Ирина Гуро

«Всем сердцем с вами». Клара Цеткин

Тайный груз

Осенней ночью 1882 года имперская пограничная стража схватила одного из тех, за кем охотилась давно. Правда, стражникам не очень повезло: сообщники задержанного, отстреливаясь, скрылись в горах вместе со своей ношей.

Эти люди недаром считались самыми опасными нарушителями границы: они перебрасывали из Швейцарии в Германию нелегальную литературу.

Арест Жозефа Бели нанес партии чувствительный урон. Жозеф знал все сложности перехода границы, все тайные тропы пограничной полосы.

И вот он в тюрьме… Это приводило в отчаяние и ярость Юлиуса Моттелера, отвечавшего за переброску через границу Германии партийной газеты.

Пощипывая свои длинные светлые бакенбарды, Моттелер с сомнением глядел на молодую девушку, которой он даже не предложил сесть…

«Цюрихские товарищи полагают, что молодая девица — пусть даже, как они утверждают, сорвиголова, — может заменить отважного курьера Бели», — сердито думал Моттелер, без стеснения разглядывая Клару.

Нет, девушку не назовешь эфирным созданием. В ее коренастой фигуре, круглых и румяных щеках, лукавом взгляде есть что-то крестьянское. Товарищи говорили, что ей уже двадцать пять и что она очень образованна. Образование, конечно, украшает молодую социал-демократку, но для переправки литературы через границу нужно, конечно, кое-что еще…

Он вздохнул, снова вспомнив о Жозефе.

— Как ты оказалась в Цюрихе? — спрашивает Моттелер, перебирая в памяти все добрые слова, услышанные о Кларе: она-де и отважна, и сметлива, и дисциплинированна, и инициативна…

— Садись, — наконец предлагает он.

Девушка рассказывает свою историю. Ну ясно, рано или поздно там, на ее родине, в Лейпциге, ее бы схватили, раз она работала в партии… Вот она и уехала. Нанялась воспитательницей в семью аристократов в Италии…

— А это несладкий кусок хлеба?

— Нет, — отвечает Клара. — Я всегда мечтала стать учительницей. Но учить уму-разуму бездельников, которые пойдут по стопам своих отцов-эксплуататоров, благодарю покорно!.. Моя подруга Мария, которую вы знаете, написала мне, чтобы я приехала сюда… И я ей очень благодарна!

— Что ты делаешь сейчас?

— Даю уроки. Я ведь знаю четыре языка.

— Это, конечно, не сулит таких денег, как место воспитательницы у какого-нибудь Эстергази, а?

— Разумеется. Но я ценю независимость.

— И ты хочешь работать со мной?

— Да.

— Это опасно.

— Я работала при «Исключительном законе».

— Ты провалилась?

— Да. Меня предупредили, что грозит арест. Ну я и удрала…

— Гм… У тебя есть родные?

— Я порвала с ними.

— Почему?

— Политика…

У него еще один вопрос:

— У такой хорошенькой девушки есть, наверное, милый?

Клара не краснеет; она отнюдь не жеманна:

— У меня есть любимый, он русский эмигрант. Сейчас он в Париже.

— Гм… — Юлиус размышляет: — Товарищи сказали мне, что ты разбрасывала наши листовки на фабриках… Но, видишь ли, у нас дело сложнее; нашу литературу надо перебрасывать через государственную границу…

Клара встряхивает своими короткими волосами:

— Я уже делала это. Однажды меня остановил стражник в пограничной деревне: я несла в мешке с травой нелегальные газеты…

— Ну и как же ты выкрутилась?

Клара улыбается… Нет, недаром в детстве она играла в школьных спектаклях.

— Господин вахмистр! Я не понимаю, о чем вы говорите! Я ищу свою телку… Откуда мне знать, что здесь какое-то оцепление? Эй, люди! Вы слышите? Где это видано, чтобы не давали пригнать домой собственную скотину! Благодарю вас, господин вахмистр! Покорнейше благодарю!

Клара неузнаваема. Она сама простота: этот простонародный саксонский говорок, эти руки, упертые в бока! Да, с такой крикуньей лучше не связываться, даже жандармам!

Моттелер сдается:

— Пожалуй, ты пригодишься на новой базе.

Он думает:

«Власти уже знают, что нелегальную литературу провозят даже в детских колясочках, проносят в лотках бродячих торговцев… Необходимо придумать что-то новое. Для этой бойкой девушки надо подобрать хорошее прикрытие…»

Германия жила под пятою Железного кирасира[1], более свирепого защитника монархии, чем сам кайзер. В черный 1878 год в Германии вошел в силу «Исключительный закон против социалистов». Отныне самая суровая кара грозила тем, кто посмеет говорить и писать о социализме, о борьбе с капиталом, о революции. Разгромлены редакции газет, закрыты рабочие клубы. Социалистическая рабочая партия Германии поставлена вне закона. Что значат эти два слова: «Вне закона»? Они грозят жестокой расправой без суда и следствия всем членам этой партии, всем сочувствующим ей.

И вот через бдительные пограничные кордоны в Германию проникают слова, зовущие к борьбе…

На берегу Боденского озера расположился немецкий курортный городок.

Здесь было все, что положено такому городку у светлого огромного озера, омывающего берега трех государств: рыбачий поселок, небольшая ткацкая мануфактура, магазин колониальных товаров, сапожная мастерская и, конечно же, две-три харчевни. У подножия холма стояла кузница мастера Траубе. И мастер, и три его сына работали в партии. Секретный груз — нелегальная литература — доставлялся из Швейцарии первым делом сюда. Во дворе кузницы стояли повозки, а у коновязи лошади. Приезжие, незнакомые в городе люди были тут обычны, это облегчало задачу. Наибольшие трудности представляла сама переправа груза.

Литература поступала сначала на секретную базу в Швейцарии. Ею служила деревенская харчевня в пограничной полосе.

Собственно говоря, это был скорее постоялый двор, поскольку в харчевне принимали и на ночлег, и было куда поставить лошадь.

Ни у кого не вызывало удивления, что к хозяйке харчевни — она была немкой «с той стороны», а ее муж горняком из Эльзаса — приехала погостить племянница, молодая девушка из деревни «по ту сторону». Девушка говорила на диалекте приозерных жителей, носила живописный костюм местных крестьянок: бархатную безрукавку и пестрые сборчатые юбки. Они всегда развевались, так быстро девица бегала по небольшому помещению, неся поднос, уставленный металлическими блюдами с кроличьим жарким или свиными ножками и глиняными кружками с сидром или пивом: французская и немецкая кухня пользовалась успехом на равных!

Сюда часто заходили невысокие чины полевой жандармерии, пограничной стражи. Им нравилась веселая белокурая и светлоглазая племянница хозяйки. И не было ничего удивительного в том, что самостоятельная деревенская девушка, копившая себе приданое, ходила, как она объясняла, к родным в долину через границу, легко взвалив на спину узел с какими-нибудь своими пожитками.

…Едва Клара сбрасывала эту ношу в кузнице Траубе, один из трех его сыновей уже седлал коня: старик Траубе не любил, когда опасный груз долго находился под его крышей.

А какое веселье начиналось, когда Клара благополучно возвращалась в харчевню эльзасца! Сдвигались к стене столики, и под скрипку хозяина молодежь отплясывала немецкую «Деревенскую польку» и «Французскую кадриль». И «племянница» хозяйки всегда была в центре простодушного молодого веселья.

Клара нисколько не выделялась среди местных жителей ни речью, ни одеждой, ни поведением.

И Моттелер со свойственным ему темпераментом сказал товарищам, рекомендовавшим Клару, что девушка «пришлась ко двору».

Клара работала в Красной почте Моттелера с радостью: она служила своей родине.

Слово партийной правды находило тех, кто ценил его дороже благополучной жизни под драконовым законом Железного — кирасира. Она была горда причастностью своей к тайной работе.

А ведь смутные мечты о ней посещали юную Клару, дочь сельского учителя Эйснера, когда она читала на чердаке отчего дома в своей родной деревне толстую книгу о Великой французской революции…

Эту книгу Кларе подарил дедушка, когда гостил у них в Видерау. Он был похож на моряка. Лицо его, темно-коричневое, с орлиным носом, с глубоко врезанными морщинами, казалось выдубленным солеными ветрами. Он заполнял дом своим трубным голосом и медовым запахом крепкого табака, которым набивал короткую вишневого дерева трубку.

Само имя его звучало романтически: Джиованни Доминик Витале. Француз, наполеоновский солдат, солдат республики, отказавшийся служить Наполеону-императору. Он навсегда оставил родину и стал учителем в Лейпциге.

Кларе всегда казалось, что дедушке скучно жить в Лейпциге и быть учителем в Томасшуле. Наверное, ему снятся военные походы, сражения и парады… Украдкой при свете свечей она взглядывала на дедушку, чуть прищурив глаза… И вдруг седые его волосы становились черными-пречерными, на них вырастал кивер с султаном. На чисто выбритом дедушкином лице появлялись душистые усы, вместо широкого черного платка шею его сжимал, тугой воротник мундира с золотым позументом.

Кларино воображение вело ее дальше.

«Мой государь! — вскричал дедушка, ведя в поводу высокого вороного коня. — Я служил верой и правдой великому полководцу Наполеону, но никогда не буду служить Наполеону-императору!» — «Как! — вскричал император. — Ты был моим адъютантом в трудных походах, ты не кланялся пулям на поле брани! Я любил тебя, мой верный Витале! Я прошу тебя, останься!» — «Нет, нет и нет! — вскричал дедушка и вдел ногу в стремя. — Свобода, равенство и братство — мой девиз! Мир хижинам, война дворцам!» — И он пришпорил коня…

И после всего этого дедушка самым прозаическим образом преподает в лейпцигской Томасшуле!

В 1872 году, когда семья Клары переехала в Лейпциг, дедушки уже не было в живых. На кладбище Иоганнисфридхоф на серой гранитной глыбе выбит его орлиный профиль…

Клара трудно осваивалась в Лейпциге. Не сразу открылась ей прелесть Иоганнапарка, где тень горбатого мостика падает на лодку, легкую и быструю как бумажный кораблик. Рыночная площадь со старой ратушей, возносящей свой шпиль над крутыми черепичными крышами домов, с фонарями, вечером при одном прикосновении палки фонарщика зажигающимися удивительным желтым газовым светом. Катились по улице экипажи с господами, одетыми по моде времени — в длиннополые сюртуки и узкие брюки со штрипками, — и дамами в больших шляпах с перьями.

Но был и другой Лейпциг. Задолго до рассвета в железные ворота бумагопрядилен, сукновален, дубильных, кожевенных фабрик вливался поток бледнолицых, изможденных людей. Они непохожи на господ, фланирующих по улице Мартина Лютера… Это будто другой город, даже другая страна: вовсе не та благополучная кайзеровская Германия, о которой говорится в газетах и книгах…

А женщины… Они, даже молодые, так ужасно выглядят… Клара никогда не думала, что на фабриках работает столько женщин!

Как удивительно! Клара слышала о женском равноправии еще в те далекие времена, когда, прижавшись к коленям матери, рассматривала ленты на чепцах дам, собиравшихся у них дома.

Но дамы не говорили о женщинах, работающих по четырнадцать часов у ткацких станков, или у типографских машин, или у пивных котлов. А ведь существуют еще дубильни, и красильные цехи с ядовитыми парами, и чулочные в подвальных помещениях, где и в помине нет такого света, которым залита главная улица города, — там чадят под потолком керосиновые лампы.

В чем же, в чем же оно, женское равноправие? В том, что женщины вправе работать наравне с мужчинами? Наравне с ними калечиться?

Твердя о женском равноправии, мамины гостьи чаще всего говорили о праве женщин учиться и преподавать. А позже — уже тут, в Лейпциге, — о праве выступать в судах, подписывать векселя, участвовать в торговых сделках.

Но женщины, которые спешат поутру на работу — у них серая кожа, и так серо они одеты, — вряд ли они думают об учении. Им надо прокормить своих детей. Эти женщины не смогут учиться, даже получив право на это! И конечно же, они не помышляют о векселях, ведь из торговых сделок им доступна разве только покупка меры картофеля или пачки маргарина.

А самое ужасное, что страдают дети. Какая мука для матери не иметь возможности досыта накормить детей! Что может быть тяжелее, чем сознание своего бессилия: как ни бейся, ты не можешь выполнить свой материнский долг — обеспечить детей самым необходимым — едой, теплой одеждой… И уж конечно, работницы и не мечтают дать своим детям образование.

Клару терзает и другая мысль: для этих людей не существует тот мир, который для нее, Клары, имеет огромную ценность: мир музыки, книг, мир искусства.

Эти люди не знают Баха и Гайдна! Если орган и звучит для них в часы церковной службы, то вряд ли они обретают здесь покой и погружаются в те глубины музыки, где начинается царство гармонии.

Не для них завлекающий шелест книжных страниц, звучание рифмованных строк… Возвышенная любовь Ромео и Джульетты, злоключения Дон Карлоса, трагедия Фауста и смешные приключения джентльменов из Пикквикского клуба…

Все это недоступно огромному количеству мужчин и женщин… Народу! Который все хотят любить и жалеть и которому никто не может помочь…

Не может? Неужели нет выхода? Или она еще не видит его? Но где его искать?

Клара уже слышала о шумных спорах, которые разгораются под низким потолком ресторанчика «У павлина» неподалеку от дома Клары.

Один раз она видела, как оттуда выходил, окруженный мужчинами, Вильгельм Либкнехт. Во всем его облике Кларе видится печать упрямой мысли и мужества. Она знает, что Август Бебель и Вильгельм Либкнехт выступали в рейхстаге против войны.

Клара многое узнает от своего приятеля Гейнца. Гейнц их сосед, он племянник хозяина ресторанчика «У павлина». Конечно, он и в подметки не годится товарищам ее игр в Видерау. Чаще всего она вспоминает Пауля Тагера — сына чулочника, огромная семья их жила в хижине под горой. Пауль был самым смелым мальчишкой в Видерау. Но сейчас Пауля там нет. Он уехал куда-то на юг. Туда, где заводы и фабрики. Где есть работа.

Похоже, что Гейнц даже драться не умеет! Хотя ростом чуть пониже колонны на базарной площади. Зато Гейнц знает многое, он слушает разговоры клиентов «Павлина»… Например, о том, что в загородной харчевне «На развилке» собираются рабочие и ведут запрещенные речи…

Клара недолго думает:

— Гейнц, я хочу послушать, что там говорят!

— Что ты, Клара! Там ругательски ругают хозяев… И молодой девушке…

— Я переоденусь парнем, — перебивает Клара.

— У меня есть костюм, из которого я давно вырос… — нерешительно говорит Гейнц.

Сумерки. На безлюдном перекрестке в условном месте переминается с ноги на ногу мальчишка. Гейнц едва узнает Клару. Ее светлые волосы выбиваются из-под картуза, а короткие штаны и куртка, порядком потертые, не по ней, но такой неказистый парнишка вполне может щеголять в одежде старшего брата.

— Я теперь Карл, слышишь? Не спутай! — приказывает она.

Сорвиголова! Если бы уважаемая фрау Эйснер, ее мать, узнала!

Клара прыгает в двуколку и перехватывает у Гейнца вожжи:

— Маус, вперед!

Пони Маус трогается…

Тележка тарахтит по крупному булыжнику окраины.

Очень весело трястись так по пустынной проселочной дороге. Клара нарочито хриплым голосом мальчишки запевает песню:

— На лесной полянке девушка-смуглянка…

Гейнц охотно вторит:

— Деревенскую польку пляшет под шум листвы…

И оба вразброд, но с жаром вытягивают:

— Ах, почему же, ах, почему же пляшет она без музыкантов, совсем одна?..

Вопрос этот остается невыясненным, потому что Маус отказывается перейти чепуховый ручеек…

— Ты удачно назвал его, в самую точку! — говорит Клара. — Это самый трусливый пони на свете[2].

Клара никогда не бывала в таких местах. В тесном помещении накурено, все плавает как в тумане. А народу!..

— Откуда они все? — робко шепчет Клара. Гейнц объясняет:

— Тут ткачи с фабрики Ротберга. Их легко узнать по тому, как громко они говорят, прикладывая к уху ладонь. Кузнецы тоже здесь. У них темные руки в рубцах и слезящиеся глаза.

— А… Гейнц! — кричит хозяин за стойкой, завидев вошедших. — Как здоровье дядюшки Корнелиуса? Садись к столику у окна!

Хозяин собирает со столов пустые кружки и заменяет их полными, не забывая подкладывать под них новые картонные подставочки, по которым ведется счет выпитому.

— Скажи спасибо Гейнцу, хозяин! — громогласно объявляет груболицый человек. Его красное лицо и толщина выдают любителя пива.

— За что же? — Хозяин ожидает какого-нибудь подвоха.

— За то, что он посещает твою паршивую пивную! Когда Гейнц станет хозяином «Павлина», он будет подавать тебе только два пальца, как это делает наш мастер!

Все кругом смеются. Гейнц густо краснеет. Клара обижена за него: он никогда не будет гордецом! Даже если окажется хозяином ресторана!

Разве он не смеется вместе с ней над чванной Бертой, дочкой мукомола Шманке?

Клара внимательно слушает, о чем шумят вокруг.

— Подавись он своей лавкой! Я лучше будут подыхать с голоду, чем покупать это дерьмо! — кричит фальцетом пожилой человек с большой бородавкой на лысине.

— Все равно с тебя вычтут, не за то, так за другое, — меланхолически замечает его собеседник, прихлебывая пиво из литровой кружки.

— Мне надо кормить шестерых, — отвечает пожилой. — А эти лавки — чистое свинство! Когда это было видано, чтобы принуждали закупать в фабричной лавке? На черта мне ихняя файнлебервурст[3], если я могу купить просто лебервурст, не тратя лишку за одно слово «файн»!

— Э… Фриц! Зато «файн» тебе записывают в книжку, а денежка остается у тебя в кармане, — басит собеседник.

— А в получку сдерут втридорога! — вставляет кто-то. — Для того и заведены эти лавки, чтобы драть семь шкур с рабочих.

— Что же получается? Что мы опять в дураках!

— Держись, Фриц! Скоро Железный кирасир введет налог на бородавки! — кричит кто-то под общий смех.

Да, они смеются, хотя в общем-то им не до смеха. Но почему-то всюду, где собираются простые люди, всегда звучит шутка, часто горькая.

Среди общего шума вскакивает на стул парень в вельветовой куртке:

— Друзья! К нам пришел товарищ Курт! Сейчас он нам кое-что скажет…

Видно, этого Курта здесь знают. Тотчас воцаряется тишина. Все смотрят на плечистого молодого человека.

Он рассказывает, как боролись рабочие за свои права в разных городах Германии.

— Главное — это организованность! В одиночку хозяин скрутит каждого, но все вместе мы сила! Каждый день забастовки стоит хозяину таких денег, что он волосы на себе рвет… Недавно закончившаяся война была очень выгодна владельцам фабрик. Они держат в руках всю промышленность страны и диктуют свои законы. Кто же может противостоять им? Только организация рабочих!

Клара еще никогда не слышала таких слов. Но вдруг в харчевню влетает парнишка, которого она приметила у коновязи.

— Скачут! — кричит он.

И только теперь Клара замечает спутника Курта, который поспешно выводит его куда-то, вероятно, к другому выходу… Как же она не заметила его раньше?

Не то чтобы он поразил ее красотой, хотя, конечно же, был красив, очень красив! — во всем его облике было мужество и благородство. Узкое лицо, обрамленное темной бородкой, проницательные глаза…

Клара видела его совсем недолго. Что-то мешало ей спросить Гейнца, кто этот незнакомец. Нет, нет! — она не спросит…

Когда он пошел за Куртом, как бы охраняя его, Клара подумала: «Ему не более двадцати пяти. Мне тоже уже семнадцать, а что я успела в жизни?»

Курт и его спутник исчезли; составленные вместе столы мгновенно были раздвинуты; мужчины, взявшись под руки и ритмично раскачиваясь на стульях, запели:

— На лесной полянке девушка-смуглянка…

— Ах, почему же, ах, почему же… — закатывая глаза и дирижируя огромной лапищей, допытывался лысый с бородавкой.

— Уходим! — шепнул Гейнц и положил деньги на картонную подставку.

У дверей им пришлось посторониться, чтобы пропустить двух жандармов, которые, выпятив грудь и заложив руки за борт мундира, победоносно звеня шпорами, вступили в «Развилку». Риторический вопрос насчет «одиночества смуглянки» зазвучал еще громче.

Клара и Гейнц отъехали совсем немного, когда оба жандарма перегнали их на своих сильных холеных лошадях. Жандармы не очень твердо держались в седлах, и лица их были подозрительно красными…

Это были еще не самые строгие времена. Времена до «Исключительного закона», который отправит на пенсию патриархальных жандармов и упрячет под замок дерзких шутников. Это были те времена, когда молодые функционеры молодой Социал-демократической рабочей партии Германии несли в пролетарские массы великие идеи Маркса и Энгельса. Когда в рейхстаге гремел убедительный голос Августа Бебеля, воздающий хвалу парижским коммунарам. И трудно было протиснуться в зал культур-ферейна, где Вильгельм Либкнехт с ораторским блеском немецкого Демосфена звал на борьбу за изменение мира под знаменем Маркса.

Те времена, когда бежавшие из темниц Александра Второго русские революционеры находили приют в Лейпциге под сенью холма Трех монархов и городской ратуши XVI века…

Да, это были еще не самые строгие времена…

На обратном пути Клара была задумчива и молчалива.

Будто во сне видела она дома окраины с закрытыми на ночь ставнями, в которых кое-где слабо светились вырезанные в них сердечки. «Они светятся так тепло и нежно…» — прошептал Гейнц: он был чувствителен, как и полагалось восемнадцатилетнему ученику коммерческой школы в те времена, когда коммерция еще не предполагала качеств, которые станут совершенно необходимыми для деловых людей позже, очень скоро…

Клара посмотрела на него с изумлением… Если бы он знал, где ее мысли, то, конечно, не сказал бы эти дурацкие слова: «Знаешь, Клара, в наших краях есть поверье: если девушка шутки ради переодевается в одежду парня, то как пить дать она выйдет замуж именно за него. А не за кого-нибудь другого!»

Какая чушь! Клара начисто забыла и самого Гейнца и его слова, едва влезла через окно в свою комнату в сером доме на Мошелесштрассе.

«Я так и знала, знала, что еще раз увижу его…» — сказала себе Клара, и с этой минуты все, что происходило на сцене, воспринималось ею по-новому… Она все время чувствовала, что этот человек здесь, на галерке Штадттеатра, где обычно сидят студенты, и радовалась тому, что он вместе с ней слышит высокий звенящий голос Луизы: «О Фердинанд, ты зажег пожар в моем юном безмятежном сердце, и уже ничто, ничто его не потушит…»

Наверное, и он переживает судьбу влюбленных, ставших жертвой неслыханного коварства!

В антракте она поискала глазами незнакомца, но его не было. Спутница Клары, Мария, тоже оглядела все ряды галерки…

— Ты кого-нибудь ждешь, Мария? — спросила Клара.

— Да, он был здесь… Ты его не знаешь. Он русский, мой земляк. Его зовут Осип… Тсс… подымают занавес!

Клара ни о чем не спросила Марию. Почему? Она не могла бы ответить, хотя в Учительском институте у нее не было более близкой подруги, чем Мария.

Она многое слышала от нее о непонятной, загадочной стране, где лежат глубокие снега на необозримых равнинах. Там под гнетом жестокого царя гибнут лучшие люди — борцы за свободу. Родители Марии бежали от преследований и поселились в Лейпциге. Мария тосковала по родине, которую оставила ребенком. Она рассказывала подруге о своем детстве в большом городе на берегу великой русской реки. Может быть, там жил и Осип… Она так и не задала подруге ни одного из вопросов, готовых сорваться у нее с языка: кто он? Что делает в Лейпциге? Но про себя твердо решила: да, он один из тех, кто боролся за свободу… Его преследовали… Он бежал…

Воображение подсказывало Кларе то одну, то другую историю Осипа… В каждой из них он выглядел героем.

Осип Цеткин упоминался в полицейских документах как «…выходец из Одессы, подмастерье столяра», что полностью соответствовало действительности. А то, что мастер, у которого жил и работал Осип Цеткин, — известный функционер социал-демократической рабочей партии Мозерман, это до «Исключительного закона» не имело еще того рокового значения, какое приобрело позднее. И то, что Осип Цеткин, хотя и занимался столярным делом, но в гораздо большей мере пропагандой марксизма среди интеллектуальной молодежи, тоже до поры до времени оставалось без внимания со стороны властей.

Осип как-то пришел к своей землячке, студентке Марии, на квартире которой собиралось «Общество любителей гребли».

Клара Эйснер тоже посещала этот кружок молодежи, занимавшейся социальными вопросами. Она слушала множество рефератов, убедительно доказывающих обнищание низших слоев общества и процветание высших. Но что нужно делать, чтобы покончить с этим? Клара хотела ясности. Ясности не было.

Однажды Клара поймала взгляд синих глаз, пристальный и рассеянный одновременно. Она узнала лицо со впалыми щеками и высоким лбом, обрамленное курчавой бородкой.

Осип слушал реферат без всякого одобрения и даже иронично.

Мария познакомила их:

— Это Клара Эйснер, любознательная и восторженная студентка.

— Осип Цеткин, — назвал себя незнакомец.

— Мария преувеличивает, — сказала Клара, — я не очень склонна к восторгам!

Цеткин улыбнулся:

— Оставим восторги обществу гребцов-социологов! Мария спросила:

— Ты признаешь какие-нибудь авторитеты, Осип?

— Да, — ответил тот.

Его лицо оставалось серьезным. Мария, подзадоривая, продолжала:

— Вы все узкие как футляр от флейты. Учение Маркса…

— Учение Маркса широко как мир, — сказал тихо Цеткин, и Клара удивилась, что эти слова не показались ей высокопарными. Наверное, потому, что в них прозвучала непоколебимая убежденность.

Осип рассказал ей о себе. Он разделил участь многих русских революционеров своего поколения. В царских тюрьмах определилось его мировоззрение. Его дорога к марксизму была нелегкой.

Вскоре Клара стала участницей нелегального кружка, которым руководил Осип Цеткин. Здесь изучали теорию Маркса, предлагавшую вместо требований реформ коренное переустройство общества…

Клара была потрясена грандиозностью идей, которые открывались ей в речах нового наставника, произносимых со страстью пророка и логикой ученого.

В тот год Клара блестяще сдала выпускные экзамены в Учительском институте. Она стала «домашней учительницей» в семьях аристократов. Другая сторона ее жизни до времени оставалась неизвестной… Только до времени.

Фрау Августа Шмидт, директриса Учительского института, всегда отличала Клару. Она от души радовалась ее успехам. Ей нравилось достоинство, с которым держалась эта девушка из семьи в общем-то бедных людей.

Именно фрау Августа Шмидт выхлопотала для Клары бесплатную вакансию. Наставница следила за успехами Клары до самого окончания курса в институте…

Странные слухи дошли до Августы Шмидт: ее любимица, ее надежда, лучшая ученица увольняется из самых достойных домов города… Она якшается с опасными элементами. И даже… с русскими политическими эмигрантами. Боже мой! С этими цареубийцами!

Фрау Шмидт была в ужасе. Она не могла этому поверить. Она послала Кларе открытку с просьбой навестить ее.

Клара явилась в назначенный час. Нет, по крайней мере внешне она ничем не напоминала этих нынешних… которые носят пенсне на шнурочке и юбки — вот срам! — еле-еле закрывающие верх ботинка…

На Кларе была юбка до полу, как и полагается. Волосы ее были собраны в гладкую «учительскую» прическу, и, главное, взгляд ее зеленоватых глаз был по-прежнему открытым, доброжелательным, располагающим…

«Вздор! Сплетни!» — с облегчением подумала Августа Шмидт. Видит бог: ей было бы тяжело обмануться в Кларе Эйснер!

И в то время как Клара заботливо спрашивала о ее здоровье, прекратились ли у нее мигрени, которыми она страдала, и кто теперь сопровождает ее на воскресных прогулках… В это время фрау Августа придирчиво оглядывала ее…

Да, Клара не стала ни нахалкой в короткой юбке, ни мужеподобным созданием в пенсне.

Но что-то новое в ней угадывается.

Фрау Шмидт пошла напрямик.

— Послушай, Клара, дитя мое, — сказала она, когда они пили кофе в маленькой кухоньке, похожей на шкатулку для рукоделия, — правду ли говорят, что ты встречаешься с… — фрау Шмидт не могла произнести вслух такие слова, как «цареубийца» или «преступник»… — с людьми, проповедующими анархию и хаос?

Клара улыбнулась; это не понравилось фрау Августе, — какие могут быть улыбки, когда речь идет о ниспровергателях основ!..

— Если вы имеете в виду социалистов, то да, фрау Августа, я сторонница социалистических взглядов…

Боже мой! И потолок не рушится от этих слов! «Сторонница»! И как уверенно она произнесла свое неслыханное признание…

Но фрау Шмидт была педагогом и свято верила в «перевоспитание» даже закоренелого преступника.

— Ты хорошо обдумала ту дорогу жизни, которую избрала, Клара?

— Да, — ответила девушка лаконично. И — о ужас! — улыбнулась снова.

Улыбнулась потому, что слова «дорога жизни» вызвали в ее памяти другие такие же напыщенные слова фрау Шмидт, которые когда-то казались Кларе прекрасными.

Эта улыбка сразила директрису.

— И ты отдаешь себе отчет в том, что воздвигаешь непереходимую стену между собой и… обществом приличных людей?

«Приличных людей!» Клара уже знала их лицо…

— Да, — ответила она.

— Стену между собой и своей семьей… И мной, твоим другом и наставницей… — голос фрау Шмидт дрогнул, на мгновение ей показалось, что «сердце возмутительницы растопилось»…

Клара подняла на директрису свои ясные глаза и произнесла таким знакомым ей голосом, голосом «лучшей ученицы»… «примерной и подающей надежды»… «достойной дочери нации»… Этим своим голосом она произнесла кошмарные слова:

— Я сознаю все это, но не могу изменить своих убеждений.

Вот так. Вот оно, знамение будущего века, века, который несет, по всем приметам, безбожные и безнравственные идеи… И кто знает, быть может, их осуществление!

И фрау Шмидт, потрясенная до глубины души, «указала заблудшей овце на дверь»… По-христиански ли поступила она?

Позже, обдумывая ответ на этот вопрос, фрау Шмидт пришла к заключению, что — да, она поступила по воле бога.

Разрыв с наставницей повлек для Клары и разрыв с семьей. Ведь ее семья «поступалась всем, чтобы дать Кларе образование». Ведь «она должна быть благодарной»…

Семья! Когда-то семья была для Клары родным гнездом, прибежищем, куда несла она свои детские обиды и недоумения.

Скромная квартирка на Мошелесштрассе казалась юной Кларе самым уютным и привлекательным местом на земле. Ласково и рассудительно говорил со старшей дочкой отец, вникала во все ее маленькие заботы мать. Малыши — брат и сестра — те просто заходились от радости, когда Клара подымала с ними веселую возню.

Несчастье — смерть отца — еще больше сплотило маленькую семью, и постепенно Клара становилась ее опорой, надеждой матери, примером для младших. Что же произошло? Как могло случиться, что Клара стала чужой в своей семье?

«Исключительный закон против социалистов» породил массовый психоз в буржуазных кругах. Оголтелая пропаганда реакционных идей проникала в каждый дом.

Вероятно, Августа Шмидт не без сожалений порвала со своей любимой ученицей. Но для матери Клары подлинно драматическим был уход Клары из семьи.

Черный закон Бисмарка заставил фрау Эйснер, как и множество других женщин из мелкобуржуазного круга, по-иному взглянуть на то, к чему она еще недавно была снисходительна.

Да, ее дочь встречается с молодыми людьми, называющими себя социалистами. А один из них, этот красивый и красноречивый русский, кажется, неравнодушен к Кларе и, видимо, пользуется взаимностью…

Что ж! Дело молодое!.. И хотя фрау Эйснер, конечно, желала более выгодной партии для Клары, но ей и в голову не приходило требовать разрыва с Осипом Цеткином…

Все изменилось в обстановке после принятия «Исключительного закона». Дружба с русским эмигрантом Цеткином уже теряла свой безобидный характер. Она становилась «безнравственной и опасной связью с противоправительственными элементами»… Веселые дружеские встречи молодежи в маленькой квартирке теперь могли уже быть расцененными как «сборища недовольных существующим порядком»…

К тому же в доме подросла вторая дочь — Гертруда. Как отразятся предосудительные знакомства Клары на репутации младшей сестры?

И если по натуре мягкая и тактичная фрау Эйснер боялась обидеть Клару резким словом, это нисколько не останавливало Гертруду. Младшая сестра открыто восставала против старшей, против ее знакомств…

И это глубоко оскорбляло Клару. Она не хотела раздоров в семье и покинула отчий дом со стесненным сердцем: она была преданной дочерью и любящей сестрой. Но эти чувства не могли помешать ей идти по избранной дороге. С упрямо сжатыми губами Клара оставила родной дом. Она шла навстречу битвам и бедам, навстречу своей любви. Навстречу новым опасным временам.

Под игом «Исключительного закона» пропаганда социализма стала делом тайным и рискованным.

Рабочие предприятий Шманке собрались в мучном складе, куда устроился кладовщиком социал-демократ Отто Вильдергаузен. В дождливый вечер на берегу Плейсы в помещении, забитом мешками, можно было чувствовать себя в сравнительной безопасности. И все же пикеты патрулировали у склада.

Убедительно и просто говорил Осип Цеткин об организованном выступлении рабочих-мукомолов, об их требовании освободить товарищей, арестованных как зачинщиков недавней забастовки.

— Закон Бисмарка — проявление силы правительства? Да, конечно. Но вместе с тем и его слабости! Потому что именно страх перед ростом нашего влияния, перед тысячами, пославшими социалистов в рейхстаг, побудил канцлера к крутым мерам! А наша сила — единство. Единство в большом и малом! И если завтра на фабричный двор выйдут все рабочие, Шманке схватится за голову! Потому что вы видите, сколько тут готового к отправке товара? Каждый час забастовки для него — дырка в кармане.

Цеткин говорил о том, за что арестованы товарищи, освобождения которых будут добиваться завтра на фабричном дворе. О мужестве деятелей партии, продолжающих борьбу…

— Жандармы! — крикнул с порога пикетчик. Цеткин схватил за руку Клару и потянул за собой.

Кто-то впереди указывал им путь огоньком фонаря. Между рядами мешков они пробирались к щели в дощатой стене. В щели светлел кусок неба с голубоватой звездой.

Они спустились к реке.

— Скорее! — Бородатый человек оттолкнулся коротким веслом.

На следующий день Клара появилась на фабричном дворе Шманке. В судках, в каких носят завтрак жены рабочих, она принесла листовки… Полиция ворвалась на фабрику, когда там шел митинг. Кларе удалось выбраться, хотя резиновая дубинка больно прошлась и по ее спине.

На нелегальном собрании в квартире мастера Мозермана товарищам представили Клару Эйснер, молодую учительницу, вступившую в партию в черный год «Исключительного закона».

Все было очень обыденно, хотя партия была вне закона, собрания ее тайными, а члены ее преследовались полицией.

Была простая встреча за столом с чашкой кофе и необыкновенно вкусными рогаликами, которыми славилась жена мастера Мозермана. Поглаживая лысину, мастер сказал товарищам: «На эту девицу, даром что она молода, можно надеяться». А смешливый литейщик Макс Хельвиг, уже отведавший тюремной похлебки, сейчас же вставил прибаутку насчет того, что молодость — помеха только в приюте для престарелых, намекая на новые правила, по которым в дома призрения принимали теперь только стоящих на пороге смерти.

— Отныне, где бы ты ни была, в каких бы обстоятельствах ни оказалась, у тебя есть товарищи, в любой момент готовые поддержать тебя, — заключил Мозерман.

Она запомнила этот день, крупное, иссеченное морщинами лицо Мозермана и его напутствие в новую жизнь.

Она началась для нее тотчас же.

Клара узнала Лейпциг рабочих окраин. Лейпциг поселков, теснящихся вокруг заводов, мельниц, пекарен.

Клара увидела жизнь без прикрас, и книжная мудрость, не отступив, приняла в себя бурный поток действительности.

Из дома фабриканта Гашке Клару уволили после того, как она заступилась за горничную хозяйки, которой та надавала пощечин. Из дворца Гогенлоэ она ушла из-за стычки с Альбрехтом, племянником хозяина, молодым офицером из свиты кайзера, приехавшим в гости к дядюшке.

— Почему эта особа проходит через парадный ход? Разве у вас нет входа для прислуги?..

Альбрехт задал свой вопрос по-английски в присутствии Клары. И она тут же ответила ему на прекрасном английском: «Я учительница, а не прислуга…» — «Воображаю, чему вы научите моих кузин…» — прервал ее Альбрехт.

«Если бы я была вашей учительницей, я бы научила вас прежде всего вежливости…» — отрезала Клара.

«Когда-нибудь найдется же для меня место!» — думала Клара, и не ошиблась: некий Отто Нойфиг, владелец фабрики жестяной посуды, откликнулся на объявление в газете.

Его вилла «Конкордия» была, собственно, не виллой, но весьма добротным жилищем простоватого коммерсанта, разбогатевшего на сомнительных сделках.

Его сыновья — близнецы Уве и Георг, смышленые шалуны, понравились Кларе.

Понравилась и грубоватая откровенность нувориша[4] Нойфига.

— О вас ходят разные слухи в городе, — заявил он без обиняков, — но мне на это наплевать. И если вам удастся обратать моих шалопаев, я не дам вас в обиду, милая фройляйн…

Поздним осенним вечером в маленьком ресторанчике на восточной окраине города полиция обнаружила тайное собрание. Среди арестованных был Осип Цеткин.

…В то время когда он барабанил кулаками в дверь камеры, требуя бумагу и чернила, молодой человек по имени Людвиг Тронке получил их без всякой об этом просьбы со своей стороны. Не заботясь о стиле и пренебрегая синтаксисом, Людвиг заполнял лист за листом. И вскоре, лягнув ногой дверь, потребовал свежих перьев и — черт возьми! — приличное курево! Все было тотчас доставлено.

Людвиг закончил свой труд далеко за полночь. Имея опыт в такого рода делах, он знал, что органы политического сыска ценят детали, и потому подробно и толково описал, какое именно собрание имело место в ресторанчике, где присутствовал нелегально прибывший в город Август Бебель. И, главное, что он говорил о недавнем съезде немецких социалистов в Швейцарии.

В своем доносе Людвиг уделил большое место Осипу Цеткину.

Арест грозил Цеткину особой опасностью: его могли выдать русскому правительству.

Полная мрачных мыслей, возвращалась Клара на виллу «Конкордия». Первый реденький снежок лениво падал на сырую землю. Клара, задумавшись, не заметила, как подошла к «Павлину».

Ворота были широко открыты, из них вытягивалась траурная процессия.

— Кого это хоронят? — спросила Клара мужчину, стоящего на тротуаре с обнаженной головой.

— Разве вы не знаете? Скончался Корнелиус Кляйнфет, владелец «Павлина». — Словоохотливый наблюдатель добавил: — А вот идет его богатый наследник…

Шестерка вороных коней с черными наглазниками и серебряными султанами медленно влекла черную колесницу. Сразу за ней шел Гейнц в черном длинном пальто, в цилиндре и с траурной креповой повязкой на рукаве. За ним следовали господа и дамы — тоже все в трауре. А за ними множество пустых фиакров и карет, подчеркивающих, что их владельцы идут пешком через весь город, отдавая последний долг одному из богатейших рестораторов города — Готфриду Корнелиусу Кляйнфету, которого уже никто никогда не назовет фамильярно — дядюшка Корнелиус.

Первым порывом Клары было подойти к Гейнцу, выразить ему свое сочувствие: он ведь искренне любил дядю. Но что-то остановило ее. Слишком многое изменилось с той поры, когда они с Гейнцем ездили в харчевню «У развилки». И она не подошла к нему.

Хозяин Клары, Нойфиг, типичный выскочка, был пройдохой, каких свет не видал! Его цепкий глаз тотчас отметил, что молоденькая учительница чем-то расстроена.

— Фройляйн Клара! По годам я могу быть вашим, отцом и, откровенно говоря, охотно выменял бы на вас обоих своих оболтусов! Может быть, вы мне скажете, что вас огорчает. Смотришь, старый Нойфиг чем-нибудь и поможет.

— Я очень благодарна вам, господин Нойфиг, но мне трудно помочь.

Он скосил хитрый зеленый глаз и пробурчал в свои рыжеватые усы:

— Если речь идет о каком-нибудь молодом прохвосте, то вы не такая девушка, чтобы из-за этого убиваться…

Клара засмеялась:

— Нет, господин Нойфиг, никаких прохвостов!

— Тогда откройтесь мне, Клара… Я понимаю: по-вашему, я, конечно, капиталист, кровопийца и все такое. Но, верьте, я всегда помню, как ходил с отцом по дворам и кричал: «Кому лудить, паять!» И как мой дед собирал старое железо на помойках, тоже помню. Я не меньше вас ненавижу этих аристократов… Я человек дела, милая фройляйн. И делаю деньги собственными руками.

— Господин Нойфиг, это ваши рабочие работают на вас…

— Почему это на меня? — закричал Нойфиг и, войдя в раж, топнул ногой. — Я, я работаю на них! Я даю им, бездельникам, кусок хлеба! А они только и знают, что бунтовать!

— Они хотят человеческой жизни, господин Нойфиг.

— Я человек необразованный, но знаю жизнь. Я деятельный человек…

Клара улыбнулась:

— «В деянии — начало бытия», — и, чтобы не поставить в тупик своего собеседника, добавила: — Это из «Фауста».

— О, я слышал эту занятную историю про доктора, который продал душу черту. И еще там какой-то даме отрубают голову.

— Нет, про даму другая история, — тихо сказала Клара. — Может быть, вы действительно дадите мне нужный совет. У меня есть жених.

— Имеет деньги? — прервал ее Нойфиг.

— У него отличная профессия, — туманно высказалась Клара. — Главное состоит в том, что он не совершил ничего противозаконного и, видимо, случайно… Словом, он под арестом.

— Он студент? — живо спросил Нойфиг.

— Нет, он… учитель! — Клара не покривила душой: Осип, несомненно, учил рабочих.

— Все ясно, — отрезал Нойфиг. — Политика! Где его взяли?

— Они где-то праздновали день рождения друга… В одном ресторанчике…

— Наш канцлер не любит, когда молодые люди празднуют день рождения. Он любит, когда они празднуют день призыва в армию. — Нойфиг поскреб усы и сказал: — Молодой Зепп Лангеханс — вот кто нам нужен! Адвокат Лангеханс по кличке Зепп Безменянельзя.

Контора адвоката помещалась в невзрачном доме неподалеку от так называемого Железнодорожного памятника. Обелиск этот был воздвигнут в память постройки первой железнодорожной линии до Дрездена. Однако пристанище адвоката выглядело таким обветшалым, словно оно существовало не только до открытия железнодорожного транспорта, но и до изобретения колеса.

В приемной адвокатской конторы трудились два юных письмоводителя, вскочившие при виде клиентов.

— Господин адвокат у себя, — низко поклонившись, объявил один из юношей.

У окна кабинета стоял молодой человек в отличном полосатом костюме и желтых ботинках. Наметившаяся лысина была стыдливо прикрыта боковым начесом. Розовое лицо окаймляли соломенного цвета бакенбарды, а в несколько выпуклых светлых глазах мелькало нечто, заставившее Клару подумать: «Этот пройдоха превзойдет пройдоху Нойфига!»

— Доброе утро, господин адвокат! Познакомьтесь с фройляйн Эйснер: это воспитательница моих сорванцов. — Нойфиг сел не без опаски в модное кресло на тонких ножках.

Адвокат церемонно отвесил один за другим два поклона и крикнул в дверь, чтобы подали кофе и сигары.

Сам же, с мечтательным видом глядя куда-то мимо посетителей, произнес, растягивая слова и произнося «н» в нос, словно говорил по-французски:

— Что вы скажете, господа? К нам едет труппа господина Шарпатье. И с чем же?.. — Он закатил глаза и изнеможенно выдохнул, словно был не в силах долее держать при себе эту новость: — Будут давать оперу «Кармен», а?

Нойфиг подмигнул Кларе: дескать, не обращайте внимания на эти фокусы!

Клара хотела для приличия поддержать разговор о «Кармен», но ее хозяин, щелкнув крышкой старомодных часов, перебил излияния адвоката:

— Милый Зепп! У меня дела, а барышне не терпится изложить свое дело. Вникните в него, как если бы это было мое дело.

Господин Лангеханс вник. Он не скрыл от Клары, что есть опасность выдачи Цеткина русскому правительству. Он тут же принялся взвешивать все pro и contra[5].

— В таких делах самое главное, — сказал Лангеханс по-модному протяжно, — каково направление отношений между странами. Это направление, по-моему, проходит сейчас где-то между «худым миром» и «доброй ссорой»… Острие австро-германского договора с самого начала было нацелено прямо в сердце России и в сердце Франции!

Далее адвокат рассуждал, позабыв про французский прононс:

— И вот совсем недавно заключен Тройственный союз! Что он такое, а? Он представляет собой как бы равнобедренный треугольник.

Лангеханс начертил его в воздухе:

— Стороны его прочно опираются на основание — Германию! Бисмарковскую Германию! В такой ситуации можно надеяться, что выдача политического преступника русскому правительству не состоится! Нет и нет!

Вывод был внезапным, но его можно было понять так: Тройственный союз продолжает «целиться в сердце России». Значит, какой бы то ни было дружественный акт по отношению к России почти исключен.

Клара никак не думала, что судьба Осипа Цеткина решается в столь высоких сферах.

Спустившись с заоблачных высот на землю, адвокат сказал, что войдет в нужные инстанции «с ходатайством об ознакомлении с делом Цеткина».

Дни шли… Клара надеялась. Слишком тяжело было представить себе, что Цеткин попадет в лапы царской охранки. Это ведь все равно что смертный приговор.

Мастер Мозерман одобрил обращение к Лангехансу:

— Этот Зепп Безменянельзя хочет служить двум господам. Он поможет нам из карьеристских соображений.

Адвокат вызвал Клару.

— Я счастлив сообщить вам, фройляйн Эйснер, что Осип Цеткин будет освобожден до решения его судьбы, видимо, под залог…

— Когда? — спросила она хрипловато. Голос не слушался ее.

— Как только будут внесены деньги.

— Деньги?

Он увидел, что она не поняла, и улыбнулся ей как ребенку:

— Вносится определенная сумма как гарантия, что обвиняемый не укроется от суда и следствия…

— Да-да. А какая сумма?

Он ответил, но Клара не сообразила, много это или мало, обрадованная мыслью: «Будет освобожден…»

И не помнила, как очутилась на улице. И только сейчас поняла… Сумма залога была огромной. Откуда взять такие деньги?

И все-таки она добудет эту сумму!

Она не спала всю ночь и к утру приняла решение. Гейнц Кляйнфет!.. Когда-то он был хорошим другом… Почему бы не обратиться к нему?

Ведь она берет в долг: она обязательно вернет эти деньги!

Вот и «Павлин». Но что тут происходит? Народу как в церкви на пасху!

Ресторан только что отремонтирован, и вместо старой вывески новая, огромная: «У павлина — Г. Кляйнфет».

Клара спросила швейцара: тут ли господин Гейнц Кляйнфет?

— Хозяин у себя в саду, — ответил важно швейцар, похожий на гвардейца.

Гейнц что-то подрезал на клумбе. Увидя ее, он побежал к ней так, словно боялся, что она повернет обратно.

— Боже мой, Клара… Боже мой! — повторял он, хватая ее руки и не находя других слов.

И чего только не было на столе, который он с небывалым для него проворством собственноручно накрыл для такого, как он выразился, счастливого случая…

С увлечением Гейнц стал рассказывать о нововведениях, которые он затевает в «Павлине». Слова «современно», «в духе времени», «эпоха требует», произносились Гейнцем с важностью, насмешившей Клару.

Но зачем он говорит это?

— Я всегда любил тебя, Клара. Теперь наконец я могу тебе сказать: будь моей женой! Ты будешь со мной как у Христа за пазухой, я тебе обещаю! Это как в Дрезденском банке — с гарантией! Ха-ха!

Его сипловатый хохоток вдруг оборвался. Он прочел ответ на ее лице! Он все понял… Кроме главного! Главного для нее: теперь она уже никогда, ни за что не обратится к нему с просьбой, ради которой оказалась здесь!

Организация добыла нужную сумму, чтобы внести залог за Осипа Цеткина. Но залог не потребовался. Дело было решено без проволочек. Определением суда «государственный преступник Осип Цеткин тридцати двух лет от роду, выходец из Одессы», как «персона нон грата» — «нежелательный иностранец» — подлежал изгнанию из страны… Ему было дано 48 часов, чтобы собраться.

Осипу вернули шнурки от ботинок, подтяжки, мелкие деньги, и он расписался в их получении.

Рассчитавшись таким образом и с городской тюрьмой в Лейпциге, и со всей империей Железного кирасира, Осип тут же подумал, что может оставить здесь свое счастье, если Клара не последует за ним. Пусть не сразу. Потом. Но он должен знать это…

Стоял ненастный день ранней зимы.

У извозчичьей биржи ждала Клара, мелкий дождик барабанил по ее раскрытому зонтику. У Осипа на плече висел рюкзак. Тот самый, с которым они ходили в горы. Иногда в нем под консервными банками лежали листовки…

— Ты приедешь ко мне в Париж?

— Приеду.

— Как только будет возможность, я вызову тебя.

— Вызови, даже если ее не будет.

— Я буду писать тебе.

— И я тебе.

— Я люблю тебя.

— И я тебя…

Двухэтажная коробка омнибуса внезапно выплыла из серой пелены дождя.

Настала пора писем. Письма Осипа поддерживали ее, как пловца держит волна. Он писал ей о городе великих революций и великих контрастов. Писал с острой наблюдательностью опытного журналиста и с жаром влюбленного.

Клару предупредили: возможен арест. Железный кирасир уже протянул лапу к «зловредной девице, связавшейся с опасными элементами общества»…

Однажды у ворот виллы она увидела Гейнца. Он ждал ее.

— Здравствуй, Гейнц! Как ты живешь? Твои конкуренты еще не выщипали перья у твоего павлина?

— Здравствуй, Клара! Ты все такая же насмешница.

— С какой стати мне меняться?

— Я ждал тебя здесь, Клара! Мне надо сказать тебе… Не думай, что я перестал быть твоим другом из-за того, что ты…

— Что ты, Гейнц! Я ценю дружбу.

Они дошли до скромного заведения с матовым фонарем над входом. Внутри было тепло от жаровни, пахло кофе и свежим тестом.

— А ты изменился, Гейнц.

— Понимаешь, Клара, состояние накладывает обязательства…

— Перед кем, Гейнц?

— Перед кем? Гм… Ну хотя бы перед памятью дядюшки. Разве я вправе пустить все прахом?

«Да, ты все-таки пойдешь по дорожке, проложенной дядюшкиным завещанием», — с сожалением подумала Клара.

— Понимаешь, Клара, ко мне ходят разные люди. И я слышу, о чем они говорят. Например, советник Прутш… Готовятся аресты… Наверное, тебе надо уехать, Клара.

— Наверное, Гейнц. Этого надо было ожидать. Я аккуратно читаю газеты, в которых печатаются объявления. Знаешь: «Требуется воспитательница… знание языков, диплом…» и все такое.

— Это далеко? — спросил он печально.

— Конечно: Австрия, Италия…

Он покачал головой сокрушенно: для него «Павлин» был всем миром.

— Я всегда твой друг, Клара. Не забывай этого, пожалуйста.

…Уходила назад покрытая снегом долина Плейсы, потом потянулись отроги холмов и буковая роща. И простучали колеса по мосту над безымянной речкой, такой неширокой и скромной, что она напомнила ручей Видербах в ее родных местах.

Уходил назад мир ее детства, ее юности, ее молодости. Мир ее родины.

Изгнание и возвращение

«Согласно Вашему указанию я возобновил давнее знакомство с русским, Осипом Цеткином, о котором уже имел честь доносить Вам, как о закоренелом и опасном стороннике самых крайних политических взглядов. Будучи опытным пропагандистом марксизма, Цеткин вербует своих сторонников не только из среды так называемых пролетариев, но имеет успех также у некоторых интеллигентов, из моды или авантюрных стремлений примыкающих к движению социалистов…»

Написав эти строки, Людвиг Тронке почистил перо и немного подумал… Хочешь не хочешь, а сообщить о приезде Клары к Цеткину придется.

Вздохнув, Людвиг продолжал выводить ровные, без нажима строчки: «Клара Эйснер, ныне Цеткин, подпала под влияние своего мужа. Впрочем, еще до знакомства с ним она участвовала в кружках молодежи, занимавшейся социальными вопросами и штудировавшими запрещенную литературу. Вышеуказанная Клара Цеткин, обладая живым умом и способностями, имеет все шансы для вхождения в круг опасно настроенных интеллектуалов…»

Тронке подумал, что тут уже делать нечего: такие, выбрав путь, не сойдут с него. Скорее часы на ратуше Лейпцига пробьют тринадцать, чем Клара отступится от Осипа.

Людвиг Тронке, немец по национальности, долго жил в России, где отец его представлял фирму швейных машин. Там он сошелся с революционно настроенными студентами. Людвиг Тронке согласился быть агентом политической полиции не из-за куска хлеба. И не по идейным соображениям: он был глубоко аполитичен.

Малопочтенное занятие привлекало его совсем другим. Людвиг был завистником… Он завидовал бесстрашию «ушедших в революцию». Он смутно угадывал, что эти люди живут духовными радостями, недоступными ему…

Царская охранка держала под наблюдением русских эмигрантов в Париже. Содержательные донесения агента о супругах Цеткин были полезны. Они доказывали, что руководители царской охранки не ошиблись, обратив свое внимание на молодого «выходца из Одессы, ведущего преступную пропаганду среди французских рабочих, а также политических эмигрантов всех национальностей».

О том, что ее агент работает одновременно и на немцев, русская охранка просто не знала…

Осенью 1883 года супруги Цеткин полной грудью вдыхали воздух Парижа…

«Дорогая моя Мария, — мысленно обращалась к подруге Клара. — Я счастлива! И мне кажется, что все вокруг просто пропитано счастьем. Город показался мне давно знакомым. Он вставал передо мной со страниц любимых книг. Я узнаю широкие авеню и платановые аллеи, маленькие площади, уставленные старыми домами с крохотными балкончиками. Может быть, то, что Осип рядом, окрашивает все окружающее радостью!»

Клара быстро вошла в мир мужа. В тесный круг руководителей Французской рабочей партии. Она познакомилась с Жюлем Гедом, в то время вместе с Полем Лафаргом возглавлявшим партию. С глубоким интересом слушала Клара его рассказы о свиданиях с Марксом и Энгельсом в Лондоне. Клара восхищалась эрудицией Геда, его речью, обдуманной и изысканной.

Но более по душе пришелся Кларе Поль Лафарг. Какой непримиримостью он загорался, когда выступал против попыток пересмотреть революционное учение Маркса!

По-настоящему подружилась Клара с Лаурой Лафарг, дочерью Карла Маркса.

Именно в это время Клара и Лаура, хорошо знавшие трудную участь женщин-работниц и жен рабочих, пришли к мысли о создании организации по работе среди женщин.

Клара и Лаура — первые общественные деятельницы, которые противопоставили буржуазной филантропии организацию женщин-пролетарок.

В Сен-Антуанском предместье был в то время квартал, заселенный вышивальщицами и кружевницами. Лаура и Клара приходили в их семьи, рассказывали о Марксе, о его учении.

«Дорогая Мария, — снова обращалась к подруге Клара. — Какой это громадный и противоречивый город! Мы с Лаурой восхищаемся жизнелюбием и стойкостью женщин, которые живут в самых тяжелых условиях…

Как ждут они слова правды и как отзываются на него! Это искусницы, чьими руками и вкусом создается элегантность парижских богачек… И эти труженицы терпят унижения от всех: от скупщика до консьержки; они измучены вечной угрозой лишиться заработка, крова, возможности вырастить своих детей…»

Клара и Лаура были в колоннах французских рабочих в тот солнечный майский день, когда весь рабочий Париж вышел на улицы. Шелестели знамена. Пестрели весенние цветы. Извозчики на высоких козлах фиакров, выстроившихся вдоль тротуаров, махали своими цилиндрами и кричали женщинам: «Красотки! Мы готовы с вами идти хоть на край света, но куда деть лошадей?..»

Чем ближе к кладбищу Пер-Лашез, тем строже становились лица и торжественнее звучали слова боевой песни. Той самой, которую Клара знала с детских лет, — «Марсельезы».

Полиция напала, когда процессия, возложив цветы у Стены коммунаров, возвращалась с кладбища. Конный отряд разгонял демонстрантов. В толпе Клара потеряла Осипа. Он явился домой только в полночь. Одежда его была в крови.

— Ты ранен? — испугалась Клара.

— Нет. У меня пошла кровь горлом. Наверное, от простуды. Отлежусь.

Он действительно отлежался…

Осип Цеткин, политический обозреватель «Социал-демократа», «Фолькстрибюне» и других социалистических газет, стал известен в эти годы своими яркими и живыми статьями и очерками о парижской жизни.

Клара помогала ему и училась у него.

Скудный бюджет семьи складывался из гонорара за статьи и случайных заработков: то друзья достанут работу по переводам, то попадется урок — Кларе пригодилось знание языков. Все это позволяло только-только сводить концы с концами.

Но пора главных забот пришла тогда, когда Цеткины стали родителями двух мальчиков. Сыновьям были даны русские имена: Максим и Костя.

И как бы ни бедствовали супруги Цеткин в трудную пору их жизни в Париже, они делали все, чтобы их сыновья имели все необходимое. Максим и Костя росли здоровыми и веселыми мальчуганами, и, переступая порог скромной квартирки, Клара чувствовала себя счастливой; у нее был любимый и любящий муж, ее друг, ее единомышленник. Она мечтала вместе с ним воспитывать своих мальчиков, сделать их достойными людьми, духовными своими наследниками. Ведь им предстояло жить в новом мире, во имя которого трудились и боролись их родители.

Осип все чаще болел. На Клару легли не только заботы о семье, но и работа Осипа — статьи для газет.

Клара несла свою ношу без ропота. Ее любовь питала ее надежды и тогда, когда для них оставалось так мало места… И однажды, когда Клара, пышущая здоровьем, пришла домой с покупками, Осип привлек ее к себе и сказал:

— Я прочел рукопись, которую ты мне оставила…

— Ну и как? — спросила Клара. Это был черновик ее статьи.

— Я не ошибся в тебе. Все-таки я партийный пропагандист и могу распознать человека…

— Ты ужасно расхвастался! — сказала Клара.

— В каждом человеке что-то заложено. И оно может дремать, пока какой-то толчок его не пробудит… Этот толчок чаще всего дают обстоятельства жизни. Жизни в определенном обществе, — говорит Осип.

— Или счастливая встреча с человеком… — добавляет Клара.

Здоровье Осипа ухудшалось. Его губила болезнь царских тюрем и бисмарковских казематов, болезнь долгих лет нужды. Она унесла Осипа Цеткина, когда ему не исполнилось и сорока лет.

Был солнечный январский день.

Посреди комнаты, убогость которой вдруг выступила из каждой ее щели, стояла молодая женщина. Она не причитала, не ломала руки. И не плакала. Когда горе так велико, нет места слезам.

Ею овладело странное чувство: словно она видит страшный сон. Надо проснуться, чтобы вернуть последний миг счастья, слабое пожатие руки, легкое дыхание, тихие слова любви…

Скромный обряд на кладбище для бедных окончился. Горькие и скорбные, отзвучали слова товарищей. Позже они будут повторены столбцами социалистических газет: «Еще одна жертва жестоких классовых боев и закона против социалистов. Русский революционер Осип Цеткин заслужил глубокую благодарность рабочих…»

В мансарду серого дома на улице Клиши вернулась молодая вдова. Опустевшая комната показалась ей незнакомой.

Она открыла дверь на железный балкончик. Вместе с морозным воздухом до нее донеслось пение; пестрые бумажные фонарики, смешные маски оскорбили ее. Она глянула вдаль: в обрамлении огней чуждым, незнакомым видением высилась до самых облаков железная ажурная башня. Возгласы в толпе внизу «Вива, Эйфель!» все объяснили: Александр Гюстав Эйфель закончил постройку своей знаменитой башни! И сейчас, празднично освещенная, она вознеслась над Парижем, словно родилась из мрака именно этой ночью…

Клара вернулась в комнату. Она была одна здесь. Совсем-совсем одна.

Ее дети спали у соседки за стеной. Она не имела права предаваться отчаянию. У нее были дети. И дело. Их дети, ее и мужа. И дело тоже ее и мужа.

…Гремели салюты, огненные колеса фейерверков крутились в темном небе, ликующие толпы заполняли улицы. Вступил на трон Вильгельм Второй.

Кайзер произносил длинные речи — он обладал ораторским даром, музицировал, покровительствовал искусствам.

Верноподданные говорили о блестящих придворных балах, прогулках и охотах, предпочитая молчать о недовольстве в Рурских шахтах, о выступлениях горняков Саксонии, Силезии, Саара…

В то самое время, когда реки Германии, вскрыв ледяной покров, широко и вольно разливались в долинах, поднялись из забоев, спустились с горных рудников, бросили кайла и молотки, остановили врубовые машины стачечники — горняки всей страны!

Правительство направило против рабочих войска.

В покоях гогенцоллерновских дворцов мечтали о новом оружии.

Пауза, необходимая для того, чтобы откинуть ружейный затвор, выбросить гильзу, вложить патрон, была сведена к минимуму. Но даже эта максимально укороченная пауза не устраивала кайзеровских вояк, не вязалась с быстротой современных станков.

Германская индустрия набирала силу. Германская военная машина подгоняла ее.

Германский империализм рвался к мировому владычеству.

Где бы ни послышался гром пушек или звон золота, где бы ни запахло нефтью, устремлялись туда верные вассалы Капитала.

За тридевять земель от Германии идет испано-американская война. Война нового типа: за рынки сбыта и дешевую рабочую силу.

За тридевять земель на всех парусах спешит поближе к войне кайзеровская эскадра. И водружает знамя Железной империи над Каролинскими островами!

Рейхстаг одобряет уже состоявшееся увеличение армии. Войска ведь требуются и для подавления рабочего движения, которое ширится вопреки воплям соглашателей о классовом мире.

Сменяются рулевые у кормила государства, но остаются бессменно на капитанском мостике знаменитые на весь мир концерны, истинные господа земли.

В 1890 году «Исключительный закон» пал. Бисмарк ушел в отставку. Изгнанники возвращались на родину.

Вернулась и Клара с двумя маленькими сыновьями.

Ее тепло встретили сестра и брат, теперь педагог в Лейпциге. Но Клара не осталась в городе ее юности. Она приняла предложение партийного издательства в Штутгарте: речь шла о работе, о которой она всегда мечтала.

Итак, Штутгарт, тихий южногерманский город… Социал-демократы тоже очень «тихие люди».

«Отцы города» числятся в социал-демократической партии, но не помышляют ни о какой борьбе с капиталом… А есть и другой мир — пролетарских кварталов. Клара работает в профсоюзах: у печатников, деревообделочников, швейников. Она сблизилась со многими рабочими семьями. И с радостью встретилась со старым другом Паулем Тагером.

В маленький домик Тагеров и пришла перво-наперво Клара с новостью: ей предложили стать редактором газеты для женщин. Газета носила программное название «Равенство».

— В общем-то «Равенство» до сих пор довольно серенькое издание. Оно вносит в рабочий дом политические новости в достаточно причесанном виде. И огромное количество полезных, по преимуществу хозяйственных советов, — думала вслух Клара.

— По правде, — сказал Пауль, попыхивая трубкой с длинным чубуком, — я не знаю, на месте ли вы будете в этой газете, где помещаются на главном месте инструкции по засолке огурцов.

Клара решает: она произведет основательную перетасовку в редакции…

Клара стала редактором «Равенства». Девятого января 1892 года редакция «Равенства» обращалась к читателю:

«Редакция просит всех друзей женского рабочего движения способствовать распространению нашей газеты, которая всегда будет активной помощницей женщин-работниц в их борьбе».

Итак, «Равенство» — газета для немецких работниц. Но надо, чтобы и мужчины заглядывали в нее… Очень скоро им приходится поневоле это делать, когда газета начинает кампанию против мужей-рабочих, не желающих, чтобы их жены, а тем более дочери ходили на собрания, читали политическую литературу… В то же время газета дает бой и феминизму.

Феминистки — дамы из буржуазной интеллигенции — ратовали за равноправие женщин в рамках буржуазного общества, не помышляя о его низвержении. Они снискали себе славу истерическими выступлениями и слыли опасными фуриями, вооруженными длинными булавками для шляп…

Феминистки усиленно вербовали сторонниц среди трудящихся женщин. «Равенство» разоблачало болтовню о «великом сестринстве», о единстве интересов буржуазной дамы и работницы.

Газета занималась не только политикой. В ней нашлось место и художественно-литературным произведениям: рассказам и стихам первоклассных авторов, выпускались специальные страницы для детей.

Штутгарт того времени еще не был тем бойким промышленным городом, каким стал много лет спустя. Живописный городок со множеством готических зданий уютно расположился в долине светлого Неккара, неоднократно воспетого поэтами: «У Неккара, у Неккара, где так светла вода, там в солнечном сиянии купается земля…»

«Отцы города», принадлежавшие к верхушке социал-демократической организации Штутгарта, хотели спокойно жить у светлой воды и «купаться в солнечном сиянии».

Они имели к тому возможности. Среди них были владелец швейной фабрики, староста печатного цеха, монополист-кондитер. Ресторатор Кунде считался в этой компании уже чистым бедняком: у него было всего пять пивных и один ресторан…

Все это были люди пожилые, усатые, толстые; они носили высокие воротнички и закручивали усы «а-ля Вильгельм»…

То обстоятельство, что именно в их городе родился великий Гегель, склоняло их к философии. И когда они с важным видом сидели за сдвинутыми столиками, уставленными пивными кружками, и обменивались мнениями, им казалось, что сам Георг Вильгельм Фридрих Гегель сидит среди них — с длинными волосами по плечам и тонкой шеей в белом платке.

Все эти господа в свое время отлично приспособились к закону против социалистов и не имели от него никаких неприятностей. Они спокойно взирали на бесчеловечные условия жизни рабочих и аресты революционеров.

В соответствующие даты они посылали поздравления коронованным особам, обстоятельно обсуждая их текст и соревнуясь в верноподданнических чувствах. Они жили спокойно и хотели так жить дальше. Клара свалилась на них как снег на голову.

Агитатор — женщина! Редактор газеты, к тому же незаурядный деятель: первая женщина, выступавшая на Международном форуме по женскому вопросу! Они почесали затылки и туже закрутили кончики усов. Охотник Куурпат, слывший трезвым реалистом, сказал, что это знамение времени.

Клара вошла в жизнь штутгартских пролетариев, объединенных многочисленными профсоюзами.

Она выступала на больших рабочих собраниях. Ее полюбили за решительные и прямые высказывания. За отличный образный язык, за беспощадные и остроумные разоблачения противников. И даже за присущую ей манеру запросто обращаться к любому из слушателей. Ее популярность росла, и отцы города в конце концов признали Клару Цеткин энергичной и деловой женщиной и, немного побаиваясь ее бескомпромиссности, отчасти даже гордились ею, решив, что она «внесла в мирный Штутгарт веяния века, пропитавшись ими в Париже».

Они пригласили Клару вместе сфотографироваться. Клара надела модную шляпу с целым цветником на ней и, посмеиваясь, села в середине. Четыре усача расположились по обе стороны. Пятый улегся на ковер у их ног.

— Для живописности, — заметила Клара. Никто не улыбнулся.

— Господин Фохт! Вы выглядите очень торжественно! Почти так же, как на том снимке, где вы подписываете приветствие Бисмарку!

Она это тоже знает?

Действительно, они послали приветствие канцлеру в день его рождения. Все посылали. Почему же им надо отделяться от всех?

— Фрау Цеткин считает, что раз мы социал-демократы, то должны отделяться от всех? — спрашивает Фохт уже вслух и видит, что Кунде подает Кларе пальто, а сам даже побледнел: предвидит с ее стороны какую-нибудь ядовитую шутку.

— Нет, почему же, — отвечает Клара спокойно, — я считаю, что мы не должны отделяться от рабочих масс, которые и не помышляют о приветствии канцлеру… бывшему канцлеру!

И добавляет, поднимая воротник своего легкого парижского пальто:

— А если бы они и написали ему, то там были бы совсем другие слова, чем в вашем послании! До свидания, господин Фохт! Счастливо оставаться, господин Кунде!

Через несколько минут она в юмористических тонах рассказывает об этой сцене друзьям.

В квартире Тагеров собрались товарищи. Здесь, кроме хозяев, профсоюзный деятель Курт Рааб, получивший прозвище Лютый за свои резкие выступления против хозяев. Он еще молод. Когда он не на трибуне и не в центре спорщиков, это тишайший человек. Даже стеснительный. Его маленькая жена Мария, работница перчаточной мастерской, наоборот, бойка за столом и робеет, если ей приходится сказать на собрании всего только три слова: «Товарищи, не курите!»

Собравшиеся обсуждают конфликт с хозяином швейной фабрики.

— Владельцы отвергли требования рабочих упорядочить расценки. Надо их принудить, — полагает Клара, — забастовкой!

— Я того же мнения, — Пауль всегда поддерживает Клару.

Курт Рааб задумчиво грызет ноготь.

— Да что, в конце концов, тебя смущает, Курт? — с досадой спрашивает Пауль.

— Лично меня ничего! Но хозяин наш, господин Фохт, такой же социал-демократ, как мы с вами…

— Нет, вовсе не такой! — возражает Клара. — Я против того, чтобы подлые дела прикрывались именем партии!

— Абсолютно согласен. — Курт ерошит свою шевелюру. — Фохт покрывает приставания мастеров к молодым работницам, Некоторые мастера завели себе прямо-таки гаремы.

— Призови этого Фохта вместе с его мастерами к порядку, Клара! Через «Равенство»! — горячо воскликнула Эмма — жена Пауля. — Нельзя же замалчивать такие вещи!

Они засиделись допоздна, обдумывая план выступления в газете.

Клара приняла приглашение лейпцигских товарищей. Она выступит на больших собраниях рабочих и интеллигенции в зале «Пантеон» и в новом профсоюзном клубе.

Поезд проносил ее мимо весенних полей, мимо аккуратных поселков, и она отмечала все перемены в знакомых ландшафтах: выросшие на берегах реки фабричные корпуса, частую сеть подъездных путей, густые дымы множества труб, вышки торфяных разработок, броские рекламы торговых домов, акционерных обществ, компаний…

Несколько лет назад, когда Клара уже была опытным партийным работником, она все никак не могла преодолеть робость перед публичным выступлением даже в самой привычной ей среде. Ну что поделаешь, душа у нее уходила в пятки, едва она представляла себя на трибуне…

Осип когда-то подсмеивался над ней:

— Ты пропагандируешь женское равноправие, а трибуну уступаешь мужчине. Неужели ты не можешь высказать на людях то, что так хорошо знаешь?

Первое выступление Клары состоялось в Зелерхаузене во времена «Исключительного закона». Собрание было нелегальным.

Полиция узнала о его подготовке.

Но в скромной молодой женщине, типичной домохозяйке, как бы невзначай заглянувшей в трактирчик «Золотая долина», было трудно заподозрить злокозненную агитаторшу.

За столиками сидели рабочие окрестных фабрик, завсегдатаи трактирчика, они пили пиво, курили, толковали о своих делах или играли в карты. На этот раз многие привели с собой жен. Они понимали, что нужна немалая отвага, чтобы в такое время произносить противоправительственные речи. Да и все собравшиеся вполне могли очутиться под арестом: «Исключительный закон» действовал точно и неумолимо. Поэтому дозорные охраняли вход, чтобы собрание могло мгновенно превратиться в безобидное празднование какого-нибудь местного события: юбилея пожарной команды или городской бани.

Клара запомнила этот вечер, доброжелательные лица слушателей и то теплое, как бы родственное отношение к ней, к ее несмелости, искреннее внимание к ее рассказу о человеческих судьбах, о положении рабочих в бисмарковской Германии. О том, что они, в сущности, сами знали из своего жизненного опыта, но над чем не задумывались, считая это неизбежным злом жизни.

Клара запомнила зеленые ставни на окнах, герани на подоконниках, тускловатый фонарь у входа. Тишину собрания, сначала смутившую ее, а затем подбодрившую. И даже гудки паровоза, который тащил тяжелый состав совсем близко…

И теперь в поезде, приближавшем ее к родным местам, Клара с некоторой гордостью думала, что за ее плечами уже многое, отделяющее ее от вечера в «Золотой долине».

Разве можно забыть тот день, когда она поднялась на трибуну конгресса?

Она была тогда во власти горя. Но именно память о муже поддерживала ее.

Наступала бурная пора — лето 1889 года. Учредительный конгресс Второго Интернационала открывался в Париже четырнадцатого июля, в день народного праздника в этом году особенно знаменательного, потому что исполнялось сто лет со дня взятия Бастилии.

Уже не было в живых Маркса, не мог приехать на конгресс Энгельс, но он руководил его подготовкой. Он требовал от Лафарга как главы партии полного размежевания с оппортунистами.

Энгельс заметил боевые статьи и выступления Клары Цеткин. Энгельс написал Лафаргу, что находит превосходной статью Цеткин в «Берлинертрибюне».

В этом же году вышла брошюра Клары «Работницы и женский вопрос сегодня». Она вышла в серии «Берлинская рабочая библиотека» в издательстве «Берлинер фолькстрибюне». Скромная брошюра, стоившая всего двадцать пфеннигов, чтобы каждая работница могла ее купить, — первая книга Клары. Ее замысел она обсуждала со своим мужем: она особенно дорога была Кларе.

Клара говорила на конгрессе о женском движении.

Впервые на трибуну поднялась женщина с призывом бороться рядом с мужчинами за идеалы социализма.

На конгрессе Клара снова встретилась со своими учителями, чье слово так много значило для нее: Августом Бебелем и Вильгельмом Либкнехтом.

…Поезд подходит к платформе. Что происходит здесь? Почему так много народу? И цветов? Можно подумать, что этим поездом прибывает имперский министр или сам кайзер!

Но Клара видит, что в толпе больше всего рабочих и работниц. Хотя все они одеты по-праздничному, она распознает их.

Буржуа разных стран вовсе непохожи друг на друга. А рабочие и работницы всюду имеют нечто общее.

Теперь она видит, что над толпой на перроне реет красное полотнище, она различает знакомые слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Да здравствует Социал-демократическая партия Германии!»

Поезд останавливается, и разом открываются двери всех купе. Клара еще стоит на ступеньках, когда толпа окружает ее. Ей протягивают цветы, она оказывается в кольце улыбающихся и громко приветствующих ее незнакомых людей. Какой-то пожилой здоровяк, чья голова возвышается надо всеми, басовито кричит: «Да здравствует наша Клара!» Растерянная, отвечает Клара на приветствия. Она растрогана почти до слез.

Она еще не знает, что станет «нашей Кларой» для многих поколений рабочих. Не знает, что будет с честью носить это имя много-много лет.

В глазах пестрит от реклам. Их слишком много. Они слишком ярки для старого города. И слишком назойливы: «Спешите покупать!», «Скорее!», «Только у нас!», «Лучшие в мире!»

«Новый, лучший в городе ресторан!» — самонадеянно вещает реклама. С удивлением Клара читает вывеску: «У павлина». Да, над башенкой здания медленно поворачивается на ветру павлин с распущенным хвостом.

— Сюда переехал «Павлин»? — удивляется Клара.

— Нет, ресторатор Кляйнфет открыл здесь филиал. У него еще несколько заведений. И старый «Павлин» уже совсем не та уютная харчевня, которую до сих пор вспоминает мой отец. Там теперь собираются «сливки общества».

«Его отец!.. Да, товарищ Курт молод, ему не более двадцати пяти».

— Значит, Гейнц Кляйнфет процветает?

— О да, товарищ Клара. С тех пор как он женился на дочке мукомола Шманке, его состояние удвоилось, Как и он сам: Гейнц едва пролезает в дверь. И наши остряки утверждают, что магистрат постановил выкинуть первый слог его фамилии[6].

Клара печально улыбается.

— Он всегда был не прочь поесть, — говорит она. — Когда-то мы были дружны.

Курт смотрит удивленно на Цеткин: что общего может быть между обрюзгшим бюргером и подтянутой, энергичной партийной деятельницей, «нашей Кларой»?

Ему трудно понять, какие чувства бушуют в ней, когда они проезжают мимо Иоганнапарка, еще более разросшегося, так, что даже не виден горбатый мостик. Тот самый мостик… А там, за углом, совсем недалеко, серый дом на Мошелесштрассе…

— Плавают еще лебеди на озере в парке? — вдруг спрашивает она.

— Озеро сейчас осушено, там работают землечерпалки: углубляют дно.

Клара не знает, что любимый ею парк будет носить ее имя…

— Это самый приличный отель у нас, — говорит Курт.

Господи! Теперь это «отель», а когда-то, если она не ошибается, на месте этого шикарного подъезда была просто-напросто коновязь…

— «Астория», конечно, роскошнее, — продолжает Курт, — но мы бойкотируем ее: Гашке, владелец «Астории», — нещадный эксплуататор, на его кожевенной фабрике творятся такие безобразия…

— Как? Лео Гашке жив? — удивляется Клара. — Он еще в мои школьные годы был развалиной.

— Нет, Лео Гашке умер. Но его наследник превзошел отца.

Боже мой! Его наследник! Это Густав Гашке, он посещал их кружок и лучше всех читал Гейне…

— Впрочем, это не мешает ему быть членом партии. И с этим у нас мирятся! — негодующе говорит Курт.

Вечером Клара выступала в ресторане на Дрезденер-штрассе. Здесь когда-то она впервые слышала страстную речь Августа Бебеля.

Проходя мимо зеркала, Клара оглядывает себя: пожалуй, те, кто знал ее когда-то, могут и не узнать. Постарела? Впрочем, короткая стрижка молодит ее. Ее платье с вышивкой на закрытом вороте и на плече, со сборками и буфами на рукавах — дань моде. Клара терпеть не может «синих чулков» — этих дам, которые считают, что первый шаг к женскому равноправию — мятый костюм и растрепанная прическа.

Да, теперь стало модно болтать о женском равноправии. Никто уже не печатает карикатур на женщин — зубных врачей, усаживающихся на колени пациента, чтобы вырвать ему зуб. Или на женщину-кассира, застрявшую в окошечке кассы из-за своей непомерно большой шляпы.

Как всегда, Клара пользуется богатым материалом, который дают ей письма читательниц «Равенства». Ее слова заставляют кое-кого в зале поежиться, словно от холодного колючего ветерка: похоже, что времена сильно переменились, если такие слова произносятся под сводами «Пантеона»! Речь идет — увы! — не о каких-нибудь культурных, просветительных мероприятиях, чего можно было бы ожидать от такой образованной дамы, как Эйснер-Цеткин, не о «приличных» реформах, а о новом обществе! Новом строе! «…Полную свободу женщине даст только пролетарская революция!» — говорит она.

Впрочем, многие из присутствующих относятся к этим идеям как к пророчествам об остывании солнца: «Когда еще это будет! До тех пор наука что-нибудь придумает». Гораздо опаснее для них призывы к борьбе рабочих за этот строй уже сейчас. Каждый день стачки — черт побери! — это баснословные убытки! А именно в этом, в призыве к активной, бескомпромиссной борьбе, пафос выступления этой женщины! И как угрожающе то что массы — массы! — женщин могут присоединиться к борющимся пролетариям! О, это реальная угроза!

Когда Клара кончает, ей аплодируют все. Никто не хочет прослыть отсталым. «Нежелательно, чтобы она выступила перед моими рабочими. Пусть лучше где-нибудь в другом месте», — думают многие.

— Фрау Цеткин, вас ожидает молодой офицер, — сообщил портье, подавая Кларе ключ от номера.

Офицер! Военнослужащие не имеют права посещать политические собрания. Значит, он не мог быть в «Пантеоне»…

— Попросите его пройти в ресторан…

В ресторане она усаживается за столиком у окна.

К ней подходит молодой человек в новеньком мундире. И сам весь словно бы новый: тщательно приглаженные бронзового цвета волосы ярко блестят, пробор в них безупречен. Офицер сдвигает каблуки, держа новенькую фуражку на сгибе локтя левой руки.

— Вольно, — шутливо командует Клара. — Вы, молодой человек, кажется, приняли меня за фельдмаршала?

— Никак нет, фройляйн Эйснер!

— Боже мой, Нойфиг. Георг… или Уве?

— С вашего разрешения, Уве.

Теперь, когда он улыбается, показывая неровные зубы, она окончательно узнает его:

— Садись, Уве! Каким образом ты уже офицер?

— Мне двадцать четыре, фройляйн Эйснер, виноват, фрау Цеткин.

— Вот как! Значит, ты служишь кайзеру в рядах…

— Тяжелая артиллерия, фрау Цеткин. За ней будущее.

— А кроме артиллерии, ты ничего не видишь в будущем, Уве?

Он молчит, принимая ее вопрос за шутку.

— Как отец, Уве?

— Отец скончался год назад. Да, фрау Цеткин. Очень, очень печально.

— Твой отец был деятельным человеком. А где Георг?

— О, Георг уехал чуть ли не с похорон! Даже не дождавшись, пока войдет в силу завещание. Он потом уже написал мне, что отказывается от владения фабрикой.

— Жестяная посуда?

— Видите ли, фрау Цеткин, сегодня это посуда, а завтра что-нибудь другое: Германия должна вооружаться!

— Ну а Георг тоже помогает Германии вооружаться?

— Нет, он просил выделить его денежную часть наследства, чтобы закончить образование в Мюнхене. Но так его и не закончил.

— Чему же он учился?

— Ах, фрау Цеткин, боюсь, что брат всегда будет неудачником! Он учился живописи! Но, на мой вкус, в его картинах мало толку. В них смещены все пропорции. Клянусь вам, я видел на братнином холсте духовную особу, у которой не две, а целых восемь рук… И еще я думаю, что это не очень порядочно — изображать кайзеровских офицеров в виде гусаков! С касками на головах и в мундирах.

Клара прячет улыбку.

— А как же ты попал в армию?

— Тут сыграл роль наш гувернер Жиглиц. Отец послушался его и отправил нас в военное училище. Но Георг тут же удрал.

Клара смеется:

— Узнаю Георга. Поужинай со мной, Уве!

— Благодарю. С удовольствием. Что вы пьете, фрау Цеткин?..

— Расскажи мне еще про брата, Уве.

— Видите ли, я вам уже сказал, что он отказался от своей доли в акциях предприятия. А деньги быстро промотал.

— Вот как!..

— Конечно, я не раз предлагал ему помощь. Мы же не просто братья, мы близнецы, — продолжал Уве с некоторой гордостью, словно именно то, что они близнецы, его как-то особенно обязывало. — Но Георг почему-то юмористически к этому отнесся. Правда, когда я приехал в Мюнхен по делам и разыскал его в этом Швабинге, — ужасное место, но, говорят, Латинский квартал еще хуже, — он созвал огромное количество какого-то ну просто сброда и объявил, что приехал его богатый брат. И всех угощает. Георг мне сказал, будучи, конечно, не очень трезвым: «Ты, мой любимый братишка, будешь самым великим шибером[7] в военном мундире!» Почему вы смеетесь, фройляйн Эйснер? Впрочем, это правда забавно.

— То, что ты рассказываешь, напоминает мне твоего отца.

— Да, отец был немного эксцентричен. Но он жил в другое время. Он мог позволить себе пустить на ветер все своё состояние и начать сначала. А теперь, если ты нокаутирован, тебе не дадут подняться. Да… Отец часто вспоминал вас. Я помню, он говорил нам: «Если вы у меня не совершенные оболтусы, то это только благодаря фройляйн Кларе».

Клара, смеясь, наполнила его бокал.

— Благодарю. Я, собственно, не пью, но ради встречи… Я как раз хотел сказать вам. Я стараюсь следовать идеалам своей юности! — выпалил он напыщенно, и она посмотрела на него с веселым любопытством. — Моим рабочим живется неплохо. Я облегчаю им положение как могу. Но, конечно, мы, промышленники, тоже люди подневольные…

— Вот как?

— Понимаете, бешеная конкуренция! К тому же я вынужден постоянно жить в Берлине. А мой управляющий не очень гуманный господин.

— Да, я слыхала о нем. Кажется, это он додумался до вычетов за простои механизмов.

— А, это ерунда! Вообще я задумал большие реформы. Вы знаете, мой адвокат Лангеханс, он был консультантом еще у моего отца, говорит, что сейчас главное — реформы! Реформы, реформы, реформы! Даже несущественно, какие именно! Но люди должны видеть, что положение меняется.

— Лангеханс? Зепп?!

— Да, Зепп Безменянельзя. Помните его прозвище? Но что же это я все о себе! Расскажите, фрау Цеткин, как вы живете? Вы стали так известны. Газета «Равенство» очень популярна. У вас есть семья? Раз вы носите другую фамилию…

— Мой муж умер, Уве.

— Ох, простите!

— У меня два сына. Хорошие мальчики. Только сорванцы. Вроде вас с Георгом в детстве. Помните, как вы удирали в Америку?

— Сломали замок в папином секретере и забрали деньги. Не знаю, почему надо было бежать в Америку через Кельн, где нас и сцапали…

— Вы всегда были слабы в географии.

— А что вам дает ваша общественная деятельность, фрау Цеткин?

— Удовлетворение.

— Я имею в виду — экономически…

— Экономически? Нет, Уве, партийная работа социал-демократов не оплачивается. Если, конечно, они не занимают каких-либо должностей. А работа редактора оплачивается.

— И этого хватает? Вам и вашим сыновьям?

— Да.

— Это меня радует. Было бы несправедливо, если бы такая женщина, как вы, жила в нужде.

— Я долго жила в самой горькой нужде. И скажу тебе, Уве, была очень счастлива!

На следующий день Клара выступала на большом собрании работниц-текстильщиц. Она всегда перед выступлением знакомилась с положением на фабрике.

И сейчас начала с того, что произошло здесь совсем недавно: стачка захлебнулась, потому что ткачихи не поддержали ее.

Веками немецкая женщина воспитывалась рабой трех «К» — «Kuche, Kirche, Kinder…»[8] Времена изменились. Уже не три «к», а фабричный цех и ферма деревенского богатея становятся рабочим местом женщины.

Но прошлое дает себя знать. Почему сдали позиции бастующие? Только из-за пассивности, нерешительности…

Хозяин фабрики вынужден был бы пойти на уступки: простои на фабрике означают, что фабриканта опередят на рынке сбыта!

Женщины должны понять, что они огромная сила, когда они вместе и борются рядом с мужчинами.

Буржуазные дамы лепечут о женском равноправии. Послушать их, так все женщины — сестры, а единственный их враг — мужчина!

Но какое отношение все это имеет к пролетаркам? Рабочие и работницы равно страдают от бесчеловечной эксплуатации.

Что может разделять мужчин и женщин в борьбе за лучшее будущее, за социализм?

Решительной борьбой за полное уничтожение несправедливого социального строя, за то, чтобы смести с лица земли всех монархов, завоюем мы подлинную, а не бумажную свободу!

На обратном пути Клара проезжает мимо «Павлина», старого «Павлина»! «Тут теперь модное кафе и танцплощадка», — объясняет ей извозчик.

— Остановитесь, пожалуйста! Она входит в зал. Одинокая дама здесь, конечно, не в почете: к ней долго не подходят.

— Герр обер! — зовет она. — Бокал мозеля, пожалуйста. И попросите сюда хозяина!

— Господина Кляйнфета? — изумляется обер.

— Разве у вас есть другой хозяин?

— Сию минуту… А как сказать?..

— Скажите, что его хочет видеть Карл из харчевни «На развилке».

Пятясь, кельнер исчезает, Клара посмеивается, представляя себе лицо Гейнца в эту минуту.

Смотрите, как проворно пробирается он между столиками, несмотря на свое пузо!

— О, Клара, какой сюрприз ты мне сделала! Я знал, что ты в городе. Но, признаться, не думал, что ты захочешь меня видеть.

— А ты-то сам? Ты хотел меня видеть?

— Еще бы, Клара. Ты для меня всегда останешься лучшим, что было в моей жизни. — Глаза его увлажняются: он по-прежнему сентиментален. — Я так рад, Клара, я не нахожу слов. Фриц, принеси шампанского! Французского.

— Ты полагаешь, что французское шампанское поможет найти эти слова? Однако ты расширяешься не только сам: твой «Павлин»…

— Да, я расширил свое дело, — бормочет Гейнц, — знаешь, собственность, она диктует… Каждому свое.

— Вот именно. Ты расширяешь свою собственность, я поднимаю людей на ее уничтожение.

— Ах, Клара, я понимаю: борьба в рейхстаге, реформы… Дух времени… А ты мало изменилась, Клара!

— Вот твое знаменитое шампанское! О, запотевшая бутылка в серебряном ведерке со льдом! Все правильно. Только сними плюшевые портьеры: теперь в моде простота…

— Да? Расскажи о себе, Клара. Я слышал, что ты теперь одна.

— У меня сыновья. И друзья. И работа. Этим я и богата. А ты счастлив, Гейнц?

— Как тебе сказать? Если у человека есть деньги, жена — хорошая хозяйка и трое детей, так, наверное, это и есть счастье… — Он продолжает: — Правда, иногда мне становится так тоскливо, словно я обделен чем-то. Но это, видно, уже возраст.

— И толщина, Гейнц, — отвечает она. — Ты стал просто Гаргантюа.

— Ты все такая же насмешница? — говорит он точно так же, как когда-то…

— Надо гулять перед сном! — отрезает Клара, — И еще, Гейнц, я хотела тебе сказать: не будь скрягой! Я слышала: ты зажилил сверхурочные персоналу…

Друзья и враги

В 1893 году Клара снова в Швейцарии.

Здесь, в Цюрихе, открывается Международный социалистический конгресс. У Клары в кармане делегатский мандат.

Как всегда накануне важных событий, Клара перебирает в мыслях сделанное ею за последние годы.

Ее газета, можно сказать, вошла в каждый рабочий дом, в каждую рабочую семью. Газета не только рассказывала работницам о происходящем в мире, она сплачивала женщин. Газета помогла прачкам выдержать длительную и тяжелую забастовку, организовала сбор средств в пользу стачечниц. Это был подлинный акт пролетарской солидарности. И было это сделано быстро, оперативно.

«Равенство» поддерживало словом и делом каждое выступление работниц за свои права.

«Равенство» добиралось и до крупных промышленников, близких к трону, показывало их черные дела, разоблачало, требовало…

Но главное: газета звала женщин на борьбу с существующим строем. Она приближала то время, когда встанет весь доблестный немецкий пролетариат под знамени с четырьмя словами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Клара видела с радостью, как ценят ее совет в рабочих семьях. Клара горячо выступала на массовых женских собраниях, но она чувствовала потребность и в другого рода связях: более глубоких, более располагающих к откровенности. И такие беседы были очень часты. В рабочей семье за чашечкой кофе Клара могла услышать многое, о чем не говорили на больших собраниях.

Здесь сидели пять-шесть работниц, они делились с Кларой своими бедами и заботами. Конечно, в первую очередь мысли их были обращены к детям. Клару сближали с ее слушательницами рассказы о сыновьях. Как удается ей воспитывать мальчиков, интересовались женщины, ведь Клара отдает свое время газете и партийной работе? Клара охотно делилась опытом.

Да, ее усилия не пропадали даром: мальчики росли самостоятельными и трудолюбивыми. Клара приучила их соблюдать установленный порядок дня, приучила все дела доводить до конца, приучила не хныкать, когда что-то не удается.

Собеседницам Клары было близко и понятно то, что Клара, где бы она ни находилась, в редакции или на собрании, всегда была полна мыслями о детях. Как же иначе?.. То пошел дождь — догадаются ли ее ребята надеть калоши? То задержит Клару что-либо на работе — сообразят ли мальчишки пообедать, не дожидаясь матери?

Настоящим праздником для Клары и ее сыновей были воскресные дни. Окрестности Штутгарта живописны, а как разнообразен мир растений и животных в лесу, на берегу ручья, на склоне горы…

Ее мальчики умеют слушать лесные голоса, распознают песенки птиц, они уже знают повадки форели в водоеме и усердную работу бобра…

Клара, сама рано приобщившаяся к чтению, вводит сыновей в мир книг.

Самое главное в воспитании, была убеждена Клара, это пример родителей. Она рано пробудила у своих мальчиков любовь к родине, понимание того, что нет выше цели, чем борьба за ее свободу. Клара рассказывала детям об их отце, отдавшем свою жизнь за рабочее дело, о многих героических людях, счастье которых в том, что они всегда были с народом.

Клара учила женщин-работниц каждодневно бороться за свои права, за жизнь своих детей. Добиваться устройства детских садов на предприятиях, ассигнований на создание яслей, врачебного надзора за детьми. Работая на фабрике, женщина должна знать, что дети ее не брошены на произвол судьбы…

Воспитание детей особенно занимало Клару не только потому, что она была педагогом по образованию. Она думала о будущем. Какими войдут в жизнь те мальчишки и девчонки, которые сейчас бегают в школу с ранцами на спине? Как воспитывать их? Они будут жить в другом мире. Клара видела этот мир проницательным взором опытного борца за социализм. Она не забывала о необходимости противостоять буржуазному влиянию на молодежь.

Теоретическим высказываниям сопутствовали личные впечатления. С горькой улыбкой вспоминала она маленьких, тощих от недоедания девочек, которые кружились вокруг бедной рождественской елки с песенкой о том, что «добрый кайзер» заботится о них.

Клара хорошо знала жизнь городских трущоб, где от нищеты, безнадежности, невежества страдали прежде всего дети.

Понимая, что только изменение самого строя может положить конец и страданиям детей, Клара не жалела сил, чтобы уже сейчас помочь детям рабочих.

Именно на страницах «Равенства» впервые возникла мысль о коллективном воспитании детей, которые фактически оставались беспризорными, если матери работали.

Конечно же, тотчас по приезде в Швейцарию Клара навестила Юлиуса Моттелера. Он мало изменился, только его длинные бакенбарды заметно поредели.

— Я часто вспоминаю тебя: как славно ты играла свою роль в харчевне на границе. Вспоминаю нашу дружбу в тяжелые времена, — сказал Юлиус. Он по-прежнему говорил ей «ты», и это было ей приятно.

— Значит, вы не забыли меня?

— Как же тебя забыть? С тех пор как ты уехала, у нас уже никогда не было такого тарарама и веселья.

Клара давно потеряла из виду свою русскую подругу Марию. Она оставалась в Швейцарии, когда Клара уехала в Париж. Кларины письма возвращались обратно с пометкой: «Адресат выбыл»…

И только сейчас от Моттелера Клара узнала печальную историю Марии. Она вернулась в Россию. Ее выследили и сослали в Сибирь. Там следы ее затерялись.

Клара живо вспомнила все, что так тесно связывало ее с Марией: молодость, первое знакомство с Осипом, первые шаги в настоящем деле здесь, в Швейцарии…

На конгрессе выступил Энгельс. Ему шел семьдесят третий год, но работал он с прежней энергией.

Появление Энгельса на трибуне делегаты встретили овацией. И первые слова его прозвучали мягко и растроганно. Он относил эту овацию к другому человеку. Он протянул руку к портрету Маркса. И все сразу повернули головы в ту сторону, где лицо Маркса, освещенное боковым светом, как будто выступало из холста. Это был портрет, знакомый всем каждой своей черточкой — от мудрых, слегка прищуренных глаз до лорнета, небрежно заложенного за борт сюртука.

Энгельс произнес свою речь на трех языках.

Он говорил о роли партии, о пагубном влиянии анархистов, отрицающих эту роль. О простаках, которые верят во всесилие избирательных бюллетеней.

«Оппортунисты хотят проложить дорогу к социализму избирательными листками! Но бумага не выдержит, она утонет в болоте!» — так гневно сказала Клара в споре, возникшем недавно у них в Штутгарте.

Пройдет совсем немного времени, и Клара с горечью подумает: «Как пророчески еще тогда, в пору огромных успехов социализма в Европе, когда в Германии партия получила два миллиона голосов при выборах в рейхстаг, распознал Энгельс опасную тактику оппортунизма! Еще горнист, который очень скоро предательски протрубит отход, не поднес к губам горн, а Энгельс уже услышал его и предостерег: «Бойтесь оппортунизма!»

Но в то цюрихское лето это предостережение смягчалось общим ощущением нарастающей силы их дела, больших удач, выхода на просторы, о которых мечтал Маркс.

Да, в то лето они все были веселы и молоды. И старый Энгельс тоже.

Вечерами, когда они встречались за столиком, поставленным на воздух под липами, Энгельс произносил шутливый тост в честь «Клары-воительницы», лукаво добавляя, что приятно видеть женщину, борющуюся за равноправие, но отнюдь не стремящуюся к сходству с мужчиной.

Он хорошо себя чувствовал в этой компании! С одной стороны сидела Клара, с другой — улыбчивая, все еще красивая Юлия Бебель. И сам Август Бебель. И Фрида Симон, его дочка.

И скромный оркестрик из любителей музыки какого-то ферейна играл народные, французские и немецкие, песни, и все подпевали, взявшись под руки и раскачиваясь на своих стульях. И уж никак не думала Клара, что Энгельс так легко поведет ее в вальсе, танцуя его по-старинному — в три па.

Конгресс закончился. Итоги «большого сбора» радовали: конгресс активно поддержал политические требования Энгельса, проголосовал против войны, за разоружение, за ликвидацию армий. В тактическом плане — за протест против военных кредитов.

Август Бебель предложил совершить прогулку по Цюрихскому озеру.

В середине августа здесь, на северо-востоке страны, лето уже не было жарким.

На носу маленького пароходика в плетеном кресле, с пледом на коленях сидел Энгельс, с удовольствием оглядывая берега в подзорную трубу.

И теперь уже не молодым, но прекрасным в своей старости виделся Кларе Энгельс. Разве прекрасен только восход солнца? Есть особая красота в его закате, в последних лучах, готовых померкнуть…

Это были удивительные дни! Они навсегда остались в памяти Клары. Тем более что за ними последовала деловая и нежная переписка с Энгельсом.

Клара готовилась к ответственному выступлению в Берлине. Когда-то в своей книге «Женщина и социализм» Август Бебель впервые сформулировал мысль о том, что равноправие нужно пролетаркам отнюдь не для борьбы с мужчинами своего класса, а для их совместной борьбы против капитализма.

Прошли годы, но споры между социалистками и феминистками не утихали.

Одной из самых талантливых привержениц феминизма была Берта Топиц, дама из деловых кругов, наследница крупного шахтовладельца.

С ней и предстоял Кларе поединок-диспут.

Свои устные и печатные выступления Берта направляла против мужчин независимо от их классовой принадлежности.

Публичный диспут между двумя известными деятельницами женского движения привлек много публики. Клара Цеткин была широко известна как страстный оратор, опытный полемист. Но Берта Топиц тоже была сильна в споре.

Они встретились в берлинском рабочем ресторане: буржуазные деятельницы женского движения пытались вербовать сторонниц среди рабочего класса.

Первой выступала Берта. Она была очень эффектна в черном костюме «мужского» покроя, воротник белой блузки был по-мужски перехвачен черным шейным платком. Свой доклад она прочла темпераментно и вызвала аплодисменты публики, заполнившей ресторан.

Потом слово предоставили Кларе.

Клара говорила свободно, не пользуясь конспектом. Начала с требований, выставляемых буржуазными женскими организациями. Да, женщины должны свободно выбирать профессию, получать образование, наравне с мужчинами лечить, преподавать, судить, редактировать… Это справедливо. Но думают ли буржуазные дамы о вопиющей несправедливости, заставляющей женщину-работницу работать по четырнадцать часов в сутки на производстве! О том, что женский труд ценится дешевле мужского и потому выгоден капиталисту! А нравственная сторона вопроса: жестокий строй прежде всего бьет по женщине-матери — совместимо ли это с милосердием, лицемерно провозглашенным религией?

Чего же добиваются марксисты, социал-демократы? И где именно расходятся их пути с феминизмом? Марксисты считают, что истинная свобода женщины возможна только в свободном обществе. Они считают, что ограничение борьбы путем реформ, дающих некоторые права женщинам, выгодно только женщинам из господствующего класса. Да, эти женщины будут выступать в суде, заключать торговые договоры, говорить с университетской кафедры. Но вы, работницы, что получите вы? До тех пор пока не победит социалистический строй, вы будете работать сверх силы и биться в тисках нищеты! Только политическое господство рабочего класса даст нам свободу!

Клара переходит к самой острой части своего выступления: против «коронованных особ, монархов и их прислужников».

— И у них, у этих господ, вы, госпожи феминистки, вымаливаете милосердие к женщинам? Никогда женщины-пролетарки не унизятся до этого. Не мужчина вообще их враг, а лишь угнетатели, безразлично, к какому полу принадлежат эти сильные мира сего! Когда тебя хватают за горло, тебе все равно: душит мужская рука или женская!

И если среди грабителей с большой дороги редки женщины, то их немало среди класса капиталистов! Свободолюбивые германские работницы вместе с пролетариями всего мира станут под знамена социалистов!

Клара опускается на стул в шуме аплодисментов.

Берта спокойно, одергивая свой мужской пиджак, подымается за столиком и, картинно подняв руку, начинает:

— Я позволю себе пока только одну реплику: госпожа Клара Цеткин блестяще защищала здесь доктрину социал-демократии и воздвигла непроходимую стену между имущими и неимущими женщинами. Но не является ли эта стена мифом, разлетающимся от прикосновения действительности? В самом деле… — Берта обегает зал быстрым взглядом, перед тем как выбросить свою козырную карту, — разве не баронесса Ган была инициатором создания «Убежища святой Магдалины»? Разве не эта уважаемая дама и ее подруги на свои личные средства воздвигли прекрасное здание для приюта падших женщин, в котором эти жертвы преступных мужских устремлений возвращаются к трудовой жизни?

В зале воцаряется тишина. Диспут становится диспутом. Сейчас все зависит не только от убедительности ответа Клары, но и от ее тона.

— Поступок баронессы Ган благороден…

Легкое движение проходит по залу: Цеткин отдает должное аристократке!

— …но поступок этот, как и всякая филантропия, при всех своих добрых намерениях, которыми, как известно, вымощена дорога в ад, ни в какой степени не решает проблемы. Места на панели, освобожденные питомицами приюта, немедленно заняли другие женщины! Проституция — такой же неотъемлемый спутник капиталистического общества, как эксплуатация рабочих. Что касается «преступных устремлений мужчин», то… Прошу прощения, фройляйн Топиц, вы, конечно, не знаете ночной жизни большого города. Но мне часто приходилось вместе с работницами ночных смен возвращаться поздно домой. Смею вас заверить, что носители «преступных устремлений» являются отнюдь не пролетариями, а господами буржуа! Будьте же справедливы! К ним, к этим хищникам, покупающим не только труд женщины, но и ее тело, обращайте свой гнев, фройляйн Топиц!

В зале шум, аплодисменты. В настроении собрания чувствуется некий перелом.

Диспут продолжается… Насчет «семейного рабства» многие давно имеют свое мнение. Чем ужаснее выглядит «мужчина-угнетатель», для которого Берта не скупится на черную краску, тем более нарастает хотя вполне благопристойный, но несколько все же легкомысленный говорок где-то в рядах… И вдруг в патетическом месте речи фройляйн Топиц раздается громкий женский голос, с издевкой провозглашающий:

— Позор людоеду-мужчине!

Звонок председательницы обрывает смех. Но пафос Берты несколько сник. Этот выкрик был как бы проколом шины, которая быстро теряет свою упругость.

Председательница предоставляет слово актрисе Кете Дитрих. Да как же Клара не узнала Кете Дитрих, которой не раз аплодировала в «Берлинербюне»! Талантливая актриса, известная своим смелым образом мыслей!

Кете не против того, чтобы бороться за права женщины в том обществе, в котором мы живем. Реформы? Да, и реформы. Но могут ли они дать действительное освобождение женщине-труженице? Жервезе, скажем, из романа Золя? Или прачке Терезе из пьесы нашего современника?

Кете продолжает свою мысль, говоря об образах женщин, которые ей приходилось воплощать на сцене. Она заканчивает выступление словами сомнения: не уводит ли женщину в сторону от настоящей борьбы программа феминисток? Не подставляет ли вместо истинного врага врага мнимого — «изверга-мужчину»?

— Пресловутые три «к» сочинены мужчиной! — кричит кто-то из угла.

— Да, но каким! — уточняет с места Клара. Громкий хохот раздается в зале: это выпад против самого кайзера, автора изречения.

С поддержкой Топиц выступает жена акционера горнорудных компаний. Перья на ее шляпе колышутся, когда она риторически вопрошает:

— Кто принесет женщине свободу?

— Кайзер! — раздается смешливый мужской голос из задних рядов.

Люди покидали ресторан, расходясь в разные стороны.

Кете пригласила Клару поужинать. У нее собрались актеры, театральные критики и художники — среда, знакомая Кларе по Парижу. Все они были друзьями «Равенства», считая, что газета часто и правильно подымает темы искусства.

Заговорили о художнике Нойфиге.

— Вы видели его работы, фрау Цеткин? — спросила Кете.

— Я знала Георга Нойфига много лет назад, — сказала Клара, живо вспомнив сорванцов с виллы «Конкордия».

За столом завязался оживленный разговор об искусстве, о трудностях свободного театра в кайзеровской Германии, о пагубном тяготении национального театра к помпезным представлениям бездарных пьес, к прославлению «национального духа» и «исключительности германской нации».

Потом попросили Кете прочесть что-нибудь.

Пьесу Ибсена «Кукольный дом» Клара видела не однажды и высоко ценила образ Норы, женщины буржуазного круга, которой открылась фальшь и унизительность ее положения.

Кете стала читать ту сцену, где открывается «преступление» Норы и обнажается мелкая душа ее мужа. Когда Кете кончила, все долго аплодировали. У двери появился широкоплечий мужчина с темно-рыжей бородой, в черном берете.

Он мгновение смотрел на Клару и вдруг закричал:

— Боже мой, фройляйн Эйснер!

— Георг?!

— Я узнал вас мгновенно. Как часто я думал о вас, как хотел вас встретить! Разве могло мне прийти в голову, что «наша Клара» и фройляйн Эйснер — одно и то же лицо?

Георг подошел к Кларе и горячо пожал ей руку.

— Друзья, я бы не стал художником, если бы не фройляйн Клара. Она открыла мне мир красоты! Я бы спокойно выпускал алюминиевую посуду или оболочки для снарядов, на худой конец. Как мой брат!

— Я видела его год назад в Лейпциге, — сказала Клара.

— Ну, как братец?

— Ничего, вполне достойный кайзеровский офицер. Вроде тех, которых ты рисуешь…

— Ах, фрау Клара, боюсь, что когда-нибудь мой брат меня пырнет штыком в очередной свалке за «национальные интересы», которые мы будем защищать где-нибудь на Огненной Земле или подальше…

— Тебе порядком попадет еще здесь, на нашей собственной земле! — сказала Кете. — За что ты отсидел два месяца в Ораниенбауме?

— За сущие пустяки!

— Говорят, ты нарисовал Бисмарка с ночным горшком на голове вместо цилиндра?

— Квач[9]! — воскликнул приятель Георга. — Это был кронпринц. Мы ездили в Росток. И — надо же! — оказалось, что именно там спускают на воду очередное чудовище морского министерства… Понаехало столько высокопоставленных лиц, что незатейливый Росток выглядел как Потсдам в дни коронации.

— Георг, конечно, был в экстазе! — засмеялась Кете.

— Еще бы! Самое удивительное, что удалось подкинуть в местную вполне благонамеренную газету карикатуру! Георг, у тебя нет этой газеты? — раздались голоса.

— Кажется, есть. Я оставил в прихожей папку.

Газетный листок пошел по рукам. Спуск на воду военного корабля был изображен в виде отправки Ноева ковчега. В Ное можно было легко признать самого кайзера: детина с Железным крестом на груди командовал погрузкой ковчега. На ковчег всходили с носа «нечистые» — козлы в кирасах и при шпагах, с кормы «чистые» — ослы в цилиндрах и с моноклями. Таким образом, в кайзеровском ковчеге спасались от мирового потопа и военщина и капитал. Но было видно, что потоп их непременно захлестнет и ковчег вот-вот развалится…

Все удивлялись, каким образом удалось это напечатать.

Георг стал уморительно рассказывать, как ему удалось при помощи бумаги с печатью имперской Академии художеств уговорить редактора газеты — совершенный кретин! — что это вполне благонамеренный рисунок на библейские темы…

Оставшись одна в номере гостиницы, Клара не сразу легла, вспоминая с улыбкой все происшедшее: и удачное выступление, и глубоко симпатичных ей Кете и Георга…

Жилось ей теперь много сложнее, чем раньше. Тот голос, который часто произносил одобряющее слово, такое нужное и дорогое для нее, умолк навеки. Ушел из жизни Энгельс.

А она так часто нуждалась в поддержке! Все новые трудности возникали на ее пути, на пути ее единомышленников.

Теперь, конечно, никто не может отрицать, что партия стала сильной, миллионы рабочих подали голос за ее кандидатов при выборах в рейхстаг.

Но сколько «но» вносят в теорию Маркса оппортунисты, зовущие к уступкам буржуазии!

Клара взывала к вчерашним друзьям, к вчерашним своим учителям:

— Еще башмаков вы тех не износили, в которых шли за гробом Энгельса! Еще траурный креп не снят с наших знамен! А дух ревизии уже витает под сводами нашего партийного дома!

Накал разногласий достиг высшей точки на Штутгартском партийном съезде.

…Клара узнает маленькую худенькую женщину на трибуне. Это доктор Роза Люксембург, главный редактор «Саксонской народной газеты». Она молода, и что-то даже девичье есть в ее некрасивом лице, освещенном большими темными глазами.

Но какая это смелая и энергичная женщина! Ее речь раскованна, темпераментна… И вместе с тем неумолимо логична!

Клара согласна с каждым словом Розы. Да, Роза ясно видит перед собой врага! Сейчас особенно важно: ясно видеть врага. Потому что он набирает силу. И потому, что хочет обойти с тыла. Обмануть бдительность рабочих. Соблазнить «единством нации».

Роза убедительно показывает опасность этих мыслей.

Объявляется перерыв, и Клара спешит к Розе, чтобы выразить свое восхищение ее речью. Что-то подсказывает Кларе, что они будут очень близки.

Женщины идут к выходу.

— Товарищ Роза, поедемте ко мне! У меня очень тихо. Если мои сорванцы станут нам мешать, то пока я еще могу выпроводить их…

Роза охотно соглашается.

Роза всему радуется: изящно накрытому столу, вкусной домашней еде.

— До чего же мне надоела ресторанная пища! — говорит она.

Роза увидела фотографию Клары с обоими мальчиками.

— Как их зовут? — живо спросила она.

— Костя и Максим.

— О, это русские имена?

— Мой муж был русским.

— Простите, я напомнила вам…

— Это не забывается. Я овдовела совсем молодой. И была счастлива так недолго. И все же оно было, это счастье…

— Как редко случается, что женская судьба складывается счастливо, не мешая, а помогая женщине в ее деле, в ее борьбе. Правда?

Роза расположилась в кресле, сбросив ботинки и поджав под себя ноги. Сейчас, с растрепавшимися волосами, раскрасневшаяся, она выглядит совсем юной.

— Как вы вошли в партию, Роза? — спрашивает Клара.

— Вероятно, помог случай. Арестовали старого рабочего, который жил в нашем доме. Я знала его с детства и была к нему очень привязана. Я хотела узнать о его судьбе. И нашла его товарищей. Они как-то сразу поверили мне. Ведь, в сущности, я была девчонкой из мелкобуржуазной семьи. Просто девочка, просто гимназистка. Но рабочие приняли меня в свою среду, может быть, потому, что я так искренне горевала о своем друге. Мне повезло: я попала к настоящим людям. В Польше, где двойной гнет — русского самодержавия и «своего» панства, — политическое сознание проявляется рано. В семнадцать я уже была партийной функционеркой, а в восемнадцать должна была бежать из Польши.

— В Швейцарию, конечно?

— Конечно. Границу переходила нелегально.

— Живописный жандарм, подкупленный кабатчиком?

— Почти. Жандарма, правда, я не видела, поскольку лежала на телеге под копной сена и боялась только одного: расчихаться! А кабатчик, по-нашему корчмарь, действительно был вполне театральный: с могучими усами, похожими на приклеенные.

— А потом Женева?

— Нет, Цюрих. Там я окончила университет. Я всю жизнь мечтала заниматься естественными науками: люблю все живое, мне дорога каждая травинка. Потом я стала изучать общественные науки.

…Позже Роза часто бывала в Зиленбухе, где поселилась Клара. Здесь Роза писала свои статьи в маленькой комнате в мезонине, которую она любила за то, что свет встающего солнца прежде всего попадал сюда. А Роза вставала с первым его лучом.

…Уве Нойфиг ввел новые порядки на своих предприятиях. Производство алюминия расширялось.

Алюминий — металл будущего. Тверже олова, мягче цинка. Легчайший вес. Очень нужен для флота, для авиации. А сплав с медью дает такой результат… О, будущее за ним, за алюминием!

Зепп Лангеханс — его безотказный советчик. Уве слушал его как оракула. Всезнающего Зеппа. Необходимого Зеппа, Зеппа Безменянельзя.

Зепп чуял малейшие нюансы конъюнктуры в верхах общества. Он давно понял, что не в военных штабах, не в недрах министерств и даже не в голове кайзера возникают генеральные планы. Растущая германская индустрия — вот кто диктует эти планы. Потом, скрепленные волею монарха, они превращаются в решения, четко выраженные языком меморандумов, законоустановлений, дипломатических и торговых демаршей и так далее. Так думал Зепп.

В обществе, как и в природе, идет борьба. Мощные современные объединения, картели и тресты поглощают мелких промышленников, как удав кроликов.

Ушли в вечность те времена, когда папа Нойфиг знал в лицо каждого своего рабочего и переругивался с нерадивыми подмастерьями из-за плохо прикрепленной ручки кастрюли.

С тех пор рабочие тоже прошли немалый путь со всеми своими профсоюзами, ферейнами и товариществами, не говоря уже о том, что существует политическая партия…

Современный хозяин не рабовладелец с хлыстом, которым он обеспечивает производительность труда. Предприниматель, если он идет в ногу со временем, дорожит своими рабочими и стремится их приручить.

Зепп Лангеханс подсказывает, кто бы сгодился хозяину для личных отношений, для добрых отношений, отношений отца и его детей…

Лангеханс нашел мастера Лео Фукса. Лео Фукс — это то, что надо: не крикун, не рвач, солидный глава семейства, понимающий, что его польза вовсе не вразрез с пользой хозяина, а рядом с ней… Таким людям не жалко дать лишку! Улучшить условия жизни, как говорится. Даже Железный канцлер орудовал не только кнутом, но и пряником. Так думал Зепп. И так нацеливал своего хозяина, Уве Нойфига. Единственного хозяина, поскольку Георг Нойфиг делами не интересовался, а писал свои неприличные картинки… Легковесный, никчемный человек! Так думал Зепп.

Сразу после больших военных маневров Уве приехал в Лейпциг. Он велел вызвать Лангеханса. Пока Уве служит императору, Лангеханс наблюдает за предприятиями. Вчера это алюминиевые кастрюли, а сегодня — пожалуйста! — испытания на плавучесть, военные заказы… Миноносцы! А завтра оболочки для бомб!

Хотя Зепп намного старше Уве, он все еще элегантен в своей модной визитке[10] и в полосатых брюках.

— Ах, Уве, — начал было он с ходу, — какой Лотрек на весенней выставке в Кунстхаузе!

Но Нойфиг быстро привел его в порядок.

— Я узнал, что фрау Цеткин снова в Лейпциге, — сказал Уве, присев на край стола и тем показывая, что разговор идет неофициальный. — Она приехала в Лейпциг, — продолжал Уве, — агитировать рабочих… Меня интересует: будет ли фрау Цеткин выступать на моих предприятиях? Что говорят по этому поводу?

— Выступление Клары Цеткин назначено у нас на послезавтра, — спокойно ответил Зепп.

— Что же делать? — спросил озадаченный Уве.

— Обеспечить обстановку на этом собрании. Потому что предотвратить это невозможно, как нельзя предотвратить грозу с громом и молнией… Может быть, где-то действительно тяжелые условия труда, но не у нас.

— Еще бы, — прервал Уве, — я держу целый штат дармоедов, которые всего-то и делают, что смотрят: не зашиб ли кто пальчик, не загремел ли кто-нибудь в канаву с отходами…

— Я говорил об этом с Фуксом. Все будет обеспечено.

— Учтите, фрау Цеткин — опасный противник.

— Кто-кто, а я это знаю! — загадочно ответил Зепп. Уве оглядел Лангеханса: пройдоха вроде бы и не стареет!

Ну кто бы мог подумать в годы «Исключительного закона», что на рабочих собраниях будут открыто призывать к забастовкам и антиправительственным выступлениям! Кто мог подумать, что у владельца предприятия не будет другого выхода, как задабривать каких-то рабочих и через них проводить свое влияние.

Боже мой, у папы глаза полезли бы на лоб от всего этого! Дурь! А надо!.. Хозяина не убудет от того, что изредка в субботний вечер он сыграет партию в кегли со своим мастером, тем же Фуксом, например… Но папа не знал таких забот! И если играл в кегли со своими мастерами, то разве только потому, что не помышлял о другом времяпрепровождении!

А Клара всегда была загадкой для Уве Нойфига. Почему такая образованная дама должна науськивать рабочих на хозяев и призывать к крайним мерам!

— Вы считаете, что Фукс проведет собрание как надо?

— Безусловно.

Уве с интересом смотрел в окно: вот его советчик и друг быстрым шагом проходит по заводскому двору в своем щегольском пальто с атласными отворотами, в модной шляпе с загнутыми вверх полями. Вот он приветливо отвечает на поклоны рабочих. Приподнимает шляпу перед женщинами, толкающими вагонетку на подъездных путях. Понимает руку инвалиду-привратнику, вытянувшемуся перед ним, словно новобранец перед фельдфебелем. Пройдоха Зепп. Необходимый Зепп, Зепп Безменянельзя…

Лангеханс отправился прямиком в винный погребок Ауэрбаха. Историческое место, где в свое время веселился с друзьями. Гете, и где, как гласит предание, впервые предстало ему видение доктора Фауста, настраивало Зеппа на философский лад.

«Что есть Фауст в наши дни? Где взять Мефистофеля, которому можно было бы запродать душу? Кому нужна душа?..» Зепп пил маленькими глоточками коньяк и предавался своим сложным мыслям. «Мы с Уве принадлежим к молодым, — Зепп всегда опускал то обстоятельство, что был на десять лет старше. — Мы новое поколение. Нас ждет новая эпоха. Новый век. Новый век — это штучка! Когда-то говорили: «Тише едешь — дальше будешь». В век, когда скорости решают все, об этом не может быть и речи. И самое главное: наступило время «службы двум хозяевам». Когда-то Гольдони сочинил пьесу про слугу двух господ. Старомодный господин не подозревал, что именно такой слуга будет преуспевать в грядущем веке…»

Лангеханс допил коньяк и поднялся по винтовой лестнице погребка. Швейцар распахнул перед ним тяжелую одностворчатую дверь и пожелал господину юристу отдохнуть в кругу семьи. Адвокат не собирался этого делать хотя бы потому, что не имел семьи, дорожа своей свободой.

Он любил картину вечернего Лейпцига. Улицу заливал желтоватый свет новомодных фонарей, висящих, словно гроздья винограда, на железном стебле. Шпиль Томаскирхе ясно рисовался в небе, подсвеченном огнями реклам. Гриммаинештрассе уходила вдаль сплошной линией сверкающих витрин.

Лангеханс подозвал извозчика и велел себя везти гостиницу «Кайзерхоф».

Клара начала свое выступление с события недавних дней: повышения цен на продукты питания.

Она рассказывает о тяжелой жизни рудокопов Силезии и металлургов Рейнской долины, кустарей Тюрингии, об изнурительном крестьянском труде на полях за Эльбой.

На совести правящих кругов миллионы жизней, в том числе жизни женщин и детей!

Она вспомнила, что нашептывал ей накануне в «Кайзерхофе» Зепп Лангеханс, ее давнишний знакомый. Очень-очень «полезный» господин. Очень-очень ловкий господин… О чем он ее предупреждал? От чего предостерегал? О том, что она уже сама знала!

Лангеханс принадлежал к тем социал-демократам, которые отошли от партии во времена «Исключительного закона». А теперь? Лангеханс перестраховывается… Он слуга двух господ…

Такие, как он, не имеют ничего общего с палачом в красной рубахе. Но есть некая потайная дверь. Однажды эта дверь откроется и впустит палача в благопристойный кабинет такого вот Лангеханса, верного агента капитала… Важно то, что он вообще явился со своими предупреждениями! Значит, он не уверен в том, что ставка на хозяев — верная ставка.

Да, она все знала и без него! Она знала эту подлую историю с подкупом инспектора по охране труда. Рабочий погиб, потому что не была остановлена машина. И больше того: остановить машину запретили! А затем, подкупив фабричного инспектора, объявили «несчастный случай»…

Но вот на трибуне Фукс. Он пытается доказать, что у них на предприятии все в порядке.

— Не везде есть поводы и необходимость в стачках! Это же сильнодействующее средство…

В зале шумок. И выражение лиц тоже говорит о многом.

Из задних рядов выскакивает маленький щуплый человек с таким лукавым, в смешливых морщинках лицом, что в нем сразу угадывается местный остряк и балагур. Это подтверждается репликами с мест: «Ну уж Крюгер даст жару!», «Сейчас он сделает из Фукса[11] муфту для своей жены!..»

— Если стачки — сильнодействующее средство, то разрешите вам напомнить, что при холере не помогает слабодействующее! А от работы в нашей кочегарке подохнешь скорей, чем при холерной эпидемии…

При полном одобрении зала Крюгер частит дальше:

— Хорошо мастеру Фуксу рассуждать о мире с хозяевами: комнатная собачка тоже собака, но живет иначе, чем дворовый пес. Получая из рук хозяина аппетитную косточку… За что наш мастер получил премию?

В зале хохочут. Крюгер даже не улыбается:

— Наша Клара очень хорошо знает: протяните хозяину палец, он откусит руку!

Крюгер остановился на секунду и постным голосом добавляет:

— Даже если это наш глубокоуважаемый и высокочтимый господин Нойфиг!

Смех покрывает его слова, но он еще не кончил:

— И только два слова о нашем юрисконсульте. Есть такие люди: где они проходят, там трава вянет. Все. И больше я не скажу ни слова. Я пока не приискал себе другого места: мне еще надо у них поработать!

Клара смеется вместе со всеми.

Ее радует еще одно обстоятельство: выступает женщина, работница. Речь ее, не столь хлесткая, не менее остра. Работница рассказывает об аварии со смертельным исходом… В зале становится так тихо, что слышно только жужжание вентилятора и этот женский голос. Она бросает в зал беспощадно:

— На нашем заводе, в нашем цехе погиб человек. Он оставил вдову и двух сирот. Нельзя работать, если жизнь наша ценится не дороже листа белого металла, из которого едва ли выйдут две кастрюли!..

Клара уже видит, как будет выглядеть на страницах «Равенства» вся эта история!

Дом Клары в Зилленбухе был невелик, и без затей. Стоял он вблизи леса. Ограды не было, вместо нее живая изгородь. Здесь собирались не только партийные функционеры, рабочие, но и люди искусства. Разгорались споры, звучали стихи.

Здесь на воле росли мальчики Клары. Она очень ценила, что они с детства любили природу, знали цену физическому труду, работая в цветнике, помогая по дому. Она хотела, чтобы они выросли не «книжными червями», а гармонично развитыми людьми. Костя и Максим — разные по характеру. Костя остроумен, более живой и нервный; Максим серьёзнее, рано стал увлекаться наукой. Но оба жизнерадостны…

Клара была счастлива. Она жила напряженно, полно, испытывая радость от своей работы, от своих детей, от своего дома, друзей.

Она умела быть счастливой в этом гостеприимном и веселом доме в Зилленбухе, который надолго, очень надолго станет ее пристанищем, ее гнездом и крепостью, в котором еще придется пережить и тяжелые дни…

Клара возвращалась из агитационной поездки; Она всегда ездила третьим классом. Она любила красочную речь простого люда, звуки губной гармошки, песенки странствующих артистов. Она могла вмешаться в политический спор, острой насмешкой сразить противника и поддержать единомышленника.

Что несет новый век?

Да, новый век обещал Германии многое. Ее «деловым людям» — новые барыши. Трудящимся — новые классовые бои.

…Вагон потряхивало на плохо ухоженной колее.

— Скоро и железная дорога придет в негодность. Будем ходить пешком по шпалам, — говорил худой человек в рабочей одежде.

— Да будут ли шпалы! Сгниют! — откликнулся кто-то.

— И рыба подорожала, — не к месту объявила толстуха с корзинкой на коленях.

Все засмеялись.

— Не знаю, как где, но у нас, в верховьях Рейна, рыбы скоро не будет вовсе. Все предприятия спускают в реку отходы, — подал голос скептик из темного угла.

— Куда только смотрит кайзер? — поддакнула женщина с корзинкой.

В купе просунулась вихрастая голова. Бойкий фабричный парень затараторил:

— Кайзеру некогда, муттерхен! Он занят турками! Он боится, чтобы турок не обидели англичане!

— При чем тут турки? — закричала женщина. — Мне нужна дешевая рыба!

Несколько молодых мужчин азартно бросали карты на поставленный ребром чемодан. Один из игроков узнал Клару:

— Здравствуйте, товарищ Цеткин. В прошлом году я слышал вас в Нойкельнских казармах. Вы там выступа ли против войны. А что вы думаете о событиях в Криммитчау?

— В Криммитчау?

— Вы не видели сегодняшний вечерний выпуск? Я купил его сейчас на станции.

Он вручил ей вечернюю газету. В Криммитчау забастовали ткачи, требуя сокращения рабочего дня и повышения зарплаты.

Клара посмотрела в окно: ей не терпелось поскорее добраться до редакции «Равенства».

Зимним вечером Клара приехала в Криммитчау.

Город саксонских текстильщиков казался вымершим. Дым не поднимался над крышами фабричных корпусов.

Приближалось рождество. Зима была на редкость метельной. Маленький городок утопал в снегу. Тощая кляча единственного извозчика, стоявшего на площади, с усилием потащила пролетку с поднятым верхом.

— Какие новости в городе? — спросила Клара возницу, напоминавшего елочного Санта-Клауса, запорошенные снегом усы и борода его казались сделанными из ваты.

— А вы откуда, уважаемая?

— Из Штутгарта.

— Вот как! Невеселое время вы, однако, выбрали для посещения нашего Криммитчау. В газетах пишут про нас не совсем то, что происходит на самом деле.

— А именно?

— Да взять хотя бы нашу пожарную команду. Сообщают, что она потушила пожар на фабричном складе.

— А что же на самом деле? Не тушила? Или пожара не было?

— И пожар был. И команда действительно его потушила. Но спрашивается: кто поджег, а?

— Да… Интересно, — отозвалась Клара.

Возница щелкнул кнутом над спиной своей клячи и, полуобернувшись, многозначительно сообщил:

— Все дело в брандмайоре.

— Ах так? — Клара ждала продолжения, но оно не последовало.

Узкая улица вела на небольшой взгорок. Темные фабричные здания высились на нем.

— Кладбище, — выразительно сказал возница, указывая на них кнутом.

— Ну а что же брандмайор? — напомнила Клара.

— Брандмайор, чтоб вы знали, и дал в газету сведения. Но-о, перебирай ногами, Эльза, скоро в конюшню!

— Какие же сведения?

— Будто склад подожгли забастовщики.

— А на самом деле?

Возница долго крутил кнутом в воздухе, прежде чем сделать свое сообщение:

— А поджег тот, у которого в конце квартала не сходится сальда-бульда.

— А брандмайор?

— Брандмайор? О, брандмайор! — оживился возница. — Брандмайор и надумал покрыть это дело за счет забастовщиков!

— Что же, он хотел выгородить кладовщика?

Возница бросил на Клару такой взгляд, словно она задала бог знает какой глупый вопрос:

— Так брандмайор же его родной брат.

— Ну, тогда все понятно, — сказала Клара.

— Всем давно понятно! Всему городу. Еще на Цецилиенкирхе часы не пробили полночь, как пожарные с трезвоном и гиком вывалились из-под каланчи. Но, спрашивается, как они узнали про пожар, если никакого пламени или дыма вовсе не было?

— Что же это значит? — продолжала Клара свои расспросы, явно доставляющие удовольствие «Санта-Клаусу».

— Неувязка! — с важностью объяснил тот и больше не произнес ни слова. Да и некогда уже было.

Они остановились перед стандартным двухэтажным домом, окна которого были неярко освещены желтоватым светом: Криммитчау освещался керосиновыми лампами, не так давно сменившими свечи. Расплачиваясь, Клара сказала:

— Спасибо вам за рассказ о пожаре. Счастливого рождества!

Клара заехала к Францу Рунге, старому ее другу, местному руководителю профсоюза.

— Завтра надо будет получить багаж, там много всего: и теплые вещи, и продукты, и игрушки. Все, что прибыло к нам в «Равенство» со всей страны. С надписью: «Для бастующих в Криммитчау».

— Спасибо, Клара! Ты просто била в набат в своей газете.

— Ах, Франц! Сейчас не время для пышных слов. Вы читали сообщения из России?

— Конечно. Но, наверное, ты расскажешь об этом подробнее?

— Да, я затем и приехала. На юге России и в Петербурге забастовщики выдерживают бои с полицией.

— У нас не слаще. Ты сама увидишь, — сказала Гедвиг, жена Франца.

Позже, когда детей уложили спать, они еще долго сидели в кухне, где в очаге дотлевали угли и слабо светила лампа с приспущенным фитилем.

— Подумай, Клара, — сказал Франц, — какие перемены произошли в Германии только на нашем веку. А ведь мы с тобой не такие уж старики…

— Поверь мне, — ответила Клара, — мы будем свидетелями еще больших перемен!..

Собрание, на которое пришла Клара, было многолюдным.

— Нам тяжело. И все же мы будем бастовать дальше. Мы многому научились за эти годы. Мы требуем только человеческих условий труда. — Пожилая женщина говорила, сложив на груди руки, спокойно и горько:

— Мой сын и моя невестка бастуют. А мои внуки… Каждую ночь я думаю, чем накормлю их, когда наступит утро. И все же я говорю себе: пусть мальчишки знают, что их родители не штрейкбрехеры!

Когда Кларе предоставили слово, она вдруг заволновалась.

— Дорогие мои товарищи! Горжусь вашей стойкостью…

Все вокруг казалось особенным и значительным. А между тем это была обыкновенная харчевня с круглой железной печкой посередине. Но на людях праздничная одежда. Они не работают: они бастуют. Крахмальные воротнички, только чуть-чуть пожелтевшие от частой стирки, шляпы и котелки они положили на колени, а женщины опустили на плечи пуховые косынки или держат за ленты вязаные капоры.

Хотя в зале не видно ни одного полицейского, их присутствие ясно ощущается за стенами, у входа.

Несмотря на свое оружие, они чувствуют себя не очень спокойно. Никто ведь не рождается полицейским!

Их слишком много тут, этих забастовщиков: не единицы, не кучки, как бывало. И среди них женщины, это тоже меняет дело. Тут поневоле задумаешься, когда потащишь из ножен саблю или в горячке замахнешься рукояткой пистолета на какую-нибудь… Точь-в-точь похожую на твою матушку или сестру.

Да, теперь другие времена. Маленький городишко Криммитчау, где так недавно главными фигурами были управляющий фабрикой, брандмайор и пастор, трудно узнать: все сместилось в нем.

И главными фигурами стали забастовщики. Именно от рабочих зависит жизнь городка, они главные здесь.

Когда ах натруженные руки сложены, не подымается дым из фабричных труб, стоят станки, заносятся пылью пролеты цеха… А хозяевам остается щелкать на счетах, подсчитывая убытки.

Теперь, после событий в России, после стачки на Обуховском заводе, после крестьянских выступлений на Волге, общность цели стала яснее. Рабочий мир далекой страны встал рядом, плечом к плечу.

И обо всем этом говорит Клара.

Да, разумеется, героизм в открытой схватке с полицейскими отрядами и с регулярными войсковыми частями, которые однажды строевым шагом вступают на фабричный двор. Но он и в долгих месяцах стачки, изматывающей силы. В сжимающей сердце жалости к детям.

И об этом тоже говорит Клара.

Есть такая вещь: рабочая солидарность! Вот она в действии здесь, в Криммитчау. И нет более благородной цели, чем укрепление ее.

Она еще не кончила свою речь. Ей надо сказать еще многое. Она радуется прочному контакту с залом.

Но вдруг чувствует какую-то перемену… Что там? За дверями слышны шум и выкрики.

По проходу между скамьями бежит парнишка.

— Полиция ломится в зал! — кричит он. Отнюдь не испуганно: по молодости лет ему все это очень интересно!

— Спокойствие, товарищи! Полиции не удастся разогнать наше собрание! Давайте завалим вход.

Рунге не дают закончить: все срываются с мест. Мужчины громоздят один на другой тяжелые столы и скамьи. Их руки как будто соскучились по работе, и она у них спорится. Настоящая баррикада выросла у дверей.

— Продолжай, Клара! — кричат из зала.

Клара продолжает речь: нельзя ждать мира между волками и ягнятами! Капиталисты не считаются ни с чем. Они разгоняют рабочее собрание силой оружия. А кто дал оружие в руки солдат? Государство! Кайзер! И если прольется рабочая кровь, то ведь она ценится у них дешевле водицы! А мы можем противопоставить им лишь свое единство! И это немало!

…По дверям снаружи бьют прикладами. С грохотом валится баррикада. Двустворчатая дверь распахивается, и в зал вступают полицейские. Офицер подымается на трибуну.

— Мы требуем от вас, — обращается Клара к нему, — объяснения, на каком основании вы врываетесь в зал и вводите в него вооруженных людей?

— Я действую на основании закона о воспрепятствовании бунтовщикам…

— Здесь нет бунтовщиков, господин офицер! — прерывает его Клара. — Здесь организованные рабочие! Товарищи, выйдем отсюда в полном порядке с нашими боевыми песнями!

Улицы городка, заваленные снегом, тонкие морозные узоры на стеклах окон, отсветы елочных свечей на них. В тихий этот мир врывается боевая песня. Это «Марсельеза». Может быть, ее слова повторяют сейчас забастовщики России?

В России революция!

Клара пробегала глазами столбцы последних сообщений. Она стояла посреди редакционной комнаты в пальто и шляпе. На ее лице было выражение, поразившее молодую помощницу Клары — Кете Дункер: какое-то еще чувство примешивалось к радости Клары. Что она видела за строчками этих первых известий? Может быть, она подумала в эту минуту о своем муже? Как-то Клара сказала Кете: «Чем старше становятся мои сыновья, тем яснее проступает в них сходство с отцом».

Могла ли Клара не вспомнить об Осипе Цеткине сейчас?

И страницы «Равенства» стали рассказывать о русских рабочих, их бедах и их стойкости.

Клара писала передовые статьи: читателю надо не только показать преступления царизма, трагедию Кровавого воскресенья, но дать почувствовать силу гнева, мощь пролетарского отпора, судить чувства не жалости, а протеста. В России наступила пора революционного действия, и это должно стать ясным читателям «Равенства». Клара не переставала думать: что делается в Берлине? Почему мы молчим, когда русские пролетарии строят баррикады? Да возможно ли это? У них в Штутгарте уже проводятся митинги солидарности, и Клара выступает на них…

На дворе ясный январский день. Зима в этом году суровая: ударили десятиградусные морозы.

Клара подняла меховой воротник и сунула руки в муфту. Но острый ветер пронизывает до костей. Не из одного желания укрыться от него, но из любопытства она останавливается перед вывеской кафе «Регент». Это владения Кунде, здесь собираются «отцы города». Интересно, что они говорят насчет событий в России?

Ораторствует Фохт. И, как видно, уже давно, его лысина блестит от пота и, возможно, от непосильного умственного напряжения. Увидев Клару, все встают.

— Что вы скажете о революции в России, господа?

— Подождем давать определения, фрау Цеткин. Еще рано говорить о революции… Да и есть ли основания для этого? Могут ли рабочие столь отсталой страны подняться на революцию? Мы прежде всего должны выяснить для самих себя: что происходит в России, господа? Революция или всего лишь эпизод борьбы?

— Какой эпизод? — не сдержалась Клара. — Рабочий класс России ведет испытанная партия! И она подымает пролетариат на социальную революцию!

— Не будем горячиться! — произносит Фохт. — Будем думать.

А чего, в самом деле, могла она ожидать здесь, в «Регенте»?

— Думайте, думайте! — бросает она и подымается.

Клара выходит на улицу, ее теплые башмаки скользят уже по узкому тротуару окраины. Домики рабочих теснятся к фабричным корпусам.

Клара открывает калитку, идет к крыльцу. Звонкий мальчишеский голос выводит ее из раздумья:

— Фрау Цеткин! Фрау Цеткин!

— Почему ты так кричишь? Ты думаешь, за эти дни, что мы не виделись, я оглохла?

Это внук соседки, Макс. Макс Всезнаюпервый. Он а на этот раз оправдывает свое прозвище:

— Дядя Пауль наказал мне высматривать вас, фрау Цеткин, наши все в зале ферейна, там очень большое собрание.

Клара быстро идет по знакомой дороге к зданию союза швейников.

Она бросила пальто на стол, где уже лежала груда других, — вешалки были переполнены. «Весь поселок здесь… и это связано с событиями в России», — поняла она и сразу окунулась в атмосферу митинга. — Товарищ Клара, сюда!

Люди раздались, она протиснулась в зал и очутилась недалеко от возвышения для хора. И раньше, чем увидела его самого, услышала голос Пауля Тагера, чуть хрипловатый, с заметным саксонским выговором.

Прочно стоял он, сжав здоровенные кулаки; один прижав к груди, а другой выбрасывая вперед и жестикулируя им.

Как он вырос, Пауль Тагер! Настоящий рабочий вожак. Его цепкий ум, ораторский дар, своеобычный, природный юмор ценят товарищи. Он говорит о происшедшем в России, о том проклятом воскресенье, когда царь встретил картечью безоружный народ, — разве это воскресенье не могло быть их кровавым днем и разве не могла пролиться кровь на немецкой земле? В простых словах Пауля Тагера, рабочего вожака, звучит всем понятное: рабочие — братья.

Прямые, честные слова о поддержке русской революции мгновенно находят отклик в этом зале, заполненном рабочими. Эти люди не слушают соглашателей: «Не для немцев всеобщие политические стачки! Баррикады! Уличные бои! Это для русских максималистов, а мы, немцы, люди порядка!»

Клара поддерживает Пауля Тагера, она говорит о последних событиях, о развитии революции в России: поднялся рабочий класс, и не за копейку, не за одни экономические свои права борется, а против самого режима.

Клара отправляется в Берлин. В столице проводились многолюдные митинги протеста против преступлений русского царизма, митинги солидарности с рабочими России.

В Люстгартене с пламенной речью к тысячной аудитории обратился Карл Либкнехт. В Веддинге выступал Август Бебель. Моабит, Нейкельн и Панков слушали гневную речь Клары. Там, в Берлине, на массовом митинге работниц Клара сказала слова, которые стали крылатыми и потом возвращались к ней из чужих уст: «Нужда учит ковать железо. Нужда учит бороться с помощью железа! И если реакция пустится в пляс, то пролетариат докажет ей, что, когда он поведет наступление, он сумеет заговорить по-русски!»

На краю ночи

В 1907 году социалисты всех стран избрали местом конгресса Штутгарт.

Это радует Клару. Она полюбила уютный город на берегу Неккара — с его прозрачными легкими туманами, в которых словно бы дымятся увитые зеленью дома, разбросанные в долине.

И есть особый смысл в том, что I Международная конференция социалисток собирается здесь же, в Штутгарте, в одно время с конгрессом.

Теперь, перед лицом военной угрозы, особенно важно сплочение женщин-социалисток, посланниц пятнадцати стран. Они возвысят голос против войны. За избирательное право для женщин!

Неподалеку от городских стен Штутгарта зеленеет огромный луг.

Сегодня многие штутгартцы пришли сюда с семьями. Да, сейчас жены не остаются дома: страницы «Равенства» теперь читают в каждой квартире, а ведь именно к женщинам обращает свое слово газета.

Сегодня на конгрессе Клару избрали секретарем Международного женского бюро.

— Смотрите, вот она! — кричит кто-то. — Вот она уже поднимается на трибуну.

Боже мой, Клара! Совсем недавно ей исполнилось пятьдесят. Многие здесь знали ее, когда Кларе было и тридцать и двадцать. В тяжкие годы Клара была с ними. И первые слова правды о женской доле они услышали от Клары. Впервые именно от нее — слова протеста!

Клара все та же. На трибуне она проста и естественна. Ее слова понятны всем. О чем они? О русской революции, о том, что в мире есть страна, где пролетариат открыто выступил против царизма. Там в боевых шеренгах шли и женщины…

Снова она говорит о том, что всего больше волнует собравшихся здесь, — об угрозе войны.

— Такой многолюдный и представительный конгресс! Событие. Кажется, около девятисот человек… А нас, немцев, больше всех! Почти триста делегатов. Это хорошо или плохо? — спрашивает Роза.

— Это и хорошо и плохо. Ты же видишь, Роза, сколько в нашей делегации соглашателей. Ожидать от них смелости в решении вопросов трудно.

Роза шепчет Кларе на ухо:

— Посмотри, впереди налево сидят русские. Видишь, крайний оперся рукой о колено? Это Владимир Ленин.

Клара заметила его и раньше. Не потому, что в нем было что-то броское, обращающее на себя внимание. Просто она с особым чувством исподволь оглядывала русскую делегацию.

— А кто это рядом с ним?

— Луначарский. Как и Ленин, очень образован и блестящий оратор.

Ленин внимательно слушал своего соседа, что-то говорившего ему, и время от времени усмехался. Усмешка его была добродушной… Клара еще не знала, какой язвительной она может быть.

— Я тебя познакомлю с Лениным, — шепчет Роза.

— Удобно ли?

— Почему же нет? В перерыве.

— Ты уже слышала его?

Да, конечно, Роза встречалась с ним.

— Его жена тоже в партии. Ее зовут Надежда Крупская.

— Какая она?

— Очень скромная. И миловидная.

В зале все еще негромкая разноголосица, словно настройка в оркестре. Август Бебель окружен англичанами: здесь его друзья, с которыми он встречался, приезжая к Энгельсу в Лондон. Небольшая изящная фигура Августа выделяется среди несколько мешковатых, рослых мужчин в скромных темных костюмах.

В этот день Клара выступала против велеречивой ораторши, призывающей женщин-работниц бороться за свои права вместе с буржуазными дамами. И только постепенно, шаг за шагом завоевывать эти права.

— Современные кунктаторши[12] существенно отличаются от своего прародителя: Фабий Максим, прозванный Медлителем, медлил в войне с Ганнибалом, полагая, что политика выжидания ослабит напористого противника. Оставим на совести Фабия мудрость его решений, — говорила Клара, — как-никак третий век до нашей эры — можно найти примеры и поближе. Но капитализм, против которого мы выступаем, вряд ли можно уподобить Ганнибалу: замедленные маневры ему что слону дробинка!

В комиссии по избирательному праву Клара сразу заняла бескомпромиссные позиции. Она не раз на страницах «Равенства» критиковала австрийских социал-демократов за оппортунизм. Она понимала, что ей придется иметь дело с «самим» Виктором Адлером!

Виктор Адлер не привык к критике. Он привык к лести и поклонению. К тому, чтоб его называли «отцом социал-демократии». И даже к тому, чтобы сама фамилия его обыгрывалась как символ[13].

Виктор Адлер входит в зал заседаний, когда Клара уже произносит свою речь. У него величественный и благодушный вид, но где-то в глубине глаз мерцает беспокойство.

Клара ловит его настороженный взгляд и возвращается к первоначальным словам своей речи: она в лицо Адлеру скажет все, что думает.

— Австрийские социал-демократы задвинули в тень избирательное право женщин. Как задвигают второстепенный предмет, чтобы не болтался под ногами! В погоне за парламентскими местами они склонны замять вопрос о праве женщин избирать и быть избранными…

У Адлера на лице одна из самых приятных его улыбок. Его речь льется плавно, слова выплескиваются безостановочно. Да, ради завоевания парламентских мест они сочли удобным в своей агитации не выдвигать на первый план требование избирательных прав для женщин!

Клару поддерживают, и особенно энергично — Ленин. Видно, ему по душе такой нелицеприятный и прямой разговор.

Вскоре после конгресса Клара узнала, что перевод ее статьи «Международный социалистический конгресс в Штутгарте» на русский отредактирован Лениным и снабжен им примечаниями. Роза перевела их Кларе.

— Вот слушай: «Оценка Штутгартского конгресса дана здесь замечательно правильно и замечательно талантливо: в кратких, ясных, рельефных положениях резюмировано громадное идейное содержание съездовских прений и резолюций». И напоминается о твоей полемике с Адлером и с «кунктаторшей»…

Роза и Клара обдумывают, как на страницах «Равенства» передать не только решения конгресса, но и его атмосферу.

Клара читает длинные узкие листочки — гранки «Равенства». Основное сейчас — разоблачать приготовления к войне.

Мысли ее неизбежно возвращаются к одному: Карл Либкнехт в тюрьме… За антивоенную пропаганду в казармах… Карл — достойный сын своего отца, и неудивительно, что его боятся враги… И вот он вырван из жизни!

Клара снова углубляется в работу.

Кете Дункер подает ей пакет со штампом полицейского управления, Кете объясняет:

— Теперь у нас вершит полицейскими делами новое лицо: некий Людвиг Тропке.

— Это кто такой?

— Полицейский офицер, так сказать, новой формации. Хотя и немолод… Играет в либерализм.

— Что он хочет от меня?

Клара с изумлением читает текст очень уж вежливого приглашения в полицейское управление.

— Когда полицейский начинает проявлять вежливость, я слышу свист резиновой дубинки, — ворчит Клара. — Может быть, это связано с запрещением той статьи о военных расходах?

— Не думаю. В конце концов, мы сумели протащить ее. Под другой рубрикой.

— Ох уж эти протаскивания верблюда сквозь игольное ушко! Впрочем, Кете, ты наловчилась в этом. Скоро под рубрикой «Советы по домоводству» ты поместишь призыв к ниспровержению кайзера…

Клара уже забыла про Людвига Тронке и его непонятное приглашение.

Однако тут же вынуждена о нем вспомнить: в ее руках исполнительный лист. Редактор «Равенства» приговаривается к штрафу за оскорбление правительства в статье об избирательном праве.

— Что там такое говорилось по адресу правительства, Кете?

— Посмотри: вот эта статья. Клара читает:

«Псевдопатриоты низводят родину до положения дойной коровы, обеспечивающей их маслом, и до дракона, стерегущего награбленные ими сокровища. Такая родина не может быть отчизной для эксплуатируемых…» Ну что ж… Я готова уплатить двойной штраф, если мне разрешат в следующий раз усилить выражения.

Пролетка останавливается перед скучным казенным домом, и Клара, подбирая юбку, поднимается по не очень чистой лестнице, уставленной пыльными растениями в кадках.

Клара велела доложить о себе.

— Господин Тронке просит! — было сказано тотчас. Навстречу ей шел от стола довольно стройный для своих лет мужчина с приятным, но каким-то очень мелким лицом. Да и все у него было мелким: рост, руки, ноги. При всем том он держался уверенно, и какая-то внушительность была в его неожиданно густом голосе:

— Уважаемая госпожа Цеткин, мне очень лестно, что вы посетили меня. Я бы не осмелился… Если бы не одно ничтожное формальное обстоятельство…

И тон и Слова как-то не подходили к полицейскому чиновнику даже «новой формации»!

— Что же это за обстоятельство, господин Тронке?

— О, совсем незначительное! Но форма… форма — это вещь! Без формы нет и содержания.

«Склонен к философии… Но какое отношение это имеет к ней как редактору «Равенства»?» Клара ждала.

— Вот, — Тронке нашел в ящике стола какую-то бумагу и подал Кларе, всем своим видом показывая, насколько ему не нужна и даже противна эта вовсе никчемная бумажонка.

Клара с удивлением читала. Это был полицейский протокол, составленный по поводу ее выступления в Криммитчау, речи, произнесенной на собрании бастующих рабочих, «призывающей к разжиганию классовой розни»…

— Помилуйте, да это было больше трех лет назад.

— Совершенно верно. Мой предшественник держал эту бумагу… до случая!

— И вы полагаете, что такой случай представился?

— Нет, госпожа Цеткин, ни в коей мере. Но дело в том, — он вздохнул с наигранной грустью, — что времена меняются. И должен вам заметить, что те самые слова, которые вы изволили произносить в Криммитчау три года назад… Сегодня они звучат иначе.

— И что же из этого следует? — спросила Клара холодно.

— Вам надо это подписать, Для формы. Просто для формы…

Тронке поднялся и щелкнул замком сейфа. Нырнув в сейф, он извлек из него всего-навсего хорошо знакомый Кларе экземпляр «Равенства». «Стоило ли его держать в такой секретности?» — подумала Клара и тут же увидела, что газета сплошь расчеркана красным карандашом.

— Попрошу вашего внимания, фрау Цеткин, — сказал Тронке, заметно укрупняясь, может быть, благодаря важности и значительности происходящего. — Вот ваша статья. И вот строки: «Такая родина не может быть отчизной для эксплуатируемых». Если понять смысл этой фразы точно, то она сеет сомнение в душе патриота…

— Но ведь выше очень ясно говорится о застрельщиках войны, о том, как они понимают патриотизм. Слова «такая родина» подразумевают умаление понятия родины эксплуататорами.

— Я-то все хорошо понимаю, фрау Цеткин. Но поймет ли вас темный человек, простой рабочий?

— Надо полагать, здесь не место для ведения дискуссии по этому вопросу, — резко сказала Клара. — Может быть, господин Тронке ближе подойдет к цели нашей беседы?

— Цель нашей беседы… Цель, так сказать, предупредительная. Я хочу посоветовать вам, чтобы впредь именно о таких понятиях, как патриотизм, защита отечества, на страницах газеты не высказывались бы мнения, заставляющие подводить их под ту или другую статью закона. — Глаза Тронке уже не были мелкими, в них был почти вызов.

— Наш закон, фрау Цеткин, очень, оч-чень точён и, я бы сказал, педантичен в определении антипатриотических высказываний. И хотелось бы, чтобы вы привели свою газету в соответствие с требованиями закона, фрау Цеткин.

О, это уже слишком! Клара поднялась:

— Господин Тронке, «Равенство» будет говорить полным голосом, пока оно существует. И я тоже.

В дверях он задержал ее на мгновение:

— А ведь я имел удовольствие знать вас раньше, фрау Цеткин. И вашего мужа также. Давно. В Париже.

Уже на улице очень издалека пришел к ней образ молодого человека с мелкими чертами лица. Да, она несколько раз видела его. Но не обращала на него внимания…

Она не нашла извозчика и пошла быстрыми шагами, инстинктивно стараясь поскорее уйти от этого дома.

«А этот разговор тоже симптоматичен. Нажим на прессу… В ожидании чего? Войны?» — подумалось ей, когда она подходила к своей редакции.

В 1910 году на Международной социалистической конференции женщин делегатки семнадцати стран тепло приветствовали Клару, организатора этого высокого форума женщин мира.

Здесь были приняты решения по важнейшим вопросам женского движения.

Здесь по предложению Клары Цеткин женщины-социалистки приняли решение и о ежегодном праздновании женского дня. Этот день, по мысли Клары, должен носить международный характер. Женщины всего мира посвящают этот день агитации за свои права. Хотя против предложения Клары и раздалось несколько осторожных голосов, в целом оно было принято участницами конференций с энтузиазмом. Политическая прозорливость Клары и ее единомышленниц подсказала им огромную историческую важность женского дня. Это решение отвечало самым насущным и сокровенным устремлениям женщин всех наций. Уже в 1911 году тысячи женщин вышли в женский день на улицы, неся красные стяги.

С того форума 1910 года, впервые установившего женский день, ежегодно и повсеместно этот день отмечался как день борьбы женщин за мир и свободу.

И всегда и всюду в этот день мысли женщин устремлялись к «нашей Кларе», первой учредительнице женского дня.

Много позже Клара не раз встречала день Восьмого марта в стране победившего социализма…

В начале августа 1914 года в Берлине стояли жаркие дни. По улицам беспрерывно маршировали солдаты. Это были не те снаряженные по-походному воинские частя, которые вдалеке от главных вокзалов грузились в вагоны с надписями «С богом и кайзером — на русских варваров!». На улицах под ликование фанфар маршировали такие стройные шеренги, словно состояли они не из живых людей. Кайзер произносил с балкона пышные речи, рейхстаг готовился рассматривать вопрос о военных кредитах. Под каждой крышей прощались, плача или красуясь. Мужчины на тротуарах вздымали свои трости, словно смертоносное оружие. Дамы срывали с головы шляпы и махали ими проходящим солдатам, пренебрегая прическами во имя патриотизма. А владельцы мясных лавок объявили дешевую распродажу свиных ножек для холодца…

Сегодня, третьего августа, Германия объявила войну Франции. Завтра ожидается вступление в войну Англии; на стороне Франции Россия…

Дни идут, решающие дни.

В доме Клары — как в тысячах других домов: проводы сына на позиции. Последние слова нежности и печали. Клара словно впервые видит взрослого сына. Молодой военный врач в полевой форме, как-то вдруг возмужавший и огрубевший, — это ее сын! После всех юношеских увлечений он пришел к твердому решению, что медицина — его призвание. И вот теперь гуманнейшая из профессий позвала его на поля неправедной войны.

До Штутгарта дошла весть о том, что социал-демократическая фракция рейхстага одобрила военные кредиты! Как это могло случиться? Черная измена в собственных рядах?

Несмотря на военную цензуру, Клара находит способ довести свои мысли до множества людей, читателей «Равенства». Но наступило другое время: заговорили листовки, нелегально печатаемые в типографии «Равенства».

В штутгартских пивных толкуют о положении на Фронтах, на все лады обсуждают письма земляков из армии. Если судить по этим письмам, до победы совсем недалеко.

В трактирах пьют, читают газеты, прикрепленные к круглым палкам, здесь все возбуждены, здесь все — стратеги.

Сидят дома те, кто получил письмо в траурной рамке… И думают о безымянной могиле с каской на простом кресте или со многими крестами, совсем одинаковыми; недаром эти могилы зовутся «братскими».

Перед лицом войны вея нация должна быть одной семьей?! Почему же сыновья богачей не на позициях, а «служат отечеству» в разных комитетах, занимающихся поставками в армию? Конечно, все должны приносить жертвы. Бросить на алтарь родины, великой и бесконечной, самое дорогое. Но одни бросают деньги, а другие — сыновей! И те, кто бросает деньги, с лихвой получают их обратно. А сыновья не возвращаются.

Такие мысли чаще всего посещают женщин. В шуме фабричных цехов, куда многих из них привела война.

И по-прежнему листы «Равенства» читают в домах рабочих. Газета поддерживает их добрым голосом старого друга.

Еще не пикировали над мирными городами бомбардировщики, и человечество еще ничего не знало об атомном оружии. Свастика была только древним символом, известным лишь специалистам по истории религия; рабство казалось безвозвратно ушедшей общественной формацией, а вандализм — понятием историческим и применяемым лишь как метафора в начале нашего просвещенного века, и уж конечно, аутодафе на площадях было атрибутом канувшего в Лету средневековья.

Но империализм уже набирал силу, уже пробовал когтистой лапой почву: выдержит ли та грозный вес «фердинандов» и «пантер», человеческие множества на нюрнбергском стадионе, силу нашествия и силу триумфа. Империализм еще не бросил в игру главный козырь, не выпустил самых страшных своих порождений. Он еще только готовил их.

Но уже шли к бою пушки с длинными стволами, дальнобойность которых еще недавно была мечтой немецких вояк. И только входили в страшный обиход войны огнеметы — оружие ближнего боя. Предвосхищая испепеляющее действие напалма, они метали огонь, поражая цель пламенем, словно обливая ее расплавленным металлом.

Новый, 1915 год не предвещал ничего утешительного.

— Оттого, что Гинденбург стал главнокомандующим Восточного фронта, а Людендорф — начальником штаба, вряд ли что-нибудь изменится. Не это важно…

— А что важно, Клара? — спрашивает Роза.

— То, что «блицкриг» провалился.

— Какая бойня! Только на Марне бились полтора миллиона человек… — Роза нервно ходила по комнате, ломая тонкие пальцы.

Клара встретилась с Розой в маленьком кафе недалеко от городских ворот Штутгарта. Это кафе имеет не совсем обычную историю: его содержит Эмма Тагер. Когда она получила его в наследство от тетки, Эмма была в затруднении: она никогда не занималась торговлей.

Но Клара подумала тогда, что крошечное и незаметное заведение может пригодиться для работы, для встреч по делам партии в тяжелые времена. Так и случилось. Здесь спокойнее, чем в доме Клары, вокруг которого крутятся сыщики.

Встреча с Розой вызвана важным обстоятельством. С большой осторожностью Клара ведет переписку с единомышленниками во многих странах: ищет возможности собрать международную конференцию женщин-социалисток.

Мысль об этом была подсказана еще в первые месяцы войны Лениным. А обратилась с ней к Кларе Инесса Арманд. И теперь настала пора действий.

Подготовка конференции должна быть нелегальной: такова обстановка в Германии. Теперь «Равенство» выходит в белых заплатах, наложенных цензурой, всякое слово правды влечет за собой наказание по законам военного времени…

Роза и Клара ценят каждую минуту этой своей встречи.

— В сущности, случилось самое страшное, — говорит Роза. — Грянула война, и мы оказались разобщенными. Предложение из России словно огонек впереди.

— И все же мы плывем по темной реке, Роза, так много препятствий, и вовсе не видно, как их обойти.

Даже для сугубо предварительных переговоров необходимо выехать в другую страну. Они выедут, скажем, в Амстердам и вызовут туда некоторых лично знаковых им деятельниц женского движения. С ними надо говорить уже о конкретных сроках и месте конференции.

Их беседа прерывиста, как дыхание взволнованного человека, они касаются то одного, то другого…

— Были письма от Максима?

— Несколько дней назад. Где он, непонятно. Естественно: военная цензура. Скорее всего в полевом госпитале у самых позиций.

— Клара, что сталось с Эммой Тагер? Она открыла мне дверь, и я едва узнала ее…

— Ее муж убит.

— А дети?

— Сын призван…

Они договариваются:

— Когда будет решено о встрече в Амстердаме, мы с тобою съедемся, скажем, в Дюссельдорфе, да?

— И поедем вместе?

— Конечно. Если нам дадут визу — хорошо. Нет — добудем чужие паспорта. Есть же у нас опыт подполья?

— Лишь бы удалось списаться со всеми.

Лампа на столе шипит, и Эмма входит со свечой в руке:

— Этот керосин военного времени…

— Посиди с нами, Эмма… Что говорят женщины на рынке?

— Все тоже, Роза. Что скоро и на мясо будут карточки. И шлют проклятья войне и тем, кто ее начал.

За окнами синеет вечер.

В помещении тепло и уютно, на дешевых обоях дрожат тени, пламя свечи слегка колеблется.

И в эту минуту бойко и быстро зазвонил колокольчик входной двери.

Роза скользнула в узкую дверь за стойкой.

Вошел невысокий мужчина в дорогой шляпе, в модном касторовом пальто.

— Добрый вечер! — произнесла Эмма. — Пожалуйста, раздевайтесь!

Посетитель повесил шляпу и пальто на оленьи рога и пригладил одинокие волоски на лысине. Столиков было тут всего три, и он быстро сообразил, что может подсесть к даме, которая в одиночестве допивала кофе в свете догорающей свечи.

— Вы позволите? — спросил он учтиво.

— Пожалуйста.

Эмма внесла заправленную лампу, и теперь незнакомец во все глаза смотрел на Клару.

— Фрау Цеткин! Боже мой, фрау Цеткин! Сколько лет я не видел вас!

— Я узнала вас, господин Лангеханс. Хотя вы несколько изменились!

— Какая неожиданная встреча! — все не мог успокоиться адвокат. — Что можно у вас выпить, чтобы согреться? — обернулся он к Эмме. — Чего бы я хотел? Ха-ха! Мало ли чего бы я хотел? Французского шампанского! Русскую водку! Но как патриот я готов выпить рюмку рейнвейна. Большую рюмку рейнвейна. И кофе конечно.

— Где же вы теперь проявляете свой патриотизм, господин Лангеханс? — осведомилась Клара.

— О! Я стар и немощен… Конечно, для того чтобы сидеть в окопах. Но можно служить фатерланду и другим путем. Я прокурист[14] фирмы, работающей на оборону.

— «Нойфиг и сыновья»? — внезапно вспомнила Клара. — Скажите, а как они, сыновья?

— Уве процветает, а что касается Георга, то он на позициях. О нем ходят плохие слухи. Он всегда был несколько экстравагантен. Но это хорошо в мирное время. Когда идет война, лучше шагать в ногу со временем. Не правда ли?

— Как сказать. Вы, наверное, знаете, что, когда солдаты переходят мост, подается команда: «Идти не в ногу!» Иначе есть опасность провалиться.

Лангеханс улыбается воспоминанию:

— Георг Нойфиг! Вы помните его выставку незадолго до войны? На ней было все «не в ногу».

— «Не в ногу» с кем?

— С искусством, конечно.

Нет, Клара не склонна вступать в дискуссию об искусстве:

— Георг Нойфиг тоже человек немолодой. Что он делает на позициях?

— Таскается с мольбертом и красками и, говорят, именно там, где горячо.

Он понижает голос:

— Понимаете, фрау Цеткин, его мазня вовсе не безобидна: он рисует ужасы войны. Только ужасы.

— А разве есть радости войны?

— Победа — венец войны! — напыщенно восклицает Зепп.

Он спохватывается:

— Я понимаю: вы придерживаетесь других воззрений. Для вас патриотизм…

Клара перебила его:

— Патриотизм, который оборачивается палачеством для других народов, — такого патриотизма я не приемлю.

Но она вовсе не хотела вступать в спор.

— А семья Георга Нойфига — вы что-нибудь знаете о ней?

— Сыновья Георга пренебрегли помощью дяди и, кажется, очень нуждаются. Младший, Эрих, подавал большие надежды, но потом его исключили из Академии художеств. За недостойное поведение.

— Он что же, спился?

— Отнюдь. Кажется, участвовал в антивоенной демонстрации.

Адвокат допил свое вино.

— Что вас, собственно, привлекло сюда, господин адвокат?

— В Штутгарт? Здесь один из моих доверителей.

— А в это непритязательное кафе?

— О, чистый случай. Видите ли, я на автомобиле…

— Господин адвокат всегда на уровне века!

— Да, я веду дела современных, в высшей степени современных фирм. Что-то забарахлил мотор; я вызвал из гаража механика. Он уже должен быть тут. Рад был встретить вас, фрау Цеткин.

— Роза уснула. Уткнувшись носом в подушку, как ребенок… Ложись и ты, Эмма. У тебя был тяжелый день, — сказала Клара.

— Да, когда продукты на исходе, все труднее пополнять запасы. А шиберы без совести взвинчивают цены.

Они помолчали.

— Смотрю я на вас с Розой, — сказала Эмма, — немолодые уже вы, а покою вам нет. Роза — она вроде совсем слабенькая, как стебелек.

— Есть, Эмма, такая травка, что через могильную плиту и то пробивается…

Клара, придвинув поближе лампу, устроилась в кресле и раскрыла начатую книгу.

Скрипнула узкая дверь за стойкой. Роза, закутанная в Эммин халат, присела в ногах у Клары на скамеечке.

— Почему вы меня не разбудили? Что это за самоуправство?

— Ты так сладко спала, Роза… Роза грустно улыбнулась:

— Что ты читаешь? Гофман? «Крошка Цахес…» Слушай, прибавь ему росту, и получится ни дать ни взять наш кайзер. Он имеет ту же чудесную способность: когда наши войска побеждают, все воздают хвалу военному гению Вильгельма. А когда нас гонят, виноватыми оказываются бездарные генералы…

В погожий февральский день на оживленном вокзале Дюссельдорфа Клара встречала поезд из Берлина. Пора долгих хлопот и опасений осталась позади. Были получены заграничные паспорта и нужные визы. И сейчас Клара ждала, что вот-вот из голубого вагона скорого поезда покажется хрупкая фигура Розы в ее сером зимнем пальто, отделанном беличьим мехом, с видавшим виды саквояжем в руках.

Отсюда вместе они выедут в Амстердам, где назначена встреча организаторов международной женской конференции.

Но вот уже пассажиры покинули вагон, платформа пуста.

Клара прошла вдоль поезда.

Роза, видимо, опоздала… Клара приехала к следующему поезду из Берлина. Но Роза не появилась. Тревога овладела Кларой. Она решила ехать в Берлин. Она не могла отправиться в Амстердам одна: у Розы были нужные им адреса. Но что случилось с ней?

Поезд пришел в Берлин вечером. С вокзала Клара отправилась на квартиру Розы. Она нетерпеливо взбежала по лестнице. Дверь долго не открывали. Наконец голос Матильды Якоб, живущей вместе с Розой, опасливо спросил, кто здесь.

В квартире, казалось, не было ни одной вещи, оставленной на своем месте. Все было разбросано, вывернуто, вещи и бумаги выброшены из шкафов и ящиков… Значит, обыск!

— А Роза? — боясь услышать ответ, спросила Клара.

— Ее арестовали, увезли на Барнимштрассе. Ох, что здесь было, Клара!

— В чем обвинение?

— Ей сказали, что по приговору франкфуртского суда за антиправительственную деятельность.

Клара сидела у окна не раздеваясь, потрясенная. Розу схватили, воспользовавшись старым приговором, отсроченным из-за ее болезни. Но случайно ли, что именно сейчас, перед ее поездкой в Голландию, вспомнили об этом приговоре? Роза за решеткой… С ее хрупким здоровьем! В тюрьме военного времени. Режим женской тюрьмы на Барнимштрассе суров.

— Роза ничего не сказала тебе, когда ее увозили? Никаких поручений?

— Не было возможности: они глаз с нее не спускали. На следующий день Клара принялась за дело. Она обивала пороги канцелярий, добиваясь разрешения на передачу теплых вещей Розе.

Кларе разрешили свидание.

…С утра у железных ворот тюрьмы собираются плохо одетые молчаливые женщины.

Клара с теплыми вещами Розы и приготовленной Матильдой едой оказывается в центре толпы — в большинстве здесь женщины-работницы. Это естественно…

По ту сторону частой проволочной сетки возникла маленькая, тоненькая фигурка.

Роза спокойна и деловита. Она говорит о всяких домашних делах, вкрапливая в свою речь деловые вопросы.

— Возьми в чистке на Шпиттельмаркт, пять мое голубое платье. Спроси там Эльзу, — и Клара запоминала адрес «Эльзы», с которой ей надо было связаться.

— Напиши Гюнтеру, где я. Он, наверно, беспокоится. Пусть тетя Хильда пришлет мне теплые носки, съезди к ней на Бауерплац.

Роза давала быстрые наставления, и Клара кивком головы подтверждала, что все поняла, все сделает. У них не хватило времени обменяться даже несколькими словами нежности.

В вагоне скорого поезда после всяких волнений и суеты Клара очутилась в тишине пустого купе: военная пора не располагала людей к дальним путешествиям.

Проводник в потрепанном кителе отодвинул дверь:

— В вагоне холодновато? Что поделаешь: топим одной угольной пылью.

— Да, холодно… Солдатам в окопах еще холоднее. Теперь тепло только во дворцах.

Дверь поспешно задвинули, и Клара снова погрузилась в свои мысли. Роза… Как она выдержит тюрьму? В 1905-м, когда была разгромлена русская революция, Розу схватили в Польше. Она отправилась туда нелегально, с чужим паспортом. Ее засадили в знаменитый Десятый павильон, где она пережила страшные месяцы. Тогда они, немецкие социал-демократы, подняли кампанию за ее освобождение и добились его. Что будет с Розой теперь?

В купе стоял прочный запах кожи и дезинфекции — это был запах войны. Тьму за окном то и дело пронизывал свет фонарей маленьких станций, где скорый поезд лишь замедлял ход.

Приникнув к стеклу, Клара различала платформы с укрытыми брезентом орудиями, товарные вагоны, в оконца которых были выведены железные трубы. И она живо представила себе людей в шинелях, сгрудившихся вокруг печки там, внутри. Их скованность, растерянность, тоску, недоумение или ярость…

Последнее время она много выступала… Нелегально. Она не могла бы перечислить все города и городки, деревни и поселки, в которых побывала. Отчетливо вставал перед ней деревенский трактир, где с потухшими глиняными трубками в руках сидели крестьяне. Они слушали Кларину речь, согласно кивая головами: они-то знали, что такое война. Клара взывала к их здравому смыслу, к их классовой ненависти. Война для князей. Для обладателей огромных поместий. Не для них фронтовой цвет — хаки. Для них блестящие кивера и развевающиеся султаны. Зачем человеку, возделывающему землю, белый султан или золотые аксельбанты? Крестьянину война несет лишь смерть и голод.

Она видит себя в рабочем кафе и просто в пролете цеха, где рабочие собрались в обеденный час, жертвуя коротким отдыхом и чашкой горячего кофе, чтобы послушать «нашу Клару». Клару, которая состарилась вместе с ними, знала их повседневную жизнь как свою, а теперь призывала их — поднимитесь во весь рост и скажите полным голосом: «Мы против войны, мы не пойдем в окопы. И не станем работать на войну!»

Переодетая уборщицей, при помощи друзей Клара проникала в казармы новобранцев. Ее слушали молодые солдаты и матросы. Их глаза широко открывались, потому что это было первое слово протеста, подсказанное им. Сделают ли их жизнь легче завоевания, которые обещает кайзер?

Ее слушали студенты и учителя, и она говорила им: война — это гибель и духовных ценностей, угроза цивилизации.

Клара учила коллективно, массово выражать свой протест. Собираться в колонны и выходить на площади под красными знаменами.

Учила саботажем срывать военные поставки, военные заказы. «Равенство», ее газета, помогало распознавать фальшь ура-патриотических воплей, разоблачать шовинистов.

…Уже нет Бебеля. Он первый поднял женщину, распростертую перед алтарем или коленопреклоненную перед хозяевами жизни. Первый открыл ей мир борьбы.

«Жорес! Что ты сказал бы сегодня своим гулким басом, знакомым всей Франции? Каждое твое слово ловили миллионы людей!» — думала Клара.

И вот Жан Жорес пал первой жертвой новой бойни, злодейская рука нанесла предательский удар из-за угла.

В Берне разгар весны. Город в зеленой долине с видом на Альпы дышит миром.

То, что здесь собрались делегатки воюющих стран, определило настроение всей конференции.

Здесь социалистки почти всех стран Европы. И они все единодушно подписались под манифестом, призывающим женщин мира добиваться окончания войны.

Русские делегатки, однако, вносят своей проект резолюции. Они идут дальше, чем большинство участниц конференции.

Клара ждет разговора с русскими: скромной Надеждой Крупской и стремительной Инессой Арманд.

Они встречаются в рабочем кафе, радуясь этой встрече и ясно ощущая значение ее: братство их нерушимо!

Клара знает, что Ленин пристально следит за работой конференции.

И хотя русские подруги критикуют принятые решения, желая более определенных высказываний против соглашателей, главное достигнуто: состоялась международная встреча женщин. Их голос услышит весь мир.

После долгого и трудного дня Клара вернулась домой. Поздно вечером раздался звонок у двери.

— Телеграмма, — ответил на ее вопрос мужской голос.

Она уже все поняла: что ж, этого можно было ожидать. Они вошли: трое в мундирах, при оружии. Обыск продолжался недолго: трудно ожидать, что многоопытная функционерка будет держать у себя на квартире компрометирующие документы. Предъявляется приказ об аресте.

Тюремная тишина никогда не бывает полной. Звон ключей, скрип половиц, шарканье мягких туфель надзирательниц, перекличка часовых, дальний бой курантов… Даже одиночная камера не дает полного одиночества. Трижды в день откидывается форточка, вырезанная в двери, на нее ставится кружка с кипятком или миска с едой. И в это время Клара видит то одно, то другое женское лицо. Три надзирательницы сменяют друг друга. Каждый день одна из них выводит Клару на прогулку. Тюремная прогулка! Маленький двор для обитателей одиночек. Крупный булыжник внизу, кусочек неба вверху. Каменные стены кругом. Положенное время — двадцать минут надо быстро двигаться, глубоко дышать. Клара в такт шагам мысленно повторяет запомнившиеся строки:

В тюремной куртке через двор

Прошел Он в первый раз,

Легко ступая по камням,

Шагал Он среди нас,

Но никогда я не встречал

Таких тоскливых глаз.

Нет, не смотрел никто из нас

С такой тоской в глазах

На лоскуток голубизны

В тюремных небесах,

Где проплывают облака

На легких парусах.[15]

Мозг Клары лихорадочно работает. Ей предъявлено тяжелое обвинение: «В поступках, являющихся государственной изменой». И та бумага, которую предъявил ей Тронке, конечно, тоже фигурирует в обвинении…

Клара в тюрьме города Карлсруэ. Свидания запрещены. И переписка тоже. Тем настойчивее ищет Клара возможности связаться с волей.

Из трех надзирательниц она выбирает ту, что постарше.

Однажды Клара случайно услышала, как эту женщину кто-то назвал по имени. Значит, она Эльза. Пора было рискнуть.

Ставя пустую кружку на открытую форточку, спросила наугад:

— Что пишет ваш сын с фронта, фрау Эльза? Ответа не было, форточка захлопнулась. Но через два дня в форточке послышалось:

— Он убит…

И на минуту горестный этот шепот заставил Клару забыть о том, что по ту сторону двери тюремщица со связкой ключей у пояса. Клара слышала голос матери, потерявшей сына.

На третий день Клара не могла подняться с койки.

Ключ в замке щелкнул, и вошла Эльза.

— Вас переводят в тюремную больницу. — И добавила тише: — Скажите, куда сообщить о вашей болезни.

Клара не могла ответить: назвать адрес товарищей.

Она не знала, что весть о ее аресте облетела весь мир, что многочисленные рабочие собрания в Германии и за границей выносят резолюции с протестом против заключения в тюрьму немолодой женщины-революционерки. Под давлением мировой общественности кайзеровская юстиция вынуждена была освободить Клару.

Но еще долго тяжелая болезнь не отпускала ее. Клара не смогла быть на конференции левых социал-демократов в Берлине. Но она сообщила товарищам, что одобряет смелые и последовательные решения группы, назвавшей себя затем «Союзом Спартака».

После тюрьмы и тяжелой болезни Клара вернулась в редакцию. В издательстве, выпускавшем газету, теперь хозяйничали правые. Они, естественно, хотели бы снять Клару с поста редактора. Но нелегко было убрать такую авторитетную в массах деятельницу. Издательство лихорадочно искало предлога, чтобы устранить Клару от руководства газетой. И такой повод нашелся, когда в мае 1917 года она выступила в «Равенстве» со статьей в поддержку русской революции.

Клара получила официальное уведомление о том, что она освобождается от работы. На отличной меловой бумаге с солидным готическим штампом.

Клара сидит над этой бумагой, белой и блестящей, как мраморная могильная плита. Четверть века она руководила газетой, была ее редактором, автором и метранпажем. Все лучшее, что ею написано, увидело свет на страницах «Равенства». Она знала сотни читательниц газеты, одних лично, других по письмам. Ей были близки их заботы и радости. Разлучить ее с газетой, которой отдано двадцать пять лет жизни!

Как всегда, жизнь приносила и печали и радости. Однажды в дом Клары вошел старый друг, вырвавшийся из стен тюрьмы. Франц Меринг, тяжело больной, еще не оправившийся после заключения, мечтал не об отдыхе, а о работе в партии.

— Сейчас так тяжело, Франц. Нас опять только горсточка… Ты знаешь, как поступили со мной в издательстве?

— От них можно было ждать любого свинства. Ты не должна принимать это близко к сердцу.

— Что ты говоришь, Франц… — тихо произнесла Клара.

Ему показалось, что она сейчас заплачет. Это было ужасно. Перед ним стояла шестидесятилетняя женщина, знающая жизнь и все ее крутые повороты. Она была мужественна. И, провожая своего второго сына на позиции, была бодра и ободряла его. Она могла бы добыть ему возможность остаться в тыловом госпитале, но никогда не пошла бы на это.

Она затаила в себе горе, страх за жизнь детей. Забывалась в трудной, рискованной работе. Сложными путями то с подложным пропуском работницы, то под видом дамы-патронессы в нарядной ротонде проникала на военные заводы, чтобы вести там агитацию против войны. Каждый день рисковала свободой и даже жизнью…

И пришел самый значительный и счастливый день в жизни Клары. Известие о победе пролетариата в России в октябре 1917 года спартаковцы восприняли как свою кровную победу. Клара немедленно встала на защиту русской революции от «аптекарей от социализма», которые взвешивали на аптекарских весах прочность победы в России.

Известия из России вдохновили «непоколебимых» — так звали в народе спартаковцев.

Власти вынуждены были освободить из тюрьмы Карла Либкнехта и Розу Люксембург.

Третьего ноября 1918 года матросы Киля подняли флаг восстания. Это было началом германской революции: недолгой, преданной соглашателями и утопленной в крови лучших людей страны.

В эти дни Клара, тяжело больная, лежала в своем доме в Зилленбухе. Она смогла еще подписать обращение спартаковцев к пролетариям мира, порадоваться вестям от Розы из Берлина.

Но болезнь осложнялась: редкие просветы были заполнены тревогой за друзей. Сведения о наступлении реакции доходили до больной Клары. Только Эмма Тагер была с нею.

«Всем сердцем с вами»

В Далеме, ставке генерала Тренера, собралось секретное военное совещание. Речь шла о том, какие меры принять, чтобы задушить молодую германскую революцию. Среди блестящих военных мундиров выделялись черные сюртуки председателей прославленной немецкой индустрии, военнопромышленных магнатов, руководителей концернов. Среди них был и Уве Нойфиг. Он был вполне на месте здесь, в Далеме, где решался вопрос, быть или не быть «великой Германии», претендующей на владычество во всем мире… И пусть не с кайзером во главе, но с достойными правителями, ведущими страну к этому владычеству.

И если для того, чтобы покончить с революцией и установить сильную власть, нужно заключить союз с лидерами социал-демократии, генералы идут и на это.

Социал-демократ Носке только что назначен главнокомандующим войсками, выступающими на штурм революционной столицы. Разгром революции руками социал-демократических главарей — этот ход давно задуман деятелями реакции.

Уве Нойфиг звал, что генерал Тренер заручился согласием президента Эберта на ввод в Берлин верных кайзеру войск. Уве Нойфиг готов был жизнь отдать за кайзера, за Германию. Он глубоко сочувствовал такому повороту дел. Известно, что от них, промышленников, нужны деньги. Но за свои деньги промышленники хотят возможности расширять свои предприятия: сегодня алюминиевая посуда, завтра оболочки для бомб! Они дают родине не только прибыль, но и защиту.

Нойфиг вернулся с совещания окрыленным.

Утром Уве Нойфиг был разбужен шумом, доносившимся со стороны шоссе.

Он накинул халат и с биноклем в руках поднялся в мезонин. Отсюда шоссе было видно как на ладони. Во всю ширину его развернутым строем двигались войска.

Расчехленные кайзеровские знамена реяли над колоннами. Гремел барабан. Под его дробь в одну линию вытягивались ноги марширующих, как на параде, солдат.

Черт возьми! Армия в сочетании с фалангами «добровольцев», с этими отчаянными головорезами, не обременивши предрассудками парламентской эпохи, — вот реальная сила.

Уве Нойфиг чувствовал потребность в общении со своим другом Зеппом Лангехансом. Зепп, теперь доверенный крупнейшего концерна, женившийся на дочери своего патрона, Зепп Безменянельзя процветал…

В своем новом автомобиле французской марки — можно презирать этих выскочек и кривляк французов, но нельзя отрицать, что автомобили их изящны! — Уве ехал на виллу Лангеханса.

Стояло морозное январское утро. В пригородах Берлина правительственные войска вели бои с рабочими отрядами. Рабочие не сдавались, держались на баррикадах до последнего патрона.

Авангардные части, достигнув окраинных улиц, потеряли маневренность. Тогда подтянули полевые орудия и минометы.

Баррикады сметались артиллерией, защитников их расстреливали тут же.

На улицах появились молодчики в полувоенной одежде, с ножами в чехлах у пояса. Они срывали революционные призывы и наклеивали листовки: «Смерть лидерам «Спартака»!», «Смерть Карлу Либкнехту и Розе Люксембург!»

Отряды «добровольцев» громили рабочие районы, убивали всех, кто казался им подозрительным.

Несмотря на пропуск на стекле машины, Нойфига то и дело останавливали патрули. Поэтому на виллу адвоката он прибыл уже под конец зимнего дня.

Все окна виллы были освещены, и привратник, распахнувший ворота, сообщил господину Нойфигу, что у хозяйки «малый прием».

Уве прошел на половину Зеппа и послал лакея доложить хозяину. Опустившись в кресло, он с привычной завистью оглядел кабинет друга. Все у него сверхмодное, все новый век… Новый век, конечно, эти картины: Ренуар или кто он там — бледнолицые женщины с растрепанными волосами. А старинная мебель: красное дерево и штоф — это тоже новый век? А это что? Какие-то черепки… Теперь мода на раскопки. Древние века — это тоже новый век? На этот век теперь сваливают все на свете: эпидемию инфлуэнцы и повышение цен на кофе, развращенность молодежи и обмеление рек, инфляцию и кризис абсолютизма. И такие, как Лангеханс, вприпрыжку бегут за веком, словно молодой пудель за хозяином…

Мысли Уве прервал приход адвоката.

Зепп выглядел неплохо: правда, он совершенно облысел, но зато отрастил усы, которые, несомненно, красил, потому что они были иссиня-черного цвета, а кончики под прямым углом загибались кверху а-ля Вильгельм II…

На нем был костюм из английской шерсти в крупную клетку. Брюки имели внизу широкие отвороты по моде, которая называлась: «В Лондоне идет дождь». А часы он носил не на цепочке в жилетном кармане, а на запястье.

— Ты слышал об Элькадо? — спросил с ходу, вбегая в кабинет, Лангеханс, словно Уве прибрал к нему поздним вечером и в такое время исключительно затем, чтобы слушать даже не самого Элькадо, а разговоры о нем.

— Ты же знаешь, что я не интересуюсь музыкой, — буркнул Уве.

— При чем тут музыка? Элькадо — проповедник, удивительное существо! — Зепп закатил глаза. «За шестьдесят лет, а все те же фокусы, и ничто его не берет», — завистливо думал Уве.

— Понимаешь, он проповедует полное, ну абсолютное воздержание от мясной пищи! Колоссально! Питаться надо одной травой!

Впрочем, едва Уве упомянул о Далеме, юриста словно подменили, он забыл о траве и сбросил куцый пиджачишко.

Теперь, в широких подтяжках, вышитых розочками, он выглядел обыкновенным старым немцем, каким, собственно, и был. А «лондонские» отвороты смотрелись просто как подвернутые ввиду плохой погоды штаны.

Лангеханс очень серьезно раздумывал вслух:

— В конце концов дело революции решено! И за то, что социал-демократы, трезвые социал-демократы, а не фанатики, помогли нам удушить ее, низкий поклон всем Эбертам, Носке и иже с ними!.. Ты понимаешь, Уве, что, имея перед глазами пример России — еще одна секундочка! — и укрепились бы у нас Советы, и никакой Эберт не спас бы нас от социальной революции… Ах, Уве, не так давно Пастер подарил человечеству прививки против бешенства. Но прививку против революции вряд ли изобретут на нашем веку! А ты знаешь, какую опасность представляет для нас эта новая партия, которая называет себя «коммунистической», потому что в середине прошлого столетия Маркс ввел это слово и это понятие в нашу жизнь… Чтобы оно стояло над нами вечной угрозой…

— Но, Зепп… — Нойфиг пытался унять адвоката, однако тот бегал по кабинету, ероша невидимую шевелюру на лысом черепе и сверкая глазами, словно модный гипнотизер.

— Не думай, что доктор Роза Люксембург — безвредная дамочка, эрудированная в области экономики! — кричал Зепп, хотя Уве вовсе и не думал о Люксембург.

— Не думай, что Карл Либкнехт — просто потомок своего маститого папы! А твоя наставница, твоя знаменитая Клара… Что сделало ее «нашей Кларой»? Массы ее сделали…

— Зепп, остановись, прошу тебя! — заволновался Нойфиг. Он заволновался потому, что сейчас ясно вспомнил: да, в том решении, принятом в Далеме, говорилось о необходимости «физического уничтожения анархиствующих элементов, срывающих восстановление порядка». И упоминались при этом имена этой самой Люксембург и Карла Либкнехта. И Клары тоже…

Все это наконец удалось вкричать в Зеппа. И моментально отрезвить его. Лангеханс присел на штофное кресло, челюсть у него отвисла, руки затеребили несуществующие волосы еще более нервно.

— Во имя сохранения порядка… Да, да, — бормотал адвокат, — во имя будущего Германии любые жертвы! Любые!.. Уве! Помяни мое слово: Германия стоит на пороге великих событий! Враг у ворот отечества! — завопил вдруг Зепп. — В руках безобидных на вид женщин скрижали великой смуты! Под знаменами, обагренными кровью кайзера…

— Зепп, что ты? Какой кровью? Кайзер ведь жив и невредим!

— Я выражаюсь метафорически, — спокойно пояснил Зепп, и без перехода, тем же тоном: — Пойдем на половину Лотты. Посмотришь, как проповедник ест салат из травы с оливками.

Уве отказался смотреть, как проповедник ест траву.

Домой он добрался только к полуночи. И всю дорогу его неприятно царапала мысль о том, что там, в ставке, упоминалось рядом с Либкнехтом и Розой имя Клары Цеткин.

Проводив Нойфига, адвокат и не подумал вернуться на половину жены, а опустился в кресло и глубоко задумался.

Что следует предпринять? Не пришла ли пора службы одному хозяину? Нет и нет! Никаких гарантий. Все может измениться. А самое главное, он знал, как можно предупредить Клару о грозящей ей и ее друзьям опасности. Это Уве Нойфиг ничего не знал о своем беспутном брате-художнике. А он, Лангеханс, знал, отлично знал, что Георг Нойфиг связан с этой новой опасной партией. И даже больше: сын Георга Эрих беспрерывно мотается в Зилленбух и обратно. Лангеханс хотел поговорить с Георгом…

Несмотря на поздний час, адвокат вывел машину из гаража: это было слишком щекотливое дело, чтоб иметь свидетелем даже собственного шофера.

Если Георг Нойфиг дома, он, несомненно, выслушает его. Несомненно. И конечно, пошлет сына к Кларе. Колоссально! И у Лангеханса будет перестраховка… на всякий случай! Было же в России… В русском кабаке на Тауэнцинштрассе бегают же с подносами русские аристократы и гвардейские офицеры. А все потому, что вовремя не заручились вторым господином. Вот теперь им и выходит труба! Нет, он, Лангеханс, не так прост!

Уже старая женщина эта Клара, он как-то всегда забывал, что они ровесники.

Те, кто решил загубить Клару, прекрасно понимают, что дело не в ней лично. Кто хочет затолкать в грязь знамя, тот подымет руку на знаменосца. Он предупредит друзей Клары. А уж то, что это ему зачтется, ну само собой!

В доме Георга освещены все окна… Он притормозил у поворотного круга.

— Эй, вы, объезжайте! — услышал адвокат грубый голос. Голос исходил из «пикапа», стоящего под каштаном и так незаметно здесь расположившегося, что Лангеханс едва не наехал на него.

— А что тут происходит? — удивился адвокат. Шофер вышел из кабины: это был верзила в зеленой грубошерстной куртке и плоской кепочке.

— Послушайте, если я пять минут назад сказал: «Объезжайте», то вам уже надо быть в пяти километрах отсюда.

От этих слов адвоката почему-то стала бить дрожь. Он пробормотал:

— Я совершенно случайно…

— Мне это ни к чему, — мрачно прервал верзила, — валите отсюда!

Лангеханс повиновался. Отъехав, он оглянулся и увидел, что двое в длинных кожаных пальто волокут под руки третьего. Даже не рассмотрев лица, Лангеханс уже знал, что схватили Георга.

Зепп дал газ и поехал обратно домой. Под свою крышу! Где, вполне возможно, еще сидит пророк и ест салат из травы.

Георга схватили! Что же делать? Все в конечном счете делается ad maiorem dei gloriam[16].

Привычная латынь успокоила его.

Возможное несчастье не имело в ее мыслях определенной формы и все же казалось неотвратимым.

Клара видела сбоку и неясно, только в боковую створку окна, как ветер терзает молодые березки, высаженные у крыльца. Казалось, что их легкая стайка сейчас разлетится под его порывом. Вихрь носит по парку какие-то темные фигуры. Или это ей чудится?

Она устала от своих мыслей… Центральные газеты не доставлялись уже пятый день. Но она знала главное.

Носке возглавил расправу с революцией, генералы будут душить революцию руками ренегатов. Под стенами столицы стоят на исходных позициях вооруженные до зубов войска под командой кайзеровских генералов. В Берлине баррикады. Рабочие готовятся к обороне.

Ее товарищи там, в центре событий… И Карл, и Роза, и вся гвардия революции направляют сейчас боевые действия, а она здесь, беспомощная…

Потом она забылась, или ей только показалось, что она забылась, а на самом деле крепко уснула, потому что ей ясно послышались легкие шаги Розы наверху в мезонине. У Розы такие маленькие ноги, ну, просто как у девочки. Весь облик Розы такой молодой, а ведь фрау доктор уже сорок восемь.

Когда Клара увидела ее впервые на трибуне, в тот солнечный, в тот счастливый день…

Все очень смеялись, когда Август сказал те слова: «У нас в партии есть только двое настоящих мужчин: Роза и Клара». И потом добавил: «И еще третий — я».

Она тотчас вернулась к действительности. Вернулась в зилленбухскую ночь… А до рассвета было еще долго: часы пробили пять.

…Нет, конечно, поворот к прошлому невозможен! Невозможно, чтобы возвратился кайзер!

Но был еще Носке… Густав Носке был ей известен. С пальмовой ветвью в зубах, Густав Носке годами стоял на задних лапках перед империалистами. Теперь наступил момент, когда Носке спустили с цепи.

Да, она знала его раньше. Еще тогда, в Эссене, на съезде она крикнула ему в лицо, что он проповедует братоубийство!

Господи, как давно это началось! Это ренегатство, эти измены, это черное предательство…

Носке, который бесстыдно сказал слова, которыми сам заклеймил себя в веках: «Если нужна для дела кровавая собака, пусть я ею буду…» Какое падение! Какая низость!

Да, она хорошо знает своего главного врага и его союзников.

Она видела, как враг набирал силу, и наращивал мускулы, и острил клыки. Шевелил-шевелил мозговыми извилинами, потому что у него тоже непростая жизнь! И сейчас, когда она больна и, может быть, поэтому все ей немного странно представляется: она видит длинную шеренгу атакующих, в которой где-то на правом фланге хлопочут у пушки, названной Длинной Бертой, почему-то сами господа из «Рейнметалла»… И Крупп-отец собственной персоной тоже присутствует здесь. И какие-то типы в штатском, с черными нарукавниками, словно кассиры, тащат газовые баллоны на тележках, а шланги их противогазов по-змеиному извиваются, а в глазные отверстия не видно глаз… а только мерцают слепые слюдяные кругляшки…

И юркий адвокат Лангеханс тут тоже. Толкает какую-то огромную штуку на рубчатых лентах…

И Клара, хотя никогда не видела их даже на картинках, догадалась, что это танк…

Клара не успела удивиться тому, как бойко и весело управляется с танком вертлявый адвокат. Услышала сначала лай, потом звонок. Было уже совсем светло. В окно Клара увидела, что калитка неторопливо распахнулась, пропустив двоих. Кларе достаточно было только беглого взгляда на вошедших…

Эмма открыла дверь:

— Там пришли монтеры. Насчет проводки.

Клара приподнялась:

— Скажи этим господам, если они сию же минуту не уберутся, я спущу на них собак.

Она проследила, как «монтеры» поспешно проследовали в обратном направлении.

Однако этот незначительный инцидент еще больше обеспокоил Клару. Эта активность не была ли связана с событиями в Берлине?

— Эмма! — позвала Клара. Она попросила приготовить ей дорожный костюм и меховые ботинки. И теплое пальто.

— Господи! Ну разве это можно? Ты совсем больна, — всплеснула руками Эмма.

— Петер пусть готовит автомобиль. Не позже чем через час мы едем. Собирайся.

Принятое решение успокоило Клару. Она всегда предпочитала встречать опасность с открытыми глазами.

Она, конечно же, была больна, и нервная система тоже в конце концов поизносилась… И все же движение к цели было лучше, чем пассивное ожидание удара…

Она задремала в машине, но услышала голос Петера; «Придется все-таки менять колесо!» Там, под горой, она может отдохнуть в харчевне, в которой, безусловно, найдется чашка кофе, а может быть, и бульона… Клара и Эмма прошли несколько шагов. В харчевне жарко горели поленья в очаге… Все небольшое зальце было таким сухим и горячим, словно печь, готовая для выпечки хлеба…

Хозяин узнал Клару и рассыпался в приветствиях.

Клара заказала кофе и чаю с лимоном.

И вдруг она вспомнила: здесь как-то она была с Розой. В тот давний, давний день, нет, вернее, уже в сумерки, когда они пришли сюда усталые, грязные и почему-то очень счастливые. Но что делало этот день, эти сумерки такими значительными? Просто они были на десяток лет моложе? Нет, это же была пора больших надежд перед Штутгартом, и они так деятельно готовились к конгрессу… И Клара тогда заболела и уехала в Зилленбух. Там она быстро поправилась. После дождей стояли прекрасные теплые дни. Клара уже хотела возвращаться в город, и вдруг приехала Роза. Нет, она даже не приехала, а пришла: день был, правда, теплый, но не жаркий. А Роза — так смешно! — пришла босиком! И свои ботинки она связала шнурками и несла в руке. Это выглядело еще смешнее оттого, что Роза была так красиво одета. И на голове у нее была модная «тиролька».

Роза стояла босая на террасе и, подвывая, как модные поэты, произнесла:

— От Кельна до Гагена стоит проезд пять талеров прусской монетой. Я не попала в дилижанс, и пришлось тащиться почтовой каретой… Омнибус сломался!..

— Ну конечно! Со времен Гейне мы так деградировали, что почтовая карета, и та нам недоступна! Иди скорее в ванную!

Костя и Максим, хохоча, обнимали ее. В семье Клары сыновья никого не встречали так бурно, как Розу.

Потом сыновья уехали — они ведь еще учились, — и, как часто случалось, Клара осталась с Розой вдвоем в зилленбухском доме.

Они пошли по грибы в лес, полный светотеней, тонкого запаха хвои, болтовни ручьев, после недавних дождей превратившихся в маленькие потоки. Дятлы перестукивались, а кукушки навязчиво куковали свои пророчества дурными голосами с многозначительными паузами — ну точно наши правые в рейхстаге!

— Кукушка, кукушка, скажи, сколько мне осталось жить? — крикнула Роза.

Роза принялась считать. Она считала, считала, обшаривая в то же время кусты, заглядывая под низкие ветви елей, осторожно подымая их. А кукушка все отсчитывала Розины годы.

— Слушай, это какая-то ненормальная, она не может остановиться! — сказала Роза.

— Ничего подобного, — авторитетно сказала Клара, — просто ты будешь жить вечно.

И вот тогда на обратном пути они и попали сюда, в эту харчевню… Дверь хлопнула.

— Можем ехать! — объявил Петер и стал мыть руки в умывальном тазу, вытирая их ветошью, вынутой из кармана.

Клара, тяжело поднявшись, сделала уже шаг к двери.

Но вошел Эрих Нойфиг. Он совершенно растерялся, увидев Клару. По тому, как он побледнел, она уже многое поняла. И сразу же сообразила: он, безусловно, ехал в Зилленбух, больше ему незачем было ехать сюда. И, наверное, не с добрыми вестями, иначе он бы так не растерялся при виде ее.

Поняв это, она собрала все свои силы и сказала себе: впереди сил потребуется еще больше, и надо к этому готовиться.

— Здравствуй, милый Эрих! Ты, конечно, ехал ко мне? И, наверно, тебя послал отец?

— Да, товарищ Клара, к вам, — ответил он. — Я выбрался из Берлина еще в пятницу, но поезда идут вне расписания, и я…

«Выбрался!» Он не уехал, а «выбрался». И он не привез письма от отца — значит, письмо нельзя было дать. Значит, это было рискованно. Существовало еще одно соображение: у Георга ведь есть машина. Значит, машина нужна для более важного. Там…

— Сядь сюда и расскажи все… Потому что я еду в Берлин, и мне надо…

— Невозможно! — воскликнул Эрих.

Она взглянула на него, и он повиновался… Революционный Берлин пал. Солдаты Носке вытаскивали из домов рабочих и расстреливали тут же. Войска заполнили город.

Отца схватили сразу и потащили в их штаб, в отель «Эден». Там была страшная кутерьма, и какой-то генерал закричал, увидев отца: «Кого вы привезли, идиоты? Это же Уве Нойфиг!» Он принял Георга за его брата. Сейчас отец скрывается…

— Где Роза, Карл, Пик? — хрипло прервала Клара. Она боялась за них, потому что знала, как разжигают кровавые инстинкты. Она знала черные души всех носке и эбертов на свете!

— Пику удалось скрыться. Его нет среди убитых и арестованных. А Карл и Роза… Я расскажу вам все по порядку, так велел мне отец. Он сказал, чтобы я последил за домом на Мангеймерштрассе. Мы знали: Карла и Розу ищут, но уже было поздно предпринять что-нибудь. Все же товарищи хотели перевезти их в другое место, более безопасное.

— Да, да, дальше…

— Это было пятнадцатого января. Чуть стемнело, я стал крутиться около дома. Ко мне подошел парень из дома напротив, знаете, где табачная лавочка. Он узнал меня, наверное, понял, зачем я здесь, и сказал: «Уходи, в квартире засада». — «Они уже там?» — «Да, с самых сумерек я видел, как они подъехали и вбегали по лестнице, все с белыми повязками на рукавах, а в руках пистолеты…» Он ушел, а я остался.

— Дальше! — требовала Клара.

— Подъехал полицейский автомобиль, полный солдат. Лейтенант скомандовал им следовать за ним. В машине остался один только водитель. Он сунул в рот сигарету и начал хлопать себя по карманам, не находя спичек. Тогда я стал на подножку и дал ему зажигалку. Он закурил и сказал мне: «Проходи, малыш, а то могут под горячую руку замести тебя вместе с этими спартаковцами!» — «Разве тут есть спартаковцы?» — спросил я, думая хоть что-нибудь узнать. «Да еще какие! Главари!» — сказал он. «И что же с ними будет?» — «Это не нашего ума дело. Мое дело крутить баранку, ехать куда прикажут». — «А куда?» — «Вернее всего в «Эден», в штаб».

Когда он сказал мне про «Эден», я помертвел, потому что в штаб свозили всех функционеров и там их истязали, и живым никто оттуда не выходил! Но я еще надеялся. «Проваливай, проваливай отсюда, пока цел!» — сказал водитель.

Я зашел за угол и стал наблюдать…

Клара поняла, что дальше последует самое важное. Но ведь из сказанного уже ей стало все ясно.

— Дальше, Эрих, дальше!

— Во втором этаже открылась створка окна, и тот лейтенант крикнул водителю: «Сейчас поедем». Тут я подошел к самому углу и стал смотреть… Вывели Карла. Его даже не вывели, а вытащили. И пинками загнали в автомобиль.

— Боже мой! — сказала Клара. — И ее…

— Да.

— Дальше!

— Карла посадили на заднее сиденье между солдатами, а на переднее Розу. Голова у нее была непокрытая. На плечах шубка. Лица я не видел, только видел: она высоко держала голову. И снег падал на волосы. А Карла я рассмотрел: у него было бледное лицо, и он ругался. Я слышал, как он сказал: «Палачи, скоро вам воздастся». Я не знал, что мне делать, но, поскольку было сказано про «Эден» решил ехать туда. Мне повезло: я поднял руку, и карета «Скорой помощи» подхватила меня, я сказал: «Опаздываю на ночное дежурство в госпиталь». Они довезли меня до Гедехтнискирхе, и я побежал.

Подойти близко к «Эдену» нельзя было: отель окружала охрана. Слышна была музыка из ресторана отеля. Рассказывали: на этажах там допрашивают, бьют и расстреливают, а в ресторане ужинают и танцуют…

Подошел тот самый автомобиль. «Скорая помощь» мчалась на красный свет, но ведь полицейский автомобиль тоже. Я увидел, как высадили Карла, а потом Розу. Шарф выскользнул у нее из кармана и волочился по земле, но она не подбирала его. Они толкнули ее — лейтенант и другой, в каске и серой пелерине, лица его я не рассмотрел — и сразу исчезли в дверях отеля. А солдаты прошли мимо меня. Они громко, возбужденно говорили. Один, вертлявый, в очках, сказал: «Теперь им крышка». — «Наверное», — ответил другой.

Я вернулся домой и рассказал все отцу. Он сказал, что поедет на квартиру фрау Путц, которая служит в «Эдене» буфетчицей, а отец ее знал. Я повел машину, поскольку все еще шел снег и было очень скользко. В Берлине объявили осадное положение, но у нас на ветровом стекле был пропуск на право ночной езды. И у отца еще было удостоверение от имперского общества художников, работавших для фронта.

— Дальше, дальше, Эрих. — Он словно всходил по ступеням крутой лестницы, и чем выше поднимался, тем труднее ему становилось. И ей тоже. Как будто это была та самая лестница в «Эдене», по которой тащили Розу…

— Мы поехали в Панков, где жила фрау Путц. По дороге отец сказал: «Мы на машине, а она ведь добирается как придется. Так что ты не гони. У нас много времени». А куда тут гнать? Снег шел вторые сутки, и никто не чистил улицы… Фрау Путц не было дома, мы долго ждали. Она страшно перепугалась, увидев нас.

И сразу заплакала: «Вы, наверное, хотите знать про ваших Розу и Карла. Так их дело очень-очень плохо». — «Расскажите все. Вы их видели?» — спросил отец. «Да, когда их только привезли». Она стала рассказывать: они все — она, и горничные, и судомойки — видели через стеклянные двери, как Либкнехта подгоняли в спину прикладами по лестнице. Рубашка у него была разорвана на груди. Но Розы тогда не было. Очень скоро там, в хохпартере[17], куда подняли Либкнехта, послышались выстрелы и грохот. Потом сразу крикнули: «Теперь ее давайте!» Вот тут они увидели Розу. Фрау Путц сказала, что не узнала бы ее, такая она была бледная-бледная, с черными кругами под глазами, а главное, волосы…

— Что — волосы? — шепотом спросила Клара. И Эрих почему-то тоже шепотом ответил:

— Они ее таскали за волосы.

Клара молчала, и он посмотрел на нее обеспокоенно, но вспомнил, как отец сказал ему: «Ей надо говорить правду. Что бы ни было. Она не простит неправды».

Клара шевельнула побелевшими губами, ему показалось, что она хочет сказать: «Дальше».

— Они потащили ее в хохпартер, внизу слышен был шум, крики, стук, словно упал стул.

Фрау Путц не знала, что было потом… Она уехала: «Я не могла всего этого выдержать…»

— Она жива, — вдруг сказала Клара очень твердо. Эрих с сомнением покачал головой.

— Почему ты качаешь головой? — прикрикнула она. — Разве кто-нибудь видел их мертвыми?

— Только Либкнехта. Они подбросили его «Скорой помощи», а там работал наш парень, и он сообщил Пику, в какой морг его отвезли. И наши выкрали его из морга и похоронили. Но Розы нигде не было.

— Она жива, — повторила Клара. Но, говоря эти слова, она слушала не голос рассудка, а упрямой надежды, которая одна теперь руководила ею.

— Мы едем в Берлин, — она поднялась. — Нельзя терять ни минуты. Эмма, скажи Петеру, чтоб готовился к выезду!

— Товарищ Клара! — тихо и убежденно сказал Эрих. Губы его дрожали. — В Берлине белый террор. Схватили всех наших в Нойкельне. Было решение убить не только Розу и Карла, но и вас и Пика. Отец передал вам, что вы не должны покидать Зилленбух.

— Твой отец умный и дальновидный человек, — сухо сказала Клара, — но когда-то давно я была его учительницей.

Клара ехала в Россию ранней осенью 1920 года. В памяти ее возникла поэтическая строка: «Унылая пора, очей очарованье»… Она принадлежала другому времени. Когда была молодость. И любовь. Это ее муж, ее любимый муж, который ушел так рано, читал эти стихи…

Клара въезжала в русскую осень, полная надежд и тревог. Она знала о революционной России много. Но прекрасно понимала, что это знание станет иным, соприкоснувшись с действительностью.

Она вспоминала… И видела себя в скорбной процессии, идущей за гробом Розы. И тот ужасный день, когда тело Розы нашли в Ландверканале, опутанное колючей проволокой. Словно убийцы боялись, что, и мертвая, она встанет со дна.

Шли и шли колонны. И одни плакали — кто еще мог плакать, у кого не иссякли слезы. Но другие, у кого не было больше слез, те только проклинали.

Они не знали, что через полтора десятка лет колючая проволока вытянется и поползет по всей Европе. И будет змеиться вокруг погибельной земли, на которой миллионы людей найдут муки и смерть.

Клара думала о сегодняшнем дне. О сегодняшних трудностях России. Это была страна их общей победы.

Во главе государства рабочих и крестьян стояли люди, которых Клара знала. Она встречала их, когда они были еще совсем молоды, но голос их уже тогда звучал твердо, и к нему прислушивались все, кто презирал компромиссы. Их называли странным словом «большевики», которое теперь стало привычным и встречается на страницах газет много чаще, чем слова «реформы» и «классовый мир», слова, которые так любили их противники. Клара знала, что на этих людей можно положиться.

Да, теперь вошли в жизнь другие слова. Они совсем простые: земля — крестьянам, фабрики — рабочим. Искусство — трудящимся. Мир — хижинам, война — дворцам. Давно знакомые слова. Клара была разумом и сердцем с русскими, строящими новый мир. «Всем сердцем с вами» — так она однажды сказала от имени своего и своих друзей. И написала в письме: «…головой и сердцем с вами…»

И Ленин в своем письме к ней повторил эти слова.

В письме, написанном два года назад, Ленин радовался, что германские спартаковцы поддерживают русских большевиков. Он писал, как говорил, с этой своей откровенностью, без приукрашивания, без иллюзий.

И, говоря обо всех трудностях, Ленин выражал твердую веру в победу революции.

Он умел находить нужные слова, не смягчая их смысл.

И есть у Ленина какая-то непосредственность, умение удивляться и радоваться каждому новому дню революции, тому, что этот день несет. Что является в первый раз, но утверждается навечно.

И Клара вспоминает, какой постскриптум сделал Ленин в своем письме к ней. Он уже закончил его, но не мог не поделиться замечательной новостью. Действительно, это была замечательная новость: ему только что принесли новую государственную печать!

И он ставит ее оттиск на листок своего письма и переводит на немецкий язык текст на печати: «Российская Социалистическая Республика. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

От двух коротких слов «только что» это событие — принесли первую печать первого рабочего государства! — как будто произошло на их глазах. На глазах Клары и Франца. Да, тогда еще был жив Меринг, и его старые глаза долго рассматривали ясно получившийся оттиск печати. И русские слова на ней.

Да, всем сердцем и разумом она с ними! Ее собственная судьба, судьба немецкой женщины, оказалась неразрывно связана с Россией.

Когда Клара впервые услышала о ней? Нет, не о ее огромных пространствах и жестоком климате, не о силе ее оружия и величии ее правителей. Не те слова, которые падали со школьной кафедры, круглые и звонкие, как монеты с отчеканенными на них безглазыми лицами монархов.

Эта страна открылась ей много позже. Родина ее мужа, его суровая родина. Потом Клара вошла в мир политической борьбы, тогда для нее и ее единомышленников Россия стала примером. В 1905-м, после Девятого января, они все: и Роза, и Франц, и тогда ведь был во всей своей силе Бебель, — они верили в то, что руководство германской партии выступит против злодеяний русского царизма!

В России победил Октябрь, и это переменило всю их жизнь. И наполнило ее новым смыслом. У Клары уже не было «Равенства». Но на страницах «Лейпцигской народной газеты» она назвала «знахарями и аптекарями от социализма» тех, кто не верил в русскую революцию. Она написала Ленину большое письмо — их общее «спартаковское» письмо. Они, спартаковцы, вовсе не преуменьшали трудностей русской революции. Они понимали их и спешили ей на помощь.

В 1919 году Клара вступила в молодую Коммунистическую партию Германии, стала членом ее Центрального Комитета. Она обрела второе дыхание. От имени молодой партии она обратилась к Советской России.

Впервые взойдя по ступеням рейхстага как его депутат, она в первой же своей речи произнесла клятву верности в борьбе — рядом с русскими пролетариями. И за этим следовала напряженная и опасная работа по срыву военных поставок Антанты, готовившей поход против большевиков.

Она смотрела на уходящие назад ржавого цвета равнины, безлюдные и печальные, и на редкие селения, черные избы которых взбегали по невысоким холмам; иногда закатное солнце ударяло в стекла маленьких окошек, и тогда казалось: за ними бушует пламя. Потом пошли леса, и было необычно, что они тянутся так долго и как будто смыкаются где-то впереди…

Ленина Клара встретила тотчас по приезде в Кремле, в Свердловском зале, на партконференции. Он пошел Кларе навстречу; и, когда он обнял ее и она близко увидела его глаза с естественным для них выражением дружелюбия, она удивилась: он почти не изменился за эти годы.

В кремлевской квартире Ленина Клара встретилась с Надеждой Константиновной Крупской. Кларе открылся спартански скромный быт семьи, в которой жил дух высокого интеллектуализма.

Здесь мелочи жизни становились не обременительными, а часто забавными.

За обедом у Ленина подавали жидкий суп с редкими лапшинками и маленькими кусочками мяса. А на второе кашу с большими твердыми крупинками. Клара очень смеялась, когда Владимир Ильич сказал, что эту кашу называют «шрапнелью».

— Если такой обед подают Председателю Совнаркома, то что ест обыкновенный рабочий? — спросила Клара.

Ленин с улыбкой ответил, что в общем то же…

Разлили морковный чай из большого жестяного чайника, и Клару научили пить чай вприкуску. А когда кто-то заметил, что, мол, скоро трудности будут позади, Клара продекламировала строки Гейне:

А хлеба хватит нам на всех —

Устроим пир на славу!

И за столом подхватили:

Есть розы и мирты, любовь, красота

И сладкий горошек в приправу!

Потом, когда Клара заболела, Ленин и Крупская приехали проведать ее. Это была короткая встреча, но ее теплота скрасила Кларе ее неудачу: заболеть как раз в такое время!

Поднявшись после болезни, Клара пришла к Ленину в Кремль.

Московская осень уже вступала в свои права. Еще по-летнему теплый дождь шел весь день. В кремлевском кабинете Ленина настежь распахнуты окна, и комната полна шумом дождя и запахом мокрой зелени.

Кабинет был обыкновенный. Разве только какая-то целесообразность окружающего: ничего лишнего. Нагромождение бумаг и книг на столе не казалось ни хаотическим, ни педантичным. Видно было, что здесь работают, и все.

До сих пор Клара встречала Ленина на людях, в пылу выступления, или спора, или напряженного разговора, и первое, что бросилось в глаза: необыкновенная страстность, оживление, с которым он не только говорил, но, казалось, и слушал. Тому, чем он занимался в данный момент, Ленин отдавался весь и не скрывал этого. Его лицо, наклон головы, вся фигура выражали стремительный интерес к собеседнику или оратору. Он как будто быстро впитывал в себя все, тут же его оценивая. Из его ответов было ясно, что мысль его уже проделала работу над услышанным, повернула его так и эдак и возвращает собеседнику обогащенным…

Говорить с Лениным было легко прежде всего из-за этого его внимания и поощрения говорить дальше. Оно не выражалось словами, но передавалось самой манерой Ленина слушать.

Поэтому начисто отпадали и естественные опасения отнять у него время, как-то затруднить…

Ленин говорил с Кларой о том, что еще нет международного женского коммунистического движения. И что нужно немедленно приступить к его созданию…

И с тем оживлением, которое не затухало в нем, Ленин стал слушать ответ Клары о работе среди женщин.

Она не могла говорить о ней, не вспомнив о Розе, не упомянув ее имени.

Первая конференция Компартии Германии была нелегальной. А всякое нелегальное собрание, естественно, требует краткости. Но на конференции все же стоял вопрос о движении женщин. Иначе и быть не могло. Коммунистическое движение без организации женщин — птица без одного крыла!

Когда Ленин сказал, что предстоят великие дела, эти слова он произнес не пафосно, не приподнято, а обыденно, не подчеркивая их.

Клара поняла, что Ленин обращается к ней как к человеку, много сделавшему в партии. Но не это было для него, да и для нее главным. Главное заключалось в том, что он увидел ее стоящей не в конце пройденного пути, а в начале нового. С удивительной ясностью она поняла: именно это ей дороже всего…

Прощаясь с Кларой и помогая ей надеть ее по-европейски легкое пальто, Ленин с искренней заботой заметил: «Москва не Штутгарт, надо одеваться теплее…»

При каждой встрече он никогда не забывал спросить о ее сыновьях, и она угадывала в этом настоящий интерес к ее судьбе.

О приезде Клары знала вся страна. Тысячи людей встречали ее и провожали. Она чувствовала тепло настоящего братства. И ей вспомнились слова, сказанные старым лейпцигским рабочим молоденькой Кларе Эйснер: «Теперь, где бы ты ни была, у тебя есть друзья, товарищи по борьбе…»

Клара вернулась. Она вернулась к своим друзьям, единомышленникам, соратникам. И к своим врагам. К своей борьбе, к своим тревогам.

Увиденное в России не прошло мимо, оно внесло нечто новое в ее мир. Она увидела страну такой, какой та была. Голод, нищету, разруху, страдания.

И все же она могла по совести сказать: «Я была в счастливой стране!»

Солдаты в рваных ботинках. Изможденные от недоедания работницы. Глава государства, на столе которого черный хлеб и жидкая каша. Да, все это так. Но это были не солдаты, а красноармейцы. И эти работницы говорили Кларе: «У нас все делается для детей, все, что можно… А потом…» Они видели это «потом», и оно было прекрасно. Они произносили слово «мы» с достоинством людей, которые строят свою судьбу сами.

Теперь Клара выполняла задания III Коммунистического Интернационала. Не только в Германии. И не только в женском движении. Невероятно расширился круг ее работ.

В декабре 1920 года Клара с огромным подъемом выступила на учредительном съезде Компартии Франции.

И опять нелегальная поездка: на конгресс Итальянской социалистической партии в Милане. Клара выдает себя за актрису, приглашенную Миланским оперным театром.

Свою речь на конгрессе Клара закончила словами о поддержке Советской России.

Третий конгресс Коминтерна, на котором Клару чествовали в день ее рождения, открыл перед ней новую полосу работы: она выбрана членом Исполкома Коминтерна и возглавила секретариат по женской работе.

Международный женский секретариат забил тревогу при первых же признаках тайной подготовки новой войны. И Клара Цеткин опять в пути: она ездит по странам мира. Подымает голову фашизм. Клара собирает силы для отпора этой главной опасности времени!

Старые люди трудно засыпают.

Биркенвердер во власти глубокой осени.

Дом полон тишиной, и кажется: там, за окном, тоже стоит крепкая густая тишина. Но это не так. Колеблются верхушки ольхи, перемещаются тени между деревьями, беспокойство разлито в воздухе.

И ей тоже неспокойно в этом доме, где все сделано по ее вкусу. Ее сыном. Для ее покоя и работы.

Ночь в Биркенвердере… Ее тишина так глубока, а свет так прозрачен. И в пустынный дом входят люди, которых давно уже нет на земле. Они приходят не бесплотными тенями, а полными жизни — такими, какими она их знала и любила. Ее друзья, ее наставники, ее соратники. Они являются не сразу, сначала только их голоса…

Потом они входят в комнату, заполняя ее своими массивными фигурами. Впрочем, среди плечистых рослых мужчин рядом с изысканным Энгельсом с его прекрасной головой в седой шевелюре, с Юлиусом Моттелером — его отличают длинные светлые бакенбарды, — маленький человек с красиво закинутыми назад волосами над чистым лбом. Бородка-«эспаньолка». Прямой нос и благородно очерченный рот. Это Август Бебель.

Здесь самые близкие и дорогие: любимый муж Осип Цеткин, это его лицо она снова видит так ясно. И Роза… Ни следа мученической смерти на ее оживленном, как всегда, лице, в ее маленькой тоненькой фигуре.

И тот, которого совсем недавно проводили из жизни миллионы осиротевших людей, он тоже тут. Со своим проницательным, ироническим взглядом, с дружественной улыбкой…

Клара снова стоит у открытого гроба рядом с закаменевшей в горе Надеждой Крупской. И видит, как поток людей медленно и скорбно течет мимо, неся свою беду, свою любовь, свою верность.

Германия 1925 года задает множество загадок. Может ли подсказать их разгадку седая женщина, у которой такие внимательные глаза, а речь пересыпана острыми словечками? Здесь ее никто не знает. Да и откуда могут знать Клару совсем молодые люди, можно сказать, мальчики, собравшиеся в крошечном кафе на опушке леса? Клара поселилась тут, в Биркенвердере, не так давно. И в это кафе зашла случайно: она очень устала, выступала на многолюдном собрании в Берлине и, возвращаясь со станции, зашла выпить чашку кофе. Но беседа этих юнцов не могла оставить ее равнодушной.

— О, вы ведь все знаете! Во всем так хорошо разбираетесь! Может быть, вы даже можете объяснить, — вступает она в их беседу, — откуда захудалая нацистская партия, которую еще недавно и всерьез никто не принимал, получает помещения для собраний? И типографии, чтобы печатать свои бредни о «спасении нации»? И место у рупоров радио, чтобы без конца трепать языком и давать бесконечные обещания?.. Вы не знаете, откуда взялись такие большие деньги на все это у небольшой, но очень напористой партии?

Вы ничего обо всем этом не знаете? Значит, вы не присутствовали на секретных совещаниях вожаков этой партии с самыми богатыми людьми Германии?

А она-то по простоте души полагала, что они только и делали, что заседали на таких совещаниях!

Парни хохочут: какая веселая старая женщина!

— И вы ничего не слышали о тайных совещаниях промышленных магнатов и финансовых воротил с лидерами этой новоявленной партии?

А она думала, что здесь сидят акционеры «Рейнметалла» или по крайней мере Борзига… Молодежь искренне смеется.

— Разве твой отец не владеет родовым поместьем? — спрашивает седая женщина худого парнишку в кожаной куртке, белой по швам. — Твой отец — сборщик деталей на Стиннесверке? Что же, ему нравятся твои рассуждения, он тоже верит в «коричневый рай»? Нет? А почему не верит? Ах, вот оно что: он был под Верденом! Он не хочет, чтоб ты тоже был где-нибудь в Шампани или, может быть, в Пинских болотах.

Милые парни, вы совсем не знаете, что такое война? О, вы участвовали в военных играх? Прекрасно! Это такая война, где гранаты не рвутся, пушки не стреляют, но офицеры все равно кричат: «Вперед, вперед, за святую Германию!» И оркестр играет: «Вперед, солдат, спеши на поле славы!»

Парни смеются:

— Вот Пауль разбил себе коленку, когда бежал в укрытие!

— Ну, значит, ты герой, Пауль! Право, твоя разбитая коленка многого стоит! Может быть, ты вспомнишь о ней, когда получишь повестку. И задумаешься, во имя какой именно Германии тебя посылают убивать таких же славных парней, как ты. Вы спрашиваете: разве Германия, какая бы она ни была, не наша святая родина?.. Милые парни, вы должны прежде всего научиться слушать. Когда вам говорят, что Германия должна владеть всем миром, — прислушайтесь: не скрипучий ли голос кайзеровского генерала произносит старые слова на новый лад. Вы, сдается мне, ведь не сыновья капиталистов. Нет?

Парни снова смеются…

— Вам смешно? А, пожалуй, тут не до смеха! — говорит эта странная женщина.

— Да, — соглашается рослый малый. Он такой тощий, что штаны из чертовой кожи не держатся на нем, и он то и дело их подтягивает. — Мой отец уже третий год безработный.

— И мой.

— И мой.

— Но ведь Адольф даст всем работу! — строптиво замечает тощий.

— Ах так… Может быть, ты объяснишь, откуда возьмется сразу так много работы? Наверное, военные предприятия расширятся?

— Да, пожалуй.

— Смотри-ка, — удивленно разводит руками седая женщина, — мы опять пришли к тому же: к войне! Разве вы так уж жаждете «Вперед, вперед, на поле славы!»?

Они смущенно мнутся. Потом самый маленький из них, но, наверное, самый смелый говорит с некоторым вызовом:

— Мой папа был в плену в России. Он сказал, что ни за что, никогда не будет воевать против русских!

Тощий хочет перебить малыша, но тот упорно досказывает:

— А про Адольфа мой папа говорит, что он просто шарлатан.

— Замолчи, щенок! — кричит тощий. Поднимается страшный шум, но женщина водворяет порядок. Неожиданно сильным голосом она помогает им успокоиться, И обращается к тощему:

— Где это тебя научили набрасываться на маленьких чуть не с кулаками? Может быть, ты был в той банде, которая вчера хотела разогнать собрание рабочей молодежи в Веддинге?

— Я ничего об этом не знаю, — говорит тощий.

— И слава богу. Я надеюсь, что ты никогда не будешь заодно с этими молодчиками.

— В штурмовых отрядах немало рабочих парней… — хмурится тощий.

— Это правда. Но разве ты не слышал, как в Луна-парке зазывала кричит во всю глотку: «Спешите в наш павильон! Вам покажут, как глотают шпаги! А в заключение на глазах у почтенной публики будет съеден живой человек!»

Все снова смеются, а малыш простодушно говорит!

— Ну это же просто приманка!

— Вот именно. Только у наци другая приманка. Тощий сосредоточенно думает и наконец произносит: — Но ведь Гитлер — социалист…

— А разве Носке не называет себя социалистом? На слово «социализм» отзывается душа каждого трудящегося человека, вот им и прикрываются шарлатаны, чтобы зазвать простаков в свой балаган.

Им лестно, что она говорит с ними так откровенно. Они расскажут об этой беседе своим товарищам. В кафе собираются понемногу его обычные посетители. Они прислушиваются к разговору седой женщины и группы мальчиков.

Беседа заканчивается неожиданно.

К беседующим протискивается толстяк в рабочей блузе и больших роговых очках.

— Товарищ Клара, мы так рады видеть тебя здесь. Она замечает удивление и растерянность на лицах парней.

— Вы даже не поняли, кто тут вас учит, как на свете жить? Хороши! — говорит им толстяк.

Парни переглядываются и шепчутся. Потом подходит тощий, Франц, и, насупясь, говорит:

— Фрау Цеткин, спасибо, что потратили на нас ваше дорогое время.

— А ваше будущее еще дороже, — отвечает Клара. Германия сегодня — какая она? Что можно ожидать от правительства, если президентом избран Пауль фон Гинденбург, престарелый вояка? А из Мюнхена доносятся все громче, все азартнее голоса оголтелых реваншистов и трубадуров национал-социалистской «революции»? Штурмовые отряды разрабатывают пышные ритуалы многолюдных демонстраций. Пока что демонстраций…

Рабочие готовы дать отпор: строятся в колонны «красных фронтовиков», организации самообороны. Тысячные толпы подымают сжатые кулаки с возгласом «Рот фронт!» на митингах в Люстгартене, в Веддинге и Нойкельне, где звучат голоса Вильгельма Пика и Эрнста Тельмана. Где бурно приветствуют «нашу Клару», волосы которой стали белыми, но дух все так же молод. И с тем же молодым запалом она зовет: подымайтесь против фашизма!

Клару Цеткин избрали председателем Исполнительного комитета МОПРа. Организация, носившая это короткое название, быстро ставшее известным, распространяла свое влияние на весь мир. Проникала за стены тюрем и поддерживала жизнь тысяч политических заключенных. Ей удавалось смягчить участь борцов революции, когда их настигала месть классового врага… Она подхватывала последние слова осужденного неправедным судом и делала их достоянием гласности. И принимала под свою заботливую руку вдов и сирот героев, павших жертвой белого террора. Иногда сила мирового общественного мнения останавливала топор, занесенный палачом, или разбивала кандалы осужденного на вечную каторгу.

«Красной помощью» называли эту организацию.

«Угнетенные сегодня — победители завтра» — так пророчески назвала Клара борцов, ставших жертвами классового врага, в своей книге о деятельности МОПРа. Работа МОПРа была многообразной. Иногда это было содействие в организации побега пролетарского борца из тюрьмы, иногда материальная помощь или забота о политических эмигрантах: тех, кому пришлось покинуть родину из-за преследований властей.

Советские люди горячо приняли к сердцу благородную задачу МОПРа. Очень трогательным и деятельным в этом движении за свободу пролетарских борцов было участие советских пионеров. Девочки и мальчики с красными пионерскими галстуками стучались в каждую дверь, собирая деньги на благородные цели. И часто от них можно было слышать не по-детски серьезные слова, показывающие, как глубоко укоренилось чувство международной солидарности.

…Клара проснулась рано и не сразу поняла, где она. Своим обостренным слухом она уловила скрежет кофейной мельницы, долетавший из кухни.

И сразу вспомнила: она в Берлине, в квартире друзей… И сегодня… Сегодня она снова взойдет по ступеням рейхстага. И множество ненавидящих глаз устремится на нее: нацисты получили огромное большинство на выборах. Магнаты промышленности не скупились на финансирование гитлеровской партии в избирательной кампании, а социальная демагогия была той лошадкой, на которой въехали в рейхстаг Геринг и прочие.

Клара радовалась тому, что сможет сказать им в лицо все. Хватило бы только физических сил.

Врачи в Москве запретили эту поездку. И друзья отговаривали ее. Но решение Клары было так органично, так естественно завершало дело ее последних лет…

Да, хватило бы только сил!

Под окнами небольшой сквер. Клара хочет посидеть в его тени. Подумать…

В этот дневной час под могучими старыми липами немного народа. Только дети с бабушками или няньками.

Толстый человек в просторном парусиновом пиджаке сидит на ближней скамье боком к Кларе. Старый человек. И очень грузный. Он следит за девочкой лет семи, которая бегает вокруг него, на ходу подбрасывая свое «диаболо». Но ей никак не удается поймать катушку за красный шнурок, туго натянутый между двумя деревянными ручками.

— Вот посмотри, как я это сделаю! — сказал старик и с неожиданной легкостью поднялся со скамьи. Он взял у девочки игрушку, с силой подбросил катушку натянутым шнурком и ловко принял ее обратно.

— Браво, дедушка! — закричала девочка. Старик улыбнулся, и теперь, когда он стоял к ней лицом и улыбка окрасила его заплывшие черты, Клара узнала его.

— Здравствуй, Гейнц! — позвала она его так просто, как будто они расстались только вчера.

— Боже мой! Клара! Какое счастье опять увидеть тебя! Сколько лет я встречал твое имя лишь на страницах газет…

— Причем чаще рядом с руганью! — засмеялась она.

— Нет, я не читаю грязной «коричневой» прессы…

— У тебя прелестная внучка! Как ее зовут?

— Клара. Мы с дочкой назвали ее Кларой. В твою честь. Моя дочка — коммунистка…

Клара молчит, растроганная. Потом она спрашивает:

— Как ты живешь, Гейнц?

— Я похоронил жену пять лет назад. А сыновей у меня отобрали «коричневые». Они ушли в эту банду. И я не хочу их знать.

— И ты поэтому уехал из Лейпцига? Из своего любимого Лейпцига?

— Да. Я не мог видеть все это. Я продал «Павлин» и живу с дочкой и ее семьей. Моя дочь тоже учительница. Как ты, Клара.

Они сидят под тенью липы, пока лучи солнца, подымающегося все выше, не достигают их. И Клара, вздыхая, говорит:

— Мне было очень отрадно встретить тебя, Гейнц, особенно сейчас. У меня трудный день сегодня.

До заседания оставалось уже немного времени. Зной все увеличивался. Два вентилятора мало облегчали его, а их жужжание раздражало Клару. Она попросила опустить жалюзи и зажечь настольную лампу. Ее мягкий свет не резал глаза.

«Что будет там?» — подумала Клара. Ей никак не удавалось восстановить в памяти, освещался ли зал дневным светом. При одном воспоминании о люстрах у нее закружилась голова.

Еще вчера она давала интервью журналистам. У репортеров буржуазных газет вытянулись лица, когда она отвечала на вопросы корреспондентов коммунистической прессы!

Почему она, слабая, после болезни, прибыла в Берлин? Потому что ее обязывал долг перед партией, перед миллионной армией антифашистских борцов, перед рабочими. Знает ли она о бешеной травле, поднятой против нее в фашистской прессе, об угрозах нарушить ее депутатскую неприкосновенность, вплоть до убийства? Да, все это она знает, но категорически отвергает всякие полицейские меры по личной ее охране.

Уже одно утверждение рейхсканцлером Франца фон Папена говорило о характере правительства: Папен — партия центра, правого крыла. Лидер реакционной аристократии. Гогенцоллерновский дипломат. Выплыли одиозные имена близких к Гитлеру и Герингу: Шлейхера — о, за ним тянется целый хвост военных; Вармбольда — за ним стоит вся мощь концерна «ИГ Фарбен»; Шахта — ловкого финансиста. Бароны Нейрат, и Гайль, и Шверин-Крозингк подпирают здание нового правительства, словно мощные кариатиды…

Буржуазные газеты больше всего интересовались: будет ли она выступать с речью или ограничится краткой процедурой открытия заседания?

Это, голубчики, узнаете только завтра. Волнуйтесь, волнуйтесь! Два дня назад все эти щелкоперы с пеной У рта кричали: «Цеткин — старая, больная развалина! Куда там ей рейхстаг открывать! Ей же за семьдесят!» А теперь они примчались посмотреть: не разваливаюсь ли я на части. Их просто распирает от любопытства!

Ирма, молодая женщина, ее секретарь, стояла на пороге.

— Вероятно, уже пора, товарищ Клара.

— Ну что ж, будем одеваться.

Поймав озабоченный взгляд Ирмы, добавила:

— У русских есть пословица: «Назвался груздем — это гриб такой, — полезай в кузов».

— О, товарищ Клара! Слава богу, вы уже можете шутить.

— Что нового в почте, Ирма?

Все эти дни Клара получает огромную корреспонденцию.

— Телеграммы от антивоенного конгресса в Америке. И лично от Барбюса.

— Прочтите, Ирма! — Клара давно не может сама читать: не помогают даже сильные очки.

Ирма читает обращение конгресса и теплые строки Анри Барбюса.

Если бы не эта жара! От нее начинается удушье.

Зепп Лангеханс вовсе не стремился попасть на заседание рейхстага. Именно на это — 30 августа 1932 года. Но «партайгеноссен» подняли такую шумиху, что адвокат просто не решился остаться дома. Он вовсе не хотел быть на виду! Кстати сказать, смотря в зеркало, Зепп с опаской отмечал у себя отсутствие черт «нордического типа». Теперь, когда у него совершенно голый череп, пойди докажи, что имел пышную шевелюру соломенного цвета.

Нет, надо идти в рейхстаг.

Собственно, это заседание рейхстага ему не сулит ничего неприятного! И если кое-кто кинет косой взгляд на его свастику, еще неизвестно, чем они сами кончат! За Тельманом и Пиком, конечно, еще стоит сила… Подумать только, в какой обстановке они собрали больше пяти миллионов голосов! Но ветер дует не в те паруса, нет! А вдруг?

Холодок пробежал по спине адвоката от этого «вдруг», непонятно почему вынырнувшего из глубины сознания.

Не слишком ли далеко отошел он от избранной им роли «слуги двух господ»? Кто его знает? Только одно справедливо: «Tertium non datur» — третьего не дано!

«Коричневые проповеди» импонировали ему своей направленностью против коммунизма. И вместе с тем за социализм! Бот именно этот социализм его устраивал. Национальный. Германский. С некоторой примесью здорового бонапартизма.

Соблазнительно именно для него, адвоката Лангеханса, который отошел от социал-демократической партии, когда Бисмарк загнал ее в подполье. И вынырнул, когда подполье закончилось. И сам Зепп вроде бы и не был капиталистом, поскольку не имел никаких предприятий, никакой собственности… И вместе с тем вроде бы имел: поскольку был акционером предприятий.

В свете учения этого Главного Коричневого получалось: все в жизни Лангеханса правильно. То, что фанатики называли ренегатством и всякими другими позорными словами, — все это было исканиями, поисками идеала. И Лангеханс снова был Зеппом Безменянельзя!

Адвокат Лангеханс стал слугой одного господина. Но зато какого!

И Зепп видел себя у руля. На самой вершине. Уж никто не осмелится назвать его, Зеппа, «угрем» или оборотнем, как это сделала когда-то фрау Цеткин. На одном собрании…

Он тогда не носил свастику. Нет-нет! — на нем не было никаких знаков! Но она разглядела. И хотя он выступал так осторожно, словно шел по канату с подносом, полным хрустальных бокалов, она расслышала в его речи… И указала на него пальцем. «Берегитесь оборотней!» — закричала она своим необыкновенным голосом, который может наэлектризовать любое собрание, и пошла, и пошла!

…По ступеням рейхстага подымались в одиночку, парами, группами. Негромкий разговор, обмен приветствиями, на ходу брошенная фраза, хмыканье, пожатие плеч… Все это так знакомо Лангехансу. Как и сдержанная манера — ему она всегда кажется высокомерной — сторонников Тельмана и Пика.

Со своего места Зепп отлично видит зал. Он медленно заполняется. Когда все уже на местах, эффектно, строевым шагом проходят на свои места «коричневые». Они маршируют, словно на плацу. Их коричневые рубашки и бриджи отлично сидят на них. Вот капитан Геринг — Толстый Герман. По мнению Зеппа, он только исполнитель. Зато безотказный. Он слишком земной, слишком плотский. Особенно рядом с доктором Геббельсом — этот вовсе не от мира сего! Он весь состоит из одной идеи и рта до ушей. Лей — ну, этого пьянчугу Зепп не одобряет. Но, вероятно, движению столь глобальному нужны и такие. «Коричневые» рассаживаются в порядке, безусловно, определенном заранее.

Начинается процедура. По положению, заседание рейхстага должен открыть старейший депутат его. Неужели это сделает Клара Цеткин? Конечно, немецкие пролетарии жаждали бы увидеть свою Клару здесь. Лангеханс отлично понимает всю опасность ее появления. О, госпожа Цеткин! Будь она помоложе и поздоровее…

Гулко пробили все часы рейхстага: на всех этажах. Три. Три часа пополудни. Тридцатое августа 1932 года…

В зале тишина. С каждой секундой она становится все более глубокой.

На ярко освещенной сцене произошло что-то: все взгляды устремились туда. Медленно, тяжелым шагом выходила Цеткин…

«Наша Клара», — пронеслось по рядам слева.

Все поднялись на левых скамьях. Согнув правую руку в локте и сжав кулак, коммунисты слитно, громко, словно ими был полон весь зал, возгласили: «Рот фронт!» Еще раскаты голосов не умолкли, снова: «Рот фронт!» И еще: «Рот фронт!» Эти два раскатистых «эр» так грозно звучат!..

И, начиная с этого мгновения, Лангеханс следил за Цеткин так пристально, словно каждое ее движение угрожало ему лично. Одновременно он бросал взгляды на коричневорубашечников. Лица некоторых постепенно теряли самодовольное выражение. В чем дело? Неужели одно появление старой, немощной женщины могло их обеспокоить?

Цеткин подходит к столу и опускается в председательское кресло. Сейчас она произнесет предписанную формулу открытия заседания. И всё.

Но Клара поднялась.

Вот чего опасались «коричневые»! Ее слова! Ну сейчас она им воздаст!

Он не слышал ее много лет. За эти годы она стала старухой. Но сейчас… Сейчас, когда она говорит, что-то прежнее, неистовое, кипит в ней и преображает ее!

Не старость, а гнев и презрение изменили ее лицо. И сделали ее глаза такими горячими и острыми.

О чем она говорит? Она говорит об ужасах и бедствиях, которые затмят убийства и разрушения последней войны. Словно Кассандра, она пророчит гибель. Гибель капитализма! Возможно ли? Что это? Упрямство или дар прорицания? Она проклинает! Да, с трибуны рейхстага она в лицо правительству бросает страшное обвинение: она говорит о пролитой крови, которая неразрывно связала это правительство с фашистами-убийцами… Она назвала их убийцами!

Зеппу становится не по себе. «Коричневые» сидят неподвижно, обратив к трибуне лица, желтоватые от курения и пива, а может быть, от этого бокового освещения.

Странная иллюзия!

Ему видится, ясно видится: в креслах не люди, а раскрашенные куклы из желтоватого воска. Точь-в-точь в гамбургском паноптикуме с его экспозицией знаменитейших преступлений века. Зепп узнает знакомый запах воска, нагретого дыханием толпы, и ощущает специфическую духоту зала. И слышит бесстрастный голос гида: «Убийцы-фашисты — в зале рейхстага! Справа Роберт Лей. Посередине — Герман Геринг. Обратите внимание…»

Голос гида какой-то металлический, словно слова произносит не человек, а машина, которую уже нельзя остановить…

Сейчас он дойдет и до него, Зеппа… Он уже слышит: металлический неумолимый голос называет его имя и прозвище, которое звучит так издевательски! Ведь они все — восковые фигуры из панорамы паноптикума. Выставленные на обозрение толпы… Преступники века! Да что это? Почему? Почему он с ними? Он не имеет ничего общего… Зепп хочет вытащить свастику из петлицы визитки, выбросить ее прочь. Отречься. Но пальцы не слушаются его. Восковые пальцы…

Зепп вытирает платком холодный пот со лба. Может же такое померещиться? Просто он слишком проникся словами этой женщины. Она говорит о гибели всего их мира, мира его, Зеппа.

Клара окинула взглядом зал. Они были здесь, на депутатских местах справа. Они выделялись резким коричневым пятном. Все депутаты гитлеровской фракции явились в коричневых рубашках. В форме СА — «Штурмабтайлунг» — штурмовых отрядов. Это была демонстрация: деятельность СА была запрещена, и совсем недавно это запрещение отменено правительством. Коричневое пятно расплылось почти на все места справа.

Взгляд ее переходит налево, туда, где только что прозвучали аплодисменты и возгласы «Рот фронт!». А теперь напряженная тишина.

В ложе послов бесстрастные лица и то же напряженное внимание.

Она смотрит налево.

…Вы здесь, мои старые, верные друзья. Не надо иллюзий: это наша последняя встреча. Мысленно вы прощаетесь со мной. Благодарю свою судьбу за то, что она дала мне эту честь и радость идти рядом с вами многие-многие годы. Посмотрим друг другу в глаза. Ваша старая Клара может позволить себе такой взгляд, не опуская глаз…

Я прощаюсь с вами, мои дорогие, самые близкие… Я слишком стара, вы видите сами. Но я и напутствую вас, потому что вижу тучи над вашей головой. Вижу топор и плаху. Будьте мужественны, только это я могу пожелать вам.

Но здесь сидят и молодые. Молодые депутаты — посланцы немецких пролетариев. И к вам тоже обращаюсь я. На ваши плечи падет тяжелая ноша. Но вы еще увидите победу, которой, наверное, уже не дождемся мы. Когда над рейхстагом подымется наш флаг, вспомните о нас, павших в пути.

Так невысказанными словами, мысленно обращалась Клара к друзьям. И они понимали ее безмолвную речь. Но громко, своим молодым и твердым голосом она обратилась ко всем депутатам.

Клара обличала и требовала. Она требовала от рейхстага осознания и выполнения основного его долга: свержения правительства, которое пытается нарушить конституцию, устранить рейхстаг. Но жаловаться верховному суду на правительство равносильно тому, чтобы жаловаться на черта его бабушке, сказала Клара под смех в зале. Прежде всего необходимо побороть фашизм, задача которого — железом и кровью подавить всякое классовое движение трудящихся…

Она говорила в глубокой тишине этого хорошо знакомого ей зала, с каждым мигом убеждаясь, что сможет, доведет свою речь до конца.

Она твердо произнесла последние слова своей речи:

— Я открываю рейхстаг по обязанности в качестве старшего депутата. Я надеюсь дожить до того радостного дня, когда я по праву старшинства открою первый съезд Советов в Советской Германии!

«Ты выполнила свой долг!» — говорила себе Клара под овацию на левых скамьях.

И в этот миг триумфа запомним ее. Запомним ее такой. В последний раз. Потому что ей осталось менее года жизни. 20 июня 1933 года ее не стало. Траурный кортеж проследовал на Красную площадь. Тысячи людей объединились в скорбном шествии.

И на вечные времена был захоронен в кремлевской стене прах женщины, прожившей удивительную жизнь, ставшей легендой и знаменем своего класса. Она первая подняла знамя подлинной свободы трудящихся женщин всего мира.

Даты жизни и деятельности Клары Цеткин

1857, 5 июля — В деревне Видерау, неподалеку от Лейпцига, в семье учителя Готфрида Эйснера родилась дочь Клара.

1872 — Семья Эйснеров переезжает в Лейпциг.

1874–1878 — Клара Эйснер учится в Лейпциге в частном женском учительском институте. Посещает также лекции Вильгельма Либкнехта, одного из виднейших руководителей германской социал-демократической партии, лично знакомится с ним. Сближается с политическими эмигрантами из России.

1875 — Смерть Готфрида Эйснера.

1876 — Клара Эйснер знакомится с Осипом Цеткином, который, спасаясь от преследований царской охранки, эмигрировал в Германию. В Лейпциге Цеткин активно участвовал в работе местной организации социал-демократической партии Германии.

1878 — Клара Эйснер вступает в социал-демократическую партию Германии.

1878–1882 — Клара Эйснер работает домашней учительницей в семьях богатых предпринимателей.

1882, август — Арест Осипа Цеткина и высылка его из Германии.

1882, август−ноябрь — Клара Эйснер живет в Цюрихе (Швейцария), работает в редакции германской газеты «Социал-демократ», помогает переправлять на родину нелегальные издания социал-демократической партии Германии, деятельность которой была в ту пору запрещена в Германии.

1882, ноябрь — Клара Эйснер приезжает в Париж, выходит замуж за Осипа Цеткина.

1883, ноябрь — У Цеткиных родился сын Максим.

1885, октябрь — У Цеткиных родился сын Константин.

1889, январь — Смерть Осипа Цеткина.

1889, июль — Клара Цеткин участвует в подготовке и работе учредительного конгресса II Интернационала, выступает с докладом о положении женщины-работницы в условиях капиталистического строя, излагает программу борьбы за равноправие женщин, отстаивает общность классовых интересов трудящихся женщин и мужчин в революционном движении.

1890, декабрь — Клара Цеткин возвращается с сыновьями в Германию.

1891, декабрь — Клара Цеткин становится редактором социал-демократической газеты «Равенство» («Гляйхайт»), издававшейся в Штутгарте. Газета начинает последовательно защищать интересы женщин-работниц, бороться за равноправие женщин, активно вовлекать их в политическую жизнь страны.

1893, август — Клара Цеткин участвует в работе Международного социалистического конгресса в Цюрихе. Конгресс принимает программу требований II Интернационала по улучшению положения трудящихся женщин. Клара Цеткин — один из авторов этой программы.

1896, 27 июля — 1 августа. — Клара Цеткин в качестве переводчицы участвует в работе Международного социалистического конгресса в Лондоне.

1899, октябрь — Клара Цеткин участвует в работе Штутгартского съезда социал-демократической партии Германии, выступает с речью против оппортунизма, критикует отдельных вождей партии за отказ от революционной борьбы, на съезде знакомится и сближается с Розой Люксембург.

1899 — Вышла в свет работа Клары Цеткин «Социальные реформы или революция?». В ней Цеткин подвергла резкой критике теорию идеолога германской социал-демократии Эдуарда Бернштейна, который требовал пересмотра теории Маркса, отказа от учения о пролетарской революции и диктатуре пролетариата и считал, что социализма можно добиться с помощью реформ, без взятия власти рабочим классом, в рамках существующего капиталистического строя.

1905–1907 — В годы первой русской революции Клара Цеткин активно выступает в печати и на рабочих собраниях с призывом к солидарности с российским пролетариатом, разъясняет необходимость применения в Германии опыта революционной борьбы трудящихся России.

1907, август — Клара Цеткин участвует в подготовке и проведении I Международной женской конференции в Штутгарте, на которой было принято решение о создании международной организации по руководству женским движением, об издании международного печатного органа для женщин, о необходимости борьбы женщин за предоставление им избирательного права. На конференции Цеткин была избрана руководителем Международного женского секретариата.

1907, август — Одновременно с I Международной женской конференцией в Штутгарте проходил очередной Международный социалистический конгресс. Клара Цеткин участвовала в его работе. Здесь она впервые встретилась с В. И. Лениным.

1910, август — Клара Цеткин участвует в работе II Международной женской конференции, созванной в Копенгагене (Дания). По предложению Цеткин конференция приняла решение о ежегодном проведении Международного женского дня под лозунгами борьбы за предоставление женщинам избирательного права, за улучшение их экономического положения.

1912, ноябрь — Клара Цеткин участвует в работе Международного социалистического конгресса в Базеле (Швейцария), выступает с резким протестом против угрозы мировой империалистической войны, призывает международный пролетариат мобилизовать все силы для предотвращения войны.

1914, 5 августа — В статье «Трудящиеся женщины, будьте готовы!», опубликованной в газете «Равенство», Клара Цеткин разоблачает империалистические, грабительские цели капиталистических держав Европы, развязавших мировую войну. Цеткин призывает трудящихся всех стран сплотиться на борьбу против милитаризма и войны.

1915, 26 марта — По инициативе Клары Цеткин в Берне (Швейцария) состоялась антивоенная конференция женщин с целью предпринять совместные действия для прекращения мировой войны. 1915, 29 июля — Арест Клары Цеткин германскими властями за активную антивоенную деятельность.

1915, 12 октября — Освобождение Клары Цеткин из тюрьмы под давлением широкого движения протеста в Германии и других странах.

1916, 1 января — В Берлине состоялась нелегальная конференция руководящих деятелей левого крыла германской социал-демократической партии, активно боровшихся против войны и объединившихся вокруг издававшегося с 1915 года журнала «Интернационал». На конференции была создана группа «Спартак», которая в годы первой мировой войны вела активную антивоенную, революционную пропаганду среди рабочих и солдатских масс. Клара Цеткин не смогла участвовать в работе конференции, но изучала проекты документов, открыто объявила себя сторонником этой группы, самоотверженно работала в ее рядах. В 1917 году группа «Спартак» вошла на правах самостоятельной организации в Независимую социал-демократическую партию Германии (НСДПГ), в которую наряду с центристскими вождями немецкой социал-демократии входили и представители рабочего класса, не разделявшие политики правых лидеров СДПГ, открыто перешедших на службу империалистических кругов Германии. Во время Ноябрьской революции в Германии (1918 год) спартаковцы последовательно боролись за превращение ее в революцию социалистическую, разоблачали лидеров социал-демократической партии, предавших интересы рабочего класса. На конференции в Берлине 11 ноября 1918 года группа «Спартак» была преобразована в «Союз Спартака». Спартаковцы вышли из НСДПГ. По инициативе «Союза Спартака» в конце декабря 1918 года была основана Коммунистическая партия Германии.

1917, май — За разоблачение антинародной политики лидеров социал-демократической партии Германии Клара Цеткин уволена с поста главного редактора газеты «Равенство».

1917, июнь — Клара Цеткин становится редактором приложения для женщин «Лейпцигской народной газеты» («Ляйпцигер фольксцайтунг»).

1917, ноябрь — Клара Цеткин с восторгом встретила известие о победе Великой Октябрьской социалистической революции.

1919, 2–6 марта — На чрезвычайном съезде Независимой социал-демократической партии Германии Клара Цеткин заявила о своем выходе из НСДПГ и вступлении в Коммунистическую партию Германии, призвала делегатов съезда вступать в ряды Германской компартии.

1919, 29 марта — На конференции КПГ во Франкфурте-на-Майне Клара Цеткин избрана членом ее Центрального Комитета и назначена редактором газеты «Коммунистка».

1920, февраль — Клара Цеткин участвует в работе III съезда КПГ. Съезд, по предложению Цеткин, потребовал от правительства Германии немедленного установления дипломатических отношений и налаживания экономических связей с Советской Россией.

1920, 2 июля — Первое выступление Клары Цеткин, депутата-коммуниста, в германском рейхстаге. В своей речи Цеткин потребовала от германского правительства заключить мирный договор с Советской Россией, призвала трудящихся Германии усилить движение солидарности с российским пролетариатом.

1920, 21 сентября — Первый приезд Клары Цеткин в Советскую Россию. Встреча с В. И. Лениным на IX Всероссийской партийной конференции в Свердловском зале Кремля.

1920, 23 сентября — В. И. Ленин беседует с Кларой Цеткин в своем рабочем кабинете в Кремле о работе коммунистов среди женщин и молодежи.

1920, 28 сентября — Клара Цеткин выступает на конференции женщин Краснопресненского района Москвы с приветствием от работниц Германии.

1920, 12 октября — В. И. Ленин вместе с Н. К. Крупской навещают больную Клару Цеткин, расспрашивают ее о питании и медицинском уходе, в беседе касаются вопросов заключения мира между Советской Россией и Польшей, положения на Южном фронте.

1920, 4 ноября — В. И. Ленин беседует с Кларой Цеткин о положении трудящихся в Советской России, отмечает необходимость повышения их классового сознания, всестороннего культурного развития.

1920, 4–7 декабря — Клара Цеткин участвует в работе Объединительного съезда КПГ и левого крыла Независимой социал-демократической партии Германии, выступает с докладом об усилении женского движения в стране, избирается секретарем Центрального Комитета Объединенной КПГ.

1920, 8 декабря — Клара Цеткин выступает на I всегерманской конференции женщин-коммунисток с докладом о положении женщин в Советской России, в котором дает высокую оценку деятельности советских женщин в защите завоеваний Великого Октября, в подъеме разрушенного хозяйства страны, их участия в управлении государством.

1921, 9–15 июня — Клара Цеткин участвует в работе II Международной конференции женщин-коммунисток в Москве. Цеткин председательствует на заседаниях, выступает с докладом о равноправии женщин, принимает участие в выработке основных документов конференции.

1921, 22 июня — 12 июля — Клара Цеткин в составе делегации Компартии Германии участвует в работе III конгресса Коммунистического Интернационала в Москве, выступает в прениях по вопросам о положении в Итальянской социалистической партии, в Компартии Германии, с докладом о развитии международного женского движения.

1921, 27 июля — В. И. Ленин беседует с Кларой Цеткин перед ее отъездом в Германию об итогах работы III конгресса Коминтерна, о развитии рабочего движения в Германии.

1921, октябрь — Клара Цеткин по заданию Исполкома Коминтерна участвует в работе съезда Итальянской социалистической партии, выступает с докладом на съезде.

1922, 24 января — Клара Цеткин выступает в рейхстаге при обсуждении проекта закона об обучении детей в школах. Проект закона, предложенный буржуазными партиями, предусматривал создание отдельных народных школ в соответствии с вероисповеданием и мировоззрением родителей, а также существование частных школ для детей из кругов буржуазии. Цеткин резко критикует проект, вносит предложение об отделении школы от церкви, о создании родительских советов при школах.

1922, 21 февраля — 4 марта — Клара Цеткин участвует в заседаниях расширенного пленума Исполкома Коминтерна в Москве, выступает с докладом о борьбе коммунистических партий против опасности возникновения новой войны.

1922, 7–11 июня — Клара Цеткин участвует в работе расширенного пленума Исполкома Коминтерна в Москве. Она избирается членом президиума пленума, выступает в прениях по докладу о положении в Компартии Франции, в речи на заключительном заседании пленума подводит итоги его работы.

1922, 4 августа — Клара Цеткин выступает на XII конференции РКП (б) в Москве с приветствием от имени Компартии Германии.

1922, 23 августа — Клара Цеткин выступает с речью на собрании трудящихся женщин Петрограда, говорит о положении рабочего класса в Германии, о солидарности с борьбой трудящихся Советской России.

1922, 5 ноября — 5 декабря — Клара Цеткин участвует в работе IV конгресса Коминтерна, который проходил в Петрограде и Москве, выступает с речью об усилении буржуазного террора против революционеров в капиталистических странах.

1922, 6 ноября — Клара Цеткин выступает на заседании Петроградского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. На этом заседании Цеткин избирают почетным членом Петроградского Совета.

1922, 7 ноября — Клара Цеткин выступает на торжественном заседании Моссовета, посвященном пятой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

1922, 11 ноября — В. И. Ленин беседует с Кларой Цеткин, обсуждает вопросы о политическом положении в Германии, о развитии коммунистического движения, об экономическом положении Советской России.

1923, 14 марта — В центральном органе Компартии Германии, газете «Красное знамя» («Роте фане») опубликована статья Клары Цеткин «25 лет большевистской партии».

1923, 12–23 июня — Клара Цеткин участвует в работе расширенного пленума Исполкома Коминтерна в Москве, выступает с докладом о борьбе против угрозы фашизма.

1923, 8 октября — Клара Цеткин выступает с докладом о международном положении на совместном собрании женщин-делегаток от предприятий Москвы и Московской губернии, а также крестьянок, приехавших на открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве.

1923, 13 октября — Клара Цеткин выступает на заседании I Международной крестьянской конференции в Москве.

1923, 14 октября — Клара Цеткин обращается с приветствием к московским работницам в связи с шестой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.

1923, 21 октября — Делегация Компартии Германии во главе с Кларой Цеткин торжественно вручила в Кремле почетное знамя КПГ курсантам военной школы имени ВЦИК (ныне военное училище имени Верховного Совета РСФСР).

1923, 29 октября — Клара Цеткин принимает участие в торжественном заседании в Москве, посвященном пятилетию Российского Коммунистического Союза Молодежи, выступает на заседании с речью.

1923, 7 ноября — Клара Цеткин выступает на митинге на Красной площади в Москве, посвященном шестой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

1924, 24 января — В газете «Правда» опубликована статья Клары Цеткин «Гениальнейший реальный политик-революционер», посвященная памяти В. И. Ленина.

1924, 27 января — Клара Цеткин в составе делегации Компартии Германии участвует в похоронах В. И. Ленина.

1924, 1 марта — Клара Цеткин выступает с речью на торжественном заседании в Петрограде, посвященном пятой годовщине со дня основания Коммунистического Интернационала.

1924, 5 марта — Клара Цеткин выступает с речью на торжественном заседании в Колонном зале Дома Союзов, посвященном пятилетию Коминтерна.

1924, 23 мая — Клара Цеткин выступает на открытии XIII съезда РКП (б) с приветствием съезду от имени женщин-коммунисток зарубежных стран.

1924, 17 июня — 8 июля — Клара Цеткин участвует в работе V конгресса Коминтерна, выступает с докладом о работе коммунистов среди интеллигенции.

1924, июнь — Вышла в свет первая часть «Воспоминаний о Ленине» Клары Цеткин, написанная ею в конце января 1924 года.

1924, 11–18 июля — Клара Цеткин участвует в работе III Международной конференции женщин-коммунисток. Делегация пионеров Москвы, приветствовавшая участниц конференции, избрала Цеткин почетным пионером. Пионеры повязали ей красный галстук. В ответном слове Цеткин сказала: «Я уже стара, у меня седые волосы, но то, что еще может воодушевить меня, дать мне новые силы для борьбы, — все это дадите мне вы, молодое поколение, юные пионеры».

1924, 29 сентября — Во время отдыха на Кавказе Клара Цеткин посетила детский дом, носящий ее имя, в г. Владикавказе (ныне г. Орджоникидзе), сфотографировалась с его воспитанниками.

1924, октябрь — Поездка Клары Цеткин по Грузии и Азербайджану, встречи с общественностью республик, выступления на собраниях и митингах.

1924, 24 ноября — Клара Цеткин окончила рукопись книги «Кавказ в огне», написанной в итоге ее поездки по республикам Кавказа в октябре 1924 года.

1924, 27 декабря — Клара Цеткин выступает с речью перед учениками и учителями московских школ на юбилейном заседании, посвященном пятилетию со дня издания декрета о ликвидации безграмотности.

1925, 13 января — Клара Цеткин выступает с речью на I Всесоюзном съезде учителей. В своей речи она отмечает, что Великая Октябрьская социалистическая революция освободила миллионы детей трудящихся от печальной участи их братьев и сестер в капиталистических странах. «Учителя и учительницы получили возможность превратиться из бездушных, порою окруженных ненавистью, муштровщиков детей, какими они были в буржуазных школах, в свободного, гордого, окруженного любовью народного воспитателя, в лучшем смысле этого слова. Детям трудящихся обеспечены условия, в которых они могут расти и стать сильными и прекрасными людьми… Народное образование в Советском Союзе способствует расцвету, росту молодых сил на основе достижений науки и искусства. Школа развивает физические и умственные силы, побуждает к творческой деятельности…» 1925, январь — В журнале «Женский Коммунистический интернационал», издававшемся в Берлине на немецком языке, опубликована статья Клары Цеткин «Чем обязаны трудящиеся женщины Ленину?». Номер журнала конфискован властями.

1925, 18 мая — Клара Цеткин выступает на I Всесоюзном съезде Международной организации помощи революционерам (МОПР). Эта организация была создана 30 ноября 1922 года по решению IV конгресса Коминтерна, оказывала помощь революционерам, преследовавшимся правительствами империалистических государств. Комсомольцы и пионеры Советского Союза активно участвовали в работе МОПРа. Школьники-мопровцы до 14 лет объединялись в кружки «Юных друзей МОПРа», с 14 лет — в ячейки МОПРа. Эти школьники переписывались с зарубежными политзаключенными, шефствовали над их детьми, которые воспитывались в детских домах, организованных МОПРом. Во многих школах создавались «Уголки МОПРа», где были представлены письма политзаключенных и пионеров из зарубежных стран, фотографии, плакаты, вырезки из газет и журналов. На собрания мопровских кружков и ячеек приглашались политические эмигранты, пионеры говорили о положении детей за рубежом, о революционной борьбе, составляли письма протеста против политических репрессий в отдельных странах. В фонд МОПРа школьники-горожане постоянно вносили денежные средства, вырученные от сбора утиля и от устройства платных представлений, а сельские школьники — от обработки «мопровских» полосок, гектаров.

1925, начало июня — Клара Цеткин избрана председателем Исполкома МОПРа.

1925, 20 июля — 3 августа — Поездка Клары Цеткин на теплоходе по Волге от Нижнего Новгорода (ныне г. Горький) до Астрахани.

1925, 24 июля — Клара Цеткин посетила Дом-музей В. И. Ленина в Ульяновске.

1925, начало сентября — Клара Цеткин отдыхает в Крыму в санатории «Суук-Су», посещает пионерский лагерь «Артек», знакомится с жизнью его воспитанников, выступает перед ними. В статье «В летнем лагере пионеров в «Артеке» Цеткин писала: «Этот лагерь — лишнее доказательство того, что молодой, бедный еще Советский Союз может пристыдить старые богатые буржуазные государства своей заботой о юношестве. Когда я думаю об «Артеке», то у меня — два желания: чтобы в Советском Союзе вместо одного лагеря с его 320 пионерами в год появлялись бы тысячи таких лагерей и чтобы в Германии, Англии, Франции и других странах дети побуждали бы своих родителей к революционной борьбе и к созданию советской республики, которая дала бы этим детям их «Артек».

1925, 3 ноября — Клара Цеткин участвует в похоронах М. В. Фрунзе в Москве на Красной площади.

1925, 7 ноября — Клара Цеткин участвует в праздновании восьмой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции в Москве на Красной площади.

1925, 27 ноября — 19 декабря — Клара Цеткин совершает поездку по крупнейшим городам Германии, выступает с докладами на собраниях и митингах о строительстве социализма в Советском Союзе.

1925, 29 ноября — В Берлине состоялась учредительная конференция Красного союза женщин и девушек Германии. Клара Цеткин избрана председателем союза.

1925, 29 декабря — Клара Цеткин выступает на XIV съезде ВКП(б) с приветствием съезду от имени Компартии Германии и с заявлением о поддержке немецкими коммунистами коммунистов Советского Союза в их борьбе с «новой оппозицией».

1926, 17 февраля — 15 марта — Клара Цеткин участвует в работе VI расширенного пленума Исполкома Коминтерна в Москве, анализирует положение в Компартии Германии, призывает к сплочению сил в борьбе за насущные интересы трудящихся.

1926, 22 февраля — Клара Цеткин направляет красноармейцам приветственное письмо в связи с восьмой годовщиной со дня создания Красной Армии.

1926, 1 марта — Клара Цеткин выступает в Большом театре на собрании женщин Москвы, посвященном Международному женскому дню.

1926, 15 марта — Клара Цеткин выступает на Всероссийской конференции по вопросам дошкольного воспитания. В своем выступлении Цеткин отметила огромную важность деятельности дошкольных учреждений в воспитании нового человека социалистического общества.

1926, первая половина — Вышла в свет работа Клары Цеткин «Значение построения социализма в Советском Союзе для рабочего класса Германии» — о необходимости укрепления экономических и политических отношений между Германией и СССР.

1926, 23 июля — В «Правде» опубликовано письмо Клары Цеткин в ЦК ВКП(б) в связи со смертью Ф. Э. Дзержинского. Цеткин дает высокую оценку его революционной деятельности, его борьбы с контрреволюцией, его участия в строительстве социализма в СССР.

1928, 22 ноября − 16 декабря — Клара Цеткин участвует в работе VII расширенного пленума Исполкома Коминтерна в Москве, выступает с речью против троцкистской оппозиции в ВКП(б), дает высокую оценку социалистического строительства в Советском Союзе, подчеркивает его значение для мирового революционного движения.

1927, 24 марта − 5 апреля — На II конференции МОПРа в Москве Клара Цеткин избрана председателем МОПРа.

1927, 30 июня — В связи с 70-летием со дня рождения Клары Цеткин Московский отдел народного образования назвал ее именем лесную школу на ст. Быково Московско-Казанской железной дороги и установил две стипендии имени Клары Цеткин для девушек — учащихся московских техникумов.

1927, 5 июля — 70-летие со дня рождения Клары Цеткин. Юбилей Цеткин был широко отмечен в Советском Союзе и Германии. В адрес юбиляра пришли сотни телеграмм и поздравительных писем от партийных, мопровских, женских, молодежных, пионерских организаций СССР, Германии и других стран.

1927, 19 октября — Клара Цеткин выступает в германском рейхстаге с речью по поводу принятия нового законопроекта о школах. Цеткин отмечает, что новые законы о школе мало чем отличаются от законов, принятых в 1922 году, восторженно отзывается о системе школьного обучения в СССР и излагает программу Компартии Германии по вопросу о создании в стране единой независимой от церкви системы воспитания и обучения детей, о введении народных школ с производственным обучением для всех детей школьного возраста, независимо от пола, вероисповедания и социального положения родителей. От имени КПГ Цеткин предложила отменить телесные наказания, обеспечить питание, медицинское обслуживание детей в школах, предоставить возможность работы для всех нуждающихся в ней подростков.

1927, 3 ноября — Клара Цеткин выступает на торжественном пленуме Моссовета, посвященном десятилетию Великой Октябрьской социалистической революции.

1928, 18 марта — Клара Цеткин выступает с приветственной речью на открытии II съезда МОПРа СССР, публикует в газете «Правда» статью, посвященную пятилетию работы МОПРа.

1928, 18 апреля — Клара Цеткин написала предисловие к книге Ф. Рейнгарда и Г. Гопфе «История пролетарского юношеского движения Германии». Книга вышла под ее редакцией.

1928, 17 июля — 1 сентября — Клара Цеткин участвует в работе VI конгресса Коминтерна в Москве, избирается членом президиума конгресса, членом Исполкома Коминтерна.

1929, 15 января — В газете «Правда» опубликована статья Клары Цеткин «Роза Люксембург и Карл Либкнехт», посвященная 10-й годовщине со дня смерти этих вождей германского пролетариата, убитых агентами контрреволюции.

1929, начало июня — Клара Цеткин выезжает в Германию, где живет до конца 1931 года.

1931, 9–15 октября — По поручению Исполкома МОПРа Клара Цеткин участвует в работе созванного в Берлине VIII конгресса Международной организации рабочей помощи (Межрабпом), оказывавшей поддержку участникам забастовочного движения в капиталистических странах.

1931, 4 ноября — Клара Цеткин направляет приветствие трудящимся СССР в связи с 14-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.

1932, 5 июля — 75-летие Клары Цеткин широко отмечено в СССР. В ряде городов ее именем названы улицы.

1932, 27 августа — В Амстердаме (Голландия) начал работу Антивоенный конгресс, на котором было зачитано приветствие от Клары Цеткин. Конгресс избрал Всемирный комитет борьбы против империалистической войны, Цеткин была избрана в состав этого комитета.

1932, 30 августа — По праву старейшего депутата Клара Цеткин открывает заседание германского рейхстага и произносит свою знаменитую речь, направленную против угрозы захвата власти фашистами в Германии, за достижение единства действий в борьбе против фашизма.

1932, ноябрь — Вышла в свет работа Клары Цеткин «Десятилетие МОПРа (К Всемирному конгрессу МОПРа)», в которой изложена краткая история создания и деятельности МОПРа.

1933, 21 января — Клара Цеткин пишет письмо Н. К. Крупской в связи с девятой годовщиной со дня смерти В. И. Ленина.

1933, 7 марта — Опубликовано постановление ЦИК СССР о награждении Клары Цеткин орденом Ленина в связи с 20-летием празднования в России Международного женского дня 8 Марта.

1933, 8 марта — В газете «Правда» опубликована статья Клары Цеткин «Заветы Ленина трудящимся женщинам всего мира».

1933, 20 июня — Клара Цеткин умерла в подмосковном доме отдыха «Архангельское».

1933, 22 июня — Похороны Клары Цеткин на Красной площади в Москве.

Примечания

1

Так звали канцлера Отто фон Бисмарка, носившего кирасирский мундир.

2

Маус — мышь (нем.).

3

Файнлебервурст — ливерная колбаса высшего качества (нем.).

4

Нувориш — богач-выскочка (франц.).

5

За и против (латин.).

6

Кляйн — малый, фет — жирный (нем.).

7

Шибер — спекулянт (нем.).

8

Кухня, церковь, дети (нем.).

9

Квач — чушь — ироническое восклицание (нем.).

10

Пиджак с длинными закругленными полами.

11

Фукс — лиса (нем.).

12

Кунктатор — медлитель (латин.).

13

Адлер — орел (нем.).

14

Управляющий, директор.

15

Оскар Уайльд. Баллада Рэдингской тюрьмы.

16

К вящей славе божьей (латин.).

17

Второй этаж.

Content

Ирина Гуро
«Всем сердцем с вами». Клара Цеткин

Тайный груз

Изгнание и возвращение

Друзья и враги

На краю ночи

«Всем сердцем с вами»

Даты жизни и деятельности Клары Цеткин

Примечания