Дмитрий Николаевич Поляков (Катин)

Дети новолуния

[роман]

Юрий Бондарев

О качестве прозы

Несколько лет назад я прочитал книгу неизвестного мне тогда прозаика Дмитрия Полякова-Катина «На выдохе» и с удовольствием открыл для себя зрелого, крепко владеющего словом писателя. В его слове я почувствовал уверенную энергию правды.

Сегодня передо мной новый его роман, «Дети новолуния», на который хочу обратить особое внимание. Но прежде — несколько слов о качестве прозы Дмитрия Полякова-Катина.

По моему глубокому убеждению, серьезной художественной литературы, которую будут долго читать, не может быть вне традиции. Именно традиция мировой, в первую очередь великой русской литературы закладывает прочные критерии, без которых нет искусства слова.

В прозе Д. Полякова-Катина заметно влияние той самой русской литературы, о которой мы в последние годы стали всё больше вспоминать, не находя её качественных следов в новых постперестроечных книгах.

Поляков следует критериям русского реализма, что позволяет мне, как читателю, повторить фразу Станиславского — верю! И это несмотря на то, что часть действия романа «Дети новолуния» отнесена к началу XIII века, на территорию погибающего Хорезма.

Автор сопрягает сцены, судьбы, взаимоотношения персонажей «особым переживанием», которое можно назвать процессом преобразования неосознанного в осознанное, для выражения основной идеи произведения.

«Дети новолуния» — не исторический роман и тем более не реконструкция событий. Я назвал бы его романом особого типа, по форме похожим на классический. Здесь форма — лишь средство для максимального воплощения идеи.

Хотя в нём много действующих лиц, никто из них, как мне представляется, не является главным. Ибо центральный персонаж повествования — Власть, проявленная в трех ипостасях: российском президенте на пенсии, действующем главе государства и монгольском властителе из далёкого XIII века.

Перекрестие времён создаёт впечатление объёмности. И мы можем почувствовать дыхание безграничной Власти, способное исказить человека. Люди — песок? Трава? Или — деревья? Власть всегда старается ответить на вопрос, ответ на который доступен одному только Богу.

В пространстве нашей сегодняшней российской словесности, засорённой гламурными и брутальными вещами, которые пытаются быть изощреннее текстов Джойса и Кафки, рассчитывая шокировать читателя, произведения, подобные книгам Полякова-Катина, попадаются крайне редко. Но радостно, что они всё-таки есть.

Юрий БОНДАРЕВ,

писатель, лауреат Государственной премии СССР

Серо-голубой

Владеющий девятью лунами не нуждается в солнце.

Вот уже час или два — солнце еще не достигло зенита — волк серо-голубого окраса бежал ровной рысью вниз по степи к широкой балке, вдоль и поперёк изрезанной ложбинами, в которых легко было затеряться. Это был крепкий, матёрый зверь в расцвете сил, главарь небольшой, но отчаянной стаи, легко нарушавшей границы чужих территорий и хладнокровно вступавшей в драку за право терзать свою и чужую добычу; он не привык, да и не умел сдаваться.

Сухая позёмка мелкими иглами секла язык и глаза, но серо-голубой не обращал на это внимания. Он бежал на солнце, стараясь время от времени перемещаться боком, чтобы в потоке перекрёстного ветра учуять близость идущей позади белой волчицы, оценить пределы её сил и возможностей. Волчица была напугана, но пока не до такой степени, чтобы потерять голову; она старалась не упускать из виду серо-голубого и следовала за ним, но всё чаще оглядывалась, и то, что она видела, наводило на неё тоскливый ужас. Это начинал понимать и волк. Дело в том, что белая была беременна, и поэтому нервы её могли не выдержать, а потерять приплод значило ещё больше ослабить стаю — прошлой весной их волчат передушил взбесившийся от голода волк-одиночка, и в результате стая не укрепилась молодняком. А не укрепилась — значит, стала слабее.

Влетев на заснеженный холм, с высоты которого далеко просматривалась широкая степь, серо-голубой на минуту замер, озираясь, чтобы сверху оценить всю серьёзность грозившей им опасности. Из пасти у него беспрерывно валил светящийся на рассветном солнце густой пар, сразу же сносимый пронзительным ветром. Маленькие жёлтые глаза слезились, но глядели уверенно и цепко.

Ломкий морозный воздух пробил долгий, натянутый визг. И сразу по степи отчётливо рассыпался глухой, костяной топот лошадиных копыт. Белая заложила уши на затылок и перешла в крупный, неровный бег. Их было двое, два чёрных силуэта всадников, сросшихся со своими конями, неспешно и даже лениво трусивших далеко друг от друга по обе стороны от несущейся вслед вожаку белой волчицы.

Сильно оттолкнувшись задними лапами от земли, так что кверху брызнул фонтан ледяной пыли, серо-голубой со всех сил ринулся вниз с холма. Важно было, чтобы белая поняла его намерение и как можно раньше увидела его, на какое-то время заслонённого холмом, чтобы не пыталась залечь в прямых излучинах, а шла за ним к той балке, которую он выбрал.

Но и люди понимали серо-голубого и поэтому не обращали на него внимания, полностью сосредоточившись на волчице. Один был молод и горяч, другой старик. Под первым бежала мохнатая гнедая лошадка, второй сидел на белом в чёрных яблоках скакуне. Они только входили во вкус, перекликаясь визгливыми криками, морозный воздух пока лишь холодил кровь, и туго сплетённые, тяжёлые ременные плети ещё болтались без дела на поясах. Волков выдали орлы, без видимой причины начавшие бесшумно кружить над пустынными сопками. Это был добрый знак для азартного человека.

Наконец, старик принял решение сужать тот невидимый круг, в который, точно в силки, угодила волчица. Он поднял руку, и в ту же минуту едва различимый всадник с весёлым гиканьем погнал своего гнедого наперерез волчице, отворачивая её от вожака. На мгновение белая припала к земле, она знала, что нельзя ей от серо-голубого, но надвигающийся, как буря, грохот копыт вынудил её рвануть в сторону от него, вложив в этот рывок все силы, поскольку лишь там, в дымящемся снежной позёмкой голом поле, не видно было человека. И сразу замедлился страшный топот за спиной, утихли крики и свист, и огромными скачками, вытянув напряжённо голову и хвост, всё наддавая бегу, вбивая в этот бег все оставшиеся силы, волчица ринулась на чистоту. Она больше не видела серо-голубого, но по мере приближения к большой расщелине, в которой можно было найти убежище, сердце её переполнялось ликующим визгом. Так она совершила первую свою ошибку.

Ей казалось, она ушла, но — что это? — краем глаза она вдруг заметила скачущего во весь опор белого в яблоках, который шёл чуть впереди и будто бы в сторону, и будто бы рядом, но безнадёжно перекрывал при этом ту свободную линию, к которой она стремилась, с каждой секундой расширяя свои возможности для манёвра. Старик практически лежал на шее коня, так что рвущаяся на ветру лисья шапка сливалась, смешивалась с грубой лошадиной гривой.

И белая не выдержала и кинулась вбок, оскользнувшись задними лапами и едва удержав равновесие; до желанной расщелины оставалось совсем немного, и если б прибавить ещё, то хватило бы и нескольких сильных прыжков, но человек в лисьей шапке незаметно и уверенно забирал между ней и спасительным убежищем, и она не выдержала и, чуть не упав, кинулась в сторону, к единственно доступной балке, слишком ровной и слишком неглубокой, но другого выбора теперь не было. Впереди она увидела всадника на гнедой лошади, бег лошади был ровным, почти равнодушным, как будто всё уже разрешилось и теперь можно было уже не спешить. Страх пронзил её до кончиков шерсти, которая взмокла и вздыбилась на загривке, а с ним ослабел и дух. Как-то сразу изменили силы, в последнем рывке она истратила их без остатка.

Белая влетела в расщелину и, добежав до середины, припала к земле, уткнув морду с вывалившимся языком в сырую от её дыхания, мёртвую траву в образовавшейся лунке. Она замерла. И взор её неожиданно опрокинулся внутрь, к зародившейся в ней и уже существующей новой жизни, которую необходимо беречь и охранять. Ей почудилось, что всё обошлось: ведь она не видела больше людей. И в овраге кроме неё никого не было.

Они дали ей войти в расщелину и даже перевести дух. Эта белая волчица оказалась тяжёлой, и загон её не сильно расшевелил загонщиков. Когда они появились с противоположных краёв оврага, она их не увидела — так глубоко погрузилось её усталое существо в болезненное прислушивание к движению, понятному ей одной. Под брюхом у неё не успел вытаять снег, когда пронзительные крики подбросили её кверху и вынесли на скользкий кряж, в двух прыжках от которого сошлись оба — старик и молодой — с выхваченными из-за поясов длинными, сплетёнными в жгут ременными плетьми в руках.

Волчице казалось, что вокруг неё сбился целый табун — грохочущие лошадиные ноги, замесившие в грязь обледеневшую почву, закрыли ей свет. Тяжело метнувшись несколько раз в стороны и осознав, видимо, что выхода нет, белая растерялась и неожиданно легла на землю, поджав хвост, и продолжала вертеть мордой с угрожающим, но ничуть не опасным для врагов оскалом. Она защищалась, но воля к жизни оставила её. И тогда старик отступил немного, предлагая молодому опробовать руку в первом ударе.

Молодой был неопытен, и первый удар пришёлся мимо. Зато второй угодил зверю в плечо. Белая подскочила от боли, завертелась и сразу получила концом плети по ключице, потом — в живот, после чего из её глотки донёсся свистящий хрип. Старик покачал головой, приблизился, взмахнул рукой, крутанул плетью в воздухе и метко влепил её утяжелённый конец зверю в переносицу.

Волчица беспомощно опрокинулась, перевернулась и зарылась разбитой мордой в снег. Потом она сделала большой вдох и затихла. По белой шкуре размазались алые пятна свежей крови и грязные пятна светло-коричневой земли.

Люди спешились и осмотрели добычу. Волчица не показалась им крупной, какой она выглядела на бегу. Старик посмеивался над молодым, дразнил, вспоминая его промахи. Затем они вынули ножи, вспороли волчице брюхо и вынули из желудка остатки проглоченной недавно пищи, переложили их в кожаные мешки, а в другие запихнули зародыши волчат и принялись вырезать из пасти синеватый язык, как вдруг внимание их привлёк некий смутный звук. Они выпрямились и прислушались. Молодой беспечно пожал плечами и хотел продолжить дело, но старик удержал его. И тут, будто из самой груди бескрайней степи, едва различимый, но отчетливый, как тонкая чёрная линия по горизонту, исторгся полный какого-то почти человеческого страдания протяжный глухой вой.

— Чон! — крикнул старик простуженным голосом и показал рукой на север.

И, словно спохватившись, они бросили своё занятие, сунули ножи за голенище, запрыгнули в сёдла и помчались в степь на звук, который больше не возобновлялся.

Солнце перевалило за полдень. Погода начинала понемногу портиться, однако было видно, что туман застит не скоро, а значит, и метели надо ждать только к вечеру. И можно успеть.

Им не пришлось его долго искать. Заскочив на край пологого склона, они почти сразу заметили подвижную точку, тёмным пятнышком выделявшуюся на каменистом холме с другого конца долины. Неуверенно переступая лапами по смороженному, хрусткому мху, пригнув покрытую мелкими льдинками голову книзу, серо-голубой волк исподлобья наблюдал, как, разделившись, оба всадника погнали коней в противоположные стороны, словно уходили восвояси. Он в общем-то понимал, в чём тут дело, и теперь хладнокровно взвешивал силы угонщиков, оценивал выносливость коней и опыт всадников. Он не спешил. Его глаза выражали холод, бесцветный степной холод.

Этим взглядом серо-голубой был обязан матери, которая как-то однажды, когда щенки уже подросли и резвились возле норы, вдруг пристально уставилась на одного из них, худого, со слабыми лапами. И как по сигналу волчата набросились на него и загрызли, а мать тем временем безразлично удалилась в лес.

Некоторое время он нюхал воздух, говоривший ему больше, чем он мог увидеть, потом решительно повернул своё крепкое, стянутое тугими мышцами тело и побежал прочь. Всадники вновь появились в поле зрения лишь тогда, когда он твёрдой, упругой рысью без устали отмахал добрую пару вёрст. Они возникли, как миражи, по бокам, на расстоянии взгляда друг против друга, и в воздухе снова затрепетали унылые визгливые крики. И тогда старый, как весь волчий мир, глухой и безглазый ужас внезапно поднялся из тёмных глубин, ошпарил мозги и так полоснул по лапам, что серо-голубой очертя голову понёс к той самой балке, в которую заманивал белую. Охваченный этим ужасом, он желал только одного: уйти из виду, унести, скрыть своё такое вдруг огромное тело в самой тесной, самой недоступной яме.

Старик в лисьей шапке заулыбался и перешёл в галоп. Глядя на него, и молодой прибавил ходу, но попридерживал, так чтоб свернуть волка на себя. Однако серо-голубой хотя и отклонил от цели, но в то же время неожиданно рванул ещё сильнее, вынудив и гнедую пойти вскачь. Бесшумно паривший над степью орёл терпеливо наблюдал за тремя фигурами, летящими к точке, в которой им предстояло встретиться. Гонка тянулась безнадёжно долго, и старику всё-таки пришлось сбавить бег, чтобы конь мог перевести дух. Сбросил и молодой. Волк опять гнал на балку, мысль о которой волновала томительно остро, как запах.

Самообладание вернулось к нему так же внезапно, как покинуло. Случайной частицей в сумбуре клокочущего ветра, странным, лишним сейчас оттенком то ли запаха, то ли воспоминания вдруг до самого мозжечка пробило бешеное ощущение надвигающейся весны, которая означала хорошую добычу и жизнь. Весна брызнула ему в ноздри. И серо-голубой поочерёдно скосил глаз на приближающихся врагов. Он остыл и готов был побороться за свою шкуру.

Само собой, люди не знали этого и, уже утомившись и думая, что и волк тоже начинает терять силы, упрямо продолжали гон, стараясь тревожить зверя гиканьем и резкими сближениями и чередуясь в угонках, чтобы выматывать его, а самим отдыхать но возможности. В какую-то минуту серо-голубой припал к земле, выждал, когда с визгом и посвистом всадники двинули коней на него, и тогда, не успев перевести дух, он рванул вскачь. Он буквально летел длинными, уверенными прыжками, поджимая в воздухе лапы, чтобы сильнее оттолкнуться в новом рывке, держа хвост на отлёте, прижав уши, вытянувшись в струну, и всё набирал, набирал, набирал… И хотя кони устали, удивлённым всадникам тоже пришлось прибавить, чтобы добыча не ушла из виду.

Так продолжалось долго, слишком долго, слишком это всё затянулось, и люди решили кончать. Волк был уже не тот, да и угонщики тоже. Старик больше не улыбался и встревоженно поглядывал на темнеющие небеса.

Когда, казалось бы, клещи должны были вот-вот сомкнуться и отчётливо слышимым сделалось хриплое дыхание наседающих коней, серо-голубой вдруг резко вытянул ноги вперёд и даже перекувырнулся в брызгах подмокшего снега. Белый в яблоках конь с гулким топотом пролетел мимо, и серо-голубой ринулся вбок, оставляя обоих врагов прямо за собой. Теперь все их визги и крики утратили магический смысл, заставлявший волка беспомощно метаться внутри незримого круга, теперь им оставалось только догонять.

Взмокшая шерсть его потемнела и в сгущающихся сумерках приняла почти чёрный окрас; вывалившийся набок язык то и дело подхватывал на бегу грязный снег, от которого не было никакого толку; в глазах плескалась сиреневая муть, но фырканье и грохот копыт позади заставляли лапы работать на полную мощь; и без всякого уж понимания он бежал, чтобы только бежать сквозь несущийся в морду ветер навстречу спасительной темноте или чему там. Однако и людям было не до веселья. От лошадиных тел опасно стелил пар, и не было больше возможности остывать, чередуясь, и жгучая, злая досада незаметно оплетала их сердца.

Он всё же заскочил в балку — не в ту, к которой стремился, более плоскую, открытую — и заскользил по боковым отрогам. Люди держались верхами. Они уже вынули и намотали на кисти длинные ременные плети. Оставалось взять его измором с двух сторон. Когда волк погнал на другую сторону, старик дал по бокам своей белой в яблоках и, опустив руку с плетью, помчался прямо через ложбину наперерез, а молодой, прикинув, где может выскочить зверь, направил лошадь к этому месту. Скосив кровавый глаз на белую в яблоках, серо-голубой сперва дал ходу, вынудив её тоже наддать, а после вильнул круто и пошёл по отрогу наверх. Старик не заметил, как выскочил на подтаявший и подмороженный, припорошенный позёмкою лёд, и, развернув на бегу в сторону зверя, он вдруг увидел, как небо закружилось у него над головой. Конь беспомощно вильнул копытами по льду и грузно упал на бок.

Волк вышел ровно там, где рассчитывал его встретить молодой. Однако гнедая осадила от неожиданности, когда волк выскочил из расщелины прямо ей под ноги, и первый удар тяжёлой плети взметнул комья заснеженной земли прямо перед мордой тоже отпрянувшего зверя. Вместо того чтобы бежать, серо-голубой вдруг повернулся кругом и нырнул гнедой под брюхо. Лошадь захрипела и, казалось, запуталась в собственном топоте — её силы были на исходе. В ту же минуту страшный удар по боку перебросил волка назад. Он не почувствовал боли, одно удивление, которое мгновенно перешло в ярость, и тогда, подобравшись, на последнем дыхании, свернув в прыжке голову набок и едва не откусив собственный свой язык, серо-голубой саданул гнедой точно под самое горло. Ещё два страшных удара обрушились на его тело, прибив книзу, прежде чем измученная, стремительно теряющая остатки сознания лошадь не припала, хрипя, сперва на колени, а после осела на все четыре ноги, да так и замерла. Они оказались друг против друга, и, когда человек замахнулся, волк теперь уже легко бросил своё словно бы невесомое тело вперёд и впился свирепым оскалом в руку, державшую плеть. На какой-то миг глаза их пересеклись. Но уже через секунду серо-голубой плавно уходил в степь, а выехавший из оврага старик, потерявший внизу свою лисью шапку, перевязывал рану молодому, ругался и грозил кулаком в ледяную темноту, в которой растворился волк.

Глубокой ночью к растерзанным останкам белой волчицы из тьмы выпрыгнул серо-голубой. Прихрамывая, он обошёл их несколько раз, молча, сосредоточенно обнюхивая, лизнул остывшую кровь, потом повернул голову в направлении, откуда пришли люди, наставив туда холодный, как степь, внимательный взгляд своих посечённых, мерцающих оловянным блеском, раскосых глаз, и некоторое время стоял так без движения. Потом развернулся и посеменил назад в темноту, не оглядываясь.

Погода улеглась, и промытое бархатисто-чёрное небо безмятежно сверкало всеми своими звёздами, словно хотело подсветить ему дорогу.

Джунгарские ворота

По заснеженному склону табуном понеслись тени от облаков, разорванных когтями наступающих отовсюду горных вершин. Солнце померкло за сизой дымкой и теперь проглядывало сквозь неё смутным белёсым пятном, однако самые отдалённые пики гор ещё сверкали в его лучах, подобно клинкам из дамасской стали. Воздух сделался сухим и жгучим. Но ветер ибэ пока не начинал свою безумную пляску, и оттого вокруг установился мёртвый, тревожный покой.

Подмяв под себя ногу, старый монгол неподвижно замер в седле. После степей с их плоскими холмами, после поющих песков кераитов горы показались ему настоящим чудом. Он никогда не видел таких огромных, заслоняющих полнеба вершин, но ему о них много рассказывали.

Говорили также о живущих в этих ущельях людях со змеиной кожей, образующей панцирь, вроде доспехов, которые умели исчезать в воздухе вместе с туманом и возникать из ниоткуда. Кто-то слыхал ещё, что они способны летать над землёй, точно летучие мыши, и могут драться не только руками, но и ногами, удерживая лук руками, а меч ногами, и что вместо лиц у них пёсьи морды, как у северных людей, живущих сразу после земель меркитов. Люди эти ломали горы, если хотели помешать продвижению неприятеля, чтобы горы заваливали пути. Говорили они друг с другом без слов, а с чужими не говорили вовсе. И не знали коней…

Всякое может быть на этом свете. Хотелось бы ему повстречать этих странных людей. Разве можно не верить видевшим их воочию?

Подёргивая широкими ноздрями, старик осторожно втянул в себя незнакомый ему, острый горный воздух, прислушался. Лёгкие струи вскружили голову, заполонили неслышимым шёпотом тонкий слух, которым так щедро одаривает своих детей дикая природа. Что-то подсказывало ему, что в этих суровых, седых краях водятся кабаны и волки, и какие-то неведомые джейраны, с проворством белки скачущие по камням, и барсы. Покрытые вымороженными травами тугие холмы тёмной сине-зелёной лавиной катились вниз, толкались, путались, наползали друг на друга, переплетались, точно хотели этого падения в чёрный зев пропасти.

Должно быть, трудная здесь охота, подумал старик. Вряд ли облава будет удачной. Слишком много ходов и скрытых лазеек, непонятная сторона. Всаднику не развернуться, не взять зверя в клещи, как делают это монголы в бою. Что может быть лучше зимних степей, когда целая армия безоружных воинов неделями гонит стада добычи к намеченному ханом месту, где тот решает начать охоту и первым убивает зверя, которого сам выберет. Эти костры на дозорах, эти взмыленные лица, визгливые крики нукеров, летящие всадники, управляемые звериным чутьём и тонким расчётом каана, обречённый бег разъярённых животных, этот смех и алая кровь добычи, размазанная по щекам… Один учёный китаец сказал красивые слова, похвалив охоту якка-монголов: старику понравилось, но он не запомнил слов… А в таких высоких горах облава не может быть долгой, тут главное — меткий удар стрелы и хорошая, умная засада. Воинам нечему поучиться.

Он удивился, что эта самая мысль об охоте не произвела в нём душевного трепета, какой возникал от одного только вида волчьей шкуры или медвежьих клыков на копье шамана. Он думал об охоте спокойно, расчётливо, холодно оценивая возможности загонщиков в незнакомых условиях. Скорее воспоминание о далёкой степи разбередило чувства и вызвало приступ тоскливого оцепенения в сердце. И это тоже удивило его.

Задул тревожный, сырой ветер, и сразу тени по склонам замерли, будто примёрзли, и сделались гуще. Понеслась слабая позёмка. Казалось, берёзы и осины плотнее прижались к каменным бокам.

Как же раньше не встречал он таких гор? Таких больших. Белых, синих. Похожих на клыки тигра. Откуда они? Кто их придумал? Зачем? Почему они смотрят на него с презрением? Может, они вообще не видят его?

А если горы и вовсе закроют небо, как молиться богу Тенгри? Как взойти на эти вершины, чтобы попросить у Тенгри успеха и справедливости? Оттуда он услышит каждое слово, даже если сказать шёпотом. Но как попасть туда? С каким словом обратиться к небу, если отовсюду хладнокровно, безразлично глядят на тебя вечные каменные исполины?

И что за шкура у них! Белый барс не имеет такой, чтобы искрилась на солнце, сияющем над облаками. Что за наваждение! Словно кто-то покрыл белой шкурой клыки тигра, убитого Тенгри…

А если горы и вовсе закроют небо?

Эта мысль ввергла его в смятение.

Порывистым движением он запахнул свою старую, засаленную доху с торчащими в разные стороны слипшимися клочьями медвежьего меха. Из-под увенчанной кожаным шлемом шапки с косматыми наушниками, со свисающими на плечи чёрными лисьими хвостами выбилась седая коса: старик не отличался опрятностью. Покрытое бараньим жиром, плоское, грубой лепки серо-коричневое лицо выражало печальную задумчивость, словно опять наплыли воспоминания и опять всё то же: мать, холод, степь, братья, пыль, кибитки, сражение, широкая белая юрта с откинутым пологом, за которым горит огонь. Незаметно для себя старик замычал мотив старой монгольской песни, которую знал с детских лет. Ох уж эти воспоминания, от них только муть в голове и никакого проку… Но если они приходили, он безжалостно гнал их прочь. Что-то мешало ему, томило, маяло, что-то было не так.

Впервые за всю свою длинную жизнь, глядя на эти сверкающие вершины, столпившиеся у подножия неба, он почувствовал себя слабым. Он не привык, чтобы так мало было неба.

Старик ссутулился, потемнел. Да, у него было крепкое, послушное, крупное, жилистое тело, широкая шея, сильные руки и плечи, мягкая и вместе тяжёлая тигриная походка; рядом с цзиньскими вельможами, обленившимися ханами, арабскими купцами, рядом даже с иными из своих сыновей, которые с трудом зачастую удерживались в седле из-за тяги к перебродившему кумысу, старик смотрелся ловким, умелым, полным сил и уверенности в себе. На охоте он не уступал молодым, на полном скаку метко стрелял из лука, попадал в голову зайца с пятидесяти шагов и не любил, если ему потакали; волчьим тропотом пересекал пустыни, питаясь одним сушёным мясом и тёплой кровью коня. Он вообще ел то, что придётся, что исстари ели все монголы: барана, лису, кабана, волка, собаку, сурка, мышь, мог бы и человечину, будь к тому великая нужда. И никогда, никогда старик не задумывался о бренности своей, как не думают об этом живущие рядом звери, пока не вышел к проклятому перевалу.

Они были близки ему, эти горы, близки по духу, такие же упорные и безжалостные, они стояли против него в спокойной полноте бесконечного своего могущества, которое сильнее копья, палицы, яда, атаки и даже слова, и им не было до него дела, как не бывает дела до мошки, которая к утру незаметно умрёт и высохнет.

Но был ли он равным им? Мог бросить им вызов, слабый человек?

Что ты, брат мой?.. Пыль, развеянная по ветру, добыча диких собак.

Словно войско, замершее в ожидании приказа… нет — нойоны, окружившие вон того, наиболее могучего среди них хана, плечи которого подпирали небо, они выстроились против него, готовые дать сражение; их белые шлемы, усыпанные огромными, как скалы, алмазами, как будто склонялись к нему, чтобы поближе рассмотреть своего ничтожного противника.

В голове старика помутилось, ему почудилось, что всё, что ни было вокруг, угрожающе придвинулось к нему, воздух сгустился, в непроницаемых, косопрорезанных, скрытых под вспученными веками глазах его мгновение полыхнуло тёмным страхом загнанного зверя. Отдалёнными раскатами до слуха докатились тяжёлые судороги нечеловеческого смеха, чем-то напоминающие ритмичные бубны шамана. На задубевшем лице старика не дрогнул ни один мускул — оно точно срослось с маской сурового бездушия, на которой даже морщины за долгие годы сплелись в узор грозный и беспощадный, — но сердце его наполнилось тревожным предчувствием.

Он качнулся в седле — голова пошла кругом. В нарастающем топоте многих тысяч копыт, несущихся на него отовсюду, он различил чугунный хохот неведомого врага и увидал серебряную звезду, бьющую прямо в лицо. От неё невозможно было отвернуть взгляд, и свет её был нестерпимым. Лава шла на него, лава. Тёмная, непонятная.

Старик закрыл глаза. Бескрайний, пустой, белый ужас мягко накрыл его своим шёлковым крылом. Подобно широкой волне, ужас плескался в его глазах, разбегался кругами, заливал дыхание, закупоривал слух, словно весь мир двинулся на него войной, и тогда ровно бьющееся сердце старика сжалось, будто кулак, и он отчётливо понял, что готов бежать, бежать куда глаза глядят, спасать своё бренное тело. Доблесть отступила. Это было так необычно, что он обнял этот ужас, крепко прижал к груди, впился губами в его дыхание и стал пить, подобно тому, как пьют дряхлеющие старики тепло юных наложниц, чтобы понять свои силы. И тогда враждебный, как тьма, безотчётный ужас тихо перегорел в ужас смерти.

И всё похолодело внутри. И этот ужас не имел облика, запаха, цвета. Больше не надо было бежать, не надо спасаться. Некуда было бежать и негде укрыть своё тело. И только одна мысль пустым стуком колотила в виски: всё конечно, всё конечно на этой земле, и, значит, однажды умрёт и он. Он воспринял эту мысль с совершенно детским недоверием. Как? Когда? Где? Что будет? Ведь дети знают, но не задумываются. Они давят жуков, смотрят на погибшую птицу, сидят на поминках старших родственников. Но действо это не относится к ним самим. Они попросту не могут представить себя такими же бездыханными, мёртвыми и оттого продолжают спокойно жить, имея огромный запас времени на то, чтобы когда-нибудь подумать и об этом и, может быть, даже как-то избежать… И тот, кто сеет смерть, сам часто ничего о ней не знает и не верит в неё. Он задумался. Но увидел только пустыню с перекати-поле. И ничего больше.

Потрясённый, он открыл глаза. Всё было так, как должно быть. Наваждение схлынуло. Стылое, гулкое пространство предгорий, уходящее к далёким хребтам, оставалось покойным и недвижным. Солнце скрылось, выкрасив щёки скал в розовый цвет. Ни звука, ни шороха, ничего. Его конь мирно щипал мёрзлую траву. Старик почувствовал, как задрожали его ноздри. Он был один. Совершенно один. Один в этом огромном, пустом мире.

Нет, пустынность не подавляла его, он любил простор земной и небесный, рождающий пьяную радость свободы и лёгкость сил, но пустынность не означала одиночества, подобного чёрному клейму изгнанника.

Должно быть, именно так выглядит смерть, подумал он.

Старик опустил плечи, сник и как-то сразу одряхлел внешне, непроницаемое лицо его уставилось ввысь, на исчезающий солнечный свет, а внутри всё исходилось злым, испуганным, протестующим стоном. Он поднял ставшую неожиданно лёгкой руку, чтобы заслониться от света, как вдруг холодное солнце сверкнуло прощальным лучом и окончательно скрылось за плотной завесой облаков, и тогда он принялся разглядывать свою руку. Она показалась ему слишком немощной, старческой, вся в выпирающих фиолетовых жилах и в пятнах, как у покойника. Он сощурил глаза и втянул в себя воздух.

Отсутствие живности в пространстве взгляда — хотя бы птицы, хотя бы следа на земле — было ему неприятно, мешало встряхнуться, взять за кадык свою ослабевшую волю. И тишина глухо давила на слух. Поэтому, когда издали, из самых недр мерцающего тёмной синевой, бездонного ущелья донёсся едва уловимый, но до жути близкий волчий вой, старик вскинулся, глаза его блеснули хищным огнём, пальцы вцепились в гриву коня. Он выпростал из-под себя заляпанный бараньим салом войлочный сапог, решительно впихнул ногу в стремя, приподнялся над деревянным седлом, задрал голову, вытянул шею и, наморщив нос, тонко завыл волком, как на звук родной отвечая близкому по духу существу. Вой получился хотя и продолжительный, и тоскливый, но слабый, и вряд ли его услыхал далёкий разбойник. Но с сердца будто схлынула убийственная одурь.

Как шуба с плеч, упали на землю сумерки. Зябко прижимаясь друг к другу, потемневшие деревья всё карабкались к исчезнувшим в грязном тумане вершинам. Но обезглавленные горы были похожи на объевшихся ханов. Им было всё равно.

Посыпал мелкий, сырой снег. Опускаясь на гриву коня, он сразу таял, и вскоре всё вокруг стало мокрым и серым.

— Да, вот ещё что… — сказал старик сиплым, гортанным голосом и умолк, не договорив. Отведённый в сторону вытянутый палец так и замер в воздухе. Старик забыл, что хотел сказать.

Палец заметно дрожал на весу, он был кривой, с распухшими суставами, он словно бы говорил: я устал, изнемог, я не помню. За ним, вознесённым над примыкающей к перевалу бескрайней равниной, высился шест с белым знаменем, со свисающими с него мокрыми хвостами яков числом девять. Под знаменем в два ряда выставились тридцать человек нойонов — поджарых, крепких воинов, одетых хоть и неряшливо, но богато, с огромным количеством золотых и серебряных украшений на шлемах, поясах, сбруях, оружии. Тулуй, сын вождя, алмазами выложил голенища своих сапог, а пряжку на кушаке — сверкающими разноцветными камнями величиной с лошадиный глаз, — рядом с ними старик выглядел нищим. Они стояли молча, неподвижно, только пар бежал из плоских ноздрей, и все глядели на дрожащий палец старика.

А дальше, за плечами нойонов, сколько хватало глаз, по всему пространству обледенелой равнины, вплоть до теряющейся в заснеженных сумерках смутной линии горизонта, в боевом строю без движения замерли в ожидании на замерших своих лошадях сотни, тысячи, десятки тысяч, тумены и тьмы вооружённых монголов, готовых в любую минуту единой массой двинуть туда, куда укажет этот кривой палец, расслабленно висящий над их шлемами.

Было слышно, как шуршит падающий снег.

Старик вздохнул, опустил руку и закашлялся. Он так и не вспомнил, что хотел сказать.

Высокий, худой всадник, одетый в простую доху, без доспехов, в войлочной шапке с наушниками, ударил в бока своей пегой лошади, выехал из первого ряда нойонов и приблизился к старику. Это был пленённый когда-то, во время взятия Чжунду, помилованный и вознесённый затем в первые советники кидань Елюй Чу-цай. Он остановился в двух шагах от сгорбленной фигуры. Не оборачиваясь, старик сказал, указывая наверх, и голос его прозвучал глухо и мрачно:

— Горы — это не Тенгри. Горы можно сломать. Но если горы живут вечность, то почему человек не живет вечно?

Казалось, Елюй Чу-цай сосредоточенно осмысливал сказанное, поглаживая свою длинную жидкую бороду. Во всяком случае, ответ его прозвучал спустя долгое время:

— Я полагаю, божественный Тенгри уже придумал для своего любимого сына ту судьбу, которой он останется доволен.

На лице старика промелькнула кривая усмешка: ответ удовлетворил его. Что, если и он станет одной из этих гор, самой высокой?

И всё-таки он устал. Позади по всему раскинутому вширь простору, подобно убегающей вдаль степи, тянулись шлемы, одни неподвижные кожаные шлемы. Он знал им цену. Он умел собрать их в свой пусть и старый, но по-прежнему сильный кулак и кинуть во врага, как кидают камень. Но почему он устал? Неужто ему хотелось слезть с коня, уйти в юрту и лежать на войлоке, попивая арьян и наслаждаясь молодостью жён? Конечно нет. Меньше всего он думал о таком. Не вовремя это, совсем не вовремя. И лишь горячее чувство мести возвращало ему желание действовать, приказывать, убивать, жить. Оно, как ожог, напоминало ему о себе… Иначе что делать с этой силой?

— Я бы хотел говорить с небом, — сказал он, задрав подбородок. — Но надо обернуться птицей, чтобы приблизиться к нему.

— Небо само говорит с тобой, пока ты ведёшь войну, — заметил лукавый кидань.

«Не я веду войну, — печально подумал старик, — а война ведёт меня…»

Он нахмурился. И если бы Елюй Чу-цай увидел его лицо в эту минуту, то испугался бы. Старик не всегда успевал осмысливать свои порывы. Но в этот раз он просто собирался с силами. Наконец, он втянул в лёгкие воздух и сказал твёрдым голосом:

— Да, настала счастливая луна.

Елюй Чу-цай согласно склонил голову.

— Я был прав, — сказал старик и указал хлыстом в чёрный зев ущелья. — Мы пойдём здесь.

Елюй Чу-цай поспешно согласился:

— Разведчики говорили, что проход опасен, но, как ты верно решил, переход займёт пять-шесть лошадей, и, главное, наше появление с той стороны непроходимых гор будет неожиданностью для подлых хорезмитов.

Старик молчал долго. Потом сказал:

— Вот ты умный. Мы старые товарищи. Тебе не нужна война. Ты не любишь охотиться. Ты только глядишь в свои свитки. Что там есть, кроме нарисованных крючочков? Не берёшь добычу. Одет даже как пастух.

— Я простой человек, великий хан, — ответил Елюй Чу-цай.

— И что?

— Мне мало этой добычи, и поэтому я не беру её.

— Как это «мало добычи»? Возьми больше!

— Когда не можешь взять всё, не надо ничего. Вот моя беда.

— Если бы я понимал тебя, кидань.

— Скорее, мой разум не достиг твоей мудрости, — улыбнулся советник. — Я лишь хочу понять то, что тебе уже давно понятно.

Старик повернул к нему свое потемневшее лицо.

— Тогда знай, хитрый кидань, — тихо прохрипел он, — что не я веду войну, а война ведёт меня.

Елюй Чу-цай поймал страшный взгляд старика и, испуганный, спешно прижался лбом к голове коня.

Старик оглядел своё окаменевшее войско, поднял хлыст и направил его вперёд.

— Кхэй! — проревел он неожиданно окрепшим голосом.

И вся огромная масса монголов разом сдвинулась с места и с грохотом покатила серой лавой в ущелье, по которому вовсю уже свистал ветер ибэ.

Дети новолуния

И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло.

Откровение Иоанна Богослова, 21: 1–4

Достиг я высшей власти.

А. С. Пушкин. Борис Годунов

1

Глубокой ночью, задолго до наступления часа тигра, сбитые посредине широкого загона в плотное стадо овцы забеспокоились. То ли запах, то ли звук, но что-то определённо враждебное подняло на ноги крайних и заставило напряжённо вслушиваться в бездонное дыхание обледенелой степи. В кратком их перханье слышалась недоуменная встревоженность. Как будто им самим было странно, откуда взялось зыбкое чувство тревоги в таком неподвижном, таком умиротворяюще покойном свете огромной луны. Ведь луна — это настоящий друг для пугливых овец, сторонящихся каждой тени.

Под мертвенным лунным светом голубели две бедные юрты пастухов-кочевников. Из одной ещё струился слабый дым, но все обитатели их уже уснули. Прежде чем завалиться на кошму, мужчины долго обсуждали события прошедшего дня, прихлёбывая хмельной кумыс из деревянных плошек. С приходом поздней весны забот поприбавилось, пора было решать, куда кочевать в поисках свежей травы. Животные отощали и издыхали от голода прямо на глазах: неожиданно замирали на месте, потом падали на передние ноги и сонно валились на бок, неестественно запрокинув голову. С утра до вечера взрослые и дети подбирали полуживых коз и овец, подтаскивали их к загону, силой кормили подснежной, мокрой травой и выпускали обратно в стадо. Иных обессилевших ягнят женщины забирали в юрту и отпаивали просяной водой, как малых детей, но зачастую едва окрепший ягнёнок, побывав у человека, уже не мог отыскать свою мать и бывал затоптан равнодушной отарой.

Каждый день начинался с поисков отбившихся от стада животных. Пастух уходил в степь, пока женщины суетились по хозяйству, и к середине дня возвращался, гоня перед собой пяток-другой переживших морозную ночь овец.

Отара не принадлежала пастухам, но они, безродные, помнили, что головой отвечают за неё перед могущественными сероглазыми борджегинами, владеющими миром и сотнями таких отар в придачу, ни один из которых, впрочем, им отродясь не встречался. И потому их собственная жизнь не казалась им слишком надёжным убежищем от неведомых напастей, сокрытых в загадочном небытии, но долг свой они исполняли добросовестно и спокойно, хотя едва управлялись со всё прибывающим поголовьем награбленного скота.

Вряд ли кто из благородных борджегинов знал об их существовании, разве какой-нибудь самый не важный. Приезжавший с завидной регулярностью десятник любил прихвастнуть, что собственными глазами лицезрел главного каана, и утверждал, кстати, что каан видит всю степь насквозь и для него нет секретов даже в самых захудалых краях улуса. Ему верили. Да и как не верить, когда на самом заметном месте его драной дохи болталась деревянная пайцза с таинственными знаками — символ права всё знать и за всё спрашивать. Впрочем, безусловно веря каждому слову десятника, пастухи втайне всё-таки не верили, что великий каан способен разглядеть их ничтожество, особенно по ночам. Ведь даже божественный Тенгри и тот на ночь смыкает свои всевидящие очи.

Десятник осматривал стадо, делая вид, что пересчитывает овечьи головы, но, поскольку считать умел только до десяти, старался оценить сохранность имущества знатных вождей на глазок, а чтоб пастухи не утратили рвения, всякий раз громко и внятно пересказывал им отдельные установления ясы, как то: порча отары, утрата овец или коз по недосмотру ли или по злому умыслу, самовольное употребление мяса в пищу от тех овец, что принадлежали каану и близким его, и много чего другого, за что неизменно следовало одно наказание — смерть. А если кто подавится пищей либо ступит на порог ставки знатного воина, так того надлежит не только зарезать, но прежде протащить под ставкой. Пастухи слушали смирно, они уже выбрали из своего худого стада наиболее упитанного барана, голова которого будет поднесена десятнику на ужин, а ещё пара других отданы ему в дар и ещё два — его спутникам.

Они давно пережили свой страх. Один был старик, другой хоть и молод, но задубел и покрылся морщинами раннего опыта, третий нашёл свою погибель от рук лихих людей в степи, и труп его разорвали волки. Жёны выезжали на пастбище наравне с мужчинами и не раз вместе с ними отбивали налёты блуждающих шаек, которые были хуже голодных бродячих собак и всех десятников, вместе взятых, с их вечными угрозами и неистощимым аппетитом.

И всё же степь, глубокая, вечная, гулкая степь дышала уже весной, словно мёртвой хваткой вцепившийся в жизнь, настрадавшийся, выздоравливающий человек.

Следом за крайними встревожились и те овцы, что согрелись и мирно спали внутри стада. Через минуту-другую все животные были уже на ногах. Последней поднялась старая овца, дремавшая под навалившимися на неё сородичами в самом центре отары на привязи. Сотни дрожащих ноздрей жадно втягивали вымороженный воздух. Сотни испуганных глаз косили в бездонную пустошь, слившуюся с блистающим крапом звёздного неба. Но — ни запаха, ни тени, ни шороха. Казалось, сама чёрная степь набухала невидимой угрозой, и нависшая над миром луна более не способна была защитить своим оловянным сиянием.

Проснулись и вяло забрехали псы. Отара ждала, и ожидание это было страшнее того, что могло случиться. В робкой тоске съёжились овечьи душонки, и пугливые сердца мелко затрепетали в тёплых тушах. Но вот что-то лопнуло, всклокотало, забилось кругом и повлекло куда-то, властно, точно под нож. Всё легче и шире закрутила-завертела стадо слепая паника перед притаившейся повсюду и нигде не отвратимой бедой. Животные разом пришли в лихорадочное движение, оглашая воздух трусливым перханьем. Всё колотила безмерная дрожь. Те, что покрепче, вставали на задние ноги и запрыгивали внутрь, прямо на головы сородичей, выдавливая на край слабаков, которые почти не противились, покорно принимая, видимо, своё положение заслуженным и фатальным. В том, чтобы предельно сжаться в плотную, единодушную, единоутробную массу, видели, понимали, чуяли они своё спасение, но по отдельности охвачены были одним лишь желанием как можно глубже и надёжней спрятать именно своё неуклюжее, беззащитное, обросшее свалявшейся шерстью тело. Оттого и наседали друг на друга, давились, мучились, топтали упавших, зарывались всё дальше, изо всех сил, выдёргивали головы и страстно нюхали воздух, изнемогая от ужаса и бесплодного ожидания. И лишь в растерянном блеянии ягнят томился жалкий вопрос: что будет?..

Ночь угрюмо молчала и глядела на стадо жадным взором.

2

Ранней зимой года белого дракона, приходящегося началом на месяц зул-хиджа года 615-го эры хиджры, когда Йасриб стал убежищем пророку, и соответствующего первому месяцу зимы 1219 года от рождества Спасителя в галилейском Назарете, потрёпанная не столько морозами, сколько сокрушительными атаками буранов орда монгольского каана вывалила из узкой воронки ущелья, отделяющего бывшие земли кара-китаев от владений хорезмшаха, и растеклась по песчаной долине, полной сухих зарослей лоха, тамариска, туранги и тростника. Не прошло и дня, как вся долина, сколько хватало глаз, покрылась кострами и юртами. Запахло дымом и жареным мясом баранов, птицы, собак, коней — любой живности, отнятой у потрясённых жителей окрестных селений. Во все стороны ушли отряды разведчиков. До Отрара — рукой подать. Но никто и не задумывался, когда продолжится поход, будет ли он долгим, куда поведут их темники. Каан не спешил. Он еще не решил, что делать дальше. Он отдыхал, смотрел на огонь, сосал трубку из бараньей кости, мычал старые песни. Позади была вечность, впереди — тоже вечность. Незачем было спешить.

Через три дня он разбил своё войско на четыре неравные части. Одна двинулась напрямик, чтобы осадить Отрар. Две другие были пущены вверх и вниз по реке с целью обогнуть город с флангов и, если понадобится, вмешаться. Четвёртая часть, состоящая из пяти туменов, осталась стоять в долине и ждать событий. Возглавил её сам каан. Всё его существо — до головокружения, до боли в желудке — пылало одной неувядаемой жаждой мести.

3

— Чёртов выскочка, тварь, пёс, скользкая гадина — ну какой из него владыка, да к тому же ещё и вселенной? Вселенной! Нет, ты слышишь — вселенной! Не меньше! Ещё немного, и он назначит себя Аллахом!

Распаляясь от собственных слов, Кучулук-хан — наместник хорезмшаха в Халадж-кала — не усидел на месте, вскочил и принялся ходить взад-вперёд между журчащих фонтанов, шлёпая босыми ногами по мраморному полу с мозаикой из разноцветного камня в виде сложного орнамента. Звуки его голоса гулко разносились под куполом дворца.

— Не кощунствуй, мой повелитель, — кротко заметил имам соборной мечети, который намеревался записывать указания хана, но отложил калям в сторону.

— Да разве я кощунствую? Кощунство — это понимать, что гнусный выкормыш Туркан-хатун — дай ей Аллах здоровья — держит за горло всю кипчакскую знать! А ведь именно мы отняли города у кара-китаев, и именно нам он обязан своим возвышением! И что? Я довольствуюсь званием наместника в собственных владениях, читаю хутбу и чеканю монету с именем Ала ад-Дин Мухаммада! Да кем он себя вообразил?

— Скажи, — так же кротко спросил имам, — неужто сейчас время думать об этом?

Но Кучулук-хан не замечал слов имама, ему, как обычно, не требовался слушатель.

— Сперва провозгласил себя Вторым Искандаром, присвоил титул Двурогого. Этого показалось мало, и вот мы стали прославлять его как султана Санджара. Подумать только, великого Санджара! Ты слышал, у него на руке перстень с печатью «Тень Аллаха на Земле»? Я своими глазами видел эту надпись. Так и есть, лопни мои глаза, — тень Аллаха! И куда только смотрит Туркан-хатун, дай Аллах ей долгой жизни? Мать она ему или не мать?

— Туркан-хатун всегда заступалась за наш род.

— Ну да, — недовольно согласился хан, — только вот что делают при дворе шаха наши дети? Их держат там, как заложников, заодно с пленными главарями персов. Он что, не доверяет своим слугам? Тебе известно, что дважды в день они отбивают наубу в двадцать семь литавр палками, украшенными самоцветами, чтобы прославлять нашего владыку вселенной? Как представлю своего мальчика Алтун-Ашука, колотящего в литавры этими самыми палками, у меня понос начинается.

— Успокойся, мой повелитель, не надо чувствам овладевать разумом. Перед нами растёт угроза более опасная.

— Ну ничего, — потрясал руками Кучулук-хан, — скоро ему конец. Падёт на голову хорезмшаха проклятие Всевышнего! Ведь теперь наша гроза вселенной желает стать султаном ислама и всех мусульман. Если бы войско не помёрзло по дороге к Багдаду, кто знает, что было бы с халифом? Шах давно требует власти Сельджука в Багдаде. Но это даже хорошо. Потому что ан-Насир отказался оглашать во всём халифате хутбу с его именем. Ты понял меня, имам: он отказался. И нам следует этим воспользоваться… Ничего не пиши!

— Я ничего не пишу, — заверил имам и склонил голову. Он ждал момента, чтобы донести до хана свою встревоженность: ночью его разбудил писец, примчавшийся из соседнего города. Имам оставил его дожидаться возле вторых дверей, ведущих во дворец.

Кучулук-хан поёжился, укутался в стёганый халат.

— Что-то ноги у меня замёрзли, — проворчал он и трижды хлопнул в ладони.

Из полумрака прихожей показался слуга.

— Вытащи-ка из постели какую-нибудь девчонку и позови моего сына Кара-Куша, — распорядился хан, усаживаясь в кресло. — А также визира сюда, — крикнул вдогон убегающему слуге.

Спустя минуту в зал впорхнула ещё не остывшая от сна наложница с распущенными волосами, в шёлковой рубашке и тонких шароварах. Имам немедленно уткнул глаза в лист бумаги, как бы не замечая соблазнительную посетительницу. Судя по всему, девушка хорошо знала свою миссию в столь ранний час, поскольку без подсказки подлетела к хану и улеглась перед ним на спину, предварительно обнажив живот.

— Я позвал тебя, уважаемый, достопочтенный ал-Мысри, вот с каким вопросом, — задумчиво продолжил свою речь хан и уложил озябшие ступни на тёплый живот наложницы, — а не пора ли и нам перестать читать хутбу с именем Мухаммада, сына славного Текеша, опозорившего имя своего отца?

Согласный с каждым словом хана, имам молчал, поджав губы. Только бегущая по виску жилка напряжённо подрагивала.

— Ведь, в сущности, хорезмшах удрал в Самарканд, страшась не столько диких кочевников, сколько наших воевод-кипчаков, которые в нынешней ситуации могут повернуть копья против него самого. Уж не знаю, что так напугало нового Искандара, но в одном он прав: многие воспользуются смутой, чтобы вернуть власть над тем, что им и так принадлежит. А кое-кто постарается сыграть и более сложную партию. Надеюсь, ты уже понял, высокочтимый имам, мои намерения?

Имам ал-Мысри собрался с духом, поднял голову и, стараясь не смотреть на безвольно лежавшую под ногами хана девушку, с плохо удерживаемым волнением ответил:

— Конечно, мой хан, твоя прозорливость всегда обгоняла вялый бег времени, и мудрость твоя, присущая лишь тебе одному, неизменно, мой повелитель, защищала… поражала… — Имам запнулся, словно выдохся, и продолжил с отчаянной решимостью: — Но позволь сейчас обратить твой взор на ту опасность, которая вот-вот обрушится на наши головы. Сегодняшней ночью я получил сведения, насторожившие меня. Не просто так хорезмшах побоялся открытой битвы. Возможно, он действительно не видит за собой силы, способной остановить монголов.

— Вот-вот, — подхватил Кучулук-хан, — сейчас самое время отложиться от проклятого Мухаммада. И не только, не только. Теперь это уже полдела… Ты, конечно, знаешь, с каким уважением я отношусь к халифу ан-Насиру и его двору. Так вот, мне бы хотелось, чтобы и ан-Насир испытывал ко мне не менее глубокие чувства. Когда ты был в Багдаде и беседовал с ним, не заметил ли ты, что халиф понимает, что нуждается в надёжном плече на востоке исламского моря?

— Да, мой хан.

— Разве он не видит, что надёжных друзей следует искать среди умных?

— Да, мой хан.

— Нет, имам! — Кучулук-хан приподнялся в кресле и с силой надавил ступнёй на живот девушки, так что та, не смея издать звука, выгнулась от боли. — Нет. Друзей нужно искать среди умных и опасных. После притязаний хорезмшаха это он наверняка понимает. Но ему нужна личная преданность. А нам нужна сила. Потому что только сила — причём чужая — представляет опасность для его могущества. А в сочетании с умом такая сила способна заставить халифа выглянуть за предел ближнего круга и догадаться, что личная преданность не укроет от всех бед, подстерегающих слабых владык на земле Аллаха. А чтобы увидеть незнакомого друга, прежде надо испугаться и поверить ему.

— Но у нас нет такой силы, мой повелитель, — заметил имам. — Мы располагаем хорошим, надёжным, но всё ж таки небольшим войском, даже если заберём в него всех мужчин и подростков из наших селений… И потом, при чём здесь халиф, я не понимаю, когда с севера на нас надвигается настоящая буря?

— Честное слово, иногда мне кажется, что я один такой умный, а кругом меня одни валуны! — Хан вскочил с места, и девушка, не выдержав боли, вывернулась у него из-под ноги. Раздосадованный, он пнул её и крикнул: — Пошла вон, бесстыжая сука! И передай евнуху, чтоб влепил тебе десяток палок!

Закрыв лицо руками, наложница кинулась к выходу, где чуть не столкнулась с сыном Кучулук-хана, входящим в покои отца.

— Вот! — рявкнул хан и выбросил указательный палец в сторону сына. — Вот он понимает меня!

— Я только хотел сказать, — пролепетал имам, — что слухи, которые доходят до меня, вызывают опасения.

— Не верь слухам, благочестивый шейх! Чего нам бояться?!

Имам встал на ноги. Измазанные чернилами пальцы теребили калям. Пересохшими губами, сипло, но всё же с твёрдостью в голосе он сказал:

— Послушай, повелитель, я по-прежнему желаю обратить твоё внимание на то, что, может быть, уже через несколько дней мы увидим монгольское войско под стенами нашего города. Они придут с севера. Сегодня ночью ко мне прибежал писец из Карашкента, а это всего в сотне фарсахах отсюда. Он принёс страшные вести. Позволь, я позову его, чтобы ты сам услышал о тех, с которыми нам предстоит встретиться. — И, помолчав, потряс головой. — Это не обычные кочевники.

— Пёс с тобой, — согласился хан и запустил пальцы в волосы на груди, — зови своего человека.

Тем временем Кара-Куш приблизился к отцу, поцеловал руку и встал у него за плечом. Имам поклонился и вышел, чтобы вызвать писца.

— Ну вот что, — повернулся хан к сыну, — если наша интрига не даст сбоя, мы обретём блаженство уже на земле. Подняться так высоко… дух захватывает! Надо использовать роковые события в своих целях. Так поступает мудрый! Ты отправил посыльного в Ургенч?

— Только вчера.

— Хорошо. А в Самарканд?

— И в Самарканд, и в Герат, и в Бухару, и в Мерв. Всего десять городов, как ты приказал. Все они вызубрили имена людей, с которыми им надлежит встретиться, и, конечно, знаки. Я проверил, и не раз.

— Хорошо, Кара-Куш, я в тебе не ошибся. Главное — подловить Мухаммада в той норе, которую он выберет. Это хитрая лиса.

— Нам помогут верные люди. Уже сегодня из Самарканда прискакал гонец и сказал, что хорезмшах там.

— Замечательно. Пусть готовится в обратный путь. Я напишу шаху послание, постараюсь заверить его в своей преданности. Пусть считает меня братом.

— Ещё неизвестно, кто из вас большая лиса, — засмеялся Кара-Куш.

— Если руками монголов удастся свалить Мухаммада и приблизиться к халифату, у ан-Насира не останется сомнений, на чьё плечо ему опереться. Эта паутина нигде не порвётся, ибо никто из наших друзей ничего не знает о других и доверяет мне одному.

— Но к монголам перешли уже многие… причём вместе с войском…

— Да, но никто из них, сын мой, не выточил ключей, бескровно отпирающих города Хорезма вплоть до самых границ с халифатом. Все они что-то значат, пока не сдали врагу свои крепости, а после… Не думаю, что у монгольского хана другое мнение.

В дверях появился имам. За ним, судя по всему, писец, который немедленно упал на четвереньки и пополз через весь зал к ногам владыки. Его маленькая голова на жилистой, сморщенной, как у черепахи, шее вытянулась к завернутым кверху мыскам шлепанец хана и припала к ним.

— Ну ладно, хватит, — сказал Кучулук-хан, — встань и говори.

Слуги внесли и установили перед диваном, на котором разлёгся хан с сыном, подносы с чаем и сладостями. Хан жестом предложил имаму угощаться, но тот вежливо отказался и стоя замер позади. Немолодой писец, измученный, заросший щетиной, со свежим следом плети на лице, нерешительно поднялся с колен.

— Досточтимый имам ал-Мысри сказал, что ты примчался из Карашкента?

— Да, это так, великолепный, — ответил писец почти шёпотом.

— Говори громче.

— Прости, у меня сорван голос… — Он метнул взгляд на имама, который адресовал ему успокоительный жест. — Но я постараюсь.

— Что теперь с Карашкентом — после прихода кочевников?

Писец развёл руками: так, словно отчаялся найти пропажу.

— Поверишь ли, великолепный, что Карашкента больше не существует. Стены разрушены, а что ещё стоит, то объято пожаром. Город доблестно сражался, но долгая осада и великое множество неверных — всё это превзошло человеческие возможности. И Карашкент пал.

Хану показалось, что от выбранной им позы немеет нога, он повернулся на другой бок и понял, что это ему только показалось. Нахмурив брови, он спросил:

— Но кто они такие, эти самые монголы?

Голос его звонко разлетался по залу, между тем как к напряжённому полушёпоту писца приходилось прислушиваться. На лице писца проступил ужас.

— Не знаю, — ответил он, — в жизни мне не доводилось встречать таких людей… Да и люди ли они?

— Не понимаю тебя.

— Они пришли откуда-то с севера… возникли внезапно… низкие, грязные, крепкие.

— И что?

— Понимаешь, владыка, в них есть нечто такое, что неподвластно разумению, данному нам Аллахом. Ведь если кто побеждает в битве, у того хотя бы глаза горят. А тут… Когда они вошли, когда закончились уличные схватки, то оставшимся в живых — всем, до последнего младенца! — велено было покинуть убежище и выйти наружу. И вот, без обычных в таких случаях склок, они вынесли и тут же поделили между собой добычу, а тех, кто побогаче, резали на куски прямо на месте, допытываясь, где спрятаны их сокровища. Тем, кто сопротивлялся им, вскрыли животы, а затем уничтожили их семьи, близких, приспешников, друзей, вплоть до грудного ребёнка и последнего слуги. Веришь ли, где было народу много тысяч, без преувеличения не осталось и сотни. Но самое страшное, что всё это они проделывают так буднично, бесстрастно, словно повинуются какому-то лишь им доступному повелению, как если торговец раскладывает свой товар перед лавкой или писец очиняет калям. Они не боятся боли, им нет дела до страданий тех, кто не монгол. Они ценят умение ремесленников, которые им полезны, но ровно до тех пор, пока нужда в них не отпадёт, и тогда убивают их, как и любых других, чтобы не было нужды делиться с ними пусть даже горстью награбленного зерна. Они ведут счёт каждому пленнику и любят укладывать мертвецов в аккуратные горы — детей, мужчин, женщин. Они вообще… аккуратны в этих делах. А женщин насилуют прямо на глазах у мужей, да, впрочем, у всех людей, как если бы дело происходило перед стадом овец, которых потом режут, чтобы уменьшить поголовье… И если мы люди, а они за людей нас не держат, то кто тогда они сами?

В наступившей тишине никто не обратил внимания на появление в дверях вызванного ханом визира, который, многократно кланяясь, прошёл несколько шагов внутрь зала и замер в почтительной позе. Хан задумчиво ковырял длинными ногтями сушёные фрукты. Чай остыл.

— Ты красноречив, писец, у тебя красивая речь. Должно быть, окончил медресе? — наконец проговорил он. — Кровь стынет в жилах от твоих сказок. Но каков боевой пыл у монголов?

— Их так много, великолепный, что им безразличны собственные жертвы. Поэтому они идут до конца.

— У страха глаза велики! — вскинулся Кара-Куш. — Можно подумать, что это войско самого шайтана, а не свора грязных кочевников, которые расплодились, как саранча, в какой-то заросшей степи! Тебя послушать, так они ничего не боятся!

— Больше всего они боятся своего хана, — склонил голову писец. — Другого страха у них я не увидел. Но хана своего они боятся так, как самый низкий раб не боится своего хозяина. Имя ему — хан всех монголов.

— Ну а сам-то ты видел его? Собственными глазами?

— Совсем недолго. Издали.

— И каков он собой?

— Большой… В золотом шлеме на голове с султаном из перьев райских птиц. Сильный… Одного его взгляда довольно, чтоб загорелись поля… Я видел его издали.

— Ага! — Кучулук-хан увидел визира. — Вот и дорогой Элькутур пожаловал! Хвала Аллаху, вино не выбило тебя из седла! Слыхал ты этого писца?

Визир кивнул.

— А не кажется ли тебе, хм, что перед нами обыкновенный лазутчик, которого монгольский хан послал, чтобы вселить в нас трепет?

Визир опять кивнул.

— Вот что! — Он хлопнул в ладони и, дождавшись появления двух стражников, велел: — Доставьте-ка этого красавца в зиндан. Я поговорю с ним позже. — И, повернувшись к онемевшему писцу, бросил: — Когда тебе выкрутят яйца лозой и вырвут ногти, мы узнаем, что ты ещё вспомнишь интересного.

— Великолепный… — только и вымолвил писец, уводимый стражниками.

Вытирая платком взмокший лоб, имам выступил вперёд.

— Прости, мой повелитель, — произнёс он, задыхаясь, — но это несправедливо. Я хорошо знаю этого человека. Он служит в медресе Карашкента и пользуется уважением духовенства. Он пришёл ко мне, и это я позвал его сюда. Какой он лазутчик?.. Прошу тебя… Это несправедливо.

— А кто сказал, что мне нужна справедливость? — усмехнулся хан, но по тому, как дёргалось у него веко, было видно, что усмешка получилась напряжённой. — Скажи, Элькутур, что нового слышно об этом хане северных дикарей?

Всю ночь прокувыркавшийся в гареме и потому изнывающий от головной боли визир кашлянул и ответил:

— Всё то же. Свиреп. Мне подтвердили, что в Отраре Йанал-хану в глаза и уши залили расплавленное серебро, и хан самолично наблюдал за казнью.

— Ну, это мы и без тебя знаем. Зачем Йанал-хан перебил караван, который монгольский хан отправил шаху? Это месть.

— Ещё он разрушил Карашкент.

— Только что об этом говорил писец.

— Прости, я пришёл позже.

— Ладно. Какие подробности?

— Чтобы войти в город, забросал ров телами пленных и по ним уже провёл конницу…

— Довольно!

— Видишь, — вмешался имам, — писец не врал. Отпусти его.

— Я сам знаю, что мне делать! — Кучулук-хан почесал бороду. — Странный он, этот дикий хан… Зачем столько бессмысленных жертв и разрушений? Похоже, он очень мстительный и не прощает обид. Сколь же глуп оказался хорезмшах, когда обрил бороды двум послам монгольского хана и в таком виде отправил их назад! Думал ли он, чем это обернётся? — Он хохотнул было, но смех получился невесёлый.

— Вряд ли, — заметил имам с плохо скрываемой язвительностью.

Визир изобразил на лице кисловатую готовность поддержать смех и вдруг сказал:

— Ураган какой-то. — И, спохватившись, поспешно добавил: — Гарнизон мы укрепили. Фуража в достатке. Еды хватит на месяц, может, полтора. Люди готовы биться до конца. Мы выдержим.

— Да, до конца! — поддержал его Кара-Куш, мечтавший наконец испробовать в деле личный отряд молодых всадников.

Кучулук-хан поморщился:

— Собственно, я созвал вас здесь, правоверные, чтобы огласить своё решение. — Хан принялся ходить по залу, обмакивая руки в фонтаны. — Тебе, ал-Мысри, надлежит проследить, чтобы с сегодняшнего вечера не читать отныне хутбу с именем Ала ад-Дин Мухаммада и оставить лишь моё и халифа ан-Насира.

Имам чинно поклонился.

— А тебе, визир, изъять из обращения монету с именем хорезмшаха и немедля чеканить монету с именем Кучулук-хана. А те монеты, что содержат имя Мухаммада, переплавить на новые. Понятно?

Визир поклонился трижды.

— А теперь иди, Элькутур.

— Забыл сказать, мой хан, — задержался визир, — в некоторых селениях люди видели незнакомых всадников. Два, три. Они наблюдали. Потом ушли. Это всё.

Визир удалился. Нависло угрюмое молчание, в течение которого хан продолжал баловаться с водой, а Кара-Куш ел финики. Наконец, имам воздел руки кверху и тихо сказал:

— Но ведь это заговор.

— Да, — просто ответил хан и рассмеялся, на сей раз непринуждённо. — И что? Первый в твоей жизни? Всё стоит золота, и каждый волен продаться, если цена не выше стоимости его жизни. Надо подготовить два послания. Одно — хану монгольскому. Это сделает Кара-Куш. А другое — в Багдад халифу ан-Насиру. В нём следует сообщить о наших переменах, а также о том, что владыка Халадж-кала Кучулук-хан идет на хорезмшаха войной вместе с монгольским ханом, который доверяет ему и слушает его советы.

— Будет исполнено, — осипшим голосом сказал имам и, покачав головой, еле слышно добавил: — Время ли теперь чеканить монеты?..

— Халиф вынужден будет поверить тому, кто отведёт таран от ворот, ведущих в его владения, — хан сделал паузу, — либо для того, чтобы избежать удара, либо — чтобы удар усилить. — Он подошёл к имаму и тронул его за худое плечо. — Вот она, наша сила, имам, сила неверных, которая, конечно, сама иссякнет, и очень скоро. Дикие орды кочевников не любят жары. У них короткое дыхание. Ну, погуляют, пограбят и — назад, обратно. А там, глядишь, выпадет случай — и поможем им воротиться в степь. Головы их вождей недорого стоят.

— Ты затеял опасную игру. Не представляю, как можно договориться с монголами.

— Можно, — устало махнул рукой хан. — Не забывай, что это просто кочевники — да, сильные, страшные, злые, но — кочевники. Дикие орды неверных. Где им понять тонкость хорезмской интриги.

— Ты не услышал, мой хан, — вздохнул ал-Мысри. — Ты не услышал.

Когда имам ушёл, Кучулук-хан обратился к Кара-Кушу, ловившему каждое слово отца:

— Ну вот, ты понял? Пути назад нет. Монгол не тронет нас, потому что только мы можем подать известный нам знак, чтобы наши люди… люди, которых мы купили дорого, открыли ворота неприступных крепостей. А халиф будет думать, что вместе с монголами мы ведём войну против Мухаммада, и, конечно, начнёт опасаться, как бы эта война не перекинулась к нему. Волей Аллаха победит умный, опасный и сильный… А теперь иди, сын. Времени у нас мало. Желаю увидеть послание к хану монголов уже сегодня.

Кара-Куш поцеловал отца и пошёл к выходу походкой крепкого, молодого самца.

— Нам надо успеть, — вдруг сказал хан.

— Что? — не понял Кара-Куш.

— Просто… Нам надо успеть.

Оставшись в одиночестве, хан некоторое время неподвижно полулежал на диване, уставив взгляд в одну точку. Потом он встрепенулся, точно стряхнул с себя тяжкое наваждение, и встал. Снаружи доносился мирный гул улицы, прорезаемый криками бродячих торговцев. Из глубин дворца текло сладкое пение наложниц. Журчали фонтаны. Попискивали птицы в золочёных клетках. Хан накинул на себя парчовый халат и босой вышел на террасу, вознесённую над городом. Камни пола уже достаточно нагрелись на солнце, но пока не обжигали пятки. Он неспешно направился к парапету, слушая, как постепенно нарастает шум базарной площади. Ясный небосвод расплывался в глазах радужными кругами, и казалось, солнце, будто цыплёнок, ласково трётся о щеки. С каждым шагом он чувствовал, как всё сильнее им овладевает приятная истома: край парапета сонно покачивался впереди в ритм с лёгкой шёлковой занавеской над входом в покои жён. Хан подошёл к краю и глянул вниз.

В пёстрой толчее небольшой рыночной площади, зажатой между стенами дворца и мечетью, то там, то тут вздымались выплесками разноцветные полотна шёлковых тканей, мелькали-перемешивались платки, тюбетейки, чалмы учащихся медресе, женские тюрбаны с яркой вышивкой, кожаные шапки, сверкающие шлемы воинов и даже папахи из чёрной овчины и серого каракуля на головах стариков. Чего только не предлагал пятничный хорезмский базар, каких только услад человечьих не утолял он, какими соблазнами не завлекал в дурманящую свою паутину! Тут тебе и бобры, и горностаи, и крашеные зайцы, и белки, куницы, волки, соболя, тут и кольчуги на любой кошель, рыбий клей, амбра, мёд, лесные орехи, мечи булгарские, мечи арабские, славянские, хорезмские, тут и печенье сочное, сухое, и кунжут, изюм, древесина, полосатые халаты, ковры иранские, гуридские, любые, одеяла, колпаки, стрелы, воск! А что за парча — самой лучшей выделки парча! Лучше и быть не может! А луки, а рыба, а сыр, а одежда невероятнейшей окраски! — и чудесные узбекские шаровары, и шлёпанцы по ноге, и покрывала мульхам, и соколы, и сабли, и белая кора тополя! А вино! золотое, преступное, томное! Запах того вина долетал до ноздрей хана — вот какое то было вино! А по краям — бараны, коровы, птицы, козы, славянские рабы и невольницы! В густом гуле торга то и дело пробивались вопли спорщиков, высекавшие верную цену товару, и смех в чайханах, заполненных праздными зеваками. И через всё это буйное великолепие тонкой нитью тянулся назойливый звук двухструнного дутора…

Внезапно словно дрожь пробежала по торжищу. Толпа вдруг замешкалась, точно прислушалась к шёпоту, вмиг облетевшему каждое ухо, и в ту же минуту с высоты башни своего дворца Кучулук-хан узрел сотни лиц, обращённых прямо на него. А ещё через минуту вся площадь осела на колени.

Сердце хана сжалось от гордости. Его убеждали отвести базар от стен дворца, но он распорядился оставить. Изобилие рынка скрывает нищету. Хан с трудом отвёл глаза от застывшей толпы, туда, где за сверкающими небесно-голубой глазурью усадьбами богатых горожан, за площадью, на коей чуть ни ежедневно жители задорно рвали и забивали камнями всякого, на кого указывал кади, за синими, со сверкающими полумесяцами куполами мечетей в облаках пыли туркмены занимались конной выучкой на ипподроме, где среди амбаров и кузниц, шелковичных, плотницких, оружейных мастерских, среди налезающих друг на друга бесконечных хижин простые жители вели счёт будничным заботам, а внутри шахри-стана за внутренним рвом суетились по крепостным стенам ополченцы. И далее — за внешними укреплениями, за рыжими виноградниками, садами, за иссечённой арыками пашней открывался необъятный простор с убегающими к горизонту тополями, с верблюдами, тянувшими арбу, с тихо плывущими по реке судами, нагруженными пшеницей и ячменём, и еле видимой линией далёких синих гор.

Не отводя глаз от горизонта, хан отступил на пару шагов, и минуту-другую спустя шум на базаре возобновился с прежней силой. Хан повернулся кругом — всюду одно и то же — сонный, бессрочный покой с теми же тополями, верблюдами, арбой, с теми же не то явными, не то кажущимися горами, повисшими в поднебесье.

«А где север-то?» — вдруг спросил он себя, замер на месте и даже развёл руками в недоумении. Пот выступил у него на лбу.

— Где север? — уже вслух повторил он вопрос, растерянно огляделся по сторонам и принялся быстрым шагом ходить кругами по террасе, вглядываясь в даль и стараясь уцепиться хоть за какой-нибудь ориентир, подсказку. — Тьфу ты, не понимаю… Совсем, что ли, голову потерял?.. — Он нервно рассмеялся. — Где же он… где, зараза?..

Где север?!

4

По холмистому склону, покрытому изумрудно свежей травой, мелко перебирая ногами, бежал истерзанный человек. Растрепавшийся тюрбан бился у него за спиной. Судя по обрывкам ремней на поясе и плечах, это был простой ополченец. Он бежал, вцепившись руками в волосы, раскрыв рот в беззвучном крике, бежал прочь, неведомо куда, спасая не столько своё тело, сколько рассудок. Можно было подумать, что он только что своими глазами видел конец света.

Невыносимо томительной нотой прорезал воздух упругий звук, и в спину бегущему коротко ударила стрела. Не останавливаясь, он упал и покатился вперёд, ещё полный жизни и молодых сил, пальцы его судорожно хватались за траву, пытаясь удержать себя в этом мире. Потом он замер на спине с неловко выгнутой грудью из-за упиравшейся в землю стрелы и какое-то время жил, глядя в небо высыхающими глазами, и в ушах постепенно затихал стоголосый вой приуготовленных к деловитой резне бесполезных детей и старух. А вдали, по самому краю равнины, буднично перекидываясь отрывистыми фразами, шла группа монгольских конников. Один из них запихивал лук в чехол. Никто не обратил внимания на потерю одной стрелы.

В действительности погода стояла ясная, солнечная. С раннего утра небо было промыто до светло-бирюзового блеска и сонно сияло над далёкой, притихшей землёй. И птицы взлетали высоко, беззаботно купаясь в воздушных потоках возле самого солнца. Но в руинах города, известного как Ак-кала — Белая крепость, уже которую неделю висел чёрный дым, то и дело перебиваемый гранатовыми всполохами неугасимых пожаров, и казалось, будто ночь не оставит эти места уже никогда. Это зрелище неизменно завораживало каана, вселяло в него ощущение власти над человеческой волей, веселило. Поверженный враг так же великолепен, как загнанные и расстрелянные кабаны, буйволы, волки. Из мучений его, из слёз, ужаса, низости всегда в полный рост поднимается триумф. Разве кто думает о мясе, когда идет большая охота?

В сопровождении небольшого отряда телохранителей-кешиктенов старый каан медленно ехал на своей любимой гнедой кобыле с белой головой по заваленной щебнем и трупами улице былого Ак-кала. Город сопротивлялся больше месяца, и за это его не просто разграбили, а буквально разнесли по земле, хотя открывшим ворота имамам и было обещано, что пострадают только начальник гарнизона и те защитники, что запятнали себя кровью монголов. Пленных оказалось слишком много ещё с предыдущих побед. Столько не надо, хватало на всё — и рыть рвы, и строить осадные машины, и первой волной штурмовать крепости. Хватало женщин, мастеровых людей, учёных. Поэтому жителей Ак-кала вывели в поле, разбили примерно на равные части по числу отряженных для этой работы вооружённых топорами монгольским воинов и затем принялись методично рубить, как это происходит со стадом овец, по той или иной причине подлежащему уничтожению.

Когда от города остались одни руины, каан захотел взглянуть на них. Издалека, можно было подумать, что почтительные сыновья покорно следуют за престарелым самодуром-отцом, которому взбрело в голову прогуляться на пепелище. Впечатление только усиливалось, если сравнить богатые доспехи кешиктенов со скромным, если не сказать бедным одеянием старика: драная шапка, войлочные сапоги, поношенный халат, надетый поверх лоснящихся от времени кожаных лат.

Лошадь каана то и дело спотыкалась о камни, но он словно не замечал этого. Почему-то не было торжествующей радости в его сердце. И то, что под глазом вздулся здоровенный ячмень, мешающий ясно видеть, заслонило на какое-то время чувство язвительной мести, близкое и понятное ему не меньше, чем любовь к матери. Каан с досадой потёр ячмень рукояткой плети, поморщился и огляделся по сторонам. Как и было приказано, более ничто не заслоняло окрестностей города, они просматривались насквозь. Это вызвало в нём удовлетворение. И вместе какую-то скуку. Странную скуку, чем-то похожую на бездомного пса, трусящего пыльной дорогой в жаркий полдень куда-то. Вдалеке пленные писцы пятые сутки подсчитывали число убитых, перебирая груды отсечённых правых ушей. «Зачем?» — скучно подумал каан и вспомнил, что на том настоял его советник Елюй Чу-цай, желавший учитывать все достижения и приобретения орды.

Неожиданно каан натянул поводья и уставился куда-то в сторону. Свита также замерла на месте. Каан поднял плеть и указал вдаль. В плывущей завесе из сизой пыли и дыма просматривалась фигура человека, неподвижно стоявшего в развалинах на коленях.

— Турчи-нойон обещал, что к утру второго дня здесь не останется ни одного живого хорезмита, — без всякой угрозы и вообще какого-либо выражения в сиплом голосе проговорил он.

В ту же минуту самый молодой из багатуров ударил пятками в бока своему коню и сорвался было с места, намереваясь исполнить обещание Турчи-нойона, но старик коротким жестом остановил его порыв. Затем легко тронул свою лошадь и не спеша направился к стоящему на коленях мужчине. Все последовали за ним.

Это был пожилой, но ещё не старый человек, худой до костлявости, одетый в обгоревший по краям полосатый халат. Лицо его было измазано сажей, одна сторона лица оплыла чёрным синяком, голова не покрыта. Длинные седые волосы растрепались, обнажив заметную лысину. Человек стоял на коленях перед грудой битого камня, и в ногах у него тлели затоптанные свитки.

Каан подъехал совсем близко и, откинувшись на заднюю луку деревянного седла, аляповато отделанную серебром, уставился здоровым глазом на последнего обитателя Белой крепости. Тот, как ни странно, не обратил внимания на подъехавшую процессию и остался в прежней коленопреклонённой позе, глядя перед собой. Каан хмыкнул и повернул лицо к толмачу.

— Спроси, кто он такой?

Насмерть перепуганный толмач из кипчакских купцов-караванщиков спешно сложился в седле пополам, вытянул шею, чтобы незнакомец сквозь треск горящих руин разобрал каждое слово, и, заикаясь, перевёл вопрос каана. Лишь тогда незнакомец поднял голову.

— Секретарь кади, — глухо ответил он, обращаясь исключительно к старому каану. — На этом месте стояла наша мечеть.

— Хм… Как ты здесь оказался?

— Был в Бухаре. Кади послал в медресе за свитками. Вот они.

— Ты пришёл сюда ночью?

Хорезмит огляделся по сторонам.

— Ушёл… вернулся… — пробормотал он, словно в тумане. — Здесь была мечеть. Её отовсюду видно. Большая, с высоким минаретом… Там — лавка торговца фруктами, там — мясом… Вон там старый Эль Чур держал чайную… бегали дети… его все знали… А там был базар…

Толмач, пожимая плечами, переводил.

— Ничего, — усмехнулся каан, — скоро здесь будет хорошее пастбище для коней.

— Я написал историю этого города… — горестно прошептал хорезмит и поднял с земли грязный свиток. Потом взглянул прямо в лицо каану и повторил сказанное в полный голос: — Я написал историю города Ак-кала. А что написал ты?

— Э-э, я не умею писать. Зачем это? — Неожиданно старик расхохотался. — Слова — пыль. Когда владеешь народами, — он вытянул руку и сжал кулак, — слова потекут туда, куда я посмотрю.

— Значит, ты и есть тот самый хан?

— А ты, значит, книжник? Лучше бы ты умел лечить глаза. Не бойся, я таких не трогаю.

— Люди говорят, что ты все города вот так…

— Нет, не все. Только некоторые. Мой сын отравился фруктами, которые притащили ваши имамы. Я думал, что он скоро умрёт. Но Вечное синее небо спасло ему жизнь, и я поклялся отблагодарить Небо за доброту.

— Пара гнилых груш стоила целого города?..

Хорезмит нравился каану удивительным безразличием к возможным последствиям своей храбрости. Такие люди всегда вызывали у него уважение.

Каан нагнулся к нему, отвёл руку назад, как бы указывая на дымящиеся просторы.

— Ответь мне, раз уж ты книжник, — сказал он, — будет моя слава жить всегда?

Плечи хорезмита обвисли ещё больше, и он ответил:

— Тебе нужна вечная слава? Боюсь, о тебе некому будет рассказывать, потому что ты, хан, несёшь гибель всем, кто способен выдержать твой взгляд. Мёртвые народы ничего не помнят.

Лицо каана окаменело, из-под выпуклого века холодной яростью полыхнул зеленоватый глаз. Старик схватился за меч, но сдержался и прохрипел с заминкой:

— Меня прославят другие народы… глупый хорезмит!

Затем повернул лошадь и решительно поскакал прочь. Кешиктены потянулись за ним. Последний из них, рослый молодой монгол с тонкими щегольскими усиками, развернул своего коня вкруг стоящего на коленях человека, круто перегнулся, одновременно вытащив из ножен меч, ухватил мужчину за бороду, дёрнул к себе и двумя короткими, сильными ударами, какими рубят капусту, отсёк ему голову. Тело упало на свитки. Отбросил голову в сторону, спугнув зазевавшуюся ворону, вытер меч о голенище и кинулся догонять своих.

Каан ехал и задумчиво почёсывал раздувшийся ячмень.

— Лекарь говорит, что глаз надо обложить помётом фазана и жёлтой глиной, — заметил он, ни к кому, в сущности, не обращаясь и думая о другом. — А по мне, так само пройдёт. Все лекари воры.

Каменное сердце каана изнывало от тоски.

5

Никто не смел его спрашивать. Спрашивали обречённые, которым нечего было терять. И пьяные, потерявшие голову на пиру. Гнев баловня небес непредсказуем. Все ожидали указаний, чтобы неукоснительно их исполнить. Никто не возражал, не задавал лишних вопросов. Слово каана всегда было последним. И если темнику в далёкой Гоби одинокий курьер приносил высочайшую весть о назначенной ему казни, темник садился на коня и покорно ехал туда, где сподручнее было его обезглавить. Так на мягких лапах подкралось одиночество, едва ли осознаваемое им в полной мере, которое всё крепче теснило сумрачной печалью, когда, как теперь, не с кем поговорить просто, непринуждённо, а поговорить хочется… хочется спросить… ответить…

— Туда, — буркнул каан, и процессия повернула на густой шум, похожий на завывание наползающей бури, который доносился из-за бурых холмов, покрытых выгоревшими на солнце виноградниками. Из кустов под копыта выпрыскивали ошалевшие кролики и метались по сторонам. Небеса затянуло серым газом от пепелищ, сквозь него то и дело пробивались и исчезали солнечные лучи.

Взойдя по утрамбованной щебнем тропинке на самый высокий холм, они ненадолго задержались на месте. С возвышенности земля будто ныряла книзу, образуя огромную тазообразную впадину, используемую, судя по всему, для каких-то сельских нужд. Однако сейчас всё пространство вплоть до линии пирамидальных тополей по горизонту буквально кишело плотной человеческой массой, которая шевелилась и стонала, точно единое живое существо, страдающее от боли и ужаса. Всё население города, целиком, до младенца, было сбито здесь, на широкой равнине, из мирной пашни превращённой в место невиданной расправы. Вот уже несколько дней с деловитостью сельского старосты, вымеряющего рога у племенных бычков, монгольские воины, наравне с посудой, одеждой, тканями, оружием, украшениями и прочим скарбом, распределяли захваченных людей, отделяли жён от мужей, детей от матерей, богатых от бедных, слабых от сильных, здоровых от больных, плотников от жестянщиков, жестянщиков от шорников, шорников от ткачей — а отделив, хладнокровно резали лишнее — а значит, ненужное — человечье стадо грубыми короткими ножами, сбрасывая трупы в арыки, вдоль и поперек пересекающие поля. Мутно блестели под чёрным небом грязные монгольские шишаки.

Погружённый в себя, каан не смотрел вниз. Всё это он видел сотни раз и давно не испытывал острых чувств от подобных зрелищ. В глазах вяло тянулись радужные круги, и свет пробивал будто бы изнутри, будто солнце светило в нём. Невероятным покоем окутался разум. Так птица замирает на ветке, волк садится в снег… Ему вспомнился вечер, костёр в степи, искры, летящие ввысь, пасущийся вдалеке конь, запах ночного зверя… И тогда шум отступил…

Потом лошадь тихо затрусила по тропинке вниз. Виноград созрел. Тяжёлые матово-сизые грозди грузно висели на старых, кривых лозах, заботливой рукой подвязанных к подпоркам. Тёплый аромат дурманил голову.

Каан расслабленно переваливался с боку на бок в седле, отклоняясь назад, в шаг своей лошади. Свет всё не гас в нём и даже сделался ярче, и это почему-то не казалось ему странным. Но вопрос, возникший непроизвольно, удивил. Он подумал ни с того ни с сего: «Кто я?» И не сумел себе ответить.

Заметив его приближение, монгольские воины прекращали свою работу и столбенели на месте с какой-то детской растерянностью. Плоские лица лоснились от пота. Они выражали бесцветную, хозяйскую озабоченность. Каан повёл лошадь среди попритихших толп, равнодушные кешиктены боками своих коней теснили людей в стороны. Как всегда, на него одного были устремлены сотни расширенных глаз, не смеющие просить и жаловаться. Так смотрят на приближающийся тайфун. Каан не замечал их. Он не терпел малодушия, слабости, хотя ему нравилось видеть низость побеждённых. Сам он нисколько не сомневался в своей решимости идти до предела — пусть и в порыве гнева, хоть гнев и плохой советчик — но надо ли слушать плохих советчиков? Человек битвы, он готов был вырезать всех до последнего чжурдженей и вытоптать их города, дабы перекинуть степь через Великую стену вплоть до поверженного Яньцзиня и избавить себя от необходимости возвращаться, чтобы давить мятежи в стране, интерес к которой погас в нём сразу после разграбления. В этом он видел высшее проявление стойкости, на какую способен только Сын Неба. Тогда чжурдженей спас Елюй Чу-цай, убедивший его в том, что налоги принесут большую пользу. В любом случае сердце каана не знало раскаяния.

Но теперь что-то переменилось. Нет, это не было мягкостью, и он оставался таким, каким был всегда. Но что-то проникло в его душу, как яд. Он зыркнул в толпу, заметил растерзанную женщину, прижимавшую к груди ребёнка, — первую попавшуюся на глаза, — и ткнул в неё пальцем.

— Эту оставьте в живых, — неожиданно для себя произнёс он.

Женщину быстро перевели в группу ремесленников.

— И этого. — Он указал на практически забитого дервиша в обмотках, которого послушно отволокли в сторону. Каан медленно ехал вперёд и, не останавливаясь, время от времени тыкал пальцем в случайно выхваченные фигуры: — И того, с бородой, одноглазого…. И вот этих двух… И эту…

Толпа колыхнулась в слепой надежде. Никто не понимал, да и не пытался понять, чего хочет каан, милуя именно этих людей. «Я — Бог?» — вдруг подумал он и даже остановился. Отовсюду неслись вопли предсмертного ужаса. «Раз я могу взять, то могу и дать. А кто может это, кроме Бога?» Он стоял, поражённый своей догадкой. Потом протянул руку и указал на группу оборванных людей, босых, дрожащих, приготовленных к истреблению. «Я — Бог?» — опять подумал он и вслух сказал:

— Этих всех… Что с ними будет?

Измазанный кровью десятник подлетел к стремени каана и прижался щекой к сапогу.

— Им отрубят головы, великий каан, — выкрикнул он. — Они прятались.

Старик пробежал глазами по вытянутой своей руке от локтя до кривого пальца, указывающего на обречённых хорезмийцев, помолчал. Затем отчетливо произнёс:

— Этих всех отпустить.

И ударил в бока лошади, поранив стременем лицо десятнику. Тот, радостно улыбаясь, отёр кровь и гортанным выкриком отменил бойню.

«…или — рука Бога?» Эта мысль ввела каана в ещё большее смятение. Он понял, что так лучше. И прекратил свою непонятную забаву.

Каан высморкался в рукав. Ему всё опостылело, он решил повернуть в лагерь, где в чёрной юрте его дожидались две молоденькие кипчакские принцессы. Нельзя сказать, что малышки трепетали от нетерпения встретиться с ним, но если судить по тому, с какой обречённой покорностью снесли они довольно-таки унизительный осмотр сегодня днем, они смирились со своей участью. В конце концов, их чувства мало волновали старого вождя, а вот юность вкупе с невинностью, напротив, бодрила и распаляла желание.

Он уже взял поводья, когда внимание его привлёк многочисленный и пёстрый люд, содержавшийся на некотором удалении и имевший вид необычный и странный для такого страшного места. Здесь были карлики и всевозможные иные уродцы, старики в высоких колпаках и плащах из шёлка, одетые в шаровары толстяки с висящими животами, раскрашенные атлеты, множество закутанных в разноцветные ткани женщин, мальчики с подведёнными красной охрой глазами, старцы, безуспешно пытавшиеся сохранить величественную осанку, полуголые нумибийцы с опахалами в руках, люди в масках зверей. Кого тут только не было! Все были напуганы, жались друг к другу, как овцы в загоне, а некоторые лежали на земле в глубоком обмороке, и никто не пробовал привести их в чувство. Кое-кто беззвучно молился, закрыв глаза и подняв ладони кверху.

Каан нахмурил брови и даже перегнулся через луку, чтобы лучше разглядеть занятное сборище.

— Кто это? — спросил он у толмача.

— Это… это в основном из султанского дворца. Челядь, — торопливо пояснил толмач, с тоской взирая на ошмётки придворной роскоши, о которой знал не понаслышке, так как служил при дворе хранителем рукописей. — И ещё… из других дворцов… челядь знатных людей…

— Знатных, говоришь? — Каан облокотился на луку и вынул плеть из-за голенища. — Вот эти, старые, кто они?

— Это мудрецы.

— Что они делают?

— Они… думают, великий господин. Размышляют. Им…

— Так. А тот?

— Это звездочёт. Он наблюдает за небом. Считает звёзды.

— Не его ума дело наблюдать за небом. Довольно того, что небо наблюдает за ним. Вон те, безбородые?

— Придворные поэты. Сочиняют стихи.

— И всё?

— Всё… Ещё есть музыканты. Играют на флейтах, дуторах…

— Хм… — Лицо старика напряглось, окостенело. — Женщины из гарема, конечно. А эти жирные огузки?

— Евнухи, повелитель. Они ухаживают за жёнами султана и вообще… знатных людей.

— А, знаю. Вы отрезаете им яйца.

— Да, господин.

— Те?

— Чесальщики пяток.

— Мм? — Брови каана удивлённо приподнялись. — Ну а старухи?

— Они просто живут… Приживалки.

— Зачем?

— Богатому человеку приятно ощущать себя благодетелем.

— Старухи могут убирать навоз или шить кафтаны… А для чего мальчишкам покрасили глаза?

— Это… как бы это… Это наложники.

— Э-э-э?.. хм…

— Слушаю, господин.

— А кто вот эти, в чалмах? На них богатая одежда.

— Это и есть знатные люди города.

— A-а, вот, значит…

Повисла невыносимо тяжкая пауза. Рука Бога стиснула плеть.

— Ну что ж, — каан выпрямился в седле, — в таком случае переведи им мои слова. — И своим сиплым, но зычным голосом крикнул: — Вы! — Он тяжело оглядел придворных шутов, а затем, привстав на стременах, обвёл глазами округу. — Вы все будете такими, как мы! Или вас совсем не будет!

Свет в нём потух.

Потом он дёрнул узду, лошадь пошла, забирая на сторону, так что правым боком она смяла понурую толпу султанских слуг, и тогда каан несколько раз наотмашь хлестанул плетью по головам мудрецов, евнухов, акробатов, наложниц, старух. С отвращением плюнул и бросил на ходу, удаляясь:

— Всех перебить.

6

Их ждали с севера, а они появились сразу по всей линии горизонта и встали, залитые терпкой лавой заходящего солнца. На своих маленьких мохнатых лошадях они казались детьми.

И пока ополченцы бегали по крепостным стенам, пытаясь выстроить силы в определённом многодневной муштрой порядке, пока лихорадочно разводили огонь под чанами, загодя наполненными маслом, звали оставшихся снаружи жителей, прежде чем наглухо закрыть ворота, и собирали по всему городу растерянных командиров, пока придумывали способ, как доложить о прибывшем враге закрывшемуся на женской половине хану, монголы так и не двигались с места и лишь смотрели на город издали, будто на глаз оценивали прочность его обороны. Когда же Кучулук-хан, полупьяный, выскочил наконец из своего гарема в съехавшей набок чалме, с кинжалом, мотавшимся на шее, они уже стали лагерем и разводили костры, зажав в кулак богохранимый город Халадж-кала.

Ночь город не спал. Еще вчера всё было живо и пёстро, как халат узбека: из дворцов и лачуг текла томная музыка, глотатели огня и канатоходцы собирали толпы на площадях, воздух сотрясался от призывных воплей лавочников, и муэдзины своими пронзительными криками с минаретов властно отмеряли часы, делая жизнь человека правильной и понятной; люди доили коз, резали птицу, пили раскалённый чай в чайханах и закусывали свежими лепёшками из пресной муки с чёрным тмином. Пышущие влажным паром бани облегчали груз забот в своих кирпичных ваннах и на горячем, выложенном разноцветными плитами полу. А в богатых домах, густо обкуренных изысканными гуридскими ароматами, жаркое обладание прибывшими со всего света юными невольницами перемежалось с меланхоличными беседами мужчин за обильным ужином, приправленным запретными финиковыми и виноградными винами, а также простым, как полено, араком.

Удивительно, но до последнего часа в городе не прекращался угарный, хмельной, непрерывный праздник без смысла и внятного повода. Дважды в день устраивались публичные казни, жестокостью поражающие воображение, борцы состязались на площадях, в тёмных закоулках женщины предавались любовным утехам, по улицам расхаживали циркачи на высоченных ходулях, гремели танцы, а вино наливали вместо чая прямо на глазах у слуг кади, призванных блюсти законы шариата.

Из всех щелей повылазили больные и убогие; скрючившись, сидели на виду по стенам, в пыли, в ослином навозе, дышали воздухом, даже не просили ничего; развлекали, чем умели, прохожих, тянули к ним гниющие ноги, руки, показывали язвы, кривлялись; иные в дыры ввалившихся носов просовывали языки и шевелили ими, забавляясь; иные пели, размахивали руками, хохотали, разговаривали с собой, живые среди живых.

Теперь ничего этого больше не было. Теперь у всех и каждого тревожно сосало под ложечкой от сознания неминуемости того, о чём до последнего часа старались не думать и жить, будто сто лет впереди.

Наутро вражеский лагерь преобразился. Чуть свет монголы все были уже на конях, они беспорядочно передвигались в клубах пыли, то и дело пускались вскачь, замирали на месте, вертели коней и оглашали окрестности визгливыми криками, направо-налево размахивая камчами и зажатыми под мышкой копьями. Со стороны могло показаться, что заняты они каким-то исключительно своим делом, не имеющим отношения к застывшему в напряжённом ожидании городу, который сотнями глаз впивался в них и следил за их перемещениями.

«Зажмуриться — и нет ничего», — тоскливо подумал взобравшийся на минарет престарелый факих, приложив к бровям согнутые ладони.

Несмотря на видимую хаотичность, во всей этой бурной суете угадывалась железная воля приказа и заведомый порядок в действиях. Каждый, видно, понимал, где его место и что он должен делать. Менее всего монголы были озабочены приданием происходящему величественности, значения: не видно было ни знамён, ни горделивых построений, ни барабанщиков и музыкантов с литаврами, ни грозных полководцев, навьюченных сверкающими доспехами и дорогим оружием. Всё выглядело непонятно и до жути буднично. Как на стройке.

К середине дня они выставили перед собой тысячи пленников — от подростков до сохранивших еще силу пожилых мужчин, одетых преимущественно в светлые одежды, — и принудили их опуститься на колени. На какое-то время всё стихло. Потом вдали замаячили, качаясь, влекомые рабами скрипучие баллисты и осадные лестницы.

— Пора, — выдохнул Кучулук-хан, и в приоткрывшиеся ворота на тонконогих скакунах точёной абиссинской породы выскочили три всадника в высоких шлемах с пурпурными султанами, в золотистых развевающихся плащах и молнией поскакали к монголам.

Низко склонив головы, дабы ничего не видеть вокруг, двое цзиньских лекарей барсучьим салом с травами натирали каану ноги, а сам каан, опершись на локти, выговаривал сыну Тулую за обжорство, от которого тот уже вторые сутки лежал в изнеможении на боку, регулярно выползая наружу, чтоб облегчить желудок и тайком проглотить новый кусок, когда в юрту ввели посланника из Халадж-кала.

Молодой красавец с иссиня-чёрной бородкой на белоснежном лице, слегка удивлённый таким приёмом и ошарашенный тяжким духом неубранной конюшни, брезгливо наморщил нос и поклонился, прижав к груди кулак, в котором сжимал листы рисовой бумаги. Потом выпрямил гордо спину и сказал:

— Я, Кара-Куш, сын Кучулук-хана, хозяина этой страны, приветствую тебя, монгольский владыка.

Сидевший к нему спиной каан вывернул голову и краем глаза оглядел прибывшего. Тулуй воспользовался заминкой и перевернулся на другой бок, явив стриженый, в плотных складках, затылок. Каан молчал.

— Я привёз условия, на которых Халадж-кала может открыть ворота перед твоим войском, — заявил Кара-Куш менее уверенным тоном. Слова его не произвели ожидаемого эффекта. Помолчав, добавил: — Это очень важно. И выгодно. В первую очередь для тебя.

Шея каана устала, и он отвернулся от именитого гонца, показав ему свои поседевшие, растрёпанные, выбившиеся из-под ворота косы.

— Ко мне обычно вползают на брюхе, юноша, — назидательно заметил каан, не меняя позы. Лицо Кара-Куша предательски покраснело. Лекарям захотелось незаметно исчезнуть отсюда. Каан вяло отмахнул рукой: — Э-э, ладно. Можешь пересказать условия своего отца. А я послушаю.

7

Уже третьи сутки Кучулук-хан унизительно дожидался приёма у монгольского каана, закрытый в собственном серале вместе с жёнами и наложницами, согнанными в одно помещение. Многие женщины были напуганы до такой степени, что перестали следить за собой, ходили в чём попало, беспрестанно плакали и не обращали на своего хозяина никакого внимания. Некоторые, в основном туркменки, шептались, как выгоднее продать его самого, паче чаяния появится возможность обменять своё благополучие, а то и жизнь на истязавшего их долгие годы мучителя. Хотя до поры ни одна не осмеливалась выказывать неуважение, если он обращался к ней с каким-нибудь требованием, благо таковых было немного: принести воды, фруктов, шербет, помять шею, раздеться — так, мелочи.

Впрочем, не все из них оказались столь низкими и малодушными. В удалённых покоях четыре жены хана тонким кинжалом изрезали себе лица, а ещё две, совсем юные, нанесли увечья в половые органы, чтобы не быть опоганенными грязными северными дикарями. К удивлению своему, Кучулук-хан прослезился при виде такой преданности.

На входе в сераль постоянно маячили, но не ступали внутрь два здоровенных монгола в полном воинском облачении, в кольчугах дамасской выделки и хорезмских шлемах, из-под которых струился пот.

По ночам хан не спал, он лежал в саду на спине, опьянённый благоуханием лаванды, жасмина и роз, и молча смотрел в небо. В чётко очерченном квадрате известняковых стен звёздная высь смотрелась тихой, прекрасной картиной. Ничто не могло потревожить её вечного покоя. Огоньки еле заметно мерцали, подрагивали, словно вода в бездонном колодце, и иногда мимолётными кометами срывались куда-то вниз. Чернота этого неба завораживала, притягивала, она казалась бесконечной, такой, какую невозможно себе представить. Её можно было только видеть, но не знать. И это было прекрасно… «Как же я не замечал этого раньше?» — удивлялся хан, не находя сил оторвать взор от бездонного небесного колодца, похожего на начало жизни… не знающее тревог, не ведающее смерти.

Днём он слонялся по спальням, натыкаясь на женщин, половину из которых не узнавал, и как заведённый обдумывал предстоящий разговор с главарём кочевников. Конечно, тот был победителем. Но он был уверен в том, что монгола заинтересует его предложение, бывшее частью хитроумного плана, который задумывался и втайне сплетался не один день. Важно и то, что у монгола не было никаких резонов отказаться от равноправного союза с ним. А при таком союзе Кучулук-хан сразу выдвигался на передние позиции и мог говорить на равных хоть с самим багдадским халифом.

Однако чем ближе становилась встреча с кочевником, тем больнее тяготила хана необъяснимая, чудовищная противоестественность положения, в котором он оказался. Это был плен. Самый что ни на есть настоящий. И лишь одно успокаивало: всё-таки это был плен домашний, с соблюдением подобающих почестей, а значит — плен, дающий уверенность в том исходе, в котором он был заинтересован.

Конечно, город он сдал — без боя, без сопротивления. Открыл ворота лютым кочевникам, пожирающим побеждённых, живущим вне веры. Но сохранил гарнизон — а это без малого двадцать пять тысяч сабель, не считая отличной кавалерии, способной биться при любых условиях на территории Хорезма. И почему бы ему, гордому Кучулук-хану, не возглавить те тюркские подразделения, что перешли к монголам, — пусть и под властью дикого хана кибиток? Тому ни за что не распутать узлы изящной политической интриги, да и в голову не придёт заниматься столь тонким делом. Вряд ли головы двуногих зверей приспособлены к чему-то другому, нежели жрать, спать и воевать. Так он думал.

В этом странном мире неприкаянных женщин в сердце хана затеплился очистительный огонёк страдания. Блуждая среди них, поглощённый своими мыслями, он вдруг остановился. Взгляд его упал на девочку лет девяти-десяти, которая сидела одна на краю широкого дивана, предназначенного для ночных утех, одетая в полупрозрачную рубашку, и ела виноград, старательно очищая от кожуры каждую ягоду. Она была всецело увлечена этим занятием.

Внезапно хан испугался.

В глазах потемнело.

Неуверенным, порывистым шагом приблизился он к девочке и тихо лёг позади неё. Девочка повернула к нему равнодушное лицо видавшей виды наложницы. Маленький нос осыпан веснушками. Тонкая, прыщавая шея.

— Как ты попала сюда? — спросил он.

Девочка не ответила. Кончик языка кокетливо высунулся между губ.

— Как тебя зовут?

— Малика, — ответила она.

— Малика… — повторил он задумчиво. — Иди ко мне, Малика.

Девочка послушно отложила виноград, подползла к нему и легла на его живот. Он почти не почувствовал веса её худенького тела, но вспомнил его.

— И вы тоже, — поманил он других девушек, оказавшихся рядом, — вы тоже идите ко мне… и вы… и вы… и ты тоже… и ты… Все… все идите.

Девушки и девочки подходили одна за другой и покорно укладывались вокруг своего хозяина-мужа, а он подзывал всё новых и новых, и те подходили тоже и ложились безмолвно на свободное место. Постепенно диван переполнился нежными созданиями, замершими в разных позах друг на дружке, испуганными, притихшими, а между ними лежал Кучулук-хан, укрывшийся своими женщинами, как одеялом, и по небритым щекам его текли горячие слёзы.

— Я не могу, — беззвучно шептал он, не слыша себя самого, — я не могу… что делать?.. я не могу… не могу…

8

Лишь к вечеру четвертого дня за ним пришли трое воинов-кебтеулов, ответственных за хозяйственное обслуживание ставки, причём, как ни странно, это были ляодунцы, возможно, потому, что в совершенстве владели тонким искусством церемоний.

К тому времени хан забылся беспокойным сном. Его разбудили и вежливо предложили следовать за ними. Кучулук-хан не сразу понял, чего от него хотят, а когда понял, засуетился. Две жены помогли ему надеть заранее приготовленный парадный кафтан, отделанный золотом и стразами, который настолько был перегружен богатыми украшениями, что до поры попросту стоял в углу, как истукан. Также он надел красные, с высоким голенищем, мягкие сапоги, унизал пальцы перстнями с драгоценными камнями, а грудь — золотыми цепями и амулетами. Жены расчесали ему волосы, смазали их ароматным маслом и водрузили чалму со страусиновыми перьями, приколотыми алмазной брошью. Потом они намеревались заплакать, но он запретил.

Хан был собран, бодр и полон самых радужных надежд. Целый мир смотрел на него с любовью.

Они прошли сквозь анфиладу покоев и вышли в просторный холл, ведущий в залу, предназначенную для важных встреч и товарищеских пирушек. Таких во дворце было немало, но эта выделялась особенно изысканной роскошью. На пути к ней по обе стороны от входа в узких глиняных чашах зачем-то горели пропитанные салом факелы. Беспрерывно кланяясь, кебтеулы предложили Кучулук-хану пройти между ними. Тот повиновался, не задаваясь вопросом, для чего это нужно. Перед закрытыми дверями, сплошь покрытыми изумительной резьбой в виде сур из Корана, с инкрустациями перламутра, золотыми нитями, ароматными вставками из корня мирта, стояло несколько войлочных идолов, отдалённо напоминающих человеческие фигуры, с длинными сосцами, сделанными из кожи. Кебтеулы, молитвенно сложив руки на груди, склонились перед ними. Поклонился и Кучулук-хан, мысленно проклиная дикие обряды, но следующий соображениям вынужденной необходимости. «Я кланяюсь сурам», — заверил он себя и Аллаха.

Только затем кебтеулы отворили двери. Первое, что бросилось в глаза Кучулук-хану, — белый конь, накрытый попоной из шкуры чёрного волка, который стоял налево от входа и меланхолично жевал сваленный перед ним стожок свежей травы. Увидеть внутри дворца коня хан, по правде сказать, не ожидал. И в этом была его ошибка, поскольку, входя к великому каану, видеть надлежит одного лишь каана, и никого другого, даже коня.

Между тем каан уставил на пришедшего внимательный взгляд из-под опухших от бессонницы век. Он скрючился перед шахматным столиком с фигурами из обсидиана. Сидевший напротив имам ал-Мысри учил его игре в шахматы. В воздухе висел удушливый смрад конюшни.

— Плохой у тебя вход, наместник. С востока, — сказал каан склонившемуся в глубоком поклоне Кучулук-хану. — Вход должен глядеть на юг. Я не захотел ставить здесь свой гэр. — И опять уткнулся в шахматы. — Так ты говоришь, это конь? — спросил он имама.

— Да, повелитель, — подтвердил ал-Мысри, — эта фигура именуется конём.

— Тогда где у него ноги? — удивился каан. — Вон стоит конь. У него есть ноги, спина, хвост. А у этого одна только башка. И почему он не может идти прямо, как вот эта башня, а принуждён вилять?

— Таковы правила. Конь может ходить только так. Иначе не будет игры.

Кучулук-хан открыл было рот, желая вернуть внимание каана, но ал-Мысри, заметив его порыв, еле заметно отрицательно тряхнул головой.

— Э-э… А почему слон ловчее коня? Он легко пересекает всё поле.

— Если только не подвергает себя опасности быть битым фигурами противника. Им нет нужды прятаться. Они ходят так же. Каждая, вот смотри, угрожает открыто, как требуют правила. Легко представить, что будет, если сделать бездумный ход. Надо учесть все угрозы и только потом ходить. Надо быть бдительным, повелитель.

— Что?

— Я говорю о шахматах.

— Хм… Зачем эта игра, имам?

— Она учит думать.

— О чём думать?

— О том, как остаться в живых, великий повелитель, и победить.

Каан надолго умолк. Потом приподнял брови, подёргал себя за бороду и изрёк:

— Это хорошая игра. Похожа на то, что делают люди. Мы будем в неё играть. Но если ты станешь мне поддаваться, имам, я прикажу пускать в тебя стрелы без наконечников до тех пор, пока ты не испустишь дух.

Ал-Мысри, трепеща, покорно склонился.

— В таком случае, — запнувшись, заметил он, — я выстрою какую-нибудь позицию. Попробуем вместе понять, что делать, чтобы навязать противнику свою волю.

— Постой. Хар-хох, кажется, уже готов.

Дело в том, что посредине сверкающего беломраморного пола, исчерченного изысканными арабесками из малахита, золота и сланцевого камня, горел костёр на высушенном верблюжьем кизяке. Старик всегда любил дух своей стороны. На открытом огне установлена была фляга с кусками бараньего мяса и гладкими камнями внутри. Каан сделал знак, и одноглазый раб в роскошном дворцовом халате, слишком просторном для его худых плеч, и драных шароварах бегом захромал к костру, заботливо вывалил содержимое фляги на медный поднос и чуть не ползком доставил его хозяину. Старик облизал камни, отхлебнул бульона. Подумал. Сжал в кулаке кусок трепещущего жёлтого сала и властным жестом подозвал растерянно мявшегося в дверях Кучулук-хана.

— Иди, — позволил он. — Садись сюда. Ведь ты хочешь быть моим младшим братом.

Кучулук-хан неуверенно приблизился. Даже не оглядываясь, он кожей почувствовал, как напряглись скулы у Кара-Куша, который замер, скрестив на груди руки, позади сидящих перед ним нойонов. Придерживая руками негнущиеся полы парадного кафтана, Кучулук-хан присел на войлок в непосредственной близи от страшного монгольского владыки. В нос ударила чудовищная вонь от горящего навоза, бараньего сала и не знающего ни глины, ни бобовой муки, ни тем более мыла, закосневшего в грязи и выделениях человеческого тела. Голова хана пошла кругом. Невольно он вынул из-за пазухи надушенный платок и прижал к носу, и это была очередная ошибка. Кучулук-хан быстро спохватился и спрятал платок, но монгол видел, хотя ничего не сказал. Слегка приподнявшись на кошме, он вложил в руку хорезмского хана мокрое сало:

— Ешь.

Затем ногой подвинул поднос с мясом к ал-Мысри и предложил угощаться. Имам поблагодарил и взял кусок ребра.

— А что ты скажешь об этих маленьких фигурках? — спросил каан.

Торопливо проглотив непрожёванный кусок, ал-Мысри пояснил:

— Это солдаты. Пешки.

— Пешки.

— Их много. Они мешают противнику перейти в наступление и выстраивают оборону важных фигур. Ими легко жертвуют, потому что их много. Но если пешка сумеет пройти через всё поле, она становится ферзём.

— Вот видишь, наместник хорезмшаха, как это важно, иметь много надёжных пешек. Выходит, не так важна знатность, когда пешка может стать первой фигурой, если проявит упорство.

Кучулук-хан энергично закивал в ответ, чуть не теряя сознание от вони и сала, которым вынужден был забивать рот, давясь от отвращения и при этом не смея подать виду. Глаза его наполнились слезой. Монгол ухмыльнулся.

— Тогда я должен понимать, с кем имею дело, — сказал он. — С пешкой, которая желает дойти до конца поля, или с ферзём?

— Я не люблю шахматы, повелитель, — выдавил из себя Кучулук-хан. — Мне ближе игра в бабки.

— А, знаю. Там один забирает всё, довольно одной ловкости.

Желая сменить тему, Кучулук-хан поднялся на ноги, снял с пояса кожаный мешок.

— Вот, владыка, вот прими с чувством искренней дружбы и преклонения перед твоим безграничным величием.

Каан хладнокровно взял мешок. Из него выпал усыпанный алмазами и изумрудами золотой амулет в форме парящего орла.

— Это великая и бесценная вещь, — добавил Кучулук-хан, прежде чем сесть.

Повертев орла в руках, каан пожал плечами:

— Как может быть великой и бесценной вещь? Вещь — не степь, не горы. Великим может быть только Небо.

— Я хотел сказать… я забыл сказать… этот амулет, он из Мекки… Его держал в руках сам пророк…

— А теперь ты отдал его мне, — закруглил каан и презрительно сморщил нос. — Твой бог держал в руках то, что теперь будет болтаться в моём далинге. Хорошо.

Лицо Кучулук-хана потемнело, это всегда означало приближение гнева. Он распрямил спину, глубоко выдохнул.

— Я подарил тебе то, что ты мог взять и так, — сказал он неожиданно твёрдым голосом, что несколько удивило каана. — Можно называть это слабостью. Но никто не уличит меня в предательстве веры. Аллах велик. Ему не нужны мои жертвы. В них нуждается мой народ.

— И это ты называешь жертвой?

— Это знак моего богатства и могущества, — вырвалось у Кучулук-хана, и он не пожалел о том, что сказал.

Ал-Мысри закрыл глаза.

Каан поправил малахай на голове и упёрся ладонями в раздвинутые колени.

— Чем ты владеешь? — помолчав, спросил он. — Этими домами, дворцами? Разве ты можешь погрузить их в кибитку и взять с собой? Нет, это они владеют тобой, а не ты ими. Удар камчой и тот заметней, чем твоё богатство и могущество.

— Прости, я не желал разгневать тебя, повелитель.

— Жаль. А ведь ты хотел стать мне младшим братом.

— Да я и сейчас этого хочу.

— Но братья всегда говорят друг другу правду. И не боятся.

Кучулук-хан хватал ртом воздух. Он не знал, что ответить.

— Хочешь еще хар-хоха? — спросил каан. — Бери.

— О нет, благодарю тебя. Сыт. Здесь бывали всякие застолья, но такого блюда эти стены ещё не видали. Очень вкусно.

В ответ на лестные слова монгол удовлетворённо кивнул, облизал пальцы и вытер руки о войлок своих сапог.

Кучулук-хан незаметно огляделся по сторонам и наткнулся на горящие глаза Кара-Куша. Он чуть не сказал ему: «Спокойней, сынок, охладись. Самая горячая месть сделана изо льда. Надо терпеть. Всё ещё впереди». От большинства ваз в зале остались одни черепки. Наружная дверь была выбита. Стены из нежно-розового мрамора сплошь покрыты фекалиями и кровью. Фонтаны завалены грудами вещей, притащенных сюда со всего дворца в виде военного трофея. «Подумать только, — пронеслось в голове, — две побритые монгольские морды — и такое разрушение! Вот и не верь после этого в волю случая».

Тем временем каан расспрашивал ал-Мысри о том, как ходит ферзь. В той комбинации, которую построил хитроумный имам, ферзь имел большие преимущества. Каану особенно нравилась эта фигура, сильная, манёвренная. Он долго разбирал возможности его поведения, заучивал.

На полуслове, не оборачиваясь, вдруг спросил:

— И что же мы будем делать?

Вопрос застал Кучулук-хана врасплох. Он даже вздрогнул:

— Прости, несравненный, я не понял…

— Ведь это твой сын принёс мне послание. А после ворота Халадж-кала отворились. Однако не просто так, а с условием.

— Да.

Кучулук-хан на мгновение зажмурился, толчками выдохнул воздух, чтобы собраться с силами, и вдохнул обратно. Момент откровения, которого он так долго ждал, наступил.

— Почему ты решил, что можешь ставить мне условия? — спросил каан, не отрываясь от шахматной доски. — Все, кто сдается, просят лишь об одном — жить.

— Это потому, что у них нет ничего другого.

— Что же может быть ещё?

— Ключ. Отпирающий любые ворота.

— Значит, он у тебя есть, — заключил каан и развернулся к Кучулук-хану. — Я люблю открытую схватку, — на губах у него просквозило подобие улыбки, — когда видишь врага и не знаешь, он — тебя или ты — его? Эти крепости, эти города, с ними много мороки. — В сиплом голосе монгола появилась доверительная интонация, которую уловил Кучулук-хан и внутренне воспрянул. — Последнее время мне много приходилось драться с городами. Они не нужны. И те, кто живет в них, тоже не нужны. А ключ, он просто отпирает ворота, да?

Кучулук-хан вытер взмокшие ладони о полы своего кафтана. И только тут обратил внимание на то, во что был одет страшный седобородый монгол. Помимо засаленного малахая на голове да грязных сапог из юфтовой кожи с войлоком он был одет в простой суконный плащ, какие носят степные пастухи, разрезанный сзади от талии до низа, а спереди доходящий до пояса. Он сидел с подвёрнутыми полами, словно укрывался от дождя и ветра. И сколь вызывающе нелепо смотрелся рядом с ним пышный кафтан властителя поверженного без боя Халадж-кала в драгоценных камнях, с золотой вышивкой! Кучулук-хан даже задохнулся от стыда.

— Да, — ответил он чуть подсевшим голосом. — У меня есть этот ключ.

— И где он? — спросил каан.

— Тут. — Кучулук постучал пальцем себя по лбу.

— Трудно будет вынуть его оттуда.

— Не труднее, чем подумать, великий повелитель. Если ты окажешь мне доверие и позволишь, как младшему своему брату, идти с тобой…

— Чего ты хочешь? — спросил монгол, и лицо его, покрытое коричнево-серым загаром, не выразило ничего, словно выдавленное чеканщиком в медном блюде.

Кучулук-хан невольно отвёл глаза в сторону.

— Знаю, много тюрок к тебе перешло, — сказал он, нерешительно подняв голос. — Дай мне десять тысяч и оставь моих. А я отдам тебе Хорезм.

— Эге, — не то согласился, не то задумался каан.

— Я так думаю, что это было бы хорошо, — добавил Кучулук-хан.

Наступила долгая тишина, которая частенько окружала каана. Никто не смел её нарушить, кроме мух, летающих в тёмных сводах дворца, и ос, сосущих раздавленный виноград в перебитых вазах. Наконец он спросил:

— Ну хорошо… А как ты отдашь мне Хорезм?

Как всегда, в минуты крайней опасности им овладевало воодушевление, поэтому Кучулук-хан, приняв позу почти вызывающую, уткнув кулаки в колени, громко, с нажимом, чтобы дикарь понял то, что ему полагалось понять, заговорил:

— Путь был тяжёлым и долгим. Но он, хвала Аллаху, преодолён. Мне стоило немалых трудов сплести тот узор из хитрых узлов, который я с покорностью подношу тебе, великий завоеватель мира. Там, на западе и на юге, лежат богатые земли, цветущие города, озёра и реки, поля, которыми незаконно владеет хорезмшах Мухаммад. Не знаю, известно ли тебе, но войско шаха велико и искусно в сражениях, а города… ну, ты лучше меня знаешь, как умеют обороняться наши города, если примут такое решение. Довольно сказать, что они прямо-таки нашпигованы оружием и припасами и готовы держаться годами, пока Мухаммад не пришлет подкрепление. Я отдам тебе города Хорезма — Бухару, Герат, Мерв и другие — без боя. Тихо. По одному мне известному знаку. Причём для каждого города он свой. Каждый будет следить за падением соседа, но, как бы он ни готовился, я отопру его ворота. Мои слуги держат со мной надёжную связь. Они готовы быстро установить контакт с верными людьми, ждущими моего знака повсюду. И если Караш-хан напрямую свяжется с матерью Мухаммада, а та, в свою очередь, обратится к Кебулу из верховий Сырдарьи, который связан со мной обязательством свалить его зятя, который окопался в Мерве, то твой шаг будет стремителен и победоносен. Месяц-другой — и Мухаммад в наших руках. Нам его выдадут. Довольно быстро мы выйдем к границам Багдада, и халиф ан-Насир — я уверен — сам войдет с нами в переговоры. Ты станешь властителем Хорезма. В твою честь будут читать хутбу и чеканить монету с твоим блистательным именем.

— А ты? — очень тихо спросил каан, не поднимая глаз. — Ты?

— Я? — Кучулук-хан растерялся. — Я стану служить… вести войну вместе с тобой…

Лицо монгола внезапно озарилось полыхнувшей яростью.

— Я не веду войн, глупец, — рявкнул он, — я караю! Ты хочешь карать вместе со мной? — Он вдруг задумался. Потом сказал: — Тогда у тебя должны быть причины делать это. За что ты хочешь наказать своего хозяина?

— Византийцы называют это словом политика. Искусством борьбы за власть…

Губы каана искривились.

— Власть?.. Что ты знаешь о власти?

В войлоком навалившейся тишине казалось, даже мухи прервали своё жужжание.

Каан повернулся к неподвижно сидевшему возле стены Елюй Чу-цаю. Глаза киданя были закрыты. Руки спрятаны под длинной жидкой бородой.

— Халиф — это у них как? Главный шаман, так, что ли? — спросил каан.

Елюй Чу-цай кивнул и тонким голосом ответил:

— Да, великий хан, ты прав, как всегда. Халиф призван править миром ислама.

— Ага. — Каан задумчиво почесал пересекавший шею бурый рубец. — Так ведь у нас посылка от этого халифа имеется.

Кидань вновь кивнул и щёлкнул пальцем в направлении выхода. Оттуда выбежал, упал на брюхо и шустро подполз к сапогу каана маленький слуга в утратившем всякое подобие одежды истлевшем халате и новенькой киргизской шапке на голове.

— Вот, — сказал каан.

Слуга тотчас сдёрнул с головы шапку и сел, сжавшись настолько, насколько мог. Из группы нукеров выступил здоровенный монгол в кожаных латах. Он приблизился к слуге, попеременно сгибая из стороны в сторону дамасский клинок. Кучулук-хан с тупым непониманием наблюдал за происходящим. Каан молчал и словно не видел своих рабов. Монгол подошёл к слуге, одной рукой взял его за подбородок, а другой, сжимавшей саблю, принялся обривать его голову. Когда волос на голове не осталось, каан ожил и посмотрел на наместника Халадж-кала странным взглядом.

— Иди к нему, — сказал он.

Слуга подполз к коленям Кучулука.

— Видишь? Это я получил от вашего халифа. Парень прошёл весь Хорезм. Он боится Мухаммада и прислал мне письмо на таком свитке.

Холодная испарина мгновенно покрыла тело Кучулук-хана. По белой коже головы слуги мелкой арабской вязью тянулись синие строчки послания халифа багдадского ан-Насира. Они обещали то же…

В глазах потемнело. Ещё он подумал: какая же тут всё-таки вонь!

— Кого можно купить дважды, тому нет цены, — заметил каан.

Ему подали забродивший кумыс в деревянной плошке, который он выпил жадно, так что шипучие струйки по скулам потекли за ворот. Кара-Куш в отчаянии прижал ладони к щекам. Тыльной стороной ладони каан вытер губы. Кучулук-хан молчал. Тогда каан обратился к бледному как снег ал-Мысри:

— Сдаётся мне, игра эта, шахматы, она, как вы, всё юлит, путает. Конь должен скакать прямо. К чему уловки, знаки, не понимаю?.. Кто смеет ставить мне условия? Мне!.. По…литика?!

Неожиданно каан выпрямился — и сразу всё сделалось как будто ниже, — и тигриным ударом тяжёлой лапы он вдребезги разнёс стоявшие на доске фигуры.

— Вот так, — взревел он, — так я смету Багдад! Самарканд! Мерв! шаха! халифа вашего!! Так!! Так!!

Зеленоватый глаз горел яростным огнём. Тело Кучулука как-то само сложилось не то в поклон, не то в обморок. И только взгляд Кара-Куша пронзал ненавистью загадочного монгола, пришедшего к ним из ниоткуда, чтобы погубить весь их род до последнего колена, только этот взгляд позволял увидеть в ужасном незнакомце полубезумного, сгорбленного старика, которого надо забить палками.

Каан испытывал такое безмерное презрение к Кучулуку, что не повернулся к нему, когда сказал:

— Тот, кто изменил своему хозяину, изменит и Небу. Тебе не быть моим братом. Но из уважения к знатному роду тебя казнят достойно. Ни одна капля твоей крови не упадёт на землю. Жён твоих заберу. Дворец разрушу.

К тому времени Кучулук-хан ослабел до того, что уже не понимал сказанного кааном, и лишь беззвучно повторял одними губами:

— Благодарю… благодарю…

Потом каан поднялся и тяжело, как будто не доверял своим коротким, кривым, не привыкшим к ходьбе ногам, заковылял прямо к стоявшему в глубине залы Кара-Кушу. Остановился напротив. Сидевшие между ними нойоны согнулись в низком поклоне, но юноша не отвёл глаз. Тогда каан ткнул в него пальцем:

— В твоих глазах я вижу желание убить меня. Ты только подумал об этом, а я уже знаю. Но это не меняет ничего. Удар ножа — продолжение желания. То есть такое же преступление, которое влечет за собой кару. Ты не знаешь ясы. Ты узнаешь её. — В глазах каана промелькнуло злорадство. Он махнул рукой и поплёлся на своё место, крикнув: — Определите его конюхом… нет, пастухом коз в Каракорум. Пусть там выучится мести.

Кряхтя, уселся. Взглянул на ал-Мысри:

— Мы нашли человека в башне. У него разбит пах и выломаны пальцы рук. Он говорит, что ты примешь его.

— Кто он, владыка?

— Писец из Карашкента. Мой лазутчик.

Ал-Мысри покачал головой:

— Не знаю такого.

9

Когда его вывели на террасу, лил дождь. Они так давно ждали дождя, и вот он пришёл. Воспользовавшись замешательством, он вырвался и кинулся к парапету, намереваясь прыгнуть вниз. Его удивило, что монголы остались равнодушны к его поступку. Они обсуждали что-то на своём гортанном языке — трофеи или дождливую погоду — и даже не пытались к нему приблизиться. «Зачем, зачем, зачем?..» — пульсировало в мозгу. Добежав до края террасы, он замер. Дождь был редкий, серый. Мокрый день. Прозрачный настолько, что можно было разглядеть, как монгольские всадники затаптывают копытами своих коней посевы на полях, а вслед им рабы ссыпают на землю мешки соли. От виноградников осталась одна грязь. Там и тут, несмотря на дождь, горели амбары с зерном, дым от них шёл чёрный, будто бы мокрый. Даже вообразить было невозможно вечного верблюда с арбой, мирно бредущего по горизонту.

Руки его опустились. Он посмотрел на базарную площадь, такую обычно живую, теперь сплошь утыканную юртами, похожими на стаю нахохлившихся мокрых птиц. Толпы жителей, понукаемые захватчиками, разрушали свои жилища, превращая их в бессмысленные руины. «Надо помолиться, — подумалось ему. — Но как, когда?» Он не узнавал своего города, его улиц, площадей, крыш, садов, ипподромов. Всё изменилось до оторопи. И там, где недавно кипела жизнь, теперь мокли трупы, великое множество тел, живописно разбросанных всюду, как чёрная напасть, как голод, мор, чума. Странная мысль внезапно помогла ему если не примириться, то, по крайней мере, пригасить в себе ужас перед неизбежным — мысль, что ему не очень-то и хотелось остаться в мире, какой открылся сейчас его взору.

Он и не заметил, как трое монголов спокойно подошли к нему. Не переставая обмениваться гортанными фразами, они плотно ухватили его за плечи и поставили на колени. Затем с будничным проворством мясников заблокировали его ноги, выгнули тело назад, до предела, до невозможности, пробуя, поднажали, уперев в спину локти. «А что это всё было?» — мелькнул в голове простодушный вопрос. Хотелось заплакать. Оглушительный хруст совпал с ошеломительной болью.

Бесполезное тело бросили на мраморный пол, выложенный мозаикой с райскими птицами. Потом монголы ушли, всё так же переговариваясь о своём. А он тряпичной куклой остался лежать на полу.

Последнее, что увидел Кучулук-хан в этой жизни, были огромные, спокойные, заслоняющие собой всё на свете глаза Малики, пристально вглядывающиеся ему в самое сердце. Он тоже смотрел в глаза девочки. Теперь он узнал — они были серые. Как этот долгожданный дождь.

10

Каан распорядился не связывать рук Кара-Куша, чтобы не позорить храброго парня. Он стоял на террасе, где был казнён Кучулук-хан, и наблюдал, как стирают с лица земли славный город Халадж-кала, так и не ставший столицей Хорасана, Трансоксианы, а то и всего Хорезма, вместе взятого. Когда Кара-Куша вели через площадь, тот вдруг обеими руками выхватил кинжал у конвоира и в мгновение ока зарезал троих, препятствовавших его свободе. Затем влетел на осёдланного коня, взятого из конюшен его отца, и, пригнувшись, пустился вскачь к городским воротам. Всё произошло так быстро, что монголы не сразу осознали случившееся, а когда спохватились, рванулись было в погоню. Но их остановил повелительный жест каана.

— Пусть уходит, — сказал он негромко, но так, что его услыхали внизу. — Может, он мне ещё отомстит.

Ему нравились смельчаки, имевшие наглость совершать безнадёжные поступки.

Но гарнизон в двадцать пять тысяч голов был вырезан за одну ночь в наказание за дерзость горячего Кара-Куша, тела сложены в десять громадных куч, женщины отданы войску, животные перебиты, город спалён.

11

По селениям, городам, но выжженным холмам и распаханным равнинам катила, лавой расползалась на все стороны монгольская орда, затаптывая на своём пути любой росток бунта, воли, упорства и несогласия — а с чем, не имело значения, ибо исход был предрешён. Пьяные от побед степные вожди метались по незнакомой стране, одержимые кто яростью, кто верностью, кто местью, кто жадностью. У них были свои представления о правде. Они словно вышли из ада. Но был ли тот ад для них самих раем? Возмездие не всегда прилетает на крыльях. Однажды оно приходит с туменами дикарей, и всесилие великих правителей в мгновение ока оборачивается жалкой беспомощностью перед улыбающимися, измазанными чужой кровью плоскими физиономиями неведомых пришельцев.

Как пробку из фляги выбивает перебродивший кумыс и заливает всё вокруг шипящей пеной, так лава заливала не только Хорезм, но и соседние с ним царства, бессмысленно сжигая под собой то, что казалось незыблемым и великим. Попавший к ним в руки философ, поговорив с одним из нойонов, надсадно кричал им в лицо: «Вы же дети! Жестокие, глупые дети!» Ему заткнули рот оловом.

Но дети, они не ведают предела. Для детей власть — игрушка. Наигравшись, они не знают, что с ней делать дальше, и либо ломают её, либо бросают за ненадобностью.

Вырвав непомерно огромную власть, каан тоже не знал, куда её.

Бесчисленные трупы лошадей гнили на всех полях и дорогах, сотни тысяч. С этими потерями он никогда не мог смириться.

12

Почему он остался в тёплой, изнеженной стране? Почему не вернулся назад в Каракорум, куда мучительно влекло его сердце? Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором с ошеломительной ясностью раскидывались насыщенные звуком и запахом степные просторы, не ограниченные ни горами, ни озёрами, ни лесами, ни югом, ни севером, и одно только небо соперничало с ними своей зияющей беспредельностью. По одному лишь трепетанию жаворонка в вышине, смутному запаху, игре света, по блуждающим в густой траве заломам от ветра, по необъяснимым для себя, а значит, и не нуждающимся в понимании признакам степной житель мог с точностью знать, где находится караван, ушедший пять лун тому назад, куда разбрелись отбившиеся от стада овцы, какие звери ищут погибели в мягких изгибах уползающих к небу плоских холмов. Он был частью этого ветра, этих холмов, трав, неба, запахов, незримых троп и неуловимых звуков; он понимал это всё, как мак понимает поле, пыльца ожидает пчелу, лис слышит полёвку там, где её след простыл. Подобно песчинке или птице, замирающей в воздушном потоке, ветер носил его по степи без начала и без конца.

Туда, в странное стойбище, именуемое Каракорум, возникшее в излучине двух рек как курень каана и постепенно отяжелевшее неподъёмным хозяйством, что ни день уходили караваны, перегруженные трофеями от нескончаемых побед. Сотни верблюдов, обвешанных тюками с шёлком, атласом, парчой, газом, шерстяными одеялами, связками кувшинов, чайников, медных ламп, замков, ключей, цепей, сапог, браслетов, навьюченных мешками, из которых торчали, вываливались, выпирали поварёшки, опахала, клещи, кисти, луки, музыкальные инструменты, вилы, циновки, бронзовые ножи, куклы, шахматные доски, лопаты, мухобойки, свечи. Запряжённые волами повозки, набитые лакированной мебелью, резными сёдлами, коврами, гобеленами, подушками, кушаками, обувью, шароварами, мешками, всем, что попадало под руку — от пуговиц до монет, от металлических доспехов до кувшинчиков с духами, от цукатов с лукумом до облицовки мечетей. И жемчуг, и драгоценные украшения из серебра, слоновой кости, черепашьего панциря, и бриллианты, и золотые клетки с говорящими попугаями, которым предстояло всем издохнуть за время перехода, и пальмы в кадках, и мельничные жернова, и керамические фигурки, и бочки с мёдом, меха с вином, пачки с чаем, соль, перец, кофе, ваниль, и погремушки детские, и кандалы железные. Всё это качалось, скрипело, ползло в направлении севера, овеянное сногсшибательным благоуханием фимиама, духов, сандала, бальзамов, вин, китайских лекарств и гуридского мускуса; всё влеклось к холодной, бесплодной пустоши.

Следом шли тысячи мужчин и женщин, в одночасье ставших рабами. Это были кузнецы, швеи, писцы, шорники, плотники, толмачи, ювелиры, наложницы, портнихи, оружейники, гадалки — да мало ли кто. Монголы брали тех, кто чего-то стоил своим умением, каждого исправно записывали в ряд с ишаками, зерном и мебелью, а после вели в степь. Им повезло, они ещё будут жить — пусть под плетью, впроголодь, без надежды, — если не погибнут в пути, не наложат на себя рук. Не брали стариков, детей, просто лишних. Но больше всех страдали вельможи и состоятельные бездельники. С ними не церемонились. Их цена равнялась грязи, прилипшей к сапогам, которую надо стряхнуть.

Война перемалывала народы и царства в песок, который затем тонкими струйками стекался к источнику своих гибельных бед и напастей.

Иные караваны тянулись целыми днями. Им предстояло пройти горы, ущелья, пустыни — все земли монгольской орды.

Каракорум давно уже не мог переваривать потоки добычи, идущие к нему со всех сторон на протяжении многих лет. Доставленные ценности складывали в гигантские горы, затем покрывали их сшитыми шкурами, чтобы дождь и ветер не попортили награбленное, и… забывали. В иных случаях даже не догадывались, что там внутри? Роскошь переполняла орду. Воины все имели железное оружие и тонкой выделки кольчугу. Коней подковывали. Юрты снаружи выложены шёлком, а внутри загромождены богатой мебелью, инкрустированной бирюзой, изумрудами, перламутром, — кресла, столы, сундуки, диваны — вещи бессмысленные и диковатые в степной обстановке. Каждый шаг любой монголки — до последней старухи, доящей коз, — отдавал сочным бряцанием золотых браслетов, серебряных кулонов, бриллиантовых диадем, нацепленных кое-как поверх оберегов из высушенного дерева. Вместо сыромятных ремней они использовали свёрнутые в жгут дорогие шёлковые полотна. Охрой и индиго красили косы, вымазываясь с ног до головы, как шаманы. Дети травились жемчугом и свинцовым глетом. Старики пили чай, ели кофе, тмином посыпали баранину. За перебродившим кумысом следовало тонкое вино из подвалов Шираза. Они не знали, что со всем этим делать? И растерянно поручали заботу о постоянно прибывающем богатстве каана китайцам и тюркам, имевшим представление об учёте и назначении вещей.

Уходя в степь, монгол со вздохом облегчения оставлял женщин самоотверженно бороться с нашествием трофеев от войн их непобедимого вождя. С лёгким сердцем покидал он Каракорум, удивлённо цокая языком при взгляде на покрытые шкурами горы награбленного добра, видимые, казалось, от самого края земли.

Но никому и в голову не приходило остановить этот поток. Война для того и нужна, чтобы грабить. Иначе — зачем война?

Каан не знал и давно уж не интересовался величиной и содержанием своего богатства, уплывающего в бездонный Каракорум, к коему не относил остающиеся под ним полонённые земли. Власть, по его разумению, не причислялась к вещественным ценностям. Если что и занимало его до сих пор, то больше, пожалуй, лошади. Да ещё девушки знатного происхождения. Их он любил свежо, с неиссякаемым любопытством. Много отдавал и нойонам, но прежде сам опробовал добычу, на которую положил глаз. А иное не привлекало, пожалуй, в той мере, как раньше, хотя рабскую дань всегда принимал с удовлетворением.

— Жара, — тягостно повторял он, качаясь в седле, и обнимая наложницу, и наблюдая за очередной битвой. — Жара… Жара…

Оглядывал выжженные солнцем долины Гиндукуша, цветущие сады Хорасана, тучные поля, красные пашни, косился в ясное, безоблачное небо, а в голове то и дело проплывал недоумённый вопрос: «Зачем я здесь?» — неслышимый, впрочем, и неосознаваемый.

Каан загрустил. Странная, незнакомая скорбь овладела им.

Он проснулся оттого, что ему почудилось, будто за спиной кто-то лежит и смотрит на него. Но никого не было. Это ощущение повторялось давно, по многу раз, но свежесть испуга оставалась неизменной. «Надо позвать шамана», — решил он, однако не стал этого делать. Сел и долго таращился в кромешную тьму. Он спал плохо, чутко спал, мало. Чтобы взбодриться, отхлебнул кофе из фляги и вдруг ослабел. Точно сломалось в груди: обмяк и так просидел долго, пока не начал видеть в темноте. Он не знал, к чему прислонить свой испуг.

Ноги затекли. Кряхтя, старик натянул сапоги и поднялся. Постоял немного, чтобы убедиться в том, что немощь отошла. Провел ладонью по лбу, намереваясь стереть пот, но лоб оказался сухим. А чувство было, будто он обливается жарким потом. Поёжился и вышел из юрты на воздух. Стояла душная, чёрная ночь, украшенная россыпью звезд и долькой луны высоко над головой. Лагерь спал. Лишь только в отдалении тут и там мерцали огни тлеющих костров. Раздражённый бессонницей, он отмахнулся от охранников, вскочивших ему навстречу, и пошёл наугад в сторону огней, кутаясь в халат и оступаясь на каждом шагу.

Меж спящих воинов, смирных лошадиных морд, груд амуниции, шатров и кибиток он пробрался к первому попавшемуся костерку, в котором сонно ворошил саблей, несмотря на запрет касаться огня оружием, пожилой монгол. Рядом с ним сидела белая, с чёрной мордой собака. Одной рукой он мешал угли, другой — гладил собаку и тихо мычал сквозь зубы старую песню. Каан подошёл и молча присел на корточки по другую сторону костра. Халат на нём распахнулся, приоткрыв заляпанную жирными пятнами шёлковую рубашку, разорванную на груди: старик не прихватил с собой кушака. Поскольку одет он был обыкновенно, если не сказать замызганно, а по возрасту мог быть отнесён скорее к обозной гвардии, чем к действующей коннице, человек с собакой не обратил на него внимания и продолжал тянуть свой бесконечный мотив. Сам он, судя по коню, стоящему позади, принадлежал к достойному племени монгольских всадников, правда, опять же судя по тому, что конь был всего один и покрыт дрянной попоной, всё-таки из рядового состава, то есть был простым конником в арбане, насчитывающем десять сабель.

Довольно долго сквозь дым, разъедающий глаза, каан смотрел на красное лицо этого воина, лысый череп, жилистые руки, усталые морщины возле век, как вдруг будто что-то сместилось в сознании, и на мгновение привиделось, что это он сам сидит напротив, хотя моложе своего возраста, и только жар от костра, искажающий черты лица, мешает узнать в нём самого себя. Старик вновь ощутил прилив испуга — вроде того, какой испытал, проснувшись.

— Откуда у тебя эта собака? — спросил он.

— Да подобрал вот, — осклабился пожилой конник. — Лапа была перебита. Я вылечил, и теперь она верна мне сильнее, чем монголы нашему каану.

Замолчали. Конник пошарил в траве за спиной и протянул руку с зажатым в кулаке влажным куском прямо через огонь:

— На мясо. Хочешь?

— Тебе самому мало, — вежливо предположил каан по старому монгольскому обычаю.

— Хе! В походе всегда сыт. А в улус не пошлёшь, стухнет. Ешь!

Старик принял кусок сырого мяса и впился в него зубами. Конник сверкнул довольным оскалом:

— Монгол монголу плохо не сделает. Каан не велит.

Каан ухмыльнулся, облизал пальцы. Опять умолкли, глядя, как искры вздымаются кверху и тают в тёмном воздухе. Конник вздохнул, покачал головой:

— Устал. — Посетовал: — Две сотни резал сегодня. Устал. Джегун сказал резать. Всем так дали. Себе троих оставил. Пусть будут, пока живые. — Он почесался, упал на бок и добавил: — Пленным резать давали — очень много. Джегун сказал. Пленные злые, э-э, как шакалы.

Лошадь с чего-то вздрогнула и подала назад, обнаружив за собой ещё одну, чёрной масти, совсем растворившуюся в темноте. Каану стало досадно от того, что он не заметил её сразу. В этом он углядел дурной знак, тем более что чёрная так и осталась стоять неподвижно, точно дух, а не лошадь.

— Ничего, — сказал он, — может быть, скоро домой.

— Зачем? — искренне удивился конник.

— Ну как? — даже растерялся старик. — Дома своё. Тут камни тёплые. А там — холодные.

— Э-э, так хорошо. Всё есть. Еда, охота, женщины. Всё. Зачем домой? Дома врага нету. За добычей в степь надо, кочевать надо. Дома я кто? Пастух. А тут — воин. Тут не я — джегун решает. Каан решает. А я только дело делаю. — И уверенно мотнул головой. — Не хочу назад. Драться надо, воевать надо. Добычу брать. Вот что.

Выговорившись, конник уставился на огонь. Каан помолчал, а потом сказал:

— Вот ты старый, а того не знаешь, что волк лучше коня.

— Это ещё почему?

— Свободный.

Конник залился смехом так, словно старик рассказал ему весёлую притчу. Но старик не улыбнулся в ответ. Он посмотрел в небо, как мерцают большие звёзды. Небо тоже было тёплым и томным, как здешние камни. В нём не виделось вспыльчивой дерзости, в нём не слышно было угроз. Небо походило на одеяло для изнеженных султанов.

«Однако велик Тенгри», — подумал старик.

Прошло много времени, прежде чем каан, пригнувшись, точно орёл к земле, и вытянув шею, чтобы лучше видеть через пламя его невозмутимую рожу, горячим, дрожащим шёпотом спросил у своего конника:

— Куда мы идём?

— Каан знает, — беспечно сказал тот.

— А ты?

Но конник не ответил, он опять завёл свою песню тихим, утробным голосом. И вопрос, как бы возвращённый — бездумно, лениво, чуть ли не дерзостно, — поразил старика в самое темечко, ибо, обязанный знать, он впервые не знал на него ответа.

Спустя время каан, чувствуя себя дряхлым и беспомощным, упруго вскочил на ноги, склонился и потрепал собаку за холку.

— Хорошая у тебя собака, — заметил он.

— Небось хотел такую?

— Кому не нужна?

— Ну, — развёл руками пожилой конник, — она меня любит.

Каан пошёл прочь и всё оглядывался, стараясь не потерять из виду чёрную лошадь, почти уже слившуюся с рыжим пятном костра.

Безбрежный лагерь монголов словно бы отражал в себе огромное звёздное небо.

Губы каана тронула самодовольная ухмылка.

13

Хорезма больше не было. Хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммад сгнил на каком-то острове среди прокажённых, а мать его Туркан-хатун плетьми погнали в Каракорум подбирать дерьмо за ордынскими быками. От городов, являвших собой чудо живой мысли, переполненных горячими страстями, чванством роскоши, утончённым развратом, поэтическими переживаниями, алчностью и живописной нищетой, кипящих в потоке пёстрых суетных будней, осталась одна пыль на остовах выбитых, точно зубы, дворцов и крепостных стен, а иные и вовсе смешались с бесплодной землёй, не навеяв по себе даже воспоминаний. Пышные церемонии, казни на площадях, скупость менял, невольничьи рынки, представления загулявших факиров, кровавые стычки толкователей Корана, базарный шум и войны, войны — каким ничтожным казалось всё это теперь полубезумному ал-Мысри, имаму соборной мечети цветущего когда-то города Халадж-кала, коего больше не было на земле, потому что не было в живых почти никого из его многочисленных жителей. А что такое город без обитающих в нём людей? Мираж в пустыне или дурной сон.

Он видел, как тысячи крестьян, согнанных из окрестных селений, в виде осадной толпы хошар — живого орудия штурма, первой его волны — шли на приступ собственных городов впереди монгольского войска, как они падали в крепостные рвы, заполняя их своими телами, а на головы их обрушивались потоки кипящей смолы и тучи стрел соотечественников. Он помнил, как в Ургенче горящей нефтью жгли целые кварталы, полные испуганного населения, как, врываясь в город, рубили всех подряд, не разбирая ни пола, ни возраста, ни состояния. Сколько раз имам просил Аллаха принести ему смерть! В Бухаре, возле единственного минарета, чудом уцелевшего посреди безжизненных руин, он не сумел найти слов, чтобы обратиться к Всевышнему. Он давно потерял счёт павшим крепостям железного Хорезма. Казалось, вся земля ислама была объята чёрными языками пожаров. С ужасом имам осознавал, что он привык, притерпелся к постоянному, скотоподобному истреблению огромных людских масс — взятых ли в плен и ставших почему-то ненужными, горожан ли, крестьян, воинов или просто выживших в тылу уходящей армии, — что сердце его уже не трепещет, как раньше, от звериного воя обречённых и гор из человеческой плоти, вырастающих на месте дворцов и мечетей. А между тем тысячи переписчиков аккуратно фиксировали число рабов и добычи, для которой не хватало ни волов, ни повозок. По ночам он старался спать как можно меньше, ибо стоило закрыть глаза, как с отчётливостью первого впечатления перед ним возникали то поля, усеянные трупами пленённых афганцами монголов с торчащими из ушей железными гвоздями, то белые лица жителей Герата, живьём замурованных в стены павшего города. Человеческие кости смешались с землёй пророка. Почва сделалась рыхлой от людских останков, а воздух наполнился неисчезающим смрадом от гниющих трупов, вызывающих болезни у тех, кому не посчастливилось умереть. За какой-то неполный год ал-Мысри поседел, стал похож на выжившего из ума старика.

Его не убили и не спровадили в Гоби, а взяли в обоз, который хвостом таскался за кааном по городам и весям пылающего Хорезма. Обоз был переполнен целой оравой одичавших служителей всякого рода культов, собранных отовсюду в грязную толпу, со стороны напоминавшую труппу бродячих факиров. Будучи человеком суеверным и по природе своей осторожным, каан предпочитал на всякий случай не убивать служителей любой религии, даже покровительствовал им, впрочем не утруждая себя близким знакомством с содержанием той или иной веры. Он огласил закон, запрещающий причинять им вред без нужды. Сам же требовал от них по большей части предсказаний.

Как правило, день начинался с выклянчивания еды у жадных монголов, а завершался богословскими спорами до хрипоты и поножовщины. Шииты в высоких чалмах ссорились с краснобородыми суннитами, христиане-несторианцы не находили общего языка с огнепоклонниками пророка Зороастра, буддийские ламы в жёлтых и оранжевых одеяниях оборонялись от плутоватых шаманов всех родов и сословий, и лишь брахманы практически не подавали признаков жизни, по целым дням сидя в замысловатых позах на земле, да так порой и отходили в мир иной. Тут же болтались маги, астрологи и всевозможные чародеи. Вся эта странная компания со временем неуклонно разрасталась, сливалась в нечто крикливое, вечно голодное, оборванное, притворно значительное, путающее мозги всякому, кто хотел приобщиться к вере, что вызывало раздражённое недоумение у монгольских воинов, которые с удовольствием перебили бы назойливых дармоедов, будь на то воля каана. Им непонятно было, почему эта галдящая гурьба мешается под ногами, а сами они ни во что такое не верили, верить не умели и жили одним днём.

По правде говоря, каждый выкручивался, как мог. При тех зверствах, которые каждодневно творились вокруг, одному Богу было по силам не дать лопнуть волоску, на котором трепыхалась жизнь любого, позволявшего себе роскошь дышать воздухом плодородных долин от Инда до Гиндукуша. Один самаркандский мулла так наловчился манипулировать амулетами с сурами, что всякому желающему всегда выпадало именно то обещание, на какое тот рассчитывал. Приходилось, конечно, повозиться в истолковании фраз и тем из Корана, но он не голодал. Лучше всех жили фокусники, их чудеса были самыми надёжными.

Каан появлялся у них изредка, и тогда все падали ниц, а кто по каким-то причинам не падал, того убивали. Отрывисто, преодолевая равнодушие, каан говорил, какого предсказания ожидает от них к пришествию новой луны. Ему было всё равно, от кого и каким образом он его получит. Шаманам, кем бы они ни были и кому бы ни кланялись, полагалось управляться с духами — иначе зачем они? Потом он разворачивал коня и удалялся. А в стойбище духовных лиц начинался переполох. Все понимали, что к назначенному сроку могут призвать любого и, значит, надлежит быть хорошо подготовленным, а риск нарваться на вспышку гнева всегда уравновешивался шансом и впрямь угадать высокие ожидания. Вообще-то итог гаданий, как правило, не очень-то различался, что у мулл, что у сарацин. Тем более что каан не очень-то вникал в путаный смысл иных обрядов и одинаково невозмутимо наблюдал за тем, как лама-гурумчин загоняет чертей внутрь круглого куреня с фигурками людей и животных, слепленных из теста, или как несториане играют тростниковыми палочками с именами противников, читая Псалтирь. Впрочем, кое-что ему нравилось. Когда одетый в пёстрые лохмотья киданьский шаман доводил себя до исступления и принимался тыкать ножом себе в живот и глаза, каан и в самом деле проникался доверием к тому, что от него слышал. Или когда в соломенное чучело заманивали злых духов, а после увозили его куда подальше или тут же сжигали. Хотя — это уж под настроение, тут надо было попотеть, чтобы выдавить из вождя и его орхонов благосклонную ухмылку и цоканье. А там уж как повезёт: либо вспоротое брюхо, либо гроздь бараньих потрохов и милостивое голенище. На что ещё было рассчитывать?

Лишённые общего языка, они не всегда понимали друг друга, но при этом ненавидели друг друга с непримиримой свирепостью, сопоставимой по силе с тем восторженным трепетом, который охватывал их при появлении каана.

— Как нам повезло, что монгольский князь оказался таким великодушным! — радовался старый киргизский мулла, давя под мышками вшей. — Я думаю, он понимает, что истинная вера за пророком. А все эти шуты гороховые — это так, для развлечения. Только посмотрите, что они вытворяют! Ужимки, прыжки. Тьфу! Они напоминают трюкачей на базарной площади в торговый день.

— Да, — рьяно вторил ему подобранный на дороге и для чего-то оставленный в обозе дервиш с гноящимися струпьями по всему телу, — я видел поля, заваленные трупами людей, но слуги Аллаха по-прежнему живы.

— Вот только зачем оставляет он этот грязный сброд из неверных? Не понимаю. Им всем место в аду!

Стычка могла вспыхнуть из-за одного только косого взгляда, и тогда в ход шло всё, что попадалось под руку. Монголы не препятствовали дракам, только следили, чтобы в руках не появилось оружия, а так, если кого-то прибили камнем или порезали остро заточенным краем буддийской тарелочки, зрелище могло быть даже азартным. Вера всегда стремится к абсолюту, она единственна и конечна, посаженные в один горшок деревья не смогут расти одинаково, они либо погибнут, либо выживет только одно, отбирая жизнь у остальных. Либо горшки должны быть разные, либо погрызаны глотки экзархам. Примерно так думали самые умные, вцепляясь в бороды своим непримиримым оппонентам.

Ал-Мысри давно бы погиб, ибо не гадал на сурах, не дрался за еду и питался объедками, если бы как-то раз его не привели в небольшой шатёр, стоявший в ближнем круге от белой юрты каана. Провожая его, опечаленный мальчик лама несколько раз прокрутил рукой молитвенное колесо хурде, в которое заключены номинальные тексты, и был приятно удивлён, когда тем же вечером имам вернулся назад целый и невредимый. На радостях лама предложил ему бедро дикой утки, случайно подбитой им накануне, но тот отказался, сказавшись сытым. Этот лама был откуплен имамом у пьяных монголов, взявших его на аркан, за нательный амулет-хамса «рука Фатимы» из чистого золота, и с тех пор лама не отходил от него, стараясь услужить чем только мог. Амулет защищал от сглаза, и, значит, теперь ал-Мысри мог считать себя уязвимым, хотя, по правде говоря, он больше не верил амулетам.

Когда его в первый раз поволокли к хоть и скромному на вид, но всё же, наверное, сановному шатру, ал-Мысри и сам решил, что настал последний его день на белом свете. Стражники провели имама через порог, поклонились и быстро вышли. Внутри на небольшом стульчике сидел худой, высокий человек, одетый в простую шёлковую рубашку. Больше никого в шатре не было. Оставшись наедине, они некоторое время молча рассматривали друг друга. Имам не помнил этого человека. Он был вблизи каана, когда потерявший чувство реальности Кучулук-хан пытался втянуть страшного кочевника в свою безумную интригу, и звали его Елюй Чу-цай — странный кидань, которому монгольский владыка доверял больше, чем родным сыновьям, не очень-то ладившим друг с другом. В нём была какая-то мёртвая неподвижность, он сидел будто нарисованный. Жили только глаза, острые, въедливые. В остальном лицо представляло собой маску без отчетливо выраженных человеческих эмоций. Возможно, это оттого, что он повидал слишком много для одной жизни.

— Садись, — сказал наконец кидань высоким, каким-то неживым голосом.

Ал-Мысри поклонился и, поскольку никакого другого места, кроме как перед шахматным столиком, не наблюдалось, покорно присел возле него.

— Слышишь, как поют птицы? — спросил вдруг кидань. — Только здесь они так звонко поют. Так беспечно, так бессмысленно беспечно.

— Да, — неуверенно согласился имам. — У нас, знаешь ли, никто не замечает птичьего писка.

— Это потому, что вы на земле. Вам некогда: деньги, чины. У вас не остаётся времени, чтобы понять собственное богатство. — Он сцепил пальцы и хрустнул суставами. — В моих краях тоже много птиц. Но не таких голосистых. К тому же и птицеловы, им хорошо платят. А ведь есть страны, где птиц нету вовсе.

Ал-Мысри благоразумно промолчал. А кидань продолжил тем же бесцветным тоном:

— Да, давно я не слышал пения соловьев. Одно воронье карканье. Кар! Кар!

Неожиданно для себя имам осмелел. Постоянная угроза и неизвестность, вырвут ему кишки или перережут горло, пробудили в нём приступ отчаянного раздражения, и он сказал:

— Что же тут странного? Вороны всегда там, где мертвечина.

— О, да ты дерзок, имам. Это хорошо. — Елюй Чу-цай степенно поднялся и подсел к шахматному столику. — А как же смирение? Покорность судьбе? Аллах?

— Аллах не зовёт к смирению. Он хочет мира.

— Мир невозможен.

— Вот как? В таком случае это будет пустой мир. Без нас. И без вас. Но он всё равно будет, хочет того ваш каган или нет. Вы желаете насолить Аллаху? Или вам просто нравится убивать людей?

Имам наткнулся на пристальный взгляд киданя, но не охладел, а ещё больше взъярился от безнаказанности.

— Выходит, вы тут жили без войн, — сказал Елюй Чу-цай, — в мире и благообразии, любя друг друга и усмиряя гордыню, и тут пришли мы.

— Я не стану мериться с тобой душегубами, — злобно отмахнулся имам. — Мир несовершенен. Но превращать истребление людей в обыденность, в действие, равное испражнению в канаве, отрыжке — это такая мерзость, какую не придумал сам сатана. И за что? за что? почему?

— А ты подумай.

— О чём? О чём я должен подумать?

— О том, что всякое действие уравновешивается противодействием и что лицемерие всегда влечёт за собой возмездие. Вот об этом стоит задуматься.

— Я не понимаю.

Елюй Чу-цай дважды хлопнул в ладони. Имам закрыл глаза. В ту же секунду раб внёс огромный поднос с едой, установил его перед столиком и, пятясь, выполз из шатра.

— Ешь, — предложил кидань.

Имам открыл глаза и вытер пот.

— Не хочу, — рявкнул он, но рука сама схватила кусок мяса и запихнула его в рот. От унижения на глазах у него выступили слёзы.

Елюй Чу-цай взял дольку апельсина и понюхал. Потом тихо сказал:

— Величие — одеяние моё, великолепие — одежда моя, а высокомерие — право моё. Ведь так у вас? Гордость хороша тогда, когда она дополнена умом. Ешь, имам, не стесняйся. Это хорошее мясо. Я только хочу сказать, что не бывает возмездия без причин. Пусть даже если отдельный человек и не сделал ничего предосудительного. Значит, он ответил за преступления своего хозяина.

— Это несправедливо! — выдохнул ал-Мысри, давясь мясом.

— Да, — развёл руками кидань. — Но ведь ты сам сказал, что мир несовершенен. Я же просто пытаюсь ответить на твой вопрос.

Ал-Мысри пригладил ладонями растрепавшиеся волосы и посмотрел на собеседника с нескрываемой ненавистью.

— Мир несовершенен, это так. Понять нетрудно. Важно, в какую сторону смотришь. Одно: понять — и погрузиться в бездну зла. Другое попытаться хоть сколько-нибудь его улучшить. Зачем только я тебе всё это говорю, когда твой разум до сих пор не лопнул от чужого горя?

— Интересно, интересно. А в какую сторону глядели ваши султаны? И сколько человеческой крови потребовалось им, чтобы сделать свой выбор?

Имам запнулся, потом охватил руками голову и сгорбился. Голубая седина рассыпалась по его пальцам.

— Вот видишь, — сказал Елюй Чу-цай, и в голосе его не было торжества, — нам есть о чём с тобой побеседовать.

— Не хочу с тобой говорить, не хочу, — глухо пробормотал ал-Мысри.

— Ну-ну, если глупцы чешут языком без передышки, то у двоих умных людей всегда найдётся тема для разговора.

— Зачем меня привели?

— Помнится, ты умеешь играть в шахматы. Вот шахматная доска, вот фигуры. Тебе белые — ходи.

14

Всю ночь ворочался в своей повозке имам, не спал, глядел в небо и слушал унылые крики выпи с солончаковых болот. Под повозкой томился во сне маленький лама, чесался, всхлипывал. Его закусали муравьи. Ал-Мысри ничего не чувствовал. Удивительная пустота окутала его разум, как нежданный, бесценный подарок от Всевышнего. Какое счастье, оказывается, просто лежать вот так в темноте и ни о чём не думать!

Утром лама обнаружил его в повозке с открытыми глазами и без чувств. Он решил, что имам умер, страшно перепугался и завыл в голос. Имам сел. В наступившей тишине особенно звонко прозвенел птичий весёлый гомон.

— Давай я сварю тебе чаю, — сказал лама, утирая слёзы.

— Свари.

Лама схватил котелок и побежал было к костру, но остановился.

— Ты смотри, — сказал он, — ты только не умирай. Мне так страшно, аля, так страшно. Ты живи, пожалуйста.

Через несколько дней, когда ордынская верхушка отправилась на охоту, пока табуны откармливались на пастбищах, два молчаливых стражника вновь повели имама в шатёр к Елюй Чу-цаю. Тот встретил его более приветливо, поднялся навстречу и усадил за шахматный столик.

— Мы не доиграли в прошлый раз. Я расставил фигуры, как было. Теперь мой ход, и я иду турой. Думаю, тебе не выиграть.

Несмотря на радушный приём, отношение ал-Мысри к киданю не изменилось. Как и в прошлый раз, он видел в нём предельное воплощение злой монгольской воли, причём в наихудшем виде, поскольку, сталкиваясь с тупой, грубой силой, он воспринимал её как проявление животной стихии, а этот был умён и потому особенно отвратителен и страшен. К тому же именно в этот вечер его рассудок несколько помутился, он страдал от безотчётного раздражения; юному ламе достался удар бамбуковой палкой за резкий крик при виде ползущей кобры. Елюй Чу-цай, со своей стороны, разглядел в замордованном имаме того собеседника, которого ему недоставало, злого, отчаявшегося, утратившего волю к жизни, практически сумасшедшего, а значит, готового возражать. Такой и был ему нужен, как раз именно такой.

Ал-Мысри сел и сердито двинул коня, чтобы ограничить манёвренность туры, угрожавшей его королю. Кидань оценил его ход и задумался. Эта игра требовала такого же богатого воображения, как при планировании глубоких военных действий. В конце концов, разгадав намерения имама, он отвёл ладью на прежнее место и сказал:

— Их пение слышно даже ночью.

Имам пожал плечами и промолчал.

— А может, это мне просто кажется? Иллюзия. В моей стране иллюзия столь же реальна, сколь иллюзорна действительность. Красиво сказано? Но тебе это должно нравиться, ведь ваши поэты так любят красивую фразу, за которой, правда, ничего нет, один узор. Они воспитали целые народы в поклонении бессмысленной изощрённости слов, кои не содержат даже намека на здравую мысль. Вы — да что греха таить, и мы тоже — признали это высоким искусством и заслушались, пока не пришли монголы.

— Ах, вот, значит, в чём дело? — вскинулся злобно имам. — Во всём виноваты поэты!

— Нет, те, кто им поклонялся.

— И поэтому вы ломаете им хребты?

— Только самым глупым, вроде твоего Кучулука. Других мы попросту режем. Пора понять, вы стали похожи на изнеженную бабу, обожравшуюся лукумом, которая только и знает, что наслаждаться мужчиной и слушать пение птиц. Мы не могли не прийти.

— И всё равно я не вижу необходимости в сломанной спине Кучулук-хана.

— Всё ты видишь. — Глаза Елюй Чу-цая наполнились холодом. — Каан показал, чего стоит хвалёная хорезмская интрига. И как делается настоящая политика, говоря языком византийцев, так любимых твоим ханом, когда владеешь настоящей властью, волей и храбростью.

Имам вдруг увидел, что ему нечего возразить, что слова киданя оправданы всей цепью ужасных событий. Внезапно он разразился громким хохотом, который сменило угрюмое молчание.

— Хорошо, — прошептал он, — но скажи мне, кидань, почему, — он поднял измученные, тёмные глаза, — почему они побеждают?

Елюй Чу-цай резко встал и отошёл в сторону. Потом ответил:

— Они побеждают потому, что они проще. — Помолчал и добавил: — Потому, что на самом деле им ничего не надо. Они и сами не понимают, что им ничего не надо, но им ничего не надо. Вот поэтому они побеждают. — Он подумал, потёр лоб двумя пальцами и добавил: — И в первую очередь им не надо того, что создано вами, что для вас представляет высокую ценность. Таким невозможно противостоять.

— Ты не боишься, кидань, не боишься говорить со мной?

— Нет. Нас никто не слышит. Что до тебя, то ты никому не интересен.

— Хорошо. А если бы Мухаммад не отрезал бороды послам?

— Случайность. Ничего не значит.

— Не верю! — вскричал имам. — Весь мир рассыпался!

— Нет. — Елюй Чу-цай покачал головой. — Мир был рассыпан. А теперь он собирается. Кто сказал, что бывает иначе? Буря не щадит никого — ни мать, ни ребёнка. Кто выживет, станет проще.

— И ты сам… веришь в это?

Ответом был хруст разгибаемых пальцев.

— Чудовища! Дэвы! Звери бешеные! — захрипел имам, брызжа слюной. — Ведь так всё разумно в мире. Дерево не губит другое дерево — оно растёт рядом. Змея не ест змею. Волк не убивает волка. Конь не топчет другого коня, даже если он слаб. И только человек… О, Аллах… вот оно, лишнее звено… Дэвы! Грязные убийцы! Что вы наделали! Вас послал дьявол!

— Хорошо, что тебя не слышит никто, кроме меня, — заметил кидань. — Ты безумен.

— Я не боюсь вас! Вы убили во мне человека! Что может быть страшнее? Что может быть страшнее жизни, язычник?!

— Тишина.

Борода имама задралась кверху, явив тощее горло, он опять зашёлся хохотом. Потом оборвал и придвинулся к киданю.

— Э-э, нет. Для вас — это добродетель. Лишь губя добродетель, ничем не заменяя её, вам удаётся ваша так называемая победа. — Он так порывисто задернул полы ветхого халата, что треснуло в подмышке. — Дикие твари! По воле Аллаха, я — высший, а ты и они — низшие люди. Так должно быть…

— Успокойся, имам, — устало произнёс Елюй Чу-цай. — Ты понапрасну горячишься. Ведь я не возражаю тебе.

В недоумении ал-Мысри уставился на киданя. Потом спросил:

— Что тебе от меня нужно?

Елюй Чу-цай протянул пальцы к огню. «Я устал, — хотел он сказать. — Мне пусто и одиноко здесь. Вокруг словно безлюдная пустыня, а мне — тысяча лет». Но сказал другое, тоже не лишённое правды:

— Послушай, мне скучно. Я умираю от скуки. Вот ты мудрец, умеешь читать и писать. Давай поговорим с тобой о сути вещей. О том, как птица уносится ввысь. Как люди теряют страх. Зачем караваны ползут через горы. И почему небо равнодушно взирает на нас с высоты и не замечает наших страданий. Об этом давай поговорим с тобой. На днях я получил сообщение, удивившее меня. Си-Ся, моя родина, давно стала частью орды. Мы платим дань, непосильно трудимся, за любую ошибку наших людей режут, как баранов. Два подневольных князька, из тех, что служат монголам на своей земле, не поделили рисовые поля, лежащие между их дворцами, и устроили сперва ссору, потом драку, а после приступили к военным действиям. За неполных три месяца они практически истребили своих подданных в боях и стычках и в конце концов остались голы и нищи друг против друга. Монголы не трогали их. Они наблюдали, с презрением и безразлично. Но когда те выдохлись, убили их и ушли. Потому что больше некому было работать и платить дань. Вот о чём я думаю. Скажи, имам, есть разница между злом и добром?

— Не знаю, — ответил имам неожиданно ровно. — Теперь не знаю.

— И я не знаю.

Рука имама взяла фигурку офицера, пронесла его по диагонали и поставила перед ферзём, защищающим чёрного короля.

— Еще три хода, и тебе мат, — тихо сказал имам.

Не взглянув на доску, Елюй Чу-цай кивнул:

— Да. Я знал.

Повисло молчание. Потом ал-Мысри вздохнул:

— Ты хочешь обрести надежду? — и горько усмехнулся. — Кто же из нас безумен?

15

Казалось, монголы забыли о них, погрузившись в хлопоты, связанные с охотой, и раздоры между хранителями вер возобновились с новой силой. Их перестали кормить, предоставив возможность добывать себе пищу самостоятельно, люди дичали от голода, теряли голову, и куски, которые ал-Мысри тайком приносил после загадочных встреч с могущественным киданем, были единственным источником существования для маленького ламы, который безотрывно сидел возле него, как верная, трусливая собачонка. Его просвечивающие на солнце, оттопыренные уши по-собачьи чутко улавливали все звуки и события, происходившие вокруг обоза; он всегда точно знал, когда лучше спрятаться под повозкой, а когда можно пошляться в шумной толпе экзотических оборванцев в надежде что-нибудь стащить или выменять. Впрочем, торговля шла скверно. Люди ели саранчу и тараканов, высушивали их и предлагали к обмену в виде ожерелий, нанизанных на бечёвку. Кто-то жарил крыс и мышей, но эта пища давалась не всякому: многие прямо на земле корчились в агонии из-за того, что крысы питались трупами, лёгкой добычей, которую в изобилии предоставляла им война. Настроение у всех сильно упало, и только фокусники кое-как сводили концы с концами, на свой страх и риск обирая сумки у доверчивых монгольских воинов, когда тем хотелось поразвлечься. Но не дай бог попасться! Один попался, у него нашли огрызок вяленой говядины, и тогда его самого заживо освежевали, развесили мясо по кустам высушиваться, а после накормили им всех желающих. Другому отрезали пальцы и выбили зубы деревянной толокушкой для растирания трав.

С появлением любого сановника начинался хоровод жаждущих понравиться. В ход шли молитвы, заклинания, подарки. Чёрные абиссинцы натирались мелом и либо плясали вокруг, либо под видом добрых духов пытались всучить своих соломенных кукол в надежде на щедрое вознаграждение. Иногда удавалось. Имамы впадали в трепетное состояние и громко, чтобы слышали только их, возглашали, что яса — это почти шариат, и даже лучше, причём в этом вопросе ни у суннитов, ни у шиитов разногласий не возникало, по крайней мере до тех пор, пока монгольский вельможа расслабленно болтался по обозу. Однако стоило ему отмахнуться от них и уйти, как сразу возникала религиозная склока. Имевшие некоторую историческую близость с монголами уйгуры, одетые в паланкины с рисунками, напоминавшими библейские сцены, презрительно взирали на других и брезгливо цокали языками, хотя только что сами распевали псалмы за горсть орехов:

— Верно говорят, что и язычникам дал Бог покаяние и жизнь.

Этого было довольно, чтобы через пять минут манихейские жрецы сцепились с несторианцами, муллы с какими-нибудь шаманами, а буддийские монахи с маской отстранённого смирения на лицах исподтишка поколачивали и тех и этих. Чей Бог сильнее и волшебнее, тому удавалось вырваться более-менее целым.

Эти дремучие теософы, эти первобытные практики, они кичились избранничеством. Примирение невозможно. Ибо признать равенство равноценно отказу от своей веры. И впрямь, если все веры равны, то, значит, твоя — лишь часть истины, но не вся истина полностью. А что же это за вера, когда можно допустить ущемление своего представления о бытии?

Дни напролёт ал-Мысри сидел скрестив ноги в повозке и безразлично наблюдал за происходящим в лагере. Он давно потерял чалму, амулет, чётки и даже Коран — все внешние признаки высокого положения имама, тем более имама соборной мечети, — борода у него растрепалась, волосы отросли до плеч, халат прохудился, лицо почернело на солнце. Нет, внешне он напоминал скорее дервиша, чем имама. И лишь в глазах пока просвечивал фанатизм мудреца, способного думать о чём-то ещё, кроме животного прозябания в обозе духовных светил и мошенников, плетущемся из ниоткуда в никуда.

— Куда мы идём, аля? — иногда спрашивал лама.

— В рай, — огрызался ал-Мысри и сам не знал, верить себе или нет.

— Ты шутишь, — махал рукой мальчишка. — Старый Месрап, у которого шатёр, говорит, что в Герменте нас бросят. Он спрашивает, почему ты больше не молишься пять раз на дню? Он говорит, это грех, большой грех.

— А ты почему, мерзкое отродье богоотступных лам?

— Как это? Я молюсь. Хочешь, помолюсь и за тебя, аля?

— Помолись за нас всех. Потому что в Герменте нас, скорее всего, перебьют.

— Что ты такое говоришь, аля! — всхлипывал лама. — Зачем пугаешь?

— Ты вообще хочешь в рай или нет? В раю там такие всякие радости!

— О-о, не-ет, пойду-ка я помолюсь на всякий случай.

Ал-Мысри возмущённо поворачивался к нему, повышая голос:

— Чего стоят твои молитвы какому-то Будде, я не понимаю?

Но тот уже улепётывал. И уже вдали, где на реке камлали другие ламы, мелькал его оранжевый хитон.

Не реже чем раз в два-три дня, по вечерам, стражники приводили ал-Мысри в шатёр к Елюй Чу-цаю, где его ждал шахматный столик и поднос с едой. Незаметно для себя он привык к этим посещениям высокого лица, к странным беседам, которые постепенно обретали глубинную осмысленность и форму, и со временем ал-Мысри перестал метать громы и молнии на голову киданя, хотя и сохранял к нему неприязнь. Говорили они о разном, но в основном о вещах отвлечённых, связанных с душеположением, с теми общими истинами, от восприятия которых часто зависит взвешенное умиротворение и покой в сердце, правда, ни то ни другое не было им доступно.

Наделённый большими полномочиями, Елюй Чу-цай фактически управлял всей администрацией орды, решая десятки разнонаправленных вопросов ежедневно. И каждый вечер он лежал на кошме, один, положив руку за голову, обессиленный, и тяжко думал вполголоса: «Голова болит. Да что же ты будешь делать! Который день подряд болит голова. И скука… скука… тоска…»

Ал-Мысри стал для него тем, чем для человека, похороненного в зиндане, становится его сокамерник. Ему глубоко запало в душу, когда на вопрос «Есть разница между добром и злом?» имам ответил: «Не знаю». И он тоже сказал: «Не знаю». Так повторялось много раз. И в этом незнании, что же такое жизнь, чем отличается зло от добра, где правда и где свобода, в этом совместном незнании такого огромного числа истин, которые для большинства людей легки и понятны, но которые тяжкими глыбами придавливали его разум, он находил душевный уют, привал, желанное убежище, ибо он был не одинок в этом незнании, и, значит, теперь оно было не так безнадёжно пустынно.

— Что ты хочешь, — говорил кидань, наливая чай, — они привыкли убивать, грабить, насиловать. Это как растить коз, петь песни и пить кровь овец.

— Дикий, непонятный мир! — вскидывался ал-Мысри.

— Но ведь и ваш мир для них дикий и непонятный.

— Я бы уничтожил их мир!

— Вот и они тоже уничтожают ваш.

Имам открыл рот, задохнулся и смолк. Дряблые щёки тряслись от возмущения.

— Разные миры не могут жить вместе никогда, — продолжил кидань. — Чем бы они ни были, но один обязательно раздавит другой. Иначе не бывает, имам. Иначе не бывает. Если правды разные, им не жить вместе.

— Правда всегда одна.

— И она, конечно, прописана в твоем Коране.

— Правда — в доброте.

— А доброта в чём? В голове? В кулаке? В свитках, которые горят лучше сухой травы? Нет! И правд много, и вер много, и все они грызутся друг с другом, потому что не могут жить рядом. Не могут. Закон. Разве может волк жить с овцой, а лиса с кроликом? Подумай!

— Доброта — не драхмы, которые можно рассовать по карманам, а после выменивать на них свободу. Настоящей свободы вне доброты нет! Ты думаешь, ты свободен? Ха! Тогда попробуй освободиться от своей совести, если ты не зверь, который понятия не имеет о добродетели и грызёт любого непохожего на себя!

— Но факты, имам. Не умозрительные рассуждения, а факты. Им-то ты веришь? Тогда посмотри туда, откуда ты только что пришёл. Кого только нет в вашем обозе: шаманы, несторианцы, магометане, слуги Будды. И что? Все дерутся друг с другом, как скорпионы в миске, желая установить преимущество своей веры над остальными. Все одичали. Или я ошибаюсь, и вы, напротив, живёте вместе, в мире и добродетели?

— И всё-таки! — вдруг завопил ал-Мысри, то потрясая кулаками над головой, то зажимая уши. — И всё-таки я не верю тебе! Не верю! Не буду верить тебе! Я не хочу верить!

— А кому ты веришь? — тихо спросил кидань и отхлебнул чаю. — Тебе неприятно. Я понимаю… Обоз этот тащится за нами повсюду, как мешок, туго набитый вашими культурами, верами, устоями, правдами… И гремит.

Ал-Мысри медленно отнял руки от ушей и сказал, абсолютно спокойный:

— Если хочешь убивать, будешь убивать. Хочешь любить, будешь любить. Если уйдёшь, это не обязательно поражение. Убьёшь — не обязательно победа. Всё — в нас. Каждый делает свой выбор, сообразуясь со своей надеждой. Всё — в нас.

— Неужели ты думаешь, что мне доставляет удовольствие видеть ужасы этой войны? — бросив печальный взгляд через узкие щели век, спросил Елюй Чу-цай. Он чувствовал, что не прав, унизительно, глубоко не прав. Ему оставалось понять, какое звено выпало из цепи, приведшей его к такому выводу.

— Не важно: доставляет, не доставляет, — произнёс зловеще имам. — Что видишь в себе — вот что важно, монгольский визир. Главное, чтобы это зрелище не доставляло тебе удовольствия.

— Ладно, — после долгой паузы сказал Елюй Чу-цай и указал на шахматы, — теперь твой ход. А впрочем… смотри, похоже, всё-таки ничья. Выходит, мы с тобой не договорили.

Конечно, он предлагал имаму покинуть обоз и примкнуть к его свите, но тот решительно отказывался, не считая нужным объяснить свой отказ, и всегда возвращался обратно. Елюй Чу-цай не настаивал, хотя мог забрать его силой. Он не хотел мешать его выбору, ему хватало того общения, какое между ними установилось. Имам сказал однажды: «Когда мнения совпадают, образуется чувство любви; когда нет — возникает вражда», — но эти его слова навевали лишь меланхолию, всё равно как пофамильярничать с собой. Ни о какой любви, как, впрочем, и вражде, кидань никогда не думал. Истины, возникшие из лирики просвещённых бездельников, только мешали делу. Он не любил стихи. Но на какое-то время имам сделался для него чем-то вроде второго «я», хорошо видимым и потому не опасным. Его возражения давали почву для теорий, если не оправдывающих, то, по крайней мере, примиряющих с собой, открывали путь к нравственной успокоенности, в которой он определённо нуждался, и тогда работа Елюй Чу-цая обретала высокий смысл, более высокий, чем спасение собственной жизни.

16

Ранним утром, когда многие перебравшие с ночи охранники скатились в похмельное забытьё, а кто не пил, тот мирно подрёмывал в дозоре, лагерь был атакован с юга, практически в виду у возвращавшихся с охоты войск каана. Закутанные в одежды чёрного цвета, в чёрных же, закрывающих лица до самых глаз арабских платках, стянутых игалем в лёгкие тюрбаны, неизвестные всадники возникли из зыбкой хмари нарождающегося рассвета почти незаметные, точно тени от несущихся облаков, и молча, короткими цепями понеслись всё убыстряющимся галопом на спящий лагерь. Никто не успел ничего понять. Они были вооружены исключительно саблями. Ни луков, ни копий, только сабли — зато по две на каждого.

Первые ряды дозора были сметены с бесшумной лёгкостью. Лишь всхлипнуло рассечённое горло вскочившего со сна монгола. С маху влетели в гущу шатров, кибиток, кострищ, как неводом зацепив широкое крыло становища, быстро увязли, и пошла рубка. Кому повезло проснуться, тот впал в суету, кинулись к оружию, во мгле заметались, забегали женщины, пленники, дети. Чёрными птицами носились над ними чужие всадники и так же беззвучно, ослеплённые холодным бешенством, секли с обеих рук всё, что в утренней полутьме проявляло признаки жизни, будь то конь, воин, старик, ребёнок, монгольская жена или невольница. Кочевники… У них не было времени разбирать.

Завыло, завизжало всё кругом, когда, подхватывая факелами огонь с потухающих костров, они стали поджигать кибитки, юрты, стога сена, шатры. Это делали те, которые второй волной вслед накатили на лагерь. Через мгновение повсюду заполыхало крепким, трескучим пламенем, плюющим снопами искр в обезумевших людей. Кому-то из монголов удалось, изловчась в прыжке, ударом булавы высадить из седла кого-то из нападавших, кто-то сбил ещё нескольких меткой стрелой, некоторые сумели заскочить на коня, и тогда они могли биться на равных. Но кривые булатные клинки так и сыпались на их головы в чёрном дыму, будто с неба.

Небольшими отрезками они взяли длинный фронт, и потому кочевники не сразу разобрались в том, что происходит у них в тылу. Выкатив ошалело белки глаз, хрипели кони, заляпанные сажей и окровавленной плотью; мёртвые, падая, будто хотели успеть что-то сказать, а живые лишались рук, пытаясь заслонить лицо от свистящего взмаха смерти. Кто нырял под повозку, кто лихорадочно натягивал лук, кто падал, желая слиться с землёй, и был затоптан железными подковами ахалтекинских скакунов. И пока не взревел весь лагерь, надежда на спасение трепетала в пятках.

В обозе духовных лиц мгновенно возник дикий кавардак. Казалось, все бегут одновременно, но в разные стороны, а кто не бежал, тот в слезах умолял всех известных богов спасти его шкуру от случайной погибели. Всё это время ал-Мысри стоял на коленях в своей повозке и с диким восторгом наблюдал за происходящим. Пальцы вцепились в волосы, в глазах пылал безумный огонь. Он ничего не боялся. Он сам сидел на коне в чёрном платке до глаз и рубил распяленные рты, внутренне плавясь от раскалённой мести. Что-то орал под повозкой лама. В горящих балахонах и колпаках мимо проплывали, точно воспоминания, какие-то фигуры. Они размахивали руками и истошно кричали. И то, что они так кричали, подстёгивало и его кричать, выворачиваясь наизнанку, нутром, кишками, жилами, кровью, до рвоты. А когда он увидел, как прямо перед ним монгол прилаживает стрелу, чтобы пустить её в спину врагу, он вдруг встал в повозке и прыгнул монголу на спину, а когда тот попытался его стряхнуть, впился зубами ему в нос, вырвал его, дёрнув жилистой шеей, выплюнул и вцепился в ухо.

Всё продолжалось недолго, с полчаса. Чёрные всадники отступили так стремительно, что ошеломлённые монголы не успели снарядить достойную погоню. Впрочем, погоня навряд увенчалась бы успехом, ибо маленькие выносливые лошади кочевников не могли соперничать в беге с породистыми хорезмскими скакунами.

Отходя, один из нападавших выхватил из-за голенища нож, размахнулся и швырнул его в направлении шатра каана. Нож ударил рукояткой в войлочного идола и повалил его наземь. Рядом с идолом неподвижно стоял Елюй Чу-цай и бесстрастно созерцал сражение. Он не пошевелился. В полумгле они были чем-то похожи с этим безликим истуканом. Он поднял нож и, не дожидаясь исхода битвы, удалился в свой шатёр. Там он приблизил нож к горящему светильнику. По клинку тянулась арабская надпись: «Во имя Аллаха, благого и милосердного!» На рукоятке стояло клеймо, в котором Елюй Чу-цай без труда узнал родовой знак султанов дома Халадж-кала.

Перегруженное добычей монгольское войско медленно ползло назад, усталое и довольное, и оттого не сразу заметили косопрорезанные глаза дозорных неладное в становище. Заметили, только когда оранжевыми пятнами засияли вдали пожары. К каану понеслась весть об увиденном. Почти уснувшему в седле старику — каан не желал возвращаться с охоты неподобающим воину способом, в гэре, — худую весть доставил сын Джагатай, после побед в Трансоксиане входивший к отцу без предупреждения.

— Отец, — позвал он и тронул его за локоть.

Тот встрепенулся. Джагатай перегнулся через седло:

— Отец, похоже, лагерь горит.

— Что? — не понял спросонья старик.

— Я выслал передовые отряды. Думаю, скоро мы будем знать, что происходит.

Каан стряхнул дремоту. Рука сама потянулась к камче. Нижняя губа выгнулась и побелела.

— Что-о?!

Бросив добычу, монгольское войско тяжёлой глыбой катило домой на рысях. Густой, тёмный гул, идущий, казалось, из самой земли, далеко опережал его появление. Вот пробились первые лучи солнца и сразу высветили огромную массу, окутанную серым облаком пыли, которая стремительно надвигалась на дымящийся лагерь по всему северному горизонту. Каан, в охотничьей шапке из чернобурой лисицы, с перекошенным от гнева лицом, шёл практически впереди, не давая своей гвардии окружить его кольцом обороны. В одной руке он держал поводья, другую отвёл за спину. Камча так и осталась торчать у него за кушаком.

Каан поднял руку, и тумен замер перед лагерем в ожидании приказа войти. Пожары сожгли дотла множество юрт и кибиток и теперь устало чадили. Повсюду, сколько хватало глаз, среди трупов корчились изрубленные тела. Среди них бродили уцелевшие люди и подбирали вещи. Какой-то чёрный от копоти монгол, босой, в рваной дохе на голом теле, с кровоточащими порезами на груди, что-то выкрикивал в сторону ушедших врагов, то и дело ударял себя по щекам и смеялся. Женщины выли, как и положено женщинам. Дети попрятались по щелям. Это были чужие женщины и чужие дети.

К каану подлетел сотник из меркидов, рухнул с коня наземь и прижался к копытам его мерина. Шерстяной халат был мокрым от пота. Каан спросил, не его ли воины держали дозор этой ночью, и, получив утвердительный ответ, сухо приказал отвести сотню в долину, подальше от лагеря, и казнить всех ударом ножа в сердце. Он не стал слушать жалобы обречённого меркида и двинулся к своему гэру с небольшим отрядом охраны; тумен остался стоять на месте.

Навстречу из своего шатра вышел Елюй Чу-цай и молча пошёл рядом.

— Кто это был? — задыхаясь от гнева, спросил каан.

— Кара-Куш, — ответил Елюй Чу-цай, — сын бывшего наместника Халадж-кала.

— Почему знаешь?

Кидань протянул ему нож:

— На рукояти клеймо их дома. Он один остался. Больше некому.

— Ай-йя, — покачал головой каан и даже зажмурился, — зря я его отпустил.

— Они ушли в горы. Вон туда.

— Чинкай, — позвал он, и за спиной тотчас возник старый его советник, кераит, который умел исполнять любые поручения, — снарядить погоню. Знать всё: куда пошли, где останавливались, что ели, пили. Всё! Жителей спрашивать, потом убивать до последнего. Мы выступим следом.

Чинкай склонил рябое лицо.

— Да, вот ещё. Предстоит поход. Мы отяжелели обозами. Что возможно, отправить в улусы. Остальное уничтожить. Лишних перебить.

— Разреши спросить, великий правитель, — склонился Елюй Чу-цай, — а как быть со священниками? Нам не следует, я думаю, гневить Тенгри перед походом.

— Их оставить, — отмахнулся каан. — Пусть ползут за нами. Дашь им небольшую охрану. Трёх арбанов будет довольно.

Елюй Чу-цай отступил назад и взял под руку Чинкая.

Люди Чинкая, который всегда, ещё со времён битвы кибиток, хорошо справлялся с учётом трофеев, но с годами попал под присмотр хитроумного Елюй Чу-цая, быстро определили, что пригодится в походе, что можно пустить обозом в Монголию, а что надлежит уничтожить как балласт. К последнему в основном отнесли женщин, детей, каких-то лишних слуг. Их сбили в стадо, испуганно притихшее от неизвестности, чтобы вести вслед провинившейся сотне.

Елюй Чу-цай направился к шатру каана, как вдруг его внимание привлёк шум, идущий от обоза священников. Он задержался, прищурился и побледнел. На узкой поляне в клубах пыли несколько монгольских воинов в блестящих лаковых доспехах усердно возились с чем-то лежащим на земле. Присмотревшись, можно было разглядеть, что это человек, догола раздетый, руки и ноги которого кожаными ремнями прикручивают к хвостам четырёх кругом стоящих лошадей. Человек не сопротивлялся, молчал, но время от времени вскидывался коротким, кашляющим хохотом. Борода его растрепалась и задралась, волосы торчали верблюжьей колючкой. Машинально Елюй Чу-цай размазал пот на висках. Человек этот был ал-Мысри; это его привязывали к лошадям. Из шатра вышел каан и тоже уставился на происходящее действо.

— Что… что там? — упавшим голосом спросил Елюй Чу-цай.

— Э-э, наказывают одного мерзавца, — ответил Чинкай, не переставая отдавать распоряжения подбегающим слугам.

— Кто это? — поинтересовался каан.

Не заметивший его Чинкай согнулся в поклоне:

— Имам, повелитель, всего лишь какой-то имам.

— Что он сделал?

— Он напал на нашего воина и грыз его зубами, пока враги убивали наших людей. Этот зверь откусил ему нос, повелитель. И ухо.

Каан дёрнул носом и молча вернулся в шатёр. Чинкай вопросительно посмотрел на Елюй Чу-цая.

— Что ж, — печально заметил кидань, — он заслужил наказание… честно заслужил.

Затем повернулся и медленно последовал за кааном.

Тем временем все приготовления на поляне завершились. Насмерть перепуганные шаманы, муэдзины, колдуны мелкими группами застыли поодаль, робко прижимаясь друг к дружке. Подёргав ремни, проверив крепость узлов, монголы разошлись к лошадям, чтобы по знаку развести их в стороны. Один остался возле жертвы и уже поднял руку с хлыстом. В ту же секунду воздух прорезал истошный крик. К растянутому на ремнях имаму из-под повозки оранжевым пятном метнулся, теряя сандалии, маленький лама.

— Не надо! Не надо! Не делайте это! Как страшно! Аля! Аля! Не надо! Пожалуйста! Аля!! А-а-а.

Он упал на колени, ухватил имама за вывернутое плечо. Весь красный от ужаса, захлёбываясь слезами, он крутил бритой головой, словно хотел найти того, кто прекратит этот кошмар.

Из толпы выделился пожилой всадник. Тяжело выбивая копытами песок, конь шагом приблизился к мальчишке. Не задерживаясь, монгол вытащил из-за пояса топор, почти не размахнувшись, вбил его ламе между лопаток и, зацепив, лениво оттащил лёгкое тело в сторону. Там оставил и вернулся назад. Ламу и не было видно, просто оранжевая тряпка, брошенная за ненадобностью. Лишь на песке сохранился след от босых ног.

— Мм-ы ма мм-ы, — мычал имам, бессмысленно вращая налитыми кровью глазами.

Тот, что стоял над ним, махнул рукой, и лошади двинули в разные стороны. Тело ал-Мысри напряглось, потом выгнулось и повисло в воздухе. На лбу и шее у него выдавились багровые толстые жилы. Тогда монгол отступил на пару шагов, скрутил хлыст, отвёл руку назад и с силой вытянул его поперёк живота жертвы. Кожа лопнула. Нить земного существования ал-Мысри оборвалась.

17

Не дрогнув мускулом, не проронив ни звука, каан выслушал очевидцев утреннего налёта. Никто не ожидал такого. Хуже — была испорчена двухмесячная охота. Добыча брошена в поле. Удача поругана. Он знал, что ему делать. И всё же его рассудок был ошпарен столь наглым вызовом. Это незначительное, в сущности, событие надломило его. Он почувствовал себя старым. Всякий бег, пусть самый долгий и самый прекрасный, будет смазан неожиданным сбоем. Он почувствовал себя слабым. Жалкий щенок укусил слишком больно. Конечно, бывали стычки похуже, но такой оплеухи от молокососа каан припомнить не мог. И то, что одет он был, как говорили, в праздничный, синего шёлка кафтан с соболиной опушкой по кайме, придавало мелкой вылазке недобитков оттенок изысканного оскорбления.

В какой-то момент всем показалось, что он задремал. Лицо вытянулось, выпуклые веки опустились, трудно было разобрать, видит он кого-нибудь или нет. Постепенно установилась гнетущая тишина. Все окаменели в скорбных позах. Прибежавшая откуда-то чумазая китайская собачонка вертелась в ногах, повизгивала, желая привлечь к себе внимание. Но никто её конечно же не замечал.

Долго, бесконечно долго тянулось молчание. Замерло время, и в сердце каана отразилось томительное ощущение вернувшейся словно издали смутной радости, простой, как блеяние коз. Он любил, встав пораньше других, ещё не очухавшийся от сна, вскочить на коня и мчаться в степь, колотя по тугим, мохнатым бокам голыми пятками, отчего конь переходил в неистовый галоп. А после стоять одиноко в самом центре ровно прочерченного округлой линией горизонта, слушать ветер. А ещё петь — громко, во всю глотку. И вынюхивать, что было и что будет там, куда и глаз не дотянет. Он хотел так стоять вечно, всегда. Над головой чёрной меткой висит орёл. Вдаль, к незримым озёрам уползают дымчатые завитушки ивняка, кое-где пробитые алой сыпью кислой смородины. То шепотком, то оглушительными накатами стелется звон цикад. И пахнет маком, и целой охапкой взбесившихся пьяных трав. И где-то там, на севере, невидимый, бежит волк. А ты — здесь, и всё это — вокруг. А ранней зимой он любил, когда утренние морозы на понизях выжимали соль — издали, будто снег. И чтобы иней на травах, пока не высохнет, играл стеклянно лучами похолодевшего солнца. Он восторженно любил пить подмороженный кумыс, захлёбываясь. Искать зверя. А ещё он любил, когда вдали возникал лес, и, значит, он не ошибся и вышел туда, куда хотел выйти.

С гулким грохотом отлетел в сторону медный поднос с чаем. Пинком отбросив назойливую собачку, каан вскочил на ноги. Лицо его налилось кровью, ноздри раздувались, на губах выступила пена, пальцы хватали воздух. Все, в том числе и Елюй Чу-цай, рухнули ниц. А каан тяжёлым шагом, пошатываясь, вышел вон.

Солнце брызнуло в глаза, на мгновение ослепило. С утробным рычанием он кинулся к первому попавшемуся коню и, невзирая на то что этот взнузданный белый скакун был предназначен шаманами для духов, забросил в седло своё крепкое, твёрдое тело. С испугу конь встал на дыбы, заржал, но старик жёстко натянул узду, скрутил на сторону и с места в галоп полетел к тумену, который молча, недвижно стоял перед стойбищем. Десять тысяч голов, готовых биться и жечь, преданно обратились к фигурке, несущейся к ним через поле на белом коне. Не доскакав, каан свернул и помчался вдоль войска. На полном скаку натянул поводья, конь вздыбился, беспомощно поводя в воздухе передними копытами, потом припал и завертелся на месте. Почувствовав, что задыхается, слабеет, что руки могут не удержать поводья, каан встал в стременах и набрал полную грудь воздуха.

— Доблесть!! — взревел он, брызжа слюной. — Доблесть!! — Он не слышал себя, в голове помутилось, но, свирепо вращая глазами, он хрипел, плевал, исторгал, как заклинание: — Доблесть!! Доблесть!!

Конь крутился под ним, не понимая, чего от него хотят. По рядам побежало сказанное слово, чтобы задние могли услышать его. Всегда умевший говорить с войсками, старик давился яростью, которая навалилась на него чугунной плитой, вздымал кулаки с зажатой камчой.

— Доблесть!!!

А когда наконец он замер, мокрый от пота, угрюмо дыша, тишина стояла, что закрой глаза — один в поле; только ветер шевелит сухую траву. Долгим, тяжёлым взглядом окинул он бескрайнюю, чёрную стаю, внимавшую ему, как волчьи дети внемлют матёрому вожаку. Обветренные лица сыновей Тулуя и Джагатая, верных нойонов, темников, воинов. Знакомые, незнакомые, старые, молодые. Страх и гордость отражались в них. Страх. И гордость за своего вождя.

Каан медленно извлёк из-за голенища нож с клеймом султана Халадж-кала и швырнул его в сторону, куда ушёл хорезмит.

— Идите за мной, — сипло сказал он, повернулся и повёл коня к лагерю.

С глухим грохотом орда разом сдвинулась с места и повлеклась за ним на почтительном расстоянии.

18

Кара-Куш был убит в стычке стрелой, пущенной наобум. Его тело, привязанное к хвосту лошади, притащили к каану. Тот долго рассматривал ещё не утратившее румянца лицо убитого. Его немногочисленный отряд был зажат с флангов и смят. Он состоял из аристократичных мальчишек, умеющих гарцевать, но не драться. Кара-Куш чудом вырвался из окружения и некоторое время метался по горам, даже не пытаясь ввязаться в сражение, а только лишь спасая себя и уцелевших товарищей. В конце концов Джагатай прихлопнул их всех, зажав с двух концов на перевале. Поход был короток. Всё, что подавало признаки жизни на пути преследования, будь то мужчина, ребёнок, женщина, собака, птица, было истреблено, обезглавлено, а головы свалены в аккуратные горы и предоставлены солнцу. Деревни и поселения сметены. От запаха гниющей плоти кружилась голова.

— Я хотел получить его живым, чтобы спросить, — разочарованно сказал старик.

— Что спросить? — поинтересовался Джагатай. Он гордился приподнесённым телом, как охотник гордится тушей убитого кабана.

— Тебе не понять.

Каан распорядился отнести тело в поле и бросить там.

Он долго сидел один.

Что-то случилось. Что-то случилось с ним… Лист надорван, его не склеить… Почему? почему?.. Не всё ли равно, что послужило толчком?.. Желанная месть не принесла удовлетворения. Более того, внешняя победа не заслонила собой внутреннего поражения. И дело вовсе не в том, что возмездие далось чересчур легко. В нём не было вкуса. Разве можно различить вкус отдельной ягоды, когда обожрёшься ими до рвоты?.. Не то… нет, не то… Что-то унёс с собой, утащил этот парень. Что-то важное, принадлежащее не ему… А лист надорван…

Внезапно ему показалось, что за спиной кто-то внимательно смотрит на него. Старик резко обернулся, но никого в юрте не было. Он трижды хлопнул в ладоши. Потом ещё трижды, чтобы отогнать злого духа. Однако стоило ему повернуться, как он вновь ощутил на себе чужой, изучающий взгляд.

— Ну смотри, смотри, — сказал он вслух. — Трус всегда прячется в углу. Если только ты высунешься, я убью тебя. — И он взял в руку нож.

Чтобы отвлечься, старик поковырял ногтем свои вытертые с внутренней стороны войлочные сапоги и уставился на огонь. Огонь угасал, надо было пошевелить угли, но не было сил подняться. Он промычал что-то невнятное, оглянулся ещё раз, убедился, что никого сзади нет. И тем не менее кто-то упрямо смотрел ему в затылок. Это мешало, тревожило. С этим нельзя было примириться. Тогда старик сказал:

— Это ты. Я тебя знаю. Это ты.

О ком он говорил, он не понимал ясно, однако ему казалось, что он знает того, кто скрывается у него за спиной, и что это враг. Старый, добрый враг.

— Не испугаешь меня. Нет… Ты, может, Джамуха? Может, Бектер? Э-э-э-цэ-цэ, они давно мёртвые. Анде Джамухе сломали спину. Бектер, брат… Ты, может, Ванхан? Так его тоже убили… Э-э, не-ет, ты не они. Ты — другой.

Старик надолго задумался. Тяжёлая челюсть отвисла. Затухающие головёшки блестели в его тёмных, зеленоватых глазах, пока не потухли. Потом он заговорил, глухо, угрюмо:

— Вот и власть наивысшая. В моих руках. Достиг. Мне нету равных в мире. Все ниже, все рабы. И ужас в черепах. Так что ж теперь?.. Вот эта вещь, — он подумал о большой киданьской вазе изысканной выделки, поставленной у входа, — такая красивая. Я взял её, отнял. И что с ней делать? Если мы умрём, то что с ней делать? Зачем она, если нас не будет?.. Все кони мира, все женщины мира, всё оружие мира, всё, всё… Реки, поля, горы… Степь! Всё моё!.. Но если получишь всё, то тоже ничего не надо. — Он умолк. Неуверенно провел мозолистой подошвой ладони по задубевшему лицу степного пастуха. — Зачем я?.. Что я?.. Кто сделал больше? В далёких царствах множество врагов — им всем придёт конец. Им нужен Бог. Они получат такого Бога, о каком боялись думать… Но что с ними делать потом?!

Чего глядишь мне в спину? Убить хочешь? — слегка повернувшись, сонно вопросил старик. — Бектер… ты? — Перед мысленным взором появилась распластанная фигура старшего брата со стрелой в шее. Его стрелой. — Так это когда было! Ты сам, сам виноват. Обижал, хотел быть главным. Щенки, бывает, грызутся насмерть. Чего тебе надо от меня, а? Всё в прошлом. Уходи!

Он обернулся, позади было пусто.

— Ну да, спрятался. Да ты и не Бектер, нет. Ты — другой. — Он погрозил перед собой ножом. — Наверное, я тебя уже знаю. Вот только какой ты, покажись. Нет тебя! Нет! Зря смотришь. Раз не вижу, то нет тебя!.. А то я не знаю, чего ты хочешь! Не получишь, старая сука. Не получишь! Ты хочешь подкрасться сзади, подлый. Но тебя нет. А если нет, то и нечего опасаться. Хоть бы шевельнулся… Ужас в твоих глазах. Ужас в моих. Значит, мы понимаем друг друга.

Куда иду? — горестно спросил старик после долгого молчания. — Чего ищу? Зачем я здесь?.. Ответь. Боишься? Боишься? Ага! А я тебя не боюсь! Потому что тебя нет! Нет! Можно взять всё, если есть мужество, сила, власть. Можно взять и тебя! — рявкнул он и мрачно усмехнулся. — Гляди, сколько у меня войска. Сколько жён ждет меня, сколько рабов, наложниц. Чего мне бояться?.. Захочу — возьму тебя!

Он ещё говорил что-то, неразборчиво, про себя, как вдруг внимание его встрепенулось: возле порога послышался шорох, тихое поскрёбывание, и недолго думая он метнул нож на звук. Раздался сдавленный вопль. Каан кинулся к выходу, вырвал нож из войлока и откинул полог. Перед ним, уткнувшись в землю, скорчился виночерпий, на плече у которого расплывалось влажное алое пятно. В последнее время именно он докладывал каану новости, вползая в его гэр. Раненый слуга выгнул шею и скроил улыбку, стараясь не потерять сознание:

— Радость, великий повелитель! Твоя жена родила мальчика.

Каан поправил кушак, перешагнул через слугу, бросил:

— Лекаря! — и пошёл в шатёр тюркской принцессы, взятой в грабеже какого-то города на севере Хорезма.

Девушке было тринадцать лет, она была прекрасна, и каан сделал её женой. Теперь он шёл увидеть, здоров ли сын, которого она родила.

Когда он вошёл, она не узнала его, поскольку металась на кошме в горячке. С десяток нянек пытались облегчить её состояние. Ребёнок лежал в корзинке, его обтирали хлопковыми бутонами от слизи и крови. Каан уже полностью владел собой. Все тотчас упали на колени. Он разрешил подняться и продолжать свою работу. Потом долго стоял над корзинкой и смотрел на ребёнка, отстранённо, не испытывая никаких чувств, кроме равнодушного признания, что вот ещё один сын, которого он, скорее всего, больше не увидит. У него было много детей, однако по-настоящему он любил только взрослых сыновей, разделявших с ним трудности войн, и некоторых внуков, которые росли и мужали в походах. На большее его не хватало. Ребёнок мелко тряс кулачками и натужно орал. Каан присмотрелся: мальчик сжимал в кулачке сгусток крови.

— Да, — скривился каан, — этот похож на меня.

Он вытянул палец и потрогал ребёнка. Какой он хрупкий, беспомощный. На головке пульсировал родничок. Нажмёшь сильнее, жизнь оборвется.

— Отправьте его в Каракорум, — приказал каан. — И мать тоже. Если выживет.

Он сделал шаг к выходу, но задержался. Грозно осмотрел трепещущих слуг:

— Глядите, чтоб с мальчишкой ничего не случилось. Кишки выпущу! — и вышел.

Его не обрадовал пришедший, возможно, на смену ему младенец.

Вечером в парадном шатре, украшенном шёлковыми лентами, собрались монгольские орхоны, чтобы отпраздновать рождение сына вождя. Одетые в шкуры танцоры ударяли в кимвалы и гулкие бубны из свиной кожи, выплясывали старый монгольский танец на кривых ногах, а снаружи обнажённые по пояс, толстые, намазанные маслом чжурджени выбивали обёрнутыми войлоком палками ритм из огромных барабанов. Повсюду резали баранов, коз, коров. Из медных чанов черпали вино. Сегодня всем надлежало веселиться. В шатре причудливо накрашенные шуты по очереди кричали голосами различных животных и птиц, а сановные гости под залихватский хохот угадывали, кого те изображали. Забродивший кумыс уже чавкал под ногами. Целую толпу невольниц подвели к становищу, чтобы все желающие могли получить женщину, как только пожелают. Пьяные монголы добрели, валились друг к другу в объятия, распевали песни, несли околесицу. Взялись пострелять из лука, кто лучше, — почти все промазали. Щедрость не знала границ: накормили пленных, всех, даже тех, кого завтра будут резать: завалили мясом, фруктами, дали вина; менялись золотом, изумрудами, саблями, конями. Подумать только, у Сына Неба ещё один сын! У Великого Повелителя Мира счастье! Всем пить! Плясать! Не спать, покуда трезвый!

Каан тоже смеялся, тоже пил кумыс, но настоящего веселья не было. Что-то росло в нём, искало выхода и не могло вырваться.

Он несколько оживился, когда в шатёр вползли абиссинские колдуны с муллой и каким-то неопределённого вида шаманом, чёрные, чумазые, с льстивыми улыбками на измождённых лицах. Они развернули рваную кожу, испещрённую загадочными значками, прямо у ног монгольского владыки. Каан махнул рукой, и всё стихло, лишь несколько гостей, во хмелю окончательно потерявших голову, время от времени вскидывались с невнятными воплями, но им быстро затыкали рты.

— Что у вас там? — спросил хозяин. — Чего напророчили?

Высокий бритый колдун в полуистлевшем халате на тощем теле вынул из ушей круглые серьги и посмотрел через них на небо. Потом ткнул пальцем в кожу и, завывая, проговорил:

— Бог не оставит тебя. Ты разоришь много городов. Тебе подчинится весь мир. Ты станешь как Бог. Бог смотрит на тебя, великий хан. Твоё потомство прославит тебя. Твоё право на небо освящено оракулом. Тебя ждёт хорошая охота и щедрые дары самого Бога.

— А где?.. — вдруг повернулся каан к сидевшему рядом с ним с непроницаемым лицом Елюй Чу-цаю, который почти не выпивал, лишь пригубил вина.

Елюй Чу-цай вопросительно вскинул брови и наклонился ближе. Каан гладил кошку, развалившуюся у него на коленях. Кошка утробно мурлыкала.

— Бог, — пояснил он. — Я же говорю с Ним, дарю ему жертвы… Но — где Он?

— У всех своё, — мягко заметил кидань. — В обозе священников чего только не услышишь, мой повелитель. Я думаю, Он там, на небе.

Каан ничего не сказал, лишь сбросил кошку с колен.

С каким-то почтительным удивлением оглядел свои руки, ноги, дотронулся до лба.

В разгар праздника он незаметно покинул шатёр. Подтянув сапоги, каан твёрдым шагом пошёл в глубь лагеря. Дежурившие перед шатром кешиктены, грубо расталкивая толпу, где кулаком, где плетью, а где и клинком, прокладывали коридор из копьев в том направлении, куда двигался вождь. Он словно не слышал их, погружённый в глубокую задумчивость. Так он вышел на край долины, вдоль которой расположилась орда. Властным взмахом руки каан остановил охрану, а сам прошагал вперёд и сел на землю.

Небо меж тем стремительно темнело, опускалось ниже, наливалось мускулами туч. По земле забегал взволнованный, прохладный ветерок, словно лазутчик, запущенный вперёд. В плотном воздухе почудилась сера; запахи трав сделались резче, пряней, гуще. Каан стянул с головы шапку, вытер пот, обильно струившийся по лбу. Стало душно. Полевые пичуги отчаянно метались между землёй и небом, стараясь успеть сообщить что-то мелким щебетом, как вдруг грязно-синяя завесь разом упала по всему окоёму, накрыв долину непроницаемым шатром. И словно очнулись ветры, поднялись с земли, окрепли. Миг — и всё завыло, вздыбилось вокруг. Точно взбесившиеся псы, кусающие друг друга за хвост, понеслись, сшибаясь в клубах пыльной озими, слепые вихри, завыли свистящим, сухим шёпотом. В лицо прыснула мокрая пыль, запорошила глаза. Пока старик вытирал слезу, где-то промелькнул разряд, и издали отчётливо донеслось глухое, угрожающее рычание. Он встрепенулся, скрюченные пальцы напряжённо вцепились в стернь. Неряшливо заплетённые косы трепались по воздуху и расплетались сальными прядями, прилипающими к щекам. Всё набухло, мучительно, густо, готовое лопнуть, изнемогая. Дождь всё не шёл, но мокрые плети — раз, и ещё раз, и ещё! — хлестнули небрежно по лицу. Старик вскочил. Ноздри возбуждённо раздувались. Одежда рвалась, трепетала на нём. Короткие, крепкие ноги вросли в землю.

Внезапно выпавшее затишье походило на паузу перед атакой.

— Коня! — взревел каан не оглядываясь.

Подвели коня.

Конь хрипел от испуга и неуверенно сучил копытами, чуя недоброе.

Небо как будто очистилось.

И в то же мгновение всё кругом, до самого дальнего горизонта, на удивление бесшумно осветилось неживым ярко-белым светом от вспыхнувшей поперёк небес когтистой орлиной лапы. Она погасла — и мир провалился в войлочную тишину. Каан успел заскочить в седло, когда разразился такой исполинский грохот, словно Бог выронил из рук своих своды небесные. Все, кто был позади, включая охранников, рухнули наземь и закрыли головы руками. Кто успел, залез под кибитку. Конь под стариком припал на задние копыта и завертелся на месте, не обращая внимания на ранящие губы удила.

Ещё мгновение — и дождь повалил стеной.

— Хэй! Хэй! — орал страшный старик и что было силы бил пятками в бока коня и лупил его камчой по крупу до кровавых рубцов, пока, превозмогая оцепенение, обезумевшее животное не понесло сквозь ливень по чёрной пашне туда, куда гнал его проклятый всадник.

Гром с надсадным треском вновь обрушился на головы. Молнии, казалось, метят в каждого, рассчётливо выбирая себе жертву. Каан уходил от них, почти лежа на вытянутой холке коня, нахлёстывая его свободным концом поводий. Струи разбивались мелкими брызгами о его перекошенное яростью лицо. Чёрная пустота заманивала в себя, ей не было конца, хотя за потоком дождя постоянно мнился предел, и если бы он оказался стеной, то конь разбился бы об неё насмерть, ибо бег его перешёл в полёт без цели и без воли, и что заставляло его лететь — раскаты грома, молния или человек, — бог весть.

— Хэй! Хэй! Хэй!

Тем временем дождь немного ослабел, потеснённый ветром, который могучими потоками проносился сквозь него. Пошла буря. Со всех сторон стонало и выло, хоть гром слышался реже и глуше.

Внезапно конь засбоил и кувыркнулся бы, если б старик вовремя не натянул удила и не отвёл его голову в сторону. От тела животного валил пар, с морды свисали хлопья пены. Старик привстал на стременах и задрал голову кверху.

— А-эй, кто ты там?! — заревел он, крутясь вместе с конём на месте. — Кто?

В глаза ему из непроницаемой тьмы неслись бесчисленные капли воды.

— Где ты?!

Выворотив белки глаз, конь, надрываясь, крутился и хрипел под ним, но старик не давал ему покоя.

— Я — тут! А ты — там! Слышишь? — натужно кричал он срывающимся голосом. — Я тут — всё! Всё! Всё могу! Что можешь ты?!

Он набрал в грудь воздуха:

— Убить меня?! Так убей!! Я не боюсь! Убей!! Сейчас!! Не можешь?! — Он закатился безумным хохотом. — Ты не можешь! Потому что я — тоже! Слышишь?! Я — тоже!!

Он вдруг умолк, порывисто огляделся вокруг. Опять сверкнул разряд, ударил гром, но теперь уже отдалённо. Старик опять посмотрел ввысь, но небо укрылось толщей холодного ливня.

Тогда, распаренный, задыхающийся, осевший, он погнал ещё не остывшего коня назад, а доскакав, чуть не через голову скатился на пашню прямо на глазах у оцепеневших кешиктенов, без надежды, казалось уже, потерявших хозяина, и других, выглядывающих из юрт и повозок. Каан упал на колени и замер, точно в растерянности, потом схватил руками мокрой земли и поднял их над головой.

— Грязь! — сипло выкрикнул он, пытаясь глазами поймать молнию. — Грязь!

Он размазал землю по лицу, задрал лицо к небу и осевшим, расшатанным голосом простонал:

— Грязь…

Никто не приблизился к нему, не посмел. Каан говорил с Небом.

Небо взирало. Безразличное. Хмурое. Утомлённое стихающей бурей.

Так он просидел на раскисшей земле, опустив голову, пока не кончился дождь, потом с трудом поднялся на ноги и, грязный, страшный, со спутанными волосами, с взглядом, пробирающим до костей, молча побрёл в лагерь. Там он взял мерина и тронул его к обозу, в котором притаились божьи люди. Встал там. Долгим тяжёлым глазом обвёл мокрые повозки с продрогшими шаманами, имамами, ламами, несторианами, звездочётами, колдунами и прочим иным духовенством поверженных царств. Грязные, истощённые, они жалко жались друг к другу, словно близкие родственники, они слиплись в чёрный, мокрый, дрожащий ком, тревожно ожидая его слова.

— Гоните их прочь, — глухо сказал каан и неловко сплюнул себе на голенище. — Пусть уходят.

19

Так бывает везде и всюду, но в верховьях Инда так бывает не часто — безумство бури наутро сменяется лучезарным штилем. Земля нежится под ладонями ласкового солнца, которое гладит её, как урчащую кошку, по холке, за ухом, в подбрюшье. Из нор и щелей на свет вылезает разная живность, всегда благодарная за милость природы. И даже человек и тот немного добреет, глядя на такое умиротворённое великолепие.

Кто мог подумать, что ещё ночью здесь бушевал ураган, несущий гибель всякому, кто не успел надёжно укрыться? Тихое журчание ручьев, лёгкий, бодрящий ветерок, мягкое, как перина, тепло ясного неба, жемчуговая трава, вся в росе, славно умытая и причёсанная, будто на праздник, весёлый птичий писк. Разве так не было всегда?

Чуть свет вылез из своего шатра и монгольский советник Елюй Чу-цай, безродный кидань, утративший землю и веру, но не сменивший ни того ни другого. Ночь он не спал. Лежал на спине и сонно глядел на то, как блестели в небе выпавшие незадолго до рассвета звёзды. Время от времени его рвало. Пришлось всё ж таки съесть слишком много баранины и выпить слишком много вина, чтоб не обидеть не в меру назойливых ветеранов орхонов. Им постоянно надо доказывать, что он свой.

Несмотря на столь трудную и бессонную ночь, кидань выглядел, как всегда, предельно опрятно, с гладкой, точно покрытой лаком, косой, в скромной шапочке на голове и в одноцветном голубом халате из шёлка без единого пятнышка. Он незаметно покинул лагерь и, оставаясь в виду дозорных, пошёл к реке. Там он сел в тени прибрежных деревьев и стал смотреть на воду, наслаждаясь её бегом и журчанием. Река была мелкая, каменистая и очень холодная благодаря, по-видимому, быстрому течению. Если присмотреться, то можно было заметить, как мимо проплывают мелкие рыбёшки, а те, что покрупнее, стоят на месте, где поглубже, и иногда покачивают хвостами. Великое множество водомерок, мух, стрекоз и водяных клопов суетилось по реке. В тихом перешёптывании камышей, почти заглушаемом наплывающим то и дело жужжанием пчёл и шмелей, слышалось милое равнодушие и этой реки, и этой травы, и этого утра, и этого дня. И ещё что-то, уже непонятное, как детский крик с другой стороны поля.

Елюй Чу-цай хотел вспомнить хоть одну строчку из своих поэтов и не мог вспомнить ни одной. Он смотрел на бегущую куда-то прозрачную воду, занятую только своим бегом и не знающую, что такое боль и что такое смерть, потому, может статься, что она и есть Бог? Кидань сидел на берегу и говорил вслух так, будто напротив сидел собеседник. Он ему говорил:

— От щепки, упавшей в эту воду, уже не зависит её судьба. Щепку несёт вода, пока наконец не выбросит на сушу, и там она не высохнет на солнце и не превратится в труху. Вот ты говоришь — спасение. И я говорю — спасение… И есть ли оно?

На глазах у него выступили слезы.

— А если есть, то — в чём?

Меняя форму и очертания, по воде в искрах солнца плыли белые облака.

20

До предела сжавшаяся в загоне отара овец с возрастающим ужасом пялилась в чёрную ночь. Но и ночь глазами волка серо-голубой масти вот уж который час сосредоточенно глядела на отару. Кислая вонь от его шкуры, вонь смерти, так близко, так муторно, заставляла овечьи сердца дробиться на тысячи страхов. Но волк выжидал. Он следил не за овцами — за юртами, по полшага на час приближаясь к человечьей берлоге. Замирал, сидел долго в ледяном подталом снегу, нюхал воздух, чуял постепенный уход из него дыма, потом осторожно, проваливаясь лапой в заиндевелую корку, делал шаг, другой и замирал опять. Овцы сходили с остатков ума, но его занимали не они и даже не собаки, брехающие наобум, а исключительно люди. Только в них серо-голубой видел настоящую угрозу себе. Но люди спали. Это было ясно уже давно. И поэтому с роковой неизбежностью в смоляной пустоте оловянным блеском высветились его глаза.

Власть — не понукание другими,

не мелкое тщеславие рабов,

желающих забыть, что они рабы.

Власть — это пустота. Предел.

За ним — всё. И ничего.

Безмерное обладание лишним.

Возможность сблизиться с тьмой.

Утратить понимание Бога.

Право, отнятое у Природы и переплавленное в золото.

Непреодолимая гордыня

и возмущение перед неизбежностью смерти.

Талант ломать мир, как хворост перед очагом.

Власть — это сон, в котором возможно всё.

Сон без надежды на пробуждение.

Гибель души.

Торжество воли.

Удав

Борьба русского самодержавия с русской интеллигенцией — борьба блудливого старика со своими выблядками, который умел их народить, но не умел воспитать.

Василий Осипович Ключевский

6.40

«Жизнь не много значила в этих суровых краях. Высокие, открытые всем ветрам плато, озёра с камышовыми берегами, посещаемые птицами по пути в ледяные тундры. В ясные ночи середины зимы по небу то вспыхивали, то исчезали за горизонтом всполохи северного сияния. Весной, когда лошади и коровы давали молоко, проблем с пищей не было, добыча сама шла в руки. Зимой оставался только кумыс, хранящийся в кожаных мешках, перебродивший и взбитый. Конец зимы был самым плохим временем, мясо заменялось варёным просом.

Монгольскую империю Чингисидов иногда называют „Великой Степью“. Степь сформировала весь образ жизни монгольских завоевателей, наложила свой властный отпечаток на их сознание и культуру. Нигде, кроме степи, монгол не мог чувствовать себя по-настоящему счастливым. Именно здесь восемьсот лет назад некий князь Темучин из рода Кият-Борджигин был поднят на кошме из белого войлока и провозглашён ханом всех монголов — свершилось событие планетарного масштаба, которое его современники, кроме, конечно, самих участников, практически не заметили».

«Вот где и кем надо было родиться», — подумал старик, захлопнул книгу и бросил её обратно. Книги привозили, как всегда, в пятницу и складывали аккуратной стопкой на журнальном столе в углу прихожей. Соответственно выданным много лет назад распоряжениям здесь были биографии властителей всех времён, политические мемуары, зарубежные детективы, новинки спорта — главным образом бокса и футбола, а также занимавшие когда-то жену альбомы по домоводству и живописи, все изданные на прошедшей неделе. Он давно уже не обращал на них внимания, поскольку охладел к беллетристике и даже газет не брал в руки, но сегодня, проходя мимо, бесцельно открыл лежавшую сверху книгу и стоя пробежал начальные строки предисловия. Теперь это было неактуально, так сказать, минорный привет из прошлого. И всё же слабым отблеском когда-то раскалённых амбиций на ум вновь пришла ещё тёплая мысль: «Вот когда и кем надо было родиться… Холод, степь, независимость… Не то что…» Одновременно из нескольких комнат донёсся многозвучный бой часов — семь ударов, напомнивший ему, что день уже начался. Часы всегда оставались его страстью, часы с боем.

День начался — это значило… он внутренне встрепенулся, как боевой конёк на звуки горна, — но… по правде говоря, это теперь ничего не значило. Боже, прошло двенадцать лет, и вот начало дня не значит уже ничего. Кроме того, разве, что следует завтракать, идти к унитазу, принимать душ, возможно, бриться, измерять давление, принимать горсть таблеток — до еды, во время еды, после еды, спустя полчаса после еды. Вести пустой разговор с женой или молчать. Молчать, молчать. И слушать, как в глубинах слишком большого для него дома с примыкающим бесполезно огромным лесопарком почти незаметный в своей повседневности разгорается чей-то трудовой день. Собственно, все звуки были чересчур понятными, навевающими скорее скуку, чем желание влиться в работу: на кухне погромыхивала посудой кухарка, садовник веерными граблями сгребал опавшие листья с дорожек, охранник говорил по телефону, шофёр возился в гараже. Кухарка, водитель, садовник, пара сменяющих друг друга охранников. Вот и всё. Не трудно разобрать, что к чему. Он даже помнил их имена. Он привык к ним, как к загостившимся дальним родственникам.

Не стоило даже пытаться воспроизвести в памяти лица людей из обслуживающего персонала, неуловимым вихрем пронёсшихся сквозь его жизнь. Только первого водителя он хорошо помнил, как символ высочайшего потрясения от самой мысли, что теперь у него имеется персональный водитель. Звали водителя Василием Ивановичем, как Чапаева, легко запомнить. Коренастый, угодливый. Ходил в сапогах и постоянно мёрз. Больше никого из обслуги он по отчеству не называл: одни феди, маши, зои, лёвы, сани. Не люди — функции. Нехорошо.

От самых дверей прихожая была уставлена подарками, большей частью в праздничной упаковке с цветами и блестящими колокольцами на узлах — можно было подумать, что на дворе Рождество, если бы не ружья, торчавшие между свертков, а также патронташи, сапоги и прочая охотничья амуниция. Был среди прочего даже охотничий рожок с кожаной оплёткой, покрытый прозрачным лаком. Старик снял его с дула коллекционного винчестера и повертел в руках. Затем приложил мундштуком к губам, набрал в лёгкие воздуха, напрягся и что было сил дунул в него. Однако вместо бодрой игры зори образовалось хриплое шипение, больше похожее на выдох умирающего. А также — слюни и мутные круги перед глазами. Он едва удержал равновесие от накатившего головокружения и поспешно вернул рожок на место.

А дом ещё спал. Хотя и пробило семь. Они совсем расслабились, им уже нет дела до того, что он всегда вставал в шесть утра, каждый день своей жизни; даже супруга и та перестала просыпаться вместе с ним. Раньше было по-другому. Резво было, с военной выправкой. И жена поднималась на полчаса раньше, чтобы самой сварить ему кофе. Ему не приходилось задумываться, откуда берётся завтрак, почищен ли костюм, чья рука положила сводку новостей на стол, в какую дверь выходить. Всё было расписано кем-то до мелочей, в которые он уж и позабыл, когда вдавался. А теперь он точно знал и кто готовит завтрак, и кто подстригает кусты в саду, чинит водопровод, сидит за рулём, пишет телеграммы, и выходил он теперь в одну и ту же дверь. Но всё это было ему безразлично.

Впрочем, вот-вот они проснутся. Скоро в дверях возникнет жена с теперь уже неснимаемым выражением слёзной просветлённости на лице и, сцепив пальцы на груди, умильным голосом сообщит о последнем своём причастии или станет рассказывать о полуночных бдениях со своим духовником, приезжающим к ним, как на работу, практически ежедневно. Она стала очень религиозной, его жена, дочь банального поселкового аппаратчика, ей, наверное, страшно осознавать стремительно убывающую осмысленность их пожилого существования. Ее комнаты пропахли медовыми свечами. Были времена, когда в церквях вместо акафиста пели государственный гимн, а теперь все точно испугались. Он перестал отмахиваться, он молчит, и ей кажется, что ему это близко.

Старик пересёк просторную, предельно ухоженную гостиную, в которой давно никто не собирался, не встречался да и не задерживался подолгу, но где всё содержалось в таком педантичном порядке, словно с минуты на минуту сюда должны были войти важные гости и немедленно начать общение в атмосфере стерильной чистоты. По стенам были развешаны фотографии в бархатных рамках, какие-то сабли, казацкие шашки, за стеклом в сервантах красовались дорогие, по большей части бессмысленные подарки: от хрустальной нефтяной вышки до малахитовых табакерок с его изображением. Несмотря на шарканье тапок по паркету, поступь его, как и прежде, отличалась твёрдой, медвежьей властностью. Он выдвинул ящик, из глубины достал старую бриаровскую трубку и с голодной жадностью обнюхал её. «Пять лет без курева, — сердито подумал он. — Как на каторге». Затем сунул трубку в карман плотного махрового халата, запахнулся и вышел на балкон.

В лицо дохнуло ранней свежестью; сырой, терпкий воздух, казалось, слился с дыханием, протерев разум, как запотевшее стекло. С балкона открывался тихий вид на речку, прорезающую тёмно-зелёное поле, разбухшее от утренней влаги. Широкая полоса леса, как будто бурая шкура полинявшего зверя, раскинулась до самого горизонта. Гулкая, напряжённая тишина. Вот и осень.

Он был ещё крепок, ещё силён, седая шевелюра красиво обрамляла крепкий череп сибирского самородка. Правда, сердце дурило, дурила печень, не простившая пристрастия к стакану, но в целом он не чувствовал своих лет и не признавал финала — пусть почётного, но финала, «списания в представительский инвентарь», как он выражался. Он всё понимал, понимал закономерность своего положения, но тот, который всегда шёл напролом, сметая своих и чужих, всегда подчинявший каждый миг достижению поставленной цели и овладевавший ею, как горячо желанной женщиной, не соглашался. Это мучило его и погружало в бездну такой невыразимой скуки — не тоски, не хандры и не модного сплина, а именно той бескрайней русской скуки, раздирающей тупыми когтями до самого мяса, до нутра, — что порой ему хотелось убить её, растоптать, задушить собственными руками. И тогда никакие, пусть даже самые светлые воспоминания не спасали его от него самого — того, кто всегда был яростен, бездушен и неутомим.

— Доброе утро, господин президент, — раздался снизу голос садовника. — Хочу поздравить вас с днём рождения. Семьдесят лет — солидный срок. Вы удивитесь, когда увидите, какую огромную тыкву я для вас вырастил.

— Спасибо, Никита. — Он немного нагнул голову, чтобы увидеть садовника.

— Желаю быть в добром здравии.

— Хорошо. Постараюсь. — Он опять уставился вдаль. Отчего-то серый крап небосвода был ему по сердцу. Когда садовник, откланявшись, намеревался удалиться, он спросил: — Скажи-ка, Никита, как ты играешь со своими детьми?

— У меня нет детей, господин президент, — отозвался садовник.

— Тогда как играл с тобой твой отец?

Ответ он не слышал, потому что он его не интересовал; у него был талант слышать только то, что для него было важно.

Ветра не было совершенно. Ещё одетые разноцветной листвой, деревья стояли недвижимые и тихие. Но в ровном, прозрачном покое тонко чувствовалось напряжённое ожидание перемен, которые очень скоро ворвутся в их светлое бытие, чтобы грубо и резко переменить его. Где-то меж ветвей просверкнул жёлтым краем медленно упадающий лист. «Куда он, такой молодой и крепкий?» — плеснула удивлённая мысль в рассеянном сознании. Он вынул из кармана трубку и сунул её в зубы. Трубка сквозила кристально чистым воздухом.

— Господи, ты куришь, дорогой?! — раздался за спиной голос жены, и вот она, укутанная в шаль, стоит перед ним, маленькая, седая, с лицом, помятым после сна, но уже смиренно просветлённым. Она всплеснула руками. — Да ещё с голой грудью! Царица Небесная, да ты простудишься! Соня, Соня, неси сюда шарф! Да скорее же, неповоротливая!

Мелкий топот позади — и отличный шотландский шарф обвился вокруг шеи.

— Запахнись, дорогой. — Жена положила руки ему на плечи: — Дорогой, дай я поздравлю тебя и поцелую. — Она выдернула трубку у него изо рта, повертела ею перед глазами, убедилась в том, что трубка пуста, расплылась в улыбке и, притянув его к себе, звонко поцеловала в губы. Затем осенила крестным знамением его грудь и воскликнула: — Юбилей, какое счастье!

— В чём ты увидела счастье? — удивился он.

— Мы вместе сорок пять лет. Разве это не счастье?

— Ну, это не точно. Когда мы познакомились, было лето. Я наверняка помню.

— Ах, ты всегда шутишь. Отец Дионисий просил передать тебе вот эту иконку святого Георгия, твою любимую, Победоносца. Она из монастыря Ферапонтова, от старцев.

— От старцев? А сколько им лет, старцам? — хмыкнул он.

— Вот Дионисий придёт, он тебе скажет.

— А вот не надо Дионисия.

— А-а…

— Всё, — спокойным голосом отрезал он. — Кончено.

Он вернулся в гостиную, прошёл полутёмным коридором и по широкой, закруглённой лестнице стал спускаться на первый этаж, грузно и неуверенно переставляя ноги, но стараясь держаться прямо. Жена следовала за ним, переваливаясь из стороны в сторону, как будто передвигалась на протезах. От себя она подарила ему золотые запонки с крупными бриллиантами от Bvlgari, видимо дорогие, — она не знала этого наверное, но запонки — вещь практичная, а он любил практичные вещи. Он взял их, повертел в руках, чмокнул жену в щёку и оставил их на комоде.

— А телеграмм, телеграмм — с ночи идут и идут. Всё завалено, сразу и не разобрать. Гельмут Фишер прислал даже две.

— Мог бы и три тиснуть, — буркнул он, почему-то вдруг вспомнив, как они вместе парились в сибирской бане, и он с удивлением смотрел на большое, белое, слабое и оттого какое-то беззащитное тело могущественного германского канцлера, всегда затянутое в элегантный костюм. — Я ведь знаю, одни пенсионеры пишут, которым занять себя нечем. Я вот, например, не помню, когда день рождения у Фишера.

— Тебе напомнят, — мягко заверила жена.

Действительно, несмотря на круглую дату, поздравления прислали в основном отставники: бывшие премьер-министры, бывшие госсекретари, бывшие президенты и даже теневые кукловоды тоже бывшие — все те, с кем поделил он свою эпоху. Из действующих первых лиц о нём вспомнил только российский лидер. Он вежливо позвонил.

Зато телевидение, радио, газетчики, эти словно с цепи сорвались — как же! круглая дата в редакционном портфеле, отличная возможность обсосать эпоху! Когда-то робко клевали с его ладони, а теперь — взрезвились! — и клюют в темечко. Как быстро его — не забыли, нет, — но перестали бояться. Так челядь держится запанибрата с обанкротившимся барином, живущим нахлебником у новых хозяев. Вот это поражало более всего и попросту обескураживало, к этому он оказался не готов. Раньше его критиковали, гадали, что он скажет и сделает, и пугливо защищали от собственной смелости. Но ему и присниться не могло того, что его попросту забудут, как малозначащего старичка на сомнительно заслуженном отдыхе. Больше никто не задавался вопросом, какая будет его реакция на то или иное событие, крепко ли контролирует он преемника и в какую интригу втянет действующую власть. Его мнение обнулилось.

Он отказал им всем, невзирая на звания и посулы, за исключением одного журналиста, когда-то сопровождавшего его на пути к власти; с ним он пожелал встретиться, заинтересованный не столько темой беседы, сколько возможностью вспомнить молодость. Конечно, это был акт самодурства, характерный для него, как ни для кого другого, но он был обижен этим нафталиновым вниманием, когда после десятилетия забвения о нём решили вспомнить как об удачном информационном поводе.

8.00

Завтрак, как всегда, сопровождался трескотнёй супруги, которая по многолетней привычке создавала настроение. Вчера приблудился симпатичный котик, возможно, потерялся, поскольку всё указывает на то, что он чистых кровей, такие на дороге не валяются — вот только каких? На ужин будет пирог с капустой, а погоду обещают скверную, но кто верит прогнозам, когда природа бунтует? У МарьИванны язва, Силантьев поставил новый спектакль в Большом и звал. Она понимала его состояние и старалась отвлечь на пустяки, но он не слышал её и молчал.

Как-то на одном из приёмов его прихватил под руку Жискар дʼЭстен и, улыбаясь, сказал: «У вас талант красноречиво молчать». Искушённым людям всюду видится подтекст, но Жискар, конечно, сказал это не без скрытой иронии. И правда, молчал он довольно много и не просто так: ему нечего было сказать — кроме того, что уже было им сказано. Что до церемоний, то никогда он их не любил, предпочитал официальной беседе открытый разговор, поручению — приказ, сомнению — порыв, бокалу — гранёный стакан. Но кто это поймёт?

От него и не требовалось умения быть искусным дипломатом — статус и протокол при необходимости определяли и ход событий, и смысл действий, — и всё-таки ему нравилось совершать неординарные, а порой и диковатые при его должностях поступки: он мог внезапно выехать в зону боевых действий, нарушив своей инспекцией планы военных, чтобы глубокомысленно озираться перед телекамерами; мог вывернуть карманы, демонстрируя многотысячной толпе свой скромный достаток; мог вызвать переполох коротким «нет» в финальном рауте межгосударственных переговоров, исход которых, казалось, был предрешён, — и весь МИД судорожно глотал успокоительное; а мог и, наоборот, — в ущерб всему и вся ни с того ни с сего сдать всё к чертовой матери, отправив в нокаут своих державников. Казалось, взбрело б ему в голову пройти по канату или сплясать на рок-концерте, никто бы не удивился. Его уважали за эту его экстравагантную непредсказуемость, если не сказать кураж, боялись, восторгались и ненавидели. А он, внешне сонный, неповоротливый, не очень-то далёкий, тонко чувствовал это и использовал, когда считал нужным, арсенал методов, практически недоступный зарубежным коллегам.

К столу вышла дочь, приехавшая накануне, чтобы помочь матери в праздничных хлопотах, с дорогим перстнем в подарок. Он спросил, на какой палец его следует надеть.

— Не знаю, — ответила дочь, — на какой захочешь. На любой из восьми, я думаю, кроме больших. На больших носят мафиози.

— А я теперь не мафиози? — ухмыльнулся он. — Не-ет, не так: крёстные отцы носят вот здесь, на безымянном. Сюда я его и надену. А вы, садовник, шофёр, кухарка, пёс Султан и кот Василий будете его целовать по утрам.

— Я рада, что у тебя хорошее настроение, — кротко улыбнулась жена, вставая, чтобы взять земляничное варенье из серванта.

Неожиданно он поднял локоть и другой рукой ловко ущипнул супругу за мягкое место. Это было так странно, что даже не ассоциировалось ни с каким прошлым. Она, конечно, взвизгнула и уронила варенье на пол, а он зашёлся хриплым хохотом, довольный своей выходкой. Ему всё позволялось, тем более сегодня. На крики примчалась Соня убирать земляничную лужу.

Потом опять стал звонить телефон, и жена то и дело выскакивала из-за стола и благодарила за поздравление, обещая непременно передать его адресату. Сыну и внукам она сообщила, что юбиляр не в духе и до вечера никого не хочет видеть, но уже вечером их всех просят на общее застолье.

— Почему ты не хочешь подойти к телефону? — спросила дочь.

— Потому что мне достаточно вас.

— Это в тебе говорит бессознательное, папа. Ты должен его подавить.

— Не думаю. Во всяком случае, ни вчера, ни сегодня я не пил спиртного.

— Бессознательное живёт в нас помимо пил-не пил.

— Если оно бессознательное, откуда ты о нём знаешь?

— У Фрейда об этом много написано.

— А, так это сказал Фрейд.

— Папа, — засмеялась дочь, — а ведь ты не так мрачен, каким хочешь казаться.

Он похлопал её по руке и улыбнулся.

— Там, в прихожей, охотничий рожок, отлично поднимает настроение. Попробуй в него дунуть, может, у тебя получится.

— Хорошо, папа, попробую. Хотя из меня горнист фиговый.

Этот день, в сущности, ничем не отличался от других, таких же неподвижных и одновременно мимолётных. Но сама дата, конечно, наталкивала на какие-то воспоминания, впрочем, совсем случайные, далёкие от парадного сумбура лживых биографий и автобиографий, написанных лучшими перьями страны. Как-то незаметно для себя он потерял ту нить, дёрнув за которую можно было вытащить всю свою жизнь. Он столько раз наговаривал и читал всё это, что понемногу стал верить в то, что так-то оно и было, в такой последовательности, с таким умонастроением, и уже привык смотреть на себя со стороны, как смотрят на раскрашенную куклу в музее восковых фигур. В череде дат и событий его жизни не было места той женщине, которая в трудный период сделалась его рабочей любовницей, имени которой он теперь не мог вспомнить; там не было деда с бабкой, и даже матери оставалось там совсем немного — практически одни похороны; там не было стольких людей, превратившихся в тени, что можно было подумать, будто весь его багаж составляли заметные персоны, живущие в русле политической целесообразности.

— Вот и осыпались мои розы, — грустно вздохнула жена, глядя из окна на запотевшие парники с прилипшими к стеклу жёлтыми листьями.

Скоро ждали врача, с которым проводили ежедневные сеансы физкультуры для сердечников. Он отменил врача и вышел в прихожую, уставленную корзинами с цветами, между которых суетились жена и Соня. Мрачно осмотрелся.

— А где ленты? — поинтересовался.

— Какие ленты?

— Ну ленты — «дорогому, незабвенному от безутешных коллег»…

— Да что ж ты будешь делать! — возопила жена, замахиваясь на него кулаками. — Типун тебе на язык — вот такой огромный!

Старик застегнул куртку, надел на голову спортивную шапку и с удовольствием вышел на воздух. Ему показалось странным, что мысленно он то и дело возвращался к азиатскому владыке, который восемьсот лет назад взял полмира и установил такой разумный порядок, что хватило на несколько поколений, — дикий, степной человек… Тоже из простых.

9.30

Ровно в девять тридцать утра к воротам загородной резиденции бывшего президента, отданной тому в пожизненное пользование, подъехал старенький, немного побитый, но тем не менее чистенький и опрятный «опель». Слегка удивлённый офицер охраны, дежуривший на въезде, сообщил о необыкновенном визитёре по рации и вышел навстречу автомобилю, который робко притормозил перед преграждающей путь белой полосой, начертанной на асфальте.

Офицер подошёл к машине и спросил о цели визита. Сидевший за рулём немолодой человек возбуждённо ответил, что ему назначено на десять, но поскольку он торопился и не рассчитал времени и поэтому приехал раньше срока, то может подождать в сторонке. Здесь нельзя ждать, покачал головой офицер, спецобъект, особая зона — но раздался звонок телефона, и он бегом вернулся в помещение, чтобы снять трубку. Видимо, из соображений экономии бензина человек в «опеле» выключил двигатель. Через несколько секунд офицер высунулся из окна и громко спросил:

— Как ваша фамилия?

— А? — раздалось из автомобиля.

— Как ваша фамилия, говорю!

— Скворцов, — судорожно откликнулся гость, — Викентий Леонидович.

Прошло ещё немного времени, ворота дёрнулись и стали медленно растворяться. Офицер вышел из своей будки, снял с головы фуражку, пригладил пятернёй взмокшие волосы и расплылся в радушной улыбке:

— Проезжайте, Леонид Викентич!

Только что в трубке пророкотал голос хозяина: «Это гость. Не надо унижать его досмотром. Пропусти так». Офицер, молодой парень, не осмелился перечить, особенно в такой день, он лишь торопливо и сбивчиво поздравил хозяина с юбилеем.

«Опель» завёлся не сразу, потом прокашлялся и медленно вполз в ворота, за которыми по указанию офицера остановился на парковочном месте слева от входа. Из машины выбрался мужчина в рыжем кожаном пиджаке, надетом на серый свитер с растянутым горлом, и широких вельветовых штанах. Всё в нём тянулось книзу, точно сила земного тяготения влияла на него сильнее, чем на других людей, чем-то он неуловимо напоминал сенбернара, если не бассета: своими свисающими сивыми усами, брылями, полуприкрытыми карими глазами, узкими плечами, на которых кожаный пиджак торчал горбом, а может быть, изнурённым видом. В движениях вместе с тем обнаруживалась суетливая проворность, некоторая опережающая мысль решимость с претензией на элегантность. Так, он захлопнул дверь, но забыл ключи в замке зажигания и, вдруг вспомнив о них, кинулся доставать, чуть не разбив лоб о край машины; вынул из внутреннего кармана документы и сразу убрал их в боковой. Таких современная молодежь называет ботаниками.

Впрочем, подобное поведение легко объяснить взволнованностью, которой был охвачен гость. И не простой взволнованностью — Скворцов Викентий Леонидович был взнервлён, взнервлён глубоко, сверх меры, и если бы желторотый офицер охраны хоть и бывшего, но всё же президента страны обладал большей проницательностью, он обратил бы внимание на это обстоятельство. Но разум молодого мужчины, принуждённого с утра до ночи сидеть в будке и открывать-закрывать автоматические ворота, не развивался в сторону аналитических умозаключений, поэтому, посмотрев таки документы посетителя, он с лёгким сердцем направил его по дорожке, ведущей к главному дому.

Викентий Леонидович пошёл было уже, но с полпути воротился, ударяя себя по растрепавшейся причёске:

— Надо же, портфель забыл! Вот же ж растяпа какой! Вот всегда так!

Достав из багажника новенький чёрный портфельчик, купленный, можно было подумать, именно для этого случая, гость почему-то рассыпался в благодарностях, даже поклонился, пытаясь изобразить легкомысленный смех, чем ещё более удивил офицера, и неуклюжим пеликаньим шагом почти что побежал к дому, где его дожидался президент.

10.00

Старик встретил гостя в библиотеке — так они называли просторную комнату с двумя застеклёнными шкафами, в которых прилежно выставились по формату и ранжиру книги либо полюбившиеся хозяевам, либо надписанные знаменитыми авторами, либо дорогие и раритетные подарочные издания. Книг из шкафов не вынимали давно, но вся обстановка комнаты с уютными кожаными креслами, низкими торшерами, напольными часами, огромным телевизором в углу, с развешанными на стенах пейзажами старых мастеров располагала к пространным размышлениям и тихому погружению в мирный послеобеденный сон. Похоже, комната редко проветривалась, в воздухе пахло домашней пылью и возрастом обитателей.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Викентий Леонидович! Какая встреча! — Старик раскинул объятия, и маска осоловелой суровости на его лице вмиг заменилась сияющей улыбкой — той самой, которую когда-то любила и ненавидела вся страна. — А ну, покажитесь-ка. Дайте я на вас посмотрю. Постаре-ел, постаре-ел. А глаза те же, с огоньком. — Они слились в объятиях, к явной неожиданности для гостя. — Ну и я не сделался моложе, — всё говорил старик, не выпуская из рук Викентия Леонидовича, который смешался до влажного румянца на щеках. — А вы небось думали: у них там всё умеют — космические технологии, вишь ты, гены всякие. — От этого крестьянского «вишь ты» его даже пытались отучить призванные имиджмейкеры, но он раз и навсегда разогнал всех этих поводырей и оставил одну модельершу, которая следила за его костюмами. — Про меня разное пишут. Вот недавно прочитал, будто я пью кровь неродившихся змей. А ещё что уехал на Тибет и там лечусь каким-то огнём. С Дэн Сяопином вместе, который на самом деле живой. А? Привыкли, вишь ты. Где бы я брал тех змей? Хе! Но нет, дорогой друг, чудес не бывает. Кому рысаком, а кому и ездоком. Вот так.

Он опять притянул Викентия Леонидовича к себе и едва не поцеловал его в раскрасневшееся ухо. Викентий Леонидович выдавил из себя измученную улыбку и затеял бормотать какие-то невнятные не то слова, не то признания, но хозяин, казалось, и не слышал его и продолжал разглядывать его, как Тарас Бульба собственного сына.

— Я смотрю, вы усы отмахали. Сбрейте. Они вас старят. И очки больше не надеваете. Небось линзы носите модные, а? А вам шли. Сразу было заметно интеллигентного человека, научного работника. Как жена, дети? Надеюсь, всё хорошо. Давно мы с вами не виделись.

— Одиннадцать лет шесть месяцев, — смущённо подсказал Скворцов и невольным жестом поправил на переносице несуществующие очки. В первую минуту его поразило, до чего он уменьшился, этот всегда сильный, громоздкий человек, прозванный кем-то самосвалом. — Мы встречались в Кремле перед награждением.

— Да-да, перед награждением, — повторил старик, но было понятно, что он этого не помнит. — Ну, присаживайтесь. Вот сюда, в кресло, напротив. Сейчас Наталья Николаевна чаю нам принесёт. Будем чай с вами пить и калякать. — Они уселись друг против друга. При этом каждая фраза старика сопровождалась поспешными предупредительными жестами Викентия Леонидовича — дескать, не стоит беспокоиться, я, дескать, сам тут как-нибудь, на обочине, в сторонке и прочее. — Ведь только с вами я согласился встретиться. Больше никого и видеть не хочу в такой день.

Викентий Леонидович вскочил на ноги, как солдат перед генералом.

— Господи, что же я! — вскрикнул он каким-то непослушным, воинственным голосом. — Я же вас не поздравил, растяпа такой! Ну конечно, господин президент, от всего сердца, от всех, так сказать… понимаете?.. хочу сказать, что…

Властным движением руки старик остановил его и усадил назад в кресло.

— Не надо, мой друг, не надо, — проворчал он. — Все эти слова сегодня уже сказаны — и не один раз. Что мне с ними делать? От них мои волосы не станут опять русыми, они не вернут мне здоровья и выносливости, даже если будут сказаны от всех сердец мира. Так зачем их произносить? Лучше расскажите мне о том, что происходит за стенами зоопарка, в котором я живу. Вы ведь, кажется, моложе меня лет на десять?

— Кто?

— Вы. Вы ведь моложе меня?

— Мне пятьдесят пять.

— О, пятьдесят пять! Лучший возраст для начала большой карьеры. Жаль, что не все понимают свои преимущества на каждом отдельном отрезке времени. И хуже того, многие считают их недостатками, думают, что проигрывают. И тогда и вправду проигрывают. Надеюсь, это не ваш случай?

— Не знаю. — Скворцов сидел в предельно любезной позе, на самом краю кресла, уткнувшись локтями в портфель, положенный на колени, и напряжённо глядя перед собой, будто собирался с духом, при этом пальцы его то взволнованно сплетались, то расплетались и никак не могли успокоиться. — Может быть, проигрывают как раз те, кто задумывается об этом. Может быть, просто не надо думать?

— Вы так считаете? — Старик окинул его испытующим взглядом из-под опущенных век, как бы оценивая, почём стоит этот человек?

— Нет, господин президент, вы, конечно, правы. Но ведь не всякий обладает вашей энергией. Может быть, надо родиться таким?

«Может быть, может быть… Он много сомневается», — подумал старик.

Гость опять нервно вскочил и сел обратно.

— Я просто хотел сказать, что люди вас помнят.

— Люди, — повторил старик почти презрительно. — Люди. У людей короткая память. Они запоминают только результаты. С одной стороны, это хорошо, но с другой — никто не думает о подоплёке и последствиях. Как будто всё делается именно для них, для зрителей, как на сцене в театре. Надеюсь, наше интервью ещё не началось?

Викентий Леонидович болезненно нахмурился отчего-то, но старик этого не заметил и продолжил ворчливо-самодовольным тоном, крутя в руках свою курительную трубку:

— Именно где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью я обрёл себя.

— Вы были как раз в моём возрасте, когда порвали свой мандат и ушли из парламента, — подсказал Скворцов и, точно на миг занырнув в прошлое, задумчиво проговорил: — Один против всех… Это было красивое зрелище.

— О да. Пятьдесят пять, я отлично помню. И знаете, все мои недостатки, приносившие мне столько неприятных минут, вдруг сразу превратились в достоинства. Мне стали подражать. Вот эти самые люди. У меня не растут бакенбарды, короткие ноги, я бываю косноязычен, да мало ли что — да-да, я отдаю себе отчёт, — так вот это всё вмиг сделалось едва ли не признаком природной силы и мужественности. Например, я любил играть в городки, идиотская народная забава, но в Сибири, сами знаете, а все предпочитали гольф, теннис, катались на горных лыжах. И вот вся эта напыщенная шантрапа, вишь ты, эти так называемые люди с большой буквы прямо-таки рухнули с альпийских гор, чтобы швырять битой по фигуркам из деревяшек. А я боялся, что мне придётся осваивать какие-нибудь склоны, прыгать с парашютом, гонять мяч, что там ещё… Придумают тоже… А если бы я в пристенок играл, а?

— Это феномен популярности, — заверил Скворцов.

— Или подобострастия. — Старик умолк, поморщился: — Пятьдесят на пятьдесят.

— Вы сегодня, кажется, не в духе, господин президент?

— С чего вы взяли?

— Простите, это мне так, показалось, — густо смутился Викентий Леонидович, и пальцы рук его сплелись особенно вычурно.

— Я произвожу такое впечатление не только на вас, любезный Викентий Леонидович. Вот и супруга тоже пилит, мол, смеюсь мало. А ведь и правда, что смех свой я уже отсмеял. Теперь новый смех будет. Чтоб не заплакать. — Он сунул пустую трубку в зубы и пососал воздух. Снаружи донёсся лай собаки, потом чьи-то весёлые крики. — Всё ж таки семьдесят — это не шутка. — Тяжёлый вздох выкатил из его груди. — Вы не представляете, как мне надоело чистить зубы и бриться!

«Все время о себе», — подумал Скворцов. Ему не очень-то виделся в этом одряхлевшем, вялом, с иссечёнными синими венами руками старике тот человек, к которому он шёл, которого так страстно желал увидеть и узнать.

— А почему вы не хотите встречаться с журналистами, господин президент? — поинтересовался он.

Старик сердито дунул в усы.

— Года два назад — а может, и раньше — я провёл одну такую совершенно открытую конференцию в Интернете. Для всех. Первое, о чём меня спросили: правда ли, что у меня челюсть из платины и запломбирована камнями из Алмазного фонда?

— Низкий уровень, — покачал головой Викентий Леонидович.

— Второй вопрос был такой: а-а, ты ещё жив, старая сволочь?

— Боже мой!

— И ни слова о текущей политике, — ухмыльнулся президент. — Пара вопросов о прошлом в том смысле: а что там было на самом деле? В остальном: кто мать внебрачного сына президента США? почему мой сын проживает в Швейцарии? сколько штук у меня «бентли»? снятся ли по ночам кровавые мальчики? пью ли я? гуляю по бабам? хорош ли стул, потеют ли пятки? — Он помахал пальцами перед глазами. — Такая вот мерихлюндия. — Потом помолчал, и было видно, как он пытается что-то вспомнить. — Ещё спросили: не сменил ли я пол? Я думал — пол в доме…

Откуда-то издали, сверху, очевидно с самих небес, долетел отрывистый, впереклик, разговор пролетающих уток.

— Вот, — сказал старик, — полетели уже, драпают. Опять… И дела им нет никакого. Что-то рановато в этом году. Говорят, скоро бросят улетать, здесь зимовать будут, потому что погода другая стала, и тут тепло, река вон больше не замерзает полностью, как обычно, — куда лететь-то? Не люблю, когда они улетают.

— Вам надо было встречаться с журналистами, собирать пресс-конференцию, — механически продолжил тему Скворцов. — Зачем же так, напрямую? Конечно, люди тёмные, случайные, разные люди. Любую грубость можно услышать. А журналист — человек подготовленный, образованный, профессионал всё-таки.

Старик, кряхтя, поднялся, неспешно, шаркая по паркету, подошёл к окну, отвёл рукой занавеску и, задрав голову, так что сквозь седые пряди отчётливо проглянула розовая круглая лысина, как у бенедиктинского монашка, уставился вслед уходящему клину. Образовалась неловкая пауза. Так же, не отрывая прищуренных глаз от неба, тихим, осевшим голосом он проговорил:

— Но это же правда, так оно и есть, так они думают… — Он смолк. Медленно опустил голову и вернулся в свое кресло.

«Он сильно сутулится», — заметил гость про себя, а президент продолжал каким-то немощным голосом:

— Они не любят меня. Для них я зловещая ветошь, дубина в руках тёмных сил, которые сгубили мир. Всех собак вешают на меня. И пусть, ладно. А журналисты врут, постоянно врут. Они думают не о том, о чём спрашивают. Образованные, подготовленные, но почти всегда они инструмент в нашем не очень-то чистом ремесле. Не стану же я вести разговор с дрелью. Да и к чему они мне? — Очередной вздох прервал его речь. — А знаете, мне больше понравились голоса с улицы. Живенько, знаете, как сквозняк из кабака. Но я бы не рискнул повторить эксперимент ещё раз.

— М-да, — заметил Викентий Леонидович. Черты лица его отяжелели и вытянулись ещё больше. Лоб покрылся испариной.

— Очевидно, за мной шпионят, — неожиданно сообщил президент. — Это всегда чувствуется, когда за мной шпионят. Иногда мне кажется, что все они флики, все работают на спецслужбы. Да что говорить, так оно и есть. Я всегда умел отличать редакционное задание от задания для ищейки. Осталось только понять, зачем я им сдался теперь?

А если серьёзно, — поспешно, но не изменяя интонации, продолжал президент, видимо осознав наконец, что перед ним как раз самый что ни на есть натуральный журналист, — я больше не вижу смысла в подобных встречах, да и лень мне устраивать представления, в которых самому приходится участвовать. Ну согласитесь, что я могу сказать? Не подумайте, что я презираю вашу работу, это такая форма откровенности. Даже среди самых опытных журналистов в общем-то не бывает настоящих друзей. Исключая, разумеется, вас, Викентий Леонидович. Вам я с удовольствием дам интервью, зная, что ваш ум и принципиальность гарантируют адекватное понимание моего сегодняшнего положения. Ведь так, дорогой друг?

— Я… я не знаю, — забормотал Скворцов, и пальцы его засуетились с удвоенной энергией, — я давно уже работаю внештатно… и не участвую в политике… Вы правы, многие поступились принципами, многие, может быть, предпочли… Но не все… Уверен, не все, надеюсь… Хотя много изменилось, стало иным, более циничным, что ли… Может быть, всё просто так кажется… не знаю…

«Может быть — его любимое слово», — сердито подумал старик и вдруг пожалел, что согласился на эту встречу. Странным образом он быстро вернулся в состояние полусонного равнодушия, в каком пребывал обычно, — оживление, навеянное смутной надеждой на некое щекочущее нервы воспоминание, улетучилось, подобно утреннему туману. Всё сделалось простым и обыденным. Он увидел практически незнакомого пыльного субъекта в состоянии нервического возбуждения то ли оттого, что испытывал непреодолимый пиетет к исторической персоне, то ли по причине какого-то личного заболевания. Волосы на затылке выпукло торчали в разные стороны, и старик с сожалением отметил, что собеседник его давно не мыл голову. Ему стало скучно. Захотелось сократить аудиенцию и зевнуть.

Тем временем гость опять вскочил, придерживая портфель у колен, и опять уселся под властным жестом президента. Он только что собирался сказать ему главное, но решимости не хватило. Стали как-то особенно заметны порезы на подбородке и плохо выбритые участки кожи — то ли вследствие выглянувшего солнца изменилось освещение, то ли потому, что лицо раскрасилось пунцовыми пятнами.

— Стало быть, в Новосибирск вы не вернулись, — сказал президент, преодолевая желание, сославшись на нездоровье, уйти. — Да вы садитесь удобнее. Что вы на жёрдочке сидите?

— Да, остался в Москве. Но часто там бываю.

— А я вот не помню Новосибирск, совсем почти и не помню. Наукоград, проспекты… Но мне он часто снится, да, часто. Правда, в фантастическом виде, больше похож на деревню. И жители там все деревенские. И дома… дома тоже простые, деревенские.

«Ну вот, к сновидениям перешёл», — поморщился Скворцов, испытывая совсем нелёгкое головокружение.

— И коты мяучат, и вёдра гремят, и собаки брешут… Всё оттуда, из детства. — На лице старика показалась удушливая гримаса, и он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Я не ожидал увидеть вас таким, — вдруг заметил он.

— Каким таким?

— Растерянным, — пояснил старик, но не стал развивать тему, вытянул ноги, сунул свою трубку-пустышку в зубы и недовольно проворчал: — Наташа с чаем где-то запаздывает. Ну что ж, не будем её ждать, давайте, что ли, ваше интервью, Викентий Леонидович.

— А? — встрепенулся Скворцов, как будто ему над ухом выстрелили хлопушкой.

— Да что у вас произошло такое? — удивился старик уже раздражённо, но, по-видимому спохватившись, вывел на лице некий знак сочувствия.

Пятна на коже Викентия Леонидовича вспыхнули цветущим маком. Негнущейся рукой он запустил в нагрудный карман, выудил оттуда платок и, как пресс-папье к чернильным пятнам, приложил его сперва ко лбу, затем к щекам. Про нос он забыл думать, и жирные капли пота так и остались блестеть на пространстве от переносицы до дрожащих ноздрей. Весь вид его указывал на крайнюю степень взволнованности. Казалось, он трусит решиться на что-то необыкновенное. Но вместе с тем в нём чувствовалась какая-то торжественность.

— Ну-ну, Викентий Леонидович, успокойтесь. — Привыкший в общем-то к подобным проявлениям уважения к своей персоне в несколько азиатском духе, президент не придал значения аффектации гостя, хотя и был слегка озадачен, увидев такое в человеке, входившем когда-то в близкий круг. Ему захотелось скорее избавиться от него, и он решительно рубанул: — Давайте ваши вопросы.

Сидевший до этого в позе стула, Викентий Леонидович начал медленно подниматься с той же негнущейся прямотой, удерживая портфель крепко прижатым к телу.

— Видите ли, господин президент, я… я… я пришёл к вам не для того… — выпучив глаза и заикаясь, приступил он и осёкся. Началась было гнетущая заминка, но он с усилием сглотнул, взял себя в руки и продолжил: — И даже если бы я не пришёл к вам, то есть меня бы не пропустили, то всё равно я был бы чист перед самим собой, потому что попытался… попытался выйти на площадь.

— Что-то я ничего не понимаю, — сказал президент тоскливо, намереваясь уже как-нибудь прервать аудиенцию. Он почти закрыл глаза, и со стороны можно было подумать, что он спит.

К этому моменту Скворцов встал уже перед ним в полный рост и выпрямился.

— Где, наконец, ваши вопросы? — нетерпеливым тоном спросил президент.

— А вопросов нет, — как в вату, сказал гость, обливаясь потом.

— Что?

— Это не… не интервью, — пояснил он упавшим голосом.

— Тогда зачем же вы сюда пришли, любезный Викентий Леонидович? — Не поднимая век, президент возмущённо повернулся в кресле к Скворцову.

Тот выдержал трудную паузу, затем перевёл дыхание и, набравшись решимости, тихо (хотя ему показалось, что даже громко), но отчётливо произнёс:

— Я пришёл… вас убить… господин президент.

10.35

Бывают разные виды молчания, а бывает молчание склепа. Именно такое оглушительное молчание тяжёлой плитой накрыло тихую библиотеку старика. И если в эту минуту что-нибудь упало бы на пол, любой предмет, пусть книга или рамка с фотографией, то грохот этого падения был бы сравним с грохотом разорвавшейся бомбы.

Как бы в подтверждение своих слов Викентий Леонидович с неожиданной проворностью отстегнул ремни на своём портфеле, сунул в него руку, пошарил внутри и вытащил, держа за инкрустированное дуло, маленький пистолет. Это был 6,35-миллиметровый дамский браунинг с перламутровыми щёчками на рукоятке, который часто называют оружием ревности, поскольку им охотно пользовались обманутые жёны. Так же хорошо он подходил для самообороны, поскольку легко помещался в сумочке. Потребовалось некоторое время, чтобы расположить пистолетик в крупной ладони. Скворцов едва не выронил его, пытаясь просунуть указательный палец в недостаточно широкое отверстие, чтобы подлезть к спусковому крючку. Неуверенно взяв в кулак, словно пичужку, крохотный браунинг, он прижал острый локоть к своей впалой груди, как человек, не доверяющий оружию в собственных руках, вытянул шею, отчего ворот на его пиджаке буквально встал колом, и обмер в некотором замешательстве, не вполне понимая, похоже, что следует делать в таких ситуациях дальше.

— Я не интервью пришёл брать к вам, — обретая твёрдость в неуверенном голосе, повторил Викентий Леонидович и в подтверждение сказанных слов направил оружие на президента.

Старик не пошевелился, он продолжал сидеть с видом спокойного безразличия, держа трубку во рту и закрыв глаза, как будто ничего не изменилось.

— Что вы молчите? — спросил Скворцов, так и замерший в своей зловещей позе.

Неожиданно в недрах дома раздался бойкий, призывный горн. Раз… Затем ещё раз. Это был звук охотничьего рожка. Послышался смех и радостные хлопки в ладоши, и горн пропел снова, теперь уже снаружи, более продолжительный и гулкий в ветвях остывающего леса. Старик не изменил позы, но сквозь желтоватый пергамент щёк медленно начал проступать живой румянец.

— Ну говорите, — сказал он.

— Вы так равнодушны. Я вас не понимаю… Но какая разница? — проговорил устало Скворцов. Он посмотрел в сторону окна и слегка обмяк под действием бодрящих звуков с улицы. — Я пришёл убить вас. Да, господин президент. И убью… Но всё-таки надо объяснить мотивацию. В противном случае получится, будто я просто застрелил вас, и вы никогда не узнаете, что это не политика, нет, и не сведение счётов… а возмездие. Вы не поймёте — почему. Вы даже можете подумать, что это какая-то несправедливость… или случайность. А ведь это не так… не так. И действие это — самое закономерное для вас действие. И поступок мой — самый справедливый. Потому что я ведь очень, очень долго размышлял, решался, я испытывал сомнение… просчитывал все возможные варианты, чтобы отвратить неминуемое, и всё же, всё же… Вы слишком виноваты передо мной, господин президент. И не только… но передо мной в частности. И я не уверен, что вы получите заслуженное наказание в этой жизни, такой благополучной, почётной жизни… если не вмешаться.

Все больше всевозможных звуков неслось с улицы: чей-то спокойный разговор прямо под окнами, мужской голос и женский (кажется, обсуждают сегодняшний маршрут), лай собак где-то, смех, детские крики — расслабленный утренний шум. Вдали ударили в церковный колокол.

— Вы спросите у меня, какие причины? О, этого не скажешь в двух словах!

Поскольку старик по-прежнему не шевелился и, казалось, даже не слышал, что говорил ему Викентий Леонидович, словно происходящее его совершенно не касалось, гость позволил себе передвигаться по комнате, так как в движении ему по привычке, свойственной многим преподавателям, легче было формулировать свои мысли.

— Решение опередило мои чувства. Почему вы? Между вами и мной такая огромная дистанция — прямо дух захватывает. Странно, что вы ещё помните меня. Решение вело меня за собой, а я всё спрашивал: почему? почему? Может быть, я поддался порыву, и тогда мои действия не оправданы ничем? Ведь мы были вместе. Вместе с вами мы рисковали жизнью, свободой, когда вышли на площадь. Ведь это тоже был порыв, и я так же не был в нём уверен, как и теперь… но ни о каких преимуществах тогда я не думал. Откуда мне, скромному научному работнику, было знать что-то о гримасах власти, к которой роковым образом и неосознанно мы приближались вместе с вами, но мы шли дальше, потому что верили вам, верили, что именно вы сломаете хребет левацкой хунте. Никто же не знал тогда, что они струсят, не посмеют, струсят, испугаются стрелять из своих танков по безоружной толпе. Мы были уверены, что танки будут давить нас гусеницами, и тогда Тянанмень покажется мифом. И как я… как все мы обманулись!.. Мне не просто было ответить на этот вопрос. Интуитивно, подсознательно я что-то понимал, мне казалось, что причины находятся дальше видимых мной обстоятельств. А рок тащил меня за собой, шептал, что всё предопределено и не надо задумываться. Но это было не для меня. Мы так вам верили, господин президент! Я хотел разобраться сам. И вот год назад… До чего же мне не хотелось!.. Но год назад… после катастрофы… когда я сдался… я понял наконец, почему это вы.

Он остановился перед окном, из которого открывался вид на лесок, уходящий к обрыву, между деревьями была видна долина реки, окрашенная цветом сопревшей зелени. Людей, вышедших на улицу, отсюда видно не было, они находились за углом дома, но их голоса звучали отчётливо. Слышно было, что все радовались приезду молодых, судя по голосам, парня и девушки.

— Вы спрашиваете, что же такое случилось год назад? — сказал Скворцов, глядя в окно, практически успокоенно, хотя никто ни о чём его не спрашивал. — Вас интересует только это, вы не задали мне ни одного вопроса, чтобы узнать о чём-нибудь не касающемся вас. Ну что ж… Ровно год назад, как раз в этот самый день, день вашего рождения, стояла ну вот приблизительно такая же погода. Тихая осень. В такие дни все отдыхают за городом. Но это был понедельник, начало рабочей недели, и поэтому мы с семьёй собирались назад в город с утра пораньше, пока движение на дороге не превратилось в сплошную пробку… Я оставляю машину в гараже на другой стороне трассы. Наш дом на этой стороне, а гараж там. Это удобно, там есть охрана, и я пошёл выводить машину из гаража. Я уже выехал на обочину и собирался посигналить им, но они уже сами бежали ко мне… когда… Одним словом, мою жену и дочь сбил невесть откуда вылетевший «мерседес» со спецсигналами… Вы же знаете, они носятся как сумасшедшие. Он ещё притормозил, а потом дал газу и уехал… Обе мои девочки погибли. Жена немедленно. А дочка ещё боролась за жизнь около суток. Или того меньше… Мы потом нашли эту машину и даже доказали, что это она погубила моих девочек. В ней ехал важный чиновник по солидному ведомству, не стану называть его имени. Мне удалось привлечь лишь водителя. Но и того оправдали. Потому что даже водителя важного лица у нас нельзя наказать.

Опять послышался зовущий голос охотничьего рожка. «У неё ж таки получилось», — подумал старик и с сдержанной решимостью легонько пристукнул пальцами по подлокотнику кресла. Потом он протянул руку к стоящему возле секретеру, выдвинул ящик, взял из него пакетик с табаком, набил доверху трубку и щёлкнул зажигалкой. Скворцов торопливо повернулся и выставил вперёд кулак с пистолетом с той интеллигентской неискушённостью к опасности, с какой английский джентльмен грозится зонтиком, прежде чем получить в челюсть. Кверху поплыло сизое облачко ароматного дыма. Это несколько смутило Викентия Леонидовича, но тем не менее он продолжил, ничего не спрашивая:

— Не бойтесь, я не стану устраивать сцен, всё уже зажило. — Под дряблой кожей скул забегали желваки. — Когда это произошло и я… я немного пришёл в себя, мне стало понятно, что я не могу смириться… свыкнуться с мыслью, что всё кончено… и все наказаны. Вот это было особенно непереносимо: я один — и никто не виноват. Вам знакомо, господин президент, это состояние, когда предельно бескомпромиссно понимаешь, что никогда никого больше не будет рядом? Вряд ли вам это знакомо… Такая огромная, знаете, пустота… как бессмертие… Я пытался это прервать, но не так это просто… — Он опять принялся ходить по комнате, помогая руками выразить то, что хотел сказать. Влажная прядь упала на лоб и уже высыхала. — Изо дня в день с утра до ночи, как белка в колесе, мысль моя бесплодно металась в черепной коробке, беременная одним вопросом: где справедливость? в какой системе координат? где?! Теперь это касалось меня, лично, а не народа. И тут меня осенило, что, когда я получу право покарать автора моего горя, всё кончится. Но автора, а не персонажей. Понимаете меня? Ну действительно, не считать же виновным этого шофёра! Нет, он виноват, конечно, но виноват как молоток или, говоря вашими словами, дрель. Он орудие! Он поступает так, как можно… Я чувствовал, я уже знал, что дело не в нём. Я чувствовал это сердцем — хотя пока и не разумом. А в ком тогда? В хозяине его? Но вельможа тоже возник не на пустом месте… А может, не в ком, а в чём? — говорил Викентий Леонидович, всё меньше запинаясь, обретая горячность. — Так я жил долго, много месяцев, пока не решил обратиться к истокам… Вы понимаете, любое явление имеет корни, и если автомобиль с мигалками может безнаказанно погубить людей… граждан, между прочим, то что-то не так в государстве и в головах что-то не так… И это притом, что моё имя не последнее для этой страны. Меня знают, помнят, я отстаивал… — Он задумался. — А что, собственно, я отстаивал, а?.. Вот!.. Но об этом после…

Вспомнился ему зачем-то идиотский эпизод, произошедший с ним минувшей зимой: как шёл по улице мимо и увидел, как рядом дед упал, высокий, кряжистый мужчина. Шёл и упал на ровном месте. Мало ли, поскользнулся. Он кинулся к деду. За руку ухватил, потянул, да сам потерял равновесие и тоже упал. Дед руку выдернул, поднялся и пошёл от него. И опять упал. Он опять к нему на помощь и — опять завалился вместе с ним. Дед ему злобно: пошёл отсюда, отпихивается и — опять повалился. Он за ним… Так и возились. Дед от него, он за дедом, оба в снег… Преглупейшее действо, надо признать.

Тем временем президент втягивал крепкий дым полной грудью и с блаженством свободного преступника подолгу удерживал в лёгких, наслаждаясь запретным плодом. Он по-прежнему как будто бы и не замечал гостя и смотрел прямо перед собой, туда, где на полке камина вперемешку выстроились иконы и домашние фотографии.

— Я утратил связь времени и событий, зарылся в себе, стал отшельником, меня забыли, мне важно было постичь самую суть, чтобы добраться до абсолютного знания подлинности и неотвратимости возмездия, которое должно обрушиться на первопричину моего горя… И знаете, что натолкнуло меня на путь, который я прошёл, прежде чем оказался у вас сегодня, — ваш день рождения, господин президент! Да, да! Меня всегда волновал мистический смысл символов, которые возникали как бы сами собой… без меня, что ли, как бы сами. В день, когда погибли мои девочки, я зачем-то вспомнил деда, лежащего в гробу, — и вот… А тут — меня прямо пот прошиб — это ж стряслось как раз в день вашего рождения! Когда вместе со своими близкими вы веселились у себя дома или где-нибудь, может, у друзей, в это самое время я терял сознание в морге! И тогда я задумался: а ведь это вы… вы перевернули всю мою жизнь, вам я верил, вы были началом… и вот! Такое удивительное совпадение! Но я-то знаю: случайностей — не бывает! — В глазах у него вспыхнул чуть ли не восторг, он даже остановился. — Это-то и дало мне повод взглянуть на произошедшее, так сказать, с другого конца.

Поддавшись нервному возбуждению, он принялся вышагивать по комнате, но, похоже, не находил подходящих слов, чтобы точнее выразить свою идею, пока не замер перед висящим на стене огромным золотым рублём в раме, подаренным президенту каким-то банковским сообществом.

— При хунте, конечно, не было свободы, — проговорил он мрачно, — всё было регламентировано, каждый выдох и вдох… Но ведь и исполнение закона, — неожиданно выкрикнул он тонким голосом, — тоже было регламентировано, чёрт побери, до последней запятой! Плохого закона, да, очень плохого — но для всех закона, вот что!.. А мы судили пустое место, призрак, блеф. Мы хотели наказать ничто… И я видел, и другие, что за рулём сидел один, очевидно, сам этот тип. А водитель — так, для отвода глаз. Но и его не наказали!.. — Глаза его заблестели слезой. — Когда происходит цунами или землетрясение — кто в этом виноват? Он! — Скворцов указал на иконы в углу. — То есть никто. Но вы не Господь Бог, господин президент. Вы дали распухнуть системе, с большой буквы системе, когда и без всякой хунты человек в подведомственном вам государстве мельче мухи, которую ничего не стоит прихлопнуть в буквальном смысле этого слова. Вот, — сказал он, указывая на рубль в раме подрагивающим пальцем, — вот ваша икона. И уж если кто виноват во всём, то не Он, — взгляд на образа, — а он, — на монету. — И значит, вы… вы именно… вам, значит, и отвечать…

— Какой у вас пистолет? — неожиданно, так, что Скворцов дёрнулся всем телом, спросил старик.

Тот запнулся:

— Это жены.

— Понятно.

Ему пришлось сделать усилие, чтобы преодолеть замешательство, вызванное внезапной репликой президента.

— Ну да, апрель, почки на деревьях, запахи, ручьи, весенняя революция. Мы шагали в первом ряду, взявшись за руки, как у Пастернака, навстречу милицейским кордонам, — продолжил он с нарастающей твёрдостью в голосе. — Я поехал за вами, бросил кафедру в Новосибирске, бросил всё, мои коллеги уже защитили докторскую, шагнули вперёд, стали профессорами, а я — чем только я не занимался! От кремлёвских коридоров до каких-то фондов, комитетов, советов — и теперь вот комментатор в полулиберальной газетёнке. Нас быстро заменили молодые, ухватистые, с хорошим первоначальным капитальцем за пазухой, сбитым бог весть с чего нашими же руками. Им было плевать на наши идеалы — у нас в стране государство падает в руки раз в сотню лет, и важно не упустить этого исторического момента… Мы боролись… боролись… а за что?.. Но это потом… И вот сперва я стал свадебным генералом при их амбициях, подкрепляя своим присутствием незыблемость вашего политического курса, потом нахлебником, а потом — обузой. А вы стали гарантом их ненасытной беспринципности. Вот куда покатилось всё благодаря вашей странной… неразборчивости. — Он вытащил белый платок из кармана и промокнул им взмокший от пота лоб. — Да-да, белоснежные повязки на рукавах… я помню… Все улицы, вся страна надела их… Кто придумал это?.. Не вы… вам не надо, вы — эмблема, факел в чьих-то крепких руках. — Скворцов остановился позади кресла, в котором сидел президент, и тихо проговорил, обращаясь к его затылку: — Я любил вас всем сердцем… а теперь я вас ненавижу! — Он поднял руку с пистолетом в кулаке и сразу опустил её, будто опомнившись. — Как дракон, вы превратились в свою противоположность… Когда надо было отвлечь внимание от своих промахов и провалов, вы развязывали войны в собственной стране, уничтожали несогласных, плодили чиновников, бросали друзей, благословляли повальное воровство и коррупцию. Вы построили такую тоталитарную систему, от которой, как духами, пахнет демократией, вот что у вас вышло. Это даже не предательство — это похуже, если что-то может быть хуже… А потом ушли и бросили власть вот таким вельможам на «мерседесах», для которых раздавить человека — как плюнуть по ветру. — Он помолчал. Потом тихо добавил, видимо утвердившись в своих мыслях: — И в итоге вы, даривший такую надежду, ничего не сделали. Вы не сделали ничего. И даже хуже.

Даже если бы Викентий Леонидович стоял лицом к президенту, то и тогда тот не сумел бы удержать лёгкую полуулыбку, тронувшую концы его опущенных книзу губ. Изнутри дома донёсся грохот упавшей посуды и частые женские крики, но он не обратил на них внимания.

— Стрелять надо не просто в человека, — сказал старик абсолютно уверенным голосом, — а в грудь, в сердце или в голову. Насколько я заметил, у вас так называемый детский браунинг. Не очень меткий. Вам следует подойти ближе, иначе промахнётесь. Наделаете шума, прибежит охрана, дело замнут, никто ничего не узнает.

Скворцов замер с открытым ртом. Воображение мигом нарисовало, как он стреляет в затылок и что при этом видит.

11.15

— Чёрт возьми, — прошептал Скворцов, — чёрт вас возьми совсем… может… может быть…

— Опять может быть? — проворчал старик не оборачиваясь и вздохнул: — Что ж вы хлипкие такие?

— Не надо, — отмахнулся Скворцов, — не надо этих слов. Вы сейчас не на трибуне. — Он принялся нервно обкусывать заусенцы на пальце свободной руки. — Этого никто не ожидал, — произнёс он, обращаясь как бы к самому себе, — что всё станет таким, никто из тех, кто был с вами. Мы разрушили казарменную стену, а на её месте выросли дворцы, образовавшие новую стену, чистенькую, гладкую, совершенно непреодолимую. Сколько восторга, господин президент, сколько обожания, преданности обрушилось на вас после победы. Такого не вынести обычному человеку… Вот вы и не вынесли.

— Так в чём тогда моё преступление? — спросил старик.

— Вы позволили нашим иллюзиям так и остаться иллюзиями.

— Разве иллюзии могут стать реальностью?

— Тогда не надо было поощрять! — возвысил голос гость.

Стоящие в глухом углу ганзельские часы, наполнявшие воздух мерным, укладистым тиканьем, вдруг пробили одиннадцать. Эти часы всегда опаздывали, и никакой мастер не мог ускорить их сонную поступь. Старик и его гость молча дослушали бой часов до последнего удара. Потом старик сказал будничным голосом:

— Дед мой городовым был в Извойске. Даже фото где-то имеется. Крупный такой мужчина, мордастый, настоящий городовой.

— А при чём здесь ваш дед? — раздражённо пожал плечами Викентий Леонидович.

— Да так, вспомнилось, когда вы своего деда помянули. Только я о своём никогда никому не говорил. Знал о нём, но скрывал. За такую родословную у нас по головке не гладили.

— Что ж это вы, испугались? — полюбопытствовал гость с дрожащим презрением в голосе.

— Испугался, друг мой, так испугался, что испуга того надолго потом хватило. С ним-то я горы своротил, вишь ты, луну в бараний рог скрутил, а без него так, глядишь, и сидел бы в Новосибирске, газеты выписывал. — Старик вздохнул и поинтересовался ворчливо: — Это не так, то не эдак. Чего же вы хотите?

— Справедливости.

— Ах, справедливости… — Он даже не усмехнулся. — Желать справедливости так же бессмысленно, как счастья. На свете счастья нет, но всем его хочется. И два дерева под одним небом не растут одинаково: одно цветёт, а другое чахнет.

— А меня больше не удивляют ваши убеждения.

Опять, с каким-то даже жгучим интересом, Скворцов уставился в затылок президента. Коротенький бобрик на нём мелко ершился и перекатывался на крупных волнах из двух или трёх могучих складок, отчего создавалось впечатление некоего излишка обтягивающей череп кожи, как это бывает у породистых гладкошерстных собак. Викентий Леонидович ощутил прилив дурноты то ли от вида этих складок, то ли от ненависти к ним, то ли от перевозбуждения, то ли от всего совокупно. Оставалось подойти и нажать на спусковой крючок и всадить пулю в этот царственный хребет, но что-то мешало, какая-то явная недоговорённость, а может, недоведённая до верного градуса торжественность, приличествующая казни. Кулак, сжимающий пистолет, весь измок внутри, и пот тонкой струйкой стекал из него под рукав.

Между тем пальцы президента стали стягиваться в кувалды, как их любили называть заграничные борзописцы, описывая московского владыку, шея напряглась, лицо налилось кровью, в глазах возник блеск, характерный для разъярённого медведя. Не успел Скворцов раскрыть рот, как кувалды обрушились на подлокотники.

— Мер-зав-цы! — сквозь зубы прорычал вдруг президент в знакомой тональности, от которой у многих когда-то сводило дыхание. — Если бы я знал! Мерзавцы! Мерзавцы! Они окружили меня глухой стеной, упрятали в каменный мешок! Они кормят меня с вил и смеются надо мной, когда я этого не слышу! О, если б я знал! Ложь, кругом одна ложь! — Точно Голем, тяжело поднялся на ноги и повернул к Скворцову своё каменное лицо с выдвинутой нижней челюстью. — Но почему вы не привели меня в зал суда? Почему? Вы же помните, как сажали за липовые цементные подряды — прямо из кабинетов, бригадами! Вы помните Сосновского с этой его программой центра, которого чуть не отправили валить лес по налоговым статьям вместе со всей компанией! И значит, вы знаете! Я выдрал бы этого шофёра осиновыми розгами, выдрал вот этими руками — вот так! так! — вышвырнул его за порог! Я бы свернул башку этому вашему министру, кто бы он ни был, уж поверьте мне! — Он перевёл дыхание и рявкнул на Викентия Леонидовича, который как отшатнулся, так и застыл в этой позе: — Но вы забыли про меня! Попросту забыли — как все!

— Ничего подобного! — с мучительной гримасой на лице взвизгнул Скворцов. — Ну ничего же подобного!.. Да, цементные подряды, да, Сосновский, а ещё — генералы, уличные бойцы, лидеры хун… но при чём здесь это?! Вы путаете меня! Речь теперь не о Сосновском!.. Вы намеренно не понимаете, почему я здесь, господин президент?

Президент, казалось, не слышал его, взгляд его замер и уставился как бы внутрь себя.

— Они у меня поплатятся! — прохрипел он.

— Кто поплатится, кто? Я убью вас, слышите? Вот из этого оружия. Стоило кого-то там сажать, если всё пошло коту под хвост! Вам самому-то не стыдно? Вот пистолет. Вы что, не видите?

— Вижу, — вдруг ответил президент, не переменяя ни позы, ни взгляда. — Пистолет вижу, а воли — нет, не вижу. Давно пора выстрелить, мой друг. А не превращать в водевиль собственное горе.

— Ах так! Хорошо. Я выстрелю… Может быть, даже сейчас… Не надейтесь уйти от ответа. Но прежде я всё же договорю. — Он опять достал платок и промокнул лоб. Волосы на голове стояли дыбом. — Всё это вы… вы сами… ваша… Господи, у меня голова идёт кругом.

— Выпейте воды.

— Да, вот именно… Ваша бездушная неискренность. Вас всегда занимало только одно — стремление к власти, обладание властью. Власть нужна была вам не для того, чтобы сделать что-то, например дать свободу, юридическое равенство, а в виде королевского алмаза, упрятанного в сейф. И пока вы рвались к ней, все мы пребывали в прекрасном, стабильном движении, а когда добрались, мы и не заметили, как погрузились в разрушительную статичность… Как же так? Как не поняли мы этого сразу?.. Как я, учёный с каким-никаким житейским опытом, не увидел, что вы грубый, жестокий, хищный, малообразованный человек с разрушительными фантазиями? Почему все ваши такие очевидные теперь неуклюжие и разрушительные выходки тогда казались мне верхом политической реализации… мудрости, если угодно? Откуда такая аллюзия?.. Вы казались мне красивым. Я любовался вами, как подросток любуется старшим братом. Всё было прекрасно! Как покидали вы парламент, как стреляли в воздух из автомата, стоя на балконе правительства, а потом, разрядив обойму, швырнули оружие вниз. Вы сказали: «Больше ни одного выстрела на нашей земле!» И уже через два года развязали бойню на Кавказе… Но тогда я смотрел на вас и гордился, что мы вместе…

Старик навалился плечом на полку камина, опрокинув несколько фотографий, и с видимым интересом прислушивался к тому, что говорил Викентий Леонидович. Глаза его блестели. Теперь ему хотелось слушать своего гостя, но всё же он не удержался и вставил ядовито:

— Странно, должно быть, ходить по магазинам, когда тебе ничего не нужно.

— При чём здесь это?

— И это тоже.

— Перестаньте, — отмахнулся Викентий Леонидович с презрением на лице. — Выпустили шанс, как мыло в бане. Вот и взбиваете пену на воде.

— Болтать — не делать. Вода много чего сама выталкивает на поверхность. Главным образом то, что само не тонет.

Скворцов скрипнул зубами.

— Мне много рассказывали про ваши выходки, но я не верил. Якин рассказывал, ваш помощник по Новосибирску. Эт-то удивительно!.. Эпизод, конечно, но… По пятницам обыкновенно губернатор обязывал своих придворных сопровождать его на базу отдыха в лес, где до самого воскресенья с баней, водкой… ну и… не знаю, с чем там ещё… гулянка, одним словом… Так вот: зима, мороз, возвращались кавалькадой домой, и вдруг с полдороги шеф приказывает: «Поворачивай назад!» Недогулял. Куда деваться? Стали поворачивать. И пикнуть никто не смел… И только помощник один, молоденький, взмолился: «Разрешите вернуться в город, у меня жена рожает!» Губернатор наш даже бровью не повёл, только бросил: «Высадить!» Так и высадили. В лесу, ночью, на мороз. И уехали… Помню, я встал тогда и сказал Якину, чтобы он мне никогда больше не звонил. А теперь думаю: зря я так поступил с Якиным… Можно, конечно, и не говорить об этом, но вы же не видели наших глаз, не слышали наших сердец. У вас появились персональные самолёты, президентские яхты, какие-то баснословные резиденции… Зачем?.. Кто платил за это? А ведь именно против роскоши госэлиты, которая и не снилась вашим предшественникам, мы с вами и выступили в том достопамятном году… Василенко застрелился, когда ему дачку вменили в Горной Шории. Министр госбезопасности Пасенюк сжёг личный «вольво» перед зданием правительства… А мы этого хотели… вот именно этого хотели… Нам так хотелось перемен. Перемен. Любой ценой. Везде… А вам?.. Власти, только власти…

В наплывшей тишине как-то по-особенному отчётливо прозвучали сдержанные хлопки крепких ладоней — президент аплодировал.

— Ну наконец-то, — каким-то суконным басом вывел президент, и лицо его потемнело от гнева, — наконец вы произнесли это слово. Власть. Власть!! Что вы понимаете под этим! Перестаньте грызть ногти и слушайте! — Он сделал шаг вперёд. — Если б это были не вы, я не стал бы тратить слов, потому что всё, что вы сказали, я много раз слышал. Не думайте, и в башню из слоновой кости доносятся звуки с улицы. Но вам, так и быть, я скажу. И советую крепко запомнить. Не понимая, что такое власть, вы и вам подобные лучшие люди прислоняетесь к ней, как к бутылке с виски, или нет, как к любимой женщине, а может, как к сосуду с щедрым волшебником внутри или как к сосцам дойной коровы — не важно, главное, что вы прислоняетесь к ней доверчиво, с надеждой на ласку, уверенные в том, что победили. Но власть — это не ласковая женщина и не лотерейный билет. Власть — это Чингисхан! — прорычал он. — Иначе она не власть. И значит, вы ошиблись. Вы думали, что вы управляете ею, но нет — это она ведёт вас за ноздри туда, куда вы и не думали идти! А если не так, то это слабая власть. Вы любите слабую власть. За такую вы готовы даже проливать свою кровь. Вам нужна власть, которая сомневается и советуется с вами, учёными людьми. А народ хочет Чингисхана!

— Неправда, — пролепетал Викентий Леонидович.

— Нет, увы, правда. И у правды этой два лица, как у любой другой правды на этом свете. Вы лакируете действительность по своей возвышенной прихоти и удивляетесь потом, откуда же взялась эта грязная рожа? А она всегда была такой. Монголы не мылись, им вера не позволяла. Так что воняло от них дай боже. Но они появлялись как тучи над прекрасными дворцами и брали эти дворцы, и дальше оставался один выбор — либо подохнуть, либо привыкать к их вони на всю оставшуюся жизнь. Потому что приходил Чингисхан и по праву сильного заявлял: теперь я — Природа. Ничто не изменилось. Ничто! Вам не нравятся войны, плохо, когда аппарат выше личности, когда пресса лижет задницу своему хану, вас пугают дурные запахи. В азиатской-то стороне! Опомнитесь, любезный! Какие бы возвышенные цели ни ставились, к достижению их, как правило, ведут не авеню, а сточные канавы. Вот по ним и приходится ползти. И нюхать, нюхать, нюхать! — Старик стоял теперь возле стола, неповоротливый, тяжёлый, огромный. — Я полз, а вы?

— Мы… мы боролись… — задыхаясь, прошелестел Скворцов. — Даже у Сосновского не было таких взглядов… А теперь он в международные организации пишет, и его слушают… А у него жена инвалид и сын с церебральным…

— Слушают? Тогда зачем же вы его преследовали? Почему не позвали к сотрудничеству? Почему кричали мне: убей его! — точно я и был Гнев Божий? Он всего-то-навсего имел собственные убеждения, которые не совпадали с вашими, не ложились в ваше представление о прекрасном. И я бил! Бил! Я дрался за всех за вас! Вместо вас! Самая грязная, самая пошлая работа не вызывала у вас возражений, если её исполнение совпадало с вашими тайными пожеланиями, и исполняли её не вы, а кто-то другой, хороший, всё понимающий, туповатый, необразованный, но хороший. И я крушил челюсти, душил, разрывал рты, потому что так хотела прогрессивная общественность, а вы только хлопали в ладоши, как дети. Тогда вам нравилось именно это, потому что хотелось мести, вот чего. Так давят жуков, потому что они противные. Вы предпочитали, чтобы Сосновского устранили любой ценой, и никто не возразил, когда ему подбросили липовые бумаги. Да-да, подбросили и чуть не посадили в тюрьму. Только не говорите, что не понимали этого, друг любезный! А теперь, когда у него забрали всего лишь риторику патриота, забрали пафос — и содержание сдулось само собой, когда его электорат раскололи, теперь вам стало его, безоружного, жалко. Собственно, Сосновский лопух и сам виноват. Но и сейчас я взял бы этого вашего Сосновского вот так, поперёк, чтоб не вырвался, и раздавил, как гадину, как страшного своего врага! — Тут он схватил со стола гранёный стакан толстого стекла, из которого предпочитал пить чай, кулак-кувалда стиснул стакан до побеления суставов, на висках выступили капли пота. Стакан не выдержал и лопнул, разлетевшись на мелкие осколки. Викентию Леонидовичу показалось, будто это в груди у него что-то лопнуло.

— У вас кровь, — произнёс он еле слышно.

— Да! — Старик впился губами в рану на руке.

— Надо перевязать.

— Зачем? Вы же сейчас меня застрелите.

— Ах да…

Президент был в ударе, поскольку был искренен — настолько, насколько может быть искренен лишь подлинный политик, когда в минуту ораторского экстаза вдруг он сам верит в то, о чём говорит.

— Вы и на лидерство моё согласились не потому, что очень любили меня, а потому, что выбора не было. На тот момент не было. Потом появился, но было поздно, и я не ушёл, не пожертвовал всем ради ваших представлений о высшей справедливости. Но это не мешало вам брать, и вы брали — награды, почести, звания, прочие цацки. С рук моих. Вот с этих вот рук тупоумного выпивохи! Разгребателя грязи!

— Я этого не говорил! — вскрикнул Викентий Леонидович, как от боли.

— Говорил, говорил. И не только это. Ну что вам стоило отказаться, сказать — нет, не возьму. Ведь не посадил бы я вас за это, не отправил бы в ссылку. Но вы брали! Потому что жизнь проходит. Потому что надо же как-то семью кормить, дом строить, а всё дорого и на всех не хватит. Надо же что-то успеть, чтоб тебя видели, слышали, завидовали, на худой конец. Вот, мол, каков я, уважаемый человек, с властью на короткой ноге. Эх вы! Совесть вы наша народная. С брёвнами в обоих глазах.

Пристальным взглядом старик окинул вдруг как-то обмякшую фигуру Скворцова. Тот стоял, повернувшись спиной к отворённому окну, в которое щедро вливалось утреннее осеннее солнце, отчего лицо его оставалось в тени, и только нос блестел капельками пота. Рука с пистолетом, закрепившимся на указательном пальце, безвольно повисла. Дышал Скворцов тяжело и часто.

— Никогда не исповедовал я сервильность, — промычал он под нос.

— Да ладно вам! Если б можно было, вы только речи на митингах говорили да строчили записки с программами, как нам обустроить Россию. А кто бы клыки показывал тем ребятам в погонах, у которых руки чесались свернуть тонкие ваши шеи? И вы нашли, вишь ты, такого: этот сделает, а там поглядим! — со всей нахрапистой мощью своего странного, непостижимого обаяния продолжал наседать президент. — Да, я делал грязную работу за всех за вас! Да, у меня хватило нервов брать на себя ответственность! Вы думаете, я не понимал? Вам хотелось, чтобы не понимал. Но тут вы просчитались. Вот вы спросили, чего это я деда вспомнил? А я-то его никогда и не забывал. И в те дни — тоже, когда только по Москве сто семьдесят пять городовых положили, не считая раненых. Попади в милиционера кирпичом — такая уличная игра. Пальба с чердаков — и того хуже. И уж дьявол его разберёт, кто это всё провернул! А вы не знали? Ну да, это подпортило бы образ нашей бескровной революции. Тогда бы она не была уже такой бархатной. Вам хотелось, чтоб всё было гладко, красиво, как в кино показывают: полтора часа напряжённого сюжета — и счастливый конец. А кровь, кишки, пробитые головы, обман, воровство, торг, наконец, закулисный — это уже не бархат и не шёлк, это тень на чистые идеалы! И как, по-вашему, мне поступить надлежало? В память о дедушке моём?!

Он надвинулся совсем близко, и Скворцов почувствовал на лице у себя летящие с губ старика брызги. Или то был мороз по коже?

— Подумаешь, дело — высадил парня на трассе! Он спокойно на попутке в город приехал! — буквально проорал старик.

— Не понимаю… какого парня?..

— Какого! Как в посёлке у нас картошку по осени с полей в общие погреба ссыпали, чтоб потом год жрать, так по сию пору и сыплют! На тех же деревянных тележках возят, что и семьдесят лет назад! Все, поголовно! Впрягаются в тележку и везут! У нас тут Интернеты, вишь ты, микророботы, а там ничего не меняется: осень, картошка, погреб. Сам видел. И ничего тут не поделаешь. Можно свалить верхушку, режим поменять, головы поотрывать, кто заслужил, конечно, можно — но жизнь исправить, вот так, чтоб до самых сибирских погребов, это практически другое дело! Этому мы не обучались и не ставили ни на первое, ни на двадцать первое место среди насущных задач! Всё на живца, будто заново родились, впервые. Через колено ломали, разруху. А как иначе? Первопроходцы не строят дворцы с фонтанами. И прощалось! Прощалось!! Вы же и звали меня на бруствер, покрывали любой перегиб, когда видели в нём сообразность цели. И с гособлигациями помалкивали, когда народ наш присел ох как низко, и по Сосновскому ни звука, на всё глядели сквозь пальцы. Вы хоть отдавали себе отчёт, что сами — сами! — изолировали меня? Устранились, увлеклись, погрязли в декларациях, собраниях и коллективных письмах! А мне предложили плавать среди акул. Но я нашёл с ними общий язык! Ведь с акулами как? — поменьше рыпаться, чтоб не раздразнить у них аппетит. Так и рождается новая аристократия! Для неё вы свадебный генерал, а я фельдмаршал, правда тоже свадебный. А когда я вынужден был пойти на непопулярные меры, никого не оказалось рядом. Никого!! Так что ж это, господа хорошие?

«А усы у него сивые», — свистнула никчёмная мысль в кружащейся голове Викентия Леонидовича, и, словно ребёнок, закрывающийся руками от ветра, он выдавил из себя отчаянно:

— Но мы же не знали… не знали и… что вы… начнёте войну.

— Вот как? И значит, вы ни при чём? — Он по-бычьи пригнул голову и с интересом уставился на Скворцова. — Не было бы этой войны, где была бы армия, спрашиваю я вас? Чем бы она занималась — большая, сильная, отстранённая от дел, обиженная вами армия?! — печатно прорычал президент, подняв кулаки кверху.

— По-вашему, так выходит, что всё, что ни делалось, всё делалось нам же во благо? — ужаснулся Скворцов.

— А как же, друг мой, а как же? Вам, образованным людям. Соли земли.

— Господи боже…

— Не допустите реванша, господин президент! Свобода в опасности! — только и завывали вы и вам подобные. Защитите завоевания! Удержите ястребов! А как? Как удержать-то? Резолюциями? Уговорами? Или молитвами? И тут вы, как правило, поджимаете губки, мол, догадайся сам, реши, а мы помолчим покуда. Ах, чистоплюи вы гладкие! А главное, чуть что — как же так? мы ж не знали! Да всё вы знали! Всё. И помалкивали — как раз именно там, где было надо. А я, разве мог я не оправдать надежд и ожиданий нации? Тем более что я — человек без совести и принципов!

— Подождите. Я ведь не то имел в виду. Я не говорил… Я только хотел сказать, что система… я не сказал, что это только вы… может быть, я не прав, но опять же появилась эта административно-тоталитарная система, которая практически неотличима от того, что было, с чем боролись, боролись… И нищета ещё, и коррупция эта… Я не говорил. — Голос Викентия Леонидовича предательски дрожал.

— Вы сказали то, что сказали. И я… — он выдержал паузу, — принимаю все ваши обвинения!!

Пистолет упал к ногам Викентия Леонидовича.

11.50

Старик обернул рану на ладони бумажной салфеткой, и вид его сразу сделался несколько подраненным. Он обошёл полукругом совсем как-то стаявшего Викентия Леонидовича, который, казалось, врос в пол и утратил дар адекватного восприятия реальности, задержался возле окна, глубоко вдохнул крепкого сентябрьского воздуха и, помолчав, произнёс сурово:

— Да, вы правы. Я виноват. Слишком виноват, чтобы оправдываться. Всё, что вы сказали, соответствует правде. Думаете, не тяжело мне вспоминать все эти уступки, враньё, компромиссы кровавые, которые и привели к тому, что в день семидесятилетия вы пришли сюда, чтобы меня застрелить? Думаете, не вспоминаю я солдатиков, отправленных на убой только потому, что не повезло им с родителями — обычными работягами без денег и блата — и эти рыла вощёные, для которых они погибали, чтобы жрать было слаще да спать мягче? — Он ссутулился, тяжело перевёл дыхание и с трещиной в голосе вымолвил: — Я мужик. Простой сибирский мужик. Я вырос там, откуда не поднимаются. Мать моя — швея, отец — потомственный алкоголик, бил меня, стервец, пока я ему не ответил. Жизнь заскорузлая, трудная. Бура, у нас говорили. Уж это всё я отлично помню. Дома деревянные были. Удобства, кто в ведро, а так — на дворе. И вода в колонке. — Он точно всматривался в своё прошлое остановившимся взглядом. — Народ работный, грубый, простой. Если прораб, то груздь, вершина допустимого. Или майор тоже. А уж завскладом или какой районный чин — совсем. Значит, в люди вышел. А можно и по уголовной линии. Был у нас один, дядя Миша, фронтовик, круглый год в телогрейке ходил, подойдёт, бывало, ко мне, на глаз взвесит: «На зоне бугор будешь». Вот тебе и дорога, и выбор: хочешь — прямо, а хочешь — накривь, всё сгодится, и губернаторство моё — это почти как американская мечта. Но я пришёл в эту жизнь и подмял её под себя. У вас широкое воспитание. А меня, знаете, однажды Фишер в Потсдаме взял под руку и спрашивает: не правда ли, пейзаж буколический? А я не знаю, что ответить, слова такого не знаю. По мне, буколический — так это если куст квадратом. Или буклями, черть-ие. Ну, согласился, конечно. Буколический, говорю, пожалуй, если отсюда, где мы стоим, а ближе, пожалуй, и не буколический, возможно. И так всю жизнь. До сих пор не понимаю, каким ножом какую рыбу есть полагается. Я её вообще руками люблю. У нас ведь знаете, как люди жили — соседями, то есть почти как родственники. Выйдешь, бывало, поутру на турник размяться, так такого наслушаешься. Из всех окон — своя жизнь. И кто с кем подрался, кто кому глаз выбил, кто у кого рубль занял, и кого обрюхатили, и кто, вернее всего. И никуда оттуда не вырваться, как высадили всех — лесом. Вот и расти тут. Тут твоё место, а там как хочешь. Грязь, конечно, свинство. Так что не был я вознесён на вершину, это теперь возносят, я взобрался на неё по старинке, сам, как непрошеный гость, отбиваясь локтями и зубами. А вы думали? — сверкнул он вдруг вспыхнувшим глазом. — По биографиям кем-то написанным небось судили, по книгам как бы моим лживым. — Он рванул на себя дверцу книжного шкафа, выхватил оттуда пачку книг. — Вот они! Биографии, размышления, мемуары. И ничего из них вы не узнаете: ни как жил, ни что думал, ни как любил, дрался, пил, ни даже как власти хотел, ничего! Одна ложь, ложь! Враньё!! Они отняли меня у себя!! Отняли молодость, мать, двор, друзей, мои мысли, тревоги, сомнения, жизнь! — Он размахнулся и с силой швырнул книги на пол и в приступе ярости принялся топтать их. — Вот! Вот! Вот вам! Вот! — Седая чёлка прилипла к мокрому лбу. Он стал задыхаться, пока наконец, наподдав ногой истоптанный, измятый альбом, не утих, пригладил волосы и сел в кресло. Не дав себе передышки, сказал с горечью: — Правду говоря, из двух вариантов отношения к себе — ненависть или восторг — я бы всегда выбрал первое!

Чего угодно ожидал Викентий Леонидович от некогда могущественного лидера, только не покаяния. В покаянии было нечто приземлённое, обезоруживающее, близкое каждому образованному человеку, для которого в каиновой печати видится не проклятие, а индульгенция. Ему вспомнилось, как, стоя на коленях перед покойной женой, он умолял её простить измену, как плакал и унижался и обещал всё вернуть и забыть и начать заново, и даже в эту минуту не мог отвлечь мысленного взора от свежего торса своей ученицы, как был потрясён и раздавлен, когда жена тоже опустилась на колени и провела рукой по его волосам, и простила, простила, а на другой день он вновь был в объятиях молодой любовницы, жгуче переживая свою слабость и ничтожество. Ему было досадно на себя и стыдно, что его простили, тогда как следовало дать ему пощёчину, плюнуть в него, наговорить множество слов, от которых стало бы ещё нестерпимее и горше, но которые оправдали бы его в последующих неизбежных изменах и предательствах; что оставил её одну, оттолкнул, не сказав ни слова, обрёк на мучительные сомнения. Что это, его сущность?

— А братец мой, между прочим, туда и канул, в колонию общего режима по хулиганке, так что я его вычистил из анкет, такие были условия. Слышали про него? Нет! Вот-вот, — продолжал президент. — И даже детей своих воспитал не как следовало, а с сыном так и вовсе, оболтус вырос. Смотрю и сам не понимаю, как такое могло получиться? В банк посадил, он там, как на галерах, отбывает, а в голове одни вечеринки… Неужто вы и впрямь считаете, во мне нет ничего человеческого? Что я не думаю о тех временах как о своём поражении? Как вы ошибаетесь!

— Я не-е… — выдавил из себя Викентий Леонидович.

— Что? — Старик стоял уже перед ним, всматриваясь в него ставшими на миг едко колючими глазами. — Пришли, чтобы взвесить мои грехи? Тогда уберите ваши аптечные весы — с ними всегда мухлюют. Тащите сюда вагонные, крановые, платформенные, такие, чтоб выдержали!

— Я вас не понимаю… весы… Кто не безгрешен?

— Вот все о свободе какой-то трындят, мол, свободу похоронили, — говорил старик, опять возбуждаясь, говорил взволнованно и воодушевленно, с болью. — А то, что похоронили десятки тысяч людей наших — в войнах, пьянстве, нищете, — это как?! А я вам скажу — лезвием по сердцу, вот как! И не прошу я ни у кого прощения. Не надо. Я виноват, виноват потому, что я, простой мужик, не смог стать изощрённей Талейрана. Хотя и старался. И загнал — и себя, и страну… И проиграл.

Вдруг он закрыл лицо руками и замер так беззвучен, недвижим, и можно было подумать, что ему не удалось сдержать набежавших слёз.

Стоявший до сей реплики как истукан Викентий Леонидович встрепенулся, судорожно втянул воздух, испытывая какое-то непонятное внутреннее раздвоение, и неожиданно для самого себя вдруг шагнул к президенту, вытянув руки, будто кто-то суровый и правдивый уверенно подтолкнул его в спину.

— Нет, нет, это не так, — придав бровям страдательный изгиб, не понимая себя, выпалил он. — Вы не виноваты. Так сложились обстоятельства, что, может, окажись на вашем месте какой-нибудь другой человек… дрянной человек… с тираническими задатками, мы вряд ли бы имели хотя бы даже те достижения, которыми всё-таки сегодня можем уже гордиться…

Старик отнял руки от раскрасневшегося лица.

— Какие достижения? О политике судят по глобальным результатам.

— А я и говорю о глобальных результатах. Свобода слова — это не пустой звук, и трудно будет вернуться назад, в прошлое… Свобода предпринимательства, собраний… зря вы так… Вообще — свобода!

— Вы знаете, с этими вещами все настолько сжились, что вряд ли кому придёт в голову отождествлять их с моим именем.

— Но мне-то пришло!

— Вы всегда оставались моим сторонником, Викентий Леонидович. А сколько врагов я нажил за эти годы?

— Только посредственность не имеет врагов, господин президент.

— Таких дров наломали…

— Вы были первым! Никто до вас не сталкивался с подобными задачами. Никто не оставил инструкций по устранению левацких хунт, захвативших власть в огромном государстве. Мы же не в Латинской Америке живём! Когда идёшь по целине, недолго и провалиться. Важно не утянуть за собой страну, выкарабкаться и двигаться дальше. Никто не посмеет сказать, что вы не справились с этой задачей.

— Не знаю. По мне, так не справился. И эта мысль постоянно грызёт меня изнутри. Именно поэтому я отказался говорить с прессой, именно поэтому отринул сегодня все эти неискренние поздравления. Довольно того, что меня пока не ставят к стенке.

— Подождите, господин президент. Вы не должны так думать… Выслушайте меня. Поверьте, все порядочные люди считают, что вы максимально делали свою работу, прямо и честно выполняя, так сказать, усилия до успеха… я выражаюсь немного коряво… Но вы понимаете? Что и говорить, ну не повезло нам с экономической конъюнктурой — так это во всём мире так сложилось. Нефтяные цены, слабый доллар… да и в общем-то инфляцию породила хунта, а не ваша администрация… Ну, не повезло…

— Некоторые говорят как раз обратное.

— И потом, вам удалось сломать хребет ненавистной хунте. Да одного этого довольно, чтобы ваше имя было выбито золотыми буквами в истории.

— Ну да, ломать — не строить.

— Вы были загнаны в угол. Обстоятельствами, врагами. Всеми нами!.. Да на ваших похоронах хор Большого театра ещё петь будет, вот увидите! — Викентий Леонидович запоздало понял, что выдал бестактность, и густо покраснел, но в наступившей тишине осипший голос старика прозвучал вполне миролюбиво:

— Ну да, и ансамбль «Берёзка» плясать, на могилке, — несколько натужно хмыкнул он. — А по мне, хоть за ограду собакам бросьте — какая разница?

— Я имел в виду ваши заслуги… настоящие заслуги, которые оценят позже… поймут… Большое видится на расстоянии…

— Нет, нет…

— Да!

— Нет, нет.

— В силу разных причин… может быть, из-за времени, из-за особенности человеческой природы — и по нашей вине, да-да, по нашей вине тоже — вы оказались в безвыходном положении, практически в одиночестве.

— Ну почему, у меня были возможности для манёвра, которыми я не воспользовался.

— Просто соратники ваши наелись, господин президент, — продолжал настаивать Скворцов с замиранием в сердце, честно холодея от ужаса. — Нравы канцелярии вашей мне хорошо известны. Как вы знаете, может быть, я довольно долго работал там. Расценки по лоббированию всего, что есть на свете, можно было на входе вешать: от лицензий на вывоз за границу всякого лома до освобождения из-под стражи. Будем честны друг перед другом: то, что творилось у вас под боком, питалось исключительно… вашей порядочностью, и творилось как раз именно вашими же соратниками, которым вы безраздельно доверяли… Именно вас-то и обманывали! Обманывали в лучших побуждениях, подло, нагло… Так что все мы виновны в произошедшем. Мы все, коллективно…

— Нет.

— Да, господин президент!

— И всё-таки нет, Викентий Леонидович, нет, не по мне это, никогда не переложил бы я собственную ответственность на некий абстрактный коллектив. Нет! В Древнем Риме если политик не оправдывал ожиданий народа, он принимал яд или предлагал заколоть себя своим товарищам. Или вскрывал вены на руках. Но он не мог больше жить! — На лице старика отразилась роковая решимость. — Я сибиряк! Мне хватит мужества в день своего юбилея признать, что я, свободно избранный президент страны, действительно повинен в том, что утратил связь со своим народом и не сумел вовремя отделить его интересы от корыстных интересов кучки прохиндеев, окруживших меня со всех сторон. Меня изолировали, но… Я виноват. Точка. — Казалось, старик вдавился в своё кресло, руки его крепко вцепились в подлокотники. Видно было, как тяжело ему говорить, но тем не менее он сказал: — А теперь стреляйте. Вспомните, зачем вы здесь, и стреляйте сюда. — Он откинул край кофты и указал на грудь. — Стреляйте. Это будет поступок друга.

Пол закачался под ногами Скворцова, и он вынужден был плюхнуться в кресло рядом с президентом, чтобы не упасть. Сплетя пальцы в какой-то невероятный узел, он захлебнулся:

— Да что ж вы такое говорите, господин президент! Да я… — Он прикусил зубами свой кулак. — Господи боже мой, какая ошибка! Какая роковая ошибка! Как я мог? Что делать? Что же делать? Что это, помрачение рассудка?.. Мне нет оправдания. Боже мой!.. Простите меня, если можете, простите, я… Впрочем, нет, нет, не то… — Викентий Леонидович вырвался из кресла и кинулся к окну, словно намеревался выброситься из него. Там он беспорядочно заметался на одном месте, затем присел, близоруко пригнулся, вытянув шею, и рывком схватил лежавший на полу пистолет. Президент удивлённо вскинул брови, глаза забегали, и интуитивно вжался в кресло.

— Что это со мной такое? — на мгновение замешкался Викентий Леонидович, точно в дурмане, но быстро спохватился: — Ах да! Конечно!.. Маленький тёплый палисадник… — лицо его оплелось безумной рассеянной полуулыбкой, — крыжовник, скамейка, сирень… всю мою жизнь… и внуку теперь не расскажешь… да… Вот и всё. Кончено! Господин президент, — Викентий Леонидович решительно выпрямил спину, — я полностью понимаю свою ошибку. Я ошибся… Кто бы мог подумать?.. Но это фактически предательство. Такое не прощается. Я ошибся, и я отвечу… Однако, прошу вас, помните, знайте, что никогда, никогда… — Тут он задохнулся, схватился за голову, однако сумел удержать наплывающую слезу. — Есть поговорка: упаси меня Бог от друзей, а с врагами я справлюсь сам — это, может быть, про меня… то есть… ну вы поняли… Но я не желал, господин президент, не хотел… я не думал… это от горя, от горя… Помутнение рассудка… Понимаете, когда с утра до вечера сидишь в пустой квартире и думаешь, думаешь, думаешь, всё ищешь хоть какой-то выход, в голову и не такое придёт. Никого не осталось. Из Новосибирска звонят иногда… но это далеко… а тут… Нет, я не оправдываюсь… нет… я права не имею, я должен… — В припадке молниеносной решимости он вскинулся и выкрикнул: — У меня тоже есть своё мужество!.. Куда… куда, вы говорили, надо целить? В голову или в сердце… — Он криво приставил браунинг к груди и закрыл глаза. — Смысла нет… — прошептал Скворцов одними губами. — Больше нет смысла…

12.15

В закипающей тишине нелепым диссонансом зазвучала бравурная мелодия, донёсшаяся из недр дома. Президент перевёл дух и молча уставил холодный взгляд в гостя, который, казалось, вот-вот готов был спустить курок. Не повернув головы, он точным движением руки взял лежавшую на столе трубку, раскурил её, пустил облако дыма перед собой и тяжело поднялся из кресла. Принялись бить и били с заминкой двенадцать раз из своего угла ганзельские часы, и всё время, пока они били, старик поднимался с кресла, стоял, затягиваясь дымом, осматривал гостя отстранённым взором, каким скульптор осматривает своё незаконченное творение, затем шёл к нему, натужно сопя, тяжким, но крепким шагом, и на последнем двенадцатом ударе, приблизившись на расстояние кулака, мягко взял и отвёл руку с дрожащим пистолетом в сторону.

— Не надо, — промолвил он жёстко, опустив глаза, и добавил не сразу: — Это лишнее.

Затем он отпустил эту руку, которая сразу упала вниз, выронив пистолет, и медленно подошёл к окну. В лицо било прямое солнце. Предельно остро и плотно ощутил он этот обманчиво весёлый, остывающий свет. К семидесяти годам ему не изменило ни одно из пяти человеческих чувств. А зрение и слух были вообще великолепны. Гулко и на удивление ритмично долбил в лесу дятел, нисколько не тревожа звонкую перекличку пернатых. И небо понемногу промывалось румяной лазурью.

Скворцов как-то и вовсе поник и осунулся. Стоял и жмурился, как человек, всю жизнь не снимавший очки.

— Этот дятел колотит уже несколько дней без устали, похож на меня, бродяга, — заметил старик, всматриваясь в глубь леса. — Очень хочется его выглядеть. Представьте себе, в хорошую ночь отсюда можно видеть ковш или как его, черть-ие, медведицу, что ли, я не разбираю… Слышите? — оживился вдруг он и вмиг просиял расчудесной своей залихватской былой улыбкой, точно сменил моментально одну маску на прямо противоположную, как будто ничего не случилось. — Нет, вы слышите? Пам прам-пам-пам прам-пам-пам прам-пам-пам! Это же «Рио Рита»! Помните?

— А? — вскрикнул-вздрогнул Скворцов, поджав плечи.

Старик легко повернулся на месте и тапками по паркету, как на коньках, поехал в направлении тёмно-зелёного шкафа, выполненного в стиле послевоенного арт нуво, напевая вполне беспечно: «Пам пам, Рио Рита, пам-пам пам-пам пам-пам, Рио Рита!»

— Ну что же вы стоите? — крикнул он Скворцову, абсолютно игнорируя очевидно плачевное состояние гостя, и поманил рукой к себе. — А ну-ка, давайте! Давайте, давайте, идите сюда! Я вам кое-что покажу.

Ещё не пришедший в себя от перенесённого шока Викентий Леонидович среагировал на призыв автоматически и, судорожно передвигая негнущиеся ноги, направился было к президенту, когда тот ровным голосом, точно ремарку в пьесе, бросил:

— Предметик свой возьмите.

Так же автоматически Скворцов вернулся, подобрал браунинг, сунул его в карман пиджака, который сразу провис на сторону, и возобновил движение с заиндевелостью человека, описавшегося на морозе.

— Вот смотрите, — заговорщически сказал старик, когда Викентий Леонидович наконец оказался рядом, и выдвинул ящичек в шкафу. В ящичке находились чётки, непочатая бутылка коньяку, потёртая медаль на выцветшей ленте, сушёная птичья лапка и несколько виниловых грампластинок.

— Видите? — спросил старик азартно.

— Ч-что? — выдавил из себя гость, вконец потерявший суть событий.

— Моё прошлое. Вот оно, — сказал старик шёпотом, сунул трубку в рот и приложил палец к губам. — Маленькая тайна. Не подумайте, я не коллекционирую фетиши, всё это ссыпано здесь случайно и не мной. Кроме коньяка, разумеется. Медальку я получил по боксу на новосибирских студенческих соревнованиях, не помню даже, какое место — на ней почему-то не выбито. Нос, видите, в двух местах сломан? Там. Эта тотемная лапка — голубиная. Я ж гонял голубей в юности, да-а, имел собственную голубятню. Считалось, что у лучшего сизаря, когда погибнет, надо высушить лапку и сохранить её в качестве амулета. А что за голуби были у нас, бог ты мой! Чистое золото, а не голуби! Дрались за них, на последнее у барыг выменивали. Был у меня сизрик, красавец, каких свет не видывал, пёс не так предан, я его изо рта поил, как канарейку. Голову ему свернули ночью. За то, что девку соседскую спортил и не сознался на толковище. Чуть не покатился тогда я но уголовной линии, хотели судить, что челюсть братцу её своротил, да мать отстояла, батрачила на них, выхаживала. Да-а. А во время войны съели всех моих сизарей. Так и запер я голубятню.

Скворцов одервенело смотрел в рот старику, испытывая наплывами то ужас, то умиротворение, однако в какой-то момент он начал понимать, по крайней мере, содержание того, о чём со сладкой жутью непонятно зачем повествовал президент, и неожиданно для себя спросил:

— А чётки?

— Да подарил кто-нибудь. Может, в Ватикане, а может, наш патриарх, не помню, — отмахнулся старик. — А коньяк, дорогуша вы мой, это не простой коньяк, это завязанная бутылка. Пять лет назад я у ней горлышко секретным узлом завязал и спрятал, и с тех пор — ни-ни, ни капли в рот не взял. Вот какая это бутылка. — Глаза у него сверкнули металлом, как у кота на птичку. — Это отличный коньяк, коллекционный, из лучших подвалов Шаранта, в бочках выдержан из лимузинского дуба — слышали? — такой не пьют, им как озоном дышат. Смотрите, каков цвет — а? — огонь, лава! Вот его-то мы с вами сейчас и попробуем непременно, — закруглил он просевшим голосом и буквально рванулся к полкам, на которых стояли всевозможные вазы, вазочки, кружки, стаканы, чарки, схватил две рюмки и жестом фокусника выставил их камине.

— A-а… э-э-э… — затряс головой Скворцов, но было поздно.

Старик умело вскрыл завязанную бутылку и разнёс по рюмкам. У него не осталось и тени сожаления насчёт визита гостя.

— Праздник сегодня у нас с вами. Праздник, — сказал он проникновенно, пристально глядя в душу своему гостю. — Можно.

Проглотили по рюмке. Старик пособил, ладонью поддержав рюмку Скворцова за донышко, когда тот намеревался ограничиться одним маленьким глотком.

— Жаль, закусить нечем, — сказал он, наливаясь благодатью. — Жена с чаем где-то запропала. А признайтесь, Викентий Леонидович, хорош коньяк-то?

Вместо ответа, Викентий Леонидович энергично затряс головой, поскольку коньяк с непривычки перехватил дыхание.

— Погодите, здесь орешки где-то были. — С элегантностью комода старик подхватил стоявшую на столе вазу с орешками и сухофруктами, заботливо поднёс её гостю и тут же налил ещё по одной рюмке, приговаривая хлопотливо: — Первая — колом, вторая — соколом.

— Ни-и-и… — испуганно замахал руками Скворцов, но старик величественно выпрямился, нависнув над ним, как скала, и суровым, густым басом сдержанно заметил:

— Вас, между прочим, президент России угощает. Пусть и бывший.

Викентий Леонидович также вытянулся и покорно опрокинул рюмку в рот уже без посторонней помощи.

— А остальные — мелкими пташками, — удовлетворённо крякнул хозяин и закатил глаза кверху.

— Посошная? — робко сказал-спросил Викентий Леонидович, желая подладиться в прибауточный тон хозяину.

— Почему? — удивился тот и сообразил: — Ах да, посошная, посошная, разумеется. Сперва посошная. Потом заплечная. В сенях на плечо ставили — не обижай. Потом заоколишная. Ну, это когда уже за околицу вышел. Снег кругом, вьюга, а ты уже за околицей, за забором то есть. Кутаешься, холодно тебе, надо согреться. Тут-то тебе заоколишную, в самый раз… Пото-ом стременная. Ну, это понятно.

— То есть, надо думать, если нога в стремени? — поддержал Викентий Леонидович.

— Так точно! Садишься, значит, собираешься в седло сесть. Ногу в стремя уже сунул, а тебе подносят: извольте принять на дорожку. Метель, вьюга, хорошо! Стопочку внутрь — раз! — чтоб не замёрзнуть по дороге домой, и-и… Пото-о-ом…

— Потом?

— Потом! А как же? Потом — теменная.

— Про теменную никогда не слышал.

— Это вот когда уже на коня уселся, промеж ушей ему, на лоб, коню на лоб чарку положено ставить, на темя, как на стол, вот. Отсюда — теменная. На прощание: мол, доброго пути, не замёрзни. Так. Пото-о-ом… А потом суп с котом. Больше не помню.

— Откуда вы… всё это знаете? — поинтересовался слегка захмелевший Викентий Леонидович. Вид у него был как после бани.

— Оттуда! Оттуда, дорогой мой. — Он показал пальцем на выдвинутый ящичек. — Ах, дорогой мой, сегодня день воспоминаний. Я стал сентиментальным? Ничего, в десять лет разок-другой разрешается. Там и прошлое моё, и будущее, всё там, — говорил он и почему-то то и дело закадычно подмигивал гостю, отчего тот смущался и порывался тоже подмигнуть в ответ, но каждый раз успевал вовремя себя одёрнуть. — Как закрою глаза, так вижу: площадь на перекрёстке дорог и летний кинотеатр в центре. Стены диким виноградом увиты, а по лозам карабкаются мальчишки-безбилетники. Внутри доски на таких сосновых чурбучках в рядок, по ним рассаживались. Так вроде ничего, пока стоя, а сядешь — так коленки чуть те не в подбородок — торк. Прямо пружины под ногами. А это, знаете, это что? Шелуха от семечек! За годы вот прямо буквально утрамбованная, как плотный такой диван, потому как все сидят, смотрят кино и семечки лузгают. Так у нас принято было. Хорошо! Не припомню, чтоб хоть бы раз дождик пошёл. Потом случалось, или придёшь — скамейки мокрые, а чтоб во время фильма, не припомню… Да-а, так мы и жили.

Бархатный бас звучал иначе, интонации его смягчились, трудно было поверить, что это тот же голос, который час назад жёстко и зло говорил о том же самом: о простых, сердечных людях, о праздниках, привычках, скромных судьбах, о маленьких тайнах и событиях, неразличимых под микроскопом и видимых даже из космоса одновременно; он подкупал искренностью, внезапной молодостью, увлекал за собой, как любимая мелодия, и Викентий Леонидович больше не задавался вопросом, зачем этот посёлок, эти люди, запахи, мотивы, пустяки, а только слушал старика, растворяясь в собственной памяти так же легко, как туман растворяется в воздухе.

И втянутый в омут прошлого Викентий Леонидович доверчиво вторил хозяину о своём, с удивлением вспоминая такие мелочи, о которых, думал он, позабыл навсегда.

— А базы овощные, — с замиранием говорил он, — это внукам рассказать, не поверят. Раз в месяц всем КБ картошку, морковку перебирать — и не отвертишься. А на базе холодно, колотун, так мы водку пили, чтобы согреться. И никогда стакана не оказывалось, забывали. Приспособились её из яйца пить. То есть яйцо аккуратно распиливаешь, в одной половинке желток остается, на закуску, в другую — водку. Вполне аристократично.

— Хитро. А сколько я намотал «Аэрофлотом» Новосибирск — Москва — дух забирает! Это, значит, на Ту-104 через Челябинск. Как его называли, на «камне».

— Ну как же, «камень», отлично помню. А «гудок»? Ил-18. Почему «гудок», так и не понимаю.

— Ещё Ту-114 летал. Очень неудобная машина.

— У нас его называли «вибростенд».

— «Вибростенд»? Странно.

— Ну, это опытный образец, подверженный вибрации. Сто четырнадцатый болтало здорово.

— Но это ничего. Зато сорок девять рублей — и ты в Москве.

— Позвольте, билетик стоил пятьдесят девять.

— Так это когда было?

— Где-то конец семидесятых.

— Ну, это я уже не помню. А вот в шестидесятых — сорок девять. Вы тогда в Москву не мотались.

— Только поездом.

— У-у…

Старик, казалось, тоже подразмяк.

— Всех помню, всех, — рычал он, глядя вдаль. — Поимённо, в лицо. Саша, Костя, Наташа… всех! Водители, кухарки, врачи… Простые труженики, работяги, они всегда окружали меня своей заботой. Не то что нынешние. Эти живут для себя. Пока все бегали, как бешеные тараканы, распихивая по карманам деньги, которые посыпались из всех прорех, как только рухнули стены хунты и настал момент смены караула возле государственных амбаров, я наблюдал сверху с отвращением и непониманием: зачем столько? Мне хотелось выкурить сигарету. Иногда мне хотелось выпить. Но сильнее всего я хотел власти. Разве следует этого стыдиться? Не вкусивший да не познает. Да и что за политик, считающий, что ему довольно? А деньги, вещи… Видите этот дом, большой, дорогой и красивый? Хотите — верьте, хотите — нет, но выше второго этажа я никогда не поднимался. Не бывал на третьем. Сердце не позволяет. Да и надобности в том никакой.

— А на четвёртом?

— Тем более. Вы… верите мне?

— Да! Конечно!

Повисла неожиданная пауза.

— Это хорошо. Это очень хорошо, — помолчав, сказал старик задумчиво. — В житейском плане в моём возрасте начинаешь жалеть о таких вещах, о которых меньше всего думал раньше, когда работал. Кому-то недодал, кого-то забыл, с кем-то не поделился. Иногда жалеешь о том, что не сделал, иногда — что сделал. А иногда… Была у меня страсть, любовь, если угодно. Пока супруга чаю не принесла, могу сообщить, что женщина эта была не то чтобы выдающаяся какая-нибудь, а скорее обыкновенная, но очень высоких душевных и привлекательных качеств, правда. Заботилась она обо мне, как никто и никогда, и ни разу ни о чём не попросила. Боевая подруга, не меньше. Такую пойди сыщи, на миллион таких пара. Тайная связь, словом. Ребёнок у неё был, сама вдовая. И вот приходит она ко мне как-то раз и говорит, что вызывали её и спрашивали, готова ли она на меня готовить отчёты, стучать, проще говоря. Она, конечно, отказалась, но ей прозрачно намекнули, что, если не согласится, выгонят к чёртовой матери с волчьим билетом. Ведь она кто? Любовница при живой жене. И у кого?! Тут не развернёшься. Я её успокоил. А потом сам уволил, чтоб не давать козыри. Помочь поручил, да вот не проверил. Так и не знаю. Но почему-то вспоминаю в последнее время… Предательство собственного счастья — это тоже предательство, преступление особого рода, о котором знаешь и помнишь только ты один.

— Как верно вы сказали, — встрепенулся Викентий Леонидович, наблюдая, как с суровым лицом старик разливает коньяк по рюмкам. — Преступление особого рода… У меня было подобное. Не вместе и не врозь… Такая была странная история… Девушка, высоких убеждений, из Харькова. Она мне в дочки годится… Я не устоял… Как это у Ахматовой в «Чётках»?

Тяжела ты, любовная память!

Мне в дыму твоём петь и гореть,

А другим — это только пламя,

Чтоб остывшую душу греть.

Усы старика нервно пошевелились. Он не любил стихи и с подозрением воспринимал бытовую декламацию.

— Только после гибели Людочки я понял и уже никогда… И до сих пор думал: как я смог пойти на такое… предательство? И всё сидел, смотрел на свои руки и думал, и думал…

— Руки! Руки! — вдруг воскликнул старик и приблизил ладони к глазам. — С возрастом предаёт всё. Но руки! Это то, что ты видишь постоянно, но не обращаешь внимания, и однажды обнаруживаешь, что они изменились до неузнавания, точно какой-то подлец подсунул тебе залежалый товар. Вот они, мои кувалды! — Он вскинул кулаки кверху. — Разве такими они были? Хотя есть ещё порох в пороховницах, и я свернул бы пару бычьих шей! Как считаете?

— Если бы это были шеи приспешников генерала Шумейко!

— Один французский журналист полюбопытствовал, хватит ли у нас денег, чтоб модернизировать свои ракетные комплексы, ехидно спросил, знал, что спрашивать. А я ему кулак под нос сунул и говорю: а вы вспомните, как пахнут наши ресурсы! Все в обморок. Пресса так и звала их потом всегда кувалдами.

Отчаянно чирикая, с крыши ссыпалась в сторону леса стайка птиц. Из глубин дома опять полилась щемящая мелодия далёких тридцатых годов. Под руководством президента выпили по третьей рюмке. Счастливо поморщившись, старик выпрямился и просиял:

— Нет, ну вы слышите? Сколько воспоминаний! Моя молодость! Детство! Война! Чего только не было! Видали пластиночки? Граммофон! Эх! — вдруг рявкнул он и впечатал пятку в ковёр, закинул руку ко лбу и прошёл затаив дыхание вкруг гостя. — Эх! А ну, вот так! А потом так! Вот она! Вот она! И ещё! — топал ногами он. — «Утомлённое со-олнце нежно с морем проща-алось», — несколько не в лад затянул он, приближаясь к Викентию Леонидовичу.

«Паяц», — подумал и сразу забыл, что подумал, Викентий Леонидович, расплываясь в тихой улыбке. Старик немного постоял перед ним, затем шумно втянул ноздрями воздух — музыка грянула громче, надрывней! — и внезапно схватил Викентия Леонидовича в охапку.

— Ии-и!

И не сговариваясь, крепко обняв друг друга, они двинулись по комнате — от камина к окну, от окна к дверям, от дверей к шкафам, от шкафов к камину — в неловком, тяжеловатом даже, говоря прямо, расхлябанном полу-танго, сжимая руки и поясницы партнёра так, будто каждый опасался не удержать равновесие и упасть.

— Кто-то из нас должен представить себя женщиной, — закатив глубокомысленно глаза, предположил хозяин. Разумеется, женщиной надлежало выступить Скворцову, но он и не противился и положил руку на грузное плечо президенту чуть не с благоговением. И с нового такта хозяин решительно повёл гостя от камина к окну.

— Вы отдавили мне ногу!

— Ой, простите!

Танго росло и ширилось, как приближающаяся на большой скорости стена. Нежный голос сладко играл на всех клавишах сердца. И солнце было утомлённое, и море ласковое, и девушка слишком жестокая.

— Утомлённое со-олнце-е… — зажмурившись, басил старик, и робко, но с чувством подстраивался к нему низкий тенорок Викентия Леонидовича:

— …нежно с мо-ор-ем проща-алось…

13.05

— Господи, это что такое? Что тут происходит? — громом с ясного неба раздался испуганный голос. В дверях, держа в руках поднос с чайником и чашками, замерла супруга господина президента. — Что это тут всё перебито? — огляделась она в растерянности.

Взмокший и раскрасневшийся, старик выпустил из рук Викентия Леонидовича и слабо рассмеялся.

— Ничего, дорогая, — выдавил он, задыхаясь, — обычное интервью.

— Обычное? — усомнилась бывшая первая леди.

— Похоже на маленький спектакль, но ты знаешь, дорогая, как трудно бывает не поддаться эмоциям, — отдуваясь, сказал он и уселся в своё кресло.

— Соня расколотила сервис, растяпа, пришлось готовить чай заново. А там гости начали поступать, одно, другое, умоталась, забыла про вас совершенно, глянула на часы — уже полдня как не бывало, — говорила жена, осторожно ступая внутрь комнаты. — Здравствуйте, голубчик, — поприветствовала она Викентия Леонидовича, который смущённо одёргивал пиджак и конфузливо улыбался. — Я очень рада вас снова видеть. Хотите чаю? — Она поставила поднос на столик и присела на край кресла возле супруга.

Президент незаметно подозвал Викентия Леонидовича и шепнул ему, когда жена отвернулась:

— Налейте грамм тридцать, и хлопнем потихоньку. Она глухая, совсем ничего не слышит.

— Чего это я ничего не слышу? — возмутилась жена и резко повернулась к нему.

У Скворцова перевернулась улыбка, но президент невозмутимо заверил:

— Проверка слуха. Ты не безнадёжна.

— Всё я отлично слышу. А чем это здесь пахнет? Я хоть и глухая, но нюхать ещё умею. Неужели ты закурил?

— Ни в коем случае. Это Викентий Леонидович, его работа. Я говорил ему, что вредно, но он не послушал.

— Но пахнет-то трубкой!

— Для кого и водка табак. И нюх твой уже не тот.

— Это сигареты, — вмешался Скворцов, сунул руку в карман, видимо желая достать в доказательство пачку сигарет, и машинально вынул оттуда браунинг.

— Зажигалка, — быстро пояснил старик. — Только не зажигайте её.

Но было поздно.

Раздался оглушительный щелчок. Дыхание замерло.

Пистолет выдал осечку.

— Зажигалка, — зловеще побагровев, подтвердил Скворцов сдавленным шёпотом, движением марионетки запихнул пистолет обратно и, закатив глаза, вдруг мягко повалился на диван.

— Это что значит? — удивилась супруга. — Это он в обморок, что ли, хлопнулся?

— Ну да, — задумчиво подтвердил старик, глядя на побледневшее лицо Викентия Леонидовича. — Наконец-то.

— Так что же это, — она приподнялась с кресла, — так врача, что ли, позвать?

— Или попа, — криво усмехнулся старик. — Погоди ты. Сами разберёмся.

Он поднялся, подошёл к Скворцову и с какой-то даже некоторой брезгливостью похлопал его по плохо выбритой щеке. Скворцов сделал глотательное движение и зашевелился.

— Дымком бы обдать, — заметил старик. — Дым, он обязательно в чувство приводит.

— Хочу напомнить, что тебе запрещено даже дышать табачным дымом. Гость мог и не знать, но сам-то… А, ладно, — безнадёжно махнула рукой жена. — В конце концов, ты сам должен понимать о своём здоровье. Там пришёл батюшка, он хочет тебя поздравить. И вообще, тебя уже ждут.

— Кто?

— Дед Пихто. Вы уж простите, Викентий Леонидович, — обратилась она как ни в чём не бывало к ожившему окончательно Скворцову, — я, конечно, не смею помешать вашей беседе… м-да… Но не весь же день вы будете разговаривать? На моей памяти такого долгого интервью мой муж ещё никогда не давал.

— Да-да, конечно, я… мы уже побеседовали и… у меня больше нет вопросов, — затряс головой смущённый, растерянный гость.

— Что это вы, голубчик, в обморок надумали падать?.. А впрочем… О чём это я?

Она вдруг призадумалась, приложив палец к щеке:

— Мне, Викентий Леонидович, сон в среду приснился — вы верите снам? — что ада нет, один рай. Или наоборот. Что бы такое значило?

— Если так, тогда… всё можно.

— Да это у меня сон! Что вы ей-богу?

— Это к удовольствиям, мать, — вмешался президент, делая ей козу растопыренными пальцами. — Или к неудовольствиям. В зависимости, что приснилось.

— Ну что ж, в таком случае прощайте, Викентий Леонидович, рада была с вами свидеться, — вздохнула супруга президента, поднимаясь с кресла. — Вот возьмите иконку святого Георгия Победоносца. Мой муж всегда особенно почитал этого святого. В такой счастливый день… И всё-таки здесь пахнет трубкой. И коньячищем, как мне кажется, тоже попахивает.

Старик молчал, он сидел, прикрыв глаза и откинув назад голову, и молчал, и смотрел в круп уходящему коню, на котором, покачиваясь, уплывала коренастая фигура монгола в кожаном шлеме, отороченном мехом белого барса, с развевающимися по ветру пёстрыми лентами и вздрагивающими на плечах чёрными лисьими хвостами.

13.30

Скворцов неуверенно сделал несколько бесцельных шагов, зацепился ногой за край ковра и едва не свалился, затем разгладил руками волосы на голове и осторожно подошёл к президенту, который так и сидел не шевелясь в кресле с закрытыми глазами. Казалось, тот почувствовал приближение гостя, потому что тихо произнёс:

— Как это скучно, чёрт побери, скучно.

Но это была неправда, и сказал он это скорее по инерции, следуя многолетней привычке к неудовлетворённости, поскольку лицо его при всём при том выражало радостное умиротворение. Нет, впервые за много лет он не мог сказать, что остро понимает скуку оставшегося не у дел владыки.

— Знаете, господин президент, — так же тихо растроганно сказал Викентий Леонидович, — сегодняшний день я не забуду никогда. Мне очень стыдно, но… Вы удивительный человек, и я… люблю вас, господин президент… Так же, как любил много лет назад, когда мы вместе штурмовали казармы… Вы и есть то лучшее, что было в моей жизни.

Он ожидал чего угодно, только не того, что сказал, но волной необъяснимого, внезапного, мгновенного счастья все сомнения были смыты, как непреложная истина, к пониманию которой он шёл так долго. Старик приподнял бровь и уставился на него одним глазом.

— Я не ослышался? — переспросил он с усмешкой на каменном лице и медленно проговорил, словно пробуя на вкус каждое слово: — Чингисхан не болтает языком, он всегда действует. — Затем сдвинулся немного вправо и большим пальцем левой руки надавил на кнопку, вмонтированную в подлокотник своего кресла.

— Так вы могли… — опешил Викентий Леонидович.

Старик приложил палец к губам:

— Тсс… Вы слышали, что сказала моя супруга? Меня ждёт священник.

— Да, да, конечно, священник… понимаю, понимаю… и удаляюсь, конечно, — смущённо забормотал Скворцов. — Однако очень жаль, что и я тоже не приготовил для вас подарка.

— Неправда, вы сделали мне отличный подарок, мой друг. Лучший подарок.

Викентий Леонидович прокашлялся, помялся немного растерянно:

— А… а что же мне теперь делать?

— Я бы посоветовал вам не сомневаться, — сказал президент, сыто прикрывая глаза, и вздохнул: — Но это так негуманно.

Незаметно за спиной Викентия Леонидовича вырос охранник и бесчеловечно ровным голосом, от которого Скворцова буквально подбросило кверху, спросил:

— Вызывали, господин президент?

— Да. Викентий Леонидович уходит. Отвезите его домой.

— Я за рулём.

— В таком случае проводи его до машины.

— Спасибо, господин президент, — пролепетал Скворцов, до побеления в пальцах сжимая свой портфель. — Благодарю вас… Я потрясён, потрясён… Увидимся ли снова?.. Мм… может быть… как-нибудь?..

Но старик не ответил. Он вообще ничего больше не сказал ему и даже не повернул головы в его сторону, оставаясь таким же торжественно неподвижным в своём кресле, хотя до последнего момента Викентий Леонидович надеялся встретиться с ним глазами. Интерес президента был исчерпан.

Уже в дверях хозяин окликнул охранника:

— Послушайте, как вас там, подойдите сюда.

Тот мигом оказался возле него.

— Вот что. Отдашь ему запонки. Они на комоде в гостиной. Скажешь, подарок от президента. Пусть наденет их, когда придёт на мои похороны. Я пришлю приглашение. — И он разразился сухим, хриплым смехом.

14.00

Спал он недолго, каких-то десять минут, но за этот короткий отрезок времени ему приснилось огромное множество людей, среди которых выделялись, точно каменные изваяния, громадные фигуры тех, кого он всегда вспоминал и молча ценил за способность определять цвет, запах и вкус целых эпох, пусть даже наиболее трагических, но допускавших к себе мощные руки скульпторов, сминающих их по своей воле и разумению, без тени слёз и пощады, — Рузвельт, Гитлер, Франко, де Голль, Сталин, Черчилль, Голда Меир, Аденауэр, Хомейни, Мао, Тито, Кастро — подобно исполинам, идущим по колено в морях и держащим в руках связки канатов от целых флотов, они увлекали за собой народы и нации — кто на вершину, кто в пропасть — и исчезали навеки, оставляя после себя вечное недоумение и зависть у своих маленьких, серых младших потомков. То, о чём он бесконечно много думал на протяжении всей своей жизни, выплеснулось в сновидения бесформенным комом, очертаний которого он не мог определить, и схлынуло в небытие одновременно с пробуждением.

Старик испытывал небывалую бодрость. Он легко встал, подошёл к зеркалу, с удовольствием оглядел себя, отметив розовый, хотя и несколько куперозный румянец на лице и общую распаренность после сна, поправил причёску, несколько раз втянул в себя воздух и направился к двери, ведущей в просторный холл первого этажа. Открыв дверь, он некоторое время привыкал к яркому свету, которым полнился дом с солнечной стороны. Затем шагнул к балюстраде и сразу увидел огромное множество лиц, обращённых к нему с восторженным обожанием. Там были внуки и внучки, сын с дочерью, разные люди, считавшие его своим товарищем, хозяином, покровителем, крупные воротилы, политики, именитые артисты, ещё какие-то. Сверху они казались маленькими, сбитыми в рыхлую, невеликую толпушку. Кто-то взмахнул рукой, и гулкое пространство наполнил нестройный хор поздравителей:

Хеппи бёрздей ту ю-ууу!

Хеппи бёрздей ту ю-ууу!

Хеппи бёрздей, мистер президент!

Хеппи бёрздей ту-уу ю-ууу!

Потом хлопнули пробки от шампанского, все зааплодировали, сразу сделалось шумно и тесно. Рядом оказалась жена, она погладила его по щеке, поцеловала в щёку и прижалась к его груди.

— В нашей пьесе даже ружьё не стреляет, — тихо произнёс он, усмехнувшись, — вишь ты.

— Ты о чём?

Он похлопал жену по руке и сказал так, чтобы слышали:

— Я вернусь сейчас.

Все примолкли, а жена удивлённо спросила:

— Куда же ты?

— Только поднимусь на третий этаж. Я забыл там свои очки. — Потом он поднял руки и голосом волка из «Красной Шапочки» добавил: — Это чтобы лучше видеть вас всех.

Потом он вернулся в кабинет и минуту стоял на месте, чувствуя, как всё его существо наливается гневом, а губы расползаются в довольной улыбке. Впереди был отличный осенний день и замечательный тёплый вечер.

— А нынешние? — печально прошептал старик, оглядывая стены, увешанные фотографиями с многочисленными «первыми лицами» уходящей эпохи, остекленевшими мастодонтами недавнего прошлого, взгляда которых когда-то ловили миллионы, — смеющимися, гневными, равнодушными, усталыми, воодушевлёнными. Глаза его пробежали по ним не задерживаясь и остановились на закрытой двери, ведущей к ожидающим его гостям.

Он вздохнул, и странная мысль колыхнулась в его сознании: «Куда они шли, дикие люди? зачем?.. Грабили, жгли, погибали… А мы?»

Он ещё раз посмотрел на развешанные фото и тихо сказал:

— Силуэты. Но не люди. Глаза. Но не взгляды.

Старик чувствовал себя воином.

Каменные слёзы Каана

1

До предела сжавшаяся в загоне отара овец с возрастающим ужасом пялилась в чёрную ночь. Но и ночь глазами волка серо-голубой масти вот уж который час сосредоточенно глядела на отару. Кислая вонь от его шкуры, вонь гибели, так близко, заставляла овечьи сердца дробиться на тысячи страхов. Запах страха дразнил ему ноздри. Но волк выжидал. Он следил не за овцами — за юртами, с полшага на час приближаясь к человечьей берлоге. Замирал, сидел долго в ледяном подталом снегу, нюхал воздух, чуял постепенный уход из него дыма, потом осторожно, проваливаясь лапой в заиндевелую корку, делал шаг, другой и замирал опять. Овцы сходили с остатков ума, но его занимали не они и даже не собаки, брехающие наобум, а исключительно люди. Только в них серо-голубой видел настоящую угрозу себе. Но люди спали. Это было ясно уже давно. И поэтому с роковой неизбежностью в смоляной пустоте оловянным блеском высветились его глаза.

Его увидели не сразу, потому что ветер стелил позёмкой, казалось, сразу на все стороны, а когда заметили, ночь глядела на них уже десятками холодных, жадных, изголодавшихся глаз. Воздух огласился испуганным меканием. Сбившиеся поближе к юртам собаки вскочили на ноги. Их задремавшие носы впились в спутанный клубок ночных запахов, пока из тысячи лишних не ухватили самый важный. Подняв хвосты и уши, с грозным рычанием они выбежали вперёд и замерли в нерешительности. Потому что в мёртвом сиянии полной луны перед ними стояли волки.

Какое-то время они неотрывно глядели друг на друга, и их носы окутывались светлым летучим паром. Но стоило кому-то из псов оскалить клыки, как волки беззвучно кинулись на них. Мгновение — и на сыром весеннем снегу остервенелыми клубками завертелись с свистящим хрипом побитые голодом волки и крепкие, сытые псы, умевшие не чувствовать боли в схватке. Никто не успел и тявкнуть.

Те из них, что сторожили на другом краю отары, были увлечены притворным бегством тощего волчьего молодняка в чёрную глубь степи и там, в гулкой пустоте, напоролись на крупных матёрых, которые, внезапно выступив из темноты, с ловкостью опытных убийц перегрызли им глотки.

Их было мало, к тому же, оказавшись вдруг далеко от всего, что полагалось защищать, они растерялись, а те, которые сцепились с шайкой серо-голубого, те какое-то время ещё катались по земле, теряя шерсть и силы, с одной задачей во лбу — держаться; они понимали, за что дерутся, и потому отбивались от наседавших волков отчаянно, в пузырящейся на снегу крови, царапая когтями землю и воздух, пока последнего из них, ещё трясущего в судороге задранной кверху лапой, не прижал стиснутыми на горле челюстями облезлый жилистый волк. В открытой схватке голодный всегда крепче духом сытого, просто потому, что голодный.

Но серо-голубой этого уже не видел — длинными, грузными прыжками он нёсся на оцепеневшую от ужаса отару. Другие бежали рядом и позади. Дух от тёплых овечьих туш дурил головы и подводил впалые от затянувшегося голода животы. Перемахнули через ограду и с лёту, точно в сугроб, зарылись в стонущее стадо.

Казавшееся монолитным плотное тело отары судорожно вздохнуло и в мгновение распалось на множество насмерть перепуганных, истошно блеющих существ.

Серо-голубой привёл за собой стаю, хоть небольшую, но злую, слаженную, дерзкую, куда взял всех, кого смог, даже одиночек-переярков, которым следовало подохнуть в степи от холода, и впервые за долгое время бесплодного кружения по степи стая получила право делать всё, что хочет.

Лишь только в тёплое, дрожащее, до одури мягкое мясо вонзились жадные клыки, попривыкшие за зиму к падали и мышам, как в ту же минуту волки утратили связь между собой. Их серые тени разлетелись по стаду. Овцы отчаянно заметались в жёстком квадрате загона, внутри которого пошла беспорядочная резня. Так же беззвучно, лишь всхрапывая утробно, когда кровь заливала пасть, волки носились между них, ошеломлённые и близостью добычи, и небывалой её доступностью, теряя голову от желания рвать эту щедро выставленную отовсюду сладкую плоть с остервенением, с каким рвут бычка, отставшего от своих. Они выдирали её, откуда придётся, заглатывали куски прямо с шерстью. Они висли на ляжках, на спинах, перекусывали глотки, бросали и кидались на новых. Десятка с три овец уже были задраны и валялись в грязи, затоптанные копытами сородичей, но волки не останавливались.

В ушах серо-голубого свистел ветер, заглушая собой все звуки, подобно тому, как мёртвой осенью туго тянет вдоль узкого распадка, но сердце волка билось ровно. В отличие от других, растерявшихся, ошарашенных, впавших в смутный кровавый экстаз, сильное, жилистое тело серо-голубого двигалось по отаре так, словно в голове у него имелось осознанное, жёсткое намерение, словно он понимал, что времени мало и надо успеть как можно больше. Он резал овец одну за другой точным ударом клыков в шею, от которого у беспомощного животного подкашивались ноги, а серо-голубой, и не взглянув на него, прыгал уже на другого. Он не растрачивался на укусы, на бесплодную суету, на выбор очередной ляжки, хоть в последнее время грыз даже копыта. Забыв о пище, серо-голубой волк бил расчётливо, наверняка. И с каждой новой жертвой сил, казалось, в нём только прибывало.

В мгновение ока паника взвихрила огромное стадо, и уже сами волки опасливо приседали меж мельтешащих копыт, прежде чем опять вцепиться в чьё-нибудь тело. В конце концов изнемогающая от ужаса масса овец проломила ограду кошары и повалила на юрты.

Выскочившие наружу люди едва не были сметены несущимся на них истошно вопящим стадом. Ошеломлённые спросонок, они какое-то время изо всех сил распихивали овец, пока не догадались, что происходит. Одну юрту подмяло с края, где были женщины, и она накренилась, удерживаемая трухлявым каркасом. Кто-то выхватил забытую за голенищем плеть, кто-то сорвал шест из ограды. Выбежали женщины, старшие дети, растрёпанные, сокрушённо бьющие себя по коленям. Кому-то хватило ума поджечь прикрученный к палке войлок. Размахивая ею, им удалось отвести стадо в сторону, но не более того. Люди бегали среди овец, которые не знали уже, кого пугаться, спотыкались о туши, падали, кричали, размахивали руками, чтобы отвлечь внимание хищников, но те не замечали их усилий и продолжали давить скотину столько, сколько могли. Всё погрузилось в один непрерывный тёмный рёв.

Пожилой пастух в распахнутом на обнажённой груди драном козьем тулупе, со свалявшимися косами на непокрытой голове кинулся в глубь чёрной бурлящей массы. В одной руке он сжимал топор, в другой — горящий факел. Продираясь по стаду с усилием, подобным бегу в воде, он размахивал огнём, чтобы расчистить себе дорогу. Ему надо было приблизиться к волку. Он бил ногами по мордам овец и визжал. В какое-то мгновение старый пастух почуял его — не нюхом, нет, — нутром. Навстречу, как искры от костра, летели сотни одинаково выпученных овечьих зрачков, он не замечал их, как вдруг среди них жёлтым отблеском, совсем близко, буквально в упор на него уставились холодные угли волчьих глаз. Старик отпрянул, и в ту же секунду волк прыгнул на него, и практически одновременно пастух выбросил руку с факелом перед собой…

Весь мокрый, всклокоченный, с перемазанной кровью мордой, серо-голубой уходил в степь, оставив позади себя сотни задавленных овец, коз, ягнят. Отовсюду чёрными точками вслед ему стекались волки его стаи. Он бежал устало, опустив нос к земле и не чуя запаха земли, держа тяжёлый хвост на отлёте. Он был голоден, этот волк серо-голубой масти. Он был голоден.

2

Говорят, ранним утром холодного двенадцатого месяца сотня монгольских воинов вошла на двор лайчжоуского монастыря, не дав закрыть ворота. С ними был Лю Чжун-лу, телохранитель-чжурджень, имевший приказ самого каана доставить к нему знаменитого монаха ордена Драконьих ворот, живущего на свете уже пятую жизнь. Зачем монах понадобился каану, знал один Лю Чжун-лу. Монголам было сказано повиноваться чжурдженю беспрекословно, и одноглазый сотник, превозмогая гонор, вынужден был бездумно следовать указаниям желтокожего выскочки, не иначе как колдовством дотянувшегося до уха Сына Неба. Впрочем, сам чжурджень хорошо понимал шаткость своего положения вожака, приставленного к стае диких зверей, и в свою очередь опасался сотника и его головорезов, у которых рука подчас невольно опережала мысль, а потому старался не очень командовать.

Чжурджень и сотник спешились и прошли в главный храм. Их появление вызвало некоторую оторопь у жрецов, которые готовились к утренней службе: они уже собрали в городе бумажные амулеты с текстами молитв и адресами жителей, имена которых в виде подписных листов были вывешены на воротах монастыря, и разложили их на жертвенных блюдах, чтобы в ходе службы сжечь перед взором богов. Сотник взял одну такую записку, повертел в руках, понюхал и бросил обратно. «Сеном воняет», — заметил он.

Лю Чжун-лу спросил у главного жреца, где монах, которого они ищут. Жрец что-то быстро залопотал на каком-то из ханьских наречий, но чжурджень резким жестом остановил его и отчётливо повторил вопрос на языке, которым в той или иной мере пользовались все в Поднебесной. Поскольку жрец сделал вид, что не понимает, чжурджень оттолкнул его и подошёл к другому. Тот тоже виновато потупил взор и ничего не ответил.

— Что там происходит? — спросил сотник.

Чжурджень повернулся к нему и осклабился:

— Ничего. Они думают, где его искать.

Затем подскочил к алтарю, схватил петуха, приуготовленного к жертве, и отсек ему голову. Поднял извивающееся тело над головой и обрызгал пространство вокруг себя петушиной кровью под простуженный смех монгольского сотника.

— Здесь завелись демоны? — крикнул он и швырнул петуха к ногам жреца. — Посмотри наружу! Может, они там?

Лёгким кивком жрец подозвал служку. Долго смотрел на него.

— У нас нет времени, — поторопил чжурджень. — Каан ждёт.

Жрец опять кивнул, и тогда служка, поклонившись, подбежал к чжурдженю и тихо сказал:

— Он отшельник. Святой человек. Живёт там, в пещере. Один.

Они нашли монаха в скалистом гроте высоко над морем, куда вела одна узкая тропинка. Поскользнувшись на ней, легко было отправиться прямо в ревущую пучину. Сотник ошарашенно вытаращил свой единственный глаз на бескрайний морской простор — он никогда не видел столько воды. Старик сидел возле костра и жарил рыбу. На звук шагов он не обернулся, поскольку был туговат на ухо, и лишь когда плеча его коснулась рука телохранителя, спокойно повернул к нему своё лицо. Лю Чжун-лу не сказал бы, что это было лицо глубокого старца. На него смотрели живые глаза ребёнка, похоже и не предполагавшего никакого зла в окружающем мире: кто бы ни пришёл, опасности не было, ибо мир тих и приветлив. Морщины придавали ему вид значительный и степенный, а пятнистый платок, покрывавший голову, прятал жалкий пух, оставшийся от его волос, на котором едва держалась пара привязанных к нему бумажных амулетов с заклинаниями, непонятными никому, кроме, возможно, самого монаха.

Чжурджень замешкался. Слова, которые он хотел сказать, вылетели из головы.

Сотник наконец оторвал свой глаз от моря и нетерпеливо гаркнул:

— Ну, чего там?

Окрик монгола подтолкнул Лю Чжун-лу взволнованной скороговоркой объяснить старцу цель визита к нему. Это не было просьбой, что важно, это было распоряжение, которое нельзя не исполнить.

Старец слушал его внимательно, но, казалось, не слушал вовсе.

Шум моря наплыл ближе. Рыба сгорела.

Потом монах встал, словно намеревался давно это сделать, тихо произнёс несколько слов слабым, каким-то беспомощным голосом. Лёгкой походкой прошёл в глубь грота, взял там ветхий халат, предназначенный для стужи, и так же независимо направился к выходу. Сотник вопросительно уставился на чжурдженя. Тот пожал плечами и сказал:

— Он согласен. Едем прямо сейчас.

— Он не будет есть рыбу? — зачем-то спросил сотник.

Лю Чжун-лу опять пожал плечами и не ответил.

— Ты уверен, что это тот, кто нам нужен?

Когда они вернулись назад, из храма доносился мерный бой деревянных барабанов, но все обитатели монастыря высыпали наружу и безмолвно сгрудились на главной площади. Монголы по-прежнему сидели на своих маленьких, лохматых лошадях и тоже не двигались. С появлением старца, семенящего между двух рослых чужих воинов, взволнованный шумок прошелестел по толпе и стих. Только бамбуковые палочки постукивали друг о друга на ветру. Старец выглядел вполне благообразно, он был спокоен, решителен, и на губах у него мерцала улыбка. Он остановился и что-то сказал чжурдженю.

— Он говорит, что поедет на осле, — с некоторой заминкой сообщил Лю Чжун-лу сотнику.

Тот выпучил свой глаз:

— Но на осле мы будем ехать слишком долго. Надо на коне.

Чжурджень развёл руками и решительно отрезал:

— Нет, он не расстанется со своим ослом.

Из пасти сотника послышалось досадное цоканье.

— Только сюда нам понадобилось во сколько лошадей. — Он трижды растопырил пальцы рук. — А назад?

Чжурджень молча наблюдал за ним, и сотник вспомнил, что каан велел обращаться с этим монахом уважительно.

— Ладно, — проворчал он, — пускай на осле.

Никто не проронил ни слова — ни старец, ни монахи, ни жрецы, но когда ворота отворились, оказалось, что всё пространство перед монастырём запружено людьми. Это были не смирные монахи в тёмно-голубых одеждах, с нефритовой шпилькой в волосах под шёлковым платком. Это были грязные, лохматые, в рванье и соли, предельно голодные люди, не желавшие договариваться. Монголы сплотились. Воздух наполнился яростными криками, над головами вздымались кулаки, мотыги, мечи. Вдали маячили шесты с высушенными головами. В исступлении ханьцы били себя в грудь, резали кожу на руках, рвали волосы, расцарапывали лица.

Какое-то время сотник глядел на это, багровея. Потом шагом подвёл коня к краю толпы. Достал плеть из-за голенища и резким, прямым ударом выбил глаз у бесновавшегося прямо перед ним плешивого ханьца. Тот рухнул и с воем пополз в сторону, держась за расквашенный глаз. А сотник, подняв плеть, заорал что-то на непонятном, но хорошо знакомом каждому языке. И толпа размякла. Сразу.

Окружённый десятью учениками монах на белом осле в сопровождении сотни всадников в чёрных лоснящихся латах из бычьей кожи молча двинулся через остывшую толпу прочь из голого города.

3

Солнце огнедышащей каплей выпало из бледно-синей завесы облаков и потянулось к горизонту; там, едва коснувшись его розового края, задержалось, слегка примялось, подобно яичному желтку, и стремительно провалилось куда-то, оставив после себя широкий, ровный, тихо гаснущий свет.

Навалившись на луку седла, старик наблюдал за тающим горизонтом, пока не упала тьма и не скрыла мир от человеческого взгляда. Вот так истекает жизнь… Что она? Закроешь глаза — темно, откроешь — тоже темно. Уж не сон ли?.. И можно ли с этим смириться, когда всё — в твоём кулаке? Когда нет невозможного и воля твоя — беспредельна?

А может быть, он устал?

Нет, сил ему не занимать.

Тогда — почему?

Бунт маленького городка Кешекента (или как там его!) неожиданно вызвал у него азартное любопытство, похожее на то, какое возникает у сильного хищника при виде занявшего угрожающую позу подранка. Это был, конечно, жест слепого отчаяния и неспособности повлиять на судьбу. Таких жестов каан никому не прощал. Однако вместо того, чтобы послать туда одного из сыновей, как поступал обычно, он двинулся к городу сам.

Лишь забрезжил рассвет, тумены каана выстроились в боевом порядке, а когда выглянуло солнце, слаженная машина монгольского завоевателя уже грузно катила в сторону горного массива, где находился мятежный Кешекент. Дойдя до опушки кедровника, передние ряды встали. Не дожидаясь вестового, каан подхлестнул лошадь, чтобы узнать причину задержки. Воины поспешно расступались, давали дорогу. Он вылетел вперёд и тоже замер на месте, удивлённый. Прямо перед ним алым ковром раскинулась уходящая к каменистым отрогам долина, полная спелых маков. На ветру головки цветов беспрестанно покачивались, и возникало тяжёлое впечатление, будто огромное озеро крови плещет волной под безмятежно синим куполом небес. Воздух буквально набухал, изнемогал жужжанием пчёл, треском кузнечиков, пением цикад. Какая-то спокойная враждебность исходила оттуда, издали, что-то незыблемое, вечное. Это тревожило. Потом ветер усилился, и зелёные травы, усыпанные красными платками, взволнованно зашевелились, точно ожили. Как ступить в это поле, пьянящее голову, что свежая рана? Многие никогда в жизни не видели такого.

Поймав на себе вопросительные взгляды, каан тихо сказал, прищурясь:

— Если монгол не дышит кровью, он будет пастухом. Чего встали? Вперёд, вперёд!

Грохот копыт, лязг оружия, всхрапы лошадей, гортанные команды старших, мычание яков, натужный скрип повозок, осадных башен, кибиток, телег с шатрами — многотысячное войско послушно двинулось вперёд.

Сам каан остался стоять со своей охраной, которая деликатно держалась поодаль, и стоял до тех пор, пока последние обозы не удалились на расстояние стрелы. По лицу его нельзя было понять, куда он смотрит и смотрит ли вообще. Внезапно старик зашёлся тихим, расслабленным смехом и повернулся к кешиктенам.

— Видали, что стало? — крикнул он и развёл руками. — Где оно? Где? Только что тут было!

Кешиктены ответили удивлённо-одобрительным цоканьем. На пространстве, что образовалось между войском и кааном, и следа не осталось от кроваво-алых маков. Позади войска тянулась сырая, чёрно-бурая, перетоптанная, пустая земля, вся в прожилках из свежевывороченных корней.

Тогда старик тронул лошадь и повел её вслед своему войску.

4

Орда двигалась вяло, неспешно, с частыми, внезапными привалами, пышными трапезами, поединками, скачками, пьянством, праздными беседами вокруг костров, как если бы всё, за вычетом мелочей, было сделано и осталось лишь поделить трофей. Причиной тому была молодая женщина, присланная каану тангутским царём Ли Сяном. Женщина была представлена племянницей царя, у которого, как известно, были одни сыновья. С собой она привезла послание от правителя царства Си-Ся, в котором тот подтверждал желание быть правой рукой монгольского дракона и содействовать всем его намерениям. Дело в том, что накануне вторжения в Хорезм, когда каан собирал войско по своим вассалам, в ответ на его приказ из столицы тангутов Нинся пришёл возмутительный ответ: коль у монгольского владыки так мало собственных сил для войны с Хорезмом, не приведёт ли это к тому, что покорённые им царства усомнятся в мысли, что у них есть могущественный император? Тогда у каана не было времени разбираться с наглецом. Теперь же, когда от Хорезма осталось одно воспоминание, Ли Сян поспешил заверить монгольского деспота в верноподданничестве и сокрушался, что не смог разделить победу со своим господином по причине нехватки войск, которые тем не менее всё это время он тайно накапливал и одновременно пытался договориться с императором соседней Цзинь.

В своём послании тангутский царь называл эту женщину принцессой Си-Ся. Когда её привели к каану, замотанную в шёлк, точно гусеницу в кокон, первым его желанием было либо отсечь ей голову и отослать обратно в Нинся, либо отдать на потеху слугам. Возможно, она догадывалась об этом, поскольку, не дожидаясь приказа, сама скинула с головы накидку. Сидевший вполоборота захмелевший от ширазских вин каан бросил на неё сумрачный взгляд и удивился тому, как тёплая волна возбуждения прокатилась от сердца к голове. Пресыщенный женской красотой, он тем не менее не мог оторвать глаз от широкого лица тангутской принцессы, от её нервически изогнутых, тонких губ и кожи цвета отполированного слоновьего бивня.

— Уйдите все, — приказал каан, и когда они остались одни, подошёл к ней и рывком сдёрнул накидку с её тела. Поморщившись от боли, она не отвела от него своих огромных, влажных, слегка раскосых, как у всех тангутов, чёрных глаз, и тогда он коснулся их пальцами, как касаются набухшего бутона, опасаясь повредить.

Его жена, татарка Джису, первая почувствовала перемену: каан удалил её в хвост обоза. Она думала, это страсть, которой сроку — день-два. Так часто случалось: старик был неутомим. Но прошло время, а о ней даже не вспоминали, как, впрочем, и обо всех остальных. Трое суток каан не выходил из своего шатра.

Её звали Лу Ю. Она была не юна, во всяком случае, в её возрасте девушки уже обзаводятся потомством, а Лу Ю ни разу не рожала. При этом тело её, словно выточенное из самшита, обладало удивительной гибкостью, можно было подумать, что кости таза у неё сочленены детскими хрящиками — настолько плавной и вместе с тем подвижной была походка. В искусстве любви эта красотка превосходила любые ожидания; все её существо дышало похотью, но ей удавалось мягко обуздывать нахрапистую страсть каана и вести её по пути утончённого наслаждения.

Она владела монгольским, ханьским и ещё тремя языками, могла разбирать тексты в манускриптах. Почитала Будду, но внимательно слушала монгольских шаманов. Она понимала людей и обладала умением глубоко проникать в суть событий. Стрелы Лу Ю били в цель, а кони слушались, стоило пошептать им в ухо. Привыкшая к роскоши тангутских дворцов, она, казалось, спокойно переносила грязь кочевого быта, смрад гэров и лоснящихся монгольских одежд, точно всё это было её выбором. Ей не подходило звание женщины для утех. Она была настоящая, и неожиданно для себя каан оценил это. Он вдруг осознал, что изголодался по такому другу. Должно быть, мало просто обладать юным телом.

В какой-то момент все стали думать, что каан окончательно потерял голову. Он практически не расставался с тангутской принцессой, которая держалась с ним на удивление просто, и эта простота дорогого стоила. Если он был на коне, она следовала рядом, если сидел в гэре, её место было где-то неподалёку. Когда он гладил её крутые скулы, обтянутые шелковистой кожей с еле заметным румянцем, её ноги, бёдра, грудь, ему казалось, что это впервые, что в эту минуту он — молодой парень, ещё не знающий женщины, из какого-то давно позабытого прошлого.

Отчего-то непривычно легко было ему рядом с этой статной, ловкой, умной женщиной и радостно оттого, что она ему предана и так хорошо понимает его чувства. Это было странно, ибо какое дело монгольскому богу до тысяч девиц, способных дать мужчине одно лишь плотское удовольствие? Постепенно он стал делиться с ней многим, что терзало и мучило его, а Лу Ю вдруг заметила повышенное внимание к себе от ближайшего окружения каана: заискивание нойонов и скрытую неприязнь сыновей. Но она улыбалась всем ровно, точно китайская кукла, от неё не исходила угроза использовать своё положение, и, в общем, её стали воспринимать как просто любимую наложницу вождя, от которой можно ожидать лишь скромности да, глядишь, дорогого подарка.

А между тем старик доверил ей то, чего не открыл бы никому, — свою слабость. Подобно пьянице, что выбалтывает душу под парами арака, он стремился к ней самозабвенно, дабы испытать облегчение от слов, высказанных вслух. Наедине тангурка тихо пела ему сонные, тягучие песни, а он, распаляясь, то вскакивал на ноги, то ложился ей на колени, то усаживался перед огнём и обжигал в пламени руки и, едва не срываясь на крик, говорил о детстве, степи, конях, о матери, братьях, о непонимании своего назначения, о Вечном Синем Небе, смерти, о неуверенности в старшем сыне, идущем с ним, и презрении к младшему. Однажды в порыве ярости, направленной к невидимому врагу, он ударил её плетью по лицу. Она поймала его руку и прижалась губами к старым, кривым пальцам. Потом вырвала плеть и сломала. И он не наказал её.

Неужто он не знал, что такое страсть?

Вот и теперь в который раз на пути к Кешекенту орда встала. Вместе с тангурской принцессой каан ускакал в горы. Кешиктены сопровождали их на расстоянии, вытянувшись полукругом. Они уже проходили здесь, поэтому встреча с живым человеком была маловероятной. Каан со своей спутницей взяли в галоп. Это она предложила хлебнуть ветра. Длинные гривы низкорослых лошадей хлестали по лицам. Всё вокруг — камни, деревья, кусты, скалы — поспешно расступалось перед ними. Каан гнал лошадь всё шибче и по топоту копыт понимал, что Лу Ю не отстаёт от него, хоть и держится на небольшом отдалении, в полконя. Что за женщина! Он наддал ещё, но она не отстала. Старик оглянулся — тангурка потеряла лисью шапку, и тяжёлые волосы её вороньими крыльями вскидывались на скаку. Он натянул поводья, и лошадь, захрипев, стала на месте. Её лошадь пронеслась вперёд и тоже остановилась. Оба тяжело дышали.

— Ты могла бы и уступить! — крикнул он, любуясь ею.

Она рассмеялась, явив ряд крупных белых зубов.

— Уступают старым, а ты молодой! — ответила она, и ему не показалось это лестью, которую он никогда не ценил.

Он цокнул языком и указал назад:

— Пожалуй, это лучше слов.

— Что?

— Это… всё… Монголы не любят говорить. Надо, чтобы было понятно без слов.

Вдали показалась цепочка кешиктенов.

— Монголы слишком… — она поискала слово, но не нашла и сказала по-ханьски, — целомудренны.

— Что это значит?

— Это значит, что конь — ваш толмач.

Ему понравилось. Он улыбнулся:

— Да, ты всё правильно поняла.

Она приблизилась. В глазах у неё сияла бездна.

— Твоё войско ждёт тебя.

— Сколько понадобится, — отмахнулся он.

— А сколько ждать мне?

— Нисколько!

Он дёрнул её к себе, и оба, не разжимая объятий, рухнули из седла на каменистую землю.

Кешиктены остановились и вежливо развернули коней.

5

Чем выше вздымались горы, чем плотнее становились громады скал, тем труднее было втискиваться в паутину троп грузному телу монгольской орды. Но оно упрямо лезло, оставляя позади неповоротливые катапульты и осадные башни, хозяйственные обозы и шатры. Парящему в поднебесье орлу вполне могло показаться, что горы медленно погружаются в серую, бурлящую пучину. Не бросали только пленных, которых сотнями гнали перед собой.

Если бы не постоянные задержки, вызванные лирическим настроением каана, они пришли бы сюда раньше, не допустив укрепления гарнизона мятежников. Вряд ли кто-нибудь, кроме Субэдея и ещё нескольких орхонов, задумывался об этом. И уж определённо никто не раскрыл рта, чтобы высказать свои соображения даже наедине с самим собой.

Город открылся как-то сразу, точно вынырнул из-за поворота, всеми своими пятью минаретами, из которых только один был до половины облицован глазурью, а остальные торчали измазанными глиной пальцами. Он занимал широкое плато на одной из вершин и благодаря отвесным склонам по всему периметру крепостных стен смотрелся неприступным. К тому же и стены, довольно высокие, были сложены из прочных сырцовых блоков с вклиненными между ними каменными глыбами.

— У них правильный вход, — заметил каан, разглядывая крепость. — С юга.

— Южный ветер выдувает пыль из города, только-то и всего, — сказал советник кидань Елюй Чу-цай, желая то ли объяснить решение строителей, то ли принизить сакральную мудрость кешекентцев.

— Э-э-э, много ты понимаешь.

С полгода назад город сдался без боя и потому не был разрушен. Его жителям повезло: их разграбили, обложив данью, и оставили в покое. Потом пришли какие-то люди, по виду дикие и кровожадные, как гуриды, перебили монгольский гарнизон, наместника с подручными из своих, точно баранов, зажарили на площади и объявили газават. Имамы их поддержали, полагая, что основная масса монгольской армии уже покинула пределы земель Всевышнего, и вот теперь маленький Кешекент занял круговую оборону, вооружившись тем, что удалось раздобыть в ходе нападений на летучие отряды. Особая надежда была на источник, бьющий внутри крепости. И на стойкость обороны.

Но при виде воинства кочевников, безбрежно запрудившего привычные окрестности, в городе пошла грызня. Особого страху нагнала хозяйственная деловитость монголов, которые механически, но вместе с тем продуманно располагались вокруг крепости, перекрывая любую возможность не только незаметно покинуть её, но и совершить внезапную вылазку. Те, которые в прошлый раз благополучно откупились от кочевников, в основном родовитые мироеды — волкодавы, как звали их за глаза, — быстро разоружили захвативших власть пришельцев, при этом паре из них вспороли животы, и потребовали начать с монголами переговоры. Имамы перетрухнули и даже согласились отменить газават, однако идти к монголам отказались наотрез. Имамов побили, но те упёрлись — хоть режьте тут. Впрочем, когда кочевники выставили шесты с подвешенными за челюсть правоверными, которые, по-видимому, шли к ним, волкодавы опустили руки. Монголы ясно показали — надежды договориться нет. И значит, возможности сообщить им, что бунт подавлен, джихад отменён и крепость готова к мирной капитуляции, тоже не осталось никакой.

В городе пошла невообразимая паника, поднялся такой дикий крик, что даже тугой на ухо Субэдей насторожился: «Чего у них там, свадьба или похороны?» Женщины рвали волосы на головах, дети выли, мужчины истощались в ожесточённой брани, размахивали ножами, разбивали о стены лбы, рыдали. Зарезали ещё троих пришлых баламутов, остальных развязали и вернули оружие. Волкодавам было всё равно.

— Ну, — оскалился каан, — этих возьмём с первого раза. — Его кулаки сжались до побеления. — И хорошенько накажем.

Он часто так говорил. И не ошибался. Чёрные мысли отступили: рядом была женщина, которая нужна, а впереди охота — вот только прихлопнуть мстительным кулаком гнездо взбесившихся скорпионов.

К вечеру крики стихли, и на стенах замаячили шлемы мятежников. Все окрестности, вплоть до самых дальних предгорий, расцветились огнями костров. Монголы располагались на ночлег, словно это был обыкновенный привал, вот только коней не отпустили с привязи; по их поведению невозможно было понять, что намерены они делать дальше. Копошились, шумели, лязгали, гоготали. А упала ночь, и пахнущий жареным мясом дым накрыл возбуждённый город.

Во время ночной прогулки каан услыхал смех, доносившийся из-за скал. Он спрыгнул с коня и пошёл узнать, что там происходит. Спешилась и свита. Его не сразу заметили. Группа уйгуров столпилась вокруг какого-то предмета, лежащего, по-видимому, на земле, и то и дело взрывалась буйным хохотом. Осторожно приблизившись, чтобы не обнаружить себя раньше, каан заглянул через плечо. То, что он увидел, не было неожиданностью. Такие подарки время от времени поступали от богатых дворов цзиньцев и чжурдженей: в куче тряпья шевелился бородатый человек, из тех, которым в забаву отсекают руки и ноги, потом подолгу лечат, превращая в живую игрушку, и держат вместе с шутами на случай скуки. При нём постоянно находился слуга, который ухаживал за ним, носил на руках, кормил, умел исцелять раны.

Старик не стал выяснять, как калека оказался в руках уйгуров. Быть может, они попросту захватили его в числе трофеев — их право. Ему совали в рот то траву, то мясо, дразнили. Слуга с безучастным видом сидел по другую сторону костра. Он-то и увидел каана и, вскрикнув, упал на колени. Следом наземь повалились все уйгуры.

Каан навис над калекой — неопределённого возраста мужчиной с кольцом в носу, как у быка, с курчавыми волосами явно не ханьского типа. Он постоянно крутил головой, хрипел, скалил гнилые клыки, скрипел зубами. В отблесках костра его блестящее от пота лицо казалось измазанным кровью.

Каан ухмыльнулся и спросил его:

— Чего хочешь?

Калека вдруг замер, уставил на старика безумный взгляд и осклабился.

— Мяса, — надрывно крикнул он и бегло заговорил по-ханьски.

— Чего он? — повернулся каан к стоявшему позади Елюй Чу-цаю.

Тот встрепенулся, будто вышел из задумчивости, и повторил вопрос каана. Калека опять залопотал на ханьском наречии, употребляя одно лишь монгольское «мяса». Белки его глаз светились в темноте.

— Чего ему, мяса, что ли?

— Не знаю, как и сказать, — замялся кидань, прикусив длинный ус. — Видишь ли, он, этот урод, он хочет мя… ну, в общем, мяса… Твоего мяса.

Сапог каана уткнулся в горло калеке. Глаза старика пылали яростью. Сапог давил всё крепче. Через минуту ханьская игрушка лежала со сломанной шеей. И только на губах сохранилось странное выражение бессмысленной улыбки. Ничего не сказав, каан решительно зашагал прочь. Лу Ю задержалась, её глаза встретились с глазами киданя. Тот опустил веки.

Ошарашенные уйгуры медленно поднимались с колен. Неожиданно слуга калеки тронул Елюй Чу-цая за рукав. Кидань повернулся и увидел трясущееся, заплаканное лицо.

— Зачем сказал так? — выдохнул слуга по-ханьски. — Зачем обманул?

Елюй Чу-цай пальцем поманил к себе двух уйгуров.

— Убейте этого человека, — приказал он и пошёл за кааном.

Когда уже сидели в сёдлах, каан всё-таки поинтересовался:

— Почему ты этого?

— Он выразил недовольство твоим решением.

И вновь он заметил на себе внимательный взгляд обласканной кааном тангутки.

6

В эту ночь каан спал коротко и тревожно. Проснувшись, он помнил, что видел буйвола, на которого охотился, и буйвол этот был его мать, и он никак не мог решить, стрелять в буйвола или нет. Он вырвался из сна практически рывком воли и больше не уснул. Его не беспокоил предстоящий штурм маленькой крепости, равно как и её судьба, которая была предрешена. Старик лежал головой на мягком животе Лу Ю и следил за судорожными перемещениями ночных мотыльков, особенно крупных в этих местах. Мотылькам мешал огонь, они не могли успокоиться.

— Ты устал, — не спросила, а как-то по-матерински сочувственно признала Лу Ю.

— Нет, — сказал он. Помолчал и добавил мягче: — Нет.

— Они там притихли.

— Это ничего.

— О чём ты сейчас думаешь?

— Я говорил тебе о своей матери… Так вот, я чуть не убил её во сне.

— Это всего лишь сон. Пустое.

— Не знаю. Есть толкователи снов. Они говорят, что сны — это предупреждение духов.

— Есть и шаманы, которые вызывают дождь. Да только у них не получается.

Старик хмыкнул, ему понравилось. Он повернулся лицом к Лу Ю:

— По-моему, ты знаешь больше, чем говоришь.

— Все знают больше, чем говорят, даже дети, — улыбнулась она. — Вот ты хитрый: говоришь одно, а думаешь другое. И смотришь, что скажут люди. Разве неправда?

— Ты и это видишь?

— Когда женщина любит, она видит насквозь. Её трудно обмануть.

— А мужчина?

— Мужчина — не доверяет.

Рука старика сжала её руку.

— Хочу тебе сказать разные хорошие слова. Но забыл. Когда-то давно самой первой жене говорил. А что говорил, не помню.

— Не вспоминай. Эти слова принадлежат той женщине.

— А ты?

Она погладила его по волосам:

— Давай я налью тебе чаю.

— Не люблю я этот ваш чай. — Подумал и махнул рукой: — А и то, налей.

Лу Ю плавно высвободилась от него и, мелко переставляя ноги, подлетела к чайному столику. Плеснула в чайник кипятка и через несколько минут, отступив на расстояние, пустила из длинного носика струю точно в фарфоровую пиалу — старик не признавал маленьких китайских чашек. Затем она положила в чай кусочек бараньего сала, как ему нравилось, и так же стремительно вернулась к нему с пиалой в руке. Он взял, поморщился и отхлебнул. Ему хотелось сделать ей приятное, а ей приятно было угощать его чаем.

— Почему у тебя такое печальное лицо? — спросила Лу Ю нежным голосом.

— Неужто печальное?

— На нём следы душевного беспокойства.

— Хм, многие хотят залезть мне в сердце.

— И я. Я тоже хочу. Залезть, — она царапнула его за грудь, — и там остаться.

Старик рывком притянул её к себе и заглянул в её чёрные глаза.

— В сердце моём жарко будет.

— Авось уцелею. — Она приблизилась к его уху: — Лишь бы тебе самому не сгореть.

— Помолчи!

— Как скажешь, любимый.

Он встал. Потом долго ходил взад-вперёд по шатру, маялся. Сцепил пальцы в один кулак. Потом сел на кошму возле неё.

— А ты умна. Э-э, как умна. — Он поднял на неё тяжёлые, выпуклые веки, из-под которых глядел твёрдый, как полено, глаз. — Тогда скажи. Никто не может меня победить. И не победит никто. Я знаю. — И вдруг закричал, потрясая сцепленными руками: — Так почему я чувствую себя побеждённым?!

Это было слишком. Лу Ю схватилась за голову. А каан резко развернулся к ней спиной. Она не знала, что ему сказать. Это было слишком. Такие признания даром не проходят. И Лу Ю тихо спросила:

— Куда ты теперь пойдёшь?

— Я ещё не решил.

— Иди на запад, на персов. Там столько богатства. Я видела их купцов. У них такие кони, каких я не встречала во всю свою жизнь.

Его спина сгорбилась, плечи обвисли.

— Зачем? — глухо спросил он. — Всё их богатство уже моё.

— Его надо взять.

— Нет, я пойду в степь, домой. А там поглядим.

После долгого молчания Лу Ю робко тронула его плечо и сказала:

— Послушай, это всё сны. Нельзя верить снам. Иначе они станут вещими.

— Хорошо, — он не повернулся, — ступай к себе. Завтра много забот.

Склонив голову, Лу Ю выскочила наружу. Чёрное небо было затянуто дымом, отчего звёзд было не разглядеть. В скрытых тьмой предгорьях гудел сдержанный рокот, по своей напряжённости сравнимый с замиранием природы перед бурей. Налетел сильный ветер. Лу Ю поспешила к своему шатру. По дороге ей повстречался кидань Елюй Чу-цай. Он сидел на камне и не то спал сидя, не то смотрел на чёрную, без огней, громаду обречённой крепости. Елюй Чу-цай не видел тангутскую принцессу. Она сама подошла к нему и вежливо вздохнула. Кидань обернулся. Вытянутое лицо его не выдало никаких эмоций.

— Завтра здесь будет жарко, — сказала Лу Ю улыбаясь.

— Возможно, — ответил кидань не вставая.

— Они там хорошо подготовились?

— Не знаю.

Повисла неловкая пауза. Шёлковые одежды трепетали на ветру. Лу Ю поправила выбившиеся пряди.

— Я слышала твой разговор с этим несчастным, — сказала она, не переставая улыбаться.

— Ну да, ты же понимаешь ханьский.

— Он просил убить его.

Кидань молчал.

— Я думаю, что ты сделал хорошо, — добавила она и больше не улыбалась.

Кидань продолжал молчать.

— Не бойся, я никому не скажу.

— Я и не боюсь, — сказал Елюй Чу-цай.

— Ладно.

Она повернулась, чтобы уйти, но задержалась. Белки глаз сверкнули в темноте.

— Ты пожалел его, — сказала она.

— С чего ты взяла?

— Ну как же… Я сама видела.

Елюй Чу-цай пожал плечами.

— Жалость… Как на монгольском «жалость»? Я и не знаю. А ты?

Он опять не ответил.

— Странно… — промолвила она зачарованно. — Странно.

— Что?

— То, что бывает такое.

Лу Ю спрятала руки в халат и побежала прочь.

7

Ещё не рассвело, а земля уже гудела от топота тысяч копыт. Этот гуд заглушал голоса суетящихся внутри крепости жителей. Среди них было слишком мало воинов, и потому все, включая женщин, стариков и детей, безропотно втянулись в лихорадочную работу по обороне города. У них всё-таки была вода, и еды хватило бы на год, если расходовать её с умом. Главы родов с обречённостью приговорённых к казни выдали все свои запасы, лишь бы крепость держалась. Небо было черно от испуганных птиц. Никто не верил, что город устоит. Каждому было ясно — это конец и никаких чудес не предвидится.

— Псы! — то и дело срывался самый именитый из волкодавов Кипчудук, ценой состояния умудрившийся спасти свой род от гибели в самом пекле монгольского нашествия, а теперь вот отчётливо понимавший, что лишь продлил ему жизнь и уже завтра этого рода на земле не будет. — Псы! — ревел он, сгорая от бессильной ярости. — Ломайте столы, сундуки, всё ломайте! Тащите котлы из подвалов! Эй, вы! Ну! Открывайте зинданы! Наружу всех! Уже не разберёмся! Саблю каждому — и на стену! Давай! Псы! Живее! Живее! Давай! И мулл туда же! С оружием! Всех!.. Молиться больше не надо. Аллах нас оставил.

После того как нескольких плачущих женщин зарезали прилюдно и ещё кому-то за истерические причитания отсекли голову, в городе установился суровый дух сосредоточенного действия. Ремесленники бросили свою работу и влились в ополчение, как, впрочем, и чиновники, и больные, и старики, и преступники, и главы богатых родов со всей своей челядью, даже евнухам и сочинителям нежных газелей и тем всучили копья и рогатины. Город поделился на две неравные части: на тех, что взялись за оружие и разместились на позициях, которые выбрали волкодавы, и тех, что обеспечивали их едой, оружием, бинтами, самым необходимым. Горели костры под чанами, наполненными смолой и нечистотами. Наладили три катапульты и установили на площади. Женщины возились с кухней. Младшие дети бегали с поручениями, а те, что постарше, вооружившись, чем смогли, вместе с другими воинами как зачарованные прилипли к бойницам. То, что открылось их взору, сковывало души тоскливым страхом.

Всюду, куда дотягивался глаз, всюду наблюдалось оживлённое движение. Несмотря на кажущийся хаос, в нём явственно угадывалась угрожающая осмысленность и воля приказа. Пеших не было. В жёлтой завесе пыли крутились конники, в большинстве своём вооружённые лишь луками, с притороченными к седлам высокими колчанами, куда-то неслись, замирали на месте, вновь перемещались, оглашая окрестности рваными гортанными выкриками. Вида самого что ни на есть обыкновенного, они и смотрелись простыми пастухами-кочевниками. В них не было пышности хорезмской кавалерии, и даже начальники мало чем отличались от рядовых воинов. Но в этом пренебрежении внешним лоском, в обыденности повадок проглядывала крепкая сила ремесленников.

С какого-то момента в манёврах монголов наметился неуловимый смысл. Как в течении воды, несущейся к водовороту, постепенно определяется некая округлая геометрия, так и беспорядочное движение монгольской конницы незаметно свилось в слаженное действие, направляемое крепкой и уверенной волей. Внезапно конники выстроились в ряды, убегающие в неоглядную даль серыми тенями, плотно охватив живым кольцом город. Никто на стенах не услышал приказа, но, постояв некоторое время, передние ряды монголов практически одновременно ринулись к подножию Кешекента, переходя по мере приближения в галоп. И вся человеческая масса сразу дрогнула и сдвинулась с места.

С диким визгом монголы подлетали к стенам на близкое расстояние, не останавливаясь, срывали луки с плеч и, выпустив по нескольку стрел, резко поворачивали назад. За ними шла новая волна лучников, за ней — другая, и другая, и ещё, ещё — и так до бесконечности. Воздух наполнился ужасающим свистом монгольских стрел, мириадами летевших через крепостные стены внутрь города. Люди падали наземь, зажав уши. Жалкие попытки ответить нападавшим провалились: слишком напористой была атака кочевников. Вблизи оборонительных укреплений мостовые усеялись телами сражённых. Казалось, стрелы заполнили собой весь мир. Они били в каменные стены домов и с деревянным стуком сыпались на головы жителей. Дети кидались подбирать их и сами попадали под шальной обстрел.

Бог весть откуда к подножию крепости выскочил гнедой жеребёнок. Насмерть перепуганный, он метался между стен и набегающей конницей, как бумажная игрушка, подламывал ноги, спотыкался, вскакивал и даже уже не вздрагивал от страшного грохота. Хрупкая фигурка то и дело выныривала из клубов пыли, когда казалось, ему настал конец.

Кто-то обратил на него внимание стоявшего на возвышении каана, и тот приказал вытащить жеребёнка.

Волны всадников одна за другой накатывали монотонно и неотвратимо. Оглушительный свист летящих монгольских стрел не прекращался до полудня, когда на штурм двинулись толпы пленных, вооружённых короткими саблями, с длинными лестницами, верёвками и осадными крюками. Прикрываемые лучниками, они полезли на стены.

Но кешекентцы наконец освоились в этом аду и взяли себя в руки. Довольно легко им удалось отбить натиск подневольных и потому вяло дравшихся соплеменников. Кипчудук даже воспрянул духом, словно был сделан первый шаг к победе. Мало кому удавалось добраться до бойниц, в основном их били сверху.

Однако на смену павшим монголы гнали новых. Многие из них, как муравьи, тащили на себе каменные глыбы и обкладывали ими крепость, подтягивали к её подошве раненых и убитых, сокращая таким способом путь на стены. Чтобы не измотаться в бессмысленной борьбе с ними и понимая, что у монголов найдётся ещё не одна тысяча таких несчастных, Кипчудук запретил расходовать на них смолу и ограничился лишь спорадическими обстрелами из луков — благо стрел в городе было хоть отбавляй.

К вечеру каан пришёл к выводу, что пора, и на город были брошены пешие тумены уйгуров, киргизов, кипчаков. Монголов среди них было немного. Перед собой они выставили толпы мужчин в качестве хашара, взятых из соседних селений. Их задача была стать первой кровью решительного штурма. Именно они лезли на рукотворные валы из камней и людских тел, возведённые вдоль крепостных стен, карабкались по лестницам и вступали в бой, преимущественно неравный. Они были настойчивы, эти люди, поскольку знали, пощады не будет ни спереди, ни сзади. С ними приходилось драться всерьёз. В тех местах, куда каан направил лучшие силы, на головы атакующих полились кипящие нечистоты. Люди сыпались с лестниц, как спелые яблоки. Из-за стен вылетели несколько огромных горшков с горючей смесью и упали в самую гущу столпившихся под воротами монголов. Горшки с грохотом взорвались, забросав всё вокруг горящим огнём, легко прожигающим латы. Атакующие беспомощно сгрудились перед стенами, превратившись в серую, копошащуюся массу, похожую на упавшего на бок слона.

Постепенно стало понятно, что штурм захлебнулся. Каан приказал отойти.

Другой день начался той же атакой лучников. Только на этот раз они забрасывали город горящими стрелами. Через пару часов город вспыхнул. Тушить было нечем, и многое выгорело дотла из-за усилившегося ветра. Монголам удалось поджечь две катапульты. Пламя с них перекинулось на огневые кувшины, которые заплевали жгучей смесью всю площадь и суетившихся на ней людей. Сгорели амбары с зерном, несколько коровников со скотиной, оружейный склад. Это было пострашнее человеческих жертв.

Практически сразу толпы монгольских воинов со всех сторон в одночасье ринулись на стены. Каан демонстративно удалился в шатёр Лу Ю, тем самым давая понять, что рассчитывает на безусловное взятие такой, в сущности, несерьёзной твердыни уже теперь. Он не желал даже слышать о том, чтобы собрать осадную технику на месте, коль скоро не вышло протащить её через горы. Его занимала лишь расправа над поверженными мятежниками.

Абсолютно беспрепятственно, можно даже сказать, в странной тишине монгольские воины, прикрываясь хашаром, достигли крепостных стен, свободно приставили к ним сотни лестниц и полезли наверх, по-прежнему не встречая сопротивления и даже не видя противника. Казалось, осаждённый город обезлюдел. Но стоило первому шлему ордынца подняться над краем стены, как в ту же минуту из боевых проходов вынырнули вооружённые топорами и рогатинами ополченцы и обрушились на врага с таким остервенением, какого никто не ожидал. Пошла рубка. Мир в мгновение ока переполнился криками, стонами, лязганьем сабель, тяжёлыми ударами палиц. Из выступающих сторожевых башен по наседавшим монголам открыли прицельную стрельбу опытные бойцы из тех пришлых баламутов, что подбили мулл города к бунту. Лестницы сбрасывались вместе с облепившими их воинами. Время от времени на головы атакующих выплескивалась раскалённая смола и кипящие фекалии, распространявшие такой дикий смрад, что даже монголы не выдерживали, а кое-кто из угодивших под них так и вовсе валился без чувств. Кому-то удавалось вскарабкаться на стену и вступить врукопашную, но ненадолго. Кешекентцы, как пчёлы, облепляли таких гостей и в худшем случае, если не получалось справиться, падали вместе с ними вниз. Всё слилось в один бесконечный, нечеловеческий вой.

С какого-то момента фронтальная стрельба со стен стала перекрещиваться с фланговым обстрелом с башен, образуя на подступах к ним зону сплошного поражения, в то время как монгольские лучники, засыпавшие кешекентцев стрелами, не могли получить таких результатов в отношении врага.

Субэдей первым понял, что и этот приступ провалился, и, чтобы сберечь силы, решил обратиться к каану с предложением отступить. Каан выслушал его в мрачном молчании, потом оглянулся на Лу Ю и вдруг спросил:

— А жеребёнок? Где жеребёнок?

— Жеребёнок? — не понял Субэдей и тут же заверил: — Сейчас узнаю.

— Я посылал за ним десятку.

— Насколько мне известно, — вмешался Елюй Чу-цай, склоняясь в поклоне, — его не успели спасти, великий хан. Слишком поздно.

— В таком случае, — медленно произнёс каан, — и десятника, и всю десятку казнить. Немедленно! Сейчас! — рявкнул он и вышел из шатра.

8

Вот уже больше года маленький отряд монгольских головорезов блуждал по землям Сун и Цзинь, Гоби и Ся, пытаясь догнать неизвестно куда ускользающую орду. Иногда начинало казаться, что задача эта невыполнима, поскольку перемещения войск каана были непрерывны и непредсказуемы, а скорость движения самого отряда определялась возможностями белого осла, на котором ехал упрямый лайчжоуский монах, и возможности эти были весьма ограниченны по сравнению с ходом коня, верблюда или хотя бы кибитки.

Дороги были переполнены шайками одичавших убийц, способных жрать людей заживо, и столкновения с ними были главной головной болью отряда. Другая забота поджидала на каждом ямском стане, где им сообщали о новой перемене маршрута орды. Сначала их было сто, и сотник чувствовал себя сотником, то есть уверенным в себе начальником. Но в бесконечных стычках с разбойниками силы постепенно таяли, и сотник начал опасаться, что если так пойдёт дальше, то в скором времени ему, чего доброго, останется командовать десяткой.

Монаха монголы закрывали собой, и часто стрелы, предназначенные ему, убивали их. Никто из них не испытывал к нему тёплых чувств, а сотник так и вовсе питал отвращение, но таков был приказ каана: доставить монаха целым и невредимым — поэтому первый и лучший кусок из котла всегда был ему. Сам монах воспринимал всё это бесстрастно, если не сказать равнодушно. Во время стычек он садился на корточки и прижимался к ослу, как будто от страха. Но это вряд ли. Он ничего не боялся. В его отношении к людям сквозила лёгкая отчуждённость, прикрываемая вежливостью, а вот мир без людей вызывал у него живой интерес. Он мог часами наблюдать за перемещением букашки по листу, отыскивая в нём скрытый смысл, или собирать какие-то травки для заваривания чая. Монголам всё это было неинтересно, они видели в нём в лучшем случае ценное животное, которого захотел каан.

Общался с монахом один телохранитель Лю Чжун-лу, да и те разговоры сводились в основном к бытовым вопросам: что с погодой, далеко ли до города, — однако, в отличие от монголов, его уважение к монаху оставалось неизменно высоким, хотя видимых причин к тому за всё время пути как-то не проявилось. Монах ни разу не спросил, для чего он понадобился великому каану, не предположил и даже ни разу не коснулся этой темы, и вообще держал себя как беспечный бычок, ведомый на заклание.

У монаха был с собой сундучок с массой каких-то предметов: ножичков, амулетов, приправ к пище, камешков и прочей чепухи. Как-то сотник, напившись хмельной дряни из фляги нищего странника, не понявшего, что ему говорят, и за то тотчас убитого, выхватил сундучок у монаха, когда тот собирался подстригать бороду.

— Я хочу знать, — прорычал он заплетающимся языком. — Может, там отрава.

Лю Чжун-лу вырвал из ножен саблю и приставил её к горлу монгола. Одуревшего сотника остановил не столько клинок, сколько полный стали взгляд чжурдженьского телохранителя. Монголы вскочили на ноги. На мгновение все замерли. И тут монах просеменил к сотнику, которому едва доставал до плеча, вежливо забрал у него свой сундучок и вернулся к прерванному занятию как ни в чём не бывало. Лю Чжун-лу решил, что пришёл его конец. Он быстро убрал саблю в ножны и поклонился.

— Думаю, Сын Неба оценит твою сдержанность, — пробормотал он.

Сотник тряхнул головой и, не проронив слова, направился к своим воинам. Теперь оставалось ждать удара в спину. Но ничего такого не последовало. Протрезвев, сотник, видимо, решил сделать вид, что ничего не помнит. Более того, он попросту перестал замечать монаха. Так было спокойнее. Больше шансов не прибить его ненароком, как муху. Но вместе с тем он стал бдительнее следить, чтобы с головы монаха не упал ни один седой волос.

Тогда же монах попросил Лю Чжун-лу больше не заступаться за него.

— Почему? — удивился чжурджень.

Монах взял в руки два одинаковых камня, взвесил их.

— Видишь? — спросил он. — Один уравновешивает другой. Зачем мешать тому, что идёт по закону сущего? Когда надо, дао сам положит песчинку — на этот или на тот.

Все другие дни монах в основном сидел на месте, погружённый в себя, и либо неслышно разговаривал с ослом, либо ковырялся в своём сундучке, либо мычал себе что-то под нос. Иногда он бродил по полям, собирая полезные растения, затем высушивал их и раскладывал по баночкам.

Вообще-то Лю Чжун-лу ожидал от него каких-нибудь откровений, каких-нибудь неожиданных чудес. Но их не последовало. Монаху не было дела до сопровождавших его людей. Однако, удивительное дело, находясь возле монаха, телохранитель всё равно как будто бы безмолвно разговаривал с ним о наиболее важном, что есть, для любого человека, разговаривал много и столь искренне, что душа сама раскрывала крылья, воспаряя над прекрасным и безразличным миром, полным сиюминутных страстей и бесплодных иллюзий.

«Нет смысла бояться, — думал чжурджень, всё глубже постигая простоту своих мыслей. — Всё во мне».

В один из тёплых вечеров, сидя на берегу реки, текущей в пустынной, каменистой местности, ожидая, когда монголы надуют бычьи шкуры, чтобы переправиться самим, а местные рабы соорудят плот для монаха и его осла, телохранитель Лю Чжун-лу увидел на горизонте два заходящих солнца. Одно было большое, красное, зыбкое, на него трудно было смотреть. А другое — поменьше, холодное и синеватое. Его можно было спутать с луной, но это, несомненно, было солнце. Перетягивая шкуру, сотник злобно ворчал: «Я о маме своей так не заботился», — имея в виду плот для осла. Другие тоже были заняты делом. Никто не следил за солнцем. Телохранитель почувствовал, как корни волос на голове покрылись испариной.

— Э-э, — слабо крикнул он, поднимаясь, — э-э-э.

Монголы остановились и тоже уставились туда, куда смотрел чжурджень. Рабы вытаращили глаза и рухнули на колени, закрыв головы руками.

— Что это? — трясущимся голосом спросил рядом стоявший монгол, обращаясь почему-то к монаху.

— Да, — присоединился Лю Чжун-лу. — Что?

Старый монах спокойно посмотрел на одно солнце, потом на другое и буркнул что-то.

— Чего он сказал?

— Сейчас пропадёт, — перевел чжурджень пересохшими губами, не отрывая глаз от горизонта.

Через некоторое время солнце размером поменьше медленно растворилось в воздухе. Монголы вперились в монаха, который, обмахиваясь веером, с выражением блаженства глядел на сверкающие воды реки.

— Он что, колдун? — спросил сотник.

— Нет, — сказал чжурджень неуверенно. — Но лучше его не обижать.

Монголы постарались забыть этот случай, но теперь их не надо было убеждать в том, что животное, которое они охраняют, и впрямь ценное, потому что его хозяин стоил целой луны.

В тот же день на листе бумаги тонкой кистью монах написал следующее: «Прошли мы уже десять тысяч ли и, может быть, пройдём столько же. Видели нищих, царей, жрецов, селения, храмы, руины, убогих, весёлых и мёртвых. Всюду роскошь и бедность, бок о бок, как брат и сестра, как мышь и змея. Всюду скорбь. В здешней стороне утром холодно, днём тепло, ночью опять холодно. Зверей не видно. Есть птицы. Деревья рубят, чтобы было тепло. Рыбу едят. Они говорят — небо. А где вода? Земля? Воздух? Нет ничего, и есть всё. Такова мудрость сущего. Видел вчера котёнка. Какое счастье не знать, что уцелел!»

В конце он добавил стихи, которые сочинил сам: «Утки летят на войну — значит, скоро зима. И если четыре пальца — это четыре времени года, то что означает пятый? Уж не он ли Всё?»

9

Между честью и доблестью должен размещаться ум. Он не позволит двум этим павлинам распустить хвост и наделать роковых ошибок. Поэтому через пару недель изнурительных и бесплодных атак каан собрал военный совет. За прошедшее время многое произошло. У монголов почти иссяк хашар, и, чтобы пополнить число пленных, закрывающих своими телами идущих на штурм ордынцев, требовалось время, пока их пригонят из отдалённых областей. Само войско несло неоправданные потери, оборонявшиеся бились с отчаянной свирепостью, несовместимой со здравым смыслом, ибо в городе уже не осталось чему полыхать, смола кончилась, стрел не хватало, люди гибли сотнями. Более того, монголы всё-таки собрали катапульты и теперь целыми днями обстреливали крепость со всех сторон горшками с горящей нефтью или с китайским порохом и каменными глыбами, расколошматив уже четыре башни и большинство бойниц. По их впечатлению, на врагах живого места не осталось. И всё же они держались. Мужчин сменяли женщины, женщин — дети, детей — старики.

Волкодавы и простолюдины дрались на гребне стен вместе с рабами самого низкого звания. Весь чёрный от копоти, остервеневший до озверения, в лохмотьях из драгоценной парчи, Кипчудук искал глазами монгольского хана, а когда увидел его, стоявшего возле шатра, то рукой с только что отсечёнными в бою пальцами показал ему непристойный жест, понятный без толмача.

— Жопу бы тебе натянуть, — проворчал каан, удаляясь.

— М-да-а, — тихо заметил Елюй Чу-цай, — настоящий зверь, тем более загнанный, никогда не сдаётся.

На него оглянулась Лу Ю. Она слышала. Ноздри её трепетали. На скулах пылал румянец.

Позже в своём шатре, облокотись на подушки, она шепнула задремавшему каану:

— Загнанный зверь никогда не сдаётся, мой господин. Его можно или убить, или обмануть.

Военный совет проходил в гэре каана. Нойоны полукругом уселись перед вождём, сложили на коленях руки, прикрыли глаза. Каан позволил каждому высказать своё мнение о происходящем. Они знали, что могут говорить всё, что думают. Из услышанного можно было сделать вывод, понятный и без слов: в ближайшие дни, если не чудо, город не взять; стены настолько крепкие, что вряд ли удастся пробить в них брешь; осадные башни бессмысленны — их не подвести к стенам, стоящим на возвышении; рек рядом нет, а значит, нет и плотин; природа источника, бьющего в городе, загадочна, как загадочны и условия его ликвидации; подкоп невозможен — камень; в городе есть запасы еды и какой-никакой человеческий ресурс. Насколько может затянуться вся эта катавасия, предсказать трудно.

Однорукий тёмник Жэлхэн предложил ждать.

— Чего? — грубо спросил каан. — Когда они нарожают новых бойцов?

Жэлхэн втянул голову в плечи. Однако всем было ясно, что глупо просто так терять головы монголов под стенами маловразумительной, смешной цитадели, от которой ничего не зависело. Обмен мнениями закончился.

— Утром начнём переговоры. Они выйдут. Потом мы их возьмём, — подвёл черту каан.

Нукеры молча склонили головы. По правде говоря, каждый из них давно подумывал об этом.

На заре монгольская армия выстроилась вокруг крепости. Бил сильный ветер. Гривы низкорослых коней мотались из стороны в сторону. Скуластые лица воинов, пустые и безучастные, множились до самых дальних предгорий. Из расщелины между скал сперва одиноким проблеском, но уже через минуту прямым, расширяющимся лучом проглянуло солнце, покрасив часть войска охрой. Ни одна сотня не двинулась с места.

На высоком холме в окружении ближайших нукеров замер каан. Позади возле шатра на длинном шесте болтались девять хвостов белого яка. По правую руку каана в лисьей шапке сидела Лу Ю. Её лошадь беспокоилось, и ей приходилось натягивать удила.

Оглушающая тишина накрыла долину. Лишь холодный вой ветра над перетоптанной в глину землёй.

Странно, но стены города были пусты. Оборона исчезла, хотя само по себе это ничего не значило.

Из крайнего ряда монгольской сотни выступил одинокий конник. Неспешным ходом направился к плотно замкнутым воротам крепости. Подойдя ближе, он остановился, задрал голову и огляделся. Ни души. Тогда, набрав в лёгкие воздуха, зычным голосом он прокричал:

— Храбрецы Кешекента! Это я, витязь долины, князь купцов Алишер! Вы знаете меня! Великий монгольский хан желает говорить с вами! Вы смело дрались, но настало время договариваться! Вы знаете, монголам можно верить! Пришлите ваших послов, и никто не погибнет! Вы будете жить, если забудете слово «бунт»!

Не дождавшись ответа, Алишер, когда-то за приличную плату сопровождавший караваны в здешних краях, повернул коня и, сбиваясь на бег, быстро вернулся назад.

Солнце залило долину свежим утренним светом.

Пауза затянулась, и Субэдей намеревался уже вновь послать Алишера к бунтовщикам, чтобы повторить предложение, когда произошло нечто неожиданное. Сперва послышались мужские голоса, много мужских голосов, которые слаженно тянули одну бесконечно повторяющуюся скорбную интонацию. Спустя некоторое время в разных местах крепости среди остывших руин стали появляться люди. Страшно измождённые, в крови и саже, они подходили к краю стены и, постояв секунду, безмолвно падали вниз. На смену им поднимались новые и также бросались в бездну. Это были мужчины, крепкие, полные сил. Женщины с детьми на руках, старухи, опирающиеся на локти своих сыновей. Это были старики с клюками и подростки, муллы и наложницы, тюремщики и евнухи, кузнецы и поэты, беи с мальчиками и попрошайки. Ветер отчаянно рвал на них одежды, путал волосы. Постояв на краю, они безропотно делали шаг вперёд. Многие плакали, но никто не рыдал в голос. Потом смолкли и поющие голоса мужчин, поскольку муэдзины последовали за остальными. Раздавались лишь стоны тех, кому не посчастливилось разбиться насмерть.

Последним на стену выполз Кипчудук. Грузный, страшный, с растрёпанной синей бородой, он задержался дольше других; с трудом, опираясь на саблю, поднялся на ноги и жадным взором обвёл ряды монгольских всадников. Сперва он бросил саблю, и она мягко упала на тела его дочерей, потом прыгнул сам.

Монголы равнодушно наблюдали. Им было всё равно. Прошло время, прежде чем они неспешно со всех сторон двинулись к крепости, ворота которой так и остались заперты изнутри.

10

— А что, этот твой Будда богатый был человек?

С луком за спиной и притороченным к седлу колчаном, каан вместе с Лу Ю ехал по широкому полю, полному высокой, до самого колена коня, ярко-зелёной травой. Ветер загребал её пятернёй то в одну сторону, то в другую.

— Он был принц. Конечно, богатый. У него был дворец, слуги.

— Получается, ваш бог — просто хан.

— Нет, он бросил свой дворец, потому что увидел бедность, болезни, смерть. И сам сделался нищим. Сам, понимаешь?

— Ради чего это? Вот если я брошу всё и стану нищим, что будет?

— Нет, главное не в этом. Он был принцем, нищим, а стал Буддой. Этого мало, что-то изменить в своей жизни. То есть снаружи. А он высвободился из себя. Ну как это? Переместился. Обрёл нирвану… Я не знаю, как сказать.

— У нас есть такие шаманы. Смотришь — вроде он. А так, говорит, Небо видел, с духами разговаривал.

— Ну, как сказать… Просветление. Когда свет — в самом тебе. И смерти нет.

— Как это нет?

— Смерти нет. Потому что ты знаешь… владеешь собой. Ты переходишь из одного тела в другое, из одного состояния — в другое. И так вечно. Тело — не важно. Как одежда.

— Смотря куда, — усмехнулся старик. — Если в приличного человека переходишь, богатого, сильного, тогда, конечно, хорошо. А если в раба, тогда как?

— Ему не важно. Ничто не сравнится с нирваной. Земная жизнь — лишь отблеск того, что скрыто в каждом человеке.

— Значит, Будда просто задумался.

— Не знаю… Может быть, так.

— Разве можно поклоняться человеку, который просто задумался?

— Он познал правду, — помолчав, ответила женщина.

— Э-э, что правда, — скривился старик. — Я тоже знаю правду. И ты знаешь правду. Зверь тоже правду знает. Что с того? И куда ни кинь, правда — всегда в силе.

Каан остановил коня, замер, втянул в себя воздух, осторожно снял лук с плеч и заправил стрелу. Он словно впивался в окружающее пространство, словно старался слиться с ним. Через мгновение из травы выпорхнул рябчик. В ту же секунду стрела каана сбила его. Они подвели коней к трепещущему пёстрому комку.

— Вот видишь, — сказал старик мрачно. — Лучше хорошо знать это, — он обвёл рукой поле, — чем это, — и постучал себя по груди. — Во всяком случае, будешь сыт.

— Зажарим?

Он брезгливо поморщился:

— Э-э-э, птицу есть, что это?

Уйдя пониже, в подбрюшье гор, каан задумал охоту (дело почти священное для монгола), приготовление к которой мало чем отличались от военной операции. Решено было широким охватом взять холмистую долину, покрытую редкими лесами и выступающими ни с того ни с сего коронами скал. Целый тумен рассредоточился по огромной территории, чтобы скоординированными действиями загонщиков и ловчих вывести на открытое поле всю живность, обитавшую в здешних краях.

Как ни странно, но каан почему-то не испытывал ожидаемого азарта от охотничьих хлопот. А ведь именно эта забава всю жизнь доставляла ему самую сладкую радость. Что-то мучило его, точило, словно угроза, о которой знаешь, что она обязательно где-то есть, но которую не можешь не то что обнаружить, но даже понять, откуда она возникнет. Тонкий нюх хищника томился предчувствием утраты.

Кешекент не оставил в нём никакого следа. Он даже не распорядился сровнять его с землёй. Однако запах живой крови возбудил. И оттого страстное желание вернуться наконец назад в степь столкнулось с безотчётной жаждой битвы. Он то рассылал во все концы требования отчёта о состоянии дел, а получив, не мог вспомнить, с чего это; то погружался в охотничью лихорадку и загонял коней насмерть; то дни напролёт лежал в юрте, уткнувшись в одну точку перед собой; то учинял расправу, казнил и миловал, вёл отряды карателей по одному лишь намёку на смуту; то спал. Он мёрз и изнывал от жары одновременно. Ему как-то неможилось, и однажды, наблюдая с высокой скалы за манёврами загонщиков, он между прочим сказал сидящей сзади Лу Ю:

— Я так думаю, что вскоре мы пойдём к тебе в гости. Хочешь царство?

Он сказал это так, бездумно, вовсе не желая идти походом в Си-Ся, и сразу забыл о своих словах. На самом деле он готовился к возвращению в Керулен, это знали ближайшие орхоны и потихоньку уже снаряжали кибитки.

Ночью он спал, как всегда, тревожно. Лёжа на плоской войлочной кошме, ничем не отличающейся от той, на какой спал в детстве, старик ворочался с боку на бок и время от времени постанывал. Ему опять снился этот буйвол, который был его матерью, и опять он не мог решиться кинуть в него копьё. Буйвол глядел влажным глазом и не двигался с места, словно предлагал ему самому принять решение. Но он не мог. «Не знаю, — говорил он, страдая, — если ты буйвол, я убью тебя, но если ты мать моя, как поднять на тебя руку?» Буйвол молчал. Вдруг откуда-то вырвалась птица. Он вскинул копьё к плечу. «Осторожно!» — крикнула мать.

Каан открыл глаза. Сверху, из самого купола юрты, на него падало голубое в свете луны остриё ножа. Он успел увернуться — нож лишь царапнул висок. Откатившись в сторону, каан вскочил на ноги. В темноте кто-то готовился к нападению. Прыжок! — непроизвольным ударом локтя он отбросил от себя чьё-то лёгкое тело, нагнулся и сильно дунул на угли. В слабом свете вспыхнувшего огня в глубине юрты он разглядел Лу Ю. На ней была одна короткая белая рубашка. Обеими руками она сжимала клинок.

Потрясённый, каан замер перед ней, не в силах вымолвить слова. Лу Ю часто дышала и переминалась с ноги на ногу, держа нож перед собой. Волосы растрепались, глаза сверкали такой лютой ненавистью, какую трудно было в ней представить.

— Ты что?!

Он стоял перед ней огромный, сильный. Должно быть, она поняла — ей не справиться, шанс упущен, поскольку, ткнув ножом воздух, прошипела:

— Принцессу захотел? А шлюху из тангутского гарема?

Она была похожа на разъярённую дикую кошку.

— Дэв! Дэв! Не будет тебе! Дэв!

С пылающим от гнева, окровавленным, мёртвым лицом, каан сделал несколько тяжёлых шагов, встал на месте и коротким ударом ладони сбил женщину с ног. Она отлетела на подушки, так и не выпустив нож из рук, перевернулась и поспешно забилась в угол. Голые колени мерцали в полутьме. Каан сделал ещё один шаг. Она резко выпрямилась. Лицо её лоснилось от пота. Рывком раздвинула колени, оскалилась и с истошным визгом: «На! На тебе! На!» — вонзила нож себе в чрево.

В юрту ворвалась охрана. Каан стоял неподвижно, точно дуб, кулаки стиснуты до дрожи, лицо скрыто тьмой. В углу, подтянув колени к груди, скорчилась тангутская принцесса. Только по сведённым судорогой, неестественно выгнутым плечам можно было понять, что она жива.

— Заберите её, — прохрипел каан. — Отнесите в горы.

Он перевёл дух и вдруг заревел так, что у охранников душа рухнула в сапоги:

— На носилках! К диким зверям суку! Одну! И чтоб не подохла! Шкуру сдеру!

Сломя голову наладили носилки, аккуратно погрузили на них окаменевшее от боли лёгкое тело, накрыли попоной и осторожно вынесли вон.

Старик остался один. Бесцельно пошёл к выходу, остановился и вернулся назад. Он как-то обмяк, потух. Хмурясь, постоял перед кострищем, потом нагнулся, выхватил переливающийся уголь, подбросил на ладони и крепко зажал в кулаке. Затем медленно присел на корточки и так замер. На лице его не дрогнул ни один мускул. Только по лбу к переносице струились жирные капли пота.

11

Ещё он созвал курултай, на котором часто умолкал на полуслове и продолжал уже о другом, если вообще продолжал. Курултай обставили пышно, с какими-то немыслимыми церемониями, на которые он не обращал внимания. Вырядили даже коней, а сами сверкали почище содержимого сундука у багдатского процентщика. Каждый шаг знатных нойонов отзывался тяжёлым звяканьем всевозможных драгоценных украшений, прилаженных куда попало. Старик был снисходителен к такой слабости. Им и в голову не приходило, что рядом с иными из них каан выглядит как бедный пастух.

Он назначил наместников, а также сухо объявил, что сразу после окончания охоты пойдёт на тангуров, предварительно побывав в Керулене. Это, собственно, всё, что хотел он сказать орде. Когда забили в бубны, он поднялся и, не замечая торжеств, пошёл в свою юрту. Курултай оборвался. К трапезе приступили тихо, сдержанно, пока не перепились и вдоволь не наорались. Многие заметили, что каан не тот, даже подумали: каан не тот. Однако никто не пикнул.

Охота сразу пошла не так, как рассчитывали. Гористая местность с быстрыми реками, перепадами ландшафта и хоть редкими, но многочисленными лесами оказалась трудна для кочевников. Когда через дыры в раскинутой загонщиками сети легко просочились целые стада оленей, кабанов и прочей живности, каан распорядился начать всё сначала и запустил вперёд отряды разведчиков, которым приказал досконально обследовать местность и определить лучшие направления для слаженных действий охотников. Он самолично носился из отряда в отряд, стараясь для каждого уточнить задачу в предстоящем гоне, хотя это было странно и непривычно, ибо обыкновенно он делал то же самое не сходя с места. Свита едва поспевала за ним. Ставку свою он разместил там, куда, по его расчёту, должны выйти угодившие в ловушку звери, и тогда лишь от его решения будет зависеть их участь.

Сотники крутились как ужаленные. Они ждали расправы за провал гона, но, к общему удивлению, никого не наказали, каан был не тот, и теперь кнуты щёлкали с особенным рвением. Кому-то пришла идея усилием одной группы охотников загнать на территорию, где обычно пасутся олени и дикие козы, волков, используя их в качестве союзника, а другим загонщикам встретить бегущие стада и кинуть их прямо на ловчих. Таким образом, возрастала возможность удержать бегущих животных в одном направлении примерно так, как удерживают табун. Каану идея понравилась. Это было красиво.

Он ждал разведчиков, время от времени гонял зайцев, стрелял птиц. В основном мазал, но нисколько не переживал из-за этого. «Уже осень, — думал он. — Потом зима. Где я?» — и зябко кутался в свой старый кафтан. На костре варил барана и старался услышать в его запахе что-то ещё, оттуда, чего здесь и в помине не было.

Из стойбища прискакал сын Тулуй, растолстевший, слегка пьяный, пошёл рядом. В терпком воздухе особенно отчётливо звучали жалобные крики уток, острым клином плывущих в поднебесье. Старик задрал голову и долго смотрел им вслед. Тулуй сказал, что не хочет новую жену, которую выбрал ему отец, потому что она старая, и получил равнодушное согласие: не хочешь — не надо. Кроме того, он желал остаться в войске, а не тащиться на край света за новыми победами. И на это он получил разрешение. Довольный, он хлестнул коня и вдруг вспомнил:

— Отец, там люди какие-то пришли. Привели монаха. Не знаю, что за монах, но он говорит, что это ты его звал.

Старик отмахнулся:

— Потом.

Тулуй показал нагайкой вдаль:

— Смотри, вон они.

Каан оглянулся. На краю поля выстроились пять человек, издали слабо заметных, а шестой, маленький, как ребёнок, в пятнистом платке на голове, держал за поводья белого осла. Каан нахмурился, но ничего не вспомнил.

— Ладно, — сказал он, — поговорим вечером.

Те пятеро, что стояли рядом с монахом, и были той сотней, которую каан послал за ним, вернее, всем, что от неё осталось. За годы пути одноглазый сотник растерял всех своих подчинённых. Даже уцелевших трудно было назвать полноценными воинами: они были истощены и изранены, двое лишились пальцев на руке, один кашлял кровью. Самого сотника от смертельного удара стрелы спасла надетая под латы рубашка из грубого шёлка: она ушла в тело вместе с остриём, задержав его, и потому его легко вытянули назад, а рану монах обработал какими-то снадобьями. С ними не было и телохранителя-чжурдженя. В алтайском лесу сотник перегрыз ему горло, выступив из-за спины. Но престарелый монах был цел и здоров. Никто из лихоимцев не смог до него добраться. Ни один кусок пищи, предназначенный ему, не был поделён между всеми. И даже белый осёл пострадал не сильно.

Вечером Елюй Чу-цай напомнил каану, что ещё на Селенге, когда о Хорезме не было речи, ему рассказывали о даосском святом из Шаньдуна, который проник в тайны бессмертия и сам уже прожил несколько жизней. Каан заинтересовался и приказал доставить монаха, но дело затянулось, начался поход на Хорезм, армия непредсказуемо маневрировала на больших расстояниях, а сотня с монахом пыталась её догнать. И вот догнала.

Каан спросил, а верит ли сам Елюй Чу-цай в возможность обретения бессмертия на земле? Тот уклонился:

— У меня не было достаточно времени, чтобы постичь недоступное моему разумению. Говорят, есть живой эликсир вай дань, но он опасен в неопытных руках, и я бы не посоветовал его принимать. Гораздо надёжнее, но и труднее сварить такой эликсир в себе. Он называется нэй дан. Возможно, кто-то из посвящённых сумел овладеть внутренней силой ци в своем теле и научился ею повелевать. И тогда он умрёт, лишь когда захочет. Не знаю.

— Ты ничего не сказал, — проворчал каан и приказал привести к нему монаха, когда зайдёт солнце.

Вечером пятерым воинам дали еду и выпивку, а самого монаха повели в шатёр к каану. Пройдя между двух пылающих факелов, монах остался один. К белому шатру монгольского владыки вела узкая тропинка. Лёгкой поступью монах засеменил по ней. Внезапно из темноты вышел человек. Он был высок ростом, худой, с длинной, редкой бородкой и жёлтым, непроницаемым лицом. Монах остановился и с любопытством уставился на него. Незнакомец сунул кисти рук в рукава халата и тихо, почти шёпотом произнес:

— Я кидань из той же страны, откуда ты родом. Прошу тебя, будь благоразумен. Каан хочет знать, как продлить свою жизнь до бесконечности. Каан старый. Он скоро умрёт своей смертью. Обмани его. Скажи, что знаешь. Дай какую-нибудь безвредную траву. Это ничего не решит. Но ты останешься жив.

Монах молчал. Тогда незнакомец спросил:

— Обещаешь мне?

И монах торопливо кивнул в ответ.

— Поверь, то, что я с тобой говорю, это очень опасно для меня. Но я не хочу, чтобы ты пострадал. Гнев каана ужасен. Схитри — и спокойно уйдёшь домой.

Незнакомец поклонился. Поклонился и монах, а когда поднял голову, никого рядом не было. И он продолжил путь к светящемуся в темноте входу.

12

— Входи, — сказал каан, внимательно разглядывая маленького человечка в замызганном зелёном халате, который в учтивой позе остановился на пороге.

Тот поклонился и подошёл ближе. В его лице не было следа страха. Это удивило каана. Круглые глаза смотрели по-детски светло и непринуждённо.

— Садись, — приказал каан.

Человечек вновь поклонился и сел перед ним, предварительно подложив себе под зад подушку. И вперил в него этот свой невинный взгляд. Каан пожевал губами и хмуро спросил:

— Чего тебе?

Монах пожал плечами:

— Мне ничего не надо. — Он подался вперёд и громким шёпотом добавил: — Ты меня звал. Я пришёл.

Каан удивлённо приподнял брови. Ему стало душно от благовоний. Он встал, взял банку с ароматными палочками и выкинул её наружу. Потом вернулся и неожиданно сел на одну кошму с монахом, так что их лица оказались совсем близко друг от друга.

— Когда я тебя звал, было одно. А теперь — другое. Хочешь пьяного кумыса?

Монах отрицательно затряс головой.

— Обычно никто не отказывается от моего угощения, — хмыкнул каан. — Слышал я, что ты святой, что прожил много жизней.

Монах весело засмеялся и замахал руками, чем просто изумил каана.

— Почему ты смеешься?

— Чего не нашепчет ветер, то разнесут люди, — ответил монах, вытирая слезы. — Я плохо говорю на монгольском, но знаю.

— Ну вот, — сказал каан, — люди принесли, что у тебя есть эликсир… эликсир, который дарит бессмертие.

— Нет, — просто ответил гость, напрочь позабыв все предостережения киданя, — нету такого. Нету.

Каан одарил монаха долгим, изучающим взглядом. Потом спросил:

— Тогда, может, ты знаешь секрет вечной жизни? Как жить и не умирать?

— Нельзя, — вздохнул монах. — Невозможно.

Ответы следовали немедленно, они не нуждались в осмыслении, и, значит, в его понимании, являлись абсолютной истиной.

— Но если ты не святой и у тебя нет эликсира, почему тебя считают просвещённым?

— Не знаю.

Ногти каана озадаченно поскребли щеку.

— Мне нравится, что ты не пытаешься ловчить.

— А ты хочешь жить вечно? — вдруг задал вопрос гость.

Каан надолго задумался. Всё это время глаза монаха светились искренним любопытством. Потом каан медленно произнёс:

— Не знаю. Что надо, чего не надо — теперь не разберёшь. Теперь не знаю.

— Это хорошо, — сказал монах. — Плохо, если бы ты сказал хочу.

— Почему?

— Плохо. Если хочешь то, чего нет, плохо. Одни страдания.

— По-твоему, хорошо, если хочешь смерти.

— Смерти нет, — легкомысленно сказал гость. — Что жизнь, что смерть — инь, ян.

— Как это?

— Одно. — Он взял два камня и положил перед собой. — Это жизнь — инь. А это ян — смерть. Сейчас так. — Он поменял камни местами. — А теперь? Что поменялось? Только место. Инь и ян остались. Вот они.

Губы каана скривились в ухмылке.

— Фокусы. — Но ему понравилось. — А если убрать оба?

— Будет Дао.

— Бог.

— Да, Бог. Но Богом быть невозможно. Стань дождём, стань ветром. Это лучше, чем быть человеком.

— Почему же невозможно Богом? На земле я могу всё.

— Дао может и не может. Видит и не видит. Сразу. Дао — в тебе. Ты и так Бог.

— Если я Бог, то кто остальные?

— Остальные? Они — тоже Бог, если захотят.

— Выходит, Бог — всё. Это значит — никто.

— Да, — охотно закивал монах, — Бог — никто. Разве можно увидеть всё сразу? Всё! И что видишь, и что не видишь, и что есть, и чего нет? Всё! Всё в тебе! Как хорошо. — Он даже зажмурился от удовольствия. — Как хорошо знать, что есть Никто, которому нет до тебя дела.

— Нирвана, значит, — отмахнулся каан с досадой. — Все вы об одном.

— Так ведь правда — одна.

— Э-э, чужое это всё, не наше.

— Послушай…

— Тебя надо наказать, содрать с тебя кожу, — вдруг глухо прорычал он, и в рычании его почудился оскал возмущённого зверя. — Я потерял сотню воинов, чтобы увидеть болтуна, который ничего не умеет. И ничего не знает.

Монах удивлённо встрепенулся.

— Накажи, если надо, — запнувшись, сказал он. — Но учти, я не просился в гости.

Каан встал и подошёл к огню. Подумал и заговорил, обращаясь к пламени:

— Когда едешь по степи, видишь Бога. Видишь Тенгри. Великое Небо — вот Бог. Он смотрит на тебя и думает: какой ты такой человек? чего тебе надо? для чего топчешь землю? А ты смотришь — и тоже думаешь: зачем я еду по этой земле? куда? что я такое? почему Тенгри не любит меня больше всех? А ещё — куда уйду я отсюда? Ведь я — устал. Мы спрашиваем каждый своё, вот что. И не слышим друг друга. И не отвечаем.

Он умолк. Слышно было только, как шипят угли в костре. Потом спросил:

— Скажи-ка, мудрец, если ты мудрец, когда я умру?

Монах сел поудобнее, выпрямился, сложил на груди руки, кашлянул и, прикрыв веки, задумчиво, будто высматривая что-то в себе, ответил:

— Ты умрёшь не раньше меня, великий господин. — Потом вздохнул и добавил: — И не позже.

Каан сел перед ним на корточки, кривым пальцем постучал его в лоб:

— А ты и правда мудрец. Не зря я положил сотню…

Уже под утро, лёжа на кошме, напившись кумыса, засыпая, он сказал:

— Лучше бы ты был колдун. Наколдовал бы мне ещё одну жизнь. Сотню жён. Сотню царств. Ты мне понравился. Я ждал тебя долго. Наверное, думал, что узнаю какую-то новую правду. Что с этой новой правдой мне станет лучше. А услышал — тебя. И это хорошо. Это получается, что нет на земле никакой такой особенной правды. Правды для лучших. Нет. И значит, всё правильно. И все мои думы, мои сомнения — всё правильно. И нет нужды смотреть на них косо. И нет нужды спасаться от них. И ждать нечего.

Монах смущённо помалкивал.

— Хорошо, что ты приехал. Хорошо. А теперь уезжай обратно. Нам не по пути.

Наутро в сопровождении сотни монгольских воинов монах с его белым ослом был отправлен восвояси. В путь ему снарядили целый обоз провианта и выдали пайцзу, обещавшую смерть любому, кто посмеет причинить ему зло.

В тот же день старик неожиданно решил свернуть охоту и идти на тангуров. Он не стал дожидаться, пока соберётся рассредоточенная на большой территории армия, и с одним туменом двинулся в путь, приказав основным силам догонять его на марше. Они возвращались той же дорогой, по которой пришли сюда. Глядя на сильное, спокойное войско, идущее в строгом походном порядке, с дозором, арьергардом, с разведкой впереди, свободное от обозов и лишних людей, трудно было поверить, что уже много лет оно ведет кровопролитные бои в самых невообразимых условиях, везде. Разбитый Кешекент с протянутыми к небу, точно в мольбе, минаретами обходили стороной — и то, трупный запах — запах победы — отчётливо ощущался в воздухе.

Спустились, наконец, с гор на понятную и привычную равнину. Старик не слезал с коня. Его сгорбленная фигура мерно покачивалась в седле. Он ехал, погружённый в себя, злой. Никто не смел к нему обратиться. С важными вопросами предпочитали идти к Тулую, который тоже боялся лезть к отцу без лишней надобности и решал всё сам. Привалов не было, каан молчал. Ели на ходу. Находились и такие, кто по старинке клал кусок сырого мяса под седло и по мере надобности отрезал ломтик, не нуждаясь ни в костре, ни в отдыхе. Сам старик практически не прикасался к пище. Он часто клевал носом на ходу, а проснувшись, не мог поверить, что только что спал.

Войско сделало ещё один подъём, чтобы спуститься в каменистую долину, и, взойдя наверх, вдруг замерло без приказа на месте, как уже было однажды. Внизу всюду, куда долетал взгляд, колыхалось ровное кровавое море алых маков. Старик подвёл коня к краю обрыва. Несомненно, это были те самые поля, что походя вытоптала его конница. Но они вновь были наполнены мириадами живых цветов, которые насмешливо глядели на него и качались под ветром, будто дразнили, звали — иди к нам. Ему показалось даже, что их стало больше, что они везде — и в небе, и на камнях, и в воздухе. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этого красного покрывала.

— В обход, — мрачно сказал каан, и тумен послушно повернул в сторону.

13

Отставшие части Чагатая нагнали их уже в землях уйгуров. Пополнившееся туменами Мухали войско каана стало лагерем посреди голой равнины. Вот уже третьи сутки каан не выходил из своего шатра, который не любил, предпочитая юрту. Но юрту тащила упряжка быков, они не поспевали за ними. Никого в общем-то не удивляло то, что старик надумал уединиться. До этого он гнал войско без передышки много дней подряд, как будто их ждали великие дела и не было времени развлекаться. Да и погода не располагала к прогулкам — лил дождь.

Посоветовавшись с Тулуем, Чагатай всё-таки решил навестить отца. Тем более что вместе с ним в стойбище прибыл большой отряд из Керулена, который привёз не только подарки, но и вести из дома. Гибкий, жилистый Чагатай громким криком предупредил отца, что зайдёт к нему в шатёр. Не дождавшись ответа, он откинул полог и перешагнул через порог. Старик сидел неподвижно перед потухшими углями. Увидев сына, он улыбнулся, подозвал его к себе и обнял. Он как-то похудел, обострился, но Чагатай не сказал ему этого. Разожгли костер. Чагатай сел рядом и стал рассказывать, что знает. Старик внимательно слушал, кивал одобрительно и хмурился, если новости не радовали.

— Здесь холодно, — ни с того ни с сего брякнул он.

Чагатай вежливо умолк. Но продолжения не последовало. Тогда Чагатай сказал, что прибыли повозки из Керулена. Старик сразу оживился и приказал привести гонцов с родины. Пришли трое родовитых нойонов. Они рухнули на колени и подползли к сапогам каана. Тот предложил им сесть. Беседа затянулась до глубокой ночи. К тому времени дождь внезапно кончился, и в небе проглянули тысячи мерцающих звёзд. Старик был прост и сердечен. Когда аудиенция наконец завершилась и нойоны задом попятились к выходу, беспрерывно кланяясь и желая каану всех мыслимых благ, один из них хлопнул себя по лбу:

— Э-э-э! Забыл! Подарки!

Сбиваясь с ног, все трое кинулись вон и через минуту вернулись, держа в охапке кожаные тюки. Каан довольно щурился, когда перед ним выкладывались кафтаны, рубашки, сапоги, ножи, дорогие амулеты. Под конец самый рослый нойон с загадочным видом открыл последний мешок, поднял его над головой, встряхнул — и из мешка толстой меховой струёй к ногам каана вылетела шкура огромного волка. Его голова ударилась в мысок сапога сломанным жёлтым клыком. Удивительным был окрас этого зверя — серо-голубой, точно снег под лучами вечернего солнца.

Они ждали слов одобрения, но каан изменился в лице, отпрянул и вдруг закричал, не отрывая глаз от шкуры:

— Вон отсюда!!

А когда все вывалились из гэра, он схватил эту огромную, лобастую, с пустыми глазницами голову, притянул к себе и уткнулся в неё лбом. Плечи его содрогались, точно от рыданий, но он не рыдал — он тихо выл, глухо и безнадёжно, как воет волк, угодивший в ловушку, от боли и бесконечного одиночества.

14

«Если человек никогда не видел солнца, он бы не страдал в темноте. А если не знал ночи, его не терзало её отсутствие. Мы просто не знаем, что есть ещё, кроме дня и ночи. Вот если бы мы это узнали, вот тогда, может быть, и день с ночью показались бы нам тусклыми и томительными — без того, чего мы пока не знаем. Не надо бояться. Сколько ещё неизведанного! Совсем не надо бояться».

Так думал старый китайский монах, возвращаясь на путь, ведущий домой.

Дорога — эпилог

— Вертолёт? Это уже слишком.

— Да, господин президент. Но так считает служба охраны.

Через толстые стёкла пробивался мерный рокот вертолётных лопастей.

— Сверху всё лучше видно.

— Можно подумать, мы едем на фронт, а не на формальное мероприятие.

— Согласен, господин президент. Но в городе всякое может быть. К тому же мы заранее объявили о вашей поездке.

— А почему не бэтээр? Не танки, в конце концов? Мало, что перекрыли полгорода.

— Это ненадолго.

— Нет, точно, гудят. Нам сигналят.

— Не каждый день видишь президентский кортеж. Вот и гудят.

— Да нет, гудят потому, что стоят, нас пропускают. Со зла.

— Можно включить музыку.

— Не надо. И так голова… За дурака меня, что ли, держишь? А то я не понимаю — что, зачем и почему?

— Простите, господин президент.

— То-то же… Ладно, ставь музыку.

Кавалькада из десяти бронированных лимузинов неслась меж оттиснутых к обочине и сбившихся на перекрёстках автомобилей, словно спасаясь от цунами. Он вновь прислушался и бросил взгляд наверх. А ведь ему нравилось, что процессию эскортирует боевой вертолёт. В этом видна была сила, мощь. А мощь — это красота. Красота, мощь, сила — одно и то же. Ему нравилась игра мускулов. И вообще, здоровье. Поэтому его окружали преимущественно здоровые люди, спокойные, сильные и без вредных пристрастий. Пьяницы, истерики, безнадёжные рохли — у таких не было шанса.

Мышцы приятно томило после того, как утром он проплыл не обычную для себя тысячу, а тысячу пятьсот метров. Зачем-то вспомнилась коммуналка, в которой он вырос, с маленькой кухней на пять комнат. В глубине души он высоко ценил эту школу непритязательной жизни.

С экрана монитора в режиме односторонней видеосвязи гладкое лицо экономического советника сумрачно докладывало, глядя в какую-то близкую точку:

— И вообще, наши финансы перегружены долговыми обязательствами государств с более чем сомнительными перспективами по кредитоспособности. Данные рейтинговых агентств вам хорошо известны: они неутешительны даже в отношении тех, в ком мы были стопроцентно уверены ещё год назад. Если так пойдёт дальше, мы рискуем заполучить горы ничем не обеспеченных бумаг в самый разгар экономического кризиса.

— И что нам делать?

— Тихо, незаметно продавать.

— Тихо-незаметно?

— Ну да, хотя бы через третьи руки, до тех пор, пока есть возможность. Вообще говоря, очень много, конечно, не сбросить, но уж сколько успеем. У нас у самих не всё в порядке с ликвидностью активов, да и с возможностью мобилизации финансовых ресурсов тоже. Как вам хорошо известно. А идти на долговые рынки…

— Вы и вправду думаете, что в таком деле что-то можно сделать незаметно?

— Что-то — можно. Тем более что заметно нам это вряд ли позволят.

— Ну ладно, — он потянулся к кнопке выключателя, — поговорим позже.

— И ещё, — остановил его советник, — есть сведения, что нас самих могут понизить до мусорного уровня. Как минимум, S&P. И довольно скоро.

— Я знаю, — сказал он и нажал кнопку.

Подумав, взял телефонную трубку:

— Скрипт донесений по нефти, точнее, по намерениям сбивать нефтяные цены — к трём мне на стол. И по газу тоже… При чём тут ОПЕК? Штаты. Меня интересуют Штаты!

Трубка отлетела на край сиденья.

Если они повалят цены на нефть, крышка. Тогда рост налогов, безработица… Придётся давить на соцсектор. Этого не простят… Что дальше? Революция? Бунт? Ничего же не объяснишь… Зажрались все, отупели. Полиция в шоколаде…

Опять ему вспомнилась давняя, почти сказочная жизнь в коммуналке на рабочей окраине Саратова. Он любил весну, ледяную, раннюю, когда земля отмерзала, распухала и крепко пахла злым духом возрождения наперекор ещё не сошедшему снегу и можно было ходить без шапки, в прохудившихся, насквозь мокрых ботинках, жечь сырые костры, пуская по кругу собранные в пивных «бычки». «А на кой хрен ставить коронки, раз всё равно подохнешь? — прокуренным голосом спрашивал отец, разглядывая свои зубы в зеркале на скрипучей дверце шкафа. — Чего ради мучиться?» Так и не вставил, пожалел и себя, и денег.

За рассохшимися рамами, проложенными серой от пыли ватой, с забытым между ними бумажным дедом-морозом — такие же дома с такими же рамами и людьми, в чём-то похожими друг на друга. Бочка с молоком, очередь в продуктовый магазин, пьяницы, дети. Он и не знал тогда, что это — бедность, что это она подмазывает всё вокруг одной краской. Да её и не было вовсе, поскольку бедности нет, когда все такие. Только роскошь порождает бедняков. Теперь он знал это наверняка.

Мать была много моложе отца. Любила ли она его? Отец жил грубо, неряшливо. От него воняло луком и махоркой. В углу их комнаты он поставил верстак, на котором вечно мастерил какую-то чепуху: ручки, отвёртки, ножи — а мать покорно убирала за ним, откидывая со лба выбивавшуюся из-под косынки светлую прядь. Но теперь она была беспросветно стара. Она даже не понимала, кем стал её сын. Она просто любила его, как маленького, и постоянно ждала. Его особенно огорчало то, что она не понимала и того, какое несметное богатство её окружало, и воспринимала всю эту свору слуг, эти застолья, лесть, эту дворцовую роскошь обстановки равнодушно, как если бы по-прежнему жила в коммуналке, из которой они вышли. Казалось, всё от неё убыло, кроме беспричинного волнения за него: что с ним, где он, не надо ли ему чего.

Взгляд упал на ползущую по монитору строку: «Доходность государственных облигаций достигла максимума за последние десять лет, что грозит серьёзным обвалом фондовых рынков в случае, если трейдеры начнут продавать одновременно. При таком развитии событий хватит ли средств у Стабилизационного фонда, чтобы справиться с выплатами по обязательствам на пике стоимости? Ни президент, ни премьер-министр ничего не говорят определённого, ссылаясь на положительную конъюнктуру на сырьевых рынках. Тем временем недоверие бирж возрастает». О, дьявольщина!

Он помнил, практически видел и даже осязал до сих пор этот ужас, когда сбившиеся в стаю псы, похожие на волков, здоровые, драные, которых он видел издали блуждающими по свалкам, каким-то образом вдруг оказались перед ним, как он кричал, без слов, натужно, замахивался на них, окружённый горячими оскаленными пастями, и как откуда-то возник запыхавшийся, злой и страшный в этой злобе отец с железным прутом, которым он бил их куда попало, крутился, огромный, как бык, и рычал, и ему навсегда запомнился звук этих твёрдых, сухих ударов по выпирающим рёбрам и мордам. А когда собаки исчезли, его охватил такой стыд и страх перед ним, что в глазах потемнело. Отец отшвырнул мокрый прут и оскалился, пустив сквозь зубы длинную слюну: «Эх ты, босяра. То ж псы. Им сапога надо. Видал?»

Почему-то ему всегда было стыдно об этом вспоминать.

Вечером: «Локомотив» — «Динамо». Полуфинал…

Зазвонил телефон. Он не взял трубку. Протянул руку, чтобы выключить монитор, но передумал. Внимание его привлекли проносящиеся мимо небольшие толпы с плакатами, которые что-то выкрикивали вслед кортежу.

— Что за люди? — спросил он.

Шеф охраны вежливо повернулся, придерживая наушник возле уха:

— Это?.. Это так… Всегда есть недовольные.

— Чего они хотят?

— Старая колода из лозунгов. Требуют вашей отставки. Налоги там, цены, коррупция. Они продуманно разместились по маршруту следования. Как будто их можно услышать.

— Понятно. Но ведь они — люди.

Шеф охраны смущённо пожал плечами.

А в соседнем доме иногда, забыв погасить свет и задёрнуть шторы, переодевалась тётка с такой большой грудью, что просто не верилось. Он часами просиживал в темноте перед окном, боясь быть ею замеченным, и лишь тихонько скулил: «Ну давай же, давай, колода неповоротливая. Вон уже сколько времени. Ну чего тебе стоит?» И случалось, будто вняв его мольбам, тётка вдруг скидывала одежды, не переставая крутиться по хозяйству, и груди вздымались, как паруса из «Острова сокровищ». «Да постой же ты хоть минуту!» — злился он, мечтая о подзорной трубе.

Опять зазвонил телефон. Посмотрел, кто? — и взял. Возбуждённый голос Скорочкина, старого друга, ныне куратора силовиков.

— Николай Николаич… Коля… С активами «Метронома» завтра всё будет кончено. Серов их выведет, это наверняка. И уже ничего не поможет. Проведёт по цепочке, и пять миллиардов — как ветром, псу под хвост.

— Сергей, я всё понимаю.

— Мы можем остановить. Ещё есть время. А завтра — пиши пропало. Потому как с офшорами нам не справиться. Это всё равно как горсть проса в траву. Однако…

— Что?

— Серов… Он прикрывается твоим именем.

— Вот как? И что он говорит?

— Он говорит… что ты — ничего не знаешь.

— Вот как?

— Д-да. Не знаешь… Но-о я могу расценить это как предлог, чтобы его остановить.

— Как?

— Ну, не знаю… — Повисла напряжённая пауза. — Вплоть до ареста.

— И что тебе мешает, Сергей Валентинович?

— Только одно… Ты действительно ничего не знаешь?

— Конечно. Я ничего не знаю.

— Тогда… тогда кто знает?

— Надо понимать — ты.

— Я?.. Ну нет, Николай Николаевич, мне кажется, пока это не так фатально всё-таки.

— А если кажется, крестись.

— Да, надо хорошенько разобраться. Понаблюдать, проверить. Подумать… И-и… Хорошо. Спасибо.

— Ну-ну, будь.

Он дал отбой. Скорочкин не знал, да ему и не надо было этого знать, что одним из условий вывода столь крупных капиталов за рубеж был переход под контроль трёх частных телеканалов. То, что это грабёж среди бела дня, было ясно как дважды два, но выхода не оставалось, даже щели. Такие действия, как правило, обоснованы до мелочей. И начинать войну способен только очень независимый лидер, у которого ни маковой росинки во рту, и обязательно — сразу. Серов выгрыз столько, сколько смог, и теперь сыто отваливался за кордон, счастливчик. Простой деревенский парень с десятиклассным образованием, которому повезло родиться возле медных рудников, а позже оказать услугу будущему президенту страны. Самые беспринципные и жадные богатеи — те, что поднялись из нищеты.

«Это я о Серове?» — пронеслось в голове. С собой ловчить не надо.

Из динамиков тихо лилась росо allegretto из третьей симфонии Брамса, утончённо тревожная, запиленная, как «Битлз», но по-прежнему хватающая за сердце. Он представил себе ползущую по щеке слезу и ощутил лёгкое пощипывание в углу глаза. Не хватало ещё распустить нюни!

Даша… Он предложил ей свою программу на третьем канале, а она отказалась. «Оставь мне „Новости“, если можно»… Как будто он собирался их у неё отобрать. Даша смутно напоминала — даже не внешне, а какой-то неуловимой чертой своей — ту самую девушку из далёкого прошлого, за которой он так глупо и так робко ухаживал, ломая голову, чем вызвать её расположение. Даже теперь, если закрыть глаза, она представлялась ему волшебно, непобедимо прекрасной. Может быть, именно потому, что, ошеломив его поцелуем после стольких дежурств под окном и цветов под дверью, вдруг вырвалась из его объятий, точно передумала, и, спокойно застегнув пуговицы на рубашке, ушла.

Даша держалась с ним уважительно, даже в постели. Резкая, своенравная, она ни разу не обидела его ни словом, ни жестом. Но вот — могла ли? Если бы обстоятельства их знакомства, если бы положение их в обществе были иными? Лишь та давняя, незаживающая обида и удерживала его рядом с ней… Почему он столько думает об этой в общем-то обыкновенной женщине? Просто телеведущая, просто «говорящая голова»… Надо подарить, к примеру, ей дом.

«Что случилось?»

«Ничего».

«Тогда почему ты ушла?»

«Потому что ничего не будет».

«Почему?»

«Ты смешной».

«А ты — дура».

«Ну пусть. Вот поеду в Москву. Стану диктором на телевизоре. Вспомнишь тогда».

«Не вспомню!»

Он снял очки, протёр глаза и откинулся на подголовник. Вспомнил… как стащил выкидной нож, который отец прятал за верстаком, сделанный на заказ для тёмных нужд, как возле стоков в промзоне встретился с Камой, косоруким, мордастым татарином, державшим в страхе всю школу, но шестерившим перед блатными. Вспомнил удивление Каменского: гляди-ка, пришёл. А его ж бить звали — за то, что денег не дал, смотрел косо. Кама такого не прощал. Надо было землёй накормить на глазах у дружков своих, а главное тех, которые с ним дружили. Он хорошо это помнил. И когда тот кинулся его учить, сдуру нажал кнопку в кармане, и лезвие вонзилось ему в ногу. Он так заорал, что Кама оторопел и замер перед ним истуканом. И тогда, разрезая карман, он выдернул окровавленный нож из ноги и всадил его Каме в пиджак.

Даже не задел. Только пиджак испортил, синий. А Каменский, увидев кровь, побелел и осел на землю, думал — хана. Но отвязался навсегда. За него отец ремнём поработал, чуть не убил. А шрам на ноге до сих пор белый, в сантиметре от бедренной артерии… Эх, увидеть бы этого Каму сейчас. Озолотил бы его, честное слово.

Он почувствовал себя слабым. Память — малокровный орган. Захотелось позвонить Даше немедленно. Но вместо этого он положил ладонь на плечо охране:

— Ну-ка, останови возле той группы, — и указал на кричащую толпу с транспарантами вдали.

— Не имею права, господин президент, — перепугался начальник охраны. — Права не имею.

— Я кому сказал? Водитель, остановите!

— ФСО же, господин президент, Николай Николаевич. Инструкция. Невозможно!

— Подотритесь своей инструкцией! Кто тут главный — я или ФСО? Сию секунду повернуть к той группе, приказываю!

Взмокший водитель вывернул руль влево, пересекая встречные полосы. Начальник охраны что-то быстро говорил в микрофон, закрывая его рукой. Президентский лимузин вырвался из колонны в направлении толпы демонстрантов, которые враз смолкли. В ряду кавалькады началась паника. Идущие впереди машины стали резко тормозить, тогда как задние ещё неслись на прежней скорости. В «мерседесах» сопровождения, как по команде, опускались стёкла.

Он поправил галстук, надел очки.

— Передай, чтобы никто не приближался. И вертолёт — к чертовой матери отсюда!

— Это невозможно. Господин президент, так не делают. Ваша охрана…

— Я тебя уволю! Делай что сказано!

— От толпы всего можно ожидать. Там ваши враги.

— Я тебе дам враги! Делать что сказано! Выполнять!

Сильно накренившись, вертолёт с полукруга унёсся прочь. Разделённые километровыми дистанциями машины бесконечных служб, приближаясь, сбрасывали ход и неуверенно подтягивались к месту внезапной задержки кортежа. Автомобили с охраной замерли там, где им было указано; сидящим в них вооружённым головорезам оставалось лишь наблюдать, как лимузин президента подруливает к притихшей толпе.

Вот он остановился. Толпа как будто поджалась, как настороженное животное, не постигающее сути возможной угрозы. В глухо затонированных стёклах отражались лица, то и дело окутываемые паром от дыхания на морозном воздухе. Всё, казалось, застыло и стихло. Потом дверца открылась, и он вышел из машины.

Дул ровный, пронизывающий ноябрьский ветер, ворошил волосы. Он не стал надевать пальто. Только шарф, наброшенный на пиджак.

Какое-то время ничего не происходило. Люди молча смотрели на него. Он, щурясь от ветра, скользил взглядом по их фигурам, окоченевшим носам, по двум-трём плакатам на палках, написанным гуашью и призывавшим к отставке президента и смене режима. Толпа была небольшая, человек сорок, в основном люди среднего и пожилого возраста, но были в ней и молодые женщины. Все замёрзли.

Будто чем-то брызнуло в глаза. По скулам прокатили желваки. Он подтянул шарф и подошёл к людям, внешне спокойный и простой. Растянул губы в приветливую улыбку профессионального дипломата.

— Здравствуйте, здравствуйте, друзья. Холод-то сегодня какой, не приведи господи. Я прям задубел, только вылез. А вы-то как? Вон, я гляжу, девушка, совсем легко одета. Не простудитесь?

Девушка, к которой он обратился, в запотевших круглых очках и пуховике, открыла рот и, не сказав ни слова, повалилась в обморок.

По его знаку из микроавтобуса выскочила пара врачей. Вместе они склонились над девушкой. Он упёрся коленом в грязный асфальт, что не осталось незамеченным. Все сразу заволновались. Нашатырь привёл её в чувство, но она пока не понимала, что случилось.

— Ну вот, — сказал он. — Что с вами? Нервы? Ну-ка, ребята, давайте-ка эту девушку в автобус к нам. И всю необходимую помощь.

Девушку увели. Он поднялся на ноги, отряхивая намокшее колено. Лицо опять осветилось доброжелательной улыбкой.

— Так, друзья мои, что тут у вас? Гм… — Ткнул пальцем в плакат. — «Антинародную власть — к ответу». Так. А тут что? «Жирным котам — жирную пайку на нарах». Очень хорошо. А, вот ещё: «Президент, поделись награбленным» Ну ладно. А если конкретно, что вас действительно волнует?

— А вы почитайте, — выступил долговязый дед в лыжной шапке с лицом, искажённым классовой ненавистью. — Тут всё написано. Вон, едете, точно баре. А мы тут — холопы вам, что ли? Не пора ли уже… того?

Возможно, он хотел сказать: «Вы надоели нам до рвоты!» — но не решился или не успел. Его поддержало несколько неуверенных голосов, заговоривших одновременно:

— Развалили страну!

— Спасения от вас нету!

— Почему пенсия не поспевает за ценами?

— В правительстве — воры одни!

— Молоко уже сорок восемь рублей литр!

— Как жить?

— Яхты покупают! Дворцы! А нам и жрать нечего!

— У вас часы почём?

Они бы его задушили по-тихому, если б могли.

Тогда он поднял руку, и гомон сразу осел.

— Стоп, — сказал он спокойно и тихо. — Стоп. Давайте всё по порядку. Ведь холодно на улице. Я, например, замёрз.

— И мы замёрзли, — пискнула женщина в вязаной шапке.

— Вот именно. Поэтому… — он обвёл глазами собравшихся — простых, обычных людей, одетых, не в пример ему, просто и бедно, — поэтому вот вы, — он посмотрел на мужчину в очках с обмотанной изолентой дужкой, — зачем сюда пришли? Какая у вас беда?

Все повернулись к этому мужчине. Тот вытаращил глаза, дёрнулся было из толпы, но не смог вырваться и, вытянув шею, простуженным голосом признался:

— Мы, да вот много нас тут, мы дольщики. Вот он, она. Сергей вот тоже. Мы дольщики. Обманутые. У нас уже сто человек умерло, пока ждём.

— Где это?

— А тут, — он махнул перчаткой, — на Молодогвардейцах. Живём кто где. Уже третий год. А там — голые стены. И котлован. Деньги-то наши — ку-ку — последние. Как же так, Николай Николаевич?

— Списки у вас?

— А-а… — забился в тисках толпы обманутый дольщик, — а вот он, со мной.

— Дайте сюда.

Список мгновенно перекочевал ему в руки.

— Разберёмся, кто вас обманул. Вас как зовут?

— Игорь Матвеевич.

— Вернём вам жилье, Игорь Матвеевич. Всем по вашему списку. Так, у вас что?

Все заговорили одновременно:

— У меня муж в больнице.

— А мне, Николай Николаевич, мне зарплату не плотят. За три смены!

— Николай Николаевич, детский садик у нас во дворе, а мест нет.

— Товарищ президент, а нам, старикам, льготы положены?

— Мальчику моему операцию надо. Триста тысяч — одна только половина.

— Стойте, стойте, — выкрикнул он. — Давайте всё по порядку. Вы что здесь? Понятно. А вы? Слушаю вас внимательно. Минуточку!

Толпа заколыхалась взволнованно. Каждый старался успеть высказать первому лицу свои жалобы, свои просьбы, свои обиды, чтоб не забыл, услышал, чтобы помощь, чем чёрт не шутит, была. Ведь такой человек если кулаком треснет, всё сбудется. Обязательно. Такой случай.

Транспаранты сперва скомкались, а после и вовсе пропали. Старик в лыжной шапке обречённо махнул рукой и, брезгливо отталкивая людей, прямой и величественной походкой пошёл прочь. Толпа превратилась в толпу.

— Так, — он опять поднял руки, и люди разом смолкли, — давайте так. Эй, — крикнул он в сторону своего лимузина. — Не вылезай! Трёх референтов сюда! Давайте так, — обратился он к людям, — вон бегут мои помощники. Они останутся с вами до тех пор, пока все ваши просьбы не будут зафиксированы. Все до одной. Обещаю, всё будет исполнено… — Он посмотрел вслед удалявшейся лыжной шапке. — А лозунги, где же ваши лозунги, товарищи? Не вижу!

— Да это… Николай Николаевич… это так… По глупости.

— Ну хорошо, тогда я еду дальше. Время не ждёт. А эти ребята во всём разберутся.

Он повернулся и быстрым шагом пошёл к машине.

— Спасибо, Николай Николаевич! — неслось вслед. — Благодарность вам! Да он свой мужик-то. Это советчики у него хреновые.

Возле машины он остановился, повернулся к толпе, облепившей трёх референтов в одинаково добротных пальто haute couture, и неожиданно звонко свистнул. Все удивлённо повернулись к нему.

— А кто про часы спрашивал? — крикнул он. И, не получив ответа, снял с руки кем-то подаренный «Брегет», усмехнулся и подбросил его в толпу. — Носите, друзья мои! Президентские!

Стёкла в машинах сопровождения поднялись. Это значило, что снайперы сняли с прицела манифестантов.

Эта странная мальчишеская удовлетворённость, охватившая его, когда он откинулся на спинку сиденья, и была смыслом бездумной вылазки, лишний раз наглядно показавшей сокрушительную силу политического лицемерия, которым накачиваются мускулы вождей. Он не любил этого, но уважал. Быть может, потому не любил, что по своей природе всегда предпочитал передвигать фигуры, оставаясь в тени. И то, что судьбой его вынесло под лучи всех софитов, по правде говоря, было ему в тягость, как тяготила когда-то необходимость публично сдавать экзамены или выступать на производственных собраниях. Он терялся. И жена, зная это, готовила для него не только формат докладов, но расписывала весь порядок действий и даже реакции на возможные вопросы.

Теперь она была вознаграждена сторицей. Светские рауты, именные фонды, благотворительность, встречи с первыми лицами мира, интервью в лучших журналах, появление на самых заметных форумах. Словно в качестве компенсации за столь феноменальный успех, они сильно отдалились друг от друга. Как-то незаметно у каждого наладилась своя плодотворная и яркая жизнь, и более ничто не препятствовало им вести её по отдельному руслу. И всё-таки он по-прежнему зависел от её советов, причём даже больше, чем думал. И по-прежнему никто из его стилистов, или как их там, шагу не смел сделать без её визы. Да уж, по части внешнего лоска ей не было равных. Жаль, она не видела его пять минут назад. У них не было детей — может быть, в этом дело? Она не рожала. Это дало ей возможность выглядеть лучше многих других первых леди, а ему — гордиться тем, что его жена стройнее жён его зарубежных коллег.

Интересно, догадывается она о существовании Даши? Догадывалась Жаклин Кеннеди о существовании Мерилин Монро в постели мужа? А Мария Александровна о Долгорукой? А Крупская насчёт Арманд? А если — да, то с какого момента?

— Николай Николаевич, телефон.

По этому аппарату звонила только мать. У неё было право звонить в любое время.

— Да, мамочка.

— Дорогой мой, это я, твоя мама. Ты слышишь меня? — как всегда, наивно полагая, что звонит по простому телефону, проговорила она томным басом. — Я тебя хорошо слышу.

— Да, мамочка, я тебя узнал.

— А мне Лидочка разрешила тебе позвонить.

Лидочка — служанка, которую мать принимала за важную птицу в этом пансионе. Он страдальчески поморщился:

— Ты можешь звонить мне без разрешения.

— Спасибо, дорогой мой. Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, мамочка, отлично!

— Я рада. Я очень рада. Когда ты приедешь?

— Не знаю. Скоро. А как ты себя чувствуешь?

— О, небольшая слабость, дорогой мой. Дорогой мой, я хочу, чтобы ты скорее приехал. Ты хорошо кушаешь?

— Да.

— Я приготовила ватрушки. Какие ты любишь. Они ещё тёплые. И курочку в сметане. Твои любимые ножки. Приезжай скорее.

Она по-прежнему готовила сама, просто не понимала, что теперь это не обязательно.

— Хорошо. Я приеду.

— О, я так рада. Я очень хочу тебя видеть. На улице холодно. Ты тепло одеваешься?

— Да. Конечно.

— Надевай шерстяные носки. Уже совсем холодно.

— Ты ходила гулять?

— Нет, дорогой. Я не хочу. Когда ты приедешь, мы пойдём гулять вместе.

— Обязательно.

— Ты, наверное, занят.

— Немного. Ничего особенного. Я тебя слушаю.

— Я очень волнуюсь за тебя, дорогой мой. У тебя так много работы.

— Это ничего.

— Ты знаешь, мне приснился сон. Как будто мы с папой ищем тебя в лесу, а ты потерялся. Я так плакала, так плакала. Глупая. Это же сон.

— Не надо волноваться, мамочка.

— Я не буду. Но когда ты приедешь? Я так волнуюсь. Лидочка обещала мне немного шерсти, чтобы я связала тебе носки.

— О боже.

— Тебе нужны хорошие носки.

— Может быть, тебе ещё чего-нибудь хочется?

— Что ты, дорогой. У меня всё есть. Кровать, телевизор, лампа, очки. Лидочка принесла журналы. Она очень добрая.

— А лекарства? Ты всё принимаешь?

— Если бы ты знал, как я несчастна без тебя, как беспокоюсь за твоё здоровье. Я хочу поцеловать тебя, мальчик, увидеть тебя, обнять. Когда ты приедешь?

У него защемило сердце.

— Мамочка, я сегодня приеду. Правда. Сегодня. Ты только не плачь, пожалуйста.

— Я буду ждать, дорогой мой. Лидочка, какую кнопку нажать?

Он нажал отбой. У неё всё есть. Ей, как всегда, ничего не надо. Ни Парижа, ни денег, ни слуг. Это так. Понимала ли она, кем стал её сын? Или ей это тоже не важно? Или — не понимала?.. У него защемило сердце.

Сколько тогда ему было, когда он с ребятами гонял мяч на пустыре, и мяч вылетел за ворота, и он побежал за ним, и вдруг столбом замер на месте, будто ни с того ни с сего очутился в пустыне? Был вечер. Вернее, сумерки. Ну, всё равно вечер. Звёзды мерцали на небе в такой прозрачной близости, что можно было их погладить. Из бездны аквамарина тянулось гулкое дыхание. Пурпурными мазками по горизонту выцветал закат. Звуки словно померкли. Ребята кричали ему, но он не слышал.

И это тепло, и эти звёзды, и эта тишина, и этот вечер, и эта слабость…

Он вбежал в их комнату воспалённый, почти задыхающийся от ужаса. Сердце туго колотило в грудную клетку. Мать кинулась ему навстречу.

«Мама, мама, неужели я умру?!»

«Что ты, что ты?»

«Да ведь я умру, мама, пусть когда-нибудь, обязательно умру! Умру! Как же это? Разве может такое случиться, чтобы я обязательно умер?!»

Она притянула его взмокшую от испарины голову к себе.

«Ну что ты, что. Успокойся. Это же не скоро. У-у, когда это… К тому времени что-нибудь придумают».

Он помнил, как отлегло от сердца: что-нибудь, конечно, непременно должны придумать…

Через несколько лет по двум балкам, переброшенным с берега на платформу сухогруза, он на спор переехал на судно в пяти метрах над водой на раздолбанной «копейке».

— Как думаешь, — спросил он у охраны, — «Динамо» «Локомотиву» вдует?

— Не в жизнь.

— Вдует. Жаль, конечно, но, пожалуй, вдует.

Он свято и ошибочно верил в верность принципа, которого придерживался некий римский трибун, когда, решая, что везти из Египта, зерно для бунтующей из-за голода черни или песок для арен, он безапелляционно выбрал песок.

По экрану монитора ползла информационная строка: «Волнения в Извойске, начавшиеся в пятницу вечером, сегодня переросли в массовые выступления жителей, которые захватили здание администрации и перекрыли движение на главных автомагистралях, связывающих регион с Санкт-Петербургом. Люди требуют отменить решение о закрытии трёх предприятий города, которые обеспечивают работой подавляющее большинство жителей. Подразделения ОМОНа, состоящие из жителей Извойска, по некоторым сведениям, отказались разгонять митингующих. Также поступают сообщения, что на площадях Екатеринбурга и Санкт-Петербурга собираются группы в поддержку протестующих Извойска. Совет Европы предостерёг президента страны от силового вмешательства в конфликт, как это происходило в ходе выступлений населения в последние месяцы. В этом контексте депутат Европарламента Ханс Колле упомянул об особом внимании к ситуации в России со стороны международного уголовного суда в Гааге. Впрочем, никаких официальных запросов из Гааги до настоящего момента не поступало».

— Свяжите меня с Кравченко, — сказал он и, получив трубку, тихо спросил: — Почему я узнаю об этом из информационных сводок?

— Николай Николаевич, всё под контролем.

— Ты почему мне не позвонил?

— Да там… в общем… бардак какой-то. Я вылетел, чтобы сам разобраться.

— И что?

— Мы туда московский ОМОН перебросили. Разберёмся.

— Разберётесь? Хоть один ещё пробитый череп, я с тебя погоны сниму.

— Да нет, Николай Николаевич, с черепами всё под контролем. Максимум пара синяков. Там у них конфликт производственный. Надо бы на хозяев поднажать. Пусть погодят с ликвидацией. Можно ведь аккуратнее всё, постепенно. Без резких движений. А так — провокация получается.

— И что они говорят?

— Нам — ничего. У них только с вами разговор получается.

— Хорошо. Можешь успокоить людей, предприятия не закроют. Я сказал!.. А Питер что? Екатеринбург?

— Там пока пустяки. В рамках. В Екатеринбурге тем более уже спокойно.

— Что значит «спокойно»? Я только что читал.

— Решили вопрос. Всё спокойно, Николай Николаевич.

— Мне надо точно знать, сколько вы повязали, сколько покалечили.

— Взяли что-то около двухсот. Ну и в больнице пятеро. Кстати, двое наших там же.

— Наши — не важно.

— Да, я понимаю, Европа. А ведь это на их денежки. Подпалят втихаря и раздувают. Чуть что — Гаага, человеческие права. А под шумок — керосинчику туда. Старый сценарий. И с хозяевами хорошо бы разобраться. Сдаётся, и тут не всё просто. Жадность, конечно. Но как-то одномоментно. Зачем? Вам бы знать…

— С людьми надо разговаривать. Хотя бы учиться этому надо.

— Не понимают слов, Николай Николаевич. Были бы лидеры настоящие, а то… Такие, понимаете, самопровозглашённые. Слабые вожаки. От них не зависит…

— Ну а с Питером что, как, управимся?

— Управимся, господин президент. Не впервой.

— Ладно, позже с тобой свяжусь.

Пожалуй, всё было сложнее, чем думал Кравченко.

Он закрыл глаза.

Брамс. «Колыбельная». Тихий мир…

— Подъезжаем, господин президент.

Дорогу строили долго, любовно, с большими скандалами, прорубая её напрямую через заповедный, уходящий внутрь города лес. Строили по самым передовым технологиям. Чтобы добиться высокой плотности, на песчаную подушку толщиной в метр укладывали ещё одно основание из гравия, уплотняли отсевом, полученным при дроблении щебня, а затем поверх клали несколько слоёв асфальтобетона.

Состав асфальтобетона подбирали лабораторным путём с учётом запланированного качества дороги, климатических условий, выбирая оптимальное соотношение щебня, битума, отсева от дробления, гравия и минерального порошка.

Причём верхнее покрытие состояло из трёх слоёв: в основание шёл крупнозернистый асфальтобетон, выше — среднезернистый и поверх двух слоёв — плотный.

Весь этот пирог нагревали до температуры от 110 до 170 градусов и затем укладывали на трассу асфальтоукладчиками. Смесь уплотняли вибромашинами, катками, выполняя до пятнадцати проходов по одному отрезку. Через двое суток асфальт застывал.

Сразу после сдачи в эксплуатацию была произведена разметка.

Теперь дорога была готова, закончен последний участок, новенькая, гладкая, как из салона. Ещё не были установлены знаки, радары, посты автодорожных служб. Ещё ни одна машина не пронеслась по её сверкающей коже.

На протяжении километра трепетали государственные флаги с протянутыми между ними гирляндами из разноцветных шаров. Сотня корреспондентов и пара сотен чиновников вот уже полтора часа мёрзли по обочинам трассы. На некотором расстоянии от них скукожился духовой оркестр. Лес был оцеплен в радиусе выстрела СВД.

Наконец вдали заблистали сине-жёлтые огни президентского кортежа.

Все сразу ожили, подтянулись.

— Четвёртый, трёхминутная готовность.

— Вижу. Четвёртый.

— Контроль план Б.

— Исполнено.

— Две минуты.

— Есть. Восьмой.

— Полный контроль.

— Минута.

— Ждём.

— Принимаем.

— Исполнено.

— Прибыли, господин президент.

Выпав из замедляющегося кортежа, президентский лимузин свернул на резервную полосу и остановился напротив широкого тента с горящими газовыми обогревателями по бокам. Начальник охраны выскочил из машины и, озираясь по сторонам, распахнул дверцу президента.

Он бодро вышел из автомобиля, захватив рукой пальто. Именно таким, уверенным, энергичным, спортивным, его привыкли видеть. Он задавал тон. Это было заслугой жены, это она с присущим ей лисьим нюхом на безошибочно угаданный эффект раз и навсегда задала ему алгоритм поведения на людях. А между тем он не чувствовал себя ни энергичным, ни уверенным. Ему совсем не хотелось выступать, улыбаться и быть здесь. Вечером его ждала Даша.

Он улыбнулся и протянул свободную руку для приветствий, прикрыв пальто мокрое колено.

Под тентом стоял стол с горячим чаем. Туда увлёк его Юрий Ильич Супрун, вице-премьер и старый друг, с которым они учились в Саратове. Протокольная чопорность исчезала, стоило им остаться наедине, речь сразу приобретала человеческий вид и сердечность. За ними последовали несколько человек во главе с виновником торжества Ибрагимом Мамедовым, владельцем нефтяных терминалов, стальным королём, строительным магнатом и кем-то там ещё, о чём не говорили вслух, но знали. Все они деликатной группой замерли поодаль и стали пить чай.

— Кравченко говорит, вожаки — липовые.

— Ну, насчёт вожаков ему виднее, — заметил Супрун. — А что до кукловодов, погляди, Коля, вокруг. Думаю, они ближе, чем сценаристы всего этого бедлама. — Он улыбнулся коллегам, которые тихо переговаривались, ожидая начала церемонии. — И потом, оснований для таких вот волнений, согласись, всё-таки предостаточно.

— Ты это о чём?

— Да жалко мне народ наш. Дышать уже нечем. Но и ослабить нельзя — бюджет и так трещит по всем швам, он и без нас дефицитный. Вот и полицейщина. А что прикажешь делать?

— Воровать перестать не пробовали?

— Это вопрос к системе. Это она ворует. А люди — всего лишь винтики в ней. Вот я не ворую. Но попробуй выжить, когда правила не тобой писаны. Если уж бить, то в лоб.

— Спасибо. Я, может, тебя послушаю. Между прочим, если всё так, как вы говорите, то нефть рухнет в самый интересный момент, когда нам будет спокойнее, чем им. Как в девяностом.

— Надо страховаться.

— Страховаться? Это прямой конфликт. Я что, похож на Чавеса?

— Иногда так хочется тупого героизма.

— А мне нет… Веришь, я не знаю, что со всем этим делать.

— Ты не один. У тебя есть команда. Мы все…

— Словом, вот что, Юра, ты не пугайся, но, — он замялся, вздохнул, — но иногда я… ну, в общем, подумываю об отставке.

Лицо Супруна не изменило своего благожелательно-уважительного выражения, но выражение это словно окаменело. Голос слегка дрогнул, когда он спросил:

— Ты это… серьёзно?

— Да. От меня устали. — Он помолчал задумчиво и добавил: — И потом, я и сам устал.

Супрун тронул его за рукав:

— Подожди, Коля, это что, решение?

— Не знаю… думаю пока.

— Послушай, Николай, мы с тобой не в Европе. Это там бегут в отставку с облегчением. Как раз именно тогда, когда припекает. И дают порезвиться свежим. А у нас…

— Поверь, это не случайный разговор. Я пока ничего не решил.

— И всё-таки для таких мыслей сейчас не самое подходящее время. Кризис на носу, выборы…

— Во-во, а мы дороги строим платные…

— Коля, послушай. Николай Николаевич…

— Всё, всё. Пошёл толкать речь. Ибрагим Тимурович, идёмте!

— А у кого оно не в пуху? — тихо спросил Супрун.

Мамедов с такой силой поставил на стол стакан с недопитым чаем, что он треснул, и засеменил вровень с президентом по направлению к трибуне. Одет он был дорого и крикливо, в тёмно-синем с жёлтой полоской костюме, кружевной сорочке с тоненьким замшевым галстуком и остроносых туфлях из крокодиловой кожи. Рядом с ним президент выглядел бледно.

— Что у вас там происходит, Ибрагим Тимурович? — спросил он на ходу.

— Где, Николай Николаевич?

— В Коми. У вас. Вы же знаете.

— Не так сложилось, Николай Николаевич, как думали. Народ недоволен. Каткова назначили, а люди за Соболева. Да и то, Соболев где-то наш человек. Волнуются, не хотят Каткова. Подписи собирают. Шумят. С Соболевым поговорили, он на всё согласен. Надо бы признать, Николай Николаевич, мол, ошиблись, пусть Соболев будет.

— Может, мы и с дорогой этой твоей ошиблись? Народ тоже не одобрял, чтоб её через лес вот этот. Драка была. Крики.

— Понял, Николай Николаевич, всё понял.

Он остановился и прямо посмотрел в бегающие глаза Мамедова.

— А мы — не ошибаемся. Все знают.

— Конечно, Николай Николаевич, Катков будет.

— Сам решай. Тебе виднее, ты же там местный.

Поднимаясь на трибуну, спросил:

— Уж не надумал ли ты сбежать, друг сердечный?

— Куда? В чужих краях хлеб серый!

— Смотри, Ибрагим. Мы тебе много дали. А забрать можем всё.

Они вышли на трибуну. Воздух наполнился аплодисментами окоченевших рук. Все зашевелились. Заработали телекамеры, протянулись руки с диктофонами.

— Как поло, Ибрагим Тимурович, получается?

— Пока трудно, ещё не освоил. Опасно очень, Николай Николаевич. Падаю.

— В Англии считается королевским спортом.

С трибуны вид на новую трассу открывался просторный. Словно полёт копья, дорога уносилась вдаль между пушистых стен просеки. Он приблизился к микрофону, кашлянул, потом заговорил, привычно уверенно и доверительно:

— Когда я слышу, что власть в стране ничего не строит, ничего не делает, мне на ум приходят строки Александра Сергеевича Пушкина: «Хвалу и клевету приемли равнодушно». Но равнодушно не получается. Взгляните на это настоящее чудо инженерного таланта!

Супрун поманил пальцем вытянувшегося в струнку парня в стандартном вороньего цвета костюме. Тот пригнул коротко стриженную голову, как бы соглашаясь, и, энергично двигая ляжками, подошёл-подбежал к нему.

— Налей-ка мне коньячку грамм на сто, сынок, — тихо сказал Супрун ему на ухо, — а то я тут, чего доброго, простужусь.

— Замёрз, Юрий Ильич? — спросил серый пиджак из группы, которую покинул Мамедов.

— Да. — Супрун подошёл к ним. — Как говорят у нас в Саратове: держи яйца в тепле, а нос по ветру. А у меня уж и нос ничего не чувствует. Морозы будут.

— Бог его знает. Три года назад — помните? — на Новый год дождь лил как из ведра.

— Как бы сейчас не посыпало, — обеспокоился второй серый пиджак. — Президент наш не любит, когда над ним зонт раскрывают. В прошлом году в Лондоне, помните?

— Что-то вид у него усталый. А, Юрий Ильич?

— Да вот устал, — тяжело вздохнул Супрун, принимая стаканчик с коньяком.

Первый серый пиджак пожал плечами, то ли поёжился от холода, то ли удивился:

— Тут уж ничего не поделаешь. Время не ждёт. Он царь горы.

Коньяк отправился в рот Супруна единым махом. Не поморщившись и не закусив ничем, как бы между прочим, он заметил:

— Да нет, ребята, он вообще устал.

— Это как?

— А вот так. — Он провёл ребром ладони под подбородком. — О!

Все замолчали. Потом второй серый пиджак спросил хмуро:

— Это он тебе сказал?

— Я не склонен к фантазиям, ребята.

— И что теперь?

— Не знаю.

Опять замолчали.

— Слушай, Юрий Ильич, — сказал первый серый пиджак, покачиваясь на каблуках, — всё ты отлично знаешь.

— Только то, что он задумался…

— Ну, это не плохо.

— Об отставке.

Молчание стало тяжёлым.

— Потому что устал? — поинтересовался второй серый пиджак вполголоса.

— Ну да.

— Может быть, ему отдохнуть?

— Бывает минутная слабость.

— Я, конечно, с ним ещё поговорю, — Супрун почесал подбородок, — но, боюсь, намерения у него серьёзные. Я Николая с детства знаю.

— Невероятно. Столько трудов, чтобы втащить его туда!

— Не понимаю, чего он вибрирует? Brent растёт, как на дрожжах. Кризис? Но это когда будет!

— Чего он боится?

— Да он не боится.

— Что ж не везёт так России с вождями-то? — всплеснул руками первый серый пиджак. — Каждый на свой лад чудак.

— Не надо обобщать.

— А я чувствовал. Это видно.

— И заменить-то некем, ежели что. Вот так всегда у нас: до того друг друга боимся, что пусть хромой, юродивый, но свой. Других дихлофосом выводим — а вдруг подсидит? И пожалуйста — всегда одно и то же: голое поле и фигурка на нём, без вариантов.

— Так нельзя.

— Он не один. Что значит — устал? Это совсем не просто. А мы, а команда, а всё?

— Так нельзя. Никому. И ему тоже, Юра. И ему тоже.

— Даже больше всех. И вообще, это не ему решать: пришёл, ушёл, устал.

Супрун изучающе осмотрел обоих:

— Ладно, ребята, рано паниковать. Что вы как девушки? Ещё не вечер.

Второй серый пиджак поднял плечи, теперь точно с искренним удивлением:

— Не понимаю: отказаться от власти, потому что устал? Не понимаю.

— В нашем случае… по нынешним временам такого сорта усталость не в Альпы ведёт, на горнолыжный курорт, а в лучшем случае в суд. А то и в могилу. Чай, не Европа, с нами не посчитаются. У нас климат суровый. Ты, Юрий Ильич, об этом с ним разговаривал?

— Спокойно, я с ним завтра на даче поговорю. Авось передумает.

Супрун вздохнул и полез на трибуну.

— Будете выступать? — спросила девушка-модератор.

Он отрицательно мотнул головой и встал за спиной президента.

Усиленный динамиками, голос уносился по трассе далеко-далеко, сколько хватало глаз, и ещё выше. Резкий, требовательный, он рвал холодный воздух, заставляя слушать себя внимательно.

— И когда вы слышите огульные обвинения политических спекулянтов, что страна идёт на дно, что нет производства, строительства, надежды, не верьте. У них свои задачи, у нас — свои. Верьте своим глазам. Не обязательно знать цифры роста ВВП или сравнительные показатели снижения инфляции. Приезжайте сюда, желательно на собственном автомобиле. И сами сделайте вывод. Уважая слова классика, мы всё-таки решим проблему дорог в России. А вот что касается дураков, тут задача посложнее. Но думаю, мы и с ней справимся.

Он прервался так внезапно, что некоторое время все ждали продолжения, и потом, пока трещали аплодисменты, напряжённо всматривался в даль, туда, где дорога делала колено и ныряла в чащу. Ему вдруг почудилось, будто на трассу из леса вышел пёс. Издали его было не разглядеть, но понятно, что он был здоровенный, как волк. Следом возникли ещё двое. Они постояли немного, точно прислушивались, потом равнодушно повернулись и неспешно удалились в противоположную сторону леса.

Его охватило необъяснимое волнение.

К микрофону шагнул Мамедов.

— Хорошее выступление, — сказал Супрун, поправляя шарф. — Как всегда.

Мамедов заговорил. Супрун слегка нагнулся к президенту:

— Коля, власть — это не футбольный мяч. Её вот так в офсайд не отпасуешь. То, что ты сказал, это сейчас неприемлемо, понимаешь? Это напрасно. Никто, Коля, слышишь, никто не одобрит. Люди не поймут. Никто, не поймёт. И потом, мы же не в тринадцатом веке, когда всё сам… Это тогда… А тут, ну чего мы сами решаем, а? Сама рука владыка знаешь где? Что делать, но только ведь не ты обладаешь властью, Коля, а власть обладает тобой.

Супрун прикусил язык. По тому, как нахмурились брови президента, он понял, что сболтнул лишнего. Он мягко положил ладонь ему на руку и добавил:

— Давай поговорим об этом завтра, у меня. Лады? Мне мясо кенгуру привезли. Вкусно, правда.

— Что это там? — Он криво усмехнулся замёрзшими губами.

— Где?

— Вон там, смотри.

Он видел волчью стаю. Она спокойно пересекала дорожное полотно, следуя в хвост друг другу. Сердце сжалось. Он снял очки и надел их обратно.

— Ничего не вижу.

— Это же волки. Ну точно, волки.

— Коля, там нет никого. Какие волки? Откуда им тут?

Но он видел. И когда последний зверь скрылся в лесу, он подвинул локтем Супруна и, не сказав ни слова, спустился с трибуны. Так же молча прошёл мимо столпившейся челяди, отстранив шагнувшего навстречу пресс-секретаря, и направился к своему лимузину.

— Бедный человек, — сказал первый серый пиджак.

— Бедная Россия, — покачал головой второй серый пиджак.

«А кто лучше-то? Вы, что ли?» — не сказал, но подумал Супрун.

Какое-то время он сидел, пытаясь успокоиться, пытаясь понять причину такого неожиданного не то возбуждения, не то ужаса. Но ничего не понял. Тогда он взял телефонную трубку и нажал «ноль».

— Лида, позовите Анну Афанасьевну.

— Сию минуту, господин президент.

Казалось, прошла вечность, прежде чем в трубке раздался слабый голос.

— Алё, алё, я слушаю.

— Мама!

— Да, дорогой мой, это я. Что случилось?

— Мама… мама… — Он не знал, что сказать. Он не знал, зачем звонит ей. — Мама…

— Что случилось? У тебя всё хорошо, мальчик?

— Да, всё хорошо.

— Я очень рада.

— Мама, помнишь, ты говорила…

— Что? Что?

— Ты говорила мне… тогда, ещё в детстве… Ты говорила, что что-то придумают… потом, когда я вырасту.

— Я не понимаю, дорогой, плохо слышно, наверно.

— Нет, мама. Ты просто не помнишь. Забыла, что обещала.

— Что, дорогой мой, что?

— Ты обещала, что мы никогда…

— Никогда… — повторила она растерянно.

— Что что-нибудь такое придумают. Ну, помнишь?

— Нет, дорогой мой, я не помню. Но ты напомни. И я обязательно вспомню.

— Хорошо, мамочка. Я напомню. Вот приеду и напомню.

— Когда? Когда ты приедешь?

— Сейчас, мама. Я приеду прямо сейчас. Жди меня!

«Да, — подумал он, — это так: не власть подо мной, а я под властью».

* * *

Спустя час после отъезда высоких лиц ничто уже не напоминало о прошедших торжествах. Сгребли флаги, шары, сложили тент со всем, что под ним стояло, побросали в грузовики и на автобусах с персоналом укатили назад в город. Подобрали всё, до последней бумажки, оставив только следы на пожухлой траве.

Вечерело. Ещё не спустились сумерки, но обещали скоро быть. Ветер утих, и погода установилась ровная, прозрачная, стылая, как под заморозки.

Постепенно бесформенный в своих очертаниях, безбрежный чудище-город, расплескавшийся вдали, обрастал огнями фонарей, автомобильных фар, мигающей рекламы, окон, сигналов на строительных кранах, плывущих над ним самолётов. Он жил, бесшумно мерцая холодным, разноцветным блеском. Зыбкая плоть его медленно окутывалась газами, дымами, тяжкими испарениями от всего, что дышало и шевелилось в нём.

В светлое пока ещё небо выкатила белая, как дынная мякоть, луна. Мокрый лес затаил дыхание, всё замерло, обездвижело. Тишина расползалась по земле, подобно ядовитому туману, тая в себе непонятную, спрятанную, как топор в рукаве, угрозу.

Рядом с луной ярко сияла-слезилась одинокая звезда.

Покрытая блестящими каплями дорога словно уснула. В сгущающихся сумерках её безупречно гладкое тело тускло лоснилось под лунным светом. Трудно было представить себе, что совсем недавно здесь гремел духовой оркестр, ходили живые люди. И если бы не далёкие огни города, она бы смотрелась забытой, заброшенной, ведущей в какую-то бессмысленную чащу.

Прошло ещё время, и стемнело окончательно.

Казалось, ничто уже не может потревожить замогильный покой, установившийся в этом глухом углу, когда на дороге вдруг появился всадник. Можно было подумать, что он стоит здесь давно. Во всяком случае, его появление было бесшумным и незаметным.

Он сидел в деревянном седле, сильно подавшись вперёд. Локтем руки, сжимающей плеть, он упирался в высокую луку седла; другая рука свободно лежала на колене. Одет он был в подпоясанную рыжим кушаком доху, из дыр которой торчали клочья шерсти, и отороченный лисьим мехом малахай. Доха распахнулась на груди, приоткрыв потёртые кожаные латы.

Он был стар. Длинная жидкая борода свисала к груди, путаясь с грязными косами. В чуть приоткрытые щели набухших раскосых век с змеиной неподвижностью глядели цепкие глаза прирождённого хищника. Они глядели на город.

Маленькая тёмная лошадка с непомерно длинной гривой покорно стояла на месте, не шевелясь и даже не всхрапывая. Вместе с ней и сам всадник мог показаться неживым, если бы не пар, попеременно окутывающий его лицо и морду лошади.

Он стоял и смотрел на город долго, очень долго, на эти огни, на это далёкое, едва уловимое движение, на эту дорогу, не то уходящую в него, не то из него выходящую.

Послышался костяной стук копыт об асфальт, и рядом с одиноким всадником появились ещё двое, вооружённые саблями и копьями, с колчанами, полными стрел. Они встали чуть поодаль и безмолвно замерли. Их серые лица не выражали ничего определённого, больше похожие на маски, чем на лица живых людей.

Старик не обратил на них никакого внимания.

Появилось ещё несколько всадников на таких же низкорослых, покорных лошадях, которые также неподвижно встали вслед за ним.

Прошло ещё немало времени.

Внезапно старик пошевелился и, не оборачиваясь, ткнул плетью в сторону лежащего перед ними города. Его сиплый голос прозвучал еле слышно, но его услышали все. Не отрывая глаз от мигающих огней, он с нескрываемым презрением произнёс:

— Э-э, уж с этими мы легко справимся.

Потом их стало больше. Двадцать. Потом тридцать. Сорок. Пятьдесят. Из леса тянулись всё новые и новые. Кочевники толпами выходили на необкатанный автобан и смыкались в плотные ряды.

Они заполнили дорогу сперва до поворота, затем дальше, дальше, до исчезающего во тьме горизонта.

Вот их стала тысяча. Вот тысячи. Вот десятки тысяч. Сотни. Потом — тьма.

Ни с того ни с сего повалил снег. Крупные, пушистые хлопья летели на землю прямо с чистого неба, точно сыпались прямо из белой луны. В какое-то мгновение весь путь сделался светлым.

Потом они двинулись на город.

Content

Дмитрий Николаевич Поляков (Катин)
Дети новолуния

Юрий Бондарев О качестве прозы

Серо-голубой

Джунгарские ворота

Дети новолуния

Удав

Каменные слёзы Каана

Дорога — эпилог