Луиза Купер

Похоронный обряд

Тридцать лет назад, познакомившись с первым романом Луизы Купер «Книга парадоксов» (1973), я оказался в замешательстве: не смог найти ничего, написанного ею или хотя бы кем-нибудь о ней. Только спустя несколько лет появился еще один изумительный роман «Властелин вне времени» (1977). Лишь после 1985 года, когда начала выходить в свет серия о Властелине времени, открывшаяся книгой «Член братства», любители фэнтези по достоинству оценили Луизу Купер. Ее перу принадлежат также несколько романов в жанре хоррор, в том числе «Кровавое лето» (1976) и «В память о Саре Бейли» (1977). С 1985 года Луиза Купер (родилась в 1952 году) пишет прекрасные романы в жанре фэнтези, в том числе серию «Индиго», начавшуюся «Немезидой» (1988), серию «Врата Хаоса», начавшуюся «Обманщиком» (1991), и серию «Тень звезды». Последнюю серию открывает роман «Влияние звезды» (1994). Предлагаемый вашему вниманию рассказ — пролог, предваряющий повествование. Он представлен в качестве самостоятельного произведения, чтобы читатели смогли оценить глубину и убедительность миров Луизы Купер.

— Бенетан Лисс.

Ровный невыразительный голос, назвавший его по имени, проник в причудливый многоэтажный сон. Лисс повернулся на другой бок и бессознательно натянул на голову тяжелое одеяло.

— Бенетан, поторапливайся. Вставай.

На этот раз в сон вторгся не шепот, а приказ, побуждающий к безотлагательному исполнению.

Снившееся Бенетану двухголовое чудище дрогнуло и исчезло, и он пробудился в черной темноте, готовой поглотить колеблющийся огонек пламени. Чуть выше огонька в темноте светились два глаза. Когда собственные зрачки Лисса расширились, он различил не только глаза, но и неясные очертания — призрак человека.

— Что… — Бенетан проглотил незаконченный вопрос: разум включился в работу.

Из темноты появилась рука; огонек осветил тонкие пальцы и сложенную чашей ладонь. Посетитель слегка дунул на пламя, и оно разгорелось ярче, озарив узкое лицо неверным светом. Игра черных и серебристых теней усложняла, не давала понять его выражение.

— Савринор… — Остатки сна испарились, и Бенетан Лисс понял, что окончательно проснулся. — В чем дело? Который час?

— Восход второй луны, — ответил Савринор. Официально он именовался летописцем, но его должностные обязанности простирались неизмеримо дальше беспристрастного изложения происходящих событий.

Он подошел к окну и отодвинул занавеску. В комнату скользнул холодный луч, посеребрил длинные белокурые пряди волос Савринора, резче обрисовал хищный профиль с тонким орлиным носом.

Савринор прикрутил фитилек лампы, освещавшей изголовье кровати Бенетана.

— Друг мой, ты бы лучше оделся. Этой ночью никому из нас больше не удастся поспать. — Во мраке, который не в силах был рассеять ни лунный свет, ни свет лампы, бледно-голубые кошачьи глаза историка встретились с глазами Бенетана. — Наконец умирает Верховный маг.

— Сегодня ночью? Как ты можешь это знать?

Савринор пожал плечами — скудный, но весьма выразительный жест.

— У меня есть уши, которыми я слышу. Внизу какое-то движение, перемещается остов замка, и уже ползут слухи, что Врата Хаоса приоткрываются с дальнего конца. А ты не хуже меня знаешь, что это может означать только одно.

— Эмиссар?

— За его душой.

Слабая улыбка тронула губы Савринора, не согрев его холодного взгляда.

— Я бы сказал, что произойдет это еще до рассвета, — продолжал историк. — Ты угодишь нашим повелителям, если предвосхитишь их приказы: будь готов к тому времени, как они пошлют за тобой.

Бенетан начал было:

— Если ты прав… — но, подумав, не стал заканчивать вопрос. Савринор никогда не ошибался. Такого он просто не мог себе позволить, балансируя, будто на лезвии бритвы, на границе, разделяющей два лагеря.

Бенетан свесил ноги с кровати и встал. Проговорил:

— Я твой должник.

— Нет, что ты… — Восхищение с легким оттенком зависти сквозило во взгляде Савринора, наблюдавшего, как Бенетан тянется к одежде. — Это я все еще обязан тебе за ту смуглянку, что ты мне привез из последней вылазки.

Бенетан резко обернулся, в сузившихся глазах мелькнул сарказм.

— Да она тебе наскучила за четыре дня.

— Возможно; но развлечение было приятным. Так что, скажем, услуга за услугу, — вновь улыбнулся Савринор, — чтобы сравнять счет.

Савринор всегда помнил оказанные и полученные им любезности. Он, следуя хитрому и подчас непостижимому моральному кодексу, непременно отдавал или же взыскивал долги в соответствии со скрупулезными подсчетами.

— Хорошо. Мы квиты, — коротко кивнул Бенетан и начал одеваться. Поморщился, ощутив обнаженным телом холод церемониальных одеяний, снятых со спинки кресла, куда они были небрежно брошены вечером. Поверх туники Бенетан прикрепил на плечи тяжелые серебряные пластины с семью кварцевыми подвесками, препоясался широким черным кожаным ремнем, на котором сверкали, словно глаза неведомых существ во тьме, еще семь драгоценных камней различных цветов. Пока он скреплял сложную застежку, Савринор сказал:

— Похоже, этой ночью нашим властелинам потребуется больше народу, чем обычно.

Бенетан прервал свое занятие и взглянул на Савринора, но лицо летописца не выражало ровным счетом ничего. По нему блуждала лишь хитрая полуулыбка, которая уже начинала раздражать Бенетана.

— Больше? — Он был немногословен. — Отчего?

Савринор пожал плечами:

— Знаешь ли ты, кто станет избранным преемником?

— Нет. Я не посвящен в тайны магов.

— Среди нас нет никого, кто был бы посвящен. Но иногда кто-нибудь из нас слышит обрывки фраз то здесь, то там. А после, в наших уединенных покоях, мы развлекаемся тем, что слагаем эти клочки в узоры. Порой они даже превращаются в картины. — Улыбка историка сделалась плотоядной. — Бенетан, друг мой, твой самый существенный недостаток — в том, что ты не интересуешься ничем, кроме исполнения прямых служебных обязанностей.

— Здесь безопаснее вести себя именно так, — отчеканил Бенетан.

— Может, и безопаснее. Но это гораздо менее интересно. — Направляясь к двери, Савринор изящно прошел через комнату, но у самого порога остановился и обернулся. — Итак, твое исключительное благоразумие не позволяет тебе узнать, кто станет нашим новым Верховным магом? Как жаль!

И потянулся к дверной щеколде. Бенетан вздохнул. Игры — любимое времяпрепровождение Савринора. Если кто-нибудь хотел получить от летописца не только поверхностные сведения, он должен был включиться в игру и соблюдать ее правила.

— Ну хорошо, — обреченно сказал Бенетан. — Скажи же.

— Нет! — Савринор погрозил длинным пальцем. Слабый свет лампы едва освещал его, и лицо летописца казалось мертвенно-бледным и не вполне человеческим. — Я вовсе не собирался компрометировать тебя против твоей же воли.

Не впервые за время их весьма долгого знакомства Бенетана обуяло желание ударить Савринора. На извлечение информации таким способом хватило бы и минуты. Бенетан был на двенадцать лет моложе, на несколько дюймов выше летописца и, кроме того, знал, что Савринор боится физической боли. Но каким бы ни был взгляд Бенетана на ценность дружбы Савринора, враг из него получился бы очень опасный.

Бенетан заставил себя расслабиться:

— Пожалуйста, Савринор. У меня нет ни времени, ни умения устраивать с тобой словесную дуэль. Скажи же.

Историк со снисходительной улыбкой склонил голову. Потом выражение его лица изменилось, он встретился с Бенетаном взглядом и произнес:

— Вордег.

Внутри Бенетана словно шевельнулся холодный червь. Он пытался произнести слоги этого имени, но из горла не вылетало ни звука. Затем ему все же удалось сглотнуть и спросить:

— Уверен ли ты?

— Уверен настолько, насколько это возможно до момента официального провозглашения.

— Но он же…

Савринор предостерегающе поднял руку, заставив его замолчать:

— Не говори этого. Ни в шутку, ни всерьез. Ни при каких обстоятельствах. — В интонациях летописца больше не было и намека на поддразнивание. — Мой тебе совет: никогда даже не думай об этом, если будущее тебе не безразлично.

Савринор был прав. Бенетан знал характер и мастерство Вордега, хотя, к счастью, никогда не вызывал неудовольствия мага.

«Но все же…» — произнес некий голос внутри Бенетана, и, не осознавая, что делает, он коснулся маленького амулета в форме звезды, висящего на железной цепочке у него на шее.

— Итак, — мягко продолжал Савринор, — я надеюсь, ты оценишь мою заботу о том, чтобы нынешней ночью все прошло гладко.

— Да. И в особенности я благодарен тебе за предупреждение.

— Ах! — вновь последовал предостерегающий жест, но теперь к Савринору вернулся лукавый юмор. — Осторожнее. Могу поймать тебя на слове и изменить список наших взаимных задолженностей в свою пользу.

Никогда нельзя было сказать наверняка, шутит Савринор или говорит серьезно. Мгновением позже, так ничего и не поняв по лицу летописца, Бенетан пожал плечами, неопределенно улыбнулся и вслед за Савринором вышел из комнаты.

В темноте, едва ли отступавшей перед тусклым огоньком лампы Савринора, спутники направились по головоломному лабиринту лестниц и переходов замка к конюшне. Через маленькую дверцу вышли во двор, и Бенетан на секунду задержался, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и наполнил им все свое существо. Никогда ему не привыкнуть к давлению сводов замка, к тревоге и гнету, что распространялись от каменных стен и многократно усиливались но ночам. Высокие мрачные черные стены с их резкими углами казались зловещей шуткой архитекторов и их сверхъестественных вдохновителей; они не отражали света и, словно темные водовороты, поглощали взгляд. Вокруг замка возвышались четыре колоссальные черные башни со шпилями, свирепо вонзавшимися в небо. Сквозь бегущие облака проглядывала луна, порой освещая шпили мерцающим призрачным светом. Борясь с головокружением, Бенетан закинул голову и взглянул на их верхушки: каждое окно в каждой башне под шпилями было освещено тусклым, тревожным огнем. Верный признак того, что кто-то там выжидал, наблюдал. Лисс быстро отвел взгляд.

— Видишь? — тихо спросил Савринор. — Готовятся. Если стоять тихо и сконцентрироваться, то можно почувствовать, что́ надвигается на нас.

Бенетан неохотно расслабился и успокоил дыхание. Поначалу он слышал лишь доносящийся снизу отдаленный, но грозный рокот прибоя, мерно бьющегося об огромную скалу, на которой стоял замок. Но затем под ногами, глубоко в недрах земли, он ощутил непрекращающуюся пульсирующую вибрацию. Не доносилось ни звука: толчки происходили в таких глубинах, что не могли быть услышаны человеческим ухом. От явственного движения и перемещения в подземной бездне кровь стыла в венах и спина покрывалась холодным потом…

Бенетан с раздражением взглянул на спутника:

— Не могу терять ни минуты, Савринор. Я должен разбудить своих людей.

— Конечно.

Лисс двинулся через безлюдный внутренний двор, летописец пошел рядом. В просвете между облаками, словно бесплотное лицо в небе, висела бо́льшая из двух лун, затмевая слабо мерцающие звезды — все, кроме самых ярких. Внутренний двор замка заливал холодный свет; впереди мужчин по плитам двора плавно скользили их тени. Бенетан старался унять дрожь: в этих северных широтах лето подходило к концу очень быстро, и в колючем морском воздухе явственно чувствовалась перемена погоды.

В небе полыхнула короткая вспышка, похожая на отдаленную зарницу. Бенетан невольно взглянул вверх — как раз вовремя, чтобы заметить шипящее потрескивание молнии между верхушками двух шпилей. Ответ на небесный сигнал. Сердце тревожно забилось, и Бенетан, сам того не замечая, сделал быстрый оградительный знак правой рукой. Ничто не могло скрыться от глаз Савринора, и он сухо ухмыльнулся:

— Да, приближается ураган Искривления. — Летописец внимательно глядел на небо. — И я подозреваю, что он будет сильнее обычного. Впечатляющее нас ждет зрелище!..

В северном небе разливалось слабое зарево; бледное и неестественное свечение говорило о том, что за горизонтом нарождается нечто ужасное. И вновь между шпилями загудела пойманная в ловушку молния. Невольно Бенетан ускорил шаг, и, чтобы поспеть за ним, Савринору пришлось бежать трусцой. Впереди, залитая лунным светом, неясно вырисовывалась конюшня. Наконец они оказались под сводом арки, ведущей в помещение. Бенетан с облегчением услышал приглушенный соломой топот копыт. Окруженный теплым, уютным запахом лошадей, Лисс почувствовал, что охватившее его напряжение наконец спадает.

Свет единственного фонаря отразился в чьих-то глазах. На куче сена в дальнем углу обозначилась фигура человека; он вскочил на ноги с недостойной поспешностью.

— Капитан Лисс… — В голосе явно слышалось облегчение.

Бенетан тяжелым взглядом смотрел на молодого часового, который торопливо смахивал сено с одежды.

— Почиваешь, Колас?

— Прилег на секундочку, сэр. — Ложь была очевидна, и юноша потупился. — Простите меня, сэр.

Зная, что Савринор с ленивым интересом наблюдает за происходящим, Бенетан сказал:

— Надеюсь, больше такого не повторится, Колас. В другой раз твой сон может прервать кто-нибудь значительно менее терпимый, нежели я.

— Особенно после того, как пройдет эта ночь, — добавил Савринор, вступая в круг света.

При виде летописца лицо Коласа стало белее снега, и он отвесил почтительный поклон:

— Господин Савринор! Я…

— Оставь извинения своему начальнику, мальчик. Перед лицом высших сил мне совсем не интересны твои ничтожные оправдания по поводу незначительных нарушений дисциплины. — Савринор резко повернулся на пятках, и Бенетан кивнул Коласу:

— Все в порядке. Бояться нечего. — Теперь, в привычной для него обстановке, Бенетан почувствовал твердую почву под ногами, и к нему вернулась обычная самоуверенность. — Поднимай конюхов и оруженосцев.

— Есть, сэр!

Бенетан подумал, что у Коласа, несомненно, есть потенциал: парень уже научился не задавать лишних вопросов. Юноша направился ко внутренней двери, ведущей в тесную общую спальню, где ютились конюхи, но заколебался и осмелился обернуться:

— Прошу прощения, сэр. Должен ли я сказать конюхам, сколько лошадей вам потребуется?

Бенетан хотел было ответить, но Савринор коснулся рукой его плеча.

— Думаю, что нет, — спокойно произнес летописец.

Бенетан заколебался, а затем посмотрел в дальний конец конюшни. Там тускло мерцала среди теней железная дверь, запертая на огромный засов, но больше ничем не примечательная. И Лисс понял, что Савринор имел в виду. Не много времени прошло с тех пор, как всадники Хаоса в последний раз вызывали удивительных скакунов, но сегодня случай был из ряда вон выходящий.

Подавляя дрожь, Бенетан опять повернулся к Коласу, который не спускал с него глаз, ожидая ответа.

— Сейчас лошади нам не нужны, Колас. Приказ будет другим.

— Да, сэр. — Мальчик едва различимо нахмурил брови, и Бенетан напомнил себе, что он совсем недавно поступил в ряды элитного подразделения.

— Многообещающий, — тихо сказал Савринор, когда за Коласом закрылась дверь. — Но, как я полагаю, воспитан не в замке.

— Колас в прошлом году пришел из деревни на востоке. Он учится.

— Так же, как и ты учился?

— Да.

Их взгляды на мгновение встретились, и Савринор заметил в глазах Бенетана как раз то, что ожидал увидеть: отвращение и нарастающий страх. Он позволил себе вновь положить ладонь на руку капитана:

— Послушай совета доброго друга Савринора и не трать силы попусту на думы о том, что неизбежно. — Пожатие тонких пальцев показалось Бенетану излишне фамильярным, и он убрал руку. — Скоро будет рассвет.

— Я не нуждаюсь… — сердито заговорил Бенетан, но не успел закончить фразу: его заставил замолчать звук, рождавшийся где-то в замке. Неспешный, глубокий, отражающийся многократным эхом. То был могучий голос колокола.

Глаза Савринора напряженно сузились, скользнули по лицу Бенетана. Летописец кивнул:

— Именно так я и предполагал. Лучше выйдем отсюда.

Пока они шли к замку, все еще звучал металлический гул колокольного звона. Он внезапно смолк, когда Савринор и Бенетан входили во двор. В течение нескольких минут в ночной тиши не раздалось ни звука; это безмолвие казалось жутким. Затем где-то у главных ворот распахнулась дверь. Щелчок с силой отодвинутой задвижки оказался столь громким, что Бенетан вздрогнул. Трое мужчин быстро пошли через двор, за ними появились еще люди, открылись новые двери… Из замка одна за другой выходили темные фигуры, и все держали путь к конюшням. В свете луны блестел металл, и до слуха Бенетана доносился звон шпор и ременных пряжек.

— Мне следует находиться не здесь, — шепнул Савринор.

Бенетан с трудом собрался с мыслями:

— Благодарю тебя, Савринор. Этой ночью ты оказал мне услугу.

В холодном свете луны ответная улыбка летописца превратила его лицо в подобие черепа.

— Доброй охоты, — пожелал он и бесшумно, словно тень, скользнул прочь.

— Капитан Лисс… — К Бенетану подошла первая группа мужчин, и каждый приветственно коснулся рукой символа Семиконечной Звезды. — Колокольный набат — значит ли это, что…

— Да, — коротко ответил Бенетан. — Конюхов уже разбудили. — К своей радости, он почувствовал, что четкие ответы приводят его в себя, вытесняя скверное чувство в животе. — Необходим полный состав всадников, — продолжал Лисс. — Если у нас недостаточно здоровых, то необходимо поднять с постели больных. Я хочу, чтобы через десять минут все были в сборе. Где сержант?

— Я здесь, капитан! — Темные глаза на белом лице; звание обозначено наплечным знаком темно-красного цвета.

— Через десять минут, сержант. Необходимо, чтобы все прошло как положено. — И, понизив голос, Бенетан сказал на ухо сержанту: — Ходят слухи о Вордеге.

Ну конечно же, ужас. Он отразился на лице сержанта; то же почувствовал и сам Лисс, когда Савринор шепнул ему новость. Едва Бенетан произнес имя мага, добавив пущей остроты охватившей всех тревоге, его вновь обуял страх. «И небезосновательно», — про себя сказал Лисс, когда сержант поспешил прочь.

Совсем не безосновательно.

Когда прозвучал ожидаемый приказ, они уже были готовы. Сорок девять воинов в полном вооружении — по семь человек в семи рядах — безмолвно выстроились перед конюшнями. Бенетан слышал, как беспокойно бьют копытами лошади: им передалась атмосфера всеобщей напряженности. Но этой ночью всадникам Хаоса нужны были не просто лошади.

Теперь небо начинало волноваться. Устрашающие вспышки больше не трещали между шпилями, но далеко на севере практически постоянно вспыхивали молнии, и по небу медленно распространялось, поглощая звезды, тревожное зарево смутных цветов. Все еще ярко светила луна, но ее ореолом окружало призрачное кольцо. Спустя несколько минут ее лик поглотит сверхъестественный ураган небывалой силы, называемый Искривлением.

Чувства Бенетана непроизвольно обострились, пытаясь не пропустить первые жуткие отдаленные звуки, предвещающие бешеную атаку Искривления. По телу вновь струился пот, и черный шелк рубашки и штанов лип к коже холодными и противными прикосновениями. Лисс надел искусно украшенный серебряный обруч, образующий вокруг глаз страшную полумаску: благодаря ему длинные черные волосы не лезли в лицо. Но пот бисером проступал на лбу, а вытереть его не получалось. И всякий раз, как Бенетан моргал, капли повисали на ресницах, рассеивая и преломляя отблески лунного света, что играли на серебряных браслетах и драгоценных камнях на талии и плечах. Стиснув зубы, Лисс караулил первый адский вопль с севера и ожидал приказа, который, как он знал, мог прозвучать в любой момент. Затем его насторожил звук — скрежет дерева по камню, скрип петель, — и капитан посмотрел в направлении двойных дверей главного входа в замок.

На ступени перед дверью упала тень, и появился человек. Его сложно было узнать, потому что беспокойные отблески света луны и меньших светил искажали фигуру, но осанка человека и длинные тяжелые одежды дали Бенетану знать, что перед ним отнюдь не слуга. Новоприбывший окинул взглядом собравшихся, поднял руку. Сердце болезненно сжалось, и Бенетан поспешно пересек двор и взошел по ступеням.

— Капитан Лисс! — Голос был сухим и слегка надтреснутым, старческие глаза пронзительно вглядывались в Бенетана из-под припухших морщинистых век. В дивной вышивке на одежде мага извивались и перемещались странные фигуры, жившие собственной жизнью. — Вы заслуживаете похвалы за столь быстрое реагирование.

— Благодарю вас, мой господин. — Бенетан никак не мог сфокусировать взгляд. Отсалютовал, прижав руку к груди, и скорее почувствовал, чем увидел дрожь небес. Послышались тихие шаги; маг развернулся и ушел со ступеней в безмолвный величественный холл, а Бенетан на почтительном расстоянии последовал за ним.

— Сегодня ночью нам необходим полный сбор. Удовлетворите данное требование, и ваше усердие понравится тем, кому все мы имеем честь служить.

— Слушаюсь, мой господин. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы должным образом выполнить возложенные на меня обязанности. — Бенетан усилием воли подавил тик, от которого могла задергаться щека, и про себя возблагодарил Савринора.

Маг кивнул:

— Мы просим не больше и требуем не меньше. А теперь скажи: все ли всадники на месте?

— Да, сэр.

— Хорошо. Значит, ты готов принять участие в таинстве.

— Я… — Голос Бенетана надломился, но он взял себя в руки. — Я готов, мой господин.

Теперь он услышал первый тонкий, пронзительный вопль, доносившийся из-за моря: ураган Искривления начал путь к полуострову. Пройдет десять, самое большее — пятнадцать минут, и невероятные силы, вызванные магами, с пронзительными воплями вырвутся из ночной тьмы в диком и смертоносном ликовании. И ему, капитану Лиссу, предстоит смело встретить ураган и повести всадников в самое сердце завывающей жути.

Маг отвернулся, Бенетан услышал щелчок пальцев и легкие, нерешительные шаги служанки, что ожидала поодаль в тени, а теперь по приказу выступила вперед. Она держала оловянный поднос: на нем разместились кувшин и крохотная чаша, вырезанная из целого алмаза. Отведя взгляд, служанка опустилась перед магом на одно колено и протянула поднос.

Пока волшебник до краев наполнял чашу, Бенетан пытался унять бешеное сердцебиение. Он видел слабое загадочное фосфоресцирующее свечение жидкости и против собственной воли обнаружил, что страстно желает испить ее и ощутить воздействие. То была защита от страха, броня для разума перед лицом того, что скоро произойдет. В лицо капитана впились проницательные, непреклонные глаза — они словно бы напрямую могли заглянуть в мозг и прочесть мысли. Маг тонко улыбнулся и протянул Лиссу наполненную до краев чашу.

«Яндрос, величайший повелитель Хаоса, укрепи сегодня мою смелость!»

Бенетан закрыл глаза, когда беззвучная молитва явилась в его мозгу, и выпил жидкость, осушив чашу возможно стремительнее.

Напиток обжег язык, затем Бенетан почувствовал, как жар растекается из желудка по всему телу. Не вполне твердо держась на ногах, он поставил чашу обратно на поднос.

— Лабиринт открыт и ждет, капитан. Я бы посоветовал вам не задерживаться. — Маг показал на двери. — Ищите на славу и пожните достойный урожай.

Зная, что последние слова могли быть или благословением, или предостережением, Бенетан еще раз отсалютовал. Служанка шагнула вперед и вручила ему поднос. Маг удовлетворенно кивнул и, когда оцепеневший Бенетан повернулся лицом ко внутреннему двору замка, ушел прочь.

Во главе выстроившихся людей стояли два сержанта. Один из них взял поднос, и Бенетан отрывисто произнес:

— Проследите, чтобы каждый испил полную чашу.

— Сэр. — Сержант с пониманием кивнул.

С тошнотворным чувством, которое не могло объясняться одним только приемом наркотика, Бенетан наблюдал, как сержант обходит воинов и внимательно следит, чтобы каждый пил в соответствии с очередностью. Затем взглянул через плечо и увидел, как Колас, широко раскрыв глаза, стоит в дверях конюшни. Для этого похода мальчик был слишком молод и неопытен — уж лучше ему сейчас повременить, чем попусту рисковать. Бенетан махнул рукой, и Колас бросился к нему:

— Да, капитан?

— Иди поспи, Колас. Этой ночью твоя служба больше не потребуется.

— Но, сэр?!

— Я сказал — иди поспи. Или же завтра будешь наказан плетью за неповиновение. — Лиссу вовсе не хотелось грубо обходиться с мальчиком, но времени на объяснения не было. Если Колас замешкается, то без наркотического щита его разум окажется в опасности.

Глаза Коласа затуманились, и он приложил руку к левому плечу:

— Да, сэр! — Он развернулся и большими шагами пошел прочь, пытаясь сохранить достоинство и ничем не выказать уязвленной гордости.

Над головой сверкнула темно-красная молния. Отдаленный воющий звук нарастал, подобно приливной волне; ему вторили низкие раскаты грома. Безо всякого предупреждения исказилось все то, что Бенетан видел своими глазами. Теперь он глядел на происходящее словно из другого измерения. Иллюзия длилась лишь минуту, но стало очевидно, что наркотик подействовал. Бенетан сделал несколько глубоких вздохов, считая их и ощущая в горле скрежет воздуха. Теперь небесным звукам вторил хор радостных голосов, раздававшийся в его голове. Капитана сотрясала аритмичная дрожь. Он чувствовал себя так, будто его тело было камнем, камнем замка, а в воздухе чувствовался привкус огня, вина и чего-то неуловимого, что он никак не мог назвать.

Бенетан взглянул на сержанта, обносившего снадобьем последних людей в ряду. Стоявшие шеренгами всадники казались иноземцами, их силуэты были словно высечены в камне жутковатым мерцанием ночного света. Мир все изменялся и изменялся; в вышине по небу катилось жуткое зарево набирающего силу урагана. Бенетан почувствовал, как в глубине его существа нарастает сокрушительный смех, развернулся и, словно во сне, направился к конюшням. Мимо возбужденных лошадей капитан прошел дальше, к железной двери с тяжелым засовом. При виде его попятились конюхи — бессмысленные людишки, недостойные внимания. Конюшня тем временем увеличивалась до невозможности, стены разъезжались и кренились, пол выгибался под ногами. Бенетан знал, что это галлюцинации, что наркотик овладевает разумом и телом, вытесняя прежний страх, и Лисс приветствовал иллюзии и упивался ими. В полумраке дверь казалась огромным ртом. Бенетан остановился подле нее и достал из-за пояса пару длинных черных перчаток: каждый их палец заканчивался серебряным когтем. Ладони покалывало, пока он натягивал и расправлял перчатки; в лунном свете сверкали когти. Сгибая пальцы, Бенетан ощущал мощь и власть преобразованных, уже не вполне человеческих рук.

Тяжелый засов на двери уступил натиску Лисса. Капитан сдвинул его в сторону и позволил упасть на землю. Затем сжал руку в кулак и, стукнув по двери, разразился хохотом. С седьмым ударом дверь обрушилась в черный, как сама ночь, туннель. Бенетан отпрянул назад, когда тьма изрыгнула сильный поток воздуха. В раскупоренном пространстве зазвучал нарастающий звук, и что-то огромное — даже более черное, нежели сама тьма в туннеле, — направилось к двери, желая вырваться в материальный мир.

Даже в состоянии наркотического возбуждения сознание Бенетана не могло полностью принять такое. Из тьмы явилась исполинская фигура из железа и мрака, очертаниями напоминавшая коня, хотя было очевидно, что ни одно существо из плоти и крови не могло породить ничего подобного. Мерцали кварцевые копыта, глаза светились холодным серебряным светом, на спине хлопали огромные крылья. Чудище открыло темно-красную пасть и огненным дыханием коснулось лица Бенетана. Он протянул руку и схватился за извивающуюся змеями гриву; он оглаживал ее и говорил, побуждая удивительное создание выйти во двор. За первым существом появлялись еще и еще — исполинские силуэты рожденных Хаосом существ, демонических и могучих. Бенетан засмеялся вновь, и к нему присоединились всадники, также испившие снадобья мага. Смех, мешавшийся с завываниями в небе и в его голове, был полон безумием. В измененном восприятии Бенетана весь мир стал черно-серебристым. Взор Лисса не был ограничен физическими рамками измерений, а простирался в места, где другое сознание вращалось в темных и бесформенных глубинных настроениях. Они подпитывались возбуждением Бенетана, наполнявшими его чувствами, от которых кровь разгоралась и все быстрее бежала по жилам.

В конюшне кто-то пронзительно закричал. Молодой конюх, не готовый к зрелищу, свидетелем которого он стал, не был защищен наркотиком, наделившим воинов силой выстоять пред лицом Хаоса. Прежнему Бенетану стало бы жаль охваченного ужасом юношу, но этот Бенетан был совсем другим. Капитан всадников Хаоса, вспрыгнувший на черную, как ночь, спину неведомого скакуна, к подобной слабости мог испытывать лишь презрение.

Лисса захлестнуло сознание грубой силы. Его головокружительные чувства влились в ужасающий сплав человека и демонического существа. Внутренний двор завертелся и опрокинулся, когда Бенетан издал высокий завывающий клич. Его подхватили все всадники; в их голосах бушевало голодное и лихорадочное празднество силы, страсти, безумия. Лисс высоко поднял левую руку — так, чтобы когти перчаток поймали зловещий лунный свет, — и его измененное, возбужденное сознание отразило: то полыхают пять зажженных арбалетных стрел, устремленных в ночное небо. В ответ на небесах сверкнула молния, северный и восточный шпили вновь стали потрескивать. И загудели. Бенетан почувствовал, что момент настал: устрашающая мощь урагана Искривления достигла наивысшей точки и пульсирует у него в костях.

На дальней стороне двора открывались огромные ворота. Барабанные перепонки сокрушил титанический рев, и небеса разверзлись. Слепящий свет обратил внутренний двор в подобие ада. Создания Хаоса завопили диким кличем в страшной гармонии с шумом ворвавшегося шторма. Всадники бросились вперед, подобно черной, сметающей все на своем пути волне, а впереди всех мчался с воинственным кличем Бенетан. Одержимый, вдохновенный, доведенный до сумасшествия разум более не подчинялся ему. Подобно тому как сейчас далеко от него открывались Врата Хаоса, в самом Бенетане раскрылись врата, и человечность тонула в неуемной радости воина, охотника, жнеца.

Одержимые всадники пронеслись сквозь врата, чтобы оторваться от мира.

Спокойно и буднично Савринор вернулся в свою комнату. Он знал, что весьма скоро его позовут. Хотя он не был магом и даже колдуном, он был летописцем замка, а посему неизменно присутствовал при всех важных событиях и вел их хронику. И сегодняшняя церемония, разумеется, не обойдется без него.

Он не смотрел, как уезжали всадники. Их отъезд был весьма захватывающим зрелищем, но Савринор видел его уже сотню раз, и оно более не трогало и не впечатляло историка. Напротив, когда с севера налетел ураган, он неподвижно сидел за искусно сработанным резным столом в своей комнате, облокотившись на него и сцепив пальцы. Савринор ощущал беспокойство. Он не желал докапываться до первопричины, но смешанное чувство напряжения и ожидания чего-то неприятного было столь сильным, что даже приход урагана Искривления не смог развеять его. Когда наконец летописец услышал робкий стук в дверь, он не смог бы сказать наверняка, что в нем возобладало — облегчение или же опасение.

— Г-господин Савринор? — раздался девичий голосок.

Маги определенно предпочитали слугам служанок, этой было лет двенадцать-тринадцать. Обещание грядущей красоты портили вялая линия рта и пустой взгляд затравленных глаз. Савринор сомневался, что девочка протянет здесь больше года.

— Да, я тебя слушаю.

— Господин, маг Кройн, он… того, я должна вам сказать… если позволите…

Савринор в равной мере не терпел страха и глупости и даже не пытался скрыть раздражения:

— Говори ясно! Маг Кройн хочет меня видеть?

— Он, то есть господин Кройн… он у постели В-в-в…

— Яндрос всемогущий! — сердито прошипел Савринор.

Девочка продолжала заикаться, тогда он попросту отмахнулся от нее и большими шагами пошел по коридору. Из невнятного бормотания служанки можно было разобрать, что Кройн был подле Верховного мага. Из всех магов Кройн наиболее сведущ во врачевании, и если он послал за летописцем, значит, близок конец Верховного мага. Возможно, жить тому оставалось менее часа. И теперь маги готовятся к последней процессии. Савринор не мог позволить себе задерживаться, коль скоро ему дорога жизнь.

По пути приглаживая волосы и одежду, он за считанные минуты дошел до личных покоев Верховного мага. У дверей его дожидался худой и прекрасный Кройн. Дверь была закрыта, но из-под нее пробивался луч света, и до слуха Савринора донесся студеный атональный звук погребальной молитвы: старшие маги пели песнь своему предводителю.

— Мой господин, — Савринор отвесил официальный поклон, — несомненно, Верховный маг не…

— Нет, нет. — Кройн сделал отрицательный жест, и на каждом из его семи пальцев блеснули кольца. — Он еще не покинул нас. Но это произойдет очень скоро. Мы готовы выступить, и, разумеется, ваше присутствие необходимо.

— Слушаюсь, мой господин. Бесконечно жаль, что мне придется стать хроникером утраты, постигшей замок.

Кройн пристально глядел на Савринора, отмечая искреннее сожаление в голосе и, возможно, слишком хорошо понимая причину.

— Савринор, то, что для нас скорбь, для Верховного мага — радость. В награду он получит то, к чему все мы стремимся в свое время.

— Конечно, сэр. — Савринор отвел взгляд.

— И если богам будет угодно принять избранного им преемника, у нас будет повод для празднования. — Глаза Кройна сузились. — Советую не забывать об этом.

— Мой господин. — Вновь поклонившись, Савринор без слов выразил извинение и понимание.

Задумавшись, врач все еще смотрел на него. Потом повернулся, поднял тяжелую дверную щеколду и вошел в покои Верховного мага.

Десять минут спустя начался последний путь умирающего, Теперь в окнах замка не блестело ни огонька. Ставни были плотно прикрыты, и все те, кто не шел вместе с процессией, удалились в свои комнаты, как предписывал обычай. Ураган Искривления миновал и был предан забвению. Торжественное шествие появилось из входных дверей под безразличным взглядом двух лун, висевших в ясных и безмолвных небесах.

Мерцающий холодным зеленым светом шар медленно выплыл из тени у входа и парил над двором. Он сам по себе висел в воздухе и был первым герольдом процессии. За шаром следовали маги в свободных одеждах, ниспадающих складками; в жутком свете их фигуры казались призрачными и потусторонними. В середине процессии четверо людей несли украшенные белыми драпировками носилки с неподвижным телом.

Стояла полная тишина: не было слышно ни молитв, ни погребальных песен, ни даже шарканья ног. Маги, словно тени, шли за сияющим шаром; он вел медленную, величественную процессию по направлению к крытой галерее в дальнем конце внутреннего двора. Там находилась дверь, сквозь которую они пронесут Верховного мага в его последнем земном пути.

Среди своих повелителей шел Савринор. Зная суть церемонии, в подробностях ее хода он разбирался не до конца, не знал, чего ожидать, и размышлял об этом с неохотой. Пока они шли, летописец глядел на тени, отбрасываемые колоннадой, и невольно считал их.

Дойдя до дверей, процессия приостановилась, затем вошла в них и начала длительный, медленный спуск по винтовой лестнице — вниз, к основанию фундамента. Когда лестница закончилась, они прошли через темную и безмолвную сейчас сводчатую комнату, и перед ними открылась еще одна дверь. Оставался последний отрезок пути — наклонный коридор, который наконец приведет их к Мраморному залу.

Находящийся глубоко внизу под фундаментом замка, Мраморный зал являлся средоточием мглы и иллюзорности. Размеры его, если в этом случае можно было говорить о размерах, тонули в беспокойном кружении переливчатого света и теней пастельных тонов. Пол, от которого и пошло название зала, представлял собой замысловатую мозаику всевозможных оттенков. Беспорядочный узор притягивал взгляд, однако смущал чувства, ограниченные человеческими возможностями. Столетия назад семь властителей Хаоса обратились к спящему разуму величайших мастеров мира, вдохновили их геройскими и ужасными видениями и побудили их руки вытесать массивные камни для основания будущего замка. Сам Яндрос, высочайший из семерых, создал Мраморный зал, а вместе с ним — и Врата Хаоса. Врата — связующее звено между этим миром и царством Хаоса, которое не мог преступить ни один человек, ибо все они по-прежнему оставались смертными.

Когда процессия пересекала зал, шествуя по мерцающему полу, Савринор ощущал глубоко укоренившийся трепет благоговейного страха, который он никогда не смог бы вытравить никаким количеством знаний. Врата располагались точно в центре зала. Когда они были закрыты, их обозначал лишь черный круг на мозаичном узоре пола. Однако сейчас близ круга клубилась мгла, и пастельные оттенки переливались темными, опасными цветами. Заняв предназначенное место, Савринор заметил столб глубокой черноты, трепещущей на грани восприятия, и почувствовал под ногами пульсацию собравшихся и едва ли контролируемых сил. Хаос пришел в движение.

Похоронные носилки благоговейно опустили на пол зала прямо перед Вратами. Глаза Верховного мага были широко раскрыты, в них светилось сознание, но если он и узнавал лица окружающих, если и понимал природу того, что ждало его впереди, то ничем этого не показывал. Этим утром им вместе с парализующей слабостью овладела окончательная потеря речи, и теперь с уст Верховного мага уже не могли слететь последние благословения, которыми он, возможно, хотел бы одарить старых друзей.

Савринор смотрел на умирающего, взгляд которого был сосредоточен на полу. По-своему хороший господин — конечно, тщеславный и своекорыстный, но кто же сейчас иной? Обратной стороной этих недостатков, если их вообще можно назвать недостатками, были вполне очевидные преимущества, и Савринор это прекрасно знал. Был ли господин хорошим слугой семи богам, от которых черпал свою власть? Возможно, но судить об этом могут лишь сами боги. Летописец мог определенно сказать одно: Верховный маг был во всех отношениях лучше того, кто должен стать его преемником.

Подумав это, Савринор тайком взглянул на членов самого избранного круга магов, стоявших в изголовье носилок умирающего. Остановил взгляд на одном из них.

Вордег. Он был в последних летах среднего возраста, но его массивное тело до сих пор не утратило присущую молодости силу и гибкость. Черноволосый, смуглый и статный, он остановил взгляд темных глаз на Вратах Хаоса и вместе с прочими замер в ожидании. Маг, обладающий редким даром власти над демонами, аскет, садист и… Незвано в разуме Савринора всплыло то слово, от которого он сам предостерегал Бенетана Лисса.

Сумасшедший.

Савринор быстро подавил эту мысль. Когда Вордег станет Верховным магом, стоит прислушаться к собственному совету, данному Бенетану, и не позволять подобным идеям приходить в голову. То же предостережение звучало и в словах Кройна — пусть не столь откровенных, но Савринор не преминул заметить краткую тревожную вспышку в глазах доктора, пока тот говорил. С этого момента стоит быть предельно внимательным даже к самым сокровенным мыслям. И в какую бы сторону ни подул ветер, если быть начеку, добиться задуманного получится.

Из раздумий Савринора вывело перемещение в центре собравшихся. Лежавший на носилках Верховный маг пытался что-то сказать. Слова ему были неподвластны, но из горла вырывались гортанные звуки, похожие на последний крик старого больного ворона. Один из магов приблизил лицо к старцу, вглядываясь в движения его губ. Вордег тоже склонился над носилками и взял старика за руку, словно желая поддержать его или же проститься навек. Затрепетали подагрические пальцы Верховного мага, слабо сжимавшие что-то яркое, и этот предмет перешел к Вордегу, прежде чем рука старца безвольно опустилась на носилки.

Вордег распрямился. На его губах играла холодная, горделивая улыбка. Он поднял руку, в которой сжимал переданную ему Верховным магом тонкую металлическую палочку. От жезла распространялось холодное бело-голубое свечение; по всей его длине медленно двигались тени, и Савринор тихо вздохнул, когда узнал вещицу. Это был ключ к Вратам Хаоса. Важнейший символ власти, богами данной магам; использовать его мог лишь бесспорный владелец замка.

Верховный маг назвал преемника.

Вордег повернулся лицом к Вратам и высоко поднял ключ над головой. Когда рука мага вытянулась, белое сияние жезла внезапно изменилось на черное, и он начал пульсировать, словно колеблющаяся темная звезда. Дрожащий столб черноты у Врат начал подстраиваться под ритм пульсации жезла, и вскоре оба они двигались синхронно.

Лежавший на одре старец вновь шевельнулся. На изборожденном морщинами лице заиграла улыбка безумца, а запавшие глаза заискрились, когда с помощью многих рук он оторвал голову от подушки на несколько дюймов. Пульсирующий черный спет усилился до страшной вспышки: столб тьмы опрокинулся, закрутился вокруг самого себя и открылся, словно гигантский глаз. Врата Хаоса распахнулись.

Савринор вглядывался в этот глаз, а сквозь него — в черную дорогу, которая от Врат устремлялась к горизонту — столь безбрежному, что летописец прикусил язык от потрясения. Он никак не мог привыкнуть к необъятности, головокружению, к невозможному, чуждому безумию мира, который открывался его чувствам. В неистово буйных цветах являлись не поддающиеся объяснению формы. Они изменялись в постоянно чередующихся узорах темного и мертвенно-белого блеска; на периферии зрения двигались беспокойные привидения, не вполне реальные фигуры, сохранявшие форму лишь на время одного удара сердца. Мраморный зал вибрировал в предвкушении чего-то громадного, нарушающего измерения. Оно приближалось.

Маги опять застыли в неподвижности. Даже сморщенный старик на носилках оставил попытки приподняться и вновь лежал смирно — лишь глаза светились предвкушением и нетерпением. Затем раздался звук, похожий на размеренные шаги или вялое сердцебиение; он скорее ощущался костным мозгом, нежели мог быть услышан. Напряжение нарастало. Откуда-то — казалось, оно порождается необъятностью за Вратами, но, может, это было не так — исходило низкое жужжание, заставлявшее резонировать кости черепа Савринора.

Врата содрогнулись, и на мгновение показалось, что они обвалятся. Ярчайшая вспышка алого и раскаленно-белого наполнила Мраморный зал светом и пламенем, принуждая находившихся в нем людей отвернуться. Когда невольно сжавший зубы Савринор вновь обрел способность видеть, в тенях портала стоял эмиссар Хаоса.

Существо было в полтора раза выше любого из магов, человеческое тело венчала чешуйчатая голова рептилии с ощеренной пастью. Над плечами возвышались огромные крылья; перья на них были из раскаленного добела металла, который расплавленными каплями струился к ногам. Вокруг фигуры сияла пламенеющая золотистая аура из языков пламени; сбоку рвались на цепях две чудовищные безглазые химеры, в воздухе мелькали их змеиные языки, а собачьи когти в нетерпении скребли и царапали мозаичный пол. Эмиссар разомкнул челюсти, и зловоние склепа ударило в нос Савринора, который заставил себя при этом не поморщиться: неучтивость могла оказаться опасной. Спокойные, умные и прекрасные глаза теплого янтарно-карего цвета медленно изучали собравшихся, затем их пристальный взгляд остановился на застывшем Верховном маге.

Стояла глубокая тишина. В ушах Савринора стучала кровь; он сдерживал дыхание, не смея шевельнуться. Эмиссар глядел на носилки. Он поднял руку, и палец с изогнутым когтем цвета старой бронзы указал на сердце Верховного мага.

Старец улыбнулся — в той улыбке была радость и торжество достижения желаемого. Он подался вперед, словно желая приветствовать и обнять творение Хаоса. Затем шепот его последнего вздоха глухо пронесся по затихшему залу, и пустая оболочка старика упала на носилки.

Торопливо следуя примеру магов, Савринор упал на одно колено и прикоснулся к Семиугольной Звезде у собственного сердца. Все отдавали дань уважения ушедшему Верховному магу, лишь Вордег не преклонил колени и не коснулся знака Звезды: он просто стоял прямо, не шевелясь и твердо смотрел в спокойные глаза демона. Он ждал. Эмиссар кивнул рептильей головой, и Вордег вытянул руку. На раскрытой ладони светился темным светом ключ к Вратам Хаоса. Эмиссар потянулся за ним и подцепил когтем; в его руках палочка засветилась ярким светом, словно раскалилась добела. Чудовищные челюсти широко осклабились в подобии улыбки. Эмиссар прикоснулся кончиком жезла точно к центру лба Вордега и замер.

Савринор чуть не задохнулся от запаха обгорающей плоти, а некоторые маги отвели взгляд. Но Вордег даже не вздрогнул. Веревками выступили сухожилия на его шее, но он твердо стоял на ногах и смотрел вперед, хотя от напряжения взгляд его не был сфокусирован. Маг старался противостоять мукам, которые испытывал. Он не отшатнется, не станет молить о пощаде. Внутренне содрогаясь, Савринор подумал, что этот человек обладает просто невероятной волей.

Внезапно все прекратилось. Рука демона опустилась, и Савринор увидел на челе Вордега морщинистую и почти черную выжженную отметину ужасного шрама — шрама, который никогда не заживет. Вордег опустил глаза — лишь этим он позволил себе выдать облегчение, — и эмиссар протянул новому Верховному магу жезл, который на сей раз уже не сверкал раскаленным пламенем. Две безглазые химеры открыли беззубые рты и тряхнули цепями, эмиссар сделал шаг назад. Еще раз он быстро обвел собравшихся взглядом, в котором светилось что-то похожее на хладнокровное размышление. Затем плавящиеся крылья высоко поднялись, ударились друг о друга, и с бесшумным толчком громадной силы черный глаз Врат Хаоса закрылся. Эмиссар исчез.

В тиши самых темных часов Савринор сидел за столом в своей комнате и, как предписывал долг, увековечивал на пергаменте события этой ночи. Он никак не мог унять дрожь. Окно было плотно занавешено, от жара горящего очага в комнате стояла ужасная духота. Но Савринора до костей пробирал холод, и причиной его был весьма неприятный ход мыслей.

В церемонии было что-то дурное. Когда она свершалась, Савринор не решался обдумывать это, но теперь воспоминания ночным кошмаром всплывали в голове. С виду все прошло достойно: душу Верховного мага забрали в царство Хаоса, и он с радостью проделал последний путь; его преемника подвергли испытанию и признали достойным. Но аномалия была налицо. Посланники властителей Хаоса — демоны невысокого чина. Хаос весьма парадоксален, и создания высшего ранга имеют склонность появляться менее эксцентричным образом, нежели их низшие собратья. До сих пор Савринору не доводилось присутствовать на таком значимом событии, но ему рассказывали, что сам Яндрос принимал облик обычного человека в тех редких случаях, когда соизволял явиться к поклоняющимся ему людям. Ну хорошо. Допустим, эмиссар был приличествующего такому событию ранга. Но почему не было ни фанфар, ни неистового взрыва эмоций — никаких церемоний, обычно сопровождающих прибытие низших демонов? Эмиссар не произнес ни слова и, в свою очередь, не требовал ни восхвалений, ни псалмов. А испытание Вордега само по себе оказалось крайне простым.

Все это не соответствовало принятому образцу ритуала. Несмотря на беспорядочную природу, Хаос в отношениях с миром смертных придерживался предсказуемой очередности действий. Без этой стабильности поклонники Хаоса не смогли бы выжить. И значит, аномалия, подобная той, свидетелем которой стал Савринор этой ночью, попросту не могла случиться. Но она все же произошла. По мнению летописца, это свидетельствовало о двойственности отношения со стороны Яндроса и его шести братьев. Но двойственности — по отношению к кому? К старому Верховному магу? К новому? Или к чему-то еще, чего Савринор пока даже не мог предположить?

Историк посыпал песком последний лист пергамента. Времени на ложную скромность не было, и Савринор знал, что сегодняшней работой даже превзошел самого себя. Он не упустил ни малейшей детали церемонии, в изложенные факты искусно вплел умеренное воздаяние мудрости и благородству покойного Верховного мага, тщательно уравновесив их несколькими абзацами ненавязчивой, но выразительной похвалы его преемнику. Даже Вордег не смог бы придраться. И Савринор надеялся и молился, чтобы никто никогда не узнал о другом документе, кратко записанном в его личном коде стенографии и спрятанном в нижнем ящике. О документе, рассказывающем совсем другую историю.

Испытывая слабую тошноту вместе с облегчением оттого, что завершил наконец неприятную работу, Савринор отложил готовый документ. Аккуратно откинул одеяло с кровати, сделал движение, желая затушить лампу, при свете которой писал. Во мраке, куда не добирался свет лампы, шевельнулось очертание вытянутой формы, и Савринор нервно вздрогнул, но тут же понял, что это всего-навсего его собственная тень, потревоженная краткой вспышкой огня. Игра света и тени — бояться здесь нечего. Именно за эту слабость летописец подсмеивался над другими, поскольку сумрак, как буквальный, так и метафорический, всегда являлся естественной средой его обитания. Но теперь в объятиях сумрака Савринор чувствовал себя неуютно. И никуда не делись мысли, тревожащие его ум, — и они, увы, уже не покинут его…

Пытаясь успокоиться, Савринор попробовал найти убежище в постели, на этот раз даже не сняв одежду. Скоро рассвет, и новый день готовит уж очень много перемен, если, конечно, интуиция не обманывает историка. Лучше быть готовым сию же секунду, если… Если — что? Неведомо. Может, что-то произойдет, а может, и нет. Савринору, как и всем им, оставалось лишь ждать, а там — видно будет.

Он потянулся к лампе, чтобы погасить ее, но вместо этого опустил руку и оставил лампу гореть: маленький островок света в темной комнате. Утешение весьма неразумное, но ведь никто не увидит этой его маленькой слабости.

Той ночью Савринор так и не уснул.

Перевод Марии Савиной-Баблоян

Content

Луиза Купер
Похоронный обряд