Том Холт

Личинка

За последние десять лет в своих антологиях я написал уже столько предисловий к новым рассказам Тома Холта (родился в 1961 г.), писателя проверенного и надежного, что даже не могу придумать, что бы такого нового сказать. Впрочем, автор более 30 книг, начиная с «Лючии на войне» (1985) и заканчивая «Вашими снами», вряд ли нуждается в каких-либо предисловиях.

В порт я опаздываю на полчаса. Не понимаю, как на портовой стоянке вообще кто-либо может следить за временем, ведь здесь нет часов. По правде говоря, их нет во всем Ап’Эскатое, кроме разве что часов на башне — старой развалины с одной стрелкой, — а они встали лет эдак двадцать семь назад и с тех пор так и не шли. Однако то, как на меня смотрят, не хуже часов показывает, что я опоздал и что этот мой проступок замечен.

— Вы опоздали, — констатирует босс.

Он маленького роста, худощавый старик, у него из ушей растут волосы, и я ему не нравлюсь. Он нанял меня, потому что я годился для работы и дешево стоил, а у него в контракте с торговцами сельдью, в соответствии с уставом Гильдии, пункт 344/7с, говорится, что любая партия перед отправкой должна высматриваться квалифицированным магом на предмет скрытой порчи и сверхъестественной инвазии.

Да благословят небеса пункт 344/7с, потому что без него по городу слонялась бы целая толпа голодных магов-оборванцев. Вот говорят, что уставы и бюрократическая волокита убивают нашу торговлю, а по-моему, они являются вершиной достижений цивилизации. Устав Гильдии создаст рабочие места для тех, кто иначе остался бы без работы, то есть для таких, как я.

Босс меня не любит, но я не могу винить его за это. Он трезвомыслящий, расчетливый бизнесмен, и когда речь идет о сокращении издержек, то он мастер своего дела. От одного моего вида — вида издержки, которую сократить не получилось, — у него начинают чесаться руки. Он бы давным-давно меня уволил, но знает, что за такие деньги никто у него работать не будет.

— Извините. — Я усердно рассматриваю свои ботинки. Меня учили выигрывать в гляделки у василисков и мантикор, однако я не могу смотреть в глаза боссу. — Пробки. Лобовое столкновение двух подвод на Сыромятной. Пришлось идти в обход через рыбный рынок.

Кстати, это чистая правда. Мои отговорки всегда правдивы, и он это знает. Но отговорки — товар, которым он не интересуется.

— Ладно уж, дошли, — говорит он. — Пятнадцатый склад, спросите бригадира. Груз должен быть на борту «Единорога» к утреннему приливу, так что пошевеливайтесь.

Я киваю и сматываюсь. Пятнадцатый склад находится в самом конце седьмого причала. Я прекрасно его знаю: там темно, воняет рыбой, гнилыми овощами и сырым джутом. День сегодня будет длинный.

Похоже, что бригадир у грузчиков новый, раньше я этого типа не встречал. Неудивительно, ведь босс по какой-то причине долго их не держит. Этот экземпляр такой же, как и остальные: амбал-отморозок с блестящей лысиной и пучками желтых волос над ушами. В лучшем случае протянет тут месяца три.

— Ты, что ли, маг-то? — приветствует он меня. — Опаздываешь.

— Ну уж извини, — отвечаю.

Когда глаза привыкают к темноте, я различаю почерневшие дубовые бочки, выстроенные штабелями по пять вдоль и по четыре поперек, — и их тысячи! Груз разделен на четыре блока с тремя узкими проходами. Моя задача в том, чтобы проверить эти бочки, одну за другой, на предмет скрытой порчи и неспецифического зла.

— Который груз наш?

Он ухмыляется так, как умеют только бригадиры грузчиков:

— Весь.

— Чего?! — (Бригадир так и сияет: до чужой боли он явный гурман.) — Но здесь же тысячи…

— Ну и начинай по-быстрому, — говорит он, и тут не поспоришь.

Я испускаю вздох и медленно и неуклюже вылезаю из плаща. Этот упырь все еще лыбится. Ну и пожалуйста. Через три месяца его здесь не будет, а я-то останусь благодаря моему ангелу-хранителю, пункту 344/7с.

Суть нашего ремесла заключается к способности видеть. Представьте, что вы — это не вы, — так еще в первый учебный день сказали нам в семинарии. Представьте, что всю жизнь вы были слепы, но внезапно научились видеть. Представьте, что живете в пресловутой стране слепых, где зрение является понятием столь умозрительным, что большинство людей не верит в само его существование. Представьте также, что вы принадлежите к людям — таких в год появляется всего пара десятков на два миллиона населения, — просыпающимся в одно прекрасное весеннее утро в мире, набитом такими чудесами и ужасами, о которых всего несколько часов назад они и помыслить не могли. Это дар, принадлежащий лишь немногим. Только нам, везунчикам.

Так вот, вы поступаете в семинарию, прямо как я, и сидите у ног существ, внешне похожих на обычных мужчин и женщин, но обладающих познаниями и силой, полностью переопределяющими их суть. В течение нескольких первых семестров вы смотрите на них и думаете: «Однажды и я стану таким же»; вы выполняете задания, читаете книги из списка, посещаете занятия — и приходите к пониманию двух вещей. Номер один: единственным достойным занятием и единственной стезей, которая способна наделить смыслом трагикомедию, называемую жизнью, являются магические исследования. Стать стипендиатом семинарии — это словно родиться на дне морском, но подняться на горную вершину. Стипендиаты — люди, которые разрубают оковы человеческого разума, которым наградой служат добытые знания и которым приходится постоянно оборонять бастионы, в то время как зло яростно атакует. И номер два, по крайней мере в моем случае: у вас просто нет необходимых качеств, для того чтобы стать одним из них. Учитесь хоть до конца своей жизни, заучите наизусть хоть все книги и хоть тысячу раз прослушайте объяснения, но через эту планку вам не перепрыгнуть: слишком уж высоко. Ну не рождены вы для магической науки, ничего не поделать.

Те из нас, кто заканчивает семинарию, но кого не берут учиться дальше, всегда могут податься в коммерцию. В общем, справедливо. Это, конечно, не алхимия и не борьба со злом, но все-таки полезная и честная работа, и кому-то все равно пришлось бы ее делать. Вы можете высматривать полезные ископаемые для добывающего синдиката, или накладывать чары прочности на мосты и башни, чтобы те не разваливались, или выращивать саламандр в каком-нибудь крупном питомнике. Вы можете знахарствовать (это работа, которая никогда не перестанет внушать людям уважение), а можете вступить в арбитражный корпус, чтобы зарабатывать на жизнь чтением мыслей судящихся сторон. Вы даже можете, не приведи бог, стать учителем.

А можете приземлиться в торговом порту, как я, пялясь в бочонки по двенадцать часов на дню согласно пункту 344/7с. Чтобы найти именно такую работу, вы должны оказаться неудачником абсолютно во всем остальном. Это, конечно, невероятно сложно, но все-таки реально. Взять меня, например. Мне это удалось.

Высматривать — это первое, чему вас учат в семинарии. В принципе это означает всего лишь умение пристально смотреть на что-либо. Сначала вы видите сам объект. На первой ступени, в первый день первого семестра, вам дают два яйца. Вы начинаете на них смотреть и в конечном итоге, если вы не полный бездарь, сквозь скорлупу видите белок и желток и можете сказать, которое яйцо свежее, а которое протухло. Высматривать можно яйца, и дома, и горные склоны, в которых могут быть или не быть пласты ценных руд, и даже людей. При наличии способностей сквозь любое количество слоев вы сможете разглядеть сущность вещи. И уж конечно, вам не составит труда проделать это с бочонками маринованных селедок. В плане сложности работа ерундовая, интеллектуальных затрат требуется минимум, и результаты интерпретируются однозначно. Однако чертовски трудно в другом плане: через некоторое время у вас начинает болеть и кружиться голова и вы даже можете отключиться. Это, в общем, и объясняет, почему квалифицированные маги, если им предоставляется выбор, предпочитают зарабатывать иными способами.

То, что предпочитают квалифицированные маги, преподается на второй ступени учебной программы: устранение обнаруженной проблемы. Сюда может относиться превращение одного объекта в другой, перемещение объектов одной лишь силой мысли или изменение взаимодействия конфликтующих сил для достижения требуемого результата. Однако я никогда не проявлял особых способностей к какому-либо из этих предметов. Я, конечно, кое-как все это делал и даже продрался сквозь выпускные экзамены, но почти все другие ученики нашего курса успевали гораздо лучше меня. Поэтому я и нахожусь сейчас на пятнадцатом складе в компании селедок.

Объясню некоторые профессиональные термины. Скрытая порча — это когда испортилось содержимое бочонка, например селедка. Естественно, что покупатель не хочет, сняв крышку, задохнуться от вони тухлятины, а в селедочном бизнесе скрытая порча совсем не редкость. Сверхъестественная инвазия, также известная как неспецифическое зло, — это, ко всеобщей великой радости, гораздо более редкий феномен. В наше время на полуострове Армат мы сталкиваемся с ним где-то один раз в пятнадцать лет. Тем не менее замечательный пункт 344/7с предписывает проверять на этот предмет все экспортируемые грузы, поскольку даже один случай за пятнадцать лет — это так же скверно, как если бы раз в пятнадцать лет происходило катастрофической силы землетрясение, сопровождающееся извержением вулкана и тройной силы цунами. В том и в другом случае цивилизация оказалась бы стертой с лица земли.

Сверхъестественная инвазия — это когда один из Них едет зайцем в каком-нибудь на вид безобидном контейнере. А Они умны (приходится, когда у вас на хвосте постоянно сидят все эти заумные очкарики-исследователи). Они хитры, и еще у Них здорово получается делать свое дело.

Приведу один пример. Как-то в детстве родители повезли меня в гости к тете и дяде, проживавшим на острове Олафа. На пути туда паром огибает мыс Удачи, и это долгая и нудная дорога, поскольку смотреть на мысе не на что, кроме голых черных скал и каких-то развалин. Но сорок лет назад Ап’Ишун, на мысе Удачи, был вдвое больше Ап’Эскатоя, до того как один из Них не проник в город, спрятавшись в ящике с гвоздями, и не нашел достаточное количество корма для того, чтобы окуклиться и вылупиться. Практически сразу после уничтожения Ап’Ишуна Гильдия добавила к уставу пункт 344/7с, и давно было пора.

Итак, я на месте. Бригадир ушел поорать на рабочих. У меня есть лампа — хотя не то чтобы она мне очень нужна — и штабеля из бочонков, в которые приходится пялиться. Это моя жизнь. Мне тридцать два года, я живу в комнатушке в задней части дома, расположенного в задрипанном квартале и принадлежащего колесному мастеру, питаюсь в столовой для скотозагонщиков под арками акведука, и к концу месяца у меня остается достаточно денег, чтобы заплатить за не очень дешевое красное вино и нажраться до беспамятства. Я учился четыре года, чтобы достичь всего этого. Я — маг.

Сложно описать чувство, которое возникает, когда высматриваешь дубовый бочонок. Сначала как будто прошибаешь кулаком ледяную стенку или будто достаешь что-то из зарослей ежевики, а когда уже проникнешь взглядом внутрь, то словно поднимаешь одной рукой здоровенный мешок с зерном и на вытянутой руке удерживаешь его целую минуту. К этим ощущениям можно привыкнуть. Хотя нет, бесстыдное вранье. Привыкнуть нельзя, хотя можно через некоторое время понять, как не концентрироваться на этом занятии. Самое лучшее — думать о приятном: о еде, сексе, хорошей музыке, собачьих бегах… Я в основном размышляю о бытии профессиональных магов, о превращениях элементов и борьбе со злом. Воистину я жалок.

Сегодня, пока разглядываю миллиарды селедок, я пытаюсь решить девятый парадокс Эцеля. Это пока еще никому не удалось, кроме разве что самого Эцеля, да только вот он умер, не успев обнародовать доказательство. Хотя, возможно, его вдова нашла доказательство, когда рылась в каком-нибудь старом сундуке, отломила край пергамента, где он написал: «Не работает, к чертям собачьим», — и затем вручила пергамент ученым мужам семинарии. Девятый Эцеля — это стальная роза, прорастающая сквозь трещину в леднике, в то время как с небес идет кровавый дождь. Без сомнения, головоломка хороша, и, если вы думаете, что это белиберда, вам стоило бы взглянуть на восьмой парадокс Эцеля. А за восьмой, кстати, Эцель получил премию.

Я углубляюсь в раздумья о стальной розе. У меня есть приятель-кузнец, и от него я узнал, что один из экзаменов, которые они сдают перед тем, как их выпустят в мир молотить по подковам, — это изготовить стальную розу с тонкими завитками стальных лепестков, прикованными к стальному прутику стебля… и не могу так сразу вспомнить, как они делают шипы. Друг показывал мне розу, сделанную им самим: очень изящная вещица и чертовски сложная работа, потому что, когда разные части приковывают друг к другу, температура должна быть, что называется, в самый раз, а иначе изделие расплавится и превратится в уродливый, бесформенный ком. Так вот, спрашиваю я себя, может ли это быть ключом к разгадке пресловутой задачки Эцеля? Если бы речь шла о морковке из стали или там о шпорнике из меди, то да, здесь появилась бы двусмысленность, но стальная роза вряд ли простое совпадение. Значит, если стальная роза — это разделительная линия между стремлением к мастерству и самим мастерством (давайте назовем это мудростью, полемики ради), то что означает ледник и какого ляда с небес идет кровавый дождь? Хотя если принять за икс тот момент, когда лепестки сплавляются в единое целое, то…

Стоп. Я что-то высмотрел. Вот невезуха, ведь бочонок, в котором я что-то засек, находится в третьем ряду, если считать снизу вверх, и во втором ряду, если считать вглубь. Я должен с помощью красного мела помечать порченые бочонки большим крестом, и меня совершенно не радует перспектива влезать на штабель и тянуться к бочонку, чтобы сделать отметину.

Я возвращаюсь и снова смотрю. Никак не могу точно определить, что же я видел. Нечто. Наглядевшись на такое количество сельди, на которое насмотрелся я, вы безошибочно сможете сказать, мол, с бочонком что-то неладно, даже если сразу не поймете, в чем именно проблема. Вроде не похоже ни на какую из форм скрытой порчи. Это не склизкая черная гниль, и не пушистая серая плесень, и не прогоркшее масло, и не дохлая крыса в рассоле или что-нибудь в таком духе. Но что-то все-таки есть. Надо сделать паузу, собраться с мыслями и попытаться подумать — в первый раз за уже не помню сколько времени. В бочонке с сельдью можно обнаружить целую уйму всякой всячины, которая не попадает под действие пункта 344/7с. Например, уплотнительное сияние — это если маг (какой-нибудь жалкий изгой вроде меня), накладывавший заклинание печати, чтобы содержимое бочонка сохранялось свежим, оказался чуток неуклюжим и не рассчитал силу. Сияние не причиняет никакого вреда, только верхний дюйм рассола слегка светится, а иногда в нем плавают искрящиеся частички. Номер 344/7с не касается уплотняющего сияния, и речь не о нем. Еще есть попутчики — маленькие безобидные сверхъестественные существа, например водные или песчаные духи, которые путешествуют, прячась в бочонках. Присутствие попутчиков — это не так уж и плохо, оно имеет благоприятный консервирующий эффект, а некоторые полагают, что оно даже придает сельди легкий копченый привкус. Есть еще заклинания для увеличения веса и наговоры для увеличения объема создающие иллюзию того, что бочонок целиком наполнен; и те и другие нарушают этику и закон, но в пункт 344/7с их не вписали, и они меня не интересуют.

Итак, методом исключения я вычеркнул скрытую порчу, а сверхъестественная инвазия невероятно редка, и мне не верится, что это может быть она. Человек разумный, которого ждут еще несколько тысяч непроверенных бочонков, сказал бы: «Да пошло оно все» — и продолжил бы работу. Но разумный человек не грезит о борьбе со злом, и, вероятно, ему никогда не приходилось огибать на пароме мыс Удачи. Поэтому я возвращаюсь и снова смотрю.

Ничего из вышеперечисленного. Нет ни сияния, ни светящегося синего пара в рассоле, ни аномальных отклонений в весе или объеме. В общем, если я примусь перечислять все, чем оно могло бы быть, то проторчу на складе всю ночь. Лучше попробовать выяснить, не является ли оно той единственной опасностью, которую я должен обнаружить, и если нет, то двигаться дальше, к следующему бочонку. Сложность в том, что обнаружение неспецифического зла едва ли точная наука. У него нет никаких характерных симптомов, или индивидуальных особенностей, или… Оно вторгается в мою голову как удар молотком. Раньше я никогда не встречал ничего подобного, но узнаю его сразу. Оно хочет быть замеченным. Прячутся оба, и жертва и хищник, но только про хищника говорят, что он сидит в засаде.

Довольно долго оно держит меня, будто в тисках. Единственное, в чем на Их счет соглашаются тесные авторитеты: когда вы Их видите, Они завораживают. Вы ощущаете вовсе не ужас, страх, отвращение или злость. Первая неконтролируемо сильная реакция — изумление: я никогда прежде не видел ничего подобного. Даже форма этой штуковины не похожа ни на какую другую, известную нам; цвет особенный и удивительный; оно слегка жужжит и потрескивает, излучая какую-то поразительную энергию; зрелище невероятно красивое. Ничего нет на свете более прекрасного на вид, чем Они. Вы четко понимаете, с чем столкнулись, но почему-то все, что вы о Них знаете, перестает иметь значение. В книгах пишут, что некоторые люди по неосторожности поклонялись Им, как богам, — хотя в принципе не очень долго.

Вот что говорят ученые, и они правы. Это существо высшего порядка; оно удивительно и красиво; оно совершенно, невероятно сложно и одновременно просто. Все, что мне хочется делать, — это стоять и дивиться на него и на то, что такие существа вообще появляются в нашем маленьком пошлом мире. Оно настолько другое, что, как только вы его увидели, вы будто… — ну вот опять я подбираю слова, как первоклассник, — будто вы до этого были слепы и внезапно прозрели. Просто находясь рядом с ним, я мог бы наконец понять все то, что было неподвластно пониманию раньше. Я постоянно спрашиваю: «Почему?» — и вот он ответ. Прямо передо мной.

Конечно же, обо всем этом нас предостерегают: мол, не позволяйте себе попасть под его чары. Примерно с тем же успехом можно кричать бедолаге, только что навернувшемуся с обрыва, чтобы он немедленно прекратил падать, а то останется без обеда. Сначала надо «не позволить себе», а потом воззвать к внутреннему резерву восприятия и сознания, для того чтобы суметь отвергнуть чары и противостоять его черным намерениям. Все бы хорошо, только вот никаких внутренних резервов у меня нет. Если бы они были, я не торчал бы сейчас на складе, а искал бы золото в истоке Бика и имел пятнадцать тысяч дохода в год. Я совершенно не способен действовать в такой ситуации… Напротив, эта мысль как раз и дает мне стимул к действию. Я должен оторваться от созерцания, так как осознаю, что не способен — нет, давайте уж начистоту, — я недостоин стоять перед этим существом в его великолепном многообразии. Мне неловко навязывать ему свое присутствие. Смотрите-ка, оно мне улыбается и зовет, но мне известно, кто я таков, и я понимаю, что оно зовет меня просто из вежливости. На самом деле оно хочет, чтобы я сбегал за кем-нибудь из взрослых.

Я начинаю пятиться шаг за шагом, пока не натыкаюсь спиной на стену из бочонков по другую сторону прохода. Ощутив шеей и плечами твердый дуб, я словно вырываюсь из радиуса действия его лучей. Роняю лампу (а вдруг пожар? — да плевать я хотел!) и убегаю.

Снаружи мне в лицо ударяет поток свежего воздуха, и ноги словно тают. Я прислоняюсь к косяку и стекаю на землю, как капля дождя по стеклу. И думаю.

Нужно соблюсти процедуру. Слава богу, есть процедура. При обнаружении инвазии надо немедленно связаться с управлением наместника. Прекрасно, так и поступим. Уж это-то я сумею, и долг мой будет выполнен. Моя совесть будет чиста.

Связаться с офисом наместника — проще некуда. Всего-то нужно, чтобы под рукой оказался надлежащим образом настроенный видящий камень, а пункт 344/7с — трижды благословенный и распрекрасный пункт 344/7с — предписывает, что любое здание, используемое для постоянного или временного хранения грузов, должно быть оснащено должным образом настроенным и регулярно проверяемым видящим камнем, находящимся на удалении не более ста ярдов от главных ворот. Боссу пришлось заплатить за такой камень из собственного кармана (могли бы дать дотацию или там субсидию — вся эта бюрократия только бесстыдно сосет кровь у экономики!), и раз в месяц я подхожу к нему, благоговейно протираю своим потрепанным рукавом и перекидываюсь парой слов с работающей на другом конце города вежливой дамой средних лет, чье лицо на минуту появляется на гладкой мутно-коричневой поверхности камня. Я спрашиваю ее, слышит ли она меня; она отвечает, что да, прекрасно слышит; я сообщаю ей регистрационный номер камня; ока ставит галочку в учетном списке, на чем и заканчивается месячная норма моего общения с правящей элитой. Итак, камень наличествует, я знаю, что он в рабочем состоянии, и умею им пользоваться, а это означает, что в контексте всего происшедшего завтрашний день все-таки наступит, все мы останемся живы и сможем его встретить.

Я мчусь к камню. По пути влетаю в босса, он вцепляется в меня и рычит:

— Куда?!

«Только не сейчас, — бормочу я про себя, — ну пожалуйста, только не сейчас».

— Чрезвычайная ситуация, — объясняю. — Мне срочно нужно к камню.

— Срочно к… чему?

О боже, он, кажется, подумал, что мне приспичило в туалет.

— Да к видящему камню! Нужно срочно связаться с управлением наместника. Чрезвычайная ситуация.

Смысл моих слов с трудом проникает в его мозг, надежно защищенный чугунным черепом.

— Погодите, — говорит он, усиливая хватку. — Что за чертовщина происходит? Что не так с моим грузом?

Я мог бы поболтать с ним и все объяснить, но в постановлении написано «действовать немедленно», и «дело чрезвычайной важности», и «любым возможным способом», так что — уж извините — я собираюсь этим воспользоваться.

— Пожалуйста, пустите, — предупреждаю я. — Я очень спешу.

— Нет, сначала вы расскажете, что за…

Я стараюсь, чтобы вышло несильно, так, легкий толчок с применением внутренней силы. Правда, с модуляцией силы у меня паршиво с третьего курса и по сей день: вечно получается или перебор, или недобор. Сейчас перебор. Нехилый, кстати, перебор: босса аж приподняло и отшвырнуло, как будто его лягнул здоровенный жеребец. Он врезался в забор, который от такого удара разнесло в щепки (забор давно уже сгнил, но старый скупердяй жалел денег на починку). Сам он с глухим стуков приземлился среди обломков, распластавшись бесформенной массой. Зрелище сие явилось моей наградой за верное следование букве устава.

Я мчусь к камню. Вот и он, покрытый старой грязной попоной для защиты от опавших листьев и птичьего дерьма. Шнурок, которым обвязана попона, заплесневел, а узел туго затянут. Я ломаю ногти, пытаясь его развязать, потом достаю нож и режу. Все-таки когда вы выполняете задачу чрезвычайной важности, порча имущества должна будет сойти вам с рук.

— Управление наместника на связи.

Сегодня это совсем не вежливая дама средних лет. Сегодня это мужчина за пятьдесят, со впалыми щеками и густыми седыми бровями. Я беру себя в руки.

— Мне нужно уведомить об инвазии, — сообщаю я. — Я нахожусь в северном доке, а личинка в бочонке на складе пятнадцать, причал семь. Бочонок номер шестнадцать во втором проходе, если считать от входной двери, три ряда вверх и два внутрь. Я не могу вам это точно описать — не могу, и все.

Вот так, я свое дело сделал. Теперь их очередь, хотя на самом деле город спас я. Пусть они приезжают и разбираются с существом в бочонке, на то они и профессионалы, им как раз за это платят. Я и так сделал даже больше, чем…

— Какой, по вашему мнению, уровень?

В течение минуты я не понимаю, о чем он. Потом до меня доходит. Разрушительная сила этих жутких тварей классифицируется по уровням с первого по двенадцатый. Насколько я понимаю, тот, который сровнял с землей Ап’Ишун, был третьего уровня.

— Не имею понятия. Сами определите, когда увидите.

Он смотрит на меня.

— У нас проблема, — говорит он.

Ужас. Я впервые по-настоящему чувствую ужас — я читал про него в книгах и сразу понимаю, что чувствую именно его. Не просто страх, ощущение которого хорошо мне известно. Страх вонзает свои ледяные пальцы в ваши внутренности, и вы не можете себя контролировать. Но ужас промораживает вас насквозь, и вы вообще перестаете чувствовать.

— Проблема? — переспрашиваю.

Он продолжает смотреть на меня сквозь мутную гладь камня.

— Насколько оно развито? У него уже появились зачаточные крылья?

— Да не знаю я, я вам не ученый! — ору я. — Извините, — добавляю, опомнившись. Все-таки он работает в управлении наместника, а бояться двух разных вещей одновременно вполне возможно. — Я не знаю. Я не заметил никаких крыльев, но…

— На крылья поначалу не очень похоже, в общем-то, — перебивает он. — Скорее маленькие такие лиловые набухания между седьмым и восьмым спинными позвонками.

— Извините, — оправдываюсь я, — не разглядел.

Он хмурится. Эта складка между бровей говорит мне о том, что я вроде и не виноват, но все-таки являюсь частью проблемы.

— А как насчет носовых перепонок? Они уже начали искриться?

— Не знаю. Послушайте, а в чем проблема?

На мгновение он прикрывает глаза, потом открывает их и снова смотрит на меня из глубины камня. Мой ужас усиливается.

— Ваш сигнал не единственный на сегодняшний день, — говорит он. — У нас их уже семь…

— Сколько? Семь?!

— Беспрецедентный случай, — кивает он. — Откровенно говоря, мы вообще не понимаем, что происходит. А проблема в том, что я не могу никого к вам послать, потому что все уже на вызовах. Я тут один сижу.

Совсем дело плохо.

— А вы можете прийти? — спрашиваю.

— Я?! — Кажется, он сейчас расхохочется. — Вот была бы подмога! Я же не специалист, я просто секретарь. Я не приду. Вот вы — маг, вам и карты в руки. — Он вдруг начинает сомневаться: — Вы же маг, не так ли? Дипломированный, все чин по чину?

— Да, но…

— Ну тогда все в порядке. Доложите, как только стабилизируете ситуацию. Я вышлю к вам людей, если хоть кто-нибудь освободится, по не могу точно сказать, когда это произойдет.

— Секундочку!!! — пытаюсь возразить я. — У меня есть диплом, но я на нашем курсе был самым слабым, такие вещи мне не под силу! Я делаю коммерческую работу, высматриваю грузы на нарушение пункта триста сорок четыре дробь семь це!

— Но вы же учились.

— Да, но послушайте…

— Значит, вы сдавали демонологию и борьбу с вредоносными существами?

— Да, но я еле сдал! У меня сорок семь баллов из ста за демонологию, и то потому, что на экзамене вытянул как раз апострофические импульсы, о которых перечитывал накануне вечером! — Я чувствовал, что зарапортовался, но остановиться не мог. Я должен был заставить его понять.

— Но вы же все-таки сдали. И получили диплом. Вы должны знать, что делать.

— Послушайте, я, может быть, знал это десять лет назад. С тех пор я вообще не заглядывал в гримуар! Я просто не сумею справиться с этим существом, и произойдет катастрофа…

Он пожимает плечами:

— Вы или никто. И не надо на меня орать, я совершенно ничего не могу для вас сделать. Я бы сделал, если бы мог. И не думайте, что я рад вверить вам защиту города. У нас просто выбора нет — ни у меня, ни у вас, — поэтому идите и разбирайтесь, пока еще не поздно! Если дотянете до того, что оно сбросит оболочку со вторичных крыльев, можете распрощаться с цивилизацией в нашем понимании.

Мне ли не знать. В результате через несколько минут я снова оказываюсь на пятнадцатом складе и стою перед тем, перед кем я, если по-хорошему, стоять не должен; стою один как перст, не имея ни малейшего представления о том, что делать, не имея каких-либо средств в запасе. Он по-прежнему там, где я его оставил. А я-то надеялся по возвращении обнаружить, что никакой личинки и следа нет, — просто, мол, воображение разыгралось.

Возвращаясь по причалу, я сочинял диалог с этим секретарем из управления наместника, прорабатывая эпизод, где он обзывает меня тупым недоумком, позорящим ряды Братства, вычеркивает меня из списков и запрещает вообще когда-либо практиковать магию. Я бы даже не возражал. Однако вопреки моему желанию я все еще в магах и являюсь единственным представителем нашей профессии в этой битве тысячелетия.

Ужас.

— Привет, — говорю я.

Пока я бегал докладывать, Он подрос. Не уверен, каким образом я это определяю, потому что Они не так, как мы, занимают осязаемое пространство. Это одно из проявлений того, что Они не принадлежат нашему миру; Они пытаются проникнуть сюда именно потому, что здесь для Них все гораздо легче и проще. Похоже на то, как в детстве все мы играли в пиратов и морских пехотинцев. Когда мы понимали, что проигрываем, то меняли правила.

«Меня нельзя убить, — говорили вы, получив от своего дружка честный тычок деревянным мечом. — На мне непробиваемые доспехи».

«А у меня волшебный меч», — отвечал ваш противник, и так оно и шло по нарастающей, пока вы не превращались в двух богов, обрушивающих друг на друга молнии. Вы сочиняли по ходу игры и могли стать кем угодно.

Так поступают и Они, попадая в наш мир. Им-то хорошо, а вот нам не позавидуешь, если Они принимаются играть с нами в игры.

— И тебе привет, — говорит Он, зевая. Его голос звучит у меня в голове. — Я тебя не знаю, ты кто такой?

Я боюсь ему говорить, мне стыдно того, что я так жалок и глуп.

— Я… я тот, кто боится с Тобой говорить, вот кто я такой.

Очень многое мне просто запрещено Ему говорить. Нельзя сообщать имя, а иначе Он сможет вселиться в меня, завладеть моим телом и управлять им. Нельзя лгать, а иначе Он получит доступ к моим мыслям. Нельзя говорить, что я маг, иначе Он тут же включит защиту на максимум, а я если и могу на что-то рассчитывать, то лишь на внезапную атаку. Все, что я Ему расскажу, обернется против меня самого — и, кстати, нельзя отказываться отвечать, а иначе Он сможет ответить за меня и Его слова сбудутся. Может быть, именно поэтому он задал свой вопрос?

— Я что-то не расслышал. Так кто ты у нас?

— Я в порядке, спасибо, — отвечаю я, и язык двигается как-то сам собой, словно дергается от судороги мертвая конечность. — А ты как?

— Я прекрасно, спасибо. Только ты не ответил на вопрос. Я спрашивал кто, а не как.

Я знал, что трюк не прокатит.

— Я смертный человек.

— Это я и сам вижу. Ты маг?

Врать нельзя. Но разве сам главный наставник однажды не сказал мне, что мага из меня не выйдет?

— Ну ты и спросил. Разве я похож на мага?

Он смеется; и мне он вдруг представляется в виде огромного, могучего дракона. Крылья у него едва начинают формироваться, но великолепная чешуйчатая броня сверкает, как пламя, отраженное морской гладью, и каждая отдельная чешуйка подобна зеркалу. Я знаю, что происходит; десять лет от звонка до звонка я только тем и занимался, что запихивал знания в мою и так до отказа набитую память, очень напоминая человека, который путешествует с крошечным чемоданом и, собираясь в дорогу, каждый раз садится на крышку, чтобы его захлопнуть. Я вспоминаю, как зубрю в ночь перед экзаменом: «Первое испытание — отражением, — бубнит нерадивый школяр. — Он попытается подчинить меня, показав мне самого себя в момент, когда я действительно являюсь самим собой».

Даже интересно. Значит, вот кто я таков и кем был всегда: растерявшийся студент, по насмешке судьбы родившийся магом. Удивительно, что подобное осознание приносит мне скорее утешение, чем страдание. Ему не удается сокрушить мои иллюзии относительно себя самого, потому что их нет. Меня нельзя разочаровать в том, в чем я и так разочарован на все сто.

— Мне кажется, что ты маг, — говорит Он. — Только очень плохой. А ты знаешь, кто я?

— Мне кажется, ты личинка зла, — киваю я.

— Вот это да! — отвечает Он. — Ну ты и сказанул. Хотя это всего лишь слова. Ты знаешь, что они обозначают?

Второе испытание — определением смысла.

— Ты как протечка, — говорю я. — Как лопнувший чирей или как трещина в дамбе. Ты — пятно, возникшее там, где тьма пытается вылезти на свет, и тебе здесь не место.

Опять смеется:

— Да ну? Валяй пересказывай свои учебники, хотя сам думаешь совсем по-другому. Ты думаешь, что я прекрасен, чудесен и непознаваем. Ты так и дальше позволишь другим решать за тебя или все-таки начнешь решать сам?

Я знаю, что на это ответить.

— Я недостоин решать сам, — с чувством говорю я. — В нашем деле, к счастью, есть люди, которые знают и умеют больше меня, и они научили меня определять истину.

Он уже не дракон. Теперь Он представляется мне молодым оленем, только-только обрастающим взрослой шерстью. Он смотрит мне в глаза своими глубокими темными глазами, и мы делимся друг с другом одиночеством покинутых и затравленных душ.

— Мне так одиноко, — говорит Он (испытание состраданием; почему-то именно его я усваивал с большим трудом). — Я потерялся, и мне немножко страшно. Разве мы обязательно должны быть врагами? Ведь ты даже не спросил, почему я здесь.

Машинально я тянусь погладить Его по шее там, где мех выглядит густым и мягким, но, вовремя опомнившись, отдергиваю руку.

— Если тебе одиноко, почему бы не вернуться обратно к своим?

Он признает справедливость вопроса легким почтительным кивком:

— Мы поняли друг друга, и это хорошо. Если мы понимаем друг друга, то имеем фундамент, на котором можно строить отношения, правда? Теперь мы будем разговаривать как серьезные люди.

Я растерялся. Забыл, что у Них там идет дальше, после сострадания, и не могу распознать испытание по Его речам. Ну же, шевели извилиной! Я же помнил эту тему на экзамене, иначе не сдал бы и не стоял здесь и сейчас. Отражение, определение, сострадание…

— Ну так как? — говорит Он. — Разве дружить не лучше, чем воевать?

Вспомнил. Четвертое испытание — дружбой. А Он уже обернулся высоким стройным молодым человеком, стоящим передо мной и протягивающим руку для приятельского рукопожатия; если мы все обсудим откровенно, то, конечно, сможем все уладить как культурные люди. Не так ли?

— Нет, — отвечаю я.

— Ладно, как хочешь. Но по-моему, ты делаешь ошибку. Подумай, почему бы нет? Давай еще раз посмотрим диспозицию. Вот я — как ты меня назвал, трещина в дамбе и вся сила, которая пытается сквозь нее прорваться, а вот ты — вечный студент, навсегда застрявший в ночной запаре перед экзаменом. Силы не равны, согласись?

Всего испытаний пять, и пятое самое тяжелое: истиной.

— Нет, не соглашусь. Я вообще тут случайно. По правилам я должен просто сообщить в управление наместника, чтобы они выслали отряд специального назначения со всем необходимым. А моя задача — всего лишь высматривать бочонки, в которых рыба протухла.

— Вот именно. Ты ни в чем не виноват. Нельзя ожидать, что ты справишься со мной. Маги вдесятеро сильнее тебя съеживались от страха и погибали, стоило мне лишь слегка разозлиться; чего ж требовать от одного тебя, без какой-либо поддержки и помощи? Это бессмысленно, ты погибнешь совершенно бесцельно, попусту. Что хорошего они для тебя сделали, что ты так верно им служишь?

— Ничего. Они всегда относились ко мне как к отбросу.

— Вот именно.

Теперь Он представляется мне добродушным стариком, протягивающим руку, чтобы успокоить меня. Никто меня не понимает, кроме Него. Вот почему меня учили Его ненавидеть, потому что один Он понимает, каков я на самом деле.

— Вот именно, — продолжает Он. — Если они против тебя, то почему ты должен быть на их стороне? Не пора ли тебе понять, кто твои настоящие друзья?

Остерегайтесь испытания истиной, потому что от него нет защиты. Но (нам рассказывали об этом на пятом курсе, я тогда всю лекцию смотрел в окно: была уже середина зимы, а первый снег только пошел) во время пятого испытания лучшим сопротивлением является отсутствие сопротивления. Пятое испытание часто не проходят как раз самые сильные маги, подобно тому как рыцари не могут выбраться из топи, потому что тяжелые доспехи тянут их ко дну. Выжить могут только те, на ком доспехов нет.

— Твоя правда, — говорю я. — Я не заслуживаю ни их дружбы, ни уважения. Маг из меня никудышный, только профессию позорю, а уж работенка с рыбными бочками — это для меня просто подарок судьбы. Невелика потеря, если я прямо здесь и сдохну, никто не расстроится. Но остановить тебя я должен.

Я никогда не забуду того, что произошло дальше.

Он сжимает меня, словно тисками, надавливая сразу со всех сторон и постепенно усиливая нажим. Я чувствую невероятную силу, союз с которой я самонадеянно отверг. Я чувствую, как Он прессует мои кости; изучай я физику внимательнее, мог бы, наверное, рассчитать, как долго протяну, прежде чем сила давления превысит предел прочности моих костей и сухожилий. Я совершенно беспомощен — не могу же я отпихиваться сразу во все стороны. Он, без сомнения, намного сильнее меня, и я не способен увернуться или отбросить его, как борец. Единственное, что я могу, — это зацепиться за тоненькую нить воспоминаний, которая связывает меня с озябшим, голодным, жалким студентом, скрючившимся над свечкой, перечитывающим по многу раз одни и те же строки, в то время как час экзамена неумолимо приближается. Эта нить является линией моей жизни, но она призрачно тонка: если я натяну ее слишком сильно, она порвется, и мне крышка. Нет, держать ее надо нежно, сматывать неторопливо, как будто леску с крупной рыбиной на крючке, так, чтобы…

— А смысл? — спрашивает Он голосом сочувственным, как у ангела, презрительным, как у моего отца, и полным бесконечной мудрости и прощения, как голоса их обоих. — В чем смысл? Ты увидел меня, а я тебя. Пойми, все это закончится только одним. Зачем тебе расшибаться в лепешку? Почему бы не протянуть мне руку? Я возьму ее и перетащу тебя на свою сторону. — Он улыбается. — Ты не будешь разочарован, здесь все по-другому. Признайся, в твоем мире ты пустое место, неудачник, но в моем…

— Тебе что, меня жаль?

— О да. Мне жаль тебя настолько, что ты и представить не можешь. Я же сказал, мы понимаем друг друга, потому что нас обоих не понимают те, остальные. Мы могли бы…

Он стискивает мне сердце. Представьте себе, что у вас в руке спелая слива и вы сжимаете ее так, что косточка впивается в тонкую кожу между пальцами.

— Подружиться? — заканчиваю я.

— Не совсем. Но мы стали бы уважать друг друга. В твоем мире тебя хоть кто-нибудь уважает?

— Пошел ты… Давай прикончи меня уже.

— Но я не хочу. — В Его голосе сквозит удивление. — Мы не убийцы. Мы являемся с миром. Ты должен был это понять.

Мне приходит в голову, что нужно всего лишь отпустить нить, и боль пройдет. Разумное решение. Мне редко приходилось иметь дело с болью, к счастью, у меня никогда ничего сильно не болело, и поэтому я не умею ее терпеть. А вот опустить руки — да, в этом у меня опыт есть.

— Хорошо, — говорю я и надеваю мою нить петлей на левую руку. — Я понял. Сдаюсь.

— Ты не пожалеешь. — Какой у Него добрый голос! — Иди сюда.

— Что-то не выходит…

— Давай руку.

— Поймал!

Я тяну Его на себя, а нить меня держит. Захлопываю ящик, вскакиваю на него и усаживаюсь на крышке. Чувствую, как Он беснуется в ящике, колотясь о стенки, но я не уступлю, и, пока мой зад прочно сидит на крышке, Ему не выбраться. Все оказывается просто и банально; несмотря на Их силу, существа Они недалекие и постоянно ведутся на одну и ту же уловку. Как только вы признали Их силу в противовес собственной слабости и нашли между собой нечто общее, например, что вы оба отвергнуты враждебным миром, все, что вам останется сделать, как только это общее связало вас с Ним, — это бить его же оружием, и вы не заметите, как он окажется в ящике, а вы на ящике, будете сидеть и надрывать животики от хохота.

(В семинарии у меня ничего такого не выходило — в одно ухо влетало, а в другое вылетало, — хотя экзамен я умудрился сдать. Одолжил у приятеля конспект. Удивительно, как некоторые вещи буквально въедаются в память…)

В конце концов появляются пятеро из управления наместника и берут ситуацию под контроль. Они совершенно не похожи на гордых и могущественных магов, — видать, денек действительно выдался жаркий. Они напряжены, изнурены и обессилены и, как только замечают, что я, ухмыляясь, сижу на ящике, сразу как-то расслабляются.

— Выходит, у вас получилось?

— Нет проблем, — киваю я.

Они входят и запечатывают ящик очень сосредоточенно (обидно будет выпустить Его наружу после всего, что мне пришлось пережить), потом обвязывают ящик веревкой, чтобы удобнее было нести, и на минуту задерживаются.

— Спасибо.

— На здоровье, — отвечаю.

— Сволочной сегодня денек, — говорят. — Пролезло аж девять штук, и все в одно время, как сговорились. Рекорд даже побили. Максимум, что было за день, — это шесть штук, и то пятьсот лет назад,

— Ну дела, — качаю головой.

— Да уж. Но мы все-таки справились.

— Точно, — улыбаюсь в ответ.

Они уходят, а я остаюсь. Я пока не могу уйти, потому что осталось еще тысячи три бочонков с маринованной сельдью, которые надо высмотреть, прежде чем можно будет отправиться домой. Работа есть работа, ведь босс платит мне за то, чтобы не облажаться по пункту 344/7с, а совсем не за то, чтобы я спасал мир.

Заканчиваю, в общем, вовремя. Уходя, встречаю бригадира с командой, они как раз явились, чтобы начать погрузку. Зевая, желаю им доброго утра.

— Я смотрю, ты еле успел, — отзывается бригадир. — Чего так долго-то? Дрых, что ли?

— Да вроде того. — Ему все равно не объяснишь.

— Кстати, чуть не забыл, — ухмыляется он. — Тебя босс звал. Насчет того, что ты ему вроде бы врезал.

— Ах, это… — говорю. — Ага.

— Наверное, мы больше не увидимся. — Его ухмылка становится еще шире, как трещина в дамбе.

— Может, и не увидимся. Ладно, это все теперь твое. Удачной охоты.

Я забираю плащ и направляюсь в контору к боссу, дабы предстать перед злым демоном совсем иной породы, с которым уже не так легко будет справиться. Уж я-то знаю пределы своих возможностей!

(Кстати, если вам все еще интересно, то решением девятого парадокса Эцеля является энтропия. Ответ удивительно прост. А вот доказательство не зря сводит с ума мудрецов.)

Перевод Елены Барминой

Content

Том Холт
Личинка