — тихо и горько, как будто на нее свалилось величайшее горе.

— Она сказала, что очень любит тебя.

Раздражение Дэвида тут же исчезло.

— Что ты решила делать?

— Не знаю.

Они молча стояли и смотрели друг на друга. Наконец Дэвид сказал:

— Ну, я пойду.

Лорен кивнула. Дэвид поцеловал ее, и ей безумно захотелось прижаться к нему на прощание, однако она собрала всю свою волю и удержалась от этого порыва.

Мать была дома — в гостиной. Сидела на диване и курила. Вид у нее был удрученный.

— Я вообще-то собиралась поехать с тобой, — сказала она, ставя на пол недопитый стакан.

— Да? И что же тебе помешало?

Мать наклонилась, взяла стакан и сделала большой глоток. Ее рука сильно дрожала.

— Я пошла в мини-маркет за сигаретами. По дороге обратно встретила Недди. «Прибой» был открыт. Я сказала себе: быстренько выпью стаканчик — и домой. Мне нужно было выпить, чтобы… ну, ты понимаешь… Но, когда я посмотрела на часы, было уже поздно. — Она затянулась, выдохнула и сквозь клуб дыма посмотрела на Лорен. — Вид у тебя неважный. Дать тебе аспирин? Я сейчас схожу за ним.

— Со мной все хорошо.

— Прости, Лорен, — тихо проговорила мама.

Лорен удивилась, услышав сожаление в голосе матери.

— Я в порядке. — Она принялась собирать пустые коробки из-под пиццы и сигаретные пачки. — Похоже, вчера вы с Джейком славно повеселились.

Оглянувшись, она увидела, что мать плачет. Это было что-то новенькое. Лорен не помнила, когда в последний раз видела такое искреннее проявление эмоций у своей матери.

— Я в порядке, мам, не волнуйся, — сказала Лорен, опускаясь перед матерью на колени. — Не надо плакать, все будет хорошо.

— Он хочет бросить меня, представляешь?!

— Что?

— Вся моя жизнь насмарку, я никому не нужна. Я старею. — Мать загасила сигарету и тут же закурила новую.

Лорен стало больно как от пощечины. Даже сейчас, в этот ужасный день, ее мать думает только о себе! Лорен медленно поднялась.

— Я не стала делать это, — тихо произнесла она, с трудом сдерживая слезы.

Мать подняла голову. Под ее покрасневшими глазами были темные разводы от размазавшейся туши.

— Что? — Ей потребовалась минута, чтобы осознать значение того, что сказала Лорен. — Ты шутишь!

— Я не шучу. — Лорен изо всех сил старалась сохранять присутствие духа, но у нее это плохо получалось. Ей очень хотелось, чтобы мама распахнула объятия, прижала ее к себе и сказала: «Все в порядке, детка», однако она знала, что надеяться на это — полное безумие. — Я не смогла. И платить за свои ошибки должна я, а не… — Она перевела взгляд на свой живот.

— Ребенок, — холодно договорила за нее мать. — Ты даже не можешь произнести это слово вслух.

Лорен вдруг схватилась за голову:

— Мне страшно, мама. Я думала…

— А тебе и должно быть страшно. Посмотри на меня. Оглянись вокруг. — Она встала и обвела рукой комнату. — Ты такой жизни хочешь? Ради этого ты училась как проклятая? Ты понимаешь, что тебе придется пропустить этот год и не поступать в университет? А если ты сейчас не поступишь, то не поступишь никогда. — Она взяла Лорен за плечи и сильно тряхнула ее. — Ты станешь такой же, как я. И вся твоя усердная учеба пойдет прахом. Ты этого хочешь? Этого?

Лорен вырвалась из ее рук и попятилась.

— Нет, — еле слышно произнесла она.

Мать тяжело вздохнула.

— Если ты не смогла сделать аборт, как, скажи на милость, ты сможешь отдать ребенка на усыновление? А если ты оставишь его, как ты со всем справишься? Завтра же езжай в больницу. На этот раз я поеду с тобой. Не лишай себя шанса в этой жизни. — К концу речи весь гнев, владевший ею, выдохся. Она с нежностью убрала с лица дочери прядь и заправила ее за ухо.

Лорен резко отстранилась — эта ласка для нее была хуже материнских криков.

— Не могу.

Мать смотрела на нее сквозь навернувшиеся на глаза слезы.

— Ты разбиваешь мне сердце.

— Не говори так.

— А что еще я могу сказать? Ты приняла решение. Замечательно. Я устала. — Она потянулась за своей сумкой. — Мне надо выпить.

— Не уходи, пожалуйста.

Мать пошла к двери. На полпути она обернулась.

Лорен не двигалась с места и плакала. Ей было безумно горько оттого, что она понимала: никакие мольбы, обращенные к матери, никогда не будут услышаны, дочь не дождется материнского сочувствия и помощи, ей придется одной решать свалившиеся на нее проблемы.

Постояв секунду, мать произнесла:

— Что ж, мне жаль, — и вышла, хлопнув дверью.

Полночи Лорен промучилась бессонницей, а утром ее разбудила музыка, доносившаяся через стену от соседей. Это был диск Брюса Спрингстина.

Она медленно села и протерла опухшие от слез глаза. Очевидно, выставка, о которой говорила мать, перетекла в ночной разгул. Что ж, это и неудивительно. Когда твоя семнадцатилетняя дочь своими руками губит свою жизнь, тебе ничего не остается, как веселиться.

Лорен выбралась из постели и побрела в ванную. Она довольно долго стояла под горячим душем, а потом, встав на брошенное на пол полотенце, принялась изучать в зеркале свое тело. Ее грудь увеличилась, это точно. Кажется, и соски тоже, хотя уверенности в этом нет. Она повернулась к зеркалу сначала одним боком, затем другим. Живот еще плоский. Ничто не указывает на то, что в нем растет маленький человечек.

Лорен завернулась в полотенце и вернулась в спальню. Застелив кровать, она надела школьную форму — красный свитер под горло, клетчатую юбку, белые колготки и черные туфли без каблука, — выключила в комнате свет и вышла в коридор.

Когда она проходила мимо гостиной, то с удивлением, приглядевшись, заметила, что в пепельницах на журнальном столике не было гор окурков. Она заглянула на кухню — и там никаких окурков и нет привычной батареи пустых бутылок. А еще из гостиной с дивана исчез старый туркменский ковер.

Исчез?

Не может быть! Мама вряд ли решилась бы…

В этот момент Лорен услышала на улице характерный приглушенный рык, который нельзя было ни с чем спутать, — это заработал двигатель «харли-дэвидсона». Она подскочила к окну и раздвинула шторы.

Там, внизу, она увидела мать, сидевшую на мотоцикле позади Джейка. Мать смотрела наверх, на Лорен.

Девочка прижала руки к стеклу.

— Нет!

Медленно, будто через силу подняв руку, мать помахала ей.

Мотоцикл с рычанием сорвался с места и скрылся за углом. А Лорен все не отходила от окна, глядя на пустую улицу, и в тщетной надежде ждала, что мать вернется. В конце концов она отвернулась от окна и тут увидела записку на журнальном столике.

Она взяла ее и прочитала. То, что до этой минуты было всего лишь предположением, стало реальностью.

В записке было только одно слово, написанное синими чернилами:

«Прости».

Вот так, в одном-единственном слове, выразились отношения матери и дочери. А за стеной хрипел голос Брюса Спрингстина: «Детка, мы рождены, чтобы бежать…»

21

Энджи в третий раз набрала номер Лорен.

— Не отвечает? — спросила Мария, выходя из кухни.

— Нет. — Энджи подошла к окну и выглянула на улицу. — Это не в ее характере — не выйти на работу. Я беспокоюсь.

— Для ее возраста типична необязательность. Уверена, что ничего не случилось.

— Может, съездить к ней…

— Босс не должен ездить к своим подчиненным. Да, она пропустила свою смену, и что? Наверное, загуляла со своим кавалером.

— Мама, мне от твоих слов ничуть не легче.

Мария подошла к ней и встала рядом.

— Завтра она выйдет на работу, вот увидишь. Поехали ко мне, выпьем винца.

— Мама, я принимаю твое приглашение, но переношу его на другой день. А пока я хочу купить елку. — Энджи прижалась к матери. — Я уйду пораньше, если ты не против.

— Папа… он будет рад, что его домик снова украшают к Рождеству. — Ее голос дрогнул.

Энджи прекрасно понимала, что чувствует ее мать. Ей предстоит встретить первое Рождество без папы. Энджи обхватила мать за талию и притянула к себе.

— Вот что я тебе скажу, мама. Мы перенесем все на среду. Мы пойдем по магазинам, вместе пообедаем, а потом вернемся домой и будем наряжать елку. Ты научишь меня делать тортеллини[21].

— Тортеллини для тебя слишком сложны. Мы начнем с более простого. С тапенады[22], например. Ты умеешь пользоваться блендером, а?

— Очень смешно.

Глаза мамы лукаво заблестели.

— Ну вот и хорошо, — сказала она.

Они еще некоторое время постояли у окна, прижавшись друг к другу и глядя в ночь, потом Энджи взяла свое пальто, попрощалась и вышла из ресторана.

В этот холодный и пасмурный вечер на площади бурлила жизнь. Десятки несгибаемых и жизнерадостных туристов толпились у ярко освещенных витрин и охали и ахали, любуясь выставленными там товарами. Группа молодых людей, одетых в красно-зеленые бархатные костюмы Викторианской эпохи, пели «Тихую ночь». Перед ними полукругом стояли слушатели, среди которых были и туристы, и местные, причем местных можно было узнать по отсутствию у них фирменных пакетов из магазинов. По прилегающим улицам, выложенным брусчаткой, разъезжала карета. Ее везла лошадь, у которой на хомуте позвякивал колокольчик. Было ясно, что торжественная церемония зажигания огней на рождественской елке прошла успешно. В следующую субботу на площади будет не протолкнуться: центр города заполнят приезжающие на автобусах туристы, а местные станут ворчать, что Вест-Энд превратился в Диснейленд, и постараются оказаться подальше от этой сутолоки. Зато в ресторане всю неделю не будет ни одного свободного столика.

К тому моменту, когда Энджи добралась до магазина, пошел снег. Она накинула на голову капюшон, бегом пересекла улицу и заскочила внутрь. Магазин являл собой воплощенную рождественскую сказку. У входа были выставлены елки, увешанные украшениями и гирляндами. Окинув их взглядом, Энджи вдруг замерла. Она увидела изящное, статное деревце с серебряными и золотыми игрушками. Все игрушки — ангелы, санта-клаусы и шары — были ручной работы и напомнили ей коллекцию, которую собирал для нее Конлан и которая началась с крохотного шара из Голландии с надписью: «Наше первое Рождество». С той поры каждый год он дарил ей по одному украшению для елки.

— Эй, Энджи, — услышала она веселый женский голос и обернулась.

От кассы к ней шла Тилли, хозяйка магазина. Она была одета в костюм миссис Санта-Клаус: в красное платье, похоже довольно старое, потому что Энджи помнила его с детства.

— Я слышала, ты перетряхнула весь ресторан, — сказала она. — Поговаривают, что твоя мама очень горда тобой, вот-вот лопнет от гордости.

Энджи с трудом оторвалась от нахлынувших на нее воспоминаний и выдавила из себя улыбку. Такова уж жизнь в Вест-Энде. Ничто не укрывалось от его жителей, даже самая мелочь, а уж если дело касалось чьего-то бизнеса, то внимание становилось пристальным.

— Ей очень нравится готовить по новым рецептам, это точно.

— Кто бы мог подумать? Надо обязательно зайти к вам. Но только после праздников. Итак, чем я могу тебе помочь?

Энджи огляделась по сторонам.

— Мне нужны новые украшения для елки и дома.

Тилли кивнула.

— До меня доходили слухи о твоем разводе. Сожалею.

— Спасибо.

— Вот что: зайди ко мне минут через десять. У меня есть уже готовый набор. Для тебя по себестоимости.

— Ой, я не могу…

— А ты за это угостишь нас с Биллом ужином.

Энджи с радостью согласилась на это. Именно так папа и вел свой бизнес в Вест-Энде.

Час спустя Энджи ехала домой с елкой, закрепленной на крыше ее машины, с большой коробкой украшений на заднем сиденье и с упаковкой белых елочных гирлянд на пассажирском. Дорога заняла у нее больше времени, чем обычно: было слякотно и скользко. Доносившаяся из динамиков песенка «Звоните, колокольчики!» поднимала настроение.

А она, если честно, очень нуждалась в хорошем настроении. Мысль о том, что она в одиночестве купила елку, а потом будет в одиночестве наряжать ее и встречать Рождество, повергла ее в уныние.

Энджи остановилась перед коттеджем и выключила двигатель. Выбравшись из машины, она подняла голову. Снежинки медленно падали с неба, опускались на щеки, будто мимолетные поцелуи, и тут же таяли.

Елка, лежавшая на крыше, показалась ей огромной.

Ну и ладно!

Взяв в гараже старые отцовские рабочие перчатки, Энджи принялась снимать елку. Она успела дважды поскользнуться и упасть, один раз оцарапать нос торчащей веткой и содрать краску с машины, прежде чем распутала веревку и стащила деревце на землю. Крепко держа его за ствол, она пошла к дому. Уже у крыльца она услышала шум подъезжающей машины, а потом по ней скользнули лучи от фар, и в их свете снежинки на мгновение показались крохотными шариками, летящими в воздухе.

Энджи положила на землю елку и выпрямилась. Это наверняка Мира. Приехала помогать наряжать елку.

Сестры!

— Эй, — воскликнула Энджи, — выключи фары, ты слепишь меня.

Однако фары продолжали светить. Водительская дверь открылась, и из салона вырвался голос Мика Джаггера.

— Мира? — забеспокоилась Энджи, поняв, что из машины кто-то вышел, и попятилась. Она сразу подумала о том, что дом стоит изолированно и на помощь звать некого.

Кто-то шел по направлению к дому, под подошвами скрипел снег. Разглядев наконец подошедшего, она ахнула:

— Конлан!

Он подошел почти вплотную, и она ощутила тепло его дыхания.

— Привет, Энджи.

Она не знала, что сказать. Когда-то они не могли наговориться, слова лились из них потоком. Но спустя какое-то время этот поток стал иссякать. Энджи опять вспомнились слова Дайаны: «Дважды в этом году я видела, как он плачет в своем кабинете».

Если он действительно так тосковал по своей жене, что на это можно сказать?

— Рада видеть тебя…

— Замечательный вечер…

Они заговорили практически одновременно, потом смущенно рассмеялись и снова умолкли. Энджи ждала, что Конлан нарушит тишину, но он молчал.

— Я как раз собиралась ставить елку.

— Вижу.

— А ты уже поставил елку?

— Нет.

Увидев, как он погрустнел, она тут же пожалела о своем вопросе.

— Полагаю, у тебя нет желания помочь мне занести ее в дом?

— Я предпочел бы понаблюдать, как это делаешь ты.

— У тебя рост под сто девяносто, а у меня всего сто шестьдесят пять. Так что бери елку и неси ее в дом.

Конлан рассмеялся и взвалил елку на плечо.

Энджи, освободившись от ноши, легко взбежала на крыльцо, чтобы открыть ему дверь.

— Держись левее, — подсказала она, придерживая дверь.

Конлан что-то проворчал, сдвинулся влево и протиснулся в дверной проем.

Энджи ужасно заволновалась, но всеми силами старалась не выдать своих чувств.

Когда елка была установлена в подставку и заняла свое место, Энджи бросила: «Сейчас принесу вино» — и убежала на кухню. Оказавшись одна, она тяжело оперлась на стойку. Как же больно смотреть на него!

Наполнив два бокала вином — его любимым, — она вернулась в гостиную. Конлан стоял у камина. В черном пуловере, в потертых джинсах «Ливайс», с темными, почти черными волосами, которые давно нуждались в стрижке, он напоминал скорее состарившуюся рок-звезду, чем опытнейшего репортера.

— Итак, — заговорил он, принимая у нее бокал и усаживаясь на диван, — я мог бы тебе сказать, что случайно ехал мимо и решил заглянуть.

— А я могла бы рассказать, что мне совершенно безразлично, как ты оказался здесь.

Энджи села напротив него, и они повели осторожный разговор ни о чем. Энджи успела выпить три бокала, когда Конлан наконец-то собрался с духом и отважился подойти к главному:

— Зачем ты приезжала в офис?

Существовало множество вариантов ответа на этот вопрос. Только сначала Энджи надо было для себя решить, как далеко она хочет зайти. Долгие годы она скармливала Конлану полуправду, а начала с того, что стала защищать его от плохих новостей. Однако этот путь оказался скользким, она рухнула и кубарем покатилась вниз. Закончила она тем, что стала защищать саму себя. Чем сильнее болело у нее сердце, тем глубже она уходила в себя. Пока однажды не обнаружила, что она одна.

— Я соскучилась по тебе, — ответила Энджи.

— Что это значит?

— А ты по мне не скучал?

— Просто не верится, что ты спрашиваешь меня об этом.

Энджи встала и подошла к нему.

— Вот так?

Она встала на колени перед ним, и их лица оказались на одном уровне. Она заглянула в его голубые глаза, вспоминая, как ей нравилось смотреть в них и видеть свое отражение.

— Я обезумела, — произнесла она, повторяя слова, которые много месяцев назад сказала ему в детской.

— А сейчас ты в здравом уме?

Звуки его голоса подняли в ней новую волну воспоминаний.

— «В здравом уме» — это слишком по-взрослому. Но мне значительно лучше. Я почти смирилась.

— Энджи, ты пугаешь меня, — тихо произнес Конлан.

— Почему?

— Ты разбила мне сердце.

Она подалась к нему и прошептала:

— Не бойся.

22

Энджи забыла, каково это, когда тебя страстно целуют. Она снова чувствовала себя как в юности, нет, даже лучше, потому что сейчас не испытывала ни тоски, ни страха, ни отчаяния, присущих юности. Она просто ощущала, как силы вливаются в нее, пробуждая ее тело и наполняя всю ее радостью.

Конлан оторвался от нее.

Энджи в недоумении посмотрела на него. Она вся горела от желания.

— Кон?

Им тоже владело желание, она поняла это по тому, как потемнели его глаза. На мгновение он поддался своей страсти, но все же решил перебраться на менее опасную территорию.

— Я любил тебя, — произнес он.

Если ее воспоминания и были скрыты под пеленой, эта фраза, сказанная в прошедшем времени, сорвала ее. Этими тремя словами он обнажил свою душу и передал ей все, что было для него важно.

Энджи взяла его за руку. Конлан вздрогнул и попытался высвободить руку, но она не отпустила. На его лице было написано смятение. Но Энджи разглядела и то, что было спрятано под покровом обиды и разочарования. И надежда вспыхнула в ней с новой силой.

— Поговори со мной, — попросила она. Энджи хорошо помнила, что сама подтолкнула его к другому — не разговаривать с ней. За те месяцы, что прошли со смерти Софи, она стала такой хрупкой, что он научился окружать ее молчанием. Сейчас Конлан боялся своих чувств к ней, боялся, что ее ранимость по-прежнему живет в ней, вытесняя и ее любовь, и его самого.

— Что изменилось?

— В каком смысле?

— Нашей любви тебе было недостаточно.

— Я изменилась.

— Неожиданно, после восьми месяцев одержимости, ты вот так вдруг изменилась, да?

— Неожиданно? — Энджи покачала головой. — За последний год я лишилась отца, дочери и мужа. Как ты думаешь, можно пережить все это и не измениться? Но, Кон, единственный человек, из-за которого у меня болит душа, из-за которого я не сплю по ночам, — это ты. Папе и Софи… им суждено было уйти. А тебя… — Ее голос дрогнул. — Тебя я бросила и потеряла. Мне понадобилось много времени, чтобы понять это. Я оттолкнула тебя, и мне трудно жить с этим.

— Я видел, как глубоко ты переживаешь.

— И я поставила свои переживания во главу угла. — Энджи нежно погладила его по щеке. — Но ведь и ты переживал!

— Да, — произнес Конлан.

Они молча смотрели друг на друга. Энджи не знала, какие еще нужны слова, чтобы он понял ее чувства, ее желание.

— Возьми меня, — вдруг произнесла она, сама изумившись своей смелости.

Она понимала, что говорить такие вещи — безумство, но вино сделало ее храброй.

Конлан хрипло рассмеялся. Смех его прозвучал неестественно.

— Это не так-то просто.

— Почему? Всю свою жизнь мы следовали правилам. Сначала поступили в университет, потом сыграли католическую свадьбу, потом стали строить карьеру, потом занялись детьми. — Энджи помолчала. — Вот на этом месте мы и споткнулись. Мы как животные в Калахари: завязли в грязи и умерли. — Она опять наклонилась к нему, да так близко, что он мог бы поцеловать ее, если бы захотел. — А теперь у нас нет карты, мы не знаем дороги, мы просто два человека, которые прошли трудный путь и вдруг оказались в совершенно незнакомом месте. Затащи меня в постель, — тихо проговорила она.

Конлан чертыхнулся. В его голосе слышались и гнев, и смирение, и Энджи решила идти до конца:

— Пожалуйста, люби меня.

Конлан застонал, обнял ее, прошептал: «Черт тебя подери» — и припал к ее губам.

На следующее утро Энджи проснулась под знакомый стук дождя по крыше. Конлан обнимал ее и прижимал к себе даже во сне. Она лежала, слушая его мерное дыхание и кожей ощущая тепло его тела. Ей было хорошо и уютно.

Они спали в этой позе — как две вложенные одна в другую ложки — всю свою семейную жизнь. Она уже успела забыть, как это приятно — чувствовать себя защищенной его объятиями.

Энджи отодвинулась. Ей нужно увидеть его… Она прикоснулась к его лицу, провела пальцем по морщинкам, которые оставила на его лице боль. У нее были такие же, каждая морщина становилась отпечатком всего того, что они приобрели и потеряли. Раньше или позже жизнь у каждого на лице оставляет свой след. Однако у Конлана все еще были черты того юноши, в которого она когда-то влюбилась. У него были такие же высокие скулы, рот сохранил прежние очертания, в волосах еще не появилась седина.

Конлан открыл глаза.

— Доброе утро, — произнесла Энджи низким, незнакомым ей голосом.

«Это любовь, — подумала она, — она меняет женщину, даже ее голос».

— Доброе утро. — Конлан поцеловал ее и отстранился. — Что дальше?

Энджи не удержалась от улыбки. В этом весь Конлан. Вся эта теория насчет отсутствия карты неприемлема для человека, который зарабатывает на жизнь тем, что ищет ответы. Для себя она уже знала ответ. Она получила его в то мгновение, когда увидела его в театре в Сиэтле, а может, и задолго до этого. Но один раз они уже потерпели неудачу, и эта неудача оставила на них свою отметину, нанесла им огромный вред.

— Наверное, будем смотреть, что произойдет, — ответила она.

— У нас это никогда не получалось — ждать и смотреть. Ты же нас знаешь. Мы из тех, кто строит планы.

Нас. Мы.

На сейчас этого достаточно. Это даже больше, чем она ожидала.

— Нам нужно стать другими, правда? — сказала она.

— Ты-то уже изменилась.

— Утраты меняют женщину.

Конлан вздохнул при упоминании об их утрате, и Энджи пожалела о своих словах. Но разве можно отменить прожитое? Когда-то их любовь была наполнена надеждой, радостью и страстью. Они были молоды и верили в будущее. Под силу ли двум умудренным опытом людям найти обратную дорогу ко всему этому?

— Мне нужно успеть на работу к полудню.

— Позвони и скажись больным. Они бы…

— Нет. — Конлан быстро перекатился на край кровати и встал. — Энджи, нам с тобой всегда было хорошо в постели. С этим у нас проблем не было. — Обнаженный, он несколько мгновений стоял и смотрел на нее. Взгляд у него оставался бесстрастным, Энджи так и не смогла ничего прочесть по его глазам.

Конлан со вздохом наклонился, подобрал с полу одежду и стал одеваться. Тем временем Энджи лихорадочно соображала, придумывала, что бы такое сказать, чтобы удержать его. Но ей на ум приходило только одно: «Два раза за этот год я видела, как он плачет в своем кабинете». Она действительно разбила ему сердце. И что она может сказать ему после этого? Слова эфемерны, как дыхание.

— Возвращайся, — наконец проговорила она, когда Конлан подошел к двери. — Когда-нибудь. Когда будешь готов.

Он остановился, повернулся к ней:

— Вряд ли я смогу. Прощай, Энджи.

И ушел.

Мария заметила несвойственную ее дочери рассеянность и несколько раз заговаривала об этом, но Энджи знала, что лучше ей ничего не рассказывать. Пикантная новость о том, что она переспала с Конланом, быстро распространится среди членов семьи, а ей совсем не хотелось выслушивать шестнадцать мнений об этом, к тому же — что было гораздо важнее — она опасалась, что их страхи полностью уничтожат ее надежду на то, что рано или поздно Конлан вернется к ней.

Поэтому она решила сосредоточиться на насущных проблемах. В частности, на том, что Лорен пропустила еще один рабочий день и даже не сочла нужным позвонить. Энджи отправила ей несколько сообщений, но ни на одно из них не получила ответа.

— Энджела.

Она сообразила, что мама обращается к ней, и положила телефон.

— Что, мама?

— Сколько еще ты будешь стоять здесь и таращиться на телефон? Тебя ждут посетители.

— Боюсь, она попала в беду и нуждается в помощи.

— У нее есть мать.

— Иногда подростки не все рассказывают своим родителям. А что, если ей ужасно одиноко?

Мария вздохнула:

— Тогда иди спасай ее. Только не делай глупостей, будь осторожна.

Это был дельный совет. Разумный. Прошло уже два дня, а от Лорен не было никаких вестей, и у Энджи с каждым мгновением крепло ощущение, что случилось нечто плохое.

— Завтра, — твердо сказала она.

Лорен было все труднее приноравливаться к обычной школьной жизни. Она чувствовала себя инопланетянкой, оказавшейся на планете без каких-либо средств к существованию или навыков для выживания. На уроках она шла невнимательной, перестала общаться с одноклассниками, за обедом практически ничего не ела, опасаясь, что ее стошнит. «Ребенок… ребенок… ребенок» — это была единственная мысль, бившаяся у нее в мозгу.

Она здесь чужая. Она каждую минуту всех обманывает.

Лорен предполагала, что новость разлетится по школе и начнутся пересуды, и пыталась подготовить себя к этому. «У нас есть Лорен Рибидо… бедняжка… испортила себе жизнь… погубила себя». Она не представляла, как поведут себя ребята: сплотятся вокруг нее или оттолкнут ее от себя. А еще она не могла определить, насколько это для нее важно. Отныне у нее с ними не было ничего общего. Разве ей есть дело до неожиданной контрольной или до ссоры, которую на танцах устроили Робин и Крис? Все это в далеком детстве. Лорен ощущала себя загнанной в серое пространство между миром взрослых и миром детей, и она знала, что ей уже никогда не вернуться в пусть и не очень счастливый, но по-своему безмятежный мир детства.

Даже Дэвид стал относиться к ней по-другому. Да, он все еще любил ее, она не сомневалась в этом, но иногда отдалялся от нее, уходил в свой собственный мир, и она знала, что в эти периоды он размышляет над тем, во что ему обойдется их любовь.

Он поступит правильно, как бы он ни поступил. Но это будет стоить ему Стэнфорда и всех преимуществ, которые дает этот университет. А главное, это может стоить ему юности. Он заплатит ту же цену, что уже платит она.

— Лорен?

Лорен выпрямилась. Она не сразу сообразила, что какое-то время назад склонила голову на руки, сложенные на парте.

Учитель, мистер Найтсбридж, стоял над ней и внимательно смотрел на нее.

— Тебе так скучно, Лорен?

По классу разнесся смех.

Она замотала головой:

— Нет, сэр.

— Хорошо. — Он протянул ей уведомление, выписанное на розовом листке. — Миссис Детлас хочет видеть тебя в своем кабинете.

Лорен нахмурилась:

— Зачем?

— Не знаю, но сейчас период подачи заявлений в вузы, а она старший консультант.

Лорен знала, что ответ на ее заявление прийти еще не мог. Возможно, она неправильно заполнила какую-то форму, решила она, или отправила документы на неточный адрес. Хотя сейчас это уже не имеет никакого значения.

Она собрала тетради и учебники, сложила все в рюкзак, вышла на школьный двор и направилась к административному зданию. Дул ледяной ветер. Лужайки были присыпаны снегом.

В административном здании тоже было холодно. Мэри, вторая секретарша, едва взглянула на вошедшую Лорен, а Джен, уборщица, поспешила отвернуться.

Лорен шла по коридору, на стенах которого были расклеены рекламные плакаты различных учебных заведений. На столиках лежали листовки из тех же университетов, а также приглашения на различные летние учебные курсы и предложения работы на время летних каникул. У кабинета миссис Детлас Лорен остановилась, собралась с духом и постучала.

— Войдите.

Лорен открыла дверь.

— Здравствуйте, миссис Детлас, — сказала она, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучало беспокойство.

— Садись, Лорен.

Ни обычной добродушной шутки, ни улыбки. Видимо, ее дела плохи, подумала Лорен.

— Сегодня утром у меня был разговор с Дэвидом. Он сказал, что подумывает о том, чтобы отказаться от Стэнфорда. Он сказал — я цитирую, — что «грядет кое-что». Тебе известно, что именно?

Лорен стоило огромных усилий не выдать своей тревоги. Она пожала плечами:

— Уверена, он не откажется от Стэнфорда. Он не должен этого делать!

— Действительно, это абсолютно недопустимо. — Сурово глядя на Лорен, миссис Детлас постучала ручкой по столу. — Поэтому я забеспокоилась. Среди родителей наших учеников Хейнзы — самые влиятельные люди.

— Конечно.

— И тогда я позвонила миссис Хейнз.

Лорен сникла.

— Она ничего мне не сказала, но я поняла, что она чем-то расстроена. И я попросила тренера Триппа поговорить с Дэвидом. Тебе ведь известно, что у него с Дэвидом сложились доверительные отношения.

— Да, мэм.

— Оказывается, ты беременна.

Лорен закрыла глаза и мысленно чертыхнулась. Дэвид же обещал никому не рассказывать! А теперь к концу дня об этом будет знать вся школа, если уже не знает. Отныне, где бы она ни оказалась, ребята станут показывать на нее пальцами и перешептываться.

После довольно продолжительной паузы миссис Детлас сказала:

— Сожалею, Лорен. Ты даже не представляешь, как сильно я сожалею.

— Что мне теперь делать?

Миссис Детлас покачала головой:

— Дать ответ на этот вопрос я не могу. Но скажу одно: за все время существования «Фиркреста» в нашей школе не было беременных выпускниц. Родители придут в бешенство, когда об этом станет известно.

— Повторится история Иви Кокрен?

— Да. Иви пыталась остаться, но у нее возникли с этим большие трудности. Полагаю, сейчас она живет со своей теткой.

— У меня нет родственников.

Миссис Детлас уже не слушала ее. Она открыла большой коричневый конверт и достала оттуда несколько листков.

— Я переговорила с директором школы «Вест-Энд Хай» и получила от них ответ. Ты можешь доучиться там этот семестр и закончить школу в январе.

— Не понимаю.

— Здесь, у нас, ты получаешь стипендию. Ее можно аннулировать в любой момент и по любой причине. А причину ты нам дала. Мы смотрели на тебя как на образец для подражания. Но в ближайшем будущем ты вряд ли подойдешь на эту роль. Мы считаем, что для всех будет лучше, если ты перейдешь в «Вест-Энд Хай».

— До конца семестра осталось всего шесть недель. Я переживу, если обо мне будут сплетничать. Пожалуйста, позвольте мне закончить «Фиркрест».

— Думаю, тебе придется нелегко. Ты даже себе не представляешь, какими жестокими могут быть девочки.

Как раз это Лорен хорошо знала. Еще до того, как она стала претворять в жизнь проект «не быть посмешищем», в те времена, когда она выглядела не так, как другие, и безграмотно строила фразы, никто не хотел с ней дружить. По наивности она думала, что сможет все изменить, когда переделает себя и станет такой же, как все. Сейчас же она поняла — правда в том, что она осталась для всех бедной девочкой из непрестижного района города, только до настоящего момента все это было скрыто под тонким слоем лакировки, называемой ложью.

Лорен готова была взорваться, возмутиться и проявить свою решимость, которая и помогла ей поступить в «Фиркрест», однако этот запал быстро прошел.

Ее трясло, она чувствовала себя опустошенной. Что она может сказать? Она, ученица частной католической школы, забеременела. Теперь она может служить для каждого не образцом для подражания, а предупреждением.

Берегитесь, иначе вы закончите так же, как Лорен Рибидо!

— Переходи в «Вест-Энд», — мягко сказала миссис Детлас. — Доучись семестр и заканчивай школу экстерном. Слава богу, у тебя достаточно заслуг.

«Там тебе и место». Лорен услышала эти слова так же отчетливо, как если бы они были произнесены вслух.

Однако в этом заключалась еще одна ложь.

Потому что ей нигде не было места.

Лорен вернулась в класс и занялась обыденными для старшеклассников делами: записала лекцию, заполнила в дневнике графы с домашними заданиями по предметам, поболтала с одноклассниками. Раз или два она даже улыбалась, но внутри у нее было пусто и холодно, а в душе поднимался гнев.

Ведь Дэвид обещал хранить их тайну! Он знал — они знали, — что рано или поздно секрет вылезет наружу, но она не ожидала, что это случится так скоро. Она еще не приготовилась к тому, чтобы во всеоружии встретить каверзные вопросы и сплетни.

К обеду гнев овладел Лорен полностью. Она разозлилась до предела. Не обращая внимания на оклики подруг, она пересекла школьный двор и решительно распахнула дверь тренажерного зала. Он был там вместе со своими приятелями. Они о чем-то разговаривали и весело хохотали, заглушая стук грузов и гантелей и тяжелое дыхание спортсменов.

Когда Лорен вошла в зал, все замолчали.

«Черт бы тебя побрал, Дэвид».

Она почувствовала, как у нее запылали щеки.

— Эй, — произнесла она, стараясь не выдать эмоций, которые владели ею. Пусть все видят, что она такая же успешная старшеклассница, как и все.

Дэвид медленно направился ей навстречу. Он сразу как-то сжался и стал похож на загнанного зверька.

— Пока, парни.

Ему никто не ответил.

Лорен и Дэвид молча шли через двор к футбольному полю. День был холодным и ветреным, трава казалась серой под слоем инея. В воздухе витал слабый аромат яблок.

— Как ты мог так поступить? — наконец нарушила молчание Лорен. Ее голос прозвучал неожиданно мягко. Она-то думала, что закричит на него, возможно, даже ударит его, но сейчас почувствовала, что на это у нее нет сил, что их отобрал сковавший душу холод и страх.

Дэвид взял ее за руку и повел к трибунам. Они сели на жесткую скамейку. Не обнимая Лорен, он устремил взгляд вдаль и тяжело вздохнул.

— Ты же обещал, — снова заговорила она, на этот раз громче. — И кому? Тренеру Триппу! Все же знают, что у него язык без костей. Почему ты не подумал…

— Отец со мной больше не разговаривает.

Лорен нахмурилась. Она не знала, что сказать.

— Он назвал меня тупым идиотом. Нет! Законченным недоумком. Это его точные слова. — При каждом слове у него изо рта вылетал пар.

Гнев Лорен тут же угас, а ее сердце затопила нежность. Она взяла его за руку и прижалась к нему. Лорен знала, все то время, что они с Дэвидом встречались, он очень переживал из-за недостатка внимания со стороны отца. И это их по-своему сближало: родитель, который недостаточно любит своего ребенка.

«Спидстер» был гордостью Дэвида и его отрадой не потому, что машина вызывала зависть у других мальчишек или нравилась девчонкам. Автомобиль был дорог ему тем, что это была любимая машина отца. И наибольшую ценность для Дэвида имели те часы, что он проводил с отцом в гараже. Только там они и общались.

— Он даже отказывается заниматься «спидстером». Он говорит, что нет смысла устанавливать колеса, если на машине собирается ездить сопляк, который ни к чему не стремится. — Дэвид наконец-то решился посмотреть на Лорен. — Мне очень нужно было с кем-то поговорить. С мужчиной.

Лорен его отлично понимала. В какой-то момент одиночество стало для него невыносимым, и он дал слабину.

— Ладно, прости, что набросилась на тебя.

— А ты прости, что рассказал тренеру. Я же просил его молчать.

Они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, прежде чем Лорен сказала:

— По крайней мере, мы вместе.

Тихо, голосом, в котором не было ни капли уверенности, Дэвид произнес:

— Да.

Войдя в подъезд, Лорен слишком поздно заметила, что ее поджидает миссис Мок, и поняла: разговора не избежать.

— Лорен, — мрачно произнесла та, — я сегодня ходила к твоей маме на работу.

— Да? Вы застали ее?

— Ты же знаешь, что нет. Ее начальница сказала, что она уволилась. Уехала из города.

Лорен будто согнулась под тяжестью этих слов.

— Да, я собираюсь теперь работать полный день. Обещаю…

— Не могу, детка, — покачала головой миссис Мок. Лорен видела, что ей неприятно сообщать плохую весть, но она продолжила: — Тебе не по средствам арендовать квартиру. Моему начальнику надоели эти постоянные задержки квартплаты. Он требует, чтобы я выселила вас.

— Пожалуйста, не надо.

Лицо миссис Мок исказила страдальческая гримаса.

— Я бы рада тебе помочь, девочка, но что я могу сделать?! Прости. — Она вернулась в свою квартиру, дверь за ней со скрипом закрылась.

Если еще хоть один человек скажет ей «прости», подумала Лорен, она закричит. Только крики не помогут.

Она медленно поднялась наверх, прошла в квартиру и в сердцах захлопнула за собой дверь.

— Думай, Лорен, — сказала она себе прежней, той девочке, которой было под силу взять любую вершину. — Думай!

В дверь постучали.

Наверняка это миссис Мок забыла предупредить ее, что квартиру нужно освободить к завтрашнему дню.

Лорен открыла дверь и заговорила:

— Я не могу…

На темной лестничной площадке стояла Энджи.

— Ой, — вырвалось у Лорен.

— Привет, Лорен. — Радушие, светившееся в улыбке Энджи, причинило Лорен едва ли не физическую боль. — Может, пригласишь меня войти?

Лорен представила, как Энджи Малоун ходит по вонючему, вытертому ковру, садится — нет, не решается сесть — на продавленный диван, оглядываясь по сторонам, делает выводы и тоже начинает жалеть ее.

— Нет. Не приглашу. — Лорен сложила руки на груди и преградила ей путь.

— Лорен, — строго, по-родительски произнесла Энджи, и Лорен отступила в сторону, пропуская ее.

Энджи прошла в квартиру, Лорен побрела за ней, глядя на свое жилище глазами Энджи. Пожелтевшие от сигаретного дыма стены с облетевшей штукатуркой; немытые окна с неприглядным видом на соседнее здание. Вокруг такая грязь и убожество, что даже страшно предлагать гостье присесть.

— Хочешь колу? — неуверенно проговорила Лорен, переминаясь с ноги на ногу. Поймав себя на этом, она замерла.

К ее изумлению, Энджи села на диван. Причем не на краешек, чтобы не запачкать свою одежду.

— Я не хочу колу, но все равно спасибо.

— Кстати, о работе…

— Да?

— Мне надо было позвонить.

— Да, надо было. И почему же ты не позвонила?

Лорен нервно сплела пальцы.

— Неделя выдалась тяжелой.

— Садись, Лорен.

Она не решилась сесть рядом с Энджи. Она испугалась, что расплачется, если та дружески погладит ее хотя бы по плечу. Поэтому она принесла из кухни стул, поставила его напротив и села.

— Я думала, мы друзья, — сказала Энджи.

— Так и есть.

— У тебя проблемы, да?

— Да.

— Чем я могу тебе помочь?

Это стало последней каплей, и Лорен расплакалась:

— Н-ничем. П-поздно.

Энджи поднялась с дивана, подошла к ней, обняла и заставила встать. Лорен захлебывалась от рыданий, а Энджи гладила ее по голове и приговаривала:

— Все будет хорошо, все будет хорошо…

— Нет, не будет, — сквозь слезы пролепетала Лорен. — Мама бросила меня.

— Бросила?

— Убежала с типом по имени Джейк Морроу.

— Ничего, детка, она вернется.

— Не вернется, — помотала головой Лорен. Она удивилась тому, как больно ей было сказать об этом. Ее сильно ранило бегство матери, хотя все эти годы она отлично знала, что та, по сути, не любит ее. — А миссис Мок говорит, что мне нельзя оставаться здесь. Она думает, я не могу заработать достаточно денег, чтобы оплачивать квартиру. — Она наконец-то решилась поднять взгляд на Энджи. — Но это не самое плохое.

— Неужели есть нечто похуже?

Лорен набрала в грудь побольше воздуха. Ей не хотелось говорить об этом Энджи, но выбора у нее не было.

— Я беременна.

23

Первой реакцией Энджи была жгучая зависть. Она пронзила ей сердце и стала медленно заполнять душу.

— Девять недель, — с несчастным видом уточнила Лорен.

Какая же она маленькая, совсем ребенок!

Энджи прогнала прочь столь низменное чувство, как зависть, решив, что позже, ночью, когда она станет ранимой и одинокой, она задастся вопросом, почему мир так несправедлив. Она на шаг отступила от Лорен и села на журнальный столик, чтобы их разделяло какое-то расстояние. Боль девочки была слишком ощутимой, а Энджи хотела, чтобы ничто не мешало ей хладнокровно оценить ситуацию. Она искренне стремилась облегчить страдания Лорен, но понимала, что объятиями тут не поможешь.

Энджи молча смотрела на нее. Лорен выглядела ужасно: рыжие волосы в беспорядке, щеки запали, лицо бледное, взгляд затравленный.

Ей сейчас как никогда нужна мать…

Нет!

— Ты рассказала маме? — спросила Энджи.

— Поэтому-то она и сбежала. Она сказала, что вырастила одну ошибку и не хочет растить другую.

Энджи вздохнула. За многие годы, когда она страдала от бесплодия и утрат, ей в голову не раз приходила мысль, что материнство — это случайное явление. Уж больно многим женщинам, не желавшим иметь ребенка, даровалась эта возможность, в то время как другие, мечтавшие об этом, оставались бесплодными.

— Я пыталась сделать аборт.

— Пыталась?

— Ну, решить проблему, принять правильное решение. Но не смогла.

— Лорен, почему ты не обратилась ко мне?

— Как я могла прийти к тебе с этим? Я знала, что тебе будет больно. Я не хотела, чтобы ты вот так смотрела на меня.

— Как?

— Как на полную дуру.

Несмотря на все свои благие намерения, Энджи все же поддалась состраданию и, погладив Лорен по голове, убрала ей за ухо выбившуюся прядь.

— Я так на тебя не смотрю. Я просто переживаю за тебя и боюсь.

— Я не знаю, что делать, — сквозь слезы произнесла Лорен. — Дэвид говорил, что он пошлет куда подальше Стэнфорд и женится на мне, но из этого ничего не получится. Он уже начинает ненавидеть меня. Вряд ли я такое вынесу.

Энджи жалела, что у нее нет волшебных слов, которые могли бы в одно мгновение облегчить страдания этой бедной девочки. Иногда жизнь загоняет человека в угол, и все поиски легкого выхода оказываются тщетными.

Лорен вытерла глаза, шмыгнула носом и расправила плечи.

— Я не хочу вешать все это на тебя. Мне просто страшно. Я не знаю, что делать, а теперь еще мне нужно искать новое жилье.

— Все нормально, Лорен. Успокойся. — Энджи на мгновение задумалась. — А что бы ты хотела?

— Вернуться обратно в октябрь и иметь с собой презерватив.

Энджи рассмеялась, только смех получился невеселым и слегка напряженным.

— Вы с Дэвидом хотите оставить ребенка?

— Откуда мне знать, что хотим мы? Я хочу… — Лорен низко склонила голову, и Энджи поняла, что она плачет. Она плакала почти беззвучно, как будто за долгие годы научилась держать слезы внутри. — Это моя проблема. Я сама в нее вляпалась, поэтому и выбираться придется самой. Может, миссис Мок позволит мне еще немного пожить в квартире.

Энджи крепко закрыла глаза, чувствуя, что ее тоже душат рыдания. Она вспомнила, как Лорен пришла в «Помоги соседу» — бедняжка стучала зубами от холода, а теплое пальто просила для своей матери, — как тем дождливым вечером на парковке у магазина она переходила от машины к машине и засовывала под «дворники» листовки, как она не хотела идти на школьный бал и как потом радовалась платью.

Лорен одинока в этом мире. Она хорошая, ответственная девочка, она готова жить честно, готова трудиться, но как семнадцатилетней девушке, лишенной материнской любви, знать, что правильно, а что нет?

«Энджела, она не твоя дочь».

«Будь осторожна с этой девочкой».

Это был хороший совет, и сейчас Энджи отчетливо осознала, что не последует ему. Она приложила столько сил, чтобы выйти из мрака, в который ее ввергли отчаянные и безрезультатные попытки завести ребенка, и теперь она снова наступает на те же грабли? Сможет ли она спокойно смотреть, как у Лорен с каждым днем растет живот? Сможет ли она с легким сердцем помогать другой женщине переживать все перипетии беременности: токсикоз, радость ожидания, счастье от первого шевеления младенца? Выслушивать фразы вроде «Он так толкается, он самый настоящий гимнаст, положи руку на живот»?

Пока нет.

Но сможет ли она оттолкнуть Лорен?

— Вот что я тебе скажу, — медленно произнесла Энджи, — почему бы тебе не пожить у меня? — Больше ничего она придумать не могла, да и сказать пока что ей было нечего.

Лорен ахнула и подняла голову:

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты передумаешь. Ты увидишь, как я толстею, и…

— Неужели ты никогда никому не доверяла?

Лорен не ответила, но ответ ясно читался в ее глазах.

— Тогда поверь мне. Поживи у меня, пока не определишься с будущим. Ведь кто-то должен о тебе заботиться.

— Заботиться, — медленно проговорила девочка, и Энджи услышала в ее голосе горечь. Надо же, подумала она, такая простая вещь — забота, но ее отсутствие оставляет в душе человека непреодолимую пропасть. — Я буду убирать твой дом и ходить в прачечную. Я умею готовить, а если ты научишь меня, как отличать сорняки от…

— Тебе не надо убирать мой дом, — улыбаясь, покачала головой Энджи. Несмотря на страх, на продолжавший донимать ее вопрос: «Выдержу ли я все это?» — у нее на сердце было спокойно. Ее грела мысль, что она сможет изменить жизнь девочки. Возможно, она сама так никогда и не станет матерью, но это не значит, что она не может выполнять материнские обязанности. — Просто приходи на работу в свою смену и хорошо учись. Договорились?

Лорен бросилась ей на шею:

— Договорились.

Лорен упаковала свою одежду, школьную форму — теперь уже ненужную, косметику и памятные ей мелочи, однако в чемодане оставалось еще много места. Последней она уложила фотографию, где она была снята вместе с мамой. Единственный снимок, на котором они были сфотографированы вместе. Похожие на двух школьниц, они выглядывали из-за какого-то раскрашенного стенда. Лорен не помнила, когда был сделан этот снимок. По словам мамы, они ехали куда-то на запад и оказались в транзитном комплексе для дальнобойщиков недалеко от Вегаса. Она попыталась вызвать воспоминание, подходившее под эту фотографию, но у нее так ничего и не получилось.

Закрыв чемодан, Лорен спустилась вниз.

— Вот ключи, — сказала она, проходя в квартиру миссис Мок.

— Куда ты едешь?

Лорен взяла миссис Мок за руку, подвела к окну и указала на Энджи, которая ждала ее у машины:

— Это Энджи Малоун. Я буду жить у нее. — Ее голос даже дрогнул от волнения.

— Я ее помню.

— Миссис Мок, попробуйте, пожалуйста, продать нашу мебель, чтобы вырученными деньгами покрыть долг за квартиру, хорошо?

— Хорошо. Я дам тебе знать. — Миссис Мок взяла ключи из рук Лорен. — Прости меня, Лорен. Если бы я была в силах тебе помочь… — Она не договорила, но Лорен и так все поняла. Она была от души благодарна миссис Мок за сочувствие и искреннее желание помочь.

— Вы всегда были добры к нам. Позволяли задерживать квартплату и все такое.

— Тебе просто не повезло, детка, твоя мамаша еще та штучка.

Лорен протянула миссис Мок листок бумаги. На нем был написан адрес Энджи и номер ее телефона, а также адрес ресторана.

— Вот, — тихо проговорила она. — Когда мама вернется домой, может, она захочет узнать, где я.

— Ты думаешь, она вернется? А когда?

— Когда их отношения с Джейком испортятся — а это обязательно случится, — она и вернется.

— А ты будешь ее ждать, — вздохнув, проговорила миссис Мок.

Что Лорен могла сказать на это? Она всю жизнь ждала любви от своей матери. Она не могла просто так расстаться со своей надеждой, она стала частью ее, ее верой, прочно укоренившейся в душе. Однако сейчас материнское равнодушие уже не причиняло столько боли, чувство утраты притупилось.

Лорен посмотрела на Энджи, которая поджидала ее и собиралась отвезти домой.

Домой!

Она перевела взгляд на миссис Мок и сказала:

— Я уже в порядке.

— Ты хорошая девочка, Лорен. Я буду о тебе думать.

— Я как-нибудь к вам загляну.

— Надеюсь, не заглянешь. Если уж тебе удалось выбраться из этого района, держись от него подальше. Но если вдруг я тебе понадоблюсь, ты всегда сможешь найти меня здесь.

Они тепло попрощались, Лорен взяла чемодан и поспешила к машине.

— Ты сама поднимешься за остальными вещами? — спросила Энджи, идя ей навстречу.

— Это все, — сказала Лорен, похлопав по чемодану.

— О! — Энджи остановилась. По ее лицу пробежала тень, затем она проговорила: — Что ж, тогда в путь.

Пока они ехали через город, вдоль пляжа и вверх по холму, Лорен молчала и смотрела в окно. В те моменты, когда луна скрывалась за облаками, ее взгляд падал на собственное отражение в темном стекле, и она видела перед собой улыбающуюся девочку с грустными глазами. В эти моменты она напоминала себе свою мать.

Энджи тихо подпевала негромко играющему радио. Наверное, она не знает, о чем говорить, подумала Лорен, косясь на нее, и закрыла глаза. Она попыталась представить себе жизнь с Энджи в роли матери. Все было бы по-другому, мягче, что ли, нежнее. Энджи никогда бы не влепила пощечину беременной дочери и не сбежала бы из дома среди ночи…

— Вот, приехали. Дом, милый дом.

Лорен резко открыла глаза. Наверное, она заснула и ей приснился сон.

Энджи припарковалась рядом с домом и вышла из машины. Лорен последовала за ней, взяв с заднего сиденья свой чемодан. На пути к дому, а потом и внутри Энджи, не оборачиваясь, принялась забрасывать Лорен важными бытовыми подробностями:

— …Духовка раскаляется градусов на двадцать сильнее, чем показывает термометр. Микроволновки нет. Извини. Ржавые, старые трубы…

Лорен пыталась все это запомнить, но при этом она заметила и кое-что еще. Что, например, окна давно нуждаются в покраске и что на подлокотнике дивана порвалась обивка. Все эти дела были ей вполне по силам.

Энджи продолжала говорить и когда они поднялись наверх:

— …Сильный напор воды. Рекомендую иметь это в виду, а то можно быть выброшенной струей из ванны. Помни, что сначала трубы некоторое время гудят, не ходи в туалет перед тем, как идти в душ. — Она остановилась и обернулась: — Ты нормально относишься к тому, что мы будем пользоваться одной ванной? Если нет…

— Все в порядке, — поспешила успокоить ее Лорен.

Энджи улыбнулась:

— Я тоже так думаю. Отлично. Вот твоя комната. Когда мы с сестрами были девчонками, мы все спали здесь. — Она открыла дверь в конце коридора.

Это была большая и очень красивая комната с деревянными балками на потолке. Стены были оклеены розовыми обоями — розовые бутончики, перевитые лианами. Две двухъярусные кровати были застланы подобранными по цвету покрывалами. В углу, справа от трех широких прямоугольных окон, выходивших на океан, притулился маленький письменный стол.

— Ого! — восхищенно произнесла Лорен, глядя на расстилавшуюся перед ней серебристую водную гладь.

— Белье чистое, но, если хочешь, я могу сейчас…

— Не надо, — охрипшим голосом проговорила Лорен, пытаясь справиться с накатившим на нее валом самых разнообразных эмоций. — Я сама могу постирать свое белье.

— Конечно. Ты взрослый человек. Ты не думай, я не имела в виду, что ты не умеешь стирать. Просто…

Лорен выпустила ручку чемодана, подскочила к Энджи и обняла ее за шею.

— Спасибо тебе, — прошептала она, утыкаясь лицом ей в шею.

Энджи крепко сжала ее в объятиях. Лорен поняла, что вот-вот расплачется, и попыталась отстраниться, но Энджи не отпустила ее. Она гладила ее по голове и приговаривала, что все будет хорошо. Повторяла и повторяла: «Теперь все в порядке, Лорен. Все будет хорошо».

Лорен всю свою жизнь мечтала услышать эти слова.

— Что?!

Это слово было произнесено хором. Вернее, не произнесено, а выкрикнуто.

Энджи подавила желание убежать.

— Лорен поселилась у меня.

Сестры и мама стояли плечом к плечу на кухне в доме Марии и изумленно таращились на Энджи.

— Это ты так соблюдаешь осторожность с девочкой? — грозным голосом спросила Мария, упирая руки в бока.

— А я думаю, что это здорово, — сказала Ливви. — Они отлично ладят.

Мать недовольно отмахнулась от нее:

— Помолчи! У твоей сестры умопомешательство. — Она сделала шаг вперед. — Она тащит к себе домой всяких рыжеволосых незнакомок.

— Едва ли ее можно считать незнакомкой, — возразила Ливви. — Она работает у нас в ресторане. Она хорошая девочка.

— Она была хорошей до тех пор, пока не пропустила три смены, — сказала мама. — Насколько нам известно, она преступница.

Ливви расхохоталась:

— Точно. Мотается по городам, грабит мини-маркеты и притормаживает только для того, чтобы пополнить боезапас и написать контрольную по математике.

Энджи нервно переминалась с ноги на ногу. Она не ожидала такой реакции на весть о переезде Лорен. Когда они узнают следующую новость, начнется обстрел более мощными снарядами.

— Энджи, — сказала Мира, изучающе глядя на нее, — есть что-то, о чем ты нам не говоришь.

Энджи вздрогнула.

— Что? Ты что-то утаила? — Мария презрительно фыркнула. — Ты же знаешь, что папа и так мне все расскажет.

Энджи забеспокоилась. Делать нечего. Беременность — это та тайна, которая не может долго оставаться тайной. Она обвела взглядом стоявших напротив нее женщин и сказала:

— Да, есть еще кое-что. Лорен беременна.

Мощные снаряды не заставили себя ждать.

Спор длился чуть ли не бесконечно. К тому моменту, когда все устали и выдохлись, Мария призвала на помощь подкрепление в лице обоих зятьев, а также тети Джулии и дяди Фрэнсиса. Все присутствующие придерживались мнения, что Энджи совершает ошибку. Единственной, кто не участвовал во всеобщем порицании, была Ливви.

— Пусть делает что хочет, — сказала она на исходе второго часа. — Никто из нас не знает, каково ей.

Эти слова, это косвенное напоминание о бездетности Энджи заставило спорщиков замолчать и виновато потупиться.

Энджи с благодарностью посмотрела на Ливви, та в ответ подмигнула ей и улыбнулась.

А потом все началось по новой. Энджи поняла, что больше не выдержит. Пока все горячо обсуждали за и против ее решения, она выскользнула из комнаты и поднялась наверх. Пройдя в свою старую детскую, она закрыла дверь, и наступила благословенная тишина. По ее прикидкам получалось, что у нее есть примерно пять минут, прежде чем за ней явится Мира или мама.

Оказалось, что даже меньше.

Дверь открылась. На пороге стояла мама, на ее лице читалось крайнее разочарование. Ее дочери хорошо знали этот взгляд.

— Две минуты, — отметила Энджи, качая головой. — Это новый рекорд.

Мама прошла в комнату и закрыла за собой дверь.

— Я отправила всех по домам.

— Вот и хорошо.

Мария вздохнула и села рядом с Энджи.

— Твой папа — да упокоит Господь его душу — накричал бы на тебя сегодня. И вот его ты бы послушалась.

— Папа никогда на нас не кричал.

Мама засмеялась.

— А у него надобности не было. Он пускал меня вперед, давал мне какое-то время, чтобы я все высказала вам, а потом подводил черту. «Хватит, Мария», — говорил он. — Она помолчала. — А теперь, когда некому подводить черту, стало трудно.

Энджи привалилась к матери:

— Знаю.

Мария похлопала ее по коленке:

— Я беспокоюсь за тебя, вот и все. Каждая мать тебе это скажет.

— Знаю. И люблю тебя за это.

— Будь осторожна, пожалуйста. Я слишком часто видела, как ты мучаешься и страдаешь.

— Я стала сильнее, мама. Честное слово.

— Надеюсь на это, Энджела.

24

Лорен проснулась до того, как зазвенел будильник, часов в пять. Она встала, сходила в туалет и снова легла, однако заснуть не смогла. Она бы с радостью занялась уборкой, но боялась разбудить Энджи.

Тишину нарушал только отдаленный шум прибоя и позвякивание стекла в оконной раме. Не гудели машины, не ссорились соседи, не разбивались бутылки. На мягком матрасе под пуховым одеялом Лорен чувствовала себя в полной безопасности. Ей было тепло и уютно.

Она посмотрела на часы. Шесть. А за окном еще темно. Сейчас, в первые недели зимы, самые короткие световые дни. Сегодня понедельник, и, если бы она ехала в школу, ей пришлось бы надевать под форму шерстяные колготки.

Правда, теперь это уже не важно. Сегодня ее ждет первый учебный день в «Вест-Энд Хай». Ей предстоит проучиться там до конца семестра. Интересно, как ребята отнесутся к беременной школьнице, переведенной из престижной школы? Вряд ли девчонки примут ее с распростертыми объятиями.

Лорен откинула одеяло и встала. Собрав все необходимое для школы, она приняла душ, а затем высушила волосы. Вернувшись в спальню, она перебрала свои вещи, решая, что надеть. Ведь, как-никак, это первый день в новой школе. Она остановилась на белом свитере и расклешенных джинсах с заниженной талией и замшевым ремнем с бахромой. Когда она надевала свитер, она случайно задела сережку в виде кольца. Замок расстегнулся, и сережка покатилась по полу.

Эти сережки ей подарил Дэвид на день рождения.

Лорен опустилась на четвереньки и стала шарить ладонями по доскам пола. Наконец сережка нашлась. Она закатилась под кровать. Однако кроме сережки Лорен обнаружила там и еще кое-что. Длинную, узкую деревянную коробку, задвинутую в самый угол. Ее можно было заметить только с близкого расстояния, потому что по цвету она сливалась с половицами.

Лорен вытащила коробку из-под кровати, поколебавшись, открыла и увидела там черно-белые семейные фотографии. На большинстве из них три маленькие девочки в очаровательных платьицах стояли рядом с высоким, стройным, темноволосым, красиво одетым мужчиной. Мужчина улыбался, и казалось, будто его лицо светится изнутри. На некоторых снимках он от души хохотал, щурясь. Он напомнил Лорен одного актера прошлых лет, который всегда любил Грейс Келли.

Мистер Десариа, так вот он какой!

Это было, конечно, глупо, но Лорен про себя назвала его папой. Она разглядывала фотографии и видела картины детства, о котором она могла только мечтать: путешествие всей семьей к Большому каньону и в Диснейленд; окружная ярмарка в Грейс-Харбор, все едят сладкую вату и катаются на карусели; семейные вечера в этом домике, на пляже, у самой кромки воды.

Раздался стук в дверь.

— Лорен, уже полседьмого. Вставай и одевайся.

— Я уже встала.

Лорен быстро задвинула коробку под кровать и тщательно застелила постель. Уходя из комнаты, она оглянулась, чтобы убедиться: комната выглядит так, будто она в ней и не ночевала.

Спустившись вниз, Лорен нашла Энджи на кухне.

— Доброе утро, — поздоровалась та, перекладывая омлет на тарелку. — Ты вовремя.

— Ты приготовила мне завтрак?

— А что такого? Ты против?

— Ты шутишь? Да это же замечательно!

Энджи улыбнулась:

— Отлично. Теперь тебе надо хорошо питаться.

Повисла неловкая пауза. Воцарившаяся тишина нарушалась гулом океана, который, казалось, с каждым мгновением становился все громче. Лорен непроизвольно дотронулась до живота.

Энджи поморщилась:

— Наверное, зря я это сказала.

— Я беременна. Нет смысла делать вид, будто это не так.

— Действительно, нет.

Лорен прошла к столу, села и втянула носом воздух:

— Пахнет обалденно.

Энджи поставила перед ней тарелку с омлетом из двух яиц и двумя коричными тостами, на которых лежали ломтики мускусной дыни.

— Это единственное, что я умею готовить.

— Спасибо, — тихо произнесла Лорен, поднимая на нее глаза.

Энджи села напротив.

— Пожалуйста. Как тебе спалось?

— Хорошо. Мне придется привыкать к тишине.

— Верно. Когда я переехала в Сиэтл, я очень долго привыкала к шуму.

— Ты скучаешь по городу?

Вопрос удивил Энджи. Похоже, она об этом никогда не задумывалась.

— Вообще-то нет. В последнее время я сплю очень крепко, а это для меня что-нибудь да значит.

— На тебя действует морской воздух.

— То есть?

— Твоя мама рассказывала, что, если девочка выросла на морском воздухе, она никогда не сможет дышать другим воздухом, в частности тем, что вдали от моря.

Энджи расхохоталась:

— Очень в духе моей мамы. Но Сиэтл не так уж далеко от моря.

— Твоя мама считает, что все другие города, кроме Вест-Энда, находятся далеко от моря.

Они еще немного поболтали о всякой всячине, а потом Энджи встала.

— Помой посуду, а я приму душ. Через десять минут мы выезжаем в школу.

— В каком смысле?

— В том, что я тебя отвезу, естественно. Сегодня ресторан закрыт, так что время у меня есть. Да, кстати, мне казалось, что для твоей школы форма обязательна.

— Так и есть.

— Тогда почему ты в обычной одежде?

У Лорен запылали щеки.

— Они отобрали у меня стипендию.

— Ты хочешь сказать, что тебя исключили из школы из-за беременности?

— Ничего страшного. — Лорен надеялась, что голосом не выдала владевших ею чувств.

— Как раз напротив!

— Я не знаю…

— Мой посуду, а потом надень свою форму. Мы нанесем визит в «Академию Фиркрест».

Час спустя они уже были в кабинете консультанта. Лорен стояла, вжимаясь спиной в стену, как будто хотела раствориться в ней. Энджи сидела на стуле лицом к миссис Детлас, которая, сплетя пальцы, положила руки на стол.

— Рада наконец-то познакомиться с вами, миссис Рибидо, — сказала она. — Полагаю, произошло некоторое недоразумение касательно будущего Лорен здесь, в «Фиркресте».

Лорен судорожно втянула в себя воздух и посмотрела на Энджи. Та улыбалась.

— Вот именно ради этого я и пришла сюда, чтобы обсудить… будущее своей дочери, — заявила она, кладя ногу на ногу.

— Ясно. Вообще-то вам следовало бы обсудить это с советником в «Вест-Энд». Видите ли…

— То, что я вижу, — ровным голосом произнесла Энджи, — является основанием для подачи жалобы. Или темой для статьи на первой полосе. Представляю себе заголовок: «Католическая школа исключает бедную отличницу за беременность». Я хорошо в этом разбираюсь, потому что мой бывший муж — репортер в «Сиэтл таймс». Между прочим, он на днях говорил, что газетам мегаполиса очень пригодился бы хороший скандал в маленьком городе.

— Мы… э-э… в техническом плане мы не исключили Лорен. Я просто предположила, что девочки могут очень жестоко обойтись с одноклассницей, у которой возникли подобные проблемы. — Миссис Детлас нахмурилась. — А я ничего не знала о вашем муже. — Она принялась внимательно читать личное дело Лорен.

Энджи повернулась к Лорен:

— Тебя очень волнует, как отнесутся к тебе девочки?

Лорен помотала головой. Вслух ответить она не могла, так как у нее пропал голос.

Энджи перевела взгляд на миссис Детлас:

— Вы очень добры, если так заботитесь о чувствах Лорен, но, как вы сами видите, она стойкая девочка.

Миссис Детлас медленно закрыла папку с личным делом, а затем сказала:

— Полагаю, она могла бы закончить семестр и сдать выпускные здесь. Осталось всего шесть недель, да и то на одну из них приходятся рождественские каникулы. Она могла бы сдать выпускные в январе и закончить школу экстерном, однако я действительно считаю…

Энджи встала.

— Спасибо, миссис Детлас. Лорен закончит «Фиркрест», как и должно быть.

— Пожалуйста, — не скрывая раздражения, ответила миссис Детлас.

— Уверена, вы приложите все силы к тому, чтобы помочь ей. Я передам своему дяде, как хорошо все устроилось для Лорен.

— Вашему дяде?

— Ах, разве я не сказала? — Энджи буквально сверлила миссис Детлас взглядом. — Кардинал Ланца — брат моей матери.

Миссис Детлас съежилась. «О» было единственным, что ей удалось выжать из себя, причем возглас получился настолько тихим, что его едва можно было расслышать.

— Пошли, Лорен, — сказала Энджи, направляясь к двери.

В коридоре Лорен догнала ее.

— Это было потрясающе! — восхищенно произнесла она.

— И очень весело. Эту старую вешалку надо было хорошенько встряхнуть.

— Откуда ты знала, что нужно говорить?

— Жизнь научила, детка.

Лорен улыбалась. Ею владел небывалый восторг. Она ликовала. Никто никогда не сражался за нее вот так, и одержанная Энджи победа придавала ей сил, наполняла надеждой. При поддержке Энджи она свернет горы. И будет посещать уроки, даже зная, что одноклассники шепчутся у нее за спиной.

Энджи усмехнулась:

— Надеюсь, кардинал Ланца существует.

Обе от души рассмеялись.

Энджи стояла и смотрела вслед Лорен, шедшей через двор школы. Она с трудом удерживалась от того, чтобы крикнуть ей: «Пока, детка. Хорошего тебе дня. Заеду за тобой в шесть». Она была достаточно разумна, чтобы понимать: подобные действия будут восприняты как верх несдержанности. К тому же излишнее внимание только навредило бы Лорен. Ей и так нелегко, беременной в престижной частной школе. А такая одержимая фанатичной любовью мамаша добавила бы поводов для насмешек.

Лорен остановилась у дверей главного здания, обернулась, помахала Энджи и вошла внутрь.

Энджи ощущала удивительную легкость на душе.

— Эй, вы, маленькие ведьмочки, не советую вам обижать мою девочку, — тихо произнесла она и, закрыв глаза, помолилась за Лорен.

По дороге домой она пыталась не думать о том шквале слухов, что разнесется по «Академии Фиркрест», но все же рассматривала возможность немедленно повернуть назад и припарковаться у школы — так, на всякий случай. А вдруг Лорен выбежит оттуда вся в слезах, сломленная жестокостью, на которую способны только подростки? Ей обязательно потребуется кто-то, кто мог бы утешить ее…

— Нет, — громко сказала себе Энджи, прогоняя прочь страшные фантазии. Лорен должна сама пройти через все это. Дорога, которую она выбрала, тяжела и терниста, но другого пути, как идти напрямик, нет.

От размышлений ее спас звонок мобильного. Порывшись в сумочке, она достала телефон.

— Энджи?

У нее перехватило дыхание. До настоящего момента она и не подозревала, как сильно ждет этого звонка.

— Привет, Кон, — ответила она, стараясь говорить как можно спокойнее.

Ради безопасности она остановилась у кромки тротуара. Ее сердце бешено стучало.

— Я много думал о той ночи. — «Я тоже». — Нам надо поговорить.

— Ты абсолютно прав, — согласилась Энджи. — Хочешь приехать ко мне? — Едва она произнесла эти слова, как тут же вспомнила о Лорен. Вряд ли он обрадуется, если кроме них двоих в доме будет кто-то третий.

— Не сегодня, я вечером занят, — сказал Конлан. — Может… — В его голосе зазвучала неуверенность, и Энджи догадалась, что он что-то обдумывает.

— Сегодня понедельник. Ресторан закрыт. Я могла бы приехать в Сиэтл к обеду…

— К обеду?

— Да, обед — это прием пищи в середине дня. На первое блюдо — суп и… — Она замолчала — шутка получилась плоской. — Соглашайся, Кон. Нельзя пренебрегать обедом, надо есть горячую пищу.

— Как насчет «Аль Боюсалино»?

— Я могу быть там в половине двенадцатого. — Энджи включила поворотник и встроилась в поток.

— Тогда до встречи. Пока, — попрощался Кон.

— Пока.

Энджи радовалась, но не могла не думать о девочке, обитавшей под ее крышей. Едва ли Кон спокойно воспримет эту новость.

Энджи доехала до центра Сиэтла за рекордно короткое время, припарковала машину и направилась к ресторану.

Их ресторану.

Во всяком случае, когда-то они считали его своим.

Она была в четырех кварталах от Пайонир-сквер, когда начался дождь. Капли размером с мячик для гольфа шлепались перед ней на тротуар и собирались в стремительные ручейки. Она раскрыла зонтик. В парке бездомные прятались под деревьями, чтобы не промокнуть.

Наконец Энджи вышла на Йеслер-стрит. Под виадуком — арочным бетонным путепроводом, который выстоял во время большого землетрясения, — было сухо, конструкция служила надежным укрытием.

Энджи зашла в «Аль Боккалино». В это время дня в ресторане было пусто. Пройдет еще как минимум час, прежде чем толпы людей ринутся сюда на бизнес-ланч.

Из подсобных помещений появился Карлос, владелец ресторана. При виде Энджи он радостно заулыбался:

— Миссис Малоун, как я рад вас видеть!

— Я тоже. — Энджи отдала ему свое пальто и зонтик и прошла в малый зал, отделанный в стиле тосканской таверны. Она сразу же уловила острый аромат чеснока и тимьяна, который напомнил ей о доме.

— Было бы очень хорошо, если бы вы как-нибудь привели сюда вашу маму, — сказал Карлос.

Энджи засмеялась. В тот раз, когда она однажды привела сюда родителей, мама весь вечер провела на кухне, критикуя шефа за то, что тот нарезает помидоры для маринары[23]. «А их надо натирать, — убеждала она. — Для этого Господь и дал нам руки».

— Обязательно, Карлос, — сказала она.

Тут она увидела Кона, и ее улыбка угасла.

Он встал ей навстречу.

Карлос подвинул для нее стул, вручил каждому из них по папке с меню и удалился.

— Так странно, что мы снова здесь, — сказала Энджи.

— Это точно. Я не заходил сюда с нашей годовщины.

Энджи нахмурилась:

— Я думала, твоя квартира рядом, за утлом.

— Верно.

Они замолчали. И посмотрели друг на друга.

Появился Карлос с бутылкой шампанского.

— Моя любимая пара опять вместе. Это хорошо. — Он наполнил два бокала и обратился к Конлану: — Вы позволите мне самому решить, какие блюда подать вам на обед?

— Конечно, — ответил тот, продолжая смотреть на Энджи.

Она почувствовала себя незащищенной под его взглядом, очень ранимой, и потянулась за бокалом, чтобы чем-то занять руки.

«Я хочу рассказать тебе об этой девочке».

— Конлан, — заговорила она, но в этот момент к столику опять подошел Карлос с двумя порциями салата капрезе.

Пока он с охами и ахами расписывал блюдо, Энджи совсем разнервничалась. Она успела допить первый бокал шампанского и принялась за второй.

«Она замечательная. Она живет со мной. Как, разве я не сказала, что она беременна?»

Конлан наклонился вперед, оперся локтями о стол.

— Сегодня утром мне позвонил мой агент. Мне предложили контракт на книгу. — Помолчав, он продолжил: —И единственный человек, которому я захотел об этом рассказать, это ты. Что, по-твоему, это значит?

Энджи знала, что ему было непросто признаться в этом. У нее возникло настоятельное желание взять его за руку и рассказать ему о своей любви, о том, что она всегда любила и будет любить его. Однако она понимала, что сейчас делать это не следует.

— Думаю, это значит, что мы давно любим друг друга.

— Почти всю жизнь.

Энджи чокнулась с ним, и ей показалось, что звон бокалов возвестил о начале нового этапа жизни. Настала пора рассказать ему о Лорен, но она все никак не могла начать разговор, боясь разрушить волшебное очарование момента, когда все кажется возможным.

— Рассказывай с самого начала.

История касалась одного местного мужчины, которого в конце девяностых осудили за изнасилование и убийство нескольких пожилых женщин. Конлан сам провел расследование, и история заинтересовала его. Он был убежден, что мужчина невиновен, и анализ на ДНК подтвердил это.

— Это просто какое-то чудесное превращение, — добавил он. — Они дают мне довольно крупную сумму денег на то, чтобы я написал эту книгу и еще одну.

Они обсуждали новость и разговаривали еще почти час и за это время успели съесть десерт и расплатиться по счету.

Энджи встала и, покачнувшись, поняла, что довольно сильно опьянела. Конлан поспешил поддержать ее. Она подняла на него глаза и едва не расплакалась при виде его улыбающейся физиономии.

— Конлан, я так горжусь тобой.

Его улыбка угасла.

— Нет, так неправильно.

— Что неправильно?..

Конлан обнял ее и поцеловал, прямо посреди зала, на глазах у всех. И поцелуй получился отнюдь не родственным. Отнюдь.

— Ого, — произнесла Энджи, когда он отстранился. У нее бешено стучало сердце, ее покачивало, но она пыталась сохранять равновесие, что оказалось нелегкой задачей. А еще ее охватила дикая страсть, причем сила желания удивила ее саму. — Но нам все равно надо поговорить, — добавила она.

— Позже, — хрипло произнес Конлан, взял ее за руку и потянул за собой. — Мы идем ко мне.

Энджи сдалась. Она не могла не сдаться.

— Побежали?

— Побежали.

На улице Энджи с удивлением обнаружила, что еще светло, однако потом вспомнила, что сейчас время обеда, середина дня. Они под дождем побежали по Йеслер-стрит и свернули на Джексон-стрит. Пока Конлан искал в кармане ключи, Энджи стояла привалившись к его спине и пыталась расстегнуть пряжку его ремня.

— Черт, — выругался Конлан, вставив в отверстие не тот ключ.

Наконец замок щелкнул, и дверь открылась. Не размыкая объятий, они ввалились в подъезд и поспешили к лифту. Пока кабина медленно ползла вверх, они продолжали целоваться. Энджи горела как в огне. Она вжималась в Конлана, стремясь раствориться в нем. От возбуждения у нее перехватывало дыхание.

Двери лифта разъехались, Конлан подхватил ее на руки и понес по коридору. Еще несколько секунд — и они оказались в спальне. Он осторожно усадил ее на кровать. Она замерла, ошеломленная силой своей страсти. А ведь были времена, напомнила она себе, когда такая страсть присутствовала в ее жизни постоянно.

— Разденься, — сказала Энджи, приподнимаясь на локтях.

Конлан встал на колени перед кроватью и обхватил ее ноги.

— Не могу оторваться от тебя, — прошептал он. В его голосе слышался и восторг, и горечь, и Энджи поняла, что когда-нибудь ей придется расплачиваться за эти мгновения. Однако сейчас это волновало ее меньше всего.

25

Обнаженная, Энджи стояла у окна в спальне своего мужа — бывшего мужа — и смотрела на залив Эллиот. Очертания домов были размыты нескончаемым дождем. По виадуку в обе стороны неслись машины. Оконные стекла дребезжали от порывов ветра.

Если бы эта сцена была в кино, она бы сейчас курила сигарету и хмурилась, а на заднем фоне мелькали бы сцены из ее неудавшейся семейной жизни и вновь обретенной любви. И последним образом, который возник бы на экране, прежде чем действие вернулось бы в настоящее, был бы образ Лорен.

— У тебя озабоченный вид, — сказал Конлан.

Как же хорошо он ее знает! Хотя она стоит к нему вполоборота и он не видит выражения ее лица, он все равно все чувствует. Наверное, дело в ее позе. Он всегда говорил, что она вздергивает подбородок и скрещивает на груди руки, когда расстроена.

Энджи не повернулась к нему, а продолжала смотреть на свое бледное, расплывчатое отражение в омытом дождем стекле.

— Вряд ли это озабоченность. Я бы назвала это задумчивостью.

Пружины матраса заскрипели. Наверное, Кон сел на кровати.

— Энджи?

Наконец она отошла от окна и села рядом с ним. Он погладил ее по руке, наклонился и поцеловал в ложбинку на груди.

— В чем дело?

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — ответила Энджи.

Конлан отстранился:

— Звучит настораживающе.

— Существует одна девочка.

— Да?

— Она хорошая девочка. Отличница. Трудяга.

— А какое отношение она имеет к нам?

— В сентябре я взяла ее на работу. Она работает в ресторане примерно двадцать часов в неделю. Ну, после школы и по выходным. У нас никогда не было официантки лучше, хотя мама категорически отказывается признавать это.

Конлан пристально посмотрел на нее:

— Так в чем состоит ее ужасный недостаток?

— У нее нет ни одного.

— Энджи Малоун, я хорошо тебя знаю. О чем мы тут беседуем? С какой стати ты рассказываешь мне об этой девочке, величайшей официантке всех времен и народов?

— Мать бросила ее.

— Бросила?

— Просто взяла и уехала.

По лицу Конлана промелькнула тень.

— Сейчас ты мне скажешь, что нашла ей жилье…

— Предоставила ей жилье.

Конлан тяжело вздохнул:

— Она живет у тебя?

— Да.

В его лице отчетливо проявилось разочарование — и в голубых глазах, и в опустившихся уголках рта.

— Итак, теперь у тебя в доме живет подросток.

— Все не так. Во всяком случае, не так, как было раньше. Я просто буду помогать ей, пока…

— Пока что?

Энджи спрятала лицо в ладонях.

— Пока не родится ребенок.

— О, черт, — выдохнул Конлан, быстро вставая.

— Кон…

Он влетел в ванную и захлопнул за собой дверь.

Энджи показалось, что ее ударили в солнечное сплетение, хотя она и предполагала такую реакцию. Но разве у нее был выбор? Со вздохом она подняла с пола свои вещи, оделась, села на кровать и стала ждать.

Наконец Конлан вышел. На нем были потертые джинсы «Ливайс» и бледно-голубая футболка. Судя по выражению его лица, он больше не злился, но вид у него все равно был усталый и поникший.

— Разве не ты говорила мне, что изменилась?

— Я и изменилась.

— Прежняя Энджи тоже привела в дом беременную девочку, — сказал он. — И это стало для нас началом конца. Может, ты об этом забыла, но я-то помню.

— Не надо, — попросила она, чувствуя, будто у нее в душе рвется какая-то нить. Она шагнула к нему навстречу. — Такое нельзя забыть. Просто дай мне шанс.

— Энджи, я давал тебе миллион шансов. — Он перевел взгляд на кровать. — Это было ошибкой. Я должен быть понять это раньше.

— Сейчас все по-другому. Клянусь. — Энджи потянулась к нему, но он попятился от нее.

— Как? Как по-другому?

— Ей всего семнадцать, о ней некому позаботиться, ей негде жить. Я помогаю ей, но я не впадаю в безумство из-за того, чего у меня нет. Я уже смирилась с тем, что у меня не будет ребенка. Пожалуйста, — прошептала она. — Дай мне возможность доказать тебе, что сейчас все по-другому. Познакомься с ней.

— Познакомиться с ней? После всего, что нам устроила Сара Деккер?!

— Она не Сара. Это ее, Лорен, ребенок. Я прошу тебя просто познакомиться. Пожалуйста. Ради меня.

Конлан долго и мрачно смотрел на нее, затем сказал:

— Я не желаю проходить через все это еще раз. Через подъемы, через спуски, через твою одержимость.

— Конлан, поверь мне, я…

— Даже не думай договаривать. — Он взял с комода ключи и пошел к двери.

— Прости, — произнесла Энджи.

Он остановился и, не глядя на нее, сказал:

— Энджи, ты постоянно о чем-то сожалеешь и просишь прощения, не так ли? Мне кажется, тебе не следует забывать о такой своей особенности.

В прошлом году по предмету «Мировая история» Лорен делала доклад о викторианском Лондоне. В качестве источника она взяла фильм «Человек-слон». Она часами сидела в библиотеке и на экране маленького телевизора смотрела, как богатые лондонцы насмехаются и издеваются над бедным Джоном Мерриком, чье лицо и тело были обезображены болезнью, причинявшей ему страшные муки. Однако пересуды и косые взгляды ранили его гораздо больнее, чем уродство.

Сейчас Лорен хорошо понимала героя фильма. Она стала предметом сплетен, и это оказалось очень болезненным. За все годы учебы в «Фиркресте» она стремилась к своего роду совершенству, которое, по ее мнению, должно было бы способствовать дружескому отношению к ней окружающих. Она никогда не опаздывала, не нарушала правила, никогда ни о ком не сказала ничего плохого. Она действительно всеми способами старалась быть, как жена Цезаря, «вне подозрений».

Однако она не предполагала, насколько болезненно падение с такой высоты и насколько жестка земля.

Теперь все указывали на нее пальцем и перешептывались. Даже учителей шокировало и нервировало ее присутствие. Они вели себя так, будто в ней сидит смертоносный вирус, который легко передается по воздуху и которым она может заразить ни в чем не повинных одноклассников.

После уроков она продолжала время от времени общаться с ними, вернее, с теми из них, кого она считала своими друзьями, — смеялась и болтала вместе с ними, но все равно чувствовала себя чужой среди них. Изолированной от них. Поэтому она ходила с опущенной головой и пыталась быть как можно более незаметной.

— Лорен!

Лорен машинально вскинула голову и тут же пожалела об этом. Ее компания собралась у флагштока. Сьюзен и Ким сидели на каменном цоколе, а Дэвид и Джаред играли в сокс. Лорен приготовилась к неизбежному. На большой перемене, во время обеда, она спряталась от них в библиотеке, но сейчас ей ничего не оставалось, как присоединиться к ним.

— Привет, ребята, — сказала она, подходя к ним.

Дэвид перестал играть и устремил на нее испуганный взгляд. Так они стояли и смотрели друг на друга, пока девочки не подскочили к Лорен и не потянули ее за собой. Втроем они ушли за здание школы, на их место на стадионе. Мальчишки потянулись за ними, продолжая перекидываться мягким мячиком.

— Ну? — спросила Ким, когда все сгрудились у стойки ворот. — Каково тебе?

— Ужасно. — Лорен не хотелось говорить об этом, но она понимала: уж лучше обсуждать эту тему, чем самой стать предметом обсуждений. К тому же общаться ей предстояло с самыми близкими друзьями.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовалась Сьюзен, роясь в своем рюкзаке. Наконец она вытащила оттуда банку кока-колы, открыла ее, сделала глоток и пустила по кругу.

Дэвид подошел к Лорен со спины и обнял ее за талию.

— Мы не знаем.

— Почему ты не сделала аборт? — не унималась Ким. — Моя двоюродная сестра так и поступила.

Лорен пожала плечами:

— Просто не смогла. — Ее охватило сильнейшее желание оказаться подальше отсюда, рядом с Энджи, там, где она чувствовала себя в безопасности.

— Дэвид говорит, что ты собираешься отдать ребенка на усыновление. Это круто. Моя тетка Сильвия в прошлом году усыновила ребенка. Счастлива до ужаса, — сообщила Сьюзен.

Лорен посмотрела на Дэвида и вдруг осознала: ведь он может отойти от всего этого, оставить все это в прошлом вместе с воспоминаниями о школе. Когда-нибудь все это может быть предано забвению так же, как его спортивные победы или высокие оценки. Почему же она этого раньше не поняла? Прежде она наивно полагала, что отныне они будут идти по жизни вместе, преодолеют все трудности, но сейчас ей на память пришли многочисленные предостережения.

— Иди сюда, — прошептала она Дэвиду.

Он последовал за ней в укромный уголок за трибунами.

Лорен ждала, что он обнимет ее, поцелует, заверит в своей любви, но он просто стоял и смотрел на нее, и было видно, что ему очень неловко.

— Что?

— Я просто… я буду скучать по тебе на каникулах. — Лорен знала, что он уезжает куда-то вместе с родителями.

— Отец назначил встречу в январе. С адвокатом. — Дэвид вздрогнул и отвел взгляд. — Насчет усыновления.

— Пусть встречается, — кивнула Лорен, понимая, что для Дэвида усыновление было бы самым простым выходом.

— Нам стоило хотя бы выслушать его. — Дэвид готов был заплакать, его не пугало даже то, что всего в нескольких ярдах от них стоят друзья. Лорен видела: ему тоже нелегко.

— Ладно, — вздохнула она, — выслушаем.

Дэвид с надеждой посмотрел на нее.

— Может, я привезу тебе колечко. В Аспене целая куча ювелирных магазинов.

— Да? — без особого энтузиазма сказала Лорен.

— Я люблю тебя, — тихо проговорил Дэвид.

Эти слова прозвучали не так, как раньше. Он произнес их невнятно, словно стесняясь. Вечером Лорен даже не могла вспомнить, как прозвучал его голос.

Энджи читала инструкцию по приготовлению ньокки с рикоттой как минимум в четвертый раз. Она никак не могла уяснить, каким образом следует использовать зубцы вилки для формирования ньокки.

— С меня хватит. — Энджи скатала тесто в длинный жгут и нарезала его на крохотные кусочки. Да, она решила научиться готовить, но это не значит, что приготовление еды должно стать смыслом ее жизни. — И так сойдет.

Она помешала соус. Дом наполнил острый аромат чеснока и помидоров. Конечно, запах не такой, как у мамы, но никто и не рассчитывал, что покупной соус будет таким же, как домашний. Остается надеяться, что сегодня никто из родственников к ней не заглянет.

Во всяком случае, пока она готовит.

Энджи занялась готовкой в терапевтических целях. Так ей всегда советовали сестры. Раньше у нее до кулинарии просто не доходили руки, а сейчас ее к этому вынудило глубочайшее отчаяние.

И поняла: никакое измельчение, нарезка и замешивание не помогают.

«Я не желаю проходить через все это еще раз. Через подъемы, спуски, одержимость».

Наверное, не надо было рассказывать Конлану о Лорен. Наверное, надо было дождаться, когда их любовь окрепнет.

Нет! Это только все ухудшило бы. Каждый из них так и продолжал бы бродить в дебрях своего одиночества. Если он не замечает произошедших в ней изменений, то это не значит, что их нет. Она-то знает, насколько другой она стала.

Ей остается одно: быть честной.

Раз или два за день Энджи ступала на путь сожаления, она почти жалела о том, что пригласила Лорен пожить у нее, однако она быстро сворачивала с этой дороги. Все-таки она была рада, что у нее есть возможность помочь девочке.

Энджи помыла пучок свежего базилика и принялась нарезать его. Кусочки налипали на лезвие ножа, и она решила дорезать остатки ножницами.

Дверь открылась. Домой вернулась Лорен. Она промокла насквозь.

Энджи посмотрела на часы:

— Ты рано. Я собиралась заехать за тобой…

— Я подумала, что тебе незачем утруждать себя. — Лорен сняла пальто и повесила его на вешалку, затем сбросила ботинки, и они стукнулись о пол.

— Обувь нужно снимать аккуратно, — назидательно проговорила Энджи с интонацией своей матери. Когда она это поняла, она рассмеялась.

— Что смешного?

— Я смеюсь над собой. Я разговариваю, как моя мама. — Она положила базилик в соус, помешала его деревянной ложкой и накрыла кастрюлю крышкой. — Я думала, — сказала она, откладывая ложку, — что ты после уроков задержишься с Дэвидом.

— В общем, да, мы с ним поговорили, — с несчастным видом сказала Лорен.

— Значит, так: ты сейчас переоденешься в сухое, а потом мы с тобой посидим и выпьем горячего какао.

— Ты занята.

— Я готовлю. Из чего, вероятно, следует, что нам придется ужинать не дома. Так что оденься для выхода в свет.

Наконец-то Лорен улыбнулась:

— Ладно.

Энджи уменьшила огонь под кастрюлькой с соусом и приготовила какао. Какао она умела готовить.

К тому моменту, когда Энджи устроилась в гостиной, сверху спустилась Лорен.

— Спасибо, — сказала она, когда Энджи подала ей чашку с какао, и села в большое кожаное кресло у окна.

— Как я понимаю, день у тебя прошел не очень хорошо, — начала разговор Энджи.

Лорен пожала плечами:

— Я чувствую себя другой, как будто я стала гораздо старше своих друзей.

— Догадываюсь.

— Их волнует, помнят ли они все даты Гражданской войны, а меня — как я буду платить за няню, когда начну учиться в университете. У меня с ними теперь мало общего. — Она подняла голову. — Дэвид сказал, что купит мне колечко.

— Это предложение руки и сердца?

Энджи в эту же минуту стало ясно, что этого говорить не следовало. Лорен вся сжалась как от удара:

— Сомневаюсь.

— Эй, детка, не суди его строго. Даже взрослым мужчинам бывает трудно смириться с отцовством. Наверное, Дэвид чувствует себя так, будто его выбросили из самолета и земля стремительно надвигается на него. И он знает, что удар будет сильным. То, что он боится, еще не значит, что он меньше тебя любит.

— Не знаю, смогу ли я принять это. Ну, то, что он не любит меня.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать.

Лорен вдруг шмыгнула носом и вытерла глаза.

— Прости. Зря я заговорила об этом. Я не хочу, чтобы ты переживала.

— В каком смысле?

— Ты все еще любишь своего бывшего. Я вижу это по тому, как ты рассказываешь о нем.

— Неужели это так заметно? — Энджи опустила взгляд на свои руки и тихо добавила: — Я сегодня виделась с ним.

Она не знала, что заставило ее поделиться своей тайной. Потребность с кем-то поговорить об этом, наверное.

— Серьезно? И он тоже все еще любит тебя?

Энджи услышала надежду в голосе Лорен и поняла: девочке очень хочется верить в то, что в сгоревшей любви можно найти искру и разжечь из нее пламя. Да и любой женщине хотелось бы верить в это.

— Не знаю. Все так сложно.

— Тебе мешает то, что я живу у тебя?

Такая проницательность изумила Энджи.

— Почему ты так говоришь?

— Да ладно тебе! Ты же не забыла, какой ад вам устроила та, другая беременная девушка?

— Тогда все было по-другому, — возразила Энджи, повторяя слова, сказанные Конлану всего несколько часов назад, и искренне желая верить в них. — Конечно, я заботилась о Саре. Но я просто обожала ребенка, сидевшего у нее в животе. Я бы усыновила его, принесла бы домой и распрощалась бы с Сарой. Она бы навсегда исчезла из нашей жизни. С тобой все иначе.

— Почему?

— Мне дорога ты, Лорен. Именно ты. — Энджи вздохнула. — Да, иногда во мне просыпаются прежние стремления. Иногда я лежу ночью без сна, закрываю глаза и представляю тебя своей дочерью. Но от этого я не становлюсь той, какой была раньше. Мне уже не больно. И теперь я должна убедить в этом Конлана.

Энджи подняла голову, сообразив, что обращается не к Лорен, а к самой себе, что она разговаривает сама с собой.

— Иногда я тоже представляю тебя своей мамой, — призналась Лорен.

— О, — еле слышно выдохнула Энджи.

— И жалею, что ты не она.

У Энджи на глаза навернулись слезы. Им обеим не хватает одного и того же, ей и Лорен. Неудивительно, что жизнь свела их вместе.

— Мы команда, — тихо произнесла она. — Ты и я. Каким-то образом Господу стало известно, что мы с тобой нуждаемся друг в друге. — Она улыбнулась и вытерла слезы. — Все, хватит с нас тоски и уныния. Пора заканчивать с этими чертовыми ньокки. Давай накрывай на стол.

Лорен лежала на кровати и разглядывала разложенные перед ней фотографии. Вот мистер и миссис Десариа. Вот три девочки — вместе, отдельно, во всевозможных вариантах. Осенью, зимой, весной и летом. На пляже, в горах, на обочине какого-то шоссе. Она смотрела на эти снимки и представляла, каково это — быть с детства любимым ребенком, иметь рядом отца, который улыбается и держит тебя за руку.

«Пошли со мной, — как бы говорил он, — сегодня мы…»

Раздался стук в дверь.

Лорен соскочила с кровати. Она не хотела, чтобы ее застали за разглядыванием чужих семейных фотографий, поэтому только чуть-чуть приоткрыла дверь.

В щель на нее смотрел левый глаз Энджи.

— Мы выезжаем через десять минут.

— Знаю. Желаю хорошо провести время. — Лорен закрыла дверь и приготовилась услышать удаляющиеся шаги.

Однако вместо этого в дверь опять постучали. Она открыла.

— В каком смысле? — спросила Энджи.

— Что в каком?

— Ты сказала, что желаешь нам хорошо провести время.

— Ну да.

— Сегодня же сочельник.

— Знаю. Поэтому-то вы и идете на центральную площадь. Ты рассказывала мне об этом вчера. Ты говорила, что Десариа налетают как саранча и пожирают все на своем пути. Вот я и пожелала удачи.

— Ясно. А ты не Десариа? — спросила Энджи.

Лорен недоуменно смотрела на нее:

— Ну да. Я не Десариа.

— Значит, ты решила, что в канун Рождества я оставлю тебя здесь одну, а сама со своими родственниками буду наслаждаться пирожными и пить глинтвейн?

Лорен покраснела:

— Ну, если ты вкладываешь в это такой смысл…

— Одевайся. Я достаточно ясно выразилась?

Лорен против воли широко улыбнулась:

— Слушаюсь, мэм.

Лорен закрыла дверь, подбежала к кровати, собрала фотографии, кроме нескольких, которые она отобрала, и сунула их в коробку, а коробку опять задвинула под кровать. Затем она спрятала в ящик прикроватной тумбочки два своих одноразовых фотоаппарата. Уничтожив все улики, она надела расклешенные джинсы, черный свитер с высоким воротом и отделанное мехом пальто.

Энджи уже ждала ее внизу. В темно-зеленом шерстяном платье, черных сапогах и черном пальто с капюшоном она выглядела настоящей красавицей. Ее длинные темные волосы были уложены в художественный беспорядок, и это придавало ее облику особый шарм.

— Вид у тебя шикарный, — сказала Лорен.

— У тебя тоже. Пошли.

К тому моменту, когда они добрались до Фронт-стрит, весь центр города был запружен машинами.

— Просто не верится, что все эти люди собрались сюда, чтобы отпраздновать сочельник, — покачала головой Лорен.

— Сегодня состоится финальная церемония зажжения рождественских огней.

— Ясно, — произнесла Лорен, не очень понимая, почему из-за этого нужно устраивать такой переполох.

Она много лет прожила в городе, но никогда не бывала на таких церемониях. Она обычно работала по выходным и праздничным дням, а в раннем детстве ее матери и в голову не приходило привести на праздник девочку. Дэвид рассказывал ей, что это «прикольно», но сам тоже на них не бывал. «Слишком много народу» — так его родители объясняли свое нежелание идти на церемонию.

Энджи нашла местечко и припарковалась. Едва они вышли из машины, как Лорен услышала первые звуки приближающегося Рождества: во всех церквах города били в колокола. Где-то рядом по мостовой застучали копыта, и зазвенел колокольчик. Повернув голову, Лорен увидела празднично украшенную карету.

На центральной площади собрались толпы людей, в том числе десятки, а может, и сотни туристов. К киоскам, торговавшим всем, от какао до ромовых баб и леденцов на палочке, тянулись очереди. Недалеко от елки стоял ларек с эмблемой клуба «Ротари» — там жарили каштаны.

— Энджела! — разнесся над толпой голос Марии.

И в следующее мгновение Лорен окружило все семейство Десариа и увлекло за собой. Весело переговариваясь, шутя и смеясь, они переходили от киоска к киоску, покупая всякие вкусности на сейчас и на потом. То тут, то там Лорен видела своих одноклассников, которые вместе с семьями пришли на церемонию. Впервые она чувствовала себя причастной к празднику, а не сторонним наблюдателем.

— Пора, — наконец объявила Мира, и все семейство, будто по команде, остановилось.

Да и весь город, казалось, замер. Вдруг повсюду зажглись огни. Их были тысячи. Сотни тысяч. И они зажглись все разом. Они в одно мгновение отодвинули темноту и засияли так ярко, как звезды над головой. И все вокруг наполнилось радостным ожиданием.

Лорен ахнула. Для нее это было самым настоящим волшебством.

— Здорово, правда? — сказала Энджи, слегка пожимая ей руку.

— Ага. — От восторга у Лорен сдавило горло.

На площади они провели еще час, а потом пошли в церковь на мессу, которая в этот день начиналась в десять. Лорен едва не расплакалась, когда переступила порог церкви. У нее словно сбывался детский сон, и для нее не составляло труда представить, что ее мать — Энджи. После службы все Десариа разделились на группы, и каждая пошла своей дорогой.

Энджи и Лорен неторопливо направились к машине, а когда добрались до нее, пошел снег. Домой они ехали медленно. Огромные пушистые снежинки лениво падали на землю, и Лорен, как ни пыталась, так и не вспомнила, когда же в последний раз ей доводилось видеть белое Рождество. Обычно в этот праздник шел дождь.

К их приезду на Миракл-Майл-роуд снег успел и укрыть деревья, и засыпать дорогу, и спрятать под белоснежным покрывалом лужайку.

— Может, завтра получится покататься на санках, — с надеждой проговорила Лорен. Она понимала, что ведет себя как ребенок, но ничего не могла с собой поделать. — Или слепить снеговика. Я видела по телевизору, как это делают. Ой, а это кто?

Он стоял на крыльце, освещенный золотистым светом. Густой снегопад мешал разглядеть его лицо.

Машина остановилась. Лорен наблюдала за мужчиной через лобовое стекло.

Он спустился с крыльца, подошел поближе.

И вдруг Лорен поняла. Мужчина в джинсах и черной кожаной куртке — это Конлан. Она повернулась к Энджи и увидела, что та не отрываясь смотрит на мужчину, и глаза у нее стали огромными и засияли.

— Это он?

Энджи кивнула:

— Это мой Конлан.

— Ого, — восхищенно произнесла Лорен. Конлан был похож на Пирса Броснана.

Она вышла из машины, и Конлан направился к ней. Под его ботинками скрипел снег.

— Ты, наверное, Лорен. — Голос у него был низким и с хрипотцой.

Лорен с трудом подавила желание сбежать. Ей показалось, что в его голосе прозвучал гнев. Она в жизни не видела таких голубых глаз, и их взгляд буквально пронзал ее насквозь.

— Да, я Лорен.

— Конлан. — Энджи подошла к нему.

Он не повернулся к ней, а продолжал сверлить взглядом Лорен.

— Я приехал познакомиться с тобой.

26

Энджи видела: Конлан старается держаться на расстоянии от Лорен. Он, как доспехи, нацепил на себя присущую всем репортерам беспристрастность, словно считал, что сцепленные вместе металлические пластинки смогут защитить его. Он сидел с прямой спиной во главе стола и мешал карты. В течение последнего часа они играли и, не умолкая, разговаривали. Правда, Энджи не назвала бы это разговором, скорее, это был допрос.

— Ты разослала заявления в университеты? — спросил Конлан, раздавая карты.

На Лорен он не смотрел. Энджи хорошо знала этот старый репортерский трюк: не смотри на собеседника, пусть он думает, что вопрос несущественный, что ответ тебя не очень интересует.

— Да, — ответила Лорен, не отрывая взгляда от своих карт.

— В какие?

— В Южную Калифорнию. В Пеппердайн, Стэнфорд, Беркли, Университет Вашингтона и в Калифорнийский в Лос-Анджелесе.

— Ты думаешь, что сможешь учиться в университете?

Энджи прекрасно поняла, что имел в виду Конлан.

Она вскинула голову.

Что же касается Лорен, то на этот раз она оторвалась от карт и твердо посмотрела на Конлана.

— Я буду учиться.

— Тебе придется тяжело, — сказал он, вытаскивая карту и собираясь ходить.

— Не хочу показаться грубой, мистер Малоун, — уверенно проговорила Лорен, — но жизнь вообще тяжелая штука. Я получила стипендию в «Фиркресте», потому что никогда не сдавалась. По той же причине я получу стипендию и в университете. Чего бы это ни стоило, я ее получу.

— У тебя есть родственники, которые могли бы помочь?

— Мне помогает Энджи.

— А где твоя семья?

Ответ Лорен прозвучал очень тихо:

— У меня никого нет.

Бедняга Конлан! Энджи увидела, как он растаял — в одно мгновение, сидя во главе стола, с картами в руке. Маска хладнокровного репортера исчезла, и за ней возникло лицо обеспокоенного человека. Энджи видела, что он пытается справиться с эмоциями, которые овладели им, и она поняла: он уже попался в ловушку, поддавшись на слезы, заблестевшие в глазах девочки.

Конлан прокашлялся.

— Энджи говорила мне, что тебя интересует журналистика.

Вот так: прочь с зыбкой почвы, переберемся на возвышенность.

Лорен кивнула. Она вела, имея на руках двойку бубен.

— Да.

Конлан пошел с короля.

— Может, когда-нибудь тебе захочется поработать со мной. Я представлю тебя кое-каким людям, помогу увидеть работу репортера изнутри. И давай сразу перейдем на «ты».

Энджи стало ясно: допрос закончился, начался приятный вечер в хорошей компании. Они еще с час поиграли в карты, Конлан рассказал несколько забавных историй из своей практики, Энджи и Лорен поведали о своих неудачах на кухонном поприще. Около десяти зазвонил телефон. Это был Дэвид, он звонил из Аспена. Лорен ушла наверх, чтобы поговорить с ним.

Конлан повернулся к Энджи. Впервые за вечер он решился посмотреть на нее.

— Зачем ты приехал? — спросила она.

— Сегодня же сочельник. А мы семья.

Ей захотелось броситься ему на шею, расцеловать его, но она напомнила себе, что, хотя они и прожили в любви многие годы, сейчас, как-никак, они были в разводе.

— Привычка — не самый весомый повод.

— Согласен.

— Это начало?

Конлан не успел ответить, потому что в комнату влетела сияющая Лорен.

— Он скучает по мне, — сообщила она, усаживаясь за стол.

Энджи и Конлан тут же уткнулись в свои карты. Еще час они провели, болтая ни о чем, но Энджи этот вечер показался чудесным. Она наслаждалась каждым мгновением, и, когда в полночь Лорен объявила, что идет спать, она попыталась удержать ее — уж больно ей не хотелось, чтобы волшебный вечер заканчивался.

— Энджи, — возразил Конлан, — пусть девочка вдет в кровать. Ведь Санта не придет, если она не заснет.

Лорен засмеялась. От ее юного, девчачьего, полного надежд смеха у Энджи потеплело на душе.

— Всем спокойной ночи, — сказала Лорен и обняла Энджи. — С Рождеством, — прошептала она ей, а затем, отстранившись, добавила: — Этот сочельник — лучший в моей жизни. — Улыбнувшись на прощание Конлану, она ушла.

После ее ухода в комнате стало слишком тихо.

— Как ты выдержишь ее беременность? — после непродолжительной паузы спросил Конлан странным тоном. Казалось, для него было мукой произносить каждое слово. — Сможешь ли ты не сломаться, глядя на то, как растет ее живот, чувствуя, как ребенок пихается, покупая для него одежду?

— Будет больно.

— Да.

Взгляд Энджи был тверд, а вот голос звучал неуверенно.

— Но еще больнее будет, если ей не помочь.

— Мы уже проходили через это.

От внимания Энджи не укрылось это «мы». С Сарой Деккер они тоже играли в карты и смотрели телевизор, покупали ей одежду. Но тогда их связывал нерожденный ребенок.

— Нет, — возразила она, — не через это.

— Энджи, ты слишком легко поддаешься надежде. Именно это и погубило нас. Ты не умеешь расставаться с мечтами.

— У меня только и было, что надежда.

— Нет. У тебя был я.

Энджи не могла не признать его правоту, и от этого груз прежних ошибок еще больше давил ей на плечи.

— Давай сегодня не будем смотреть в зеркало заднего вида. Я люблю тебя. Разве сейчас тебе этого не достаточно?

— То есть сегодня?

Она кивнула.

— Алкоголики живут одним днем. Может, и нам, давним любовникам, стоит это попробовать.

Конлан наклонился к ней, рукой обнял ее за шею и притянул к себе. Их взгляды встретились, ее — сияющий, его — тревожный от беспокойства. Он поцеловал Энджи, и для нее этот поцелуй стал всем, в чем она нуждалась. Ведь она даже не рассчитывала на такое счастье. В следующее мгновение он подхватил ее на руки и понес наверх, направляясь в ее прежнюю спальню.

Она засмеялась:

— Нет-нет, в главную. Мы же уже взрослые.

Он спиной толкнул дверь, прошел в комнату и ногой захлопнул створку.

На следующее утро, проснувшись, Энджи почувствовала, что у нее болят все мышцы. Она перекатилась на бок, прижалась к Конлану и поцеловала его в волевой подбородок.

— С Рождеством! — прошептала она, гладя его по обнаженной груди.

Он тут же проснулся и сонно заморгал.

— С Рождеством!

Энджи долго-долго смотрела на него, и в ней разрасталось желание, настолько сильное, что причиняло сладкую боль. Она ощущала, что их сердца снова бьются в унисон. Она все помнила: и хорошие времена, и плохие, и период безвременья, разделивший их, но своим поцелуем она снимала с их отношений весь этот слой, нанесенный годами, и сейчас чувствовала себя молодой, беззаботной и полной надежд.

Энджи с благоговением погладила его по щеке. Наверное, то же самое испытывали женщины, когда их мужья возвращались с войны: любовь, обновленную, мощную, которой они уже и не ожидали от себя, и грусть.

— Люби меня, — прошептала она.

— Я пытался тебя не любить. Ничего не получилось, — сказал Конлан, стискивая ее в объятиях.

Много позже, когда у Энджи выровнялось дыхание, а по телу перестали прокатываться волны трепета, она встала с кровати и отправилась на поиски своего халата.

— Ты пойдешь со мной к маме?

Конлан хмыкнул:

— Я тем самым заново раскручу мельницу пересудов.

— Ну пожалуйста.

— А куда еще мне деваться в рождественское утро?

Энджи расхохоталась. Она чувствовала себя безумно, до невозможного счастливой.

— Одевайся. Мы уже опаздываем.

Найдя халат, она надела его и направилась к комнате Лорен. Она ожидала, что та уже проснулась, оделась и с нетерпением ждет момента, когда ей будет вручен подарок, но обнаружила, что девочка крепко спит.

— Просыпайся, милая, — позвала она, садясь на кровать и убирая волосы с лица Лорен.

Та нехотя открыла глаза.

— Доброе утро, — пробормотала она.

— Вставай, соня. Сегодня Рождество.

— А, да. — Глаза Лорен закрылись.

Энджи удивила ее реакция. Что же это за ребенок, который не выпрыгивает радостно из кровати в рождественское утро? Ответ на вопрос пришел тут же: тот ребенок, который не привык праздновать Рождество. Энджи вспомнила дом с отвалившейся штукатуркой, неуютную квартиру, женщину — мать, — которая просто взяла и ушла, не сказав ни слова дочери.

Наклонившись, она поцеловала Лорен.

— Вставай, Спящая красавица. Мы должны быть у моей мамы через пятнадцать минут. В нашей семье процедура раздачи подарков начинается рано.

Лорен откинула одеяло и побежала в ванную. Обе знали, что второму из моющихся достанется только теплая вода, а бедняге третьему — лишь холодная.

Энджи вернулась в свою спальню. Конлан успел накинуть махровый халат ее отца и сейчас стоял у окна. В руке он держал коробочку, упакованную в серебряную бумагу. Раньше они всегда праздновали свое собственное Рождество, прежде чем ехать к маме, но в этом году она не ожидала, что они будут вместе.

— Ты приготовил мне подарок? А я не…

Конлан подошел к ней, протянул коробочку:

— Это так, мелочь.

Энджи сорвала обертку и открыла белую коробочку. Внутри лежала очень красивая елочная игрушка ручной работы: усыпанный сверкающими кристаллами серебристый ангел с почти ажурными крыльями.

— Я откопал его в России в прошлом месяце, когда брал интервью у одного известного человека.

Энджи с восторгом разглядывала прекрасного ангела, который умещался в нее на руке, и вспоминала другое рождественское утро много лет назад. «Я всегда думаю о тебе», — сказал ей тогда Конлан, вручая крохотную деревянную игрушку-башмачок, купленную в Голландии. С этого башмачка и началась ее коллекция. И традиция.

Энджи подняла глаза:

— Ты купил его в прошлом месяце?

— Я скучал по тебе, — тихо проговорил Конлан.

Энджи подошла к комоду, выдвинула верхний ящик и принялась рыться в своем нижнем белье. Когда она повернулась, в руке у нее была маленькая голубая бархатная коробочка.

— У меня для тебя тоже есть подарок, — сказала она, идя к Конлану.

Оба знали, что там.

Конлан открыл коробочку. Внутри было обручальное кольцо Энджи. Бриллиант ярко сверкал на фоне черного бархата. Интересно, спросила она себя, а он помнит тот день, когда они купили его? Как они, юные, почти дети, держась за руки, ходили от магазина к магазину и всей душой верили в то, что их любовь будет длиться вечно?

— Ты возвращаешь мне его? — спросил Конлан.

Она улыбнулась:

— Полагаю, ты знаешь, что с ним делать.

«Эта удивительная жизнь». «Чудо на Тридцать четвертой улице». «Рождественская история».

Лорен не раз видела эти фильмы и десятки подобных и каждый раз скептически думала: «Ага, как же, так я и поверила!» Сияющие лампочками или свечками рождественские елки идеальной формы, украшенные мишурой и переходящими из поколения в поколение, заботливо хранимыми игрушками. Зеленые венки над камином и гирлянды, обвивающие балясины. Все это далеко от реальности, говорила она себе. Это не то Рождество, которое знакомо самым обычным детям.

Но сейчас, входя в дверь, на которой висел рождественский венок, в дом Десариа, она поняла, что попала в страну чудес. Повсюду — на стенах, на подоконниках, на картинах — висели гирлянды с крохотными стеклянными оленями, фарфоровыми снеговиками и медными санками с сияющими шарами. Даже ножки столов были обвиты мишурой. В углу стояла высоченная елка. На ней было столько игрушек, что они почти скрывали хвою. Елку венчала очень красивая звезда.

А под елкой лежали подарки.

Лорен в жизни не видела такого количества подарочных коробок. Она повернулась к Конлану и ошеломленно выдохнула: «Ого!» Ей не терпелось позвонить Дэвиду и рассказать ему обо всем во всех подробностях.

— Вот и у меня была такая же реакция, когда я впервые пришел сюда на Рождество, — улыбнулся Конлан. — Мой папа обычно дарил маме на Рождество тостер и даже не считал нужным красиво его упаковать.

Лорен всю жизнь сталкивалась с таким же равнодушием. «Его маме еще повезло, ей хотя бы делали подарок», — подумала она.

К ним подошла Энджи.

— Знаю, все это выглядит гротескно. Ты еще больше удивишься, когда увидишь, как мы едим. Мы как пираньи. — Она обняла Лорен за плечи. — Пошли на кухню. Главное действо разворачивается там. — Она улыбнулась Конлану: — Все будет хорошо.

У них ушло почти полчаса, чтобы пройти через гостиную. Каждый, будь то младший или старший член семьи, при виде Конлана начинал радостно вопить, подскакивал со своего места и бросайся его обнимать. Его встречали, как рок-звезду. Лорен, держась за руку Энджи, остановилась в дверях.

Мария на столе нарезала тонкий лист зеленого теста на квадратики, которым предстояло стать печеньем. Мира раскладывала оливки и нарезанную морковь на блюдо. Ливви выливала в форму для пирога жидкое тесто.

— Ты опоздала, — заявила Мария, не поднимая головы. — Идти три мили, а ты все равно ухитрилась опоздать.

Из-за спины Энджи вышел Конлан:

— Мария, это моя вина. Я всю ночь не давал вашей девочке спать.

Все три женщины взвизгнули и, раскинув руки, бросились к Конлану, осыпая его поцелуями.

— Они все обожают его, — сказала Энджи Лорен, отступая в сторону, чтобы не мешать сестрам обнимать Конлана.

Когда все нацеловались и наобнимались, когда Конлан и Энджи ответили на все вопросы, женщины вернулись к готовке. Лорен сначала наделала из редиски розочек, потом приготовила мясной соус, а затем принялась раскладывать на блюде разные закуски. На кухню то и дело прибегали дети, они дергали Марию за рукав и требовали, чтобы она поторопилась, потому что пора раздавать подарки.

— Ладно, — наконец сдалась Мария, отряхивая от муки руки. — Пора.

Энджи опять взяла Лорен за руку и повела в гостиную, где собралась вся семья. Все сидели где придется: на стульях, на диване, на скамеечках для ног, на приступке у камина, на полу. Дети расположились под елкой и стали доставать из-под нее коробки и выкликивать имена тех, кому предназначался подарок.

Лорен тихонько выскользнула из дома, бесшумно прикрыла за собой дверь и подбежала к машине Энджи. Она достала оттуда приготовленный ею подарок, вернулась, прижимая его к груди, в теплый, пахнущий корицей дом и села рядом с Энджи у камина.

К ней подошла маленькая Дэни и протянула ей красиво обернутую коробку.

— Ой, это не мне, — сказала Лорен. — Тут написано имя, давай я помогу тебе прочитать…

Энджи остановила ее:

— Это тебе.

Лорен не знала, что сказать. Она смущенно пробормотала «спасибо» и положила коробку к себе на колени, но потом, не удержавшись, провела пальцами по гладкой, блестящей бумаге. Вскоре за первым подарком, предназначавшимся ей, последовал еще один, и еще один, и еще. От Марии. От Ливви. От Миры. Она никогда в жизни не получала столько подарков.

— Я не знала, — ошеломленно прошептала она Энджи. — У меня нет подарков для…

— У нас тут, детка, не соревнование. Просто моя семья не забыла о тебе, когда покупала подарки, вот и все.

Обойдя детей, расположившихся в центре комнаты, Конлан сел по другую сторону от Лорен, которая подвинулась к Энджи, чтобы освободить ему место.

— Ошеломляет, правда? — сказал он.

Лорен рассмеялась:

— Еще как!

— Нана, мы все раздали! — закричал кто-то из детей, и это послужило своего рода командой. Все тут же стали разворачивать подарки. Комнату наполнил шелест бумаги. И дети, и взрослые то и дело издавали восторженные возгласы и принимались целовать друг друга.

Лорен тоже занялась коробочками, лежавшими у нее на коленях. Первым она взяла в руки подарок от Миры, Винса и их детей. Она не сразу открыла его, ей хотелось продлить этот момент приятного предвкушения.

Аккуратно отклеив скотч, Лорен сложила бумагу так, чтобы ее можно было использовать еще раз, и огляделась, проверяя, не наблюдают ли за ней. К счастью, все были заняты собственными подарками. Она подняла крышку белой коробки. Внутри оказалась очень красивая блузка с ручной вышивкой. Покрой у блузки был достаточно свободным и она идеально подходила для беременных. При этой мысли у Лорен сжалось сердце, и она устремила взгляд на Миру и Винса, которые сосредоточенно распаковывали целую груду подарков, лежавших перед ними.

Следующим подарком был серебряный браслет-цепочка от Ливви и ее семейства. Мария подарила ей поваренную книгу. Последним был подарок от Энджи: великолепный дневник в переплете из кожи ручной выделки и с дарственной надписью:

Моей дорогой Лорен, новому члену семьи.

Добро пожаловать!

С любовью,

Энджи

Лорен еще раз и еще вчитывалась в надпись, когда услышала слева от себя восторженный возглас:

— Ух ты!

Повернувшись, она увидела, что Энджи распаковала ее подарок. Это была рамка сорок три на пятьдесят один сантиметр с паспарту, в котором были вырезаны отверстия различных размеров под отобранные фотографии. Часть фотографий она взяла из обнаруженной под кроватью коробки, а часть была сделана самой Лорен одноразовым фотоаппаратом на День благодарения.

Энджи с нежностью провела пальцем по снимку, где она была сфотографирована вместе с отцом. Она сидела у него на коленях, одетая в широченные брюки клеш и обтягивающий пуловер с разноцветными горизонтальными полосами, и что-то, видимо, ему рассказывала. Фотографу удалось поймать тот момент, когда отец от души расхохотался.

— Откуда у тебя эти снимки? — спросила Энджи.

— Это копии. Оригиналы лежат в коробке в твоем доме.

В комнате стала постепенно устанавливаться тишина. Постепенно стихли восторженные возгласы, смолкли разговоры. Лорен со смущением увидела, что все смотрят на нее. Первой встала Мария. Пройдя через комнату, она опустилась на колени перед Энджи, забрала у нее рамку с фотографиями и принялась внимательно разглядывать их. Когда она заговорила, в ее глазах блестели слезы.

— Смотрите, это наше путешествие в заповедник Йеллоустон, а это мы празднуем нашу серебряную свадьбу. Где ты это нашла?

— Они лежали в коробке под моей кроватью. В домике. Простите. Зря я…

Мария крепко обняла Лорен:

— Спасибо тебе, девочка! — Когда Мария отстранилась, она улыбалась, хотя по ее щекам текли слезы. — Эти снимки вернули нам на Рождество моего Тони. Это лучший подарок. Ты завтра принесешь мне фотографии?

— Конечно. — Лорен вся буквально лучилась от счастья. Она с трудом сдерживала бурлившее в ней ликование.

Энджи сжала ее руку и тихо произнесла:

— Получилось чудесно. Спасибо.

Праздничный обед в доме Десариа проходил шумно. Было накрыто три стола: два в гостиной на четверых каждый, предназначавшиеся для младших и старших детей, и один в столовой на шестнадцать человек. Предполагалось, что старшие дети будут присматривать за младшими, но у них это получалось плохо. И старшие, и младшие то и дело бегали к взрослым жаловаться друг на друга, но никто, естественно, не обращал на это внимания, и к тому моменту, когда была распита третья бутылка вина, дети всех возрастов поняли, что ходить в столовую жаловаться бессмысленно. Родителям, поглощенным общением, было не до них.

Энджи не ожидала, что первое Рождество без папы будет таким. Да и остальные члены семьи думали, что праздничное застолье пройдет в строгой тишине, что все будут сдержанны и печальны. Но подарок Лорен все изменил. Старые снимки, пролежавшие в коробке несколько десятилетий и столь неожиданно извлеченные на свет, вернули всем главу семьи Десариа. И все, вместо того чтобы с тоской вспоминать о былом, с удовольствием стали вспоминать забавные истории из прошлого. Мария рассказала, как во время той поездки в Йеллоустон они забыли Ливви в кафе.

— Трудно было уследить за тремя маленькими девчонками и собакой, — со смехом добавила она.

Мысленно отметив, что нужно после обеда поговорить с Ливви, Энджи посмотрела на Лорен. Та что-то обсуждала с Мирой. Энджи перевела взгляд на Конлана и увидела, что он тоже наблюдает за девочкой.

— Она — нечто, — сказал он.

— Она тебе понравилась, да?

— Это опасно, Энджи. Когда она уедет…

— Знаю. — Она наклонилась к нему. — Вот что я тебе скажу, Кон: у меня достаточно большое сердце, поэтому мне нестрашно время от времени терять по маленькому кусочку.

Он улыбнулся:

— Рад это слышать. — Он хотел сказать еще что-то, но его остановил звонкий стук вилки по бокалу.

Энджи повернула голову.

Ливви и Сал встали со своих мест, и Сап стучал по своему бокалу с вином. Когда воцарилась тишина, он обнял Ливви.

— Мы хотим сообщить вам, что к следующему Рождеству в семье уже будет новый малыш.

Никто не произнес ни слова.

Глаза Ливви стали медленно наполняться слезами. Она с мольбой посмотрела на Энджи. А та, окаменев, ждала, когда на нее обрушится боль. Конлан сжал ее колено, как бы говоря: «Держись». Однако ничего не произошло. Ей не надо было «держаться», потому что она вполне владела собой. На этот раз новость не опрокинула ее, не сбила с ног. Она встала, улыбаясь, обошла стол и крепко обняла сестру:

— Я рада за вас.

— Правда? — с недоверием спросила Ливви. — Я так боялась сказать тебе.

Конечно, боль никуда не делась, она осталась в сердце, как осколок стекла. И конечно, Энджи охватила зависть. Но сейчас все это было не так мучительно, как раньше. А может, она просто научилась справляться с болью. Как бы то ни было, у нее не возникло потребности сбежать в укромный уголок и разрыдаться там. Да и улыбалась она совершенно искренне.

— Правда, — успокоила она сестру.

И все будто ожили, оттаяли, заговорили практически одновременно.

Энджи вернулась на свое место, и Мария начала читать молитву. Когда она в конце перечисляла тех, кого они любили и потеряли, в том числе папу и малышку Софи, все хором вторили ей.

— Ты действительно в порядке? — спросил Конлан, когда молитва закончилась.

— Это для тебя шок, да?

Он молча смотрел на нее, а потом его взгляд смягчился, и он сказал:

— Я люблю тебя, Энджела Малоун.

— Который час? — спросила Лорен, поднимая голову от журнала.

— На десять минут больше, чем было тогда, когда ты спрашивала в последний раз, — ответила Энджи. — Он приедет. Не дергайся.

Лорен отшвырнула журнал, устав делать вид, будто читает его, встала и подошла к окну. От океана медленно надвигалась ночь. Линия прибоя уже почти растворилась во мраке, видна была только узкая серебристая полоска на фоне угольной черноты. Январь принес в Вест-Энд восточные ветры, холодные и яростные.

— Спасибо, — поблагодарила Лорен.

Иногда она страшно сожалела, что ее мать — не Энджи, причем это чувство было настолько сильным, что у нее перехватывало дух. А потом ее мучили угрызения совести. Однако себе она честно признавалась, что больше всего на свете хотела бы видеть своей матерью Энджи. По ночам, думая о своей матери (обычно это происходило в темноте, когда мерный плеск волн погружал ее в мирный и спокойный сон, неведомый ей прежде), она испытывала горькое разочарование, к которому примешивалась острая обида за предательство. А еще жалость к матери, ну и к самой себе тоже. Она пыталась представить, какой могла бы стать ее жизнь. Если бы ее растила Энджи, она с первых дней знала бы, что такое любовь. И ей не пришлось бы искать ее.

По дому разнеслась трель звонка.

— Это он! — Лорен бросилась к двери и открыла ее.

На пороге стоял Дэвид в красной с белым спортивной куртке и джинсах. В руке он держал букет красных роз.

Лорен обняла его за шею. Выпуская его из своих объятий, она смеялась над собственными страхами и опасениями, но ее руки все равно дрожали, а по щекам текли слезы.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже скучал.

Она взяла его за руку и втащила в дом.

— Эй, Энджи, помнишь Дэвида?

Энджи вышла в холл, и сердце Лорен наполнилось гордостью за нее. С высоко подобранными волосами, с голливудской улыбкой на губах, она выглядела самой настоящей красавицей.

— Рада снова видеть тебя, Дэвид. Как встретил Рождество?

Дэвид обнял Лорен за плечи.

— Отлично. Аспен — классный город, если ты одет в меха и пьешь мартини большими порциями. Я соскучился по Лорен.

Энджи улыбнулась:

— Видимо, поэтому ты так часто звонил.

— Часто? Разве я…

— Я шучу, — успокоила его Энджи. — Тебе известно, что Лорен должна быть дома к двенадцати, а?

Лорен хихикнула. Комендантский час. Она, наверное, единственная из подростков на свете, кто радуется этому ограничению.

Дэвид перевел взгляд на Лорен. Было совершенно очевидно, что он озадачен:

— Что мы будем делать? Может, пойдем в кино?

Лорен хотелось только одного: быть с ним, а где и как — это не имело для нее значения.

— Может, останемся здесь, послушаем музыку?

Дэвид вопросительно посмотрел на Энджи. А та поспешно проговорила:

— Без меня, я ухожу наверх, у меня много работы.

Лорен была искренне благодарна ей за это.

— Ну, Дэвид, что скажешь?

— А давай.

— Вот и отлично, — заключила Энджи. — Еда в холодильнике, газировка в гараже. Лорен, ты знаешь, где стоит машина для попкорна. — Она многозначительно посмотрела на Дэвида. — Я буду вас время от времени навещать.

У другого подростка это заявление вызвало бы раздражение, но Лорен оно наполнило счастьем. О ней заботятся! О ней думают!

— Ладно.

Энджи поднялась наверх.

Когда они остались одни, Лорен взяла у Дэвида букет и поставила его в вазу. Потом принесла из кухни подарок и вручила его ему.

— С Рождеством!

Они устроились на просторном мягком диване и прижались друг к другу.

— Открывай, — сказала Лорен.

Дэвид разорвал обертку. Внутри маленькой коробочки оказался крохотный золотой кулон с изображением святого Христофора.

— Он будет оберегать тебя, — дрогнувшим голосом проговорила Лорен, — когда мы будем далеко друг от друга.

— Вполне возможно, что ты тоже поступишь в Стэнфорд, — сказал Дэвид, однако в его голосе не было уверенности.

— Это вряд ли, — покачала головой Лорен. — Я знаю, что нам придется расстаться, но наша любовь выдержит разлуку.

Дэвид сунул руку в карман и достал красиво упакованную коробочку.

Лорен взяла у Дэвида подарок и принялась неуверенно разворачивать его. Она только сейчас — в это мгновение — осознала, что втайне ожидала, что сегодня Дэвид сделает ей предложение. Но коробочка была больше тех, в которых дарят кольца. В ней оказались сережки в форме сердечек, свисавших с тоненькой, как рыболовная леска, цепочки и усыпанных крошечными бриллиантиками.

— Какая красота! — восторженно проговорила она. — Никогда не думала, что у меня будут бриллиантовые серьги.

— Я хотел купить тебе кольцо.

— Серьги просто изумительные. Честное слово.

— Мама с папой считают, что нам не надо жениться.

Итак, они подошли к главному.

— А что думаешь ты?

— Не знаю. Помнишь, я говорил тебе про того адвоката, с которым собирался встретиться отец?

— Помню. — Лорен стоило огромного труда сохранять на лице улыбку.

— Он сказал, что есть люди, которые всем сердцем полюбили бы этого ребенка. Люди, которые обрадовались бы его рождению.

— Нашего ребенка, — тихо поправила его Лорен.

— Я не могу быть отцом, — уныло произнес Дэвид. У него был такой побитый вид, что Лорен захотелось расплакаться. — Нет, я, конечно, все-таки отец. Я это понимаю, только…

Лорен погладила его по щеке. Сейчас она чувствовала себя лет на десять старше. И вдруг ей стало абсолютно ясно: у них с Дэвидом теперь разные цели, разные жизненные планы, и это может погубить их любовь. Она бы с радостью согласилась с Дэвидом, поступила бы так, как советуют его родители, и отдала бы ребенка, чтобы он не мешал их планам на будущее. Но она знала, что никогда не сделает этого.

Лорен склонилась к нему. В свете, отбрасываемом пламенем в камине, его светлые голубые глаза казались бесцветными.

— Ты должен поехать в Стэнфорд и забыть обо всем.

— Может, все же поговорим с адвокатами, а? Может, они что-нибудь придумают? — Его голос дрогнул.

Вся решимость Лорен куда-то исчезла и уступила место жалости. Тихий, горестный плач Дэвида рвал ей душу.

— Я поговорю.

27

Лорен закрыла учебник и посмотрела на часы. Два сорок пять.

Два сорок шесть.

Она нервно вздохнула. Вокруг одноклассники со смехом и болтовней собирали свои вещи и выходили из класса. Всю последнюю неделю школа буквально вибрировала от напряжения. И в этом не было ничего удивительного, ведь в понедельник начинались выпускные экзамены. Раньше и Лорен вела бы себя точно так же, как они, но сейчас, в третью декаду января, ее занимали более серьезные проблемы. Через неделю она закончит школу и станет выпускницей.

Подняв с пола рюкзак, Лорен убрала в него учебник и тетрадь. Забросив лямку на плечо, она вышла из класса. Идя по запруженному учениками коридору, она заставляла себя улыбаться друзьям и переговариваться с ними — в общем, вести себя так, будто сегодня самый обычный день. А сама тем временем думала: «Надо было попросить Энджи, чтобы она поехала со мной».

Почему же она не попросила?

Даже сейчас она не могла ответить на этот вопрос.

Лорен остановилась у своего шкафчика и достала пальто. Она уже собиралась захлопнуть дверцу, когда сзади подошел Дэвид и обнял ее.

— Привет, — прошептал он ей в шею.

Она спиной прижалась к нему.

— Привет.

Он медленно повернул ее лицом к себе, и она увидела, что он буквально сияет и широко улыбается. Ее больно кольнула обида. Он выглядел таким счастливым впервые с того момента, как она сказала ему о ребенке.

— Что-то ты больно радостный. — Лорен услышала горечь в своем голосе и одернула себя: она напомнила себе свою собственную мать.

— Прости, — тут же сник Дэвид.

Она знала: он произнес это из вежливости, а на самом деле он не понимает, за что ему нужно просить прощения и что он сделал не так. А может, она зря с ним так сурова, тут же осадила она себя. А вдруг он все переосмыслил и теперь радуется, что им не придется принимать тяжелое решение о судьбе их ребенка?

Лорен выдавила из себя улыбку:

— Не извиняйся. У меня настроение меняется чаще, чем погода. Итак, куда мы едем?

Дэвид приободрился и заулыбался, правда, не так радостно, теперь в его взгляде появилось легкое беспокойство.

— Ко мне. Мама считает, что у нас тебе будет комфортнее. — Он обнял ее за плечи и на мгновение прижал к себе.

Лорен ногой прикрыла дверцу шкафчика и следом за Дэвидом пошла к его машине. В течение тех нескольких минут, что они ехали от «Фиркреста» до «Маунтенера», они болтали ни о чем, обсуждали сплетни, выпускной вечер, вечеринки. Лорен пыталась сосредоточиться на этих осколках нормальной школьной жизни, но у нее ничего не получалось: ее пугала предстоящая встреча.

Ворота раздвинулись, и машина въехала в поселок. Сцепив пальцы, Лорен смотрела в окно на большие красивые особняки. В последние несколько лет, приходя в этот анклав богатых, она видела только красоту поселка и грезила, что когда-нибудь будет жить в таком же месте. Сейчас же она недоумевала, почему люди, имеющие столько денег, не захотели поселиться поближе к воде или в том оживленном районе, где живут Десариа. Там на улицах кипит жизнь, а здесь все настолько совершенно и стерильно, что кажется застывшим. А настоящая жизнь — как и настоящая любовь — не может цвести на огороженном пространстве.

Они свернули на подъездную дорожку и остановились перед особняком Хейнзов. «Интересно, — вдруг подумала Лорен, — а зачем семье из трех человек столько пустующего пространства в доме?»

Дэвид выключил двигатель и повернулся к ней:

— Ну, ты готова?

— Нет.

— Хочешь, отложим?

— Ни за что. — Лорен выбралась из машины и пошла к дому.

На полпути ее догнал Дэвид и взял за руку. Его прикосновение немного уняло владевший ею страх.

На ступеньках они на мгновение замерли, поток Дэвид открыл дверь, и они вошли.

В доме, как и всегда, было тихо. Лорен невольно подумала о том, что в доме Десариа никогда не бывает такой тишины.

— Мам, пап! — позвал Дэвид, когда они прошли в гостиную.

Через минуту в комнате появилась миссис Хейнз, одетая в белое платье из тонкой шерсти. Ее рыжеватые волосы были собраны в пучок. Лорен заметила, что с их предыдущей встречи она похудела и постарела. Впрочем, теперь Лорен не удивилась этому — она уже убедилась в том, с какой неумолимостью переживания накладывают свой отпечаток на лица людей.

— Здравствуйте, миссис Хейнз, — сказала Лорен, делая шаг вперед.

Миссис Хейнз с печальной улыбкой смотрела на нее:

— Здравствуй, Лорен. Как ты себя чувствуешь?

— Замечательно.

— Спасибо, что согласилась приехать. Дэвид рассказывал, что тебе сейчас нелегко.

Дэвид стиснул ее руку. Лорен чувствовала, что сейчас самое время что-то сказать, возможно, даже обозначить свою позицию, но слова не шли у нее с языка, и поэтому она лишь кивнула.

В гостиную вошел мистер Хейнз. В темно-синем двубортном костюме и бледно-желтой рубашке он выглядел именно так, как должен выглядеть делец, привыкший властвовать в совете директоров. Его сопровождал грузный мужчина в черном костюме.

— Здравствуй, Лорен, — сказал мистер Хейнз, даже не утруждая себя улыбкой. На сына он не взглянул. — Хочу представить тебе Стюарта Филлипса. Он известный адвокат, который специализируется на усыновлении.

Как только это страшное слово было произнесено вслух, Лорен расплакалась. Миссис Хейнз поспешила подать ей носовой платок и принялась успокаивать, шепча, что все в порядке.

Но все было не в порядке.

Лорен вытерла глаза и буркнула «Извините». Все начали рассаживаться в кресла и на диван, обитые кремовой кожей, и на несколько мгновений повисла неловкая тишина. Наконец адвокат заговорил. Лорен слушала его, во всяком случае, пыталась, но ее сердце так бешено стучало, что она никак не могла сосредоточиться на его словах. До нее доносились лишь обрывки фраз: «наилучшее решение для ребенка», «другая семья/другая мать», «лучше справятся с родительскими обязанностями», «прекращение прав», «сейчас для вас важнее учеба», «слишком юны».

Когда адвокат изложил все, что собирался сказать, он откинулся на спинку кресла и облегченно улыбнулся, как школьник, закончивший отвечать урок.

— Итак, Лорен, какие будут вопросы?

Она обвела взглядом комнату. Миссис Хейнз еле сдерживала слезы, Дэвид, белый как полотно, нервно ерзал на месте, мистер Хейнз нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Вы все считаете, что мне следует поступить именно так, — медленно произнесла Лорен.

— Вы еще слишком молоды, чтобы стать родителями, — строго сказал мистер Хейнз. — Какой из Дэвида отец: он забывает кормить собаку и застилать свою постель!

Миссис Хейнз бросила на мужа осуждающий взгляд и улыбнулась Лорен. Ее улыбка была сочувственной.

— В этой ситуации нет легких решений, Лорен. И мы все это знаем. Но вы с Дэвидом достойны успешной жизни, яркого будущего. Вы заслужили свой шанс и можете добиться многого в жизни. Воспитание ребенка — это тяжелая работа. И вы должны думать не только о себе, но и о ребенке. Вам же наверняка захочется, чтобы перед ним были открыты все дороги. Но что вы сможете ему дать? Я пыталась обсудить это с твоей мамой, звонила ей несколько раз, но она так и не перезвонила мне.

— Поверьте мне, юная барышня, — включился в разговор адвокат, — есть множество прекрасных пар, которые будут любить вашего ребенка.

— Вот именно, моего ребенка, — произнесла Лорен так тихо, что все подались вперед, чтобы расслышать ее слова. — В этом все дело. Это мой ребенок. — Она повернулась к Дэвиду: — Наш.

Дэвид не шевельнулся и не отвел глаза. Тот, кто плохо знал его, назвал бы его безучастным, но Лорен, которая всем сердцем любила его, увидела, как изменился его взгляд. В нем отразилось глубочайшее разочарование, и он весь как бы съежился.

— Ладно, — сказал он, словно отвечая на вопрос.

Лорен поняла, что он принял ее сторону, поддержал ее выбор. Но еще она поняла и другое: он делает это без малейшего желания. Ему это не нужно, ребенок для него — случайность, досадная оплошность. Если бы решать предстояло ему, он бы без промедления подписал все бумаги, отдал бы ребенка чужим людям и забыл бы о нем.

Но решать предстоит ей, и от этого выбора зависит и его жизнь, и ее собственная. И жизнь ребенка.

Лорен глубоко вздохнула. Она должна принять правильное решение. Если она любит Дэвида, она должна освободить его от всех проблем. При мысли, что ей предстоит расстаться с ним, Лорен парализовал страх.

Лорен обвела взглядом комнату. Видя, с каким нетерпением все ждут от нее нужного им ответа, она почувствовала себя побежденной.

— Я подумаю над этим, — сказала она.

Дэвид тут же засиял улыбкой, и от этого ей стало еще горше.

— Так, — произнесла Энджи, входя в гостиную, — ты слышишь таймер на духовке?

— Он пищит, — ответила Лорен, подтягивая колени к груди. Она сидела на полу перед камином.

— Да, пищит, а знаешь почему?

— Ужин готов?

Энджи закатила глаза.

— Я понимаю, что я не лучшая повариха в мире, но даже я знаю, что в одиннадцать утра ужин готовиться в духовке не может.

— Ой! И правда. — Лорен принялась разглядывать свои ногти — она обкусала их почти до мяса.

Энджи опустилась перед ней на колени.

— Что-то уж больно долго ты хандришь. На прошлой неделе я заказала на дом твою любимую пиццу, чтобы отпраздновать окончание школы, а ты к ней даже не притронулась. А вчера ты пошла спать в семь вечера. Все это время я ждала, когда же ты все мне расскажешь, но…

— Пойду убирать свою комнату. — Лорен собралась встать.

Энджи удержала ее:

— Солнышко, в твоей комнате идеальная чистота. В последние дни ты только и делаешь, что драишь ее. А еще сидишь над учебниками и спишь. Тебя ничего не интересует. Что происходит?

— Я не могу об этом говорить.

— Значит, дело в ребенке.

Лорен заметила, как дрогнул голос Энджи, когда она произнесла слово «ребенок».

— Я не хочу говорить с тобой об этом.

— Знаю, — вздохнула Энджи. — И знаю почему. Но ты зря опасаешься, что я рассыплюсь на кусочки. Я уже не такая хрупкая и нежная.

— А твои сестры говорят, что именно такая.

— Мои сестры слишком много болтают.

Лорен подняла на нее взгляд. Энджи смотрела на нее с такой любовью и тревогой, что у девочки тут же развязался язык.

— Как ты это пережила? Ну, то есть смерть Софи.

Энджи опешила.

— Ого. Никто никогда не задавал мне этот вопрос напрямик, в лоб.

— Прости. Я зря…

— Нет, мы же друзья. Мы можем говорить обо всем.

Энджи села рядом с Лорен и обняла ее. Она ощутила, как давняя печаль, которую ей с таким трудом удалось затолкать поглубже, снова поднимается на поверхность и стискивает грудь. Вернулась прежняя боль.

Обе молча смотрели на огонь, прежде чем Энджи уточнила:

— Ты хочешь знать, как жить с разбитым сердцем?

— Да. Наверное.

Так как воспоминания все же пробудились, Энджи ничего не оставалось, как дать им волю.

— Я тебе рассказывала, что я успела подержать ее на руках? Она была такой крохотной. И такой спокойной. Когда она умерла, я не переставая плакала. Я страшно по ней скучала. И от этой тоски я превратилась в ту, которой стала, а потом Конлан ушел от меня. Я вернулась домой, и тут произошло одно замечательное событие.

— Какое?

— В мою жизнь вошла умная и красивая молодая женщина, и она заставила меня осознать, что в мире есть радость. Я стала вспоминать счастливые моменты своей жизни. Я поняла, что папа был прав, когда говорил, что все проходит. Жизнь продолжается, и человек должен делать все возможное, чтобы идти дальше по ней. Сердечные раны заживают. Как и после любых ран, после них остаются шрамы-воспоминания, но и они постепенно бледнеют. Вскоре ты начинаешь ловить себя на том, что уже час не думаешь о своем горе, потом день. Не знаю, получила ли ты ответ на свой вопрос.

— Время лечит, да? — задумчиво произнесла Лорен, глядя на огонь.

— Я понимаю, тебе сейчас трудно в это поверить, но это так.

— Может быть. — Она вздохнула. — Все хотят, чтобы я решила отдать ребенка на усыновление.

Первой мыслью Энджи было: «Отдай малыша мне», однако она тут же одернула себя. Она хотела бы высказать свое мнение на этот счет, но у нее внезапно пропал голос. Она вдруг вспомнила, как готовила детскую, как строила планы; вспомнила, какой была в тот период, какие чувства ею владели, и задала Лорен абсолютно логичный вопрос:

— А сама-то ты что хочешь?

— Не знаю. Я не хочу разрушать жизнь Дэвида. И свою. Жизни всех. Но я не могу отдать в чужие руки своего ребенка. — Она повернулась к Энджи: — Что мне делать?

— Ах, Лорен, — произнесла та, крепко прижимая ее к себе. Она решила не заострять внимание на очевидном, на том, что Лорен уже приняла решение, и сказала: — Ну-ка посмотри на меня.

Лорен отстранилась и повернула к ней заплаканное лицо.

— 3-зачем?

— Вот тут перед тобой я. А там, — Энджи впервые решилась прикоснуться к животу Лорен, — сидит маленький человечек, которому очень нужно, чтобы ты была сильной.

— Боюсь, одна я не справлюсь.

— Вот именно эту мысль я и пытаюсь донести до тебя. Что ты не будешь одна, какое бы решение ты ни приняла.

Последние серые дни января слились в один. Небо было затянуто свинцовыми тучами, чуть ли не каждый день лил дождь. Жители Вест-Энда собирались под просторными сводами конгрегационной церкви и под крытыми переходами на Дрифтвуд-Вэй, и главной темой их обсуждений становилась погода. Каждый день начинался для них с надежды увидеть солнце.

Когда закончился январь, люди возложили свои надежды на февраль. И на День святого Валентина в тучах наконец появился просвет. Хотя солнца видно не было, дождь почти прекратился, превратившись в едва заметную морось.

Ресторан Десариа был забит до отказа. К семи вечера все столики в обоих залах были заняты, а на улице стояла очередь. Работы было столько, что все едва успевали крутиться. Лорен, которая после окончания школы работала по полному графику, ухитрялась обслуживать в два раза больше столиков. Мария и Мира утроили количество особых блюд, а Энджи только и успевала, что подливать в бокалы вино, разносить хлеб и помогать официанткам, забирая со столов опустевшие тарелки. Даже Роза превзошла саму себя: она теперь носила по две тарелки за раз вместо одной.

Дверь кухни распахнулась.

— Энджела! — позвала ее Мария. — Сердцевины артишоков и рикотта!

— Сейчас принесу, мама.

Энджела сбегала вниз, в кладовую, и принесла оттуда огромную банку с сердцевинами артишоков и контейнер со свежей рикоттой, затем вернулась к своим обычным обязанностям: сновала между столиками, следила за тем, чтобы все пожелания посетителей выполнялись без задержки, встречала новых гостей и провожала тех, кто уже успел отведать мамины блюда. За последний час она так вымоталась, что едва держалась на ногах, и ей в голову то и дело приходила мысль, что нужно нанять еще одну официантку. А может, и двух.

Энджи бежала к стойке у входа, где лежал журнал записи брони на столики, когда натолкнулась на Ливви. В буквальном смысле.

— Неужто ты решила поужинать? — рассмеявшись, спросила Энджи. — Но почему именно сегодня? Другой день выбрать было нельзя?

— Праздновать День святого Валентина в семейном ресторане? Нет, это не по мне. К тому же Сал сегодня работает допоздна.

— Так зачем ты пришла?

— До меня дошел слух, что вы зашиваетесь.

— У нас все замечательно. Работы много, но мы справляемся. Честное слово! Так что помощь не требуется. Иди домой и…

Неожиданно кто-то подошел к Энджи сзади и схватил ее за плечи. Она не успела опомниться, как оказалась в объятиях Конлана, а в следующее мгновение он приподнял ее и понес к дверям.

Последнее, что успела услышать Энджи, были слова ее сестры:

— Я же говорю, вы зашиваетесь.

Конлан усадил Энджи на пассажирское сиденье и сказал:

— Закрой глаза!

Она без возражений подчинилась.

— Как же мне нравится новая Энджи! Она такая послушная.

— Только до определенного предела, дружище, — весело заявила Энджи.

Ей было хорошо. Несмотря на холодную февральскую погоду, в машине было тепло и уютно. Подставив лицо слабому потоку нагретого воздуха, она наслаждалась ощущением уединенности и отрезанности от всего мира.

— Мы на пляже, — сообщила она, почувствовав запах воды и услышав шум прибоя.

Конлан остановил машину, вышел. Открылась и закрылась крышка багажника. Конлан взял Энджи на руки и понес. По его тяжелому шагу и по затрудненному дыханию Энджи догадалась, что он идет по песку.

— Кое-кому нужно почаще ходить в спортивный зал, — язвительно заявила она.

— Да я только и делаю, что поднимаю тяжести. Вот сейчас, например.

Конлан усадил ее на землю. Энджи услышала, как захлопало развернутое на ветру одеяло, как чертыхнулся Конлан, который попытался расстелить его. Вскоре раздался треск, и она поняла, что он развел костер. В воздухе поплыл запах дыма, смешиваясь с запахом моря, и Энджи вдруг вспомнила, как в старших классах они устраивали вечеринки на пляже, рассаживаясь вокруг костра на плавнике, который их всех удивлял — он в любую погоду оставался сухим. Она с наслаждением втянула в себя ароматы своей юности.

— Открывай глаза.

Открыв глаза, Энджи увидела Конлана прямо перед собой.

— С Днем святого Валентина, Энджи.

Она потянулась к нему, и они стали целоваться, как изголодавшиеся друг по другу подростки, а потом повалились на одеяло. Лежа под звездами, такими яркими, что на них было больно смотреть, и под луной, которая заливала серебром пенистую линию прибоя, они слушали, как потрескивает дерево, целовались, разговаривали и снова целовались. Для более интимных ласк было слишком холодно, поэтому они лишь предвкушали, как овладеют друг другом, но и это занятие доставляло им массу удовольствия.

Поплотнее прижавшись к Конлану, Энджи поцеловала его в подбородок, потом в щеку, потом в уголок рта.

— Что дальше? — задал он тот самый вопрос, который теперь возникал довольно часто. Конлан произнес его очень тихо, и, если бы Энджи не прильнула к нему, она бы не расслышала его в шелесте волн.

— Кон, нам не надо ничего решать. На сейчас и этого достаточно.

С Рождества они стали довольно часто видеться и подолгу говорили по телефону. Энджи ценила то, что им удалось вернуть, и не настаивала на большем, опасаясь подставить под удар их еще неокрепшие отношения.

— Прежней Энджи очень нравилось ставить цель и идти к ней. Она не умела ждать. Поговорка «поживем — увидим» была не для нее.

— Прежняя Энджи была молода и нетерпелива.

Она поцеловала его, пытаясь этим долгим и страстным поцелуем передать ему всю свою любовь, но, когда отстранилась, увидела в его глазах отблески страха, сомнения в том, что после первой неудачи вторая попытка окажется успешной.

— Мы ведем себя как дети.

— Мы слишком долго были взрослыми, — возразила она. — Просто люби меня, Кон.

— Это — пожалуйста.

Энджи поплотнее накрыла их обоих одеялом.

— Вот и прекрасно, — успела произнести она, прежде чем он приник к ее губам поцелуем.

Февраль тянулся и тянулся, серые дни сменяли один другой. В последнюю ночь самого короткого месяца в году Энджи опять приснился тот же сон о ребенке. Она проснулась как от толчка и заметалась по кровати, тщетно пытаясь нащупать сильную руку своего мужа и обрести успокоение в его объятиях. Опомнившись, она зажгла лампу на тумбочке и села. Будто отгораживаясь от пустоты и одиночества, она подтянула колени к груди и обхватила их руками.

Энджи провела ладонью по щекам и обнаружила, что они сухи. Значит, она не плакала. Это добрый знак, подумала она, большой прогресс. Ее совсем не удивило, что ей опять приснился этот сон. Присутствие в доме беременной Лорен временами возвращало ее в прошлое, и оно все чаще представало перед Энджи теперь, когда на глазах менялась Лорен. В последнее время она заметно прибавила в весе. Возможно, сторонний наблюдатель не обратил бы внимания на то, что у нее сильно округлились груди, раздалась талия, но для женщины, которая почти всю свою взрослую жизнь мечтала увидеть у себя именно эти признаки, это было очевидно. А на сегодня у них назначен визит к врачу, и это тоже будет для нее нелегкое испытание.

Энджи оставила бесплодные попытки заснуть и взяла с тумбочки стопку документов. В течение следующих нескольких часов она занималась зарплатными ведомостями и дебиторскими задолженностями. К тому моменту, когда в окно заглянули первые лучи неяркого солнца, она уже обрела душевный покой. Она знала: ей предстоит еще не раз пережить такую ночь, как нынешняя, на нее будут накатывать приступы тоски и боль несбывшихся надежд. Она предвидела это, когда предложила Лорен поселиться у нее. А еще она знала, что с некоторыми мечтами расставаться очень трудно, но еще труднее вообще ни о чем не мечтать.

Откинув одеяло, Энджи встала с кровати и пошла в ванную. После долгого горячего душа она почувствовала себя значительно лучше. Она была готова к испытаниям, которые нес ей этот день. А испытаний будет немало, в этом она не сомневалась. Но ради Лорен она пройдет через них.

Энджи застилала постель, когда услышала, что ее зовет Лорен. Открыв дверь и выглянув в коридор, она крикнула:

— Что?

— Завтрак готов.

Через минуту Энджи была внизу. Лорен была на кухне. Она стояла у плиты и помешивала овсянку.

— Доброе утро, — приветствовала ее девочка.

— Ты сегодня рано.

— Уже не рано. — Лорен внимательно посмотрела на нее. — Что, очередная плохая ночь?

— Нет-нет, — поспешила заверить ее Энджи, сожалея о том, что когда-то пожаловалась Лорен на свою бессонницу.

Лорен улыбнулась с явным облегчением:

— Вот и хорошо. — Она разложила кашу по тарелкам и села напротив Энджи. — Твоя мама сказала, что мне нужно есть больше грубой пищи, и научила меня готовить овсянку.

Энджи приправила кашу так, как всегда делали все Десариа, — коричневым сахаром, кленовым сиропом, изюмом и молоком — и попробовала ее на вкус.

— Изумительно, — вынесла она вердикт.

— Мира же, естественно, велела мне есть побольше белковых продуктов, а Ливви отвела меня в сторону и сказала, что углеводы помогают ребенку набраться сил. Как я понимаю, я должна есть все.

— У моей семьи один ответ на все вопросы: есть больше.

Лорен улыбнулась:

— Консультация у врача назначена на десять утра. Автобус отходит…

— С чего ты взяла, что я позволю тебе трястись в автобусе?

— Я же знаю, что все это очень непросто для тебя.

Энджи собралась выдать в ответ что-нибудь ехидное, например, что все тут такие умные, но, взглянув в открытое лицо Лорен, поняла, что та искренне беспокоится за нее, и просто сказала:

— Жизнь, Лорен, постоянно ставит человека перед сложным выбором. Я хочу поехать с тобой к врачу.

Разговор снова вернулся в спокойное русло. Они вымыли посуду, обсудили дела ресторана, погоду, планы на неделю. Лорен рассказала забавную историю из жизни Дэвида и еще более забавную — про Марию. Однако все это только на очень короткий срок избавило Энджи от владевшего ею напряжения, и, когда они наконец были уже у приемной врача, она была натянута как струна.

Перед входной дверью она остановилась, пытаясь справиться с волнением.

— Может, подождешь в машине? — предложила Лорен, оглянувшись на нее.

— Ни за что. — Энджи заставила себя улыбнуться, хотя понимала, что улыбка получилась неестественной, и вслед за Лорен шагнула в пропахший лекарствами холл.

На нее шквалом обрушились воспоминания. За годы она обошла десятки подобных приемных, побывала в кабинетах, где надо было переодеваться в застиранную сорочку и класть ноги на холодные металлические упоры.

Энджи приказала себе идти вперед, хотя каждый шаг давался ей с трудом. У регистратуры она облокотилась на стойку и в окошечко произнесла:

— Лорен Рибидо.

Регистраторша порылась в медицинских картах в обложках из плотной бумаги, достала одну и протянула Энджи:

— Вот, заполните и верните мне.

Энджи взглянула на хорошо знакомый текст. «Дата начала последней менструации… количество беременностей… закончившихся своевременными родами…» Она передала листок Лорен.

— Ой! — воскликнула регистраторша. — Извините. Я думала…

— Ничего страшного, — сказала Энджи.

Они сели рядышком на кушетку у стены, и Лорен принялась заполнять карту. Энджи смотрела, как шариковая ручка скользит по бумаге, и постепенно успокаивалась.

Когда назвали фамилию Лорен, Энджи машинально встала и сразу села, сказав себе «нет». Лорен самой предстоит вступить во взрослую жизнь, и сегодня этот путь начинается, а она лишь поддержит ее.

Прием, казалось, длился целую вечность. За это время Энджи успела справиться с овладевшим ею напряжением и, когда Лорен вышла, могла спокойно говорить обо всем, что связано с беременностью: о болях, о токсикозе, о курсах по предродовой подготовке по новой системе. На обратной дороге они остановились у магазина, купили витамины, вышли на улицу и сели на скамейку у дверей.

— Что мы тут сидим? — спросила Лорен. — С минуты на минуту пойдет дождь.

— Наверное.

— Мне холодно.

— Застегнись.

К магазину подъехал зеленый мини-вэн и остановился.

— Пора, — пробормотала Энджи и выбросила бумажный стаканчик из-под кофе в урну.

Дверцы мини-вэна открылись, и из машины вышли Мира, Мария и Ливви. Стоя по разные стороны от машины, они продолжали бурно обсуждать то, о чем спорили в салоне. Все трое говорили одновременно. Мария и Ливви подошли к Лорен, взяли ее под руки и поставили на ноги.

— Я думала, сегодня ресторан закрыт, — ошеломленно произнесла девочка.

— Энджела сказала, что тебе нужна одежда, — заявила Мария.

Лорен покраснела как рак, и от этого ее веснушки стали еще ярче.

— Но у меня с собой нет столько денег.

Ливви рассмеялась:

— У меня тоже, я забыла кошелек дома. Так что, мама, тебе придется сдуть пыль со своей старой кредитки. И мне не помешало бы прикупить одежду для беременных.

Мария легонько шлепнула Ливви по затылку:

— Вот хитрюга! Пошли, собирается дождь.

И они втроем, держась за руки и ни на секунду не умолкая, двинулись вперед. Мира отстала от них и пошла рядом с Энджи.

— Ну, — тихо проговорила она, — выдержишь?

Энджи была благодарна сестре за заботу и за прямоту.

— Я сто лет не была в магазине для беременных.

— Потому я и спрашиваю.

Энджи устремила взгляд на вывеску «Мать и дитя», висевшую над магазином. В последний раз она была там вместе с сестрами. Она тогда была беременна и смотрела на мир с радостью и надеждой.

— Все будет в порядке, — заверила она Миру и только после этого поняла, что сказала чистую правду. Да, она вновь будет думать о своей утрате, воспоминания о тех днях, когда она приходила сюда счастливая, окрыленная надеждой, причинят ей боль. Но все это уже не изменит ее нынешнюю, не закроет для нее весь мир, не погрузит во мрак отчаяния. Невозможно спрятаться от жизни, надо встречать лицом к лицу испытания, которые она посылает. — Я сделаю это ради Лорен. Я нужна ей.

Мира улыбнулась, но глаза выдавали ее беспокойство.

— Вот и молодец!

— Точно, — коротко рассмеялась Энджи, — я молодец.

Но на всякий случай она крепко взяла Миру за руку.

28

Весна пришла в Вест-Энд рано. Мрачный пейзаж дождливой зимы уступил место ярким весенним краскам. Когда солнце наконец-то выглянуло из-за серой пелены туч, все вокруг преобразилось. Проклюнулись фиолетовые крокусы, зазеленели склоны холмов, на деревьях из полопавшихся почек показались желто-зеленые листочки. А вскоре вдоль дорог появились цветущие нарциссы.

Лорен тоже расцвела. Она уже набрала почти семь килограммов и опасалась, что получит за это нагоняй от своего врача. Двигалась она теперь медленнее и быстро уставала, поэтому в ресторане она время от времени заходила на кухню, чтобы перевести дух. Да и ловкости у нее поубавилось, ей было не так-то просто с большим животом сновать между столиками.

Однако было кое-что похуже: у нее болели ноги. А еще ее мучило учащенное мочеиспускание, она бегала в туалет чаще, чем налившийся пивом пьяница. Кроме того, ее донимала изжога, ей стало казаться, что еще немного — и у нее в желудке появится дырка. Ко всему этому добавлялась еще и мерзкая отрыжка.

Наконец она отважилась задать себе вопрос «что дальше?». До этого она жила от смены к смене в ресторане и от свидания к свиданию с Дэвидом. Но сейчас — в который уже раз — он задал ей тот самый вопрос, и она поняла, что пришло время расставить точки над «i».

— Ну? — спросил Дэвид, обнимая ее. — Ты решила?

Они сидели, взявшись за руки, на диване.

— Не знаю, — тихо ответила Лорен.

В их разговорах эти два слова, отравлявшие радость свиданий, стали звучать слишком часто.

— На прошлой неделе мама опять говорила с адвокатом. У него есть несколько пар, которые очень хотят взять ребенка.

— Не просто ребенка, Дэвид, а нашего ребенка.

— Знаю, Лорен, — мрачно произнес он. — Поверь мне, знаю.

— А ты сможешь? — спросила она, пристально глядя ему в лицо. — Ну, то есть ты сможешь оставить своего ребенка у чужих людей, оставить навсегда?

Дэвид выпустил ее руки, встал и отошел в сторону.

— Не понимаю, Лорен, что ты хочешь от меня. — Его голос дрогнул, и она поняла, что он сейчас расплачется.

Она подошла к нему, встала за его спиной и обняла. Прижаться к нему всем телом она уже не могла — мешал живот. И вдруг ребенок зашевелился.

— Какие из нас родители? — не оборачиваясь, продолжал Дэвид. — Если мы откажемся от учебы, как мы будем жить?

На этот вопрос ответ у нее был.

— Ты поступаешь в Стэнфорд. Что бы ни случилось!

— Чтобы тут же его бросить, — пробурчал Дэвид.

Лорен хотелось сказать ему, что все получится, что любовь поможет им пройти через все испытания, но почему-то нужные слова не находились, а активное движение у нее в животе напоминало, что у нее с Дэвидом теперь все будет иначе. Лорен отчетливо понимала, что потеряет любимого, если оставит ребенка. «Сложный выбор», — как-то сказала Энджи. Почему же она раньше об этом не подумала?

Лорен не успела заговорить — в дверь позвонили. Она пошла открывать.

На крыльце стоял Эрни, почтальон. Он передал Лорен несколько маленьких посылок и пачку писем.

— Это вам.

— Спасибо. — Положив посылки на столик у двери, Лорен стала просматривать письма. Одно было адресовано ей. — Из Университета Южной Калифорнии, — сообщила она, чувствуя, как от волнения ее сердце учащенно забилось, будто пойманная бабочка. В безумной суете последних месяцев она едва не забыла о том, что рассылала заявления.

К ней подошел Дэвид. Видно было, что он волнуется не меньше, чем она.

— Тебя наверняка приняли, — сказал он, и Лорен, благодарная ему за эту уверенность, бросила на него быстрый ласковый взгляд.

Она распечатала письмо и прочитала то, о чем так мечтала.

— Меня приняли, — прошептала она. — Я даже не думала…

Дэвид сгреб ее в объятия и приподнял.

— Помнишь наше первое свидание? После матча с Абердином? Мы сидели на пляже у огромного костра. Все вокруг тусовались, трепались, танцевали и пили, а мы разговаривали. Ты призналась, что мечтаешь однажды получить Пулитцеровскую премию, и я поверил тебе. Ты единственная не понимаешь, какая ты способная.

Пулитцеровская премия. Лорен непроизвольно прижала руку к животу. «Не лишай себя шанса в этой жизни, — сказала ей мать. — Не повторяй мою ошибку».

— Что мне делать? — ошеломленно произнесла Лорен.

— Поступать, — уверенно сказал Дэвид.

Совет был правильным, и Лорен это знала. Во всяком случае, понимала умом, а вот сердцем — нет. Как она сможет растить и воспитывать ребенка, не имея образования, не имея перспектив? Она постоянно думала о своей матери, которая днем стригла клиентов, по вечерам пила, а в промежутках искала любовь. Она вздохнула. Реальность, острая как гвозди, пробивала ее оборону. Ей так хотелось учиться в университете. Это был шанс прожить другую жизнь, не такую, какая была у ее матери.

Лорен медленно подняла глаза на Дэвида:

— Адвокат, говоришь, нашел хороших людей, готовых усыновить ребенка?

— Очень хороших.

— А мы можем увидеться с ними? Мы можем сами выбрать семейную пару?

Радость буквально преобразила лицо Дэвида, он снова превратился в того самого мальчишку, в которого она когда-то влюбилась. Он стиснул ее в объятиях так, что она едва не задохнулась, и крепко-крепко поцеловал.

— Лорен, я тебя обожаю, — произнес он, отстраняясь.

Однако Лорен не нашла в себе сил разделить его энтузиазм. Его радость подействовала на нее как холодный душ.

— Ты всегда получаешь желаемое, да? — зло сказала она.

Улыбка Дэвида угасла.

— В каком смысле?

Лорен ответила не сразу. Ребенок и Дэвид — вот что было главным в ее жизни, но иметь одновременно и то и другое она не могла, и от этого душу захлестывала обида и злость. Однако она не собиралась ничего объяснять Дэвиду, поэтому лишь сердито буркнула:

— Ни в каком.

— Черт побери, Лорен! Да что с тобой такое? Я уже не знаю, как с тобой говорить, потому что ты меняешь свое мнение каждую минуту. Что я ни скажу, все плохо!

— Как будто ты когда-нибудь говорил правильные вещи. Ты всегда хотел от меня только одного: чтобы я избавилась от него.

— Значит, я должен был тебе врать? Изображать радость и восторг? Ты думаешь, мне хочется разрушать свое будущее и становиться отцом?

— А мне? Это подло, Дэвид! — Лорен оттолкнула его. Ей показалось, что он сдулся, полегчал прямо у нее на глазах.

— Меня достала вся эта история!

— Вот и хорошо!

Они стояли и зло смотрели друг на друга. Наконец Дэвид протянул к Лорен руки и сказал:

— Прости. Серьезно, я виноват.

— Все это губит нас, — проговорила Лорен.

Дэвид взял ее за руку и повел к дивану. Они сели и замерли, чувствуя себя так, будто их разделяют многие мили.

— Давай перестанем ссориться и все обсудим, — предложил он. — Все.

Энджи захлопнула дверцу машины и направилась к складскому отсеку С-22.

В этом длинном, приземистом здании таких отсеков было много. Да и складских зданий в зоне было немало. На воротах висели таблички «Склад А-1», «Соблюдайте меры безопасности», «Не забывайте запирать помещение».

Энджи помедлила. Ключ холодил ладонь и казался чужеродным предметом. Она едва не повернула назад, едва не убедила себя в том, что у нее не хватит сил пройти через это. Но именно страх, что она так и не распрощалась со своим прошлым, заставил ее двинуться вперед. С трудом переставляя ноги, она в конечном итоге добралась до ворот, вставила ключ в замок и отперла его. Широкая дверь с лязганьем и клацаньем поехала вверх и остановилась под потолком.

Энджи щелкнула выключателем. Лампочка осветила коробки и мебель, накрытую старыми простынями и одеялами.

На этом складе хранились остатки ее распавшегося брака: кровать, которую они с Конланом купили на Пайонир-сквер и на которой спали все эти годы; письменный стол, за которым он работал; огромный диван, купленный специально для того, чтобы на нем могло разместиться все семейство и смотреть телевизор.

Однако Энджи пришла сюда не за этими напоминаниями о том, какой она когда-то была.

Она пришла сюда ради Лорен.

Перебирая коробки, она продвигалась все дальше в глубь помещения и наконец в углу нашла то, что искала. Три коробки с надписью «Детская».

По идее ей следовало бы просто перенести эти коробки в машину, но вместо этого она встала на колени на холодный пол и открыла первую из них. На стопке фланелевых пеленок лежал ночник в виде Винни-Пуха.

Энджи предполагала, какие чувства нахлынут на нее, когда она будет разглядывать все эти предметы, подобранные тщательно, с любовью, но так никогда и не востребованные. Они были кусочками ее сердца, отколовшимися по пути, но не забытыми.

Она достала из коробки белый комбинезончик и поднесла его к лицу. У него не было запаха. Он не пах ни детской присыпкой, ни шампунем «Джонсон и Джонсон». Хотя что в этом удивительного? Ведь его никто не носил. И некому было просыпаться от света из бочонка с медом, который держал в руках Винни-Пух.

Энджи закрыла глаза, вспоминая, как ходила беременная, как потом упаковывала все эти вещи. Перед ее мысленным взором вновь возникла крохотная темноволосая девочка с ярко-голубыми, как у ее папы, глазами.

— Позаботься о нашей Софи, — прошептала она, обращаясь к своему отцу.

Энджи встала. Настала пора извлечь все эти вещи из бездушного мрака склада и использовать их по назначению, для детской. Она перетащила коробки в машину, опустила ворота и заперла склад.

Когда она уже садилась за руль, полил дождь.

Энджи не верилось, что ей может быть так хорошо. Ей стало ясно, что все эти годы скорбь и тоска застилали ей горизонт, не пропуская свет. Она поняла: все эти вещи, детская одежда и игрушки, держали ее в плену, а сейчас она наконец освободилась. Она жалела, что ее не видит Конлан, который в прежние годы часто заставал ее рыдающей над детскими пеленками, или над одеяльцем, или над распашонкой. В этих коробках не было ни единой вещи, не омытой ее слезами.

Энджи нажала на мобильнике одну из кнопок быстрого набора.

— Отдел новостей.

— Привет, Кэти, — произнесла Энджи в трубку. — Это Энджи. Конлан на месте?

— Конечно.

Через мгновение на том конце раздался голос Конлана:

— Привет. Ты в городе?

— Нет. Возвращаюсь в Вест-Энд.

— Ты едешь не в том направлении.

Она рассмеялась:

— Отгадай, что у меня в багажнике.

— Последний писк моды.

Энджи чувствовала себя, как алкоголик, который наконец-то признался себе в том, что у него есть проблемы. Коробки, лежавшие сейчас в багажнике, имели для нее такой же терапевтический эффект, как для запойных пьяниц — собрание «Анонимных алкоголиков».

— Детские вещи.

Наступила пауза, потом она услышала его встревоженный голос:

— В каком смысле?

— Колыбель. Одежда. Все. Я забрала из хранилища все, что там было.

Снова пауза.

— Для Лорен?

— Ей же это понадобится.

Энджи знала, что Конлан услышал в этих словах и недосказанное: «А нам нет».

— Ты как?

— Это нечто удивительное, Кон. Я давно так хорошо себя не чувствовала. Помнишь, как мы с тобой в Уистлере катались на лыжах вне трасс? Нас туда еще доставлял вертолет.

— Ты перед этим еще три ночи не спала.

— Точно. Мне было ужасно страшно, даже тошнило от страха, но, как только вертолет сбросил нас, я понеслась вниз по склону, а потом не могла дождаться следующего раза. Вот так я себя и чувствую сейчас. Будто снова лечу с горы.

— Ого!

— Знаю. Жду не дождусь, когда все это передам ей. Она будет в восторге.

— Энджи, я горжусь тобой.

Только после этих слов она поняла, что именно ради такой похвалы и позвонила ему.

— Отпразднуем завтра вечером?

— Обязательно, и ты не отвертишься.

Энджи улыбалась, когда нажимала на кнопку «отбой». Из радио зазвучала старая песня Билли Джоэла. «Для меня это рок-н-ролл». Она прибавила громкости и стала подпевать. Когда она въехала в Вест-Энд и свернула на дорогу к дому, она уже пела во весь голос и отбивала ритм по рулю. Так чувствует себя подросток, который возвращается домой после победы своей школьной футбольной команды.

Энджи остановила машину у домика, взяла сумку и побежала к крыльцу.

— Лорен! — позвала она, войдя в дом.

Ее встретила полнейшая тишина, и только в камине потрескивали поленья.

— Мы здесь, — послышался голос Лорен.

Она сидела на диване. Ее щеки были мокрыми от слез, глаза покраснели. Дэвид сидел рядом и держал ее за руку. Похоже, он тоже плакал.

Энджи пронзил страх. Она знала, почему женщины плачут в середине беременности.

— В чем дело?

— Мы с Дэвидом разговаривали.

— С тобой все в порядке?

— В порядке.

Энджи облегченно выдохнула. Опять она беспричинно всполошилась!

— Фу! Ну что ж, беседуйте дальше. — Она сделала шаг к лестнице.

— Подожди, — остановила ее Лорен и неуклюже встала с дивана. Взяв листок бумаги, она протянула его Энджи.

Дэвид тоже встал и, подойдя к ней, обнял ее за плечи.

Энджи стала читать письмо:

«Уважаемая мисс Рибидо! Рады сообщить вам, что мы готовы принять вас в Университет Южной Калифорнии… первый курс… полную стипендию, покрывающую расходы на обучение и проживание. Просим сообщить свое решение до начала июня».

— Я в этом не сомневалась, — с гордостью проговорила Энджи. Ей хотелось крепко-крепко обнять Лорен, закружить ее по комнате, смеясь и ликуя, но такое проявление радости в случае с Лорен было бы даже опасно и для нее, и для ребенка.

— Я даже не надеялась, что поступлю.

Энджи поразила грусть, прозвучавшая в ее голосе, и у нее защемило сердце. За последний год на долю Лорен выпало немало испытаний, но и это — исполнение ее мечты — тоже было серьезным испытанием в сложившихся обстоятельствах, не менее трудным, чем решение судьбы ребенка. Одно было неразрывно связано с другим.

— Я горжусь тобой.

— Это все меняет, — сказала Лорен так тихо, что Энджи едва расслышала.

— Как можно учиться в университете, имея ребенка на руках, ведь правда? — заявил Дэвид, не дававший Энджи обнять и утешить Лорен.

— Ему будет два месяца. — Лорен произнесла это отстранение, как будто к ней это не имело никакого отношения.

Энджи прикрыла глаза. Она понимала, что однозначного ответа нет. Она хорошо знала то, что еще не было известно Лорен: ясли, куда принимают таких крох, найти очень трудно. А если такие и найдутся, то они обойдутся в кругленькую сумму. Она задумчиво потерла переносицу. У нее было ощущение, что она находится на тонущем корабле: вода неуклонно прибывает.

— Это действительно проблема, — наконец сказала она, не считая нужным лгать. — Но ты сильная, умная девочка…

— Умная девочка не вляпалась бы во все это, — перебила ее Лорен.

Ее глаза опять наполнились слезами, хотя она и пыталась улыбнуться. Она посмотрела на Дэвида, и тот ободряюще ей кивнул, затем она устремила выжидательный взгляд на Энджи.

Они оба продолжали молчать, и Энджи вдруг стало страшно, у нее вдруг ослабли ноги, и она едва устояла на месте.

Лорен вывернулась из-под руки Дэвида и шагнула вперед.

— Энджи, возьми нашего ребенка.

Энджи словно ударили в солнечное сплетение. У нее перехватило дыхание и закружилась голова.

— Не надо, — прошептала она и замахала руками, словно хотела отогнать от себя эти слова.

Лорен сделала еще один шаг. И еще один. Она выглядела такой маленькой, такой беспомощной.

— Пожалуйста. Мы хотим, чтобы ты усыновила нашего ребенка. Мы обсуждали это весь день. Это единственный выход.

Не в силах произнести ни слова, Энджи прикрыла глаза и жалобно пискнула. Ей было страшно вновь ступать на дорогу мечты и надежды. В прошлый раз ее грубо вытолкнули на обочину, и это едва не убило ее. Она боялась даже впускать в голову мысль о том, что в скором времени ей доведется укачивать на руках малыша.

Нет, не надо соглашаться. Она не готова снова ступить на этот путь.

И все же. Разве она может отойти в сторону?

Малыш.

Энджи открыла глаза и увидела, что Лорен внимательно наблюдает за ней. В заплаканных глазах девочки светилась надежда, а в руке она держала письмо из университета, листок бумаги, который мог изменить ее жизнь.

— Пожалуйста, — одними губами произнесла Лорен и заплакала.

Энджи ощутила страшную пустоту и холод внутри, ей показалось, что сердце сжалось в ледяной ком. Умом она понимала, что на эту просьбу надо ответить твердым «нет», но ответить так не могла. Ни Лорен, ни самой себе. В глубине души она знала, что поступает неправильно, когда тихо произнесла:

— Да.

— Ты сегодня какая-то не такая, — сказала Мария, поправляя очки на носу.

Энджи отвела взгляд:

— Чепуха! Я такая же, как всегда.

— Вовсе нет. Джерри Карл трижды обращался к тебе, прежде чем ты соблаговолила проводить его к столику.

— А когда мистер Костанца попросил красного вина, ты сунула ему в руку бутылку, — вмешалась в разговор Мира, вытирая руки фартуком.

Энджи уже жалела, что зашла на кухню. Мама и Мира сразу почувствовали, что она не в себе, а потом, как пара чутких гиен, насторожились и стали выслеживать ее, выжидая удобный момент.

— Я в порядке. — Энджи решительным шагом вышла из кухни.

В обеденном зале она немного отвлеклась. Хотя она и прилагала все силы, чтобы четко выполнять свои обязанности, она все равно двигалась медленно, как в тумане. При такой отрешенности каждое движение было для нее самой настоящей победой. Она вяло улыбалась клиентам и пыталась делать вид, будто все в порядке, но на самом деле не испытывала никаких эмоций. После разговора с Лорен она запрятала их в сундук, повесила на него замок и за сутки ни разу не решилась заглянуть в него.

Потому что так было легче. У нее не было душевных сил разбирать по пунктам своего рода сделку, заключенную между нею и Лорен, так как она понимала: эта сделка до добра не доведет. Вся эта история опять закончится разбитыми сердцами и душевными муками.

Энджи подошла к окну и устремила невидящий взгляд в ночь. Она отключилась от гула голосов, витавшего над столиками, а потом перестала слышать и другие звуки, кроме биения собственного сердца.

Что дальше?

Этот вопрос мучил ее весь вечер, прежде чем она заснула, и сразу же возник у нее в голове утром, когда она проснулась. Ею владела не поддающаяся определению смесь отчаяния и надежды, будущее представлялось запутанным клубком, и она не знала, где тот конец, за который надо было потянуть, чтобы распутать его. Она то твердила про себя: «Малыш», и тогда ее сердце наполнялось сладостным ликованием, то ее будто снова бросало в мрачную бездонную пропасть под настойчивый рефрен: «Лорен никогда не сможет отдать тебе ребенка».

Энджи понимала: какой бы путь из двух она ни выбрала, каждый из них будет сопряжен со страданиями. А выбирать ей предстояло между Лорен и ребенком, и предугадать результат было невозможно. В лучшем случае с ней останется либо Лорен, либо ребенок. А в худшем она потеряет обоих.

— Энджи?

Она охнула и быстро повернулась. За ее спиной стоял Конлан с букетом чайных роз.

Энджи, оказывается, совсем забыла об их свидании и виновато улыбнулась. Ее улыбка насторожила Конлана, и у него между бровей залегла глубокая складка.

— Ты рано, — промямлила Энджи и издала какой-то нелепый смешок.

— Я пришел раньше всего на минуту или две, — продолжая хмуриться, проговорил Конлан. — Что с тобой?

— Все в порядке. Подожди, я только возьму пальто и скажу своим до свидания.

Энджи поспешила прочь и только у двери на кухню поняла, что не взяла у него букет.

Черт!

— Пришел Конлан, — сообщила она маме и Мире. — Вы закроете ресторан без меня?

Мама и Мира понимающе переглянулись.

— Так вот в чем было дело, — сказала мама. — Это ты о нем все время думала!

— Я подвезу Лорен домой, — пообещала Мира. — Развлекайтесь.

Ха, развлекайтесь!

Энджи забыла попрощаться и вышла в зал.

— Куда мы идем? — Она взяла у Конлана букет и сделала вид, будто с наслаждением вдыхает аромат цветов.

— Увидишь.

Они вышли на улицу, и Конлан помог ей сесть на пассажирское сиденье. Через несколько минут они уже ехали на юг. Энджи смотрела в окно и видела свое четкое отражение на темном стекле. Ей показалось, что за прошедшие сутки ее лицо осунулось.

— Это детские вещи?

Энджи непонимающе захлопала глазами.

— В каком смысле? — спросила она, поворачиваясь к Конлану.

— Вчера ты вывезла их со склада, так? Это из-за них ты такая поникшая?

Ну вот, опять в голосе Конлана слышится неуверенность, опять он с ней осторожничает! До чего же хорошо все это ей знакомо, даже противно!

— Вчера со мной все было в порядке.

Неужели она только вчера перебирала осколки своих надежд и твердо верила, что прошлое больше не будет мешать ей жить?

— Разве?

— Я сложила коробки в машину, привезла домой и перетащила в комнату Лорен. — Когда она произнесла имя девочки, ее голос дрогнул, она вспомнила, с каким лицом та просила: «Энджи, возьми нашего ребенка».

— Ты действительно была веселой, когда звонила, — осторожно проговорил Конлан.

— Я радовалась. — Даже не верится, как все изменилось с того звонка!

— Приехали. — Конлан повернул на посыпанную гравием парковку.

Энджи наклонилась к лобовому стеклу и огляделась. Она увидела очень красивый каменный особняк, будто стеной огороженный высокими дугласовыми пихтами, которые всегда удивляли ее своей правильной конической формой. Парковка была обрамлена плотно посаженными кустами рододендронов. «Добро пожаловать в гостиницу «Шелдрейк» было написано на вывеске.

Она перевела взгляд на Конлана и впервые за весь вечер улыбнулась:

— Это нечто большее, чем просто свидание.

Конлан усмехнулся:

— У тебя дома живет Лорен. Поэтому мне приходится искать варианты.

Энджи вслед за ним прошла в уютный вестибюль гостиницы. У двери их встретила женщина в наряде Викторианской эпохи и рукой указала на стойку администратора.

— Мистер и миссис Малоун, — громко произнес стоявший за стойкой мужчина, — вы прибыли точно в назначенное время.

Конлан заполнил карточку, расплатился кредиткой и повел Энджи наверх. Их номер состоял из двух комнат, и в одной из них, в спальне, стояла большая кровать под балдахином. Ванна оказалась такой огромной, что в ней могли запросто разместиться два человека. Из окон открывался изумительный вид на залитое лунным светом побережье.

— Энджи?

Она медленно повернулась к Конлану. Как ему сказать?

— Иди сюда.

Звук его голоса действовал на Энджи завораживающе. Не в силах противостоять, она бросилась к нему в объятия.

Надо ему все рассказать. Сейчас же. Если она хочет, чтобы они были вместе, она должна рассказать ему.

— Конлан…

Он нежно поцеловал ее, отстранился и посмотрел на нее, и ей показалось, что она тонет в бездонной голубизне его глаз.

— Просто не верится, что ты отдала детские вещи. Энджи, я так горжусь тобой. До вчерашнего дня я и не подозревал, что продолжаю носить в себе все свои опасения. А теперь я ничего не боюсь.

— Ах, Кон, нам надо…

Он опустился перед ней на одно колено и, улыбаясь, протянул ей обручальное кольцо.

— Я придумал, что с ним делать. Стань снова моей женой.

Энджи в ошеломлении буквально рухнула перед ним на колени.

— Я люблю тебя, понимаешь, Кон? Всегда помни об этом. Папа часто повторял, что моя любовь к тебе огромнее, чем океан.

Ее реакция удивила Конлана.

— Я ожидал услышать всего лишь короткое «да», а потом рассчитывал перебраться в кровать, — усмехнулся он.

— Мое «да» нельзя выразить проще, но прежде мне нужно кое-что рассказать тебе. Не исключено, что из-за этого ты передумаешь.

— Жениться на тебе?

— Да.

Он довольно долго мрачно вглядывался в ее лицо и наконец произнес:

— Давай. Бей.

Энджи набрала в грудь побольше воздуха и начала:

— Вчера, когда я звонила тебе, я была в прекрасном настроении. Мне не терпелось добраться до дома и отдать вещи Лорен. — Она встала, подошла к окну и устремила взгляд вдаль, на водную гладь. — Когда я приехала, Лорен плакала. С ней был Дэвид. — Энджи услышала, как заскрипели старые половые доски. Кон тоже встал и подошел к окну. Энджи не повернула головы. — Она получила бюджетное место в университете. Ее мечта сбылась.

— И?

— И это все изменило, — тихо ответила Энджи, повторяя слова Лорен. — Возможно, если бы ее ребенок был постарше, она бы справилась, но ей не потянуть учебу с двухмесячным младенцем на руках. Она не сможет одновременно учиться в университете, работать и заниматься новорожденным.

— И? — снова произнес Конлан чужим голосом.

Энджи зажмурилась.

— Она хочет отдать мне ребенка для усыновления. Она думает, что так для него будет лучше.

— Наверное, для ее ребенка так действительно будет лучше. Она слишком молода. — Конлан подошел к Энджи, встал за ее спиной, но к ней не прикоснулся.

— Она сказала: «Возьми моего ребенка». Вот так просто. — Энджи вздохнула. — Я почувствовала себя так, будто на меня наехал грузовик. Все случилось слишком быстро.

— И ты ответила «да», — подавленно произнес он.

Энджи повернулась к нему. Она была ему благодарна за то, что он хотя бы полностью не отверг эту идею.

— А какой у меня был выбор? Я люблю Лорен. Возможно, мне не следовало впускать ее в свое сердце. Нет, я говорю не то. Я рада, что впустила ее. С ее помощью я обрела саму себя. И тебя. — Она обняла его за шею и притянула его лицо к себе, вынуждая его посмотреть ей в глаза. — А что, если бы об этом нас попросила Софи?

— Она — не Софи, — сказал он, и она поняла, как больно ему произносить эти слова.

— Она напуганная семнадцатилетняя девчонка, которая нуждается в любви и заботе. Как я могла ответить ей «нет»? Разве я могла предложить ей отдать ребенка чужим людям? Ведь у нее есть я. Мы.

— Черт бы тебя побрал, Энджи! — Конлан вывернулся из ее объятий и запел в другую комнату.

Энджи понимала, что не надо идти за ним, что нужно дать ему время все осмыслить, однако она так боялась снова потерять его, что забыла об осторожности.

— Разве мы можем сказать «нет» на это? — Она прошла вслед за ним. — Может, ты и тренер Малой лиги…

— Не надо!

Энджи с трудом узнала его голос.

— Разве мы можем ответить «нет»? — повторила она свой вопрос, на этот раз тише. Ей вспомнился тот день, когда она пришла к нему на работу и встретилась с Дайаной, и та сказала: «За этот год я дважды видела, как он плачет в своем кабинете».

Конлан запустил пальцы в волосы и помотал головой.

— Сомневаюсь, что у меня хватит сил еще раз пройти через это. Прости.

Энджи закрыла глаза: коротенькое «прости» причинило ей страшную боль.

— Понимаю, — опустив голову, проговорила она. Он прав. Разве они — она — могут снова рисковать всем? Глаза ее наполнились слезами. Выхода, устраивающего всех, нет. Она не может снова потерять Конлана, но как она может сказать «нет» Лорен? — Кон, я так тебя люблю, — прошептала она.

— Я тоже тебя люблю. — Он произнес это так, будто любовь к ней была для него страшным проклятием.

— У нас появился бы шанс, — сказала Энджи.

— Мы уже обсуждали это, — мрачно напомнил он. — Ты хоть понимаешь, каково мне было тогда? Я же постоянно спасал тебя и осушал твои слезы, а ты рыдала и рыдала. Я слушал твой плач, и меня мучила мысль: а не я ли виноват во всем этом.

Энджи погладила его по щеке.

— Ты тоже плакал.

— Да, — хрипло проговорил он.

— Но я не осушала твои слезы. Не могла, потому что не видела, как ты плачешь.

— Твоя боль была так велика…

— Сейчас все по-другому, Кон. И мы другие. Мы могли бы стать командой. Возможно, Лорен решится отдать нам ребенка, и тогда исполнится наша мечта — стать родителями. А возможно, она передумает, но мы все равно будем вместе. Так или иначе, мы выстоим, клянусь. — Она опустилась на одно колено. — Конлан, возьми меня в жены.

Он долго смотрел на нее, его глаза блестели от невыплаканных слез.

— Черт тебя подери, — произнес он, тоже опускаясь на колени. — Я не могу жить без тебя.

— И не надо. Пожалуйста… — Она поцеловала его. — Доверься мне, Конлан. Нас больше ничто не разлучит.

Лорен услышала, как к дому подъехала машина Дэвида, и открыла входную дверь. Дэвид поднялся на крыльцо. Впервые за многие месяцы он был оживлен и радостен.

«— Ну что, готова? — спросил он, беря ее за руку.

— Готова.

Они сели в машину. По дороге к поселку «Маунтенер» Дэвид говорил о своем «порше». Обо всех этих технических характеристиках и несравненных достоинствах. Лорен видела, что он страшно напряжен, однако его нервозность, как ни странно, успокоила ее. Когда они подъехали к дому, он выключил двигатель, глубоко вдохнул и выдохнул и повернулся к ней:

— Ты уверена?

— Уверена.

— Тогда пошли.

Они прошли по мощеной дорожке к огромному особняку Хейнзов. Дэвид отпер дверь.

— Мам? Пап? — позвал он, войдя внутрь.

— Ты уверен, что они дома? — шепотом спросила Лорен, дергая его за руку.

— Они дома. Я предупредил их, что нам надо поговорить.

Мистер и миссис Хейнз появились перед ними внезапно, будто по волшебству. Казалось, они стояли за углом и только ждали подходящего момента. Миссис Хейнз сразу устремила взгляд на сильно округлившийся живот Лорен. А вот мистер Хейнз намеренно старался не смотреть на нее. Он предложил всем пройти в нижнюю гостиную, где все было выдержано в безликой кремовой гамме и где ничто не нарушало порядка.

Если не считать, естественно, беременную девчонку.

— Итак, — произнес он, когда все расселись.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила миссис Хейнз. Ее голос прозвучал напряженно, она явно избегала встречаться взглядом с Лорен.

— Сильно поправилась, но чувствую себя отлично. Врач говорит, что все идет хорошо.

— Ее приняли на бюджетное место в Университет Южной Калифорнии, — сообщил родителям Дэвид.

— Чудесно! — проговорила миссис Хейнз и покосилась на сидевшего в кресле мужа, который вдруг резко подался вперед.

Лорен нашла руку Дэвида, сжала ее. Ею владело ничем не объяснимое спокойствие.

— Мы решили отдать ребенка на усыновление.

— Слава богу, — выдохнул мистер Хейнз. Впервые за все время он проявил хоть какие-то эмоции. Лорен увидела, как от облегчения его лицо изменилось, обычно жесткое выражение смягчилось.

Миссис Хейнз тут же пересела к Лорен.

— Для тебя это стало нелегким решением.

Лорен была благодарна ей за понимание.

— Да, это так.

Миссис Хейнз потянулась к ней, но в последнюю секунду отдернула руку. Лорен показалось, что мама Дэвида боится прикоснуться к ней, и она внутренне сжалась.

— Думаю, так будет лучше. Вы оба очень молоды. Мы позвоним адвокату и…

— Мы уже выбрали родителей, — твердо произнесла Лорен. — Мою… начальницу. Энджи Малоун.

Миссис Хейнз кивнула. Хотя она явно испытывала облегчение, вид у нее был нерадостный. Наклонившись, она взяла свою сумочку, положила ее на колени, достала оттуда чековую книжку, выписала чек, вырвала его и протянула Лорен.

Чек был выписан на пять тысяч долларов.

Лорен подняла на нее глаза.

— Я это не возьму.

Миссис Хейнз с укором смотрела на нее. Лорен заметила на ее лице морщины, которые не мог скрыть даже безупречный макияж.

— Это на учебу. Лос-Анджелес — дорогой город. Стипендии на все не хватит.

— Но…

— Возьми, ради меня, — тихо проговорила она. — Ты, Лорен, хорошая девочка. Со временем из тебя получится достойная жена и мать.

Лорен улыбнулась. Слова миссис Хейнз тронули ее до глубины души, она не понимала, почему на нее так сильно подействовал, по сути, простой комплимент.

— Спасибо.

Миссис Хейнз направилась к двери, но вдруг остановилась и обернулась:

— Ты могла бы потом дать мне фотографию моего… новорожденного ребенка?

За все месяцы, что прошли с того момента, когда они с Дэвидом сообщили его родителям о беременности, Лорен почему-то ни разу не задумывалась о том, что ребенок имеет отношение не только к ней и Дэвиду как к родителям, но и к мистеру и миссис Хейнз, которым предстоит стать его дедушкой и бабушкой. Она просто не воспринимала их таковыми.

— Обязательно, — справившись с удивлением, ответила она.

— Ты приняла твердое решение? Не передумаешь? — спросила Лорен миссис Хейнз.

— У меня нет иного выхода.

После этого говорить было уже не о чем.

29

Была почти полночь, когда Лорен добралась до дома. Закрыв за собой дверь, она привалилась к ней спиной и прикрыла глаза. Ей не терпелось забраться в постель. Сегодняшний день стоил ей немалых сил.

Она погладила свой живот и ощутила под рукой слабый толчок.

— Привет! — проговорила она, обращаясь к малышу, и пошла в гостиную. Проходя через столовую, она заметила огонь в камине и тихую музыку, доносящуюся из динамиков. Звучала мелодия «Где-то над радугой», она исполнялась в гавайском стиле.

Перед камином сидели Энджи и Конлан.

— Ой! — удивленно воскликнула Лорен. — А я думала, вы на романтическом свидании.

Энджи встала, подошла к девочке и вытянула вперед левую руку. На безымянном пальце сверкнул бриллиант.

— Мы собираемся пожениться.

Лорен радостно завизжала и бросилась Энджи на шею.

— Вот здорово! — возбужденно проговорила она, только сейчас сообразив, как одиноко ей было весь день, как ей не хватало рядом Энджи. — Теперь у моего малыша будет папа. — Поняв, что ведет себя глупо, как ребенок, а не как взрослая женщина, она отстранилась и произнесла: — Простите.

И лишь потом осознала, что сказала про ребенка «мой».

— Вот об этом, Лорен, мы и хотели бы с тобой поговорить. — Это произнес Конлан.

Лорен на мгновение прикрыла глаза. События этого дня страшно вымотали ее, и она сомневалась, что у нее хватит сил снова вести этот разговор. Но выбора у нее не было.

— Давайте.

Энджи пожала ей руку. Это прикосновение приободрило девочку. Они сели на диван, а Конлан продолжал сидеть в кресле у камина, сложив руки на коленях. Прядь волос закрывала его лоб. В отблесках пламени его глаза казались почти синими. Лорен стало неуютно под взглядом этих удивительных глаз, и она поежилась.

— Ты еще совсем ребенок, — мягко заговорил Конлан, — и я очень сожалею, что все так вышло.

Лорен улыбнулась:

— Я перестала быть ребенком несколько месяцев назад.

— Нет. Тебе предстоит столкнуться со взрослыми проблемами, но это совсем не означает, что ты стала взрослой. — Он вздохнул. — С проблемами, которые пугают Энджи и меня.

Лорен не ожидала такого поворота.

— Я думала, вы хотите иметь ребенка.

— Хотим, — сдавленным голосом проговорила Энджи. — Наверное, даже слишком сильно хотим.

— Тогда вы должны радоваться. — Лорен переводила взгляд с Энджи на Конлана и обратно. — Я отдаю вам… ох. — Она все поняла. — Вы о той девочке? Которая передумала?

— Да, — подтвердила Энджи.

— Я с вами, ребята, никогда так не поступлю. Честное слово. То есть… я люблю вас. И я люблю своего ребенка. Вашего ребенка. Я считаю, что так будет правильно.

— Мы понимаем это, Лорен. Мы просто хотим…

— Нам необходимо, — поправил ее Конлан.

— …знать, тщательно ли ты все обдумала, уверена ли ты. Выполнить такое решение будет очень трудно.

— Труднее, чем быть родителями в семнадцать лет?

Энджи улыбнулась и ласково погладила ее по руке.

— Это отвечает твой разум. А я обращаюсь к твоему сердцу.

— Все непросто, — сказала Лорен, вытирая глаза. — Я все думаю и думаю. Это наилучшее решение. Можете доверять мне.

После ее слов наступила тишина, которую нарушало потрескивание поленьев.

— Мы считаем, что тебе надо сходить к консультанту.

— Зачем?

Хотя Энджи и пыталась улыбнуться, показать, что исход разговора ей безразличен, ее выдавал тревожный взгляд.

— Затем, что я люблю тебя, Лорен. Я очень хочу, чтобы твой ребенок стал моим, но я понимаю, чем все это может закончиться. Одно дело — решить отдать ребенка. И совсем другое — выполнить это решение. Я хочу, чтобы ты была твердо уверена.

После слов «я люблю тебя» Лорен почти ничего не слышала. Раньше эти слова ей говорил только Дэвид.

— Я не подведу тебя, — прошептала она, обнимая Энджи. — Никогда.

Энджи отстранилась.

— Я знаю.

— Так ты сходишь к консультанту? — обеспокоенно спросил Конлан.

— Конечно. — Лорен впервые за весь день от души улыбнулась. — Я сделаю все ради вас.

Энджи обняла ее, а Конлан очень тихо произнес:

— Тогда постарайся не причинить ей боль.

В адвокатской конторе по левую сторону стола на сдвинутых вплотную стульях сидело семейство Хейнз. По правую — Энджи и Конлан. Лорен сидела между этими двумя группами, и, хотя ее от них отделяло крохотное расстояние, она чувствовала себя ужасно одинокой. Энджи, понимая ее состояние, встала и собралась подойти к ней, но тут в комнату вошел адвокат Стюарт Филлипс. Высокий мужчина плотного телосложения в дорогом черном костюме громким голосом произнес:

— Добрый день всем. Я Стюарт Филлипс, — продолжал он, протягивая руку Конлану, который встал, чтобы поприветствовать его.

— Конлан Малоун. А это моя… Это Энджи Малоун.

Энджи пожала адвокату руку. Она была напряжена как струна и прилагала все силы, чтобы отогнать воспоминания о точно такой же встрече в адвокатской конторе.

«Мистер и миссис Малоун, у меня для вас есть ребенок».

«Девочка-подросток».

— С вами, юная барышня, мы уже знакомы, — обратился Филлипс к Лорен. — Что ж, вы приняли решение?

— Да, сэр, — едва слышно ответила Лорен.

— Вот и хорошо. Давайте начнем с технических вопросов. Хочу дать вам всем совет: при усыновлении разделение представительства иногда создает определенные проблемы. В данном штате закон это позволяет, однако делать это не всегда целесообразно. В определенных ситуациях — при разногласиях — я не смогу представлять ни одну из сторон.

— Ничего такого не случится, — сказала Лорен более уверенным голосом. — Я приняла твердое решение.

Филлипс посмотрел на Конлана:

— А вы оба готовы идти на риск при двойном представительстве?

— В данном случае, Стюарт, этот риск — наименьший из всех возможных, — ответил Конлан.

Филлипс достал из плотного конверта бумаги и передал их через стол.

— Подпишите эти документы, и мы пойдем дальше. В них вы всего лишь подтверждаете, что сознательно принимаете риски, связанные с двойным представительством.

Когда документы были подписаны, адвокат отложил их в сторону. В течение следующего часа шло обсуждение процедуры. Кто и за что будет платить, что и кому нужно будет подписывать. Филлипс разъяснил всем особенности законодательства штата Вашингтон, предупредил, что официальным инстанциям потребуется изучить жилищные условия, рассказал, как происходит прекращение прав биологических родителей и назначение опекуна-представителя в суде, прикинул, сколько времени уйдет на весь процесс и во сколько все это обойдется.

Энджи один раз уже участвовала в точно таком же обсуждении и знала, что технические детали в этом деле вторичны. Главными в нем были эмоции, чувства. Можно подписать кучу бумаг и надавать гору обещаний, а в последний момент передумать. Именно поэтому усыновление ребенка вступает в законную силу только после его рождения. Ведь Лорен еще предстоит взять своего ребенка на руки, и только после этого она поставит свою подпись.

Все эти мысли вызывали в душе Энджи страшную тревогу. Она покосилась на Лорен. Та неподвижно сидела за столом, положив руки на колени. Даже с выпирающим животом она выглядела юной и невинной. Девочкой, проглотившей арбуз. Она энергично кивала, когда адвокат о чем-то спрашивал ее. Энджи хотелось подойти к ней, взять за руку, обнять и сказать: «Ты не одна», но она знала, что это было бы ложью, потому что грустная правда как раз и заключалась в том, что скоро Лорен останется одна. Разве есть на свете большее одиночество, чем то, когда отдаешь собственного ребенка?

И у Энджи не было возможности защитить ее от этого.

Она прикрыла глаза. Разве они смогут пройти через все это и сохранить душевное спокойствие? Разве они…

Энджи почувствовала, что ее дергают за рукав. Она открыла глаза и заморгала.

На нее внимательно смотрели Конлан и адвокат.

— Вы меня о чем-то спросили? — проговорила она, чувствуя, как горят щеки.

— Я предлагаю составить план усыновления, — сказал Филлипс. — Тогда все пойдет гораздо проще. Начнем?

— Конечно, — ответила Энджи.

Филлипс перевел взгляд на Лорен:

— Какой вид общения вы бы предпочли после усыновления?

Лорен нахмурилась:

— В каком смысле?

— После того как Малоуны усыновят вашего ребенка, вам наверняка, как я полагаю, захочется поддерживать с ними связь. Звонить по телефону, чтобы поздравить ребенка в день рождения и, возможно, на Рождество. Получать от них письма и фотографии как минимум раз в год.

Лорен шумно втянула в себя воздух. Стало ясно, что она совсем об этом не думала, не осознавала, что усыновление полностью изменит отношения между ней и Энджи. Она повернулась к ней, испуганная, растерянная. У Энджи сжалось сердце, потому что Лорен напомнила ей хрупкий осенний лист, подхваченный ветром.

— Мы будем на связи постоянно, — сказала она адвокату. — Мы… Лорен для нас как член семьи.

— Я не уверен, что подобная открытость будет отвечать интересам ребенка, — покачал головой адвокат. — Гораздо эффективнее иметь четко обозначенные границы. Мы считаем, что…

— О, — ошеломленно произнесла Лорен. Не слушая адвоката, она не сводила взгляда с Энджи и Конлана. — Я совсем об этом не думала. Ребенку нужна одна мама.

Дэвид потянулся через стол и взял ее за руку.

— Мы не обязаны оформлять усыновление в той же форме, что и другие семьи, — сказала Энджи дрогнувшим голосом.

Ее охватило смятение. Она не могла представить, чтобы Лорен ушла из их жизни, но разве у них был выбор? Она посмотрела на девочку и увидела в ее темных глазах почти смертельную муку. Необходимость принимать столь страшное решение разительно изменила ее.

— Я не осознавала, а зря, — пролепетала Лорен, жалко улыбаясь. — Энджи, ты будешь идеальной матерью. Моему ребенку повезло.

— Нашему ребенку, — тихим голосом поправил ее Дэвид, и Лорен поблагодарила его за поддержку полным любви взглядом.

Энджи молчала, не зная что сказать. Тишину нарушила Лорен.

— Расскажите мне, как лучше сделать, — попросила она адвоката.

Обсуждение продолжилось. Все высказанные замечания и пожелания записывались на бумагу, чтобы потом все могли выработать единую позицию. Хотя Энджи и горела желанием подойти к Лорен, обнять ее и сказать, что все будет хорошо, она не была уверена, что стоит это делать. Понимая, что они вступают на путь, на котором вся их жизнь будет ограничена законом и строгими правилами, оглядывая сидевших за столом людей, которые толком еще не разобрались в своих чувствах, она задавалась только одним вопросом.

А будет ли все хорошо?

Впервые на памяти жителей Вест-Энда в Пасхальное воскресенье не шел дождь, небо было ясным и светило солнце. Вереницы нарядно одетых людей шли в церкви. По всему городу звонили колокола.

Энджи шла между Конланом и Лорен. Друзья и родственники опередили их и уже зашли в церковь. Энджи остановилась на ступеньках у входа. Конлан и Лорен последовали ее примеру.

— Мы расскажем им обо всем позже. Когда начнется охота за пасхальными яйцами, ладно? — сказала им Энджи.

Оба кивнули.

Энджи повернула обручальное кольцо камнем внутрь. Конечно, эта уловка не введет в заблуждение женщин семейства Десариа, но есть надежда, что в праздничной суете они не скоро заметят золотой ободок на ее пальце.

Энджи уже собралась войти, как ее остановила Лорен.

— В чем дело, милая? — Она не поняла, что выражает взгляд девочки. Возможно, благоговение, восторг оттого, что она вместе с семьей идет в церковь на праздничное богослужение. А может, и тревогу, вызванную нервотрепкой последних дней и неопределенностью в будущем. — Бери меня за руку.

— Спасибо, — произнесла Лорен и быстро отвернулась, но Энджи успела заметить, как у нее в глазах блеснули слезы.

Так, рука об руку, они прошли под своды старинной церкви.

Служба, казалось, шла медленно, но все же она была недолгой. Энджи, сосредоточенно размышлявшая о том, как помочь Лорен, вместе со всеми опустилась коленями на подушечку, склонила голову и мысленно взмолилась: «Господи, прошу Тебя, укажи нам правильный путь, помоги пройти через все это. Защити нас и сохрани, и убереги Лорен. Молю Тебя, аминь».

После службы все спустились в подвал церкви, где на столах были разложены пироги и печенья. Энджи, общаясь с родными и знакомыми, не вынимала левую руку из кармана. Наконец все потянулись к выходу. Между взрослыми сновали дети, они перекрикивались, болтали друг с другом и хвастались сделанными своими руками нарядными коробками для пасхальных яиц.

Утро было прохладным и ясным. Людям, вдохновленным праздничной службой, не хотелось расходиться по домам, и многие направились в парк, расположенный неподалеку.

Взгляд Энджи упал на пустую карусель, которая сверкала, как серебро, в лучах солнца. К ней подошел Конлан, обнял ее за талию, и она поняла, что он тоже думает о Софи. Сколько раз они вдвоем стояли вот тут и наблюдали за играющими детьми, мечтая о собственном ребенке! Изредка говоря друг другу: «Наш день придет».

Детвора тут же оккупировала карусель и раскрутила ее.

— Итак, дети, — с заметным ирландским акцентом произнес отец О’Хэлиан, — здесь повсюду спрятаны яйца. Вперед!

Дети с воплями разбежались во все стороны на поиски яиц.

Лорен подошла к маленькой Дэни, стоявшей рядом с Мирой.

— Пошли со мной, — сказала она и взяла девочку за руку.

Клан Десариа стоял сплоченной группой. «Они как гуси, — подумала Энджи, — даже передвигаются клином. А их разговоры, когда все говорят одновременно, напоминают птичий гогот».

Энджи кашлянула. Конлан взял ее за руку и подбодрил улыбкой.

— У меня есть для вас две новости, — сказала она. Так как никто не обратил внимания на ее слова, она повторила фразу погромче.

Мария толкнула в бок дядю Фрэнсиса:

— Помолчи. Энджела хочет нам что-то сказать.

— Когда-нибудь, Мария, я дам тебе сдачи, — заявил дядя Фрэнсис.

Мира и Ливви придвинулись поближе к сестре. Энджела выставила вперед левую руку, показывая всем кольцо. От воплей, которыми была встречена эта новость, могли бы вылететь окна в домах. Все семейство окружило Энджи и Конлана плотным кольцом. На них посыпались поздравления и вопросы, а некоторые члены клана горделиво утверждали, что им с самого начала было ясно, чем все закончится.

Когда шквал восторгов стих, Мария спросила:

— А какая другая новость?

— Что? — произнесла Энджи, прижимаясь к Конлану.

— Ты сказала, что у тебя есть две новости. Какая следующая? Ты уходишь из ресторана?

— Нет. Я… мы собираемся поселиться в Вест-Энде. Конлан получил контракт на книгу, а в газете он будет вести еженедельную колонку. Так что он сможет работать, оставаясь дома.

— Отличная новость, — обрадовалась Мария.

— А ради чего все это, сестренка? — спросила Ливви, пристально глядя на Энджи.

Энджи взяла Конлана за руку, ища у него поддержки.

— Мы собираемся усыновить ребенка Лорен.

На этот раз воцарилась звенящая тишина, такая напряженная, что от нее тоже могли бы вдребезги разлететься стекла.

— Это плохая затея, — наконец проговорила мама.

Энджи крепче вцепилась в руку Конлана.

— А что вы предлагаете мне сделать? Отказать? Позволить ей отдать ребенка чужим людям?

Все как по команде оглянулись и посмотрели на Лорен. Она, наклонившись, под качелями искала яйца. Рядом с ней, хихикая и куда-то указывая пальцем, ползала малышка Дэни. Издали они были похожи на юную мамочку с дочкой.

— У Лорен большое сердце и печальное прошлое, — сказала мама. — Это опасная комбинация, Энджела.

— А ты справишься? — задала Ливви единственный вопрос, который имел значение. — Если она вдруг передумает?

Энджи посмотрела на Конлана. Тот улыбнулся ей и кивнул. «Вместе, — говорил его взгляд, — мы справимся со всем».

— Да, — ответила она. — Справлюсь. Труднее всего мне будет расстаться с Лорен.

— Зато у тебя останется ребенок, — сказала Мира.

— Может быть, и так, — с сомнением проговорила Мария. — В прошлый раз..-.

— Это наше решение на голосование не выставляется, — твердо заявил Конлан, и все примолкли.

Родственники какое-то время в замешательстве смотрели на Энджи, а потом вернулись к своим разговорам. Энджи облегченно выдохнула: ей удалось пережить этот ураган. Да, в семье начнется обсуждение этой новости, настолько бурное, что телефон раскалится докрасна. Родственники будут разбирать ее по косточкам и составлять свое мнение, а потом это мнение будет ежедневно обсуждаться. Кое-какие отголоски этой дискуссии до нее дойдут, но большая часть — нет. И в этом нет ничего страшного. Ничего нового она бы не узнала, потому что в последнее время только и делала, что обдумывала и анализировала все возможные последствия, которыми чревато их с Конланом решение.

Однако в жизни случается и то, что невозможно предугадать. Так бывает и с погодой. Можно долго всматриваться в горизонт и при виде грозовых туч готовиться к урагану. Но это еще не значит, что завтра хлынет дождь и задуют ветры. Не исключено, что к утру небо расчистится и снова засветит солнце.

Остается только ждать.

В течение последнего часа к дому то и дело подъезжали машины. Каждые несколько минут парадная дверь открывалась, и в холл заходили новые гости с красиво упакованными подарками и гостинцами. Мужчины расположились в гостиной, они смотрели спортивные программы по старенькому телевизору и пили пиво. Дети устроились в соседней комнате, одни играли в настольные игры, другие устраивали балы для своих Барби и Кенов.

Главное же действо происходило на кухне. Мира и Ливви увлеченно занимались закусками — раскладывали по блюдам сыр проволоне, печеный перец, тунец, оливки, брускетты. Мария слоями укладывала маникотти домашнего приготовления в форму для запекания, а Энджи готовила творожный крем для пирожных.

В углу, на небольшом столе, за которым когда-то за едой умещалось все семейство Десариа, возвышался трехуровневый свадебный торт.

— Лорен, — сказала Мария, — начинай накрывать стол для фуршета.

Лорен тут же принялась за дело. Взяв столовые приборы и салфетки, она прошла в столовую и остановилась, озадаченно глядя на огромный стол, застланный светло-зеленой скатертью из дамасского шелка. В центре стола возвышалась ваза с розами. Девочка понимала, что накрытый стол будут фотографировать, и ей хотелось правильно сервировать его. Но как?

— Столовые приборы кладут здесь, ближе к краю стола, — сказала Энджи, входя в комнату вслед за ней. — Вот так.

Лорен смотрела, как она раскладывает вилки, ножи и ложки красивыми веерами, и вдруг со всей ясностью осознала, что скоро лишится всего этого. Мысль так ошеломила ее, что она даже еле слышно охнула.

— Что с тобой, Лорен? У тебя такой вид, будто ты только что потеряла близкого друга.

Лорен выдавила из себя улыбку и поспешно проговорила:

— Мне кажется, ты не должна накрывать стол в день своей свадьбы.

— В этом-то и заключается вся прелесть того, что выходишь за того же мужчину. Сейчас главное сам брак, а не церемония. Мы устроили эту свадьбу исключительно для мамы. — Наклонившись к Лорен, она чуть тише добавила: — Я просила ее сделать все скромно, но ты же знаешь мою маму.

Продолжая раскладывать приборы, Энджи прошла вдоль стола дальше. Лорен неожиданно показалось, что их разделяет огромное расстояние.

— Ты кого хочешь, мальчика или девочку?

Энджи замерла с ножами в руке. У нее возникло ощущение, что время остановилось, а гомон, доносившийся из гостиной, зазвучал приглушенно, словно сквозь вату.

— Не знаю, — наконец ответила она. — Главное, чтобы ребенок был здоров.

— Тот консультант, к которому ты отправила меня, она сказала, что я не должна бояться задавать тебе вопросы. Она сказала, что мы с тобой должны быть полностью откровенны.

— Ты можешь говорить со мной о чем угодно. Ты и без консультанта знаешь это.

— Тот план усыновления, что мы составили… — Лорен решилась задать вопрос, который мучил ее всю ночь, но у нее все же не хватило духу договорить.

— И?

Лорен нервно сглотнула.

— Ты выполнишь его? Будешь посылать мне письма и фотографии?

— Ах, детка, конечно, буду.

Это «детка», произнесенное с величайшей нежностью, отняло у Лорен остатки самоконтроля, она уже не могла удерживать внутри то, что волновало ее.

— Ты забудешь меня.

Энджи помрачнела, в ее глазах заблестели слезы. Она подошла к Лорен и, обняв ее, с горячностью произнесла:

— Никогда!

Лорен отстранилась первой. Объятие не утешило ее, напротив, она почувствовала себя еще более одинокой. Она прижала руку к животу и ощутила шевеление ребенка. Она уже собиралась предложить Энджи сделать то же самое, но тут в комнату вошел Дэвид.

Ее грусть улетучилась в ту же секунду. Она не останется одна после того, как отдаст ребенка. У нее будет Дэвид.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал он и поздоровался с Энджи.

Лорен радостно улыбнулась, хотя и не поверила его словам.

— Я кажусь себе огромной, как дом.

Дэвид рассмеялся:

— Я люблю дома. Между прочим, я подумываю о карьере архитектора.

— Ах, хитрюга, что же ты раньше молчал?!

Дэвид обнял ее за плечи, и они отправились на кухню за блюдами. По дороге он рассказал ей все школьные сплетни. К тому моменту, когда Мария пригласила всех на задний двор, где была поставлена арендованная белая беседка, украшенная шелковыми розочками, у Лорен заметно улучшилось настроение, и она от души смеялась.

В беседке стояли Конлан — на нем были черные джинсы и черный пуловер — и отец О’Хэлиан в сутане.

Под звуки песни Нэта Кинга Коула «Незабываемая» Энджи шла по мощеной дорожке. На ней был белый пуловер рельефной вязки и белая легкая юбка, ветер развевал ее длинные темные волосы. В руках она держала одну белую розу.

Лорен с восторгом смотрела на нее. Энджи, поравнявшись с девочкой, нежно улыбнулась ей. Их взгляды встретились, и Лорен мысленно произнесла: «Я тоже тебя люблю».

Это безумие…

Энджи протянула Лорен розу и двинулась дальше.

Лорен смотрела на розу и не верила своим глазам. Надо же, даже сейчас Энджи думает о ней!

— Видишь, как тебе повезло, — прошептала она малышу, поглаживая живот. — Она будет твоей мамой.

И вдруг ей нестерпимо захотелось разрыдаться.

30

Мария твердо решила, что Энджи нужно научиться готовить. Было утро понедельника, когда она заявилась к дочери с большой картонной коробкой, полной продуктов. Никакие возражения не остановили ее.

— Ты снова стала замужней женщиной. Ты должна вкусно кормить своего мужа.

Стоявшая в дверях Лорен тщетно сдерживала смех — уж больно забавно звучали протесты Энджи.

— Над чем ты смеешься? — грозно осведомилась Мария, уперев руки в бока. — Ты тоже будешь учиться. Вы, обе, идите переодевайтесь. Чтобы через десять минут были здесь.

Лорен побежала наверх, сняла фланелевую ночную сорочку и надела черные легинсы и футболку с эмблемой «Бульдогов» школы «Фиркрест». Когда она спустилась вниз, Мария внимательно оглядела ее с ног до головы. Лорен покорно ждала, когда осмотр закончится, и робко улыбалась.

— Что мне делать? — наконец спросила она.

Мария подошла к ней и, качая головой, цокнула языком.

— Тебе не по возрасту такие грустные глаза. Ты слишком юна, — с сожалением проговорила она.

Лорен не нашлась что на это ответить.

Мария достала из коробки фартук и подала его Лорен.

— Надевай.

Лорен выполнила указание.

— А теперь иди сюда.

Мария принялась выкладывать продукты на стол. Когда на кухню пришла Энджи, одетая в джинсы и футболку, на разделочном столе высилась гора муки и стояла металлическая миска с яйцами.

— Паста, — уныло заключила Энджи.

В течение следующего часа они работали бок о бок. Мария учила их, как сначала надо в горке муки проделать углубление, разбить туда яйца, затем осторожно замесить тесто, но так, чтобы оно не было слишком крутым. Пока Лорен училась раскатывать тесто в тонкие листы, Энджи сходила в гостиную и включила музыку.

— Так будет веселее, — сказала она, танцующим шагом вернувшись обратно на кухню.

Мария подала Лорен специальный круглый нож:

— А теперь нарежь тесто на полоски дюйма два шириной.

Лорен нахмурилась:

— Я могу все испортить, пусть Энджи попробует.

Энджи рассмеялась:

— Ага, как будто я не испорчу.

Мария ласково потрепала Лорен по щеке.

— А знаешь, что будет, если ты ошибешься?

— Что?

— Ты соберешь тесто в комок, раскатаешь его и еще раз попробуешь.

Лорен взяла нож и принялась резать тесто. Она делала это с величайшей тщательностью, словно проводила опасный эксперимент.

— Видишь, Энджела? — сказала Мария. — У твоей девочки талант.

«У твоей девочки».

Весь оставшийся день эти слова звучали в ушах Лорен и грели ей душу. Пока они втроем начиняли тортеллини мясом и защипывали их, а потом готовили пасту, она часто весело смеялась, просто так, без причины. И когда урок кулинарии подошел к концу, Лорен даже расстроилась.

— Ну а теперь мне пора идти, — сказала Мария. — Меня призывает к себе мой сад. Меня ждут посадки.

Энджи вздохнула с облегчением:

— Слава богу! — Она подмигнула Лорен. — Думаю, я обойдусь остатками ресторанных блюд.

— Когда-нибудь, Энджела, ты очень пожалеешь о том, что не воспользовалась моим советом, — недовольно фыркнула Мария.

Энджи крепко обняла мать.

— Я шучу, мама. Я ценю твою заботу. Завтра я достану кулинарную книгу и попробую сама что-нибудь приготовить. Ты довольна?

— Да.

Мария обняла обеих, попрощалась с ними и ушла. Лорен встала к раковине и принялась мыть посуду, а Энджи вытирала ее. За долгие месяцы совместной жизни они хорошо приноровились друг к другу и сейчас работали споро и быстро.

Когда с посудой было покончено, Энджи сказала:

— Мне нужно съездить в «Помоги соседу». У меня встреча с директором. Кампания с верхней одеждой прошла очень успешно, и мы с ней обдумываем новое мероприятие.

— Возвращайся поскорее, — сказала ей Лорен.

Энджи быстро поднялась наверх, потом спустилась. Лорен услышала, как за ней захлопнулась дверь дома и как заурчал двигатель машины. Она подошла к окну и посмотрела вслед удаляющимся огням. Позади нее музыкальный центр переключился на следующий диск, и из динамиков зазвучала «Детка, мы рождены, чтобы бежать…» Брюса Спрингстина.

Детка, мы рождены, чтобы бежать…

Лорен резко повернулась, подбежала к проигрывателю и в сердцах нажала на кнопку «стоп». В комнате вдруг стало тихо, причем настолько, что ей показалось, будто она слышит, как Конлан наверху стучит по клавиатуре компьютера, хотя на самом деле она не могла это слышать. Она попыталась прогнать воспоминания о своей матери, но безуспешно.

— А я думал, что твоим сверстникам Брюс нравится, — сказал Конлан, спускаясь по лестнице.

Лорен медленно повернулась к нему:

— Здравствуй.

За то время, что прошло со свадьбы, Лорен старалась держаться от него на расстоянии, но это было нелегко, так как они жили в одном доме. Она чувствовала, что Конлан не спешит подпускать ее поближе, а старается сохранять дистанцию.

— Энджи поехала в город, — сказала она, вопросительно глядя на него и нервно сцепив руки. — Она скоро вернется.

— Я знаю.

Естественно, знает, как же иначе, ведь Энджи наверняка предупредила своего мужа. Лорен поняла, что ляпнула глупость.

Конлан пересек комнату и подошел к ней поближе.

— Ты почему-то всегда нервничаешь в моем присутствии.

— А ты — в моем.

Он улыбнулся:

— Верно сказано. Я просто переживаю за Энджи, вот и все. Она бывает такой хрупкой. Она идет на поводу у своего сердца.

— И ты думаешь, что я причиню ей боль.

— Ну, не намеренно.

Лорен не знала, что сказать на это, поэтому просто сменила тему:

— А ты хочешь быть отцом?

Что-то промелькнуло в его глазах, и она пожалела, что задала свой вопрос.

— Да.

Они молча смотрели друг на друга. Лорен видела, что Конлан пытается улыбнуться, и это сразу же изменило ее отношение к нему, сблизило их, что ли. Она помнила, какое страшное разочарование пришлось ему пережить.

— Я, видишь ли, не такая, как та девочка.

— Знаю. — Конлан отступил на несколько шагов, как будто хотел увеличить расстояние между ними, и сел на диван.

Лорен тоже села, но не рядом с ним, а напротив, на журнальный столик.

— Какой отец из тебя получится?

Этот вопрос, судя по его реакции, ошеломил Конлана. Он вздрогнул, опустил взгляд на свои руки. Ему потребовалось немало времени, чтобы найти ответ, а когда он заговорил, голос его звучал мягко.

— Наверное, я был бы внимательным отцом, заботливым, я бы ничего не пропускал — ни матч, ни школьный спектакль, ни визит к зубному. — Он поднял голову. — Я водил бы его или ее в парк, к океану, в кино.

У Лорен сжалось сердце. Только сейчас, услышав этот ответ, она поняла, что на самом деле имела в виду совсем другое: ей хотелось знать, что должен делать отец.

Конлан внимательно смотрел на нее, пытаясь понять, такой ли ответ она ожидала услышать.

Чувствуя себя словно прозрачной под его пристальным взглядом, Лорен встала:

— Пойду почитаю. Я только что начала новый роман Стивена Кинга.

— Мы могли бы сходить в кино, — предложил Конлан. — Сегодня в городе идет «Иметь и не иметь».

— Никогда не слышала о таком фильме.

— И о Хамфри Богарте и его жене Лорен Бэколл никогда не слышала? Это самая знаменитая супружеская пара американского кино. Они в этом фильме сыграли главных героев. Это непростительно! Собирайся, и пошли!

В штате Вашингтон буйствовал май. Каждый день начинался с яркого солнца и жары. По всему городу цвели и благоухали розы. Даже ночь не могла скрыть от глаз красоту яркого покрова — пурпурной лобелии, алой гардении, желтых анютиных глазок и нежно-сиреневых флоксов, которые цвели в корзинах, висевших вдоль Дрифтвуд-Вэй. В прогретом солнцем воздухе пахло цветами и соленой океанской водой.

Выходя из дома, люди щурились от яркого света. Ребятня спешно доставала из шкафов шорты, сделанные из старых обрезанных джинсов, и футболки без рукавов. Переодевшись в летнее, они убегали на улицу, а их матери, зайдя в комнаты, подбирали с пола раскиданную одежду. А за окнами в это время раздавался веселый смех и громкие крики детей, которым надоело сидеть дома холодными дождливыми днями.

Все ждали, что скоро — после Дня поминовения — в город начнут стекаться туристы. Вооруженные рыболовными снастями, сверяясь с расписанием приливов и отливов, они будут прибывать на машинах и автобусах и устремятся к песчаному пляжу, ведомые древним и безмолвным зовом океана, не отдавая себе отчета в том, почему они вдруг оказались здесь, и в то же время не имея сил противостоять ему.

Для тех, кто постоянно жил в Вест-Энде или кто уже пережил несколько дождливых зим, туристы были одновременно и благом, и злом. Никто не сомневался в том, что их деньги способствуют развитию города, помогают ремонтировать дороги, закупать оборудование для школ и платить зарплату учителям. Однако, с другой стороны, они были причиной автомобильных пробок, толп на улицах и очередей к кассе в супермаркетах.

В первую субботу мая Лорен проснулась рано. Покрутившись, она так и не нашла удобное положение и поняла, что ей больше не заснуть. Она встала, оделась — в легинсы с огромной, как у слона, талией и легкую, похожую на палатку блузку с рукавами-фонариками — и подошла к окну. Небо было сиреневато-розовым, и на его фоне деревья, еще не освещенные солнцем, казались почти черными.

Лорен захотелось выйти на воздух. Ей вдруг стало тесно в комнате, дыхание участилось, как при приступе клаустрофобии. Она на цыпочках прошла мимо спальни Энджи и Конлана, спустилась вниз, взяла с дивана мягкий плед и вышла. Шелестящий шум прибоя подействовал на нее умиротворяюще. Она успокоилась, ее дыхание выровнялось.

Лорен почти десять минут простояла на террасе, прежде чем ощутила боль. Беременность сильно утомила ее: все время ныли ноги, сердце шумно стучало, голова часто болела, а ребенок резвился у нее в животе, как веселый щенок. Но хуже всего на нее действовали занятия на курсах по предродовой подготовке — она вместе с Энджи посещала их каждую неделю. Перспектива, которая там вырисовывалась, выглядела ужасающе. Бедняга Дэвид сходил на одно занятие и взмолился, чтобы его больше туда не тащили. Да Лорен и сама не хотела брать его с собой.

Лорен отлично понимала, что никакое учащенное дыхание по новой системе не избавит ее от боли, поэтому она предпочитала, чтобы, когда придет срок, рядом была Энджи. Она нуждалась в ее поддержке.

Вчера ей опять приснился тот же сон: она, маленькая девочка, одетая в ярко-зеленое платье из магазина «Пенни», держит маму за руку, и эта рука, сильная и надежная, наполняет ее ощущением полнейшей безопасности. «Поторопись, — говорит во сне мама. — Нам нельзя опаздывать».

Куда они могли опоздать, сказать было трудно. То это была церковь, то — как будто школа, то — обед с папой. Лорен знала только одно: что последовала бы за своей мамочкой куда угодно…

Вчера в ее сне женщиной, державшей ее за руку, была не мать, а Энджи.

Лорен села в дубовое кресло-качалку. Ей в нем было очень удобно, кресло, казалось, было сделано под нее. Она умиротворенно вздохнула. Надо сказать Энджи, что в этом кресле будет очень удобно укачивать ребенка по вечерам перед сном. Почему-то в ней поселилась твердая уверенность, что если она (Лорен всегда думала о малыше как о девочке) с первых дней будет засыпать под шум океана, то и жизнь у нее сложится по-другому, лучше, чем у нее самой. Ведь гораздо полезнее засыпать на свежем воздухе под шелест волн, чем в прокуренном помещении под ругань соседей.

— Тебе это понравится, правда? — обратилась она к нерожденному ребенку, и тот толкнулся в ответ.

Лорен откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Мерное покачивание успокаивало ее. А сегодня ей как никогда понадобится спокойствие. Ей предстоит тяжелый день, один из тех, когда оглядываешься назад и видишь, что вся твоя прошлая жизнь ужимается до одной-единственной картинки, которая вмещается в зеркало заднего вида.

В этот день ровно год назад она вместе со своими друзьями пошла на пляж. Мальчишки играли в футбол, девчонки в солнцезащитных очках и крохотных бикини загорали на солнце. Когда наступил вечер, они разожгли костер, стали жарить хот-доги и слушать музыку. Ей было сладостно-спокойно в объятиях Дэвида, ею владела несокрушимая уверенность в том, что в этом мире ее место рядом с ним. Тогда она редко задумывалась о том, как сложатся дальше их отношения, если они поступят в разные университеты.

Лорен хорошо понимала, что долгий путь от наивной девочки до взрослой женщины она прошла всего за один год. Она надеялась, что дорога назад есть. Когда она отдаст своего ребенка Энджи и Конлану, она… Лорен не смогла закончить эту мысль. С ней произошло то, что в последнее время стало случаться все чаще и чаще: ее охватила паника. Эта паника не была связана с грядущим усыновлением. Лорен не сомневалась, что приняла правильное решение и что у нее хватит душевных сил пройти через процедуру. Проблемы возникнут потом.

Лорен была умной девочкой. Она с пристрастием расспросила консультанта и назначенного опекуна-представителя. Едва у нее возникал вопрос, она тут же задавала его. Она даже сходила в библиотеку и прочитала там всю имевшуюся литературу об открытом усыновлении[24]. Для нее такое усыновление было бы лучше анонимного, потому что она могла бы видеть, как растет ребенок, получать фотографии, рисунки, письма. Новая схема усыновления позволяла даже навещать приемную семью время от времени.

Однако во всех схемах усыновления было одно неукоснительное условие: биологической матери предписывалось отойти в сторону и жить своей жизнью, отдельной от ребенка.

Именно это и мучило Лорен. Энджи и Конлан, да практически и весь клан Десариа стали ее семьей, и мысль о том, что ей придется расстаться с ними, опять оказаться одна-одинешенька в этом жестоком мире была для нее невыносима, хотя она понимала, что рано или поздно все равно осталась бы одна. Дэвид уехал бы в университет, Энджи и Конлану вряд ли понравилось бы, если бы она после усыновления дневала и ночевала у них. Ее родная мать вообще неизвестно где, так что возлагать на нее надежды не приходилось. Иногда ход событий вносит в жизнь людей совершенно неожиданные коррективы. И «прощай, биологическая мамаша» одна из них.

Лорен тяжело вздохнула и погладила живот. Главное — это счастье и судьба ее ребенка, а еще счастье и судьба Энджи. Об этом она и должна помнить.

За ее спиной со скрипом открылась и снова закрылась стеклянная дверь.

— Ты сегодня рано, — сказала Энджи, подходя к ней и кладя теплую руку ей на плечо.

— Ты когда-нибудь пробовала спать на арбузе? Вот каково мне сейчас.

Энджи села напротив на диван-качалку. Цепи и пружины заскрипели под ее весом. А Лорен с опозданием сообразила, что сказала бестактность. Ведь Энджи знала, как неудобно спать с большим животом.

Между ними повисло молчание, нарушаемое шумом волн. Как было бы просто — и привычно — откинуть голову на спинку, закрыть глаза и притвориться, будто все хорошо. Именно этим она и занималась весь последний месяц. Они все жили сегодняшним днем, потому что будущее пугало их. Однако время, отпущенное на притворство, заканчивалось.

— До родов всего несколько недель, — сказала Лорен, словно Энджи не знала этого. — В книгах говорится, что к этому времени женщине следует свить гнездышко для младенца. Может, стоит устроить смотрины детских вещей?

Энджи покачала головой:

— У нас и так все готово. У меня уже приготовлена целая гора детских вещей.

— Ты боишься, да? Ты опасаешься, что будут какие-то проблемы, как с Софи?

— Вовсе нет, — поспешно ответила Энджи. — Софи родилась недоношенной, вот и все. Я уверена, что твой ребенок родится сильным и здоровым.

— То есть твой ребенок, — поправила ее Лорен. — Может, уже пора переоборудовать мою комнату в детскую? Коробки с детскими вещами все еще стоят нераспакованными. Почему ты так и не разобрала их?

— Еще есть время.

— Я могла бы начать…

— Нет, — резко произнесла Энджи и тут же осеклась и улыбнулась. — Мне пока не хочется думать о детской. Еще слишком рано.

Лорен увидела слезы в ее глазах и вдруг все поняла.

— Дело в той девочке? Она вместе с тобой готовила детскую?

— Сара, — сказала Энджи глухим голосом, и все звуки лета — и шум прибоя, и шелест ветра, и птичий щебет — вдруг на мгновение стихли.

Лорен было больно видеть ее терзания. Она подошла к Энджи и села на диванчик с ней рядом.

— Я не Сара, я не могу тебя подвести.

— Я знаю, Лорен.

— Поэтому ничего не бойся.

Энджи улыбнулась сквозь слезы:

— Ладно, я попытаюсь. А потом я еще попытаюсь излечивать больных и ходить по воде. Ты много от меня хочешь. — Она всхлипнула. — Дело не в тебе, Лорен. Просто некоторые страхи въелись слишком глубоко, тебе не о чем беспокоиться. Пусть твоя комната пока так и остается твоей. Для меня важно знать, что ты в ней живешь.

— Одновременное проживание не более одного жильца, так?

— Что-то вроде этого. Ты не хочешь мне ничего сказать?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому, что тебе сегодня исполняется восемнадцать. Мне пришлось выяснять у Дэвида, когда у тебя день рождения.

— А, это! — Лорен даже в голову не приходило сказать Энджи о дне рождения. Ее дни рождения приходили и проходили, и они никогда не были для нее праздником.

— Учти, сегодня все собираются у мамы.

Лорен даже приподнялась с диванчика, изумленная услышанным:

— Ради меня?

Энджи рассмеялась:

— Естественно, ради тебя. Но должна предупредить: тебя наверняка ждут розыгрыши и всякие конкурсы.

Лорен не смогла сдержать счастливой улыбки. Никто никогда не устраивал праздник в честь ее дня рождения.

— Обожаю розыгрыши.

Энджи поднялась с дивана, зашла в дом и тут же вернулась. В руках у нее был небольшой, завернутый в фольгу пакет. Она протянула его Лорен.

— Вот, — сказала она. — Я хотела вручить его тебе в тишине и спокойствии. Когда мы с тобой будем одни.

Лорен дрожащими пальцами развернула упаковку. В белом футляре лежало красивое ожерелье с медальоном в форме сердца. Открыв медальон, Лорен увидела на одной створке крохотную фотографию, на которой они были сняты вместе с Энджи. Другая створка была пока пустой. Она предназначалась для фотографии ребенка.

Лорен и сама не смогла бы объяснить, почему вдруг расплакалась. Обняв Энджи, она шептала «Спасибо», и это слово благодарности имело солоноватый привкус ее слез. Наконец она отстранилась от Энджи и вытерла глаза. Что-то уж слишком часто она стала плакать в последнее время, вот и сейчас разрыдалась над чудесным подарком. Она встала, подошла к перилам и устремила взгляд на океан. В горле у нее застрял комок, поэтому заговорила она не сразу.

— Мне нравится здесь, — тихо сказала она, подставляя лицо легкому ветерку. — И малышу понравится. Жаль…

— О чем ты жалеешь?

Лорен медленно повернулась к Энджи:

— О том, что я не выросла вот в таком месте, с такой матерью, как ты… Может, тогда мне не пришлось бы носить блузоны, похожие на парашюты.

— Все делают ошибки, солнышко. И даже жизнь в любви и заботе не может защитить от них.

— Ты не знаешь, каково это, — покачала головой Лорен, — когда тебя не любят, а ты всем сердцем жаждешь этой любви.

Энджи обняла ее.

— Уверена, мама любит тебя, Лорен. Просто сейчас она оказалась на распутье.

— Самое удивительное, что я по ней иногда скучаю. Я просыпаюсь в слезах и понимаю, что она опять мне приснилась. Как ты думаешь, эти сны когда-нибудь прекратятся?

Энджи ласково погладила ее по щеке.

— Я думаю, что девочка всегда будет нуждаться в своей маме. Возможно, со временем боль утихнет. И возможно, однажды она вернется.

— Ждать от моей мамы чего-то хорошего — это то же самое, что ждать выигрыша в лотерею. Можно каждую неделю покупать билет и мечтать о выигрыше, но при этом не иметь ни малейшего шанса на удачу.

— У тебя есть я, — тихо сказала Энджи. — И я люблю тебя.

У Лорен глаза снова наполнились слезами.

— Я тоже тебя люблю. — Она обняла Энджи и прижалась к ней и в тысячный раз с горечью подумала о том, что скоро им предстоит расстаться.

Энджи не понимала, что с ней происходит — болела спина, а в начале июня ее стали одолевать такие сильные головные боли, что она с трудом вставала утром с постели. Конлан уговаривал ее показаться мануальному терапевту, она кивала и говорила: «Ты абсолютно прав». Иногда дело доходило до того, что она даже записывалась на прием.

Однако Энджи знала, что источник ее проблем — не в костях и суставах, а в сердце. Каждый восход солнца приближал ее к ребенку, о котором она столько мечтала… и к расставанию с Лорен. Эти два противоречивых желания — иметь ребенка и не расставаться с Лорен — не могли ужиться в ее душе и грызли ее изнутри.

Конлан все это понимал. Его советы показаться специалисту были скорее формальностью и объяснялись желанием найти выход. Когда они по ночам лежали бок о бок в кровати и разговаривали, Конлан отваживался на рискованные вопросы, и Энджи всегда отвечала на них, как бы больно ей ни было.

— Она скоро уедет. — Прижав к себе Энджи, Конлан и сегодня попытался успокоить жену. — Она хочет поехать в Лос-Анджелес пораньше, чтобы найти работу. Консультант считает, что она сможет через женскую общину устроиться на лето работать домработницей с проживанием.

— Да.

— Так и должно все идти, — сказал Конлан, поглаживая Энджи по руке.

Энджи закрыла глаза, но это не помогло. В сознании неотступно появлялись картины: Лорен собирает вещи, целует их на прощание и уходит.

— Знаю, — вздохнула она. — Я боюсь за нее, мне страшно при мысли, что она опять окажется одна.

— Я считаю, что отъезд пойдет Лорен на пользу, — мягко, но настойчиво продолжал Конлан.

— Она не представляет себе, как ей будет трудно. Я пыталась ее предупредить.

— Ей уже восемнадцать. Нам вообще повезло, что она еще прислушивается к нашим словам. — Конлан крепче прижал к себе Энджи. — Ты никогда не сможешь подготовить ее ко всему, через что ей предстоит пройти. И никто не может.

— А вдруг… — Помолчав, Энджи заставила себя закончить: — Она не сможет отдать нам ребенка?

— Ты готова к этому? В прошлый раз…

— Сейчас не прошлый раз. Когда была Сара, я постоянно думала о ребенке. Я приходила в детскую и представляла, как она будет здесь спать. Я называла ее Бу, а она меня — мамой. Каждую ночь я представляла себе, как укачиваю ее на руках.

— А сейчас?

Энджи легла на спину и посмотрела на него.

— А сейчас мои мечты связаны с Лорен. Я представляю, как ей вручают диплом в университете, как она выходит замуж… А потом перед глазами возникает картина, как мы машем ей на прощание и уходим, а она плачет.

— Но ведь это ты, а не она, просыпаешься с мокрыми от слез щеками.

— Не знаю, смогу ли я взять у нее ребенка, — сказала Энджи, наконец-то решившись рассказать о своих самых больших опасениях. — И не знаю, хватит ли у меня духа отказаться от него. Я знаю только одно: и в том и в другом случае наши сердца превратятся в кровоточащую рану.

— Ты стала сильнее. Мы оба стали. — Конлан приподнялся на локте и поцеловал ее.

— Разве? — усомнилась Энджи. — Тогда почему я боюсь достать папину колыбель из коробки?

Конлан вздохнул, и она увидела в его глазах страх, хотя и не поняла, чей это страх — его собственный или отражение ее.

— Кроватка из «Поля чудес», — тихо произнес он, словно только сейчас вспомнив об этом.

Эту кроватку смастерил отец Энджи, он полировал ее до тех пор, пока дерево не стало гладким как шелк. Он говорил, что идея пришла к нему после этого фильма с Кевином Костнером. У него в глазах стояли слезы, когда он преподнес колыбель своей любимой Энджеле. «Я ее сделал, — с гордостью сказал он. — А скоро появится и малышка».

— Я с тобой, родная, — после долгого молчания проговорил Конлан. — Что бы ни случилось, я не дам нам пропасть, положись на меня.

— А на кого положиться Лорен? — спросила Энджи.

Во вторую субботу июня дождь лил как из ведра. Молитвы о том, чтобы выглянуло солнышко, так и не были услышаны. Погода мало интересовала Лорен. Она стояла перед зеркалом и разглядывала себя, и отражение приводило ее в уныние. Радовали только чудесные рыжеватые волосы, которые всегда были ее главной гордостью. Беременность придала им какой-то особый блеск. Ну а общее впечатление было ужасным. За последние недели ее лицо заметно округлилось, щеки стали нереально пухлыми. А о животе и говорить было нечего.

На ее тщательно застланной кровати лежала гора одежды. За прошедший час она перебрала практически все, примеряя вещи в различных сочетаниях, но во всем она выглядела смешной надувной куклой.

В дверь постучали, и послышался голос Энджи:

— Выходи, Лорен. Нам пора ехать.

— Сейчас спущусь.

Лорен вздохнула. Вот так всегда. Она наклонилась к зеркалу и в четвертый раз изучила свой легкий макияж, преодолевая желание добавить еще немного яркости лицу. Потом взяла свою сумку, забросила ремешок на плечо и вышла из комнаты.

Внизу ее уже ждали Энджи и Конлан. Оба выглядели шикарно. Конлан в черном костюме с рубашкой стального цвета походил на нового Джеймса Бонда. Энджи в розовом элегантном платье была ему под стать.

— Ты уверена? — спросила Энджи.

— Все нормально, — ответила Лорен. — Поехали.

Казалось, что они доехали до «Академии Фиркрест» в два раза быстрее, чем обычно. Лорен не успела опомниться, как они уже парковались возле школы.

Все трое в неловком молчании шли через двор, а кругом толпились люди, они смеялись, переговаривались и щелкали фотоаппаратами. Из зала доносился оживленный гомон.

Перед входной дверью Лорен остановилась.

Она не находила в себе сил переступить порог. Ее страшила мысль, что придется неуклюже пробираться к задним рядам и сидеть среди родителей, бабушек и дедушек.

— Все будет хорошо, — сказал Конлан, беря ее за руку.

Его прикосновение успокоило Лорен. Она обвела взглядом толпу, потом посмотрела на плакаты, развешанные на стенах.

«Выпуск 2004», «Смело в будущее».

В той, своей прежней жизни она была бы ответственной вот за эти плакаты.

В актовом зале собрались выпускники, на всех были алые атласные мантии. Все ребята сияли, твердо веря в то, что впереди их ждет только хорошее, глаза их лучились счастьем. Лорен очень хотелось быть среди них, своих друзей, смеяться и шутить вместе с подружками. Это желание было таким сильным, что Лорен вдруг ослабела и едва не споткнулась. Сегодня в школе устраивался выпускной бал — тот самый, о котором она мечтала все годы учебы.

Энджи взяла ее под руку и повела к местам для зрителей. Все трое расположились в середине ряда, а по обе стороны от них рассаживались друзья и родственники выпускников.

Лорен нашла глазами Дэвида. Он стоял со своими товарищами и был увлечен разговором. Он ни разу не оглянулся на ряды зрителей. Он вместе с одноклассниками праздновал окончание школы, наслаждался каждым мгновением и целиком был поглощен радостью и волнением этого дня.

Лорен было горько и больно оттого, что он там, что у него впереди безоблачное, ничем не омраченное будущее, а она сидит здесь, среди зрителей, беременная девочка-женщина, которая лишилась этих радостей. Однако злая горечь исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя только грусть.

Шум в зале стал нарастать и превратился в рев. Лорен сцепила руки, всеми силами стараясь сохранить самообладание. Она непроизвольно оглядывала зрителей, втайне надеясь увидеть свою мать, хотя и не сомневалась, что она не придет. Ну и пусть. Вот если бы Лорен была полноправной участницей этого торжества, тогда бы она переживала сильнее.

И все же в ней тлела крохотная искорка надежды, что мама вернется, что в один прекрасный день Лорен откроет глаза и увидит ее.

Энджи обняла Лорен за плечи и прижала к себе. Она прекрасно понимала, что чувствует сейчас эта девочка.

Зазвучала музыка.

Лорен наклонилась вперед. Выпускники разбежались по своим местам.

Началась торжественная часть. Один за другим выпускники «Академии Фиркрест» поднимались на сцену, получали из рук директора аттестаты и перекидывали кисточку на шапочке с одной стороны на другую.

— Дэвид Райерсон-Хейнз, — объявил директор.

Зал взорвался аплодисментами. Ребята стали выкрикивать его имя, и голос Лорен потонул во всеобщем гаме.

Дэвид уверенно шел по сцене, будто он был здесь самым главным. Лорен успокоилась, только когда он сел на свое место, и сохраняла спокойствие, пока директор не начал называть фамилии, начинающиеся с «р».

— Дэн Рансберг… Майкл Эллиот Релкер… Сара Джейн Ренквист…

Лорен подалась вперед.

— Томас Эдамс Робардс.

Она откинулась на спинку кресла, пытаясь не выдать своего разочарования. Она же знала, что не услышит своей фамилии, что ее не будут вызывать на сцену. Как-никак, она уже окончила школу в прошлом семестре. И все же… И все же она надеялась. Ведь она все эти годы трудилась ради этого момента. Ей казалось несправедливым, что сейчас она сидит среди зрителей, а все ее друзья там.

— Это всего лишь церемония, — прошептала ей на ухо Энджи. — Ты тоже выпускница.

Лорен ничего не могла с собой поделать: ей было очень обидно, было жаль себя.

— Я так этого ждала, — сказала она. — Шапочку, мантию, аплодисменты. Я мечтала, что стану спикером класса. — Она с горечью произнесла: — А вместо этого стала всеобщим посмешищем.

Энджи крепко сжимала руку Лорен, словно хотела передать ей свою силу, свою поддержку. Грусть в глазах девочки обжигала ее сердце.

— Милая, как бы я хотела все исправить. Но, увы, не все мечты сбываются. Такова жизнь.

— Я знаю. Просто...

— Тебе очень хотелось…

Лорен кивнула. Ее поддерживало лишь то, что Энджи так хорошо понимает ее. Лорен склонилась к ней и не отнимала свою руку, пока не закончилась церемония вручения аттестатов.

Они смешались с оживленной толпой, которая потянулась к футбольному стадиону, где на поле были расставлены тенты на случай дождя. Часто щелкали вспышки — это означало, что приехали газетчики и корреспонденты различных изданий.

Лорен то и дело махали одноклассники, они подходили к ней, звали ее с собой. Но она замечала, как они избегают смотреть на ее живот, видела в их глазах тот самый взгляд — «бедняжка Лорен» — и от этого чувствовала себя ущербной.

— Вон он, — сказала Энджи.

Лорен приподнялась на цыпочках. Дэвид стоял рядом со своими родителями. Она выпустила руку Энджи и поспешила к нему сквозь толпу. Когда Дэвид заметил ее, его улыбка угасла на секунду, а потом он снова заулыбался. Но Лорен успела увидеть эту мгновенную перемену и все поняла. Сегодняшний вечер он хочет провести со своими друзьями, вместе с ними пойти на берег океана, сидеть с ними у костра, пить пиво и со смехом вспоминать истории из школьной жизни. Ведь так из года в год делали все выпускники «Фиркреста», это уже стало традицией. И у него нет ни малейшего желания сидеть в тишине вместе со своей растолстевшей подружкой и слушать ее жалобы на боли и усталость.

Лорен резко остановилась перед ним, будто ударилась о стену.

— Привет, — сказал Дэвид и, наклонившись, поцеловал ее.

Она излишне страстно ответила на его поцелуй, приникла к нему, прижалась, но потом все же заставила себя отстраниться.

Миссис Хейнз посмотрела на нее с настороженностью.

— Здравствуй, Лорен. Энджи, Конлан.

Они все обменялись дежурными фразами, а потом повисло неловкое молчание.

— Ты вечером пойдешь с нами? — спросил Дэвид у Лорен.

— Нет. — Ей стоило огромного труда произнести это слово.

Облегчение Дэвида было очевидным, однако он все же уточнил:

— Уверена?

Лорен не могла осуждать его. Она и сама с нетерпением ждала этого дня. В последний год одноклассники только и делали, что обсуждали предстоящую вечеринку. И все же ей было больно. Больно и обидно.

— Уверена.

Они поговорили еще несколько минут, а потом пошли к машине. Когда они уже выезжали со стоянки, Лорен вдруг сообразила, что никто так и не сфотографировал ее вместе с Дэвидом. Они столько лет проучились вместе, а у нее даже не будет снимка с выпускного торжества!

Когда они приехали домой, Лорен сразу ушла в свою комнату. Она слышала голоса Энджи и Конлана, и ей казалось, что они говорят о ней.

Лорен села на кровать, уставилась в одну точку и стала вспоминать.

Когда ее отчаяние достигло наивысшего предела, она вышла на террасу. Дождя не было, небо очистилось и стало лазурно-голубым.

Лорен стояла у перил, а внизу, на пляже, горел костер. В воздухе пахло дымом. Вряд ли это выпускники «Фиркреста». Наверняка не они. И все же… Может, у нее хватит сил проковылять по песку и найти их, идя вдоль линии прибоя?

— Эй! — Сзади подошла Энджи и накинула ей на плечи шерстяной плед. — Ты замерзла.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Лорен обернулась и увидела встревоженное лицо Энджи.

— Ох, — дрожащим голосом произнесла она и разрыдалась.

Энджи ласково прижала ее к себе и стала гладить по голове. Когда Лорен отстранилась, она увидела, что глаза Энджи тоже полны слез.

— Это заразно, да? — спросила она, пытаясь улыбнуться.

— Просто… иногда ты такой ребенок. Как я понимаю, Дэвид идет на вечеринку выпускников один.

— Не один. Просто не со мной.

— Ты тоже могла бы пойти.

— Я там уже чужая. — Лорен высвободилась из ее объятий и села на диван-качели. Ей хотелось признаться Энджи, что в последнее время она чувствует себя чужой везде. Она всем сердцем полюбила эту семью, этот дом, но, когда родится ребенок, ей придется от всего этого отказаться.

Что ей сказал консультант? Что у ребенка должна быть одна мать.

Энджи села рядом с ней. Обе молчали и смотрели вдаль, туда, где на песок накатывали пенистые волны.

— А что потом? — спросила Лорен, наклоняясь вперед. Она избегала смотреть на Энджи. — Куда я пойду?

— Ты вернешься сюда. В дом. Потом, когда ты захочешь и будешь готова, ты уедешь. Мы с Коном купили тебе билет до университета. И еще один — чтобы ты приехала домой на Рождество.

Домой!

Это слово острой стрелой вонзилось ей в сердце. Скоро, когда родится ребенок, это место уже не будет ее домом. Она всегда была одинока, хотя и жила с матерью. Потом мать просто сбежала, но в ее жизнь вошла Энджи, и она впервые ощутила себя полноправным членом большой семьи. И вот теперь ей опять суждено одиночество.

— Лорен, мы не обязаны следовать установленным кем-то правилам, — уверенно произнесла Энджи. — Мы вправе построить такую семью, какая нам нравится.

— Консультант считает, что я должна буду уехать отсюда сразу после рождения ребенка. Она считает, что мое присутствие осложнит всем нам жизнь.

— Мне — нет, — проговорила Энджи. — А вот ты должна поступать так, чтобы тебе от этого была наибольшая польза.

— Ага, — грустно усмехнулась Лорен. — То есть впредь мне надо блюсти свои интересы.

— Здесь тебе всегда будут рады.

Лорен подумала о составленном плане усыновления, который предусматривал письма, фотографии, разрешительные договоры. Но главное было в другом — не дать им двоим — Энджи и Лорен — приблизиться друг к другу. Он держал их на расстоянии вытянутой руки.

— Да, — сказала Лорен, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет.

31

Конлан, Энджи и Лорен сидели за старым исцарапанным обеденным столом и играли в карты. Из динамиков лилась музыка юности Конлана и Энджи, в частности Мадонна пыталась вспомнить, каково это — быть девственницей. Звук был довольно громким, и они чуть ли не кричали, обращаясь друг к другу.

— У вас, ребята, проблемы, — заявила Лорен, беря взятку с восьмеркой бубен. — Смотрите и плачьте. — Она шлепнула на стол десятку червей.

Конлан посмотрел на Энджи:

— Ее можно остановить?

Энджи не удержалась от улыбки:

— Нет!

— Вот черт, — произнес Конлан.

Звонкий смех Лорен заглушил музыку. Она смеялась весело и от души, и у Энджи потеплело на сердце.

Лорен выиграла, встала из-за стола и попыталась исполнить пляску победителя. Получалось у нее неуклюже, если учесть размеры ее живота, но зато всех развеселило.

— Что ж, — отдышавшись, с невинным видом проговорила Лорен, — кажется, мне пора в кроватку.

Конлан расхохотался:

— Эй, ребенок, так дело не пойдет. Накидала нам очков, а теперь хочешь просто так взять и уйти?

Лорен уже отошла от стола, когда в дверь позвонили. Никто даже не успел задаться вопросом, кто там, как дверь распахнулась и в холл ввалились Мария, Мира и Ливви. Каждая из них держала по большой картонной коробке. Не умолкая ни на минуту, они двинулись на кухню.

Энджи не было надобности заглядывать в коробки, чтобы узнать, что там. Замороженная еда, готовая к употреблению. Ее оставалось только разогреть и подать на стол. И наверняка каждая из них сегодня приготовила обед в двойном размере, так что теперь еды хватит на целую неделю.

Ну конечно! У молодых матерей нет времени на готовку.

У Энджи сжалось сердце. Она не хотела идти туда и видеть все эти свидетельства подготовки к грядущему событию.

— Идите к нам, — крикнула она сестрам и маме. — Мы играем в карты.

Мама прошла через комнату и решительно выключила музыкальный центр.

— Это не музыка!

Энджи улыбнулась, маму не переделаешь. Она стала выключать музыку, которую любила слушать Энджи, еще в конце семидесятых, считая все это «немузыкой».

— Как насчет покера, мама?

— У меня нет желания обыгрывать всех вас.

Мира и Ливви засмеялись, а Ливви объяснила Лорен:

— Она всегда мухлюет.

Мария гордо выпятила грудь:

— Никогда!

Лорен рассмеялась:

— Я уверена, что вы бы ни за что не пошли на это.

— Мне просто всегда везет, — заявила Мария, отодвигая стул и садясь.

— Сейчас вернусь, — на ходу бросила Лорен. — Я в туалет, я уже раз пятнадцать бегала туда.

— Прекрасно тебя понимаю, — проговорила Ливви, поглаживая свой живот.

— Как она? — спросила Мира, как только Лорен вышла из комнаты.

— Срок приближается, — ответила Энджи. Она понимала, ее близких волнует один вопрос — сможет ли Лорен отдать своего ребенка?

— Мы принесли еду, — сказала Мира.

— Спасибо, очень кстати!

Неожиданно дверь туалета распахнулась. Лорен вернулась в гостиную и замерла на месте. Она побледнела и была явно напугана. Между ее расставленных ног на полу образовалась лужа.

— Началось.

— Дыши, — скомандовала Энджи и сама подала пример, шумно задышав.

Лорен, лежавшая на родильном столе, приподнялась и закричала:

— Вытащите его из меня! — Она ухватила Энджи за рукав. — Я больше не хочу беременеть. Пусть все прекратится! О господи! А-а-а. — Тяжело дыша, она рухнула на подушку.

Энджи вытерла ей лоб влажным холодным полотенцем.

— Ты молодчина, детка. Ты просто молодчина.

Энджи поняла, что схватка закончилась. Лорен устремила на нее изможденный взгляд. Она выглядела до невозможного, до сердечной муки юной. Энджи дала ей пососать кусочек льда.

— Я не могу, — дрожащим голосом прошептала Лорен. — Я не… А-а-а! — Она на мгновение замерла от боли, а потом выгнулась.

— Дыши, детка. Смотри на меня. Смотри на меня. Я здесь. Будем дышать вместе. — Энджи взяла Лорен за руку.

— Как же больно, — простонала та. — Дайте обезболивающее.

— Сейчас найду что-нибудь. — Энджи поцеловала ее в лоб и выбежала из палаты. — Где этот проклятый врач? — Она носилась взад-вперед по белому коридору, пока не нашла доктора Мюлена. Сегодня он был дежурным врачом, врач же, который наблюдал Лорен во время беременности, уехал в отпуск. — Вот вы где! У Лорен сильные боли. Ей нужно обезболивающее. Боюсь…

— Все в порядке, миссис Малоун. Я осмотрю ее. — Он позвал медсестру и направился к палате, где рожала Лорен.

Энджи прошла в комнату ожидания, забитую до отказа. Там собрались все: семейство Миры, семейство Ливви, дядя Фрэнсис, тетя Джулия, Конлан и мама. Сгрудившись, они стояли у стены. У противоположной стены в одиночестве сидел белый как полотно Дэвид. Вид у него был пришибленный.

«Господи, какой же он ребенок», — подумала Энджи, переступая через порог.

Все тут же повернулись к ней и заговорили одновременно.

Энджи выждала немного, а когда все угомонились, сказала:

— Думаю, уже скоро.

Она направилась к Дэвиду, и тот встал и нетвердым шагом подошел к ней. Он был бледен, в его голубых глазах стояли слезы.

— Как она? — спросил он.

Энджи прикоснулась к его руке и почувствовала, какая она ледяная. Заглянув в его глаза, она поняла, почему Лорен так сильно полюбила этого мальчика. У него была душа. Что ж, когда-нибудь из него выйдет достойный мужчина.

— Все идет как надо. Хочешь взглянуть на нее?

— Все уже закончилось?

— Нет.

— Я не смогу, — прошептал Дэвид.

«Интересно, — спросила себя Энджи, — как долго это «я не смогу» будет преследовать его?» Оно наверняка оставит отметину в его душе, в этом она не сомневалась, а сегодняшний день запомнится ему навсегда. И им всем.

— Передайте ей, что я здесь, ладно? И моя мама сейчас приедет.

— Передам.

Они молча стояли друг перед другом. Энджи сожалела, что у нее не находится подходящих слов для такого момента.

К ней подошел Конлан, обнял ее и сжал плечо. Она привалилась к нему.

— Ты готов?

— Готов.

Они прошли мимо родственников к двери и направились к родильной палате. Конлан остановился возле поста медсестры и надел бахилы. Едва они вошли в палату, Лорен выкрикнула имя Энджи.

— Я здесь, солнышко. Я здесь. — Энджи подбежала к родильному столу и взяла Лорен за руку. — Дыши, детка.

— Больно! — Страдание, звучавшее в голосе Лорен, отдавалось мучительной болью в душе Энджи. — Дэвид здесь? — спросила она и опять закричала.

— Сидит в комнате ожидания. Хочешь, я приведу его?

— Нет. А-а-а! — Она выгнулась от боли.

— Идет. Тужься, — приказал доктор Мюлен. — Давай, Лорен, тужься еще.

Лорен села, и Энджи и Конлан поспешили поддержать ее под спину. Она кряхтела, тужилась, стонала от боли.

— Мальчик, — через несколько минут объявил доктор Мюлен.

Лорен в изнеможении откинулась на стол.

Врач обратился к Конлану:

— Вы отец, да? Хотите перерезать пуповину?

Конлан не шевельнулся.

— Перерезай, — устало сказала Лорен, — все нормально.

Конлан на не гнущихся ногах сделал несколько шагов, приблизился к столу, взял ножницы и перерезал пуповину. Медсестра тут же забрала малыша.

Энджи сквозь слезы улыбнулась Лорен.

— Видишь, все хорошо! — Она убрала волосы с ее потного лба.

— Какой?

— Отлично! — ответил доктор.

— Ты молодчина, — сказала Энджи. — Я так горжусь тобой.

Лорен устремила на нее грустный взгляд.

— Расскажи ему обо мне, ладно? Что я была хорошей девочкой, которая совершила ошибку. И что я так любила его, что согласилась отдать.

Эти слова задели Энджи за живое, они причинили ей такую сильную боль, что у нее перехватило дыхание и она не смогла ответить. Когда она заговорила, ее голос прозвучал напряженно:

— Он будет знать о тебе. Мы с тобой просто так не расстанемся.

Лорен посмотрела на Энджи и усмехнулась:

— Ага, как же! Что-то меня клонит в сон. Я без сил. — Она отвернулась и уткнулась лицом в подушку.

— Хочешь взглянуть на своего ребеночка? — ласково спросила Энджи.

— Нет, — ответила Лорен чужим, бесстрастным голосом. — Я не хочу его видеть.

Проснувшись, Лорен обнаружила, что ее палата заполнена цветами. Если бы настроение у нее было чуть получше, она бы улыбнулась. Она попыталась угадать, от кого какой букет. Африканские фиалки наверняка от Ливви и Сала. Азалия — от Марии. Розовые гвоздики, скорее всего, от Миры, а лилии и незабудки — от Энджи и Конлана. Вот две дюжины красных роз — это точно от Дэвида. Ей стало интересно, что написано в карточках, вставленных в букеты. Хотя что можно пожелать роженице, родившей ребенка, которого она отдаст другим людям?

Стук в дверь отвлек ее от этих мыслей.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошли Дэвид и его мать. Оба были взволнованы и смущены. Глядя на своего возлюбленного, Лорен думала только о том, что теперь у нее нет этого ужасного, огромного живота.

— Ты видел его?

Дэвид судорожно кивнул.

— Он такой маленький.

Он подошел к койке. Лорен ждала поцелуя и дождалась, но поцелуй оказался слишком быстрым. Они в молчании уставились друг на друга.

— У него волосики такие же, как у тебя, — сказала миссис Хейнз, тоже подходя к койке. Она встала рядом с сыном и взяла его под локоть, как бы поддерживая Дэвида.

— Пожалуйста, ничего не рассказывайте, — хриплым голосом попросила Лорен.

Снова повисло молчание. Лорен смотрела на Дэвида, и ей казалось, что их разделяют многие мили.

«У нас ничего не получится».

Это осознание обрушилось на нее как цунами, однако она понимала, что эта мысль все время маячила где-то вблизи, как тень в ночи, и ждала солнечного света, чтобы показаться во всей своей очевидности. Раньше они были детьми, а теперь, когда ребенок родился, они пойдут по жизни разными дорогами. Наверное, какое-то время, учась в разных университетах, они попытаются сохранить отношения, а потом… Потом каждый из них будет жить своей жизнью. Они станут друг для друга тем, что люди называют «первой любовью». Дэвид уже сейчас не знает, о чем с ней говорить, у него нет желания прикоснуться к ней. Он чувствует, что она другая, что прежней Лорен уже не существует, существует пока еще лишь ее любовь к нему.

— Цветы замечательные, — сказала Лорен, протягивая к нему руку. Он взял ее в свою, и девушка почувствовала, что она холодна.

Дэвид кивнул.

Миссис Хейнз наклонилась к Лорен, ласково, с величайшей заботой убрала волосы с ее лица.

— Ты очень храбрая девочка. Теперь я понимаю, почему Дэвид так сильно любит тебя.

Год назад такие слова осчастливили бы Лорен. А сейчас она смотрела на миссис Хейнз, не зная, что ей сказать.

— Ладно, — проговорила та, — оставлю вас одних. — Стук ее каблуков по полу прозвучал как череда выстрелов. Она вышла из палаты, и дверь за ней со щелчком закрылась.

Дэвид снова поцеловал Лорен. На этот раз поцелуй был настоящим.

— Я подписал бумаги, — сказал он.

Лорен кивнула:

— Странное ощущение… вот так, одной росписью, отказаться от него. Но ведь у нас нет выбора, правда?

— А что мы можем сделать?

Он с явным облегчением вздохнул и улыбнулся.

— Это верно.

Лорен было так мучительно смотреть на него, что она закрыла глаза.

— Я немного посплю.

— Ладно. Мы с мамой сейчас поедем за покупками к новому учебному году. Тебе что-нибудь нужно?

Новый учебный год. Она совсем забыла об университете.

— Нет.

Он чмокнул ее в щеку, погладил по лицу.

— Приеду завтра после обеда.

Лорен наконец-то решилась взглянуть на него.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, — сказал Дэвид.

Эти слова переполнили чашу, и Лорен разрыдалась.

Энджи и Конлан ждали в палате пятьсот семь. Энджи сидела в массивном кресле, Конлан — на стуле, рядом с ней. Он каждые несколько минут смотрел на часы, но ничего не говорил.

— Она передумала, — прошептала Энджи, чувствуя, что пора взглянуть правде в лицо.

— Мы этого не знаем, — возразил Конлан, но по его голосу она поняла, что он думает так же.

Время шло. Стрелка мерно передвигалась по циферблату.

Дверь открылась неожиданно. В палату вошла медсестра. В руках у нее был голубой сверток.

— Мистер и миссис Малоун?

— Да, это мы, — взволнованно ответил Конлан, вставая.

Медсестра, улыбаясь, подошла к Энджи, передала ей в руки сверток и вышла.

Малыш был просто чудесным — розовый, с крохотным, как кулачок, личиком. Он то и дело причмокивал губками и смешно морщился. На макушке четко выделялась прядь рыжих волос.

У Энджи закружилась голова, как при стремительном падении. Вся любовь, которую она так долго держала в себе, вырвалась наружу. Она осторожно поцеловала малыша в бархатистую щечку и вдохнула его младенческий аромат.

— Ах, Кон, — прошептала она. — Он так похож на Лорен.

— Даже не знаю, что сказать. Никак не могу опомниться.

Энджи посмотрела на мужа. Вид у Конлана был растерянный. Энджи поняла — Кон все еще не мог поверить, что у них теперь есть ребенок. Страх потери не оставил его. Что ж, значит теперь из них двоих сильной должна стать она.

— Положись на меня, — сказала Энджи, гладя мужа по руке. — Я сильная, я рядом. Что бы ни случилось, мы вместе. Все будет хорошо, поверь мне.

32

Лорен выдержала целые сутки, не видя своего сына. Она решила не давать себе ни малейшего шанса. Едва в палату входила медсестра, она тут же говорила: «Я биологическая мать, все вопросы насчет ребенка решайте с Малоунами» — прежде, чем та успевала раскрыть рот.

К концу следующего дня она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы возненавидеть роддом. Кормили здесь ужасно, обстановка была убогой, телевизор показывал всего два-три канала. Но хуже всего было то, что она слышала звуки, доносившиеся из детской. Каждый раз, когда плакал ребенок, у нее на глаза наворачивались слезы. Она заставляла себя в тысячный раз перечитывать университетские проспекты, но это не помогало. Ее слух все равно улавливал пронзительные крики новорожденных младенцев. Время от времени она против своей воли начинала думать о своем сыне как о Джонни, и тогда она зажмуривалась, сжимала кулаки и повторяла: «Они позаботятся о Джонни…»

Ей было очень тяжело, но она справилась бы со своими переживаниями, если бы накануне вечером ее не навестила Энджи.

Лорен дремала, она слышала шум, доносившийся с улицы, и убеждала себя, что это убаюкивающий шум океанского прибоя.

— Лорен?

Она думала, что пришла дежурная медсестра или нянечка, заглядывавшая в палаты, прежде чем выключить свет. Но это была Энджи.

Выглядела она ужасно: осунувшаяся, с запавшими и покрасневшими глазами. Как она ни старалась, улыбка у нее получилась жалкой. Они долго разговаривали. Энджи расчесала Лорен волосы, принесла воды, а напоследок сказала ей, ради чего и пришла:

— Тебе нужно увидеть его.

Лорен заглянула в ее глаза и подумала: «Вот она». Та самая любовь, которую она искала всю свою жизнь.

— Я боюсь.

Энджи ласково прикоснулась к ее руке:

— Знаю, солнышко. Вот поэтому тебе и надо увидеть его.

Еще долго после ее ухода Лорен размышляла над этим. В глубине души она знала, что Энджи права. Ей действительно нужно было подержать на руках своего сына, поцеловать его в крохотную щечку и сказать ему, как сильно она его любит. А еще попрощаться.

Но ей было страшно. И мучительно даже подумать о том, чтобы расстаться с ним. Что она почувствует, когда возьмет сына на руки?

Наступил рассвет, когда Лорен наконец приняла решение. Она потянулась к кнопке и вызвала медсестру. Когда та пришла, она попросила:

— Пожалуйста, принесите моего ребенка.

Следующие десять минут тянулись, казалось, целую вечность.

Наконец сестра вернулась, и Лорен впервые увидела своего крохотного розовощекого сыночка. У него были глаза Дэвида и острый подбородок ее матери. И ее рыжие волосы. В этом маленьком личике угадывались черты людей, игравших самую важную роль в ее жизни.

— Знаешь, как его держать? — спросила сестра.

Лорен покачала головой. Говорить она не могла, потому что горло сдавил спазм. Медсестра помогла ей правильно взять завернутого малыша.

Лорен даже не заметила, как медсестра вышла. Она не отрываясь смотрела на своего ребенка, это чудо из чудес. Хотя он был крохотным, ей казалось, что в нем воплощена вся любовь мира. Ее сердце переполняла любовь к нему, такая сильная, что ей трудно было дышать.

Он теперь — ее семья.

Семья.

Всю жизнь она мечтала о близком человеке, и вот он появился, сейчас лежит у нее на руках. Она никогда не знала ни отца, ни бабушек с дедушками, у нее не было ни братьев, ни сестер, ни теток с дядями, и вот теперь у нее есть сын.

— Джонни, — прошептала она, дотрагиваясь до его кулачка.

Малыш ухватился за ее палец. Лорен ахнула. Ну разве она может расстаться с ним? От этой мысли она заплакала.

Но она же обещала…

Просто тогда она еще ничего не знала, не понимала. Откуда она могла знать, каково это — любить собственного ребенка?

«Я не Сара Деккер, — однажды сказала она Энджи. — Я тебя не подведу».

Лорен зажмурилась. Разве она может подвести Энджи? Женщину, которая ждет этого малыша и готова стать лучшей матерью на свете. Женщину, которая показала ей, что такое любовь, что такое настоящая семья.

Лорен медленно открыла глаза и сквозь слезы посмотрела на своего сына.

— Но твоя мама я, — прошептала она, — запомни!

Подчас бывает невозможно сделать выбор, даже убедив себя в том, что этот выбор — единственно правильный.

Дэвид пришел к Лорен во второй половине дня. Он выглядел измотанным, усталым и, казалось, был просто неспособен улыбаться.

— Мама говорит, что он похож на ее отца, — сказал он, нарушив долгое неловкое молчание.

Лорен подняла на него глаза:

— Ты уверен, что мы поступили правильно?

— Да. Слишком рано для нас.

И он был прав. Для них было слишком рано. Неожиданно Лорен поймала себя на том, что вспоминает все то время, что они с Дэвидом провели вместе, все те годы, что она любила его. Как он часами восторгался динамическими характеристиками какого-нибудь автомобиля или во всех подробностях пересказывал какой-нибудь фильм; как он пел, фальшивя и путая слова. Он всегда каким-то образом ухитрялся почувствовать, что ей страшно или она в растерянности, и тогда он крепко брал ее за руку, как будто хотел поддержать ее. Она так любила его!

— Я люблю тебя, Дэвид, — сдавленным голосом проговорила Лорен.

— Я тоже тебя люблю. — Он потянулся к ней и обнял.

Она отстранилась первой, и тогда он взял ее руку в свои.

— Это конец, — тихо произнесла она.

Эти два слова, сказанные вслух, причинили ей почти физическую боль. Ей хотелось, чтобы Дэвид рассмеялся, обнял ее и стал горячо убеждать в том, что у них все впереди.

А он заплакал.

У Лорен тоже словно обожгло глаза. Ей захотелось взять эти страшные слова обратно, уверить Дэвида в том, что она имела в виду совсем другое, но она преодолела себя. Она теперь смотрела на жизнь по-взрослому и сейчас отлично понимала, какое именно решение будет самым верным. Энджи сказала ей как-то, что не все мечты сбываются. Но хуже другое: мечта могла бы осуществиться, они могли бы всегда любить друг друга, если бы она не забеременела. Интересно, как долго ее любовь к Дэвиду будет причинять ей боль? Она надеялась, что когда-нибудь рана зарубцуется и от нее останется только безболезненный шрам.

— Я хочу, чтобы ты уехал в Стэнфорд и забыл об этой истории.

— Прости, прости меня, Лорен, — глухо, сквозь слезы, проговорил Дэвид. И Лорен поняла: он услышал ее слова и принял их. Он был с ней согласен.

Мысль об этом была мучительной и одновременно стала спасением для Лорен. Она даже смогла улыбнуться. Любовь требует жертв, и Лорен была готова принести эту жертву ради своей любви к Дэвиду.

Дэвид полез в карман и достал листок розовой бумаги.

— Вот, — сказал он, протягивая ей листок.

Лорен нахмурилась:

— Это же свидетельство о собственности на твою машину.

— Я хочу, чтобы ты взяла ее.

Слезы хлынули из глаз Лорен.

— Ах, Дэвид, не надо!

— Это все, что у меня есть.

Она будет помнить это мгновение до конца дней. Что бы ни случилось, она всегда будет знать, что он любил ее.

Лорен вернула ему документ.

— Поцелуй меня, Спиди-Гонщик, — шепотом попросила она, понимая, что этот поцелуй станет последним.

Едва Энджи приблизилась к посту медсестры, она сразу все поняла.

— Миссис Малоун? — обратилась к ней одна из сестер. — Мисс Коннелли хочет поговорить с вами.

Энджи бросилась к палате. Ее шаги эхом отдавались от стен коридора и казались оглушающе громкими. Она рванула на себя дверь палаты. Койка Лорен была пуста.

Энджи привалилась к стене. В глубине души она знала, что это произойдет, ждала этого, но от понимания легче не становилось.

— Она ушла, — сказала она подбежавшему к ней Конлану.

Держась за руки, они стояли в дверном проеме и молча смотрели на тщательно заправленную койку. В воздухе витал слабый аромат цветов, и это служило единственным свидетельством того, что еще вчера Лорен была здесь.

— Миссис Малоун?

Энджи медленно повернулась, ожидая увидеть лицо больничного капеллана. Он первым навестил ее в тот день, когда умерла Софи. Но это оказался не капеллан, а мисс Коннелли, женщина, назначенная им для опеки.

— Она ушла примерно час назад. — Мисс Коннелли отвела взгляд. — Со своим сыном.

Энджи ожидала и этого, но известие все равно парализовало ее. Какое-то время понадобилось ей, чтобы прийти в себя.

— Она оставила вам письмо. И еще одно для Дэвида.

— Спасибо, — только и сказала Энджи, забирая конверты.

Мисс Коннелли сухо произнесла «Сожалею» и пошла прочь.

Энджи опустила взгляд на один из снежно-белых конвертов. На нем были написаны только ее имя и фамилия — «Энджи Малоун». Она дрожащими руками достала письмо и развернула его.

Дорогая Энджи.

Мне не надо было видеть его, брать на руки. (Здесь Лорен что-то очень тщательно зачеркнула.) Всю свою жизнь я мечтала о семье, и теперь она у меня есть. Я не могу бросить его. Прости.

Жаль, что у меня не хватило духу сказать тебе все это в лицо. Не смогла. Мне остается только молиться, чтобы вы с Конланом когда-нибудь простили меня.

Знай: где-то на свете есть молодая мать, которая будет всегда думать о тебе. И тешить себя мыслью — мечтать, — что она твоя дочь.

С любовью,

Лорен

Энджи сложила листок и убрала обратно в конверт.

— Она же совсем одна, — встревоженно сказала она Конлану.

— Уже не одна, — поправил он ее.

Взглянув в глаза Конлана, Энджи поняла, что он, как и она, ожидал такого исхода.

— И все-таки одна-одинешенька.

Конлан обнял ее, она прижалась к его груди и заплакала.

Дэвида они увидели в комнате ожидания. Он пришел вместе с матерью. Когда Энджи и Конлан вошли, он устремился им навстречу:

— Здравствуйте.

Его мать, Анита, радушно улыбнулась:

— Здравствуйте.

Повисло неловкое молчание, и после довольно продолжительной паузы Анита нарушила его.

— Он чудесный малыш, — произнесла она надтреснутым голосом.

Энджи попыталась представить, каково это — навсегда распрощаться с собственным внуком.

— Лорен ушла из роддома, — как можно мягче сказала она. — И забрала с собой ребенка. Мы не… — Она не закончила, потому что у нее перехватило дыхание.

— Мы не знаем, куда она направилась, — договорил Конлан.

Анита в ошеломлении опустилась на стул и схватилась за голову.

Дэвид нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— Она ушла вместе со своим сыном, — повторила Энджи.

— Ушла? Но… — Он замолчал.

Энджи протянула ему конверт:

— Это она оставила для тебя.

Дэвид поспешно достал письмо. Все безмолвно наблюдали за ним, пока он читал. Наконец он поднял голову, и все увидели, что он плачет.

— Она не вернется.

Энджи изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Вряд ли она осмелится, — отважилась она вслух произнести то, в чем боялась признаться даже самой себе. Конлан сжал ее руку. — Она думает, что нам всем будет лучше, если мы не узнаем, где она.

Дэвид повернулся к матери:

— Мама, что нам делать? Она же совсем одна. Это я виноват. Я должен был остаться с ней.

Все молчали. Никто не знал, что тут можно сказать.

— Позвоните нам, если она вернется, — попросила Анита.

— Обязательно, — заверил ее Конлан.

Энджи смотрела вслед матери и сыну, которые уходили прочь, держась за руки. Интересно, что они сейчас скажут друг другу? И смогут ли они найти нужные слова?

Когда они вышли, она повернулась к Конлану, и словно вся их жизнь встала у нее перед глазами — и хорошие времена, и плохие, и период безвременья, разделивший их. На мгновение ей показалось, что их любовь ушла, оставив каждого из них в одиночестве. В тот раз они заблудились, потому что считали, что их любви недостаточно. Сейчас они уже научены горьким опытом. Бывает, сердце разбивается, но человек все равно продолжает идти дальше. Такова жизнь.

— Поехали домой, — сказала Энджи, с трудом выдавливая из себя улыбку.

— Да, — произнес он, — домой.

Лорен вышла из автобуса и оказалась в своем старом мире. Она покрепче прижала к себе Джонни, который мирно спал в «кенгуру», и погладила его по спинке. Ей не хотелось, чтобы он проснулся раньше времени.

— Твое место не здесь, Джон-Джон. Помни об этом.

Близился вечер, и в сгущающихся сумерках жилой дом выглядел не таким обшарпанным и зловещим, как днем. Лорен вдруг поймала себя на том, что нервничает, что ей страшно. Она уже не чувствовала себя своей в этом районе и с тоской посмотрела вслед удаляющемуся автобусу. Эх, если бы она могла развернуться, дойти до угла и сесть на автобус до Миракл-Майл-роуд!

Но дороги назад нет. Лорен это понимала, когда уходила из роддома. Она предала Энджи и Конлана, которые верили ей, она совершила именно то, что клялась не делать. Как бы сильно они ее ни любили, теперь о теплых чувствах и речи быть не может. Она сама пережила предательство и знает, как трудно его простить. Отныне она чужая и в той части города, где у моря стоит дом Энджи, и в ресторане, где пахнет тимьяном, чесноком и печеными помидорами. Сделанный ею выбор снова привел ее сюда. Ее место здесь, и в этом судьба неумолима…

Лорен подошла к своему прежнему дому. Его вид вызвал у нее дрожь и обострил чувство потери. Сколько же сил она приложила, чтобы вырваться отсюда, и чем все закончилось?! Она осталась с ребенком на руках, которого еще не скоро можно будет отдать в ясли. В ее кошельке лежит чек на пять тысяч долларов, но этих денег мало, она продержится на них недолго. Ей нужно побыстрее уезжать из этого города, где она постоянно думает об Энджи. Надо набраться сил и искать себе новое место жительства.

Лорен поставила на землю свой чемоданчик и потянулась, распрямляя ноющую спину. Все тело болело. Действие лекарства, которое она приняла в начале дня, заканчивалось, и в животе опять усилились режущие боли. Из-за этой боли ей было тяжело передвигаться, и ее походка была похожа на походку пьяного матроса. Вздохнув, она взяла чемоданчик и пошла по дорожке с проросшими между плитками сорняками мимо заполненных мусором баков и раскисших на дожде картонных коробок.

Парадная дверь открылась легко и со знакомым скрипом. Значит, ее так и не починили. Лорен потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. Она уже и забыла, как тут темно, как здесь противно воняет застоявшимся сигаретным дымом и безнадежностью. Она подошла к квартире с номером 1А и постучала.

Прошаркали шаги, прозвучало приглушенное «Сейчас!», и дверь открылась. Миссис Мок, как всегда, была в цветастом халате и розовых тапочках из искусственного меха. Седые волосы скрывала косынка.

— Лорен! — воскликнула она изумленно.

— Моя мама не справлялась обо мне? — Она услышала в своем голосе трогательные нотки надежды, и ей стало стыдно.

— Нет. Ты же на самом деле не думаешь, что она вернется, верно?

— Да, — почти шепотом ответила она.

— Я полагала, что ты уехала отсюда навсегда.

Лорен больно задело это «навсегда».

— Наверное, миссис Мок, для таких, как мы, это невозможно.

Глубокие морщины на лице пожилой дамы обозначились еще резче.

— Кто это?

— Мой сын. — Лорен улыбнулась, хотя ею владела величайшая грусть. — Джонни.

Миссис Мок вздохнула и привалилась к косяку. Лорен сразу узнала этот вздох. Он означал поражение. Точно так же вздыхала ее мать.

— Я приехала, чтобы узнать, есть ли у вас свободная квартира. Я хотела бы ее снять, у меня есть деньги.

— Все занято.

— Ох. — Лорен отказывалась поддаваться отчаянию. У нее на руках Джонни, и ей надо думать о нем. Слезами горю не поможешь.

Она уже собралась уйти, но тут услышала:

— Может, зайдешь? Вот-вот начнется дождь. Ты с малышом могла бы переночевать в свободной комнате.

У Лорен едва не подогнулись ноги — настолько велико было ее облегчение.

— Спасибо.

Миссис Мок провела ее в гостиную-столовую. На мгновение Лорен показалось, будто она перенеслась в прошлое. Квартира была такой же, как у них с матерью: тот же дешевый обеденный стол, тот же вытертый ковер, тот же диван с цветочной обивкой, а по обе стороны от него — два раскладных кресла. На экране маленького черно-белого телевизора шел очередной сериал.

Миссис Мок сразу отправилась на кухню, а Лорен вытащила Джонни из «кенгуру». Он тут же расплакался. Лорен поменяла ему подгузник и снова запеленала, но он продолжал плакать. Его пронзительные вопли звучали оглушающе в этой маленькой квартирке.

— Прошу тебя, замолчи, — прошептала она, укачивая его и гладя по спинке. — Я же знаю, что ты не голоден.

Только когда миссис Мок вошла в комнату, поставила на стол две чашки кофе и задала вопрос: «Как ты?» — Лорен поняла, что плачет. Она вытерла слезы и виновато улыбнулась.

— Я просто очень устала, вот и все.

Миссис Мок села в кресло.

— Какой же он крохотный.

— Ему всего два дня от роду.

— И ты пришла сюда в поисках матери или жилья? Эх, детка! — Она окинула Лорен так хорошо знакомым взглядом, который говорил: «Бедняжка».

Они смотрели друг на друга и молчали. Тишину нарушал доносившийся из телевизора смех героев сериала.

— Что собираешься делать?

Лорен перевела взгляд на Джонни.

— Не знаю. Я собиралась отдать его на усыновление, но не смогла.

— Видно, ты сильно его любишь, — сказала миссис Мок. — А что отец?

— Я и его люблю. Вот поэтому-то я здесь.

— Одна-одинешенька.

Лорен подняла голову. У нее задрожали губы, а глаза наполнились слезами.

— Простите, это гормоны. Я постоянно плачу.

— Лорен, а где ты была все это время?

— В каком смысле?

— Я помню ту женщину, которая приехала за тобой в тот день. Я стояла у окна на кухне и видела, как ты села к ней в машину и вы уехали. Я тогда еще подумала: «Вот и тебе повезло, Лорен Рибидо».

— Это Энджи Малоун. — Лорен стоило большого труда произнести это имя.

— Я понимаю: я старая тетка, которая весь день сидит дома, разговаривает со своими кошками и смотрит старые фильмы, но мне тогда показалось, что она всем сердцем любит тебя.

— Я сама все испортила.

— Как?

— Я пообещала ей отдать ребенка, а потом сбежала. Теперь она меня ненавидит.

— Значит, ты с ней даже не поговорила? Просто взяла и сбежала?

— Мне было страшно смотреть ей в глаза.

Миссис Мок помолчала и прищурилась, изучая Лорен. Наконец она сказала:

— Закрой глаза.

— Но…

— Закрой! — строго повторила миссис Мок.

Лорен послушно закрыла глаза.

— А теперь представь свою мамашу.

Перед Лорен тут же предстал образ матери — с платиновыми волосами она сидит на продавленном диване. Она одета в потертую джинсовую мини-юбочку и коротенькую футболку. Ее некогда красивое лицо осунулось и покрылось сеточкой морщин. В правой руке она держит сигарету, над которой вьется дымок.

— Представила.

— Вот что происходит с женщиной, когда она сбегает;

Лорен медленно открыла глаза и посмотрела на миссис Мок.

— Лорен, я видела, как ты старалась пробиться в этой жизни. Ты таскала домой горы книг, работала на двух работах и получила стипендию в «Фиркресте». Ты платила за квартиру, когда твоя непутевая мать спускала все заработанное в «Прибое». Ты подавала надежды, Лорен, я видела это. Ты знаешь, как редко среди жильцов этого дома проявляются такие качества?

Надежды. Лорен снова закрыла глаза, но на этот раз представила Энджи, стоящей на террасе и глядящей на океан. Ее темные волосы трепал ветер. Она повернулась, увидела Лорен и улыбнулась: «А вот и ты. Как спалось?» Это было даже не воспоминанием, а зарисовкой одного обычного утра.

— Тебе же есть куда пойти, верно? — сказала миссис Мок.

— Я боюсь.

— Нет, нельзя идти по жизни с такими мыслями. Я знаю, чем заканчивается путь, когда человека ведет по нему трусость. Ты тоже это знаешь. В квартирке вроде той, что наверху, и с горой неоплаченных счетов.

— А что, если она не сможет простить меня?

— Прекрати, Лорен, не строй из себя дурочку, — отмахнулась миссис Мок. — А что, если сможет?

— Ты же репортер, как-никак. Найди ее.

— Энджи, мы уже сто раз обсуждали это. Я просто не знаю, с чего начать. Дэвид обзвонил всех ее подружек. Никто ничего не знает о ней. Парень на автовокзале не помнит, чтобы продавал ей билет. Ее прежняя квартира сдана другим людям, управляющая практически бросила трубку, когда я стал расспрашивать о Лорен. В приемной комиссии университета сказали, что она отказалась от стипендии. Я не представляю, куда она могла поехать.

Энджи нажала кнопку кухонного комбайна, и кухню наполнил громкий воющий звук. Она смотрела, как ягоды черники превращаются в однородную массу, и размышляла над тем, что еще можно предложить.

Но предлагать было нечего. За последние сутки они с Конланом обсудили эту тему со всех сторон. Лорен просто исчезла, что было несложно в этом огромном суетливом мире.

Энджи остановила комбайн, сняла крышку и всыпала в содержимое сахар. Ее сестры всегда утверждали, что готовка имеет терапевтический эффект. Это ее третий ягодный пирог. Еще немного такой терапии, и она взвоет.

Конлан подошел, обнял ее и поцеловал в затылок. Энджи вздохнула и прижалась к нему спиной.

— Мне страшно от мысли, что она совершенно одна. Только не говори, что она не одна. Она же совсем ребенок, о ней самой надо заботиться.

— Она теперь мать, — ласково напомнил Конлан. — В своем беспокойстве ты совершенно забываешь о малыше.

Энджи повернулась к нему лицом и положила руки ему на грудь. Она ощутила, как под ладонями бьется его сердце, ровно и сильно. Каждый раз, когда за последние сутки ее охватывала растерянность, или безнадежность, или отчаяние, она подходила к нему, прижималась и успокаивалась. Он удерживал ее, как якорь.

Конлан поцеловал ее и, не отрываясь от ее губ, прошептал:

— Она знает, что ты любишь ее. Она вернется.

Энджи знала, как ему хочется верить в это.

— Нет, — возразила она, — не вернется. И знаешь почему?

— Почему?

— Она думает, что я никогда не прощу ее. Мать не научила ее самому важному. Она не осознает, что сама простила свою мать — или простит, как только та объявится. Она еще не знает, какой прочной может быть любовь, она уверена, что любовь может только разрушаться.

— Странно, Энджи, ты тревожишься о Лорен, но ни разу не заговорила о ребенке.

— В глубине души я знала, что она не сможет отдать его. — Энджи вздохнула. — Жаль, что я ей этого не сказала. Может, тогда она не сбежала бы.

— Но ты объясняла ей, что главное в жизни. И она слышала тебя. В этом я не сомневаюсь.

— А я сомневаюсь.

— Знаю. Когда у Лорен родился ребенок, ты говорила ей, что любишь ее и гордишься ею. Когда-нибудь, когда она перестанет корить себя за то, что сделала, она вспомнит твои слова. И вернется. Может, мать и не научила ее любви, но ты-то научила. Рано или поздно она во всем разберется.

У него всегда это отлично получалось — сказать именно то, что ей хотелось услышать.

— Конлан Малоун, я когда-нибудь говорила тебе, как сильно я тебя люблю?

— Только говорила. — Конлан перевел взгляд на духовку. — Сколько этой штуке еще печься там?

Энджи улыбнулась:

— Пятьдесят минут.

— У тебя хватит времени еще и доказать мне свою любовь. И не один раз…

Энджи поцеловала спящего мужа и осторожно, чтобы не разбудить его, выбралась из кровати. Надев спортивный костюм, она вышла из комнаты.

В доме было тихо. А она уже и забыла, что бывает такая оглушающая тишина. А вот от детей бывает столько шума…

— Где ты? — прошептала она, обхватив себя за плечи.

Мир, лежащий за пределами дома, огромен, а Лорен так неопытна. В голове Энджи пронеслись десятки пугающих сюжетов, как кадры в фильме ужасов. Она пошла на кухню, собираясь сварить себе чашку кофе, но по пути увидела коробку. Она стояла у стены в коридоре. Наверное, Конлан принес ее сюда вчера утром, перед тем как они поехали в роддом.

Вчера, когда все еще было по-другому.

Энджи понимала, что не надо смотреть на коробку, надо убедить себя, что ее здесь просто нет. Но так поступила бы она прежняя, только это притворство ни к чему хорошему не привело бы.

Энджи решительно подошла к коробке, опустилась рядом с ней на колени и открыла ее. Сверху, на розовой байковой пеленке, лежал ночник, изображающий Винни-Пуха. Она достала его и принялась разглядывать. Как это ни удивительно, но она не расплакалась и ее не пронзила боль от потери малыша, которому предназначался ночник. Вместо этого она отнесла светильник на кухню и поставила на стол.

— Вот, — сказала она, — он ждет тебя, Лорен. Возвращайся домой и забирай его.

Ответом ей была тишина, нарушаемая лишь шорохами и скрипом старого дома и глухим ворчанием океана, но от этого она казалась еще более гнетущей, особенно после того, как количество обитателей в доме уменьшилось. Энджи вышла на террасу и устремила взгляд вдаль. Она так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу заметила Лорен, стоящую под деревом. Она сбежала по ступенькам и, едва не падая, ринулась вперед по лужайке. Лорен стояла не двигаясь. Она тщетно пыталась улыбнуться.

Энджи хотелось сгрести ее в охапку и прижать к себе, но что-то остановило ее. Наверное, это был загнанный взгляд Лорен и ее дрожащие губы.

— Мы так волновались за тебя, — сказала Энджи, преодолевая оставшееся расстояние спокойным шагом.

Лорен опустила глаза на малыша.

— Я обещала, что отдам его тебе. Я просто… — Она подняла голову. По ее щекам струились слезы.

— Ах, Лорен. — Энджи ласково погладила ее по мокрой щеке. — Мне следовало бы заранее объяснить тебе, каково это — разлучиться со своим ребенком. Но мне было больно вспоминать день, когда родилась Софи, те несколько минут, пока я держала ее на руках. Я знала: как только ты заглянешь в глаза своему малышу, все на свете станет для тебя безразлично. То же самое было со мной. Вот поэтому я и не стала готовить детскую. Я знала, солнышко.

— Ты знала, что я не отдам его?

— Ни минуты не сомневалась в этом.

Лицо Лорен сморщилось, уголки рта опустились.

— Но ты же не прогнала меня. Я думала…

— Да я же тебя люблю, Лорен. Как ты этого не поняла? Ты же стала частью нашей семьи. Мы все любим тебя.

У Лорен расширились глаза.

— Даже после того, как я подвела тебя?

— Любовь иногда ранит нас, Лорен, но она не уходит.

Лорен некоторое время молча смотрела на нее.

— Когда я была маленькой, мне снился сон. Один и тот же, каждую ночь. Я одета в зеленое платьице, и меня держит за руку женщина. Она говорит: «Поторопись, Лорен. Нам нельзя опаздывать». Когда я просыпалась, я всегда плакала.

— А почему ты плакала?

— Потому что она была мамой, которой у меня не было.

Энджи вздрогнула. Внутри нее словно расправилась пружина, и до этого мгновения, пока давление не исчезло, она и не подозревала, как сильно напряжена. Вот ради этого момента жизнь и свела их, ее и Лорен. Ряди одного-единственного мгновения. Она раскрыла девочке объятия и ласково произнесла:

— У тебя есть я.

Лорен разрыдалась.

— Ох, Энджи, — пробормотала она, — прости меня, ради бога, прости!

Энджи прижала ее к груди.

— Мне не за что прощать тебя.

— Спасибо тебе, — тихо проговорила Лорен, отстраняясь.

Энджи улыбнулась:

— Нет, это тебе спасибо.

— За то, что доставила тебе столько проблем?

— За то, что показала мне, что это такое — быть матерью. А теперь еще и бабушкой. Все эти пустые годы я мечтала, как буду катать свою маленькую девочку на карусели. Я не знала…

— Что ты не знала?

— Что моя дочь уже выросла из каруселей.

Лорен подняла на нее глаза, и в ее взгляде отразились все годы безмолвного отчаяния, когда она стояла у окна и мечтала о любящей матери или лежала в кровати и надеялась, что ей почитают сказку и поцелуют на ночь.

— Я так долго ждала тебя.

У Энджи задрожали губы, из глаз полились слезы, но улыбка так и осталась сиять у нее на лице.

— А кто у нас завернут в одеяльце?

— Джон Генри. — Лорен достала малыша из «кенгуру» и передала его Энджи. Та с готовностью взяла его на руки.

— Он совершенство, — прошептала она, ощущая в сердце головокружительную смесь любви и благоговения, поцеловала нежный лобик и вдохнула запах малыша.

— И что мне теперь делать? — спросила Лорен.

— Вот ты мне и скажи. Что ты сама хочешь?

— Я хочу учиться в университете. Наверное, теперь мне придется поступать в местный. Если я поработаю несколько месяцев и скоплю кое-какую сумму, я смогу приступить к учебе уже весной. Это, конечно, не то, о чем я мечтала, но… жизнь меняется.

— Даже при таком раскладе тебе будет нелегко, — сказала Энджи.

А еще тяжелее ей станет, когда ее друзья и Дэвид осенью начнут учиться в университетах. И она расстанется с ними, все они пойдут своей дорогой. Ведь у них не будет ничего общего со сверстницей, ставшей матерью.

— Я привыкла к трудностям. Если бы я смогла вернуться на работу…

— А жилье бы тебе не помешало, а?

Лорен ахнула, она стала хватать ртом воздух, как человек, выброшенный на берег.

— Серьезно?

— Конечно, серьезно.

— Я… мы надолго не задержимся, уедем, как только я скоплю деньги на квартиру и ясли.

— Как же ты не понимаешь, Лорен? Тебе не нужны никакие ясли. Отныне ты член шумной, своевольной, любвеобильной семьи. Джонни станет не первым ребенком, выросшим в ресторане, и не последним. — Она усмехнулась. — Как ты, наверное, догадываешься, я смогу находить время, чтобы посидеть с ним. Не каждый день, конечно. Он твой сын, но я тебе обязательно помогу.

— Поможешь?

— Обязательно. — Энджи вдруг стало до боли жалко Лорен, которая выглядела совсем ребенком и глаза которой засветились вновь обретенной надеждой. Она крепко прижала ее к себе и замерла, а затем отстранилась и отступила на шаг. — Ты приехала как раз вовремя. Сегодня день рождения у тети Джулии. Я уже испекла три пирога с черникой — уверена, к ним никто не притронется, кроме вас с Конланом. — Она взяла Лорен за руку. — Поторопись. Нам нельзя опаздывать.

На губах Лорен появилась робкая улыбка, а в следующее мгновение она снова плакала.

— Я люблю тебя, Энджи.

— Я знаю, солнышко. Но иногда от этого становится очень больно, правда?

Рука об руку они прошли по мокрой траве и поднялись на крыльцо. В доме Лорен тут же метнулась к музыкальному центру и включила свою любимую радиостанцию. Из динамиков зазвучала старая песня группы «Аэросмит», громкая мелодия заполнила весь дом. Лорен поспешно убавила громкость, но оказалось, что она опоздала.

С лестницы чуть ли не кубарем скатился Конлан и влетел в гостиную.

— Что за грохот?

Лорен замерла, испуганно глядя на него.

— Здравствуй, Конлан, я…

Он в несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние, схватил ее в объятия и с хохотом закружил по комнате.

— Ты вовремя, — сказал он.

— Она вернулась, — проговорила Энджи, укачивая на руках малыша. Радуясь тому, что дом опять наполнился шумом, она перевела взгляд на стоявший на кухонном столе ночник в виде Винни-Пуха. Наконец-то он осветит детскую. — Наша девочка вернулась домой.

Примечания

1

«Хаскис», «Дакс» — университетские футбольные команды. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Льюис М., Кларк У. — исследователи, организовавшие первую сухопутную экспедицию через территорию США от Атлантического до Тихоокеанского побережья и обратно.

3

Лига плюща — ассоциация восьми самых престижных частных университетов США на Восточном побережье.

4

Рикотта — мягкий творожный сыр (пт.)

5

Маникотти — паста, крупные макароны, заполненные фаршем (ит.).

6

Молчаливый аукцион — разновидность аукциона, когда ставки пишутся на листках бумаги.

7

Оссобуко — блюдо из мяса на кости, обычно из телячьих голяшек, приготовленное с овощами и бульоном.

8

Фаршированные кальмары Сит.').

9

Ахи — желтоперый или желтохвостый тунец, пригоден для еды в сыром виде.

10

«Нордстром» — один из крупнейших магазинов США, в котором представлен широкий ассортимент модной дизайнерской одежды.

11

Камбала с каперсами и помидорами (ит.).

12

Полента — хлеб из кукурузной муки.

13

Забайоне — сладкий десерт из яиц и взбитых сливок с добавлением ягод.

14

Конга — кубинское карнавальное шествие, когда все участники вереницей движутся танцевальным шагом, держа впереди идущего за плечи.

15

«Такома-Доум» — куполообразный концертный зал в городе Такома, штат Вашингтон.

16

Поллок Джексон — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма (1912–1956).

17

Вудворд Р. — американский журналист, редактор газеты «Вашингтон пост», в 1972 году вместе с другим журналистом, Карлом Бернстайном, расследовал события, вошедшие в историю как «Уотергейт».

18

Паннакотт — итальянский десерт из сливок, сахара и ванили.

19

Панчетта — бекон (ит.).

20

Прошутто — ветчина (ит.).

21

Тортеллини — итальянские пельмени из пресного теста с мясом, сыром или овощами.

22

Тапенада — густая паста из измельченных оливок, анчоусов и тапенов, то есть каперсов.

23

Маринара — блюдо с морепродуктами.

24

При открытом усыновлении биологические родители продолжают принимать участие в жизни ребенка.

Content

Кристин Ханна
Всё ради любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания