Бруссуев Александр

Не от мира сего-3

И я бежал из ледяного плена, слишком мало на земле тепла,

Но я не сдамся, я — Солдат Вселенной

В Мировой борьбе Добра и Зла,

И я обрушил тучи жгучих молний

В этот мир молчания и льда…

А на Земле как всегда,

То Зима, то Весна.

А. Романов — Солдат Вселенной —

Не обманывайтесь: Господь поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет…

Новый Завет. Послание к Галатам 6:7.

Don't give up 'cause you have friends

Don't give up You're not the only one

Don't give up no reason to be ashamed

Don't give up You still have us

Don't give up now We're proud of who you are

Don't give up You know it's never been easy

Don't give up 'cause I believe there's the a place

There's a place where we belong.

Piter Gabriel «Don't Give Up»[1]

Вступление

Трудно предположить, что человек способен жить и радоваться, смахнув с себя, подобно пыли, былое. Трудно предположить, но очень легко, как оказывается, выполнить. Чего там заморачиваться прошлым, ведь его уже и нет вовсе, быльем поросло. Выбросить из головы к чертям собачьим минувшие события, озаботиться радужными планами на будущее: деньги, женщины, машины с откидным верхом, женщины, яхты, женщины и тому подобное. «Надо жить играючи, просто надо, братцы, жить припеваючи», — промурлыкать под нос и подмигнуть старушке Истории. Кому интересно, что было? Да никому. В крайнем случае, тем дядькам и тёткам, чьи имена на учебниках, где благородно отражен весь благородный путь благородного народа. Бери книгу, тиснутую на дорогой бумаге с ярким красочным художественным оформлением — вот тебе и раскроется тайна, омытая политическими пристрастиями издателей.

Так, конечно, легко жить, когда можно надуть щеки и произнести кодовую фразу быдла всех времен и всех народов: «Это каждый знает!» А откуда эти, стесняюсь спросить, знания? Да пошел ты в пень, зануда многогрешный — из учебников, газет и телевизора. Это каждый знает!

Прошлое — опасная вещь. Вот только опасность эта непостижима. Ну, был в свое время заметный человек, личность, так сказать. Так он оставил о себе память только потому, что был этой самой личностью. Чего его бояться? Из могилы не встанет, с мечом не набежит, лишнего слова уже не скажет.

Так нет — делается человек исторической личностью. И деяния его — тоже исторические. Кто какую Историю пишет, тот такую личность и выписывает. Получается чепуха, из которой можно сделать только один вывод: такой человек действительно был. Вот только где, когда и зачем — пес его знает.

Ну, относятся с уважением в Германии к памяти нашего Ильи Муромца, почитают его, как выдающегося деятеля, в том числе и церковного — это их, немцев, заморочки. Наш Илья — персонаж сказочный, выдернутый из Былин. Он и жил-то в сказке, тому подтверждение город Муром, точнее — село Карачаево. А еще точнее — подворье неких Гущиных, что слыли силачами из поколения в поколение.

Ходят ротозеи с экскурсиями и ушами хлопают: интересно до одури, но ничего из ряда вон выходящего. Все понятно, все известно — История. А что не влезло в нее — Сказка. Деньги за увлекательную беседу гида оплачены, деньги отработаны, а еще можно силу свою померять — побаловаться с тяжестями, что были подвластны богатырю.

Опять же полотно «Богатыри в дозоре» — и гордость до мурашек по спине за наше славное прошлое. За коней, сивых меринов, за мечи булатные, выставленные вперед[2], за суровую решимость дать отпор любому супостату, что лезет на Русь Святую. Мочи козлов!

Словом, был человек — и нету его, историческая личность, елки-палки. Не рождался и не умирал. А 1 января — Новый год (День рождения Ильи), а в Киеве лежит тоже Илья, но как бы уже не очень. Самый главный Муромец — это тот, что с мультика, а для особо продвинутых — Борис Андреев в старой сказке.

Сказка, конечно, ложь, а в ней, безусловно, намек. Кто как эти намеки понимает, кто как их пытается разрешить. Но если к ним добавить еще информацию из того, что ныне принято считать былинами, помножить на логику, уравнять все это присущими человеку чувствами, добавить чуточку фантазии, полностью наплевать на политику, то получится Илейко Нурманин, по прозвищу Чома — человек «Не от Мира сего».

И прочие богатыри, а, точнее — рыцари получатся: тоже «Не от Мира сего».

Самое главное: может быть, удастся хоть как-то прикоснуться к Истине, либо навести иного мудрого человека на поиски этой самой Истины. Ведь она, эта Истина — и есть единственный путь познания Господа нашего.

Миром правит Любовь, но эти слова уже не про наш мир. За это отдали свои жизни великие сыны и дочери человечества, кто своей любовью установил очередной барьер наступающей бездуховности. Любить — это свойство души.

Часть 1. Вокруг короля

1. Бетенкур

За всю свою жизнь Жан де Бетенкур не сделал ничего предосудительного: почитал отца и мать, регулярно причащался у своего духовника отца Меура, без нужды не убивал животных, поливал цветочки. Такая жизнь у него удавалась без всякого напряжения. Вероятно, потому что такая жизнь для него была естественной, такой же, как и лишение жизни врагов.

Врагов вокруг было много, причем не всегда они были явными, их еще надо было отыскать. Но это — дело привычки.

Жан в своем родном Руане считался достаточно высокорослым, если, конечно, не брать во внимание рост некоторых земляков и даже землячек. Но те — отпрыски подлой готской ветви, норманны и ливонцы, как бы и не люди вовсе. Они, конечно, есть — куда без них, коренного населения — но традиционное пренебрежение одних другими ввело в обычай не замечать друг друга. До поры до времени.

Жан не считался красавцем, но сам себе очень нравился. Тонкие ноги поддерживали несколько бочкообразное тело, в котором ширина плеч не отличалась ничем от ширины таза, разве что чуть-чуть была уже. Руки гармонировали с ногами и были примерно такой же толщины. Голова, круглая, как тыква, лишена растительности, разве что брови, да еще и из ноздрей что-то волосатое постоянно лезло. Волосы на голове у него начали выпадать еще совсем в юном возрасте, а глаза выпучиваться. Но это ничего, это даже удобно. Это не дает лишний повод всяким вошкам резвиться и скакать по плечам.

Он даже иногда удивлялся: как это бородатые норманны и их жены, прячущие свои косы под платками, спокойно обходятся без вредных насекомых? Местная знать — оно понятно: дамы постоянно на руках всякую животинку держат, за ухом ее почесывают. Собачку какую-нибудь плюгавенькую, левреткой означенную по породе своей, кошку, либо даже горностая или хорька. Носить на руках тварь, не понимающую человеческого языка, иногда обременительно. Это когда зверюшка в туалет вдруг захочет, либо сама дама почувствует нужду — как руки себе развязать? Горностай, либо хорек норовит ускользнуть куда-нибудь, где куры, а куры — везде. Левретка обязательно под копыта лошади сунется, а то и свинья ее слопает, про кошку и говорить нечего. Да и пес-то с ними, нового питомца можно завести. Так дорогие они по деньгам, ибо специально приспособлены, чтобы вшей ловить. Тем и дороги.

Конечно, это не означает, что тварь на хозяйских руках только тем и занимается, что из волос всякую живность выковыривает. Чем — интересно, лапы-то у них для этой цели не приспособлены? Тут всякие обезьяны нужны, только этих приматов днем с огнем не достать — редкость даже для королевского двора. Будет ручной зверь вшей выкусывать? Какая глупость, больше им делать нечего.

Нет, покорно лежит хорек, либо левретка под хозяйской мышкой и вздыхает обреченно. Температура тела у них, тварей бессловесных, выше, чем человеческая, а вшам тепло нужно не меньше, чем ласка. Даже больше, вот они и перебираются с дамской одежды на теплую шкурку зверька и там отогреваются. Там потом и выкусываются, когда объем мигрировавших насекомых переваливает за критический, и горностай, положим, начинает сходить от неприятного соседства со своего горностайного ума.

Впрочем, можно, конечно, воду согреть, одежду с песком и золой отстирать, самим в пару посидеть, а потом жесткой мочалкой тело оттереть — но это уже блажь. Это дело готов неразумных, пусть норманны в духоте себя мучают, свет французского общества воспитан по-другому, по-светски. С левретками оно, конечно, привычнее. И хлопот меньше.

Жан свою неприязнь к бородатым великанам перенес на баню — не терпел ее, на дух не переваривал. Да и баня его — тоже. Казалось ему — сунется он в парилку, тут же и угорит смертью храбрых. Отец Меур в этом его поддерживал и больше того — одобрял.

Будучи потомственным попом, ему не раз доводилось посещать Батиханство, сначала, как простому служке, позднее — сановному служителю церкви. Там ему нравилось — чем выше чин, тем разудалее жизнь: девки, выпивка, игра в кости. Все, конечно же, с верховного разрешения и заочного прощения. Но дело было даже не в этих маленьких прелестях большой жизни. Все упиралось во власть.

Вера готов и норманнов ничем не отличалась от той, что трактовалась в Батиханстве. Разве что — в мелочах. Отказывались они есть «плоть Христову» и запивать «кровью Христовой», так дикие люди, книжники! Ничего, время теперь радостное, время теперь — только успевай отхватить себе что-нибудь. Глядишь, и книжники угомонятся, позабудут свои письмена. Для этого и создали инквизицию. Точнее — две инквизиции.

Позднее, конечно, выживет только одна. Яков Шпренгер, декан Кельнского университета, и приор Генрих Крамер (Иститорис) подведут итог борьбе былых веков и провозгласят суть, самую благородную и благочестивую — искоренение дьявола на Земле. Их творение, их «Молот ведьм» сделается ужасным бестселлером на долгие-долгие годы и века.

Diabolus, он же в просторечии «Дьявол» станет популярнее иных созданий Господа, он сделается вездесущим. Куда б человек не сунулся, тут же его начинают преследовать козни. Пошел к соседу воровать, а тот накрыл — подлый сатана тому помог. Отлупил сосед, больно сделалось вору: тело болит от синяков и ссадин, душа страдает — с дьяволом встретился. Срочно поспешать к судьям, они в обиду не дадут. И правда, нечего руки распускать, судить его судом инквизиции и казнить его судом светским. Вор-то в восторге, но и его тоже судить, чтоб знал! Чем больше судов, тем сильнее власть.

Ведь именно для обладания властью и была создана эта самая инквизиция, по крайней мере — одна из двух. Пес с ней, с религией, уничтожать надо в первую очередь людей! Тех, кто выше ростом, у кого синие глаза, кто обучен грамоте, кто помнит древние обычаи, кто близок к Господу, оттого что знает, где его искать. В огонь, непременно в огонь, впрочем, неважно — хоть как, лишь бы не только в живых не оставлять, но и память всякую искоренить.

Жан де Бетенкур рано вступил в инквизицию, но быстро освоил, что от него требуется. Отец Меур умел доходчиво разъяснять, приводить примеры, даже по первости делать кое-какие приказы. Лишь бы польза была для всего их церковного братства.

Пускай гордые рыцари в свои Крестовые походы бегают, пускай рубятся с настоящим Злом, нет-нет, да и встречающимся на Земле — их потуги не принесут ничего, только растраченные силы, да загубленное здоровье. Их инквизиция — ерунда на постном масле, народ забудет, обратит в сказки и перестанет их читать, потому что народ делается неграмотным и от этого послушным.

Жан ни одного мгновения не сомневался в правильности своих поступков. Он брался за любое дело, даже не отдавая себе отчет: справится, либо нет? Отец Меур издаст воинственный клич, подопечный бежит на полусогнутых исполнять. Приказал бы духовный наставник взлететь на месте — замахал бы руками, как птица петух и, глядишь, полетел бы на соседний плетень. Словом, Жан приносил огромную пользу делу. Да и себя, истого борца не забывал.

Местные дамочки его интересовали не очень, нормандки им не интересовались вовсе. Но это была не проблема. Их можно было подкараулить, дать дубинкой по голове со спины, а потом общаться, как душе заблагорассудится. А чего церемониться: все равно — ведьма, будет вылечена самым радикальным способом — смертью.

Откуда на берегах Сены возникли соплеменники Бетенкура — все давным-давно позабыли. Да, они были физически слабее коренных жителей, тех, что — кельты, фризы и прочие северяне, но их, пришедших ниоткуда, было много. У них была одна задача — выжить любой ценой. Даже ценой Веры, которую они легко приняли, как основополагающую. Приняли и тут же начали подстраивать под себя. Вера тоже должна способствовать подчинению окружающих условий, причем с максимальной для этого дела выгодой. А староверов надо выжить. И самим это все пережить.

Вскрикнет в сердцах рыцарь после увещеваний попа: «Какого лешего мне идти поклоняться? Это же мертвое тело!» «Но оно свято, ибо — это мощи!» — вкрадчиво заметит поп. «Так я лучше Жизни поклонюсь, Христос смертию смерть попрал, стало быть — Жизнь победила!» — насупится меченосец. «А не положено это, раб Божий», — покачает головой священник. «Не раб я», — проговорит рыцарь и тут же помирает.

Не мудрено: несколько ножей торчат из спины, с этим и не всякий святой выжить сможет.

«Был ты Валгеа, а станешь Валуа» — торжественно изречет поп, обращаясь к кривоногому парню, что вытирает о засаленную кожаную рубаху испачканную в крови руку. Рядом — Жан де Бетенкур, тоже вытирается. И еще пара людей.

«Весьма рад!» — соглашается новоиспеченный Валуа. — «Раб твой».

Такое вот право инквизиции решать дела. И опять же: ни тени сомнения в совершенном. Все оправдывается служением Богу, только вот какому Богу? Впрочем, для Жана это совершенно неважно. Он давно уже получил себе бляху с эмблемой то ли острия копья, пробивающего яйцо, то ли римской цифры «пять», вписанной в овал. Вроде, пустяк, но душу греет и даже кошелек наполняет.

К тому, что ни одной реальной ведьмы вблизи он не видел, инквизитор относился спокойно. Лучше уж наносить упреждающие удары, на том свете Бог разберется. С дьяволом же ухо нужно держать востро, с ним шутки плохи.

Как же: dia — это «два», bolus — и вовсе «смерть». Убивающий тело и душу. Ну, нечаянно просмотришь врага, а он извернется, да и убьет твое тело! Очень печальная перспектива. Душа-то, как бы так помягче — давно уже омертвела, вот тело терять не хочется до умопомрачения. Хорошее еще тело-то, в меру пузатенькое, бледное и совсем безволосое — знатное тельце.

Только в рыцари с таким телом не принимают, негодяи. Точнее, с таким запахом, что этому телу присущ. Жан использовал различные благовония, но все равно заносчивое рыцарство воротило носы. Да еще глаза его не вызывали доверия — черные, мол, излишне. Бетенкур не спорил, но почему-то это обстоятельство своей «лыцарской непригодности» его жутко задевало.

Зато в инквизиторы — пожалуйста. Ездят меченосцы по лесам дремучим, к гробу Господнему пробиваются через тучи злобных муслимов, за Веру терпят страдания, пытаются очистить этот мир от скверны, но получается как-то убого, как-то не совсем серьезно.

Ну, обнаружилась в лесу некая сущность, детей похищает, кушает их, вероятно, либо по какой другой надобности приспосабливает — так с ее истреблением ничего не меняется. Обязательно в городе объявится некто, занимающийся чем-то подобным. А найти его — кишка тонка, ибо силен он, чин имеет, либо сан. Легче с ним договориться, пусть пользу приносит отдельно взятым людям, а свои грехи и страсти оставляет при себе.

Первая инквизиция, вся сплошь рыцарская, уничтожает нечисть. Зато вторая, менее продвинутая, умеет с этой нечистью договариваться. Для обоюдной, так сказать, выгоды, для прогресса и развития государства. И пусть на поясе у них не мечи, стоимостью в полгорода, а какие-то кривые и косые ножи болтаются — пользы от них больше.

Но в один прекрасный осенний день Жан, как обычно пришедший навестить своего настоятеля, увидел на прицерковном дворе нездоровую суету и даже ажиотаж. Отец Меур визгливым голосом отдавал распоряжения слугам, подгоняя их неуклюжими пинками. Те с кислыми рожами таскали какие-то тюки и свертки и грузили их на телегу, в которую уже была запряжена унылая лошадь.

— Чего это такое, отец? — спросил удивленный Бетенкур.

— А, — махнул рукой поп и тут же рукавом вытер пот со лба. — Дармоеды.

Последнее слово было произнесено очень громко, но никто из слуг не предпринял попытки ускорить шаг. А кое-кто, забежав за угол, слил в корыто вино из внушительной бутыли, чтобы в эту самую бутыль потом с идиотской усмешкой помочиться. Исполнив задуманное, бездельник по-собачьи полакал кагор, но быстро поднялся на ноги и поволок свою ношу в телегу: пейте на здоровье, ваше преосвященство.

Вино теперь никуда не денется, можно будет отметить отъезд настоятеля, как следует и сколько следует. Так же подумала малая порося, пробегающая мимо по своим делам, но привлеченная к корыту соблазнительным запахом. В отличие от человека ей вовсе не надо было таскать тюки, поэтому она тут же соблазнилась тостом «за отъезд». К ней присоединился шелудивый пес, вообще-то непьющий, но на самом деле очень даже ничего: просто раньше никто не наливал. Сразу же набежали куры, возглавляемые пыльным облезлым петухом, но их тут же прогнал осел, в два глотка втянувший в себя остатки пойла.

Свинья, пьяно икая, побрела к теряющему последние крохи терпения отцу Меуру, уткнулась ему в ноги и откинула копыта. Поп в сердцах пнул животное, но то лишь блаженно ощерилось, отрыгнув что-то из улыбающейся пасти.

Настоятель учуял запах, донельзя знакомый и даже очень уважаемый. Сразу же обнаружился и источник — невменяемая порося у ног.

— Почему свинья пьяная? — удивленно спросил он у проходящего мимо слуги.

Тот с плохо скрываемой завистью посмотрел на животное и ответил:

— Потому что она — свинья, ваше превосходительство.

В это время к телеге неверной походкой подошла собака, села и, задрав морду к пролетающим в вышине редким облачкам, завыла. Может быть, ей казалось, что она поет прощальную песню, посвященную милому другу, но для людей тоскливый вой с переливами казался мрачным предзнаменованием.

— У, собака! — сказал тот же слуга. — Будто по покойнику.

Меур передернулся и, глотая окончания слов, проговорил:

— Так закройте ей пасть!

— Слушаюсь, ваше преосвященство! — живо откликнулся слуга. Он осознал, что теперь является доверенным лицом священника. Во всяком случае, на некоторое время.

Собака вдохновенно драла горло, покачиваясь в такт из стороны в сторону, поэтому на приближающегося с палкой в руках человека не обратила никакого внимания. А зря, потому что от удара по хребту, поперхнулась, закашлялась и завалилась под колесо.

— Так и она пьяная! — возмутился слуга и повернулся к попу, словно за помощью. — Ваше преподобие!

Меур скрипнул зубами — самообладание его оставило: он увидел бодающихся кур и пляшущего загадочный петушиный танец петуха.

— Кто еще пьяный? — прокричал он, потрясая сжатыми в кулаки руками.

— И я! И я! — ответил осел, чутко подрагивая шкурой на боках и насторожив большие, как у зайца, уши.

Жан подошел к ослу и издалека принюхался.

— Отец, он тоже того! — сказал Бетенкур.

— Что? — взревел Меур. — С ослом-то что?

— Так он под мухой, — пожал плечами доморощенный инквизитор.

— О, — потряс кулаками в направлении, почему-то, к небесам, поп. — Грехи наши тяжкие!

— Так что происходит-то? — осторожно поинтересовался Жан. — У зверья праздник?

— Конечно, праздник! — согласился слуга. — Их благородие на повышение едут!

— Как? — удивился Бетенкур и даже живот в себя втянул, словно от удара. — А я?

Когда он волновался, то начинал отчаянно картавить. Вообще-то все здесь картавили, но у инквизитора дефект получался очень выразительным. Поп поморщился, однако как-то совладал с собой и, приобняв за плечи Жана, забормотал тому прямо в ухо:

— Да, сын мой, пришло время для великих дел. Меня отметили, оценили и пригласили служить Богу на новой ступени.

— На паперти, что ли? — Бетенкур не думал как-то задевать своего наставника, но просто в одночасье у него поколебалась вера в завтрашний день. Кто теперь будет советы давать? Как заработки искать? Новый церковник может не оказаться таким хватким и предусмотрительным.

Однако Меур пропустил реплику былого подопечного мимо ушей, только сжал унизанными перстнями пальцами его плечо.

— Через год, когда я там освоюсь, предстанешь передо мной — без службы не оставлю, — сказал он. — Мне верные люди нужны.

От попа тоже попахивало вином, Жан даже отвлеченно подумал: чего это наставник отъезд свой со скотиной всякой отмечает? Но говорить ничего не стал. Конечно, через год покинуть Руан — дело хорошее. Но такой долгий срок еще чем-то себя занимать надо. Инквизиторство его было, так сказать, на добровольных началах, все завязано на отца Меура.

— А у меня для тебя подарок имеется, — проговорил тем временем поп. — Эти, как их там — лыцари, принесли мне кое-что. Как бы в доказательство, что истребленный народ на самом деле был не того, не праведный.

Он достал из телеги небольшой кожаный мешок и протянул его Жану.

— Прелюбопытная вещица, — загадочно подмигнул священник. — Взял бы с собой, так нельзя мне — мало ли что! Кругом завистники и отступники.

Меур оглядел свое имущество, вздохнул, скорее всего, от заботы о предстоящих трудностях пути, и залез в телегу. Слуги сейчас же разбежались с глаз долой, кто-то из них, досадуя на оказавшееся пустым корыто. Жан перехватил мешок и проговорил:

— Счастливого пути, святой отец! Я обязательно последую за Вами. Я могу быть полезен.

— Прощай, дитя мое. Храни тебя Бог!

Сказал такие слова, поудобнее устроился на сиденье и взялся за вожжи.

— Цоб-цобе, — отозвалась лошадь и пошла с церковного двора неспешным шагом. Ей предстояло еще долго идти, до самой Испании, где новая должность и новые возможности хозяина предполагали для нее, гужевого транспорта, всякие разные радужные перспективы.

Когда лошадиная песня «э-ге-гей, хали-гали, э-ге-гей, цоб-цобе» стихла за поворотом, Жан отправился по своим делам. Собственно говоря, дел-то у него особых не было, так — чепуха, домашние хлопоты по хозяйству. По реке шел корабль, весла на нем одновременно погружались в воду, толкая посудину против течения с весьма приличной скоростью. Ветерок изредка доносил обрывки команд — ничего интересного.

Как-то надо было дело самостоятельное начинать. Жан не умел читать, зато умел писать: накарябает на тонком кожаном свитке какие-то кружочки, палочки, соединит их волнистыми линиями — письмо готово. Покажет своим подручным, которые прибились к нему в настоящую шайку инквизиторов, и прочитает с важным видом. Те слушают, раскрыв рты.

Чем больше раз употребляешь фразу «именем Бога», тем солиднее делается вся грамота. Надо бы составить какой-нибудь план, что ли, пройтись по окрестностям, осмотреться, приметить, кто может послужить делу инквизиции, точнее — инквизиторов, при этом, не скатываясь до активного сопротивления. С шерифами как-то завязать знакомство, от «лыцарей» держаться подальше. Да мало ли что — уповать и надеяться больше не на кого.

Лишь только глубоко под вечер Жан вспомнил про подарок Меура, ушел в сарай, запалил свечу и вытряхнул содержимое на грязный пол. Чем больше он приглядывался к неизвестному дару, тем сильнее колотилось о ребра его сердце. Он даже несколько раз подбегал к щелям в двери, приглядываясь, не видит ли кто.

Вообще-то настоящим инквизиторам положено иной раз иметь дело с такими вот вещами: обнаружить и сразу уничтожить. Но хитрый лис Меур дал ему все это не для того, чтобы избавиться — разбить, сжечь, а пепел утопить. Тут явно сокрыт тайный замысел.

И Жан начал думать. Прозрачный, величиной с два мужских кулака, шар, вполне возможно, что и хрустальный. Пирамидка из такого же материала. Свечи, черные и кривые. Кусок тонкой кожи, величиной с носовой платок с перечеркнутой надписью. Буквы показались Бетенкуру знакомыми, где-то их он уже видел.

Еще из мешка вывалилась дохлая мышь, чье присутствие в кампании обнаруженных предметов казалось спорным. На всякий случай он ее тушку не выбросил, а уложил к стенке сарая. Спустя несколько дней вспомнив о ней, Жан мыши на месте уже не обнаружил. То ли воскресла и убежала, то ли сожрал кто-то — крысы, либо коты. Предпочтительнее второй вариант, во всяком случае, никакой знаковой роли мышиный трупик не сыграл, все прекрасно сработало и без него.

Жан был достаточно разумным человеком, поэтому немедленно что-то делать с этими колдовскими штучками (а то, что это «колдовство», у него не вызывало никакого сомнения) он не стал. Однако не потому, что это было табу для истинного верующего, а потому что неведение и поспешность могли привести к весьма трагическим последствиям.

«Эх, надо было у Меура спросить», — подумал он с запозданием, но тут же сообразил, что отец-наставник в любом случае ничего бы не сказал: не любил тот делать какие-то поступки, последствия которых могли указывать именно на него, как организатора и вдохновителя. Даже притаскиваемые в одно уединенное шале дамы не были прямым указанием попа — хватало полунамеков. Но полная безнаказанность после этого, выдаваемые священником на проповедях сомнения: «а не дьявольская ли пособница — сгинувшая красавица?», исподволь гасившие поисковые рвения прихожан — свидетельствовали, что Меур держит руку на пульсе событий. Косвенно, конечно, свидетельствовали.

Жан решил разузнать о даре священника побольше.

2. Дюк Стефан и две знаковые встречи

В Нормандии всегда ошивалось по своим аристократским делам достаточно много народа с соседних островов. То ли сама Англия, как таковая, не способствовала тому, чтобы душа аристократов развернулась и вглубь, и вширь, то ли удобнее было быстренько перебраться через Английский канал и оттуда показывать коснеющим в пуританстве снобам кукиши: на-ко, выкуси!

Нормандские короли остались в Шотландии, да Уэльсе, не говоря уже про зеленый остров — Ирландию, по берегам же Темзы стали кучковаться какие-то подозрительно похожие на жидов личности. А где жид заводится, там и король — жид. Даже если он того не желает.

Генрих Первый, по фамилии Боклерк, тоже считался как бы представителем Нормандской династии в среде коронованных личностей Англии того времени. Да и был таковым, насколько это ему казалось. Рыцарь, со всеми вытекающими из этого последствиями, был чтим коллегами-королями, но несколько презираем духовенством, чьи интересы были гораздо шире, нежели просто укрепление власти в отдельно взятой монархии.

Когда же Генрих, вопреки советам попов, сначала принял в «лыцари» своего племянника Стефана, который воспитывался у него при дворе, а потом еще пожаловал тому земли на юго-западе Нормандии и обширнейшие угодья — Ланкастер а также Ай в Суффолке, терпение церкви стало иссякать. Рыцарские понятия, как они считали, были рудиментом, даже более того — вредным рудиментом, от которого необходимо было избавляться.

Рыцари, объединенные в Ордена, считали своим предшественником самый древний Орден — госпитальеров. Поэтому у них сохранялись не только похожие обычаи и традиции, но и была общая История. Вот эта самая История и разнилась от той, что трактовалась святыми отцами.

Задачи, поставленные еще на Втором Вселенском соборе, постепенно решались. Для того же, чтобы претворить в жизнь самую главную из них — вопрос о Власти — требовалось изменить саму Историю. Одним росчерком пера это сделать было невозможно, но в Европах само время было союзником. А также целый институт Святой Инквизиции, созданный под благовидным предлогом: борьба за чистоту Веры и смерть всякой нечисти. Первыми, конечно, откликнулись «лыцари».

Ну, а вторыми — те, кто официально и не считались инквизиторами, так — сброд, готовый на все в обмен на обещание сладкой жизни при жизни или, даже сладчайшей жизни после жизни. Они тоже объединялись в группы по интересам, чья стадная сила иногда даже превосходила мощь истинных инквизиторов. А как же иначе: если получение результата не ограничивается никакими способами, то он легче достигается, нежели при использовании только морально допустимых норм.

Где начинается политика, там заканчивается мораль. Исключений не бывает, даже церковных исключений. Чтобы сделаться сильным, чтобы сделаться могучим, чтобы сделаться всевластным, нужна воля, причем воля эта должна быть политической. А также нужна еще одна незначительная вещь — покровительство. Причем оно должно происходить оттуда, где зачастую действуют совсем другие физические законы.

Конечно, благорасположение само по себе не возникает, что-то требуется взамен, и, скорее всего, этот возврат неравноценен. У человека всегда есть выбор, даже если он его не осознает. Вот у Господа — выбора нет. У Господа есть только путь, которым он идет. Иногда случается так, что сопутствовать Ему становится тяжело. Это в первую очередь относится к людям, созданным по подобию господнему. И происходит это вовсе не потому, что кончаются силы, а потому, что находится Самозванец, пытающийся отвратить истину, сбить с пути.

«Только Вера — сокровище, только она спасительна, только поиски Веры считаются оправданием отклонения от истины. Я пытался, но я всего лишь человек, этим я слаб. Но никакие бляхи с «копьем, поражающим яйцо» не способны заменить мне дар Господа каждому человеку — совесть. Этим я и силен».

Дюк Стефан достиг Нормандии. Его рассуждения о слабости и силе не позволили ему, вернувшись из Ливонии[3], осесть дома, приблизиться к королевскому двору, сходить в очередной крестовый поход, наконец. Поиски легендарного Артура он не бросил, но они снова привели его к Англии, откуда он планировал отправиться к фьордам Норвегии.

Вообще-то Артура, как такового, он уже не искал. Ему вдруг сделался интересен сам поиск, потому что изначальная, рыцарская, идея познания кумира детства рождала вопросы, на которые было крайне затруднительно давать ответы. Нет, конечно, мудрые государственные мужи на любой вопросительный знак всегда выдавали восклицательный, но это было, быть может, достаточно для толпы, или их самих, или их подобных, но Стефану как-то не подходило.

Любимая женщина, которую он себе придумал, почему-то не разделяла его взглядов. Даже больше — она их считала очень вредными. И Стефан не удивился однажды, почувствовав, что идти к ней ему не хочется, что хочется вновь двинуться в путь, пока еще время не обрушило на его плечи тяжкую старость. Задумываться о своей старческой немощи вовсе не хотелось, поэтому он, ни с кем не простившись, исчез из своих имений. Они прекрасно обходились без него, да и рыцарь научился довольствоваться тем малым, что может предложить далекий путь к не менее далекой цели.

По дороге зарабатывать на хлеб насущный получалось вполне по силам, его титул позволял быть вхожим во многие аристократические дома по всей Европе. Вот только эти аристократы почему-то мельчали, делались зависимыми от берущихся неизвестно откуда баронов неизвестных кровей, спесивых и заносчивых священнослужителей, проповедовавших какие-то с ног на голову перевернутые истины.

Ну что же, доказывать свою точку зрения Стефан уже никому не собирался, в провокационных разговорах, заводимых к месту и нет, отмалчивался и шел себе дальше.

Однажды к нему в попутчики попал высокий лив, представившийся Чурилой Пленковичем. Точнее, встретились они на постоялом дворе, друг на друга разок взглянули, а потом, вдруг, сделались хорошими знакомыми: хлеб преломили, вина выпили, о погоде поговорили.

— Встает Чурило ранешенько,

Умывается Пленкович белешенько,

Улицами идет, переулками.

Под ним травка-муравка не топчется,

Лазоревый цветик не ломится.

Желтыми кудрями потряхивает:

Желты-то кудри рассыпаются,

Бывскатен жемчуг раскатается.

Где девушки глядят — заборы трещат,

Где молодушки глядят — оконенки звенят,

Стары бабы глядят — прялицы ломят.

Половина Чурилушке отказывает,

А другая Чурилушке приказывает[4],

- пропел Чурило, отбивая себе ритм хлопками ладоней по бедрам. Причем, не по своим, а тем, что представила для лучшего звучания некая дама, подсевшая к ним за стол. Дама щурилась и гладила лива по крутому покатому плечу.

— Это что такое? — удивился Стефан.

— Хоть вы, ваша светлость, и из герцогов будете, но мало что в музыке понимаете, — сказала другая дама, что приклонила свою голову к плечу рыцаря. — Это дело поправимое.

И она бархатным голосом тихо запела:

— На речке, на речке, на том бережочке, мыла Марусенька белые ножки…

— Да, — сказал Чурило. — Чтоб так петь, надо заново родиться.

— Нет, — покачала головой его соседка. — Чтоб так петь, надо просто найти тех, кому это можно спеть. То есть, признательных слушателей.

И Чуриле, и Дюку петь было можно. Они считались признательными слушателями, не пытались фальшиво восхищаться, говорить напыщенные слова, просто молча внимали и роняли скупые мужские слезы себе в рукава. Вечер переставал быть томным, они сообща в четыре глотки, уже не приглушая своих голосов, затянули:

— Buddy you're a boy make a big noise

Playin' in the street

Gonna be a big man some day

You got mud on yo' face

You big disgrace

Kickin' your can all over the place

We will we will rock you

We will we will rock you

Buddy you're a young man hard man

Shoutin' in the street

Gonna take on the world some day

You got blood on yo'face

You big disgrace

Wavin' your banner all over the place

We will we will rock you

We will we will rock you

Buddy you're an old man poor man

Pleadin' with your eyes

Gonna make you some peace some day

You got mud on your face

You big disgrace

Somebody better put you back in your place

We will we will rock you

We will we will rock you[5]

В ответ кто-то из прочих посетителей затянул «Зайка моя, я твой зайчик», получил в морду от Чурилы, его друзья попытались протестовать с помощью подручных ножей, вытащенных из-за голенищ, но тоже получили по мордам уже от Дюка. Какие-то девицы повизжали, скорее для порядка, потом все разошлись.

Утром Стефан, слегка помятый, с соломой в волосах, оседлал своего мерина, сказал последнее «прости» певице и поехал на север. Через некоторое время его догнал былой вечерний сотрапезник. Он, конечно, не выглядел свежее, да и не бегом он догнал рыцаря, но некоторое время они ехали молча, вежливо не обгоняя друг друга.

— Ты — поэт? — внезапно спросил Стефан.

— Увы, — ответил Чурило.

Он достал из седельной сумки объемную кожаную фляжку, глотнул, с облегчением выдохнул, огляделся вокруг, словно заново узнавая округу, и протянул емкость Дюку.

Тот тоже приложился, не отвлекаясь попусту на расспросы, типа «что это?», тоже радостно вздохнул. Жидкость, принятая внутрь, бодрила, огнем растекалась по всему организму, наполняя каждую клеточку тела жаждой жизни. Вся подавленность пропала, осеннее солнце теплыми лучами сквозь пробегающие облака ласково гладило по лицу. Стефан прищурился и сказал:

— Спасибо, ты настоящий друг.

— Это точно, — важно согласился Чурило. — Глоток холодного лагера[6] с домашних ледников — и вчерашний вечер не кажется уже таким чрезмерным во всех отношениях.

Они еще по разу приложились к фляге, потом подъехали к развилке дороги и остановили своих коней.

— Садко, — внезапно сказал лив.

— Что? — удивился рыцарь.

— Песню про меня Садко написал, — ответил Чурило. — Тогда он еще в Ладоге склад какой-то караулил[7]. Это теперь он — самый знатный купче[8] в Новгороде. Слыхал про него, может быть?

— Как не слыхать! — согласился Стефан. — Я и сам в ваших краях бывал, давненько, правда, да и друзья у меня там остались.

— Что — тоже лагером с утра потчевали? — улыбнулся лив. — Или иным чем?

Дюк только усмехнулся в ответ, вспоминая калеку-тахкодая, шустрого попа-расстригу и ночь близ церкви в Герпеля[9]. Чем дольше живешь на земле, тем более начинаешь ценить две простые вещи. Первая из них — это встреча с хорошими людьми. Вторая — это прощание с ними, когда они все еще остаются такими же хорошими. С сокрытым где-то внутри себя сожалением, Стефан понимал, что чем старше он становится, тем менее ощущает потребность в постоянном общении с кем-нибудь. Исключение — это семья, без нее никак. Кровные узы. Даже жена — это тоже семья. А семья — это отсутствие понятия «плохой — хороший».

У рыцаря семья была, но не было жены. Да, пожалуй, уже и не будет — время упущено.

— Тебе куда? — отгоняя от себя грустные мысли, спросил Дюк.

Чурило как-то неопределенно пожал плечами, подумал и ответил:

— Так на латынскую дорогу, наверно.

— А мне — к северу, — кивнул головой, словно соглашаясь, Стефан. — Это значит к городу Любеку. Выходит, пути наши здесь и расходятся, каждый пойдет своей дорогой.

— Выходит так, — согласился лив.

— Слушай, Чурило! — неожиданно спросил рыцарь. — Чего ты в этих краях делал-то?

— Ну, так я просто путешествую, — не совсем уверенно ответил тот.

— Ладно, ладно, — согласился Дюк. — Твое дело. Путешествие — полезная штука. Прощай, что ли. Авось, свидимся, Господь даст.

— И тебе, не болеть, — лив протянул руку для пожатия и улыбнулся, широко и заразительно. — А здорово мы вчера попели!

— We will we will rock You! — протянул Стефан, улыбнулся так же широко, пожал руку и тронул коня своей дорогой.

Чурило свернул в другую сторону.

Рыцарь ехал, и солнце по-прежнему гладило его по щекам ласковыми лучиками. Замечательный день! Где-то поблизости в лесу выли и грызлись собаки, запах гнили и разложения сначала показался просто обманом, но, пропадая, он неизменно возвращался уже более ощутимей. Можно было предположить, что где-то поблизости находится скотомогильник, но ни деревень, ни намеков на соседство с любыми населенными пунктами не было. Да и кто будет падший скот бросать поблизости от дорог!

О случившейся войне минувшим вечером на постоялом дворе никто не говорил, стало быть, причина гибели людей в чем-то другом. То, что где-то лежат неприбранные человеческие тела, у Стефана не осталось ни малейшего сомнения. Животные, чтобы умереть, редко сбиваются в стаи.

Судя по тому, что не попалась на глаза ни одна бесхозная лошадь, вероятность воинского столкновения еще более уменьшалась.

Дорога впереди была все также пустынна, если не считать хорошо одетого человека, ожесточенно блюющего на обочине. Рядом переминался с ноги на ногу конь, у которого с боков свисали стремена с плоской поверхностью упора под ноги всадника — значит, небедный путник, сапоги имеет с твердой подошвой и каблуками, что не везде было обыденностью.

Стефан спешился и учтиво покашлял, не приближаясь. Незнакомец повернул к нему зеленое лицо, потом снова вернулся к своему занятию, но при этом поднял вверх правую руку, как бы предполагая, что сейчас он закончит свои дела, тогда можно и поговорить. Дюк не стал торопить события.

— Вильгельм, — вытираясь кружевным платком, внезапно сказал человек, не разгибаясь. — Вильгельм Аделин к вашим услугам.

— Э, — ответил рыцарь, несколько смутившись. — Дюк Стефан, ваше высочество.

Дюк, честно говоря, менее всего ожидал, что первый же встречный на пустынном тракте окажется наследником английского престола, единственным законным сыном Генриха Первого. Вообще-то, не факт, слова к делу не пришьешь, но почему-то верилось, что этот Вильгельм и есть тот самый.

Да и встреча их произошла при самых что ни на есть благоприятных обстоятельствах: собаки продолжали вопить, запах смерти продолжал витать.

Вильгельм отбросил испачканный платок, достал другой и тут же прижал его к носу. Был он совсем молодым парнем, невысоким и кривоногим с ярко-рыжей гривой волос, выбивающихся из-под дурацкого берета. Ширина плеч и большие кулаки косвенно намекали на изрядную физическую силу. Смотрел он открыто, в глазах не наблюдалось ни тени страха. Но это не был взгляд идиота, который степень опасности видит лишь в его личной угрозе окружающим и никак — в угрозе окружающих для себя: я могу бить, а меня-то бить за что? Принц определил Стефана, если не другом, то не врагом — это точно. Говорил он почему-то на смешном иломанцевском говоре ливонского языка. Стало быть, с одного взгляда определил, что Дюк не самый местный в этих местах парень.

— Можно на английском, ваше величество, — чуть поклонился Стефан. — Я бывал на островах, знаком с вашим языком.

— Хорошо, Дюк, — ответил принц и произнес интересную фразу, смысл которой затерялся в рычании и подвывании, выданных Вильгельмом.

Стефан сделал строгое лицо и на родном, хунгарском языке поинтересовался: какого черта английский принц делает в глуши центральной части Европы?

— Ладно, ладно, — махнул рукой Вильгельм. — Я тут в великой печали, мне нужно дружеское участие. Хоть немного.

— Можете рассчитывать на меня, — Стефан приложил правую ладонь к груди, типа на сердце. — Что здесь такое происходит?

— Вы запах чувствуете? — поинтересовался принц и тут же махнул платком, на миг оторвав его от своего носа. — Неправильная постановка вопроса. Впрочем, неважно. Я не так давно видел источник этого запаха, точнее — источники.

Дюк не стал ничего говорить, решив, что принц сам решит: что сообщать, а что — не стоит.

— Итак, там люди, — снова проговорил Вильгельм. — Точнее, раньше они были живыми людьми. Часть из них я знаю, но имеются и совсем незнакомые, в основном — девушки. Местные девушки, не знатного рода.

Его снова передернуло от спазма, но он сдержался.

— Нельзя ли переговорить в другом месте? — спросил Дюк. — Может, стоит отойти чуть подальше, где тяжесть воздуха не столь явна?

— Можно, — согласился принц. — Только все равно придется возвращаться. Здесь лежат мои люди, я не могу их так бросить.

— Так давайте дойдем до ближайшей деревни, наймем там крестьян с лопатами, они за несколько грошей проделают все в лучшем виде, — предложил Стефан.

— Или побьют нас с вами камнями.

— Почему?

— Так проще, — пожал плечами Вильгельм. — Девушки-то — местные. А горе, сами понимаете, требует мгновенного утоления жажды мести, в степени вины никто разбираться не будет.

Дюк был согласен с англичанином. Хотя, какой он к чертям собачьим англичанин: потомок норманнов, его предками были и Вильгельм Первый Завоеватель, и Роберт Третий Куртгёз, и Вильгельм Второй Руфус. Цвет волос и синева глаз — вот его северная душа, неудержимость и буйство в драке — вот его северный характер. Это сейчас надутая Священная Римская империя жаждет овладеть так и непокоренными островами, пытаясь вернуть себе былое величие. Овладеть не мечом, а королем: дочь Генриха Первого, Матильда, была замужем за императором Генрихом Пятым. Вот ведь какая коллизия.

— Я согласен с Вами, — сказал Стефан. — Мы сделаем, что от нас возможно, чтобы не оставить тела неприбранными. Только позволите ли один вопрос?

— Да запросто, друг мой.

— Какого черта Вы делаете в глуши центральной части Европы? Уж простите за прямоту.

Вильгельм позволил себе под платком ухмыльнуться, выдержал паузу и ответил:

— Истина может привести в Ад. Вся история мира показывает, что истина не может допускать альтернативы[10].

«Что бы это значило!» — не вопрошая, а, как бы, усмехаясь, подумал Дюк.

3. Ассасины

Дело было очень непростым: выкопать с помощью топоров и мечей яму, в которую можно бы было поместить семь человеческих тел. Как раз сложностью и было это самое помещение трупов. Вильгельму приходилось неоднократно падать на колени, сотрясаясь в рвотном позыве. Да и сам Стефан, как бы ни крепился, но желудок свой опустошил.

Собаки, что сбежались откуда-то на запах мертвечины, рычали и показывали пришедшим людям клыки. Но люди показали им свою волю: метко пущенные камни перебили у одной твари, особенно ярившейся, хребет. Другие не решились на нападение. Они чувствовали, что эти два человека их не боятся нисколько, ненавидят, пожалуй. Вообще, одичавшие собаки — это существа, показывающие всю уродливость животного мира, который перенял от человека все его худшие качества. Волки таких тварей убивают безжалостно, потому как и у волков есть свои правила. У диких псов правил никаких нет, разве что одно — выжить любой ценой.

Мертвые люди были чрезвычайно страшны. Они были убиты не так давно, чтобы разложение исковеркало тела до неузнаваемости. Кто-то, предавший людей жутким истязаниям, уже после их смерти совершил еще один чудовищный акт: мертвецов облили чем-то, что съедало плоть и обугливало кости. Особенно тщательно это было проделано с лицами покойных, видимо для того, чтобы опознать человека было бы почти невозможно.

Одежда осталась, точнее, фрагменты таковой. По ней можно было судить, приблизительно, конечно, о половой принадлежности несчастных. Три крепких мужчины, причем один был в юбке, и четыре девушки, причем одна была в штанах.

Ни Стефан, ни Вильям не произнесли ни слова. Спазмы желудков способствовали быстрой потере сил, хотелось пить, но в такой атмосфере и дышать-то было практически невозможно. Выкопав вместительную яму, уложив в нее сосновый лапник, они, содрогаясь, на грубо схваченных веревкой волокушах из той же сосны перевезли все тела в могилу, укрыли лапником, а потом засыпали землей.

Собаки, до этой поры с интересом наблюдающие поодаль и комментирующие каждое перемещение визгливым лаем, словно по команде снялись разом со своего смотрового пункта и умчались в лес.

Запах тоже развеялся, разнесся ветерком прямо к облакам, чтобы небесные твари: голуби, ангелы и ясные соколы могли понять, что там внизу опять случилась беда. Однако вся одежда двух старателей пропиталась этим отвратительным духом так, что хотелось содрать ее с себя вместе с кожей.

Они выложили над могилой небольшую горку из камней, а потом Вильгельм сказал речь.

— Ранульф, Жоффруа, Уильям, Адела и вы, неизвестные девушки, — покойтесь с миром. Я не знаю, кто ваш убийца, но я знаю причину убийства. Простите меня. Это моя вина, мой крест. Вы не останетесь неотмщенными, Господь этого не позволит. Сказано в Библии: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?»[11]

А Стефан ничего не сказал. Только подумал, что со времен творцов мира Заратуштры, а именно — Ормазда, Машье и Машьяне, а также Ахримана — человечество объединяет собой три природы: божественную, происходящую от Ормазда, плотскую и греховную, идущую от Машье и Машьяне, и демоническую — от Ахримана. Вся наша надежда в том, чтобы подавить в себе зло и вывести на первый план божественные элементы. Сколько веков минуло, а надежда так и остается таковой, разве что с каждым витком развития человечества делается все призрачней и призрачней.

Потом они долго отстирывали свою одежду в обнаруженном поблизости ручье, сушили ее в разведенном костре на дыму из специально подбрасываемых можжевеловых веток.

А потом откуда-то прилетел арбалетный болт с тупым наконечником и ударил Вильгельма в правое плечо. Его развернуло и бросило наземь. Стефан, поражаясь своей глупой беспечности, прыгнул к уложенному рядом с седлом мечу, осознавая, что не успеет дотянуться до своего оружия. Так и случилось: на его пути возникла приземистая фигура с хорошо изготовленной дубиной в руке. Выверенный удар должен был выбить из груди рыцаря дух, но Дюк каким-то чудом извернулся, практически провернувшись вокруг своей оси, неловко упал спиной на камни, но тут же откатился в сторону, почти прямо под ноги нападавшему. Тот как раз закончил свой второй удар, сверху вниз, но опять промазал.

Стефан приложился кулаком по ноге противника, как раз по пальцам стопы, отчего тот закричал и согнулся в три погибели, ухватившись за ушибленную конечность. А то как же иначе — ведь, поди, Дюк переломал ему все косточки, потому что в его руке неведомо как оказался увесистый булыжник. Этим же камнем он приложился снизу вверх, прямо в раззявленную челюсть, и снова не промахнулся. Враг забулькал, но Стефан на это уже внимания не обращал. Ему нужно было добраться до меча, либо, на крайний случай, схватить выпавшую из рук поверженного противника дубину. Это удалось. Почти удалось.

Уже смыкая пальцы на чужом оружии, в голове возле правого уха взорвался ожогом оглушительный удар. На долю мига в мозгу взыграли трубы, как перед концом света, потом свет действительно кончился.

Очнулся он от холода. Пошевелился, ощущая во рту свинцовый привкус крови, осознал, что еще жив, но беспомощен до безобразия: руки за спиной оказались привязаны к согнутым в коленях ногам за лодыжки. Он огляделся по сторонам, насколько это позволяло положение тела. Лошади, все так же привязанные за узду к ветке ближайших кустов орешника, отыскивали на земле какую-то съедобную траву и казались очень спокойными. Оно и понятно — собаки-то убежали, подлые. Угрозы для лошадей больше никакой не было, не считать же таковой пришедших людей, переговаривающихся где-то поблизости на неизвестном языке. Вот для собак увеличение количества человек — нежелательное соседство. Они тогда и смылись от греха подальше.

А Стефан и Вильгельм не придали этому событию никакого значения. Подумаешь, псы подевались куда-то. Может, они сумасшедшие!

Кстати, принц обнаружился совсем недалеко и в аналогичной позиции. Только у него во рту еще и кляп торчал. А это-то зачем? Здесь кричи-не кричи, никто не услышит, а услышат, так на помощь спешить не будут. Закон джунглей.

Стефану вновь сделалось стыдно. Лежать тут в одном исподнем белье, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой, было унизительно. Хорошо, что никто другой этого унижения не видит, плохо, что никто другой не узнает, где сгинул хунгарский рыцарь. Только он с принцем и их убийцы. В том, что их оставят в живых, он очень сомневался.

Разглядеть врагов удавалось не очень. Сумерки сгущались, наползал туман, размывая контуры предметов, разрушалась надежда. Но раз ничего поделать нельзя, значит, надо извлечь максимальную пользу из того, что пока еще жив.

Извиваясь, как в припадке падучей болезни, он пополз к Вильгельму, стараясь при этом не шуметь. Тот тоже был в сознании, похлопал глазами, видимо, одобряя сближение. Потом принц ловко повращал зрачками, что должно было означать, вероятно, что он контролирует ситуацию, а Дюк даже побоялся, чтоб у англичанина глаза не вывались из орбит.

Когда все же удалось оказаться рядом, то Стефан открыл рот и потянулся им к лицу Вильгельма. На мгновение глаза того изобразили удивление, но потом — понимание. Со стороны можно было заподозрить, что рыцарь перед смертью лезет целоваться со своим другом — этакие серьезные мужские поцелуи без объятий. Но Дюк вцепился зубами в отвратительный кусок спрессованной материи, изображающий кляп, и, мотая головой, как собака, вытащил тот изо рта Вильгельма.

Принц некоторое время ловил воздух, пытаясь отдышаться и отплеваться, потом прошептал дежурное «спасибо».

— Кто это? — шепотом спросил Стефан, мотнув головой в сторону голосов.

— Может это покажется странным, но лично я предполагаю, что это hassassins, — прошелестел Вильгельм.

Произнесенное слово было очень неестественным для этого уголка старой Европы. К Любеку стеклось в свое время очень много слэйвинов, считающихся «южными», проповедовавших, как у них водится, религию стяжательства и собирательства, чуть прикрытую христианством. Но встретить здесь оголтелых муслимов, объединенных в летучие отряды беспощадных убийц — казалось неправдоподобным. Ассасины возникли где-то в сирийских пустынях, как немногочисленные отряды, стихийно организованные для противостояния крестоносцам. Они нападали, грабили и убивали всех, попадающихся на пути. Зачастую им встречались только слабые, на них-то и оттачивалось мастерство. Они были беспощадны к женщинам и детям, не говоря уже про мужчин. Среди крестоносцев ходили слухи, что эти непримиримые муслимские воины охотятся на кого угодно, только не на вооруженных мечами рыцарей.

А все потому, что этих убийц объединяла единственная страсть, которой они целиком отдавались: перед очередным рейдом, во время резни, после возвращения в свои лагеря — страсть к наркотическому веществу, который они именовали hashish. Собственно говоря, слово «ассасин» означало всего лишь «последователь гашиша». Одурманенный мозг делает из человека чудовище.

Некоторые викинги тоже лакали похлебки из мухоморов, чтобы в бою сделаться берсеркерами, но только в самом начале своей ратной карьеры. Если довелось позднее остаться в живых, то в боевой транс они впадали уже вполне самостоятельно, не прибегая ни к каким стимуляторам. Человек должен всегда отвечать за свои поступки, человеческие, либо нет. Только трус пытается объяснить свои злодеяния воздействием наркотика. Впрочем, трусость — это черта характера, а творимые преступления с гашишем в башке аналогичны таковым с чистым разумом. Тут уж дело не в наркотике, тут уж дело в том, кто когда-то был человеком. Был, да весь вышел. Бес остался.

Но если допустить, что это действительно — ассасины, то просто так они убивать не будут, обязательно накумарятся до макушки, чтоб получить больше впечатлений от страданий жертвы. Значит, у них с Вильгельмом есть какое-то время. Пока те люди разговаривают между собой, не срываясь на крики, возгласы и боевые кличи, они будут живы. Вопросы, конечно, к принцу имеются, причем — много вопросов, вот только не стоит тратить драгоценные мгновения на то, чтобы потешить свое любопытство. Если будет возможность, то можно потом все узнать, если суждено умереть, то и так все сделается ясным — на том свете, хочется верить, тайн не существует.

— Надо зубами ослабить путы, — прошептал Стефан.

— Давай, я попробую, — ответил Вильгельм. — Мне, похоже, руку перебили — от тебя больше пользы будет.

Узел, связывающий веревку, был один, к тому же никакой оригинальностью не отличался. Оставалось надеяться, что во рту у принца зубов больше, чем один, и они, эти зубы, если и не способны перекусить гвоздь, то от морковок не ломаются. Тем более, от всяких разных потрепанных веревок из пеньки. Эх, был бы Вильгельм бобром, вмиг бы путы перекусил. Но тогда бы он никогда не стал наследником престола в Англии — бобров туда не принимают. Вот львов — пожалуйста, да и то, только в виде опоры для трона. Львы и ливы — это родственные понятия, потому что у них есть гривы. И еще гривы у ангелов.

Мысли у Стефана путались, голова начала жестоко болеть. Вообще-то, она и не переставала, вот только почему-то сейчас это начало ощущаться в большей степени. Наверно, потому, что его судьба теперь находится в зубах у наследного принца туманного Альбиона.

Внезапно одна нога как бы сама по себе выпрямилась, Дюк заставил себя включиться в действительность и услышал близкое сопение Вильгельма и далекое гортанное пение. Все, созрели супчики, сейчас придут резать пленников по кусочкам. Через миг путы совсем ослабли, и Стефан принялся ожесточенно растирать онемевшие кисти.

— Сейчас я тебя развяжу, — сказал он принцу. — И мы уходим в туман.

— Поздно, друг, — вздохнул тот в ответ. — По-моему, за нами идут. Так что уходи один.

От грозных песенных воплей по направлению к ним отделилась какая-то фигура. Прошла несколько десятков шагов, уже стала очевидней, но, вдруг, пропала, словно канула в туман, причем — совершенно бесшумно.

Некогда было разбираться, что это было. Стефан ожесточенно теребил узлы веревки Вильгельма, досадуя на неловкость своих пальцев, все еще не вполне слушавшихся его.

— Ну, я так и знал, — совсем рядом раздался тихий голос, показавшийся знакомым.

Дюк, наконец-то разобравшийся с путами англичанина, выглянул из-за его спины: действительно, голос знаком, а также знакомо все прочее. Перед ним, присев на корточки, расположился певец Чурило Пленкович. Певцом-то он был, конечно, не самым голосистым, вот Чурилой был настоящим.

— Чур, меня, — попытался пошутить рыцарь.

— Сейчас не об этом, — отмахнулся Чурило. — Можем уйти, но тем не решим проблему.

— Какую проблему? — поинтересовался Дюк.

— А вон, его проблему, — вновь пришедший несколько невежливо указал пальцем на англичанина.

И, не дожидаясь реакции на свои слова, добавил:

— Этих всего восемь человек. Было. Минус два. Предлагаю завалить еще троих, пользуясь внезапностью.

— А дальше? — на своем смешном ливонском языке поинтересовался Вильгельм.

— А дальше, — усмехнувшись, пожал плечами Пленкович. — Честная драка будет иметь место: трое на трое.

— У принца рука выбита, — вздохнул, было, Стефан, но англичанин его оборвал:

— Я и одной рукой могу действовать. Мне еще за моих друзей поквитаться надо.

Чурило, видимо посчитав, что его план действий принят, исчез. Вот он сидел на корточках, а вот его уже не стало. Принц чрезвычайно удивился. А Дюк — не очень.

— Есть в нашей земле мастера глаза отводить, — сказал он. — Очень полезное качество. Да еще и туман помогает.

Там, где только что был Чурило, на земле лежали два убогих кривых, как артритных, кинжала. Самое ассасинское оружие. Выискивая в чужой гибели для себя наслаждение, они и к своей-то жизни относились с пренебрежением. Отсюда и оружие убогое.

Крики одурманенных убийц сделались несколько иными по характеру исполнения: все они явно кого-то звали. Оно и понятно — пытались докричаться до своего пропавшего товарища. Пока в их голосах не было тревоги, всего лишь негодование. Вероятно, считают, что упал куда-нибудь и смотрит сейчас свои блаженные угашенные[12] розовые сны.

Еще двое отделились от основной группы и, подбадривая себя очень угрожающими криками, пошли, широко расставляя кривые ноги, к пленникам. Значительность и горделивость ссыпалась с них на землю с каждым шагом. Так, во всяком случае, могло показаться стороннему наблюдателю. А сторонние наблюдатели в двух словах определили для себя дальнейшие действия.

— Бахабарлак кудык, — сказал один из убийц, когда они приблизились к ним.

— Бамбарбия кергуду, — согласился второй.

Сей же момент Стефан вонзил нож в ступню ближнего бандита, пригвоздив ее к земле. Тот сразу же испуганно и как-то обиженно заохал, почти по-куриному. Но Дюк не стал терять времени, чтобы вслушиваться: он метнулся к другому, еще не успевшему понять, что же, собственно говоря, произошло. Одним широким ударом второго кинжала он распорол живот ассасина от мошонки до солнечного сплетения. Появилось облако пара и кишки из раны, словно змеи, начали вываливаться прямо под ноги бандиту. Это его очень расстроило, он попытался грязными ладонями удержать свои внутренности, сделал очень скорбные глаза и закричал от ужаса.

В это же самое время Вильгельм вытащил из ступни раненного Стефаном человека нож и изменил статус того на «убитый»: резким взмахом руки перерезал ему горло.

Дальше заниматься с этими бандитами было недосуг: в стане ассасинов раздались крики и бульканье. Это Чурило объявился с визитом вежливости.

Памятуя об арбалетчике, Стефан мчался вперед, сломя голову. За ним, не отставая ни на шаг, бежал принц.

Трое оставшихся в живых ассасина не выказали никакого страха. Внезапность нападения для них прошла, они обнажили вполне приличные мечи и всем своим видом показывали, что готовы к встрече с вооруженными ножиками пленниками.

— Бамбарбия, — сказал, восстанавливая дыхание, Дюк.

— Точно, — ответил остановившийся сбоку Вильгельм. — Кергуду.

— Мочи козлов, — добавил Чурила и всадил болт прямо в грудь ближайшему здоровяку. Тот резко выдохнул из себя весь воздух, отчего вокруг пошел неприятный запашок, подломился в коленях и упал, выставив вперед, словно для передачи оружия, руку с мечом.

Стефан этот меч сей же момент перехватил, у Пленковича имелся свой, поэтому они разошлись по сторонам, выбрав себе по сопернику. Вильгельму оставалось только болеть, кидаться кривобокими кинжалами и подбадривать коллег боевыми возгласами.

Схватка закончилась относительно быстро. Стефан, отбив удар, имевший намеренность развалить его на две половины, крутнулся в полувольте и мимоходом срубил выставленную руку соперника Чурилы — ту, что была без оружия. Ну, а дальше было делом техники, которой обладали и хунгар, и Пленкович, да и ассасин тоже. Но, видать, в отношении последнего недостаточной для сохранения себе жизни.

Спустя совсем малый отрезок времени все было кончено: несколько раненных стонали, остальные лежали, навеки умолкнув. У Вильгельма было испрошено «язык нужен?» Тот, баюкая поврежденную руку, отрицательно помотал головой. Раненные стонать перестали.

Над лесом воссияла луна, туман серебрился языками, словно щупальцами. Стефан и принц наконец-то получили возможность одеться, придирчиво перед этим обнюхав одежду. Трудно было ориентироваться по запаху, потому что недалеко ужасно смердел развороченным животом один из убийц.

Их всех стащили в небольшую яму между земляным холмом и большим валуном, а сверху прикрыли лапником — с них и этого хватит. То-то завтра собаки обрадуются.

Настало время Чуриле представиться перед принцем, что он и проделал со свойственной ему изысканностью.

— Что бы вы без меня делали, други мои? — сказал он. — Запомните имя Чурилы Пленковича. Будете кому рассказывать о своем чудесном освобождении, не забудьте упомянуть.

— Как ты здесь оказался-то? — спросил Стефан.

— We will rock you, — пропел Чурила и добавил. — Увидел неприятных людей, которые и на местных слэйвинов-то не похожи.

Он рассказал, что двигался на восток по выбранной дороге, но что-то на душе было не так, какое-то смутное беспокойство порождало тревогу, которая только усилилась, когда уже далеко за полдень ему встретились в выбранной для обеда придорожной лавке двое непонятных людей. Они, вроде бы ничем не отличаясь по одежде от местных коммивояжеров, шныряющих по всей Германии со всякой всячиной для продажи, но все-таки были другими.

В основном мелкой торговлей промышляли поляки или жиды, эти же люди старательно под них косили. Все в них было не так: походка, манера держаться, пренебрежительное отношение к своим собственным затратам. И еще то, что, будучи вдвоем, покупали достаточно много еды. Достаточно для того, чтобы накормить десяток человек, пожалуй.

— Кто такие? — спросил он у лавочника, пока тот собирал ему нехитрую снедь: хлеб, колбаски и вездесущий лагер в его собственную фляжку.

Тот бросил торопливый взгляд в спину удалявшихся покупателей, пожал плечами и ответил:

— Платят исправно.

— На каком языке говорят? — задал еще один вопрос Чурила.

— Так на нашем.

— Хорошо?

— Что — хорошо?

Чурила испытал желание дать лавочнику по голове, но сдержался.

— Хорошо говорят-то?

— Лают, как собаки, — хмыкнул хозяин, быстро сгреб деньги с прилавка и на всякий случай отодвинулся вглубь лавки.

Чурила сделал на своей лошади лихой крюк, предположив направление движения незнакомцев, спешился и осторожно исследовал ближайший лес. Так и было: несколько человек, количеством шесть, расположились лагерем в ожидании чего-то. Когда двое из лавки оказались в их стане, это ожидание закончилось. Начался обед.

Разговаривали они между собой на чудовищной смеси слэйвинского, немецкого и даже ливонского языков. Сожалели, что поздно додумались, что «на запах обязательно прилетят мухи», или, точнее — жуки-могильщики. «И, может быть, самый главный жук». Его голову можно будет продать гораздо выгоднее, нежели по первоначальному договору. Еще девок каких-то вспоминали, их крики и сожалели, что надо было в том случае расходовать их дольше. А потом вскочили на своих коней, причем четыре лошади были без седоков, и умчались на запад, даже не пытаясь выбраться на дорогу.

— Вот и все, — закончил свой краткий рассказ Чурила. — Решил ехать за ними, пришлось осторожничать. Когда же по Нави удалось пробраться ближе, смотрю — а связанные-то парни знакомые! Вернее, один парень. И этих басурман сделалось на одного меньше. Не бросать же вас на произвол судьбы.

— По какой Нави? — поинтересовался Вильгельм. Глаза его загорелись.

— Так по туману, — пожал плечами Чурила. — Как по воде[13], только с бродом не ошибиться.

4. Ночь в Вагрии

В эту ночь потрясений больше не ожидалось. Вильгельм и его спутники забрали лошадей и перебрались на другое место, по ту сторону от дороги, где лежало небольшое озерцо. Они развели костер, перекусили трофейной едой, глотнули лагера из запасов Чурилы, расположились спать, но сон почему-то не шел. Наверно, слишком много пришлось странникам пережить, чтобы удалось забыться.

Стефан не выдержал, поднялся со своего места и вышел к воде. Над лесом вызвездило небо, тишина, обернувшись покоем, не нарушалась ничем. Почему-то только ночью, только уперев взгляд в мерцающие созвездия, думается о Господе. Дюк пытался в свете дня, наблюдая за плывущими облаками, обратиться мыслями к Творцу, но всегда сбивался. Если не засыпал, то начинал рассуждать о сугубо земных мирских делах.

Сейчас же казалось: обратись к Господу — и он тебя услышит. Почему именно ночью — ведь это время считается отданным на откуп темным силам? Все злодеяния творятся по ночам, так говорят. А еще по ночам происходит любовь, зарождение новой жизни. И только ночью ощущаешь себя крошечной песчинкой в безбрежном космосе. Стефан обращался к Господу, просил прощения за себя и своих случайных попутчиков.

Он и не замечал, что в нескольких десятках шагов от него стоял точно так же, подняв глаза к звездам, наследный английский принц Вильгельм. А еще дальше — Чурила Пленкович, зрачки которого почему-то отсвечивали красным светом. И они не замечали рядом с собой никого. Только Стефан, только Вильгельм, только Чурила и Господь, единственный Творец всего сущего.

Где-то у кромки леса бесшумно возникли, развернувшись в треугольник, три огня. Они некоторое время совершенно неподвижно висели на одном месте, потом резко сместились вбок и опять зависли. Стефану уже доводилось видеть подобные явления, объяснить природу которых не мог никто. Ну да ладно, они тоже вписываются в гармонию небесных сфер. Красота. К тому же огни, вдруг, рванулись прочь на сумасшедшей скорости, слились в один, а потом и вовсе пропали.

Стефан вздохнул полной грудью и пошел к месту своего ночлега. Господь и на этот раз промолчал, не проронив ни единого слова. Что же, прошли времена, когда Слово божье исходило от Творца.

Занимаясь поисками Артура, в голове хунгара возникало много мыслей, большинство из которых сами собой облекались в форму вопросов. Он не мог понять, почему существовало такое отличие в обозначении Вседержителя даже в их небольшом мире. Почему Jumala[14] среди жителей английских островов — god? А звучание этого слова вполне схоже с другим: «гад». На языке рунического санскрита gad — это «рассказывать, говорить». На берегах Ладоги пришлый народ вообще истово вещает «бог», а «гад» для них — это змея, ну, или Змей, в том числе искуситель. Удивительно: в эдемских садах Змей-искуситель, он же «Гад» — сладкими речами (совсем по санскриту) убеждает Еву, ну и, соответственно, Адама, слопать яблочки. Те едят, подмигивая друг другу — и, вдруг, замечают, что они наги[15]. Вот и открылись глаза, вот и наступила новая ступень развития, результатом которой и стали все мы, люди. Так гад ли дал эти яблоки познания, или, быть может, god? Кто же тогда изгнал их из райских кущ? Дюк помнил, что в далекой Ливонии на гербе одного из городов — два соединенных между собой яблока[16]. Имеют ли они какое отношение к Библейскому сюжету? Вопросы есть, кто ответит на них?

Стефан подошел к костру, возле которого уже расположились двое его товарищей по выпавшей доле.

— Почему считается, что в аду всегда горит огонь, от которого должно быть светло? — спросил он, впрочем, ни к кому определенно не обращаясь.

Вильгельм переглянулся с Чурилой, тот пожал плечами, но никто не произнес ни слова в ответ.

— Мы ищем спасения от нечисти, разжигая огонь, мы ставим свечки с огнем перед образами, мы очищаемся огнем, прыгая через него в ночь Купалы. Так почему же огонь может быть адским? Или все огни разные?

— Эк, тебя накрыло! — восхитился Чурила. — Ночь, подобная нынешней, вызывает на откровения.

— Я бы добавил: древняя Вагрия, где мы сейчас сидим — тоже. Да и вся эта Мекленбургия, — добавил Вильгельм.

Стефан знал, что так называется земля в окрестностях Любека, но промолчал. Чурила этого не знал, но тоже не стал как-то комментировать.

Огонь потрескивал сучьями, нисколько не увязываясь с адом, наоборот — с теплом, светом, уютом и покоем. Звезды безмолвно перемигивались между собой, темнота вокруг не издавала ни звука — в такие мгновения хочется жить долго и счастливо. Но нельзя.

— А поехали со мною, я вас со своими собаками познакомлю, — вдруг, сказал Вильгельм. — Тягостно мне как-то одному возвращаться, потерял своих людей — вина на мне.

— А что ты вообще тут делал? — поинтересовался Чурила.

— Так в том-то и дело, что ничего, — поморщился принц. — Блажь нашла, вот и приехал.

— Нет, так не бывает, — не согласился Пленкович. — Причина всегда должна быть.

— Причину не всегда хочется называть, — добавил Стефан.

Вильгельм отвернулся куда-то в сторону, поворошил уголья в костре, а потом сказал:

— Да, все так, повод был, но он не сработал.

И сразу, словно боясь упустить момент, добавил:

— Вы в ведьм верите?

— Главное то, что они в нас верят, — загадочно произнес Чурила.

— Ведьмы — это так, популярная механика сил природы, — изрек Стефан и тоже поворошил палкой угли в костре. К черному небу поднялся сноп искр.

— Когда я сделался рыцарем, — начал Вильгельм. — То все эти дела: честь, порядочность, мужество для меня стали важными. Но самым важным, почему-то стала вольность. Из всех рыцарских доблестей самой доблестной. Вот у тебя, рыцарь Стефан, главное качество, вероятно — отвага. А ты, Чурила, хотелось бы мне знать, что для себя в приоритет поставишь?

— Щедрость, — усмехнулся Пленкович. — Но мне в рыцари нельзя. Я сам по себе.

Вопрос принца был несколько нетактичным. Это понял и Стефан, да и сам Вильгельм с некоторым опозданием осознал. Чурила не мог сделаться ritari[17]. Дело тут не в том, достоин, либо — нет. Рыцарем мог стать только человек. Отец же его был метелиляйненом, мать — вообще из змеедев. Святогор и Пленка — самые счастливые люди на свете, потому что умерли в один день, потому что и сейчас, спустя много лет на глаза сына наворачивались слезы при воспоминании о своих родителях[18]. Он не был на их похоронах, но не проходило ни одного дня, чтобы Чурила мысленно не обращался к отцу и особенно — к матери.

Англичанин прокашлялся, чтобы прервать некую неловкую паузу, возникшую у костра.

— Да нет, я не имел в виду, что рыцари — это uber alles, что все прочие — менее достойны, — продолжил он. — Вот для меня рыцарство было в том, что хожу, куда хочу, делаю — что пожелаю. Не безобразничаю, конечно, но без всяких ограничений. Опасности для меня были несерьезны, потому что я был убежден: со мной ничего случиться не может. Близкие мои беспокоились и не без оснований. Сами понимаете — с единственным законным сыном короля может случиться всякое: случайное и нет. Во всяком случае, мой дядюшка, Вильгельм Клитон, не был бы очень опечален, если бы ему рассказали о несчастном случае со мной: произошедшем, либо готовящемся произойти в будущем.

Вильгельм знал, что церковь легализовала для своей защиты целое войско, святую инквизицию. Или, правильнее, не для защиты, а нападения. Инквизиторы боролись лихо, блюдя чистоту веры, выкорчевывая прежние знания. Следовательно, некоторые из них и обладали этими знаниями в производственных, так сказать, целях. Вот с одним таким воителем довелось юному принцу пересечься.

Тот любил говорить: «Вся наша древняя история — не больше, чем общепризнанный вымысел.[19] Мы гоняемся за ведьмами не для того, чтобы очистить Веру, а для того, чтобы эту Веру себе подчинить».

Вильгельм с церковью не бывал особо близок, лбом на службах в пол не бился, за что на него иногда искоса посматривали отцы-духовники. Но и против ничего не имел. Нормальные отношения, нормальное восприятие нынешних реалий: человек — посредник — Бог. Вопросы о принадлежности попов к колену Левгия не задавал никогда. Почему-то чистота крови в получении церковного сана соблюдалась менее жестко, нежели при становлении рыцарем. Ну, так это было их внутреннее дело.

Однажды по своей прихоти принц отправился со знакомым инквизитором на акцию, которая была вполне заурядной: ведьма, так ее растак, творит непотребства. Побегали они по лесу, изловили мадам — неприятную такую, злословящую, брызгающую слюной. Привели к заказчику — оказалась не та.

Той была другая дама, очень миловидная, которая и по лесу-то не бегала. Жила себе, занималась хозяйством, даже в церковь вместе со всеми ходила. Вот только видели ее, что сидит она на камне и песни поет. Хороший у нее голос — заслушаешься. И слова в песнях — одно к одному, только никто не понимает. Кельты такие же пели. Но дело не в том, дело как раз в колдовстве.

Камень, на котором дама эта посиживала — и не камень вовсе. Другие камни стоят себе, в землю погружаются, мхом зарастают — мертвая сущность, чего с них взять? А этот — шевелится. Не очень заметно, конечно, но, говорят, уже на локоть с места своего сдвинулся, где раньше стоял.

Пошли проверить — большой такой валун, забраться на него и вдаль смотреть. Вильгельм и залез, потому что прочие опасались. Дело под вечер, а камень не холодный. И знак на нем начертан, весь полустертый. Удобно на таком булыжнике сидеть, покойно становится. Попробовал он и песню спеть, да все вокруг смеяться начали, а женщина та, колдунья, громче всех. И камень, вроде бы, остался стоять, ка вкопанный. Тогда даму эту попросили показать, как это делается.

Она не отказалась, песню спела, все слушали и думали, каждый про себя, какие же мы убогие, не видим дальше своего носа! Но камень не пошевелился. «А что же вы хотите?» — удивилась женщина. — «Его движение и не заметишь сразу, разве что через месяц или даже год». «Так и чего же ты на валуне этом сидишь?» — удивился инквизитор. «Так и мать, и бабушка моя и ее бабушка здесь посиживали», — пожала та плечами. — «И другие женщины тоже. Спокойнее на душе становится, усталость притупляется. А песню споешь, так и вовсе, словно ангел над головой пролетел».

Поп местный возмутился, возмутились чуть погодя и прочие присутствующие. «Сжечь колдунью!» — потребовала возмущенная общественность. «Как это сжечь?» — удивился Вильгельм. Ему сразу же доброжелатели начали объяснять: собрать поленницу сухих дров, в середину кол, желательно железный, чтоб не сгорел, приковать к нему цепями колдунью, полить маслом — и поджечь. Вся колдунья, разумеется, не сгорит, но то, что останется, можно в землю зарыть — уж точно, не выберется. «Зачем?» — еще более удивился принц. «А чтоб знала!» — ответили ему.

Испуганную женщину, конечно, никто казнить не стал, но и инквизитор, да и Вильгельм напросились к ней на постой. Была у старшего товарища в этом какая-то корысть, да и переночевать заодно.

Уже засыпая в отведенном ему углу, соответствующему его положению — то есть на хозяйской перине — Вильгельм слышал обрывки разговоров, что вели между собой хозяйка и не самый желанный в мире гость. В основном, конечно, говорила женщина, инквизитор же только задавал вопросы.

«Некоторые камни — это словно макушки голов, погруженных в землю», — вполголоса вещала дама.

«Хр-хр», — что-то отвечал ее собеседник.

«Думаю, что этими макушками нам внимают те далекие люди, что ушли от нас в землю».

«Умерли, что ли?» — на этот раз голос инквизитора оказался вполне понимаемым.

«Упокоились», — согласилась женщина. — «Они и двигают эти камни. Если захотят, либо просто так».

На этот раз наставник принца говорил долго, но ни черта не понятно. Вильгельм даже заснул под плавно льющееся бормотание. А потом проснулся.

«Pää — это голова, как говорят. Вот и произошло название pääsial — Пасха[20]. У нас теперь праздновать пытаются непонятно как и непонятно что. Нет-нет!» — женщина словно попыталась поправить нечаянно вырвавшееся слово. — «Все понятно, все хорошо и правильно. Воскресенье Иисуса, светлый праздник, радость приносит. Но ведь он и до Христа был, этот праздник. Просто его казнили в самый канун».

Опять что-то проговорил инквизитор.

«Вот тебе нате — рыба в томате», — подумал Вильгельм. — «А у нас вовсе даже Easter[21] называют. С чего бы это?» И снова заснул, на этот раз до самого утра.

Когда они уходили восвояси, то женщина к удивлению принца простилась с инквизитором, как с очень хорошим, можно даже сказать — близким знакомым. Вильгельму же она шепнула на ухо одно пожелание. Да не просто, а с умыслом. Знала, ведь, что он наследник английского престола — как тут удержаться, чтоб память о себе не оставить?

«Ваше высочество», — сказала она. — «Вы простите меня великодушно. Вам, как человеку пытливому и любознательному, мне бы хотелось сказать: «The first casualty of war is truth»[22]. Остерегайтесь убивать Правду».

Вильгельм пожал плечами и откланялся. Как в наше суровое время можно не воевать? Кругом враги, расслабишься — сомнут к чертям собачьим.

Когда они отъезжали, народ высыпал провожать. Некоторые даже махали руками, словно воинам-освободителям. Некоторые не махали руками, а стояли неподвижно, сурово насупившись. Поп одновременно и махал, и супился. Он выражал чаянья всех прихожан, ну а прихожане: кто — сожалел, что сорвалось развлечение по сжиганию ведьмы, кто — радовался, что все так вышло.

Вильгельм обратился к инквизитору: «Чего это она про войну завела разговор?».

Тот не стал уточнять: кто сказал, да когда сказал? Просто ответил чрезвычайно сложными словами: «Ваше величество, чем больше мы воюем, тем дальше от истины двигаемся. Вам без войны, конечно, обойтись не удастся. Но и к Правде вы неравнодушны. Так что ищите ее, пока есть такая возможность. Потом будет уже некогда».

«Отлично», — сказал принц. — «Это мода такая — наговорить всякого, чтоб было непонятно?»

«Ах, оставьте, Ваше величество», — вздохнул наставник. — «Понимать — понимаю, вот на язык слова не идут. Пес его знает, как еще объяснить-то».

«Так кто-то может объяснить?» — не унимался Вильгельм.

«Дама эта говорила, что живет где-то в «Забубении» некая Silent Lucidity[23], вот она — может, у нее, брат, не забалуешь».

Думал, поди, что отстанет принц с расспросами. Но тот не отстал. Через несколько недель инквизитор все-таки выдал: «Забубения» — это земля Вагрия, а «Молчаливое ясновидение»[24] — это Баба Яга. Шабаш. Больше — нет информации, меньше — тоже.

Вот, собственно говоря, почему Вильгельм и оказался у Любека.

— Сначала в Нормандии погостил с людьми, отряженными моим батюшкой в качестве компаньонов. Это дело привычное, многие у нас в Нормандии время проводят. Потом уговорил товарищей со мною к Любеку съездить. Инкогнито, так сказать. Кузина Матильда Першская должна была мою отлучку прикрыть: мол, на охоту поехал, мол, на рыбалку отправился и тому подобное. Тайна, якобы.

— Эк с тайной как замечательно получилось! — криво усмехнулся Чурила.

— Ну, издержки производства, — вздохнул Вильгельм. — Знают двое, знает и свинья. И вычислить-то, кто отправил по нашему следу ассасинов невозможно. Если бы местные были, то по цепочке можно было бы заказчика и найти. А так — поди, разберись: бывшие пленники, захваченные еще в Крестовом походе, сбежали, сколотили шайку — и безобразничают по пути к родным пустыням и верблюдам.

— Ну, так теперь мне понятно, почему тебе рот-то эти убийцы закрыли, — сказал Дюк. — Чтоб не сболтнул лишнего. Тогда получается, что меня особо убивать не собирались. Я должен был стать выжившим свидетелем гибели королевского отпрыска. И всем рассказать.

— Точно, — согласился принц. — Если бы не Чурила, то нам бы не поздоровилось. Мне — так точно.

— Ладно, — махнул рукой в показном великодушии Пленкович. — Так бы на моем месте поступил любой уважающий себя ливонец. Ты вот лучше расскажи: нашел ты Бабу Ягу? Удалось с ней словом перемолвиться?

Вильгельм погладил свою подраненную руку, стянутую перевязью к груди.

— Найти-то — нашел, — вздохнул он. — Вот только словом перемолвится не получилось. Вернее — правильным словом. Сказала, чтоб снова пришел через год, если желание будет. Некогда ей, наверно, было со мной общаться.

— Или другая причина, — пожал плечами Стефан, не сознавая того, что слова его были похожи на пророчество. Или — предчувствие.

— Ну, и как она? — поинтересовался Чурила, которого эта тема почему-то задела чрезвычайно.

Вильгельм неопределенно пожал плечами. Он ничего не мог сказать, потому что очень трудно, например, описать прикосновение ласкового ветерка, когда выходишь из душного подземелья с тяжелым воздухом, в котором довелось просидеть несколько дней.

— Она — необычна, — наконец, ответил он. — С ней хорошо.

5. Ночь в Вагрии (продолжение)

Принц нашел Бабу Ягу с великим трудом, используя все свои возможности по сбору информации — а они у наследника престола тоже немалые. Но все равно увидеть ее невозможно, если она сама это не позволит. Ему казалось, что эта женщина — вообще неземная, что ее бытие здесь, среди людей — всего лишь обязанность, какую имеет пастух перед козами и баранами. Или даже повинность за то, что ее возможности и мироощущение никак не сравнимы с обычными человеческими.

Оставив своих спутников дожидаться в разбитом лагере по другую сторону от тракта, он отправился к старому мекленбургскому городищу, поглощенному лесом, да, к тому же, снискавшему себе не самую добрую репутацию: и волки там встречаются величиной с лошадь, и странные люди с горящими глазами и полупрозрачными телами, и земли, внезапно делающиеся трясинами. Так, наверно, и было на самом деле, если идти без приглашения. Да и не сунешься в лес тот — страх парализует ноги, собьет дыхание — и не вспомнишь потом, как удрал обратно.

Вильгельма будто бы ждали. Шел себе, никуда не сворачивая, пока не пришел.

Баба Яга — это всего лишь старое готское название, еще с тех времен, когда сами готы именовались Hrothingutans, жили себе — не тужили, и о том, чтобы вымереть, не задумывались. На самом деле ее можно было назвать по разному: и Bha-bha-jaghana (capala), и Bha-bha-jha-gha — кому, как нравилось. Все зависит от того, как человек настроен при встрече.

Первое означало примерно, что это — «достигшая мира сладострастная женщина, покачивающая бедрами»[25]. Второе — «достигшая просветления следующая на звон»[26]. В любом случае это была Женщина, это был прообраз, тысячи раз воплощенный художниками, создававшими своих «Венер».

«Зачем ты меня искал?» — спросила она, выходя навстречу из странного домишки, больше похожего по размерам на деревенский клозет.

Вильгельм с ответом что-то замешкался, как-то растерялся — уж больно хороша была дамочка. И одета во все такое воздушное, переливающееся, сбивающее с толку тщетными попытками преодолеть взглядом полупрозрачность ткани.

«Так мне сказали найти — вот я и искал», — сказал он, претендуя на самую оригинальную речь за всю свою жизнь.

«Ну, что же», — ответила Баба Яга. — «Тогда пойдем».

И пошла в сторону от своего жилища, склоняя принца считать верной первую трактовку титула «Баба Яга». Вильгельм послушно пошел следом, нисколько не забивая голову всякими ужасами, типа: заманит, даст по башке и деньги с одеждой отымет, потом заставит на ярмарках вывалянным в перьях плясать под дудочку.

«Ты видишь храм?» — внезапно остановившись, спросила Баба Яга.

Принц, конечно, ничего не видел, но сразу признаваться в этом не решился. Повертел головой по сторонам и с удивлением обнаружил, что некая церковь стоит прямо среди леса. Да стоит так, что лес этот скрывает ее со всех сторон, только ступа[27] видна с нарисованным на ней синим глазом.

«Вижу», — согласился англичанин.

«В таком случае зайдем внутрь», — предложила женщина, улыбнулась, взяла принца за руку и пошла к дверям в загадочное сооружение. Храм был старый, бревна стен совсем почернели от времени, но стоял он на диво ровно, ни один из венцов даже не подумал подвергнуться тлену. Нынче и в Англии, и в Европах из камня церкви возводят, чтоб на века. И эта, деревянная, тоже выдержала поединок с временем.

«Я сейчас», — сказала Баба Яга, подняла руки и, вдруг, легко и бесшумно воспарила прямо к куполу. Вильгельм тоже чуть было не воздел ладони над головой, но вовремя себя одернул — летать у него вряд ли получится, а изображать человеку королевских кровей левитацию как-то несолидно. Даже отчаянно тужась при этом.

А в ушах у него, медленно нарастая, зазвучал мелодичный звон, будто далеко-далеко искушенный звонарь бьет в колокол. Каждый удар Баба Яга воспринимала всем своим телом, вздрагивая и плавно смещаясь то вправо, то влево. Со стороны это действо напоминало колыханье маленькой водоросли в стоячем бочажке воды: топнешь по земле ногой рядом — она и вздрогнет. А еще казалось танцем, в котором женщина реагирует всем своим телом на ритм, отбиваемый неизвестным колоколом. «Действительно, следующая на звон», — подумалось Вильгельму.

«Ты — богиня?» — задал он вопрос, когда через неизвестное количество времени они вновь оказались снаружи.

«Нет», — ответила она. — «Господь един. Он — Один. Я всего лишь человек, которому подвластны некоторые законы природы. Я не могу творить, я могу лишь следить за творением».

«Ты летала в церкви», — сказал принц.

«Я плавала внутри ступы», — возразила Баба Яга. — «Только так я могу понимать жизнь».

«Тогда объясни мне, почему мы не знаем ничего из порядка вещей, почему мы придумываем сами, что было, и что должно случиться в будущем?»

«Потому что только так человек может перед Господом оправдывать свои деяния», — пожала плечами женщина.

«Так это глупо!» — возмутился Вильгельм.

«Человек несовершенен».

«И что же нам остается?» — у принца получился совершенно риторический вопрос. Почему-то поиски загадочной Бабы Яги для него сводились к одному — увидеть ее. Конечно, оброненные женщиной — «каменной певицей» — слова про войну и правду тоже нуждались в некотором объяснении, но Вильгельм уже до многого дошел своим умом. Так что просить помощи в толковании не хотелось. Да и говорить от всего человечества — занятие неблагодарное.

«Ты знаешь, как мне не совершить большего зла, нежели уже совершено? — принц выбрал для себя самый подходящий способ выяснить уготованное ему будущее. Если Баба Яга ему ответит, то это может помочь не наделать ошибок, если не ответит — то и ломать голову не стоит в сомнениях: жить так, как до этого, делать то, что считает нужным.

«Я отвечу тебе так, наследник английского престола», — улыбнулась женщина. — «Когда через год ты снова придешь ко мне и поделишься своими сомнениями в верности твоих деяний, я тебе сумею показать, что бы случилось, поступи ты иначе».

«Так мы еще увидимся?» — спросил принц. Вновь встретить такую женщину было бы приятно. Тогда можно будет подготовиться к общению основательней: вина взять, снеди какой изысканной, самому выглядеть презентабельным.

«Все зависит от тебя», — пожала утонченными плечами Баба Яга и добавила. — «Тебе за свои поступки краснеть пока не приходится. Но не все зависит от тебя самого, как ты понимаешь. Мир на людях не замкнут, у Господа не счесть творений. Не все они несут добро. Есть такие, которые выдают благо[28]. А благими намерениями, как известно, выстелена дорога в Ад[29]. Другие существа, не принадлежащие этой жизни, пытаются в эту жизнь попасть и оказывать на нее свое влияние. Это злобные твари, которым удалось самыми различными способами сделаться satanu[30]. Они влияют на людей, те, в свою очередь, охотно этому влиянию поддаются. В основном, конечно, это человеческие создания, что имеют власть распоряжаться судьбами других. Ты, например».

Вильгельм почему-то даже не удивился. Ему приходилось встречаться с людьми, поступки которых людскими назвать нельзя ни с какой степенью натяжки. Но страшно не это, страшно то, что они с этим еще и как-то живут: радуются и процветают.

«Да, за год у меня будет прекрасная возможность испытать себя на порядочность, или — на нормальность, а, может быть — на ненормальность», — усмехнулся принц.

«Прощай, наследник английского престола», — сказала Баба Яга, поцеловала англичанина в губы, и он внезапно оказался перед трактом. Не так, конечно, что перенесся во мгновение ока, а шел обратной дорогой, пока не остановился. Просто не помнил никаких деталей своего пути, да и время контролировать перестал полностью: сколько прошло с момента его ухода от компаньонов — пес его знает.

— А была ли эта Баба Яга? — спросил Вильгельм у Стефана и Чурилы. — Летала ли она в ступе с синим глазом?

— Была, — твердо сказал Пленкович. — Она и есть. Да и будет. Может быть, людям она станет совсем чужой, но это на самом деле ничего не изменит.

Нет в природе большего очарования, чем тихая осенняя ночь. Наверно, потому что случается редко, обязательно что-то мешает — то ветер, то дождь, то снег, то крики ругани от соседей, либо лай впавшей в безумие собаки.

Костер горит, слабо потрескивая подкладываемым хворостом, невидимый дым уходит вертикально вверх прямо к ярчайшим звездам, силуэты деревьев, опустивших к земле пропитанные влагой сучья, кажутся часовыми на посту. И охраняют они тишину.

Спать в такую ночь — преступление. Спать в такую ночь нельзя. В такую ночь надо впитывать всем своим естеством настроение, которое создается последней спокойной осенней ночью в году. Запомнить настроение трудно, но этому здорово способствует музыка. Слушаешь — и понимаешь, что все правильно, что все гармонично. Потом, спустя годы, именно музыка поможет памяти восстановить тот давний настрой, когда покой, когда умиротворение, когда нет в природе искажений.

— Сюда бы Садка! — нечаянно заметил Чурила, подумав о том, чего сейчас не хватало.

— Да, его музыка сейчас была бы очень уместна, — согласился Стефан.

А Вильгельм ничего не сказал: не знал он ливонского музыканта, а в голове его почему-то крутилась враждебная англичанам «Greensleeves».

Чурила удивился тому, что Дюк знает о существовании на берегах Волхова замечательного музыканта, в прошлом — замечательного.

— Сгинул Садко, — со вздохом проговорил Чурила.

— Вот так беда! — живо отозвался хунгар. — Удачливый купец, да еще и сохранивший талант к живой музыке — такое возможно, если Господь за ним приглядывал. Что его сгубило?

— Женщины, — ответил Вильгельм просто так, скорее, даже, предположил.

— Женщины здесь не при чем, — лениво отмахнулся Пленкович. — Пропал он в походе своем, только его и видели.

— Так не бывает, — возразил принц. — След, хоть какой, обязательно должен остаться, хоть намек на след.

— Аполитично рассуждаешь, — заметил Чурила. — Мы искали, мы прошли почти до Царьграда — ничего. Вернее, все нашли, все узнали, только в один момент ушел Садко — и алес.

— Как это — алес?

— Так: алес махен цюрюк. Ступил на доску дубовую посреди моря — и все, следы в воду.

— Значит, утоп, — развел руки по сторонам Вильгельм. — Не принято в морях на досках баловаться.

— Нет, не такой человек был этот Садко, чтоб просто так свести счеты с жизнью. Тут что-то не так, — заявил Стефан.

Они помолчали, раскаленные уголья притянули взгляд каждого из них, да и никак не отпускали. Теперь глаза всех троих отражали красные отсветы огня.

«Навь!» — подумалось Дюку. — «Только в Навь мог угодить великий гусляр».

«Нет доступа живому существу в Навьи пределы, не то нашел бы я Садка», — помыслил Чурила.

«Навь, Навь», — крутилось в голове у Вильгельма. — «А что такое — эта Навь?»

— Там, где Навь — там обязательно вода, — сказал, вдруг, Пленкович. — В любом состоянии: в жидком, газообразном.

— Даже в твердом, — добавил Стефан.

— Подводное царство? — поинтересовался принц.

— Не совсем, — возразил Чурила. — Царство бывает только небесное. Остальное — так, страховка. Вода нужна для того, чтобы посредством ее можно было видеть. Или, наоборот — не видеть. В Нави всякие твари навьи видят друг друга, эту возможность они теряют здесь, в Яви, куда некоторые ходят кормиться, лакомиться яствами. Я, к примеру, иной раз могу глаза отвести. Да не только я. Чем ближе к воде, либо в тумане — делать это проще. В раскаленных песках — невозможно. Почему? Да потому что, чем больше воды, тем проще скользить по ее поверхности, не проваливаясь в Навь. Однако существует опасность того, что схватит тебя в тумане, положим, навья сущность и затреплет, как волк ягненка. Они видят лучше, все равно, что рыбы под водой, а ты — на расстоянии вытянутой руки, да и то контуры. Такая, Ваше высочество, диалектика. Поэтому любой туман несет опасность, а не только белых лошадей с теплыми губами.

Вильгельм кивнул головой в знак понимания. Внезапно ему в голову пришла еще одна мысль.

— Трудно отводить глаза?

— Для кого как, — заметил Стефан, которому это искусство, сколько бы он ни пытался, не покорилось.

— Два условия, — сказал Чурила. — Первое: выбросить из головы любую мысль, что тебя можно увидеть. Второе: самому не замечать того или тех, кому отводишь глаза.

— И все? — удивился принц.

— Ох, лукавишь, Пленкович! — усмехнулся Дюк. — В чем же тогда смысл? Как же определиться в пространстве, коли противника не видишь?

— Смысл не в нападении, — возразил Чурила. — Смысл подойти ближе, ориентируясь по местности. Либо, затаиться, спрятаться. Едва ты увидел своего противника, он получает такую же возможность, стоит только ему глазами тебя отыскать. Все справедливо.

— Железное правило, — согласился принц, представляя, как он отведет у всех глаза, а сам войдет на женскую половину, где всякие леди, весьма призывного возраста, одевают себя в корсеты и сразу же раздевают их. А тут — он прямо среди этого богатства! Возникнет, словно из ниоткуда — то-то чопорные дамы порадуются, сразу же окружат его заботой и лаской. Вильгельм вздохнул, потому что ни одна из дворцовых красавиц не сможет сравниться с той, кого кличут Бабой Ягой. Через год он обязательно вернется, и тогда ей единственным поцелуем не отделаться!

— Неужели ты один на поиски Садка отправился? — меж тем поинтересовался у Чурилы Дюк.

— Нет, — мотнул головой тот. — Нас там было целая лодка. Так как-то рассеялись мы все.

Стефан внимательно посмотрел на Пленковича, и взгляд его выражал изрядную долю сомнения. Темнит парень.

— Ну да, — тяжело выдохнул Чурила и отвел взгляд в сторону. — Турнули меня. Сказали, раз Ваську Буслая от озорства унять не мог, так и виноват. А мне что же, силком его держать? Помощь звать — тоже не вполне по-товарищески. Вот и получилось — кругом неправ. С Васьки — как с гуся вода, а меня — во всех грехах крайним ставить.

— Это кто же такой суровый верховодит в вашей ватаге?

— Добрыша Никитич, кто же еще? — опять вздохнул Пленкович. — Воевода при Магнусе, что в Новгороде. Сам-то он родом из Пряжи.

— Пряжинский, стало быть?

— Наверно, — пожал плечами Чурила. — Слэйвины «Пряжанским» именовали. Жена у него — красавица, дочь самого Микулы Сельяниновича. Не очень ему хотелось в поход идти, да все просили, в том числе и князь этот слэйвинский — Володя. Тот отчего-то пуще всех, будто Садко денег ему должен. На самом-то деле как раз наоборот.

— Ну, брат, этих слэйвинских князей не разобрать, — сказал Стефан. — У них на уме всегда одно: чтоб никто не мог какое-либо неуважение им выказать. На том и стоят, остальное — по барабану. Правда, неправда, вред, гибель — им лишь бы власть свою не упустить, а желательно — и преумножить.

Отошедший от костра на некоторое время Вильгельм вернулся снова, да не с пустыми руками.

— Во, — сказал он. — Гляди, парни, что у меня есть.

Принц выставил вперед три искусных кубка без ножек, выполненных из глины, потом обожженных и разукрашенных глазурью. Чурила, не скрывая разочарования, промычал что-то нечленораздельное, а потом добавил:

— Красивые древние вещицы. Хрупкие и дорогие, поди. Поздравляю. Отличные стаканы.

Вильгельм весело хмыкнул.

— Видать, и я могу глаза отводить! — сказал он. — Не туда смотрите.

На другой его руке, той, что в повязке, покоился кувшин с узким горлышком. Действительно, его никто и не заметил.

— Если он пустой — то это самое большое разочарование сегодняшней ночи, — проворчал Стефан, тоже слегка уязвленный своей невнимательностью.

Вильгельм выставил стаканы, присел к костру и, приоткрыв пробку на кувшине, втянул в себя воздух:

— Цветами пахнет и еще чем-то, чего никак не разобрать.

Стефан тоже принюхался, потом нос к горлышку сунул Чурила.

— Откуда это у тебя? — поинтересовался он.

— Стаканы мне кузина ссудила, сказала: все равно у нее разобьются, пусть уж лучше это сделает кто-то другой.

— Нет, я про питие, — отмахнулся Пленкович.

— А что это? — в свою очередь задал вопрос принц.

Чурила не ответил, отвернувшись в сторону. Стефан тоже молчал — похоже, он единственный был не при делах. Есть напиток — хорошо, если его можно, к тому же, пить — еще лучше, а при условии, что завтра от этого никто не помрет смертью храбрых — великолепно. Когда народ собирается для общения, самым верным средством для того, чтобы язык развязался — это выпивка. Не обязательно хмельная, подойдет и квас. Язык приемлет, чтоб, как рыба в воде, любую жидкость. Попробуй поговори, когда рот пищей забит — мигом крошками собеседников забрызгаешь, да, вдобавок, подавишься и будешь кашлять, выпучивая глаза. А соседи в это самое время примутся лупить тебя по спине, выражая свое недовольство. Кое-как отдышавшись, размазав по бороде сопли со слезами, попробуешь продолжить разговор — да не тут-то было, мысль уже куда-то задевалась, остается откланяться и, очи долу, прочь. С питьем такого не происходит, сделал глоток — и порядок, можно даже песню спеть, потому как все горло прочистилось.

— Ну, не знаю я, откуда кувшин у меня взялся, — поводил ладонью здоровой руки туда-сюда англичанин. — Обнаружил у себя под мышкой, когда к тракту вышел после встречи с Бабой Ягой.

— Понятно, — сказал Чурила, вероятно, только для самого себя, потому что никто прочий никаких идей не имел. Стефан вообще хотел знать только одно: можно пить это, либо умрешь?

— Поздравляю, товарищи, мы отмечены Господней милостью, — продолжил Пленкович. — Это амброзия, нектар, слезы ангелов, «живая» вода. Еще имеется дюжина эпитетов.

— Но на самом деле это сы-ма-гон, — не удержался Дюк.

— Ее дар? — спросил Вильгельм.

— Так больше и предположить нечего, — пожал плечами Чурила. — Не ассасины же оставили в наследство.

— Ладно, — подвел итог разговорам Стефан. — Для душевного спокойствия и восстановления подорванного здоровья предлагаю отведать по чарке этого напитка, глядишь — и уснуть удастся. Отдых нужен, завтра снова в путь.

— Согласен, — сказал Чурила.

— Поддерживаю, — ответил Вильгельм и с нарочитой осторожностью налил в стаканы янтарный напиток. — Торжественность момента ощущается в отсутствии тостов.

— На самом деле их слишком много, чтобы озвучивать, — добавил Дюк.

— Слова к телу не пришьешь, — вставил свою реплику Чурила. — Пусть мыслями мчатся вскачь.

И первым приложился к своей чарке, смакуя маленькими глотками чудесное питие. Рыцари поддержали его пример.

Если пьешь в первый раз, то обязательно при этом прислушиваешься к своему организму: как оно? Кажется, что вот и наступает — волшебное превращение организма в источник радости и веселья. А на самом деле — who knows? Напиток шибанул газами в нос, ласково скользнул в желудок и взорвался там огнем, причем — сразу по всему организму.

— Слушайте, — сказал Вильгельм. — Какие интересные впечатления!

— Впечатления самые положительные, — добавил Стефан. — Сил прибавилось, теперь любым мечом могу махать от заката до рассвета.

Он в доказательство своих слов поднял над головой руку с зажатым в ней воображаемым мечом, но не сумел ее удержать — та как-то сама по себе вяло опустилась на колени, будто в ней и не осталось костей, только хрящи.

— И вдохновение снизошло! — порадовался Чурила. — Песни сами просятся на язык, причем так красиво выходит — заслушаешься!

— Сидя на красивом холме, я часто вижу сны, и вот, что кажется мне:

Что дело не в деньгах и не в количестве женщин,

Не в старом фольклоре и не в новой волне.

Но мы идем вслепую в странных местах.

И все, что есть у нас — это радость и страх.

Страх, что мы — хуже, чем можем.[31]

Голос у Пленковича и так-то был, мягко сказать — не очень. Теперь же он вовсе несказанно изменился, уподобившись кличу боевого ишака, нечаянно наступившего в слоновий навоз.

Вильгельм удивился: какие чудесные люди рядом с ним сидят, но как слаб этот хунгарский рыцарь и какой отвратительный вой издает ливонский Чурила. Непременно бы надо им мозги вправить мудрым словом.

— London — is the capital of Great Britain, — произнес он и, крайне удовлетворенный, уснул, откинувшись на заранее приготовленную подстилку из лапника.

Впрочем, остальные собеседники тоже не дремали. Они уже спали, устроившись со всем удобством на своих уготованных ложах. Никто не караулил ни костер, ни самих себя. Былые победители страшных ассасинов сделались беззащитными, как щуки, пролежавшие на воздухе некоторое время и от этого впавшие в ступор.

Но что может таить угрозу в ночном Мекленбургском лесу? Разве что заблудшая душа, призрак, вывалившийся на полянку в поисках своего отдохновения. Разве что леший, пришедший поболтать с лошадьми и расчесать им гривы. Разве что злобное порождение Нави, обожравшееся мертвечины на месте могильника недавней схватки. Разве что прекрасная женщина, умеющая летать в ступе.

Никому не было дела до лежащих в крепком сне людей: силача Стефана, красноречивого Чурилы и мудрого Вильгельма. Все прошли мимо, никто не позарился на беззащитность. Разве что Баба Яга добавила в рассыпающийся костер дров, подошла к каждому воину и приложила ладонь к его лбу.

Чурила застонал, заметался во сне, женщина, напротив, улыбнулась ему. Дюк, когда мягкая ладонь легла ему на голову, заплакал, не открывая глаз. Баба Яга одарила и его улыбкой.

Вильгельм, напротив, сладко, не просыпаясь, потянулся, умиротворенно вздохнул и блаженно осклабился. Красавица над ним нахмурилась, закусила себе губу и все-таки не удержалась от слез, которыми набухли ее прекрасные глаза. Одна из слезинок капнула принцу на щеку, но он от этого не проснулся, заулыбался пуще прежнего.

Баба Яга пробыла на поляне почти до рассвета, думая свою извечную думу: как уберечь мужчин, как заставить их всегда быть подле женщин, нуждающихся в их защите, ласке и внимании. Пожалуй, что — никак, если, конечно, женщина — не сука[32]. Перед уходом она осенила единым крестом всех спящих людей и исчезла в сумрачном лесу.

6. Колдовство инквизитора Жана де Бетенкура

Жан де Бетенкур не мог подойти к первой встречной колдунье и напрямую спросить про шар, пирамидку, кожу и свечи. Во-первых, потому, что встречались колдуньи, положа руку на сердце, достаточно редко. Это инквизиторы «нумеро ду» ловили их косяками, скорее, для отчетности и некоторой доли самоутверждения. А как же — деньгу с них поиметь, власть над телом употребить. Во-вторых, даже если найдется подходящая колдунья, вряд ли можно верить всему, что она наплетет. Самому бы прочитать, так не обучен грамоте. Да и вредно это. Чтение приводит к вырождению нации — в этом он был уверен абсолютно. Только развлечения эту самую нацию спасут.

Говорят, на востоке был древний народ, все сплошь грамотные. Их даже звали «кирьяла»[33]. Ну и где теперь они? Именуются, правда, за глаза, «карьяла»[34], а сами — вымирают. И их еще все, кому не лень, вымирают. Потому что слишком грамотные.

Не так давно, правда, эта самая кирьяла пришла к стенам второй столицы Швеции, Сигтуне[35], где окопались очень уважаемые слэйвины, перебравшиеся, в основном, из германских окрестностей Любека, да и разорили ее к чертям собачьим. Подумаешь, наложили ушлые князья руки на рожь, ячмень и виноград — вот уж проблема, что цены в рост, угроза голода и прочее. Всегда можно было по поводу винограда договориться. Так нет, опечалился Олаф, что в Новгороде ливонском сидел, сына своего малолетнего, Магнуса, приобщил и воеводой тамошним Добрышей из Пряжи вооружился. Никто из сигтунских князей не спасся, Добрыша взъярился круто, чуть к Любеку рать свою не двинул через море. Еле уговорили, спасибо, что и в Новгороде свои князья имеются: Александр и Владимир. Возвернулся Добрыша восвояси на Волхов, только некий Васька Буслаев еще долго безобразничал, добравшись до Англии и набрав там банду пиктов. Ну, так и он со временем успокоился, а пикты разбежались.

Бетенкур из рассказов отца Меура почерпнул информацию, что пирамиды строили тупые язычники в Египте, подражая кому-то более древнему. Строили, а что с ними делать дальше не знали, бросали и принимались за следующую. Но смысл в сооружениях явно какой-то был, иначе египтяне возводили бы какие-нибудь каменные кубы или прямоугольники. Такой же смысл, как и в маленькой пирамиде, оказавшейся в руках инквизитора. Если она прозрачная — значит, дело все усугубляется прохождением света и его игре, то есть — преломлению. Свет может поступать извне только от солнца, либо от чего-то иного, горящего поблизости. Например, соседский сарай, либо эти кривые черные свечи.

Шарль обнаружил, что игра солнца на гранях дает радугу, игра пламени от отдельно взятой свечи, с целью экономии — обыкновенной, из домашних запасов, не дает ничего. Он вертел и так и сяк, двигал свечку ближе-дальше, ничего интересного. Лицо его пучеглазое отражается на гранях пирамидки — и все. Исследовал черные и пришел к выводу: одна из них горела на какой-то подставке, потому как наплывы воска, либо из чего она сделана, имеют совершенно отличную форму, нежели у другой. У первой свечи основание с застывшими следами оплывшего от огня «воска» не столь плоское, нежели у другой. Вывод: горели обе свечи, причем — одна на подставке в виде черепа младенца. Фантазия забушевала, Бетенкур, довольно оскалившись, представил себе такую картину и даже покрылся по спине мурашками. Впечатляет и возбуждает, черт возьми!

Где же взять череп-то? Может, заменить его на какой-нибудь кошачий? Да какая разница! С ними, черепами, еще возиться надо, ловить младенцев, тьфу ты — кошек! Пока без особой сноровки подготовишь — зима кончится. Терпения не хватит. Шарль решил ограничиться какой-нибудь более примитивной подставкой, что в сарае под руку попадет — то и сгодится. Сгодилась старая дырявая ночная ваза. Высота тоже играет свою роль, но можно же вазу эту и свечку отодвинуть от пирамидки — и будет счастье.

Какое — инквизитор не знал. Опытным образом подобрал наиболее оптимальное, когда на гранях не отражается его пытливое лицо, а два отсвета пламени сливаются в один, имеющий вид правильной геометрической фигуры, под названием «яйцо».

То, что получилось яйцо — это круто. Но ведь еще шар имеется и кусок кожи, не считая тушки дохлой мыши, от которой, впрочем, не осталось никаких воспоминаний. Да и пес с ней, если ничего без мыши не получится — наловит крыс. Их ту, как собак нерезаных.

Бетенкур попытался представить себе, где в хозяйстве шары используют, и потерпел неудачу. Нигде не используют, разве что для игры. Игра в шары у него никогда не задавалась. Тогда он спросил у одного местного игрока, который по приобретенной привычке к синеве ничем иным заниматься не желал: только играть на выпивку, а выпивку — выпивать. В тренировочных целях, так сказать. Шары метал он трясущейся рукой так ловко, что выбивал все прочие с одной попытки. Вылакает первый приз, встрепенется, начнет ходить гоголем, советы разные давать: как держать, да как бросать, да каков будет отскок. И ведь разумные советы! Проиграет для приличия, но потом все равно выиграет всех и вся. Получает выпивку и уходит в тренировочный запой на неделю. Чемпион Руана! К нему состязаться приходили отовсюду, даже с Лондона какой-то хмырь в дорогих одеждах. Без толку — выиграть у руанского пьяницы не сумел никто.

Вот у него и надо спросить, он, поди, про шары знает все.

Бетенкур запасся кувшином вина из конфиската и отловил чемпиона в придорожной канаве, куда тот заполз для отдыха. Алкоголь на некоторое время дал тому силы для беседы, но путного сказать он ничего не мог. «Камень», — говорил тот. — «Попадая в море, становится круглым камнем, потому как вода его шлифует». Потом немного поругался на всех и вся, обозвал Шарля круглым дураком, получил по мордам, но не обиделся. «Самое твердое в шаре — это центр. Научившись определять этот центр — можно управлять всем шаром».

В центр шара, к тому же — прозрачного, можно попасть только через луч света.

«Аллах акбар!» — чуть было не прокричал инквизитор.

— Так у меня же есть источник этого света, — взволнованным голосом сказал Бетенкур проходившей мимо лошади. Та отреагировала бросанием на мостовую конского яблока, то есть, круглого, как шар, навоза. Седок сверху подозрительно посмотрел на странного нелепого парня с глазами навыкате.

— Езжай, — отмахнулся от него Шарль. — Я инквизитор.

Но всадник не уехал. Посчитал себя оскорбленным и вывозил Бетенкура в свежем навозе. Как же иначе — ведь это был сам новообразованный Валуа, а с ним шутки плохи. Шарль поплакал немного, просил прощения, унижал себя всячески, получил под зад мощный пендаль и убежал, чтоб обдумать открывшуюся ему истину.

Итак, собрав созданное из света двух фитилей яйцо через пирамиду да прямо в шар — получится… Что же получится — придумать он никак не мог. Опыт с обычными свечками тоже ни к чему не привел. Получилась — чепуха. В голову опять полезли тревожные мысли о трупике мыши. Вот где собака порылась! Вот где соль — в мыши. Кто же ее, бедную, сожрал?

Пока он так терзался, наступила темнота.

— Уу! — сказал Бетенкур темноте. — Темнота — друг молодежи. Кругом — облом.

«Кругом — это значит со всех сторон», — пришла неожиданная мысль. — «За это надо выпить».

Вторая мысль, пожалуй, прилетела от чемпиона по бросанию шаров.

— Черт побери, — обрадовался инквизитор. — Когда свет со всех сторон — это облом. Свет должен быть только от источника! Понятно?

Кошка, которой был адресован этот вопрос, нечаянно забредшая на свое пастбище для кошачьих ристалищ, в ужасе ощетинилась, фыркнула и скрылась в микроскопической щели между стенных досок.

Бетенкур зажег особым образом свечи, точнее — расположил их особым образом, не черные, а обыкновенные — получил яйцо из света, посредством приближения к пирамидке шара заметил в нем свечение, и радостно вздохнул. Никаких мышиных хвостиков, все просто. А дальше — что?

Об этом он пока не задумывался. Но раз отец Меур сподобился ему на такой дар, значит, дело стоящее. Стоящее будущей карьеры. Об этом стоит подумать завтра.

Но завтра наступило, дождливое и мрачное, пришлось отправляться вместе с такими же, как и он «коллегами» оказывать содействие более продвинутым, не успевающим обеспечить должную загрузку нескольких кораблей. Иными словами, портовым грузчикам потребовались лишние рабочие руки, обнаружение которых решил поставить в заслугу себе мэр тихого портового городка Руана.

Уж по каким признакам власти отрядили Бетенкура, никогда не обремененного тягой к физическому труду — непонятно. Наверно, его подвижничество в инквизиции, волонтерство истого борца за веру, или то, что былой его покровитель уехал из города навсегда, оставив после себя дурную память. Жану была оказана «честь» таскать мешки и катать бочки в трюма королевских парусников, причем — нахаляву, бесплатно, за идею. Это очень не нравилось инквизитору, соответственно и работалось.

Судов, подлежащих погрузке, было несколько, все — королевские. А один был самым королевским, прозванный идеологами погрузки, орудовавшими тростями и иногда громко щелкавшими кнутами, Blanche-Nef. Считалось неприемлемым использовать всякий левый наемный люд: портовых оборванцев, бывших каторжан и прочую шваль. Раз судно имеет прямое отношение к Их Величеству, то и грузить его должны более-менее уважаемые люди, выказывающие свое почтение к монарху.

Жан был не против такого порядка, он был против работы, как таковой. Гораздо полезнее для всех было вручить ему трость и кнут и сделать надсмотрщиком. Но это место оказалось занятым, к тому же руководивший погрузкой дядька очень точно знал, куда и что поставить, где и как крепить. Бетенкур, не имевший никаких познаний в корабельной области, злился понапрасну, хотя его и коллег ни разу не ударили за бестолковость и медлительность.

Лишь только однажды, когда инквизитор, надрываясь, тащил тюк с чем-то мягким и попахивающим меховыми воротниками содержимым, его остановил совсем молодой парень, ровесник Жана, с рукой на перевязи.

— Милейший, — сказал он. — Как может так тяготить ноша, в которой и веса-то никакого нету?

— Так тяжела не ноша, а то, что к ней прилагается, — ответил Бетенкур.

Ответ заинтересовал парня, вероятно очень знатного рода, потому как окружающие посматривали на него с великим почтением.

— И что же может прилагаться к этим драгоценным шкуркам из горностая?

Жан знал по рассказам отца Меура, что горностаями обшивают королевские мантии, что это зверек с севера, малый, да чрезвычайно удалый. И привлекателен он в первую очередь тем своим качеством, что в добыче себе пропитания использует не силу и ловкость, но интеллект. Может быть, какая-то аура превосходства над прочими пушными тварями сохраняется в шкурке зверька, поэтому она так изящна. В самом деле, можно подобрать самый различный окрас, самую различную длину и густоту шерсти у обыкновенных котов, которые в изобилии шныряют по помойкам и дворам в любом селении. Однако никому и в голову не придет заделать себе воротник из кошатины. Коты и есть коты, что с них взять, возвышенности в них чуть, смех, да и только.

Горностай может завалить животину, не уступающую ему по размерам, а, следовательно — и по силе. Котам только мелких мышей подавай, птичек всяких, на ястреба-тетеревятника, либо енота-полоскуна они не полезут. Была нужда!

Горностай же, завидев упитанного зайца, который может так садануть своими задними лапами, что и костей потом не соберешь, решает совсем иначе. Он не скрывается, не пытается, прячась, подкрасться, наоборот — в состоянии неблизкой видимости начинает валять дурака. Это заключается в том, что зверь принимается кувыркаться через голову, прыгать вверх, только что на хвосте не ходит. И все это с такой грацией и пластикой, что заяц забывает обо все на свете, кроме таинственного танца. Моргнул глазами — а горностай уже ближе кривляется, еще раз моргнул — а он еще ближе. Заяц уши развесил, готов в аплодисменты удариться, но, увы, не успевает. Былой танцор наносит один единственный молниеносный укус, и косоглазый любитель зрелищ заваливается в параличе. Это не значит, что горностай ядовитый, как змея. Это значит, что он находит то единственное место, куда можно ударить, и разит в него без промаха.

Всего этого, конечно, Жан говорить не стал, однако заметил:

— Его победы над противниками, что были гораздо крупнее размерами, нежели он сам.

Парень подумал немного, потом, заулыбавшись, обратился к своему спутнику, высокому светловолосому мужчине с горделивой, но нисколько не заносчивой осанкой:

— Слыхал, Стефан, как ловко выкрутился бездельник?

— Да, по части выкручиваться у него большое будущее, — ответил тот.

Бетенкуру не понравился ни парень с рукой на перевязи, ни этот готический великан. Они независимы, стало быть — опасны. Лучше от них держаться подальше, а еще лучше, чтоб они держались от него на расстоянии в четыре локтя, причем — под землю. Жан, потащивший тюк с горностаем дальше, всем своим нутром возненавидел этих двоих. И это чувство сделалось сильнее, когда к кому-то из них обратились «Ваше Величество».

«Король!» — догадался инквизитор. — «Ну и что с того! К тому же королем сейчас Генрих Первый. А это — Стефан. Племянник короля. Ну и пес с ними».

Жан решил, что перед ним был Стефан Блуаский, который тоже довольно часто терся в Нормандии. Парня в расчет он не брал. Выскочка какой-нибудь, родственничек королевский.

Между тем Blanche-Nef постепенно подходил к некоей запланированной степени готовности выхода в море. Впрочем, как и другие корабли. White ship, как иначе именовался этот парусник, был не вполне приспособлен для большого количества грузов, зато народу в нем могло разместиться больше, нежели на других судах. Отход планировался со дня на день — тайна королевской семьи, ждали отмашку Вильгельма. Тот назначил дату 25 ноября, всякий разный люд, намеревавшийся плыть в Англию, принялся торжествовать по поводу отплытия. С вином и прочими излишествами.

Бетенкур вернулся домой под вечер в дурном расположении духа: надо срочно пробиваться в знать, чтоб никто не мог его напрячь подобным нехитрым способом. Ну их, королей, рыцарей и прочих сэров! Главное — не происхождение, главное — положение. Вон, в Англии всякая голытьба, собравшись в шайки, выдвигала из своей среды баронов, те и баронствовали, как привыкли. Отлавливали лыцарей и жарили их прямо в доспехах. И жен, что ожидали своих супружников, блуждающих по Сириям и Ливанам в поисках Гроба Господнего, тоже отлавливали. Только их не жарили.

Пошел бы Жан к баронству, да не очень получалось у него мечом махать, с лука стрелять и топорами кидаться. А за красивые глаза карьеру не сделаешь, к тому же очень смущало его подражание чиганам. У тех тоже бароны, важные и в побрякушках. А суть одна — захапать побольше, плоть свою баловать и умереть в расцвете сил от ожирения. Барон, барин — какая разница? Бетенкур все-таки больше ценил власть, которая, увы, без денег не дается. Каждый несет столько, сколько в состоянии вынести[36]. Носильщиком ему быть не хотелось.

А кем хотелось? Этот вопрос надо было задать иначе: кем можно быть? Жан пошел в свой сарай, проверился, чтоб никто за ним не наблюдал. Но ночь стояла такая темная и гадкая от сыпавшего с разных направлений дождя, что вряд ли найдется человек, способный поставить крест на своей личной жизни в угоду сырости, холоду и мраку.

Бетенкур установил пирамидку, свечки и шар в порядке, который экспериментально ему казался наиболее верным. Перед тем, как поджечь свечи, он протер шар лоскутом кожи, но призадумался. Не было здесь ничего случайного, разве что треклятая мышь. Протереть стеклянную поверхность можно и нательной рубахой, вот надпись с чертой посередине должна быть приспособлена для чего-то.

— Черт! — внезапно догадался Жан, точнее — вспомнил. Когда-то отец Меур показывал ему такую же надпись, чтоб он умел ее отличать от других в своих инквизиторских изысканиях. — Конечно же. Как у меня из головы вылетело?

На коже было написано что-то, типа «Баал Зевул», а это явно свидетельствовало, что этот лоскут служил очень важным элементом в правильном соблюдении ритуала. Баал Зевул — это «Господин из преисподней», из самого его зева. Точно процитировать попа Жан уже не мог, не думал он, что доведется вот так запросто решиться на обряд, за который они, инквизиторы, и отлавливали всяких ведьм. Но тут дело другое, его цель не служить «Баал Зевулу», а всего лишь узнать, работает вся выстроенная им система, либо — нет. В крайнем случае, всегда же можно потушить огонь, убрать шар и сунуть за пазуху пирамидку. И еще, конечно, хочется спросить кое-что. Тоже с проверочной, так сказать, целью.

Жан решился. Не век же в Руане сидеть, всяких готов недорезанных отлавливать и по милости свыше заниматься погрузкой королевских парусников!

Запалив свечи, Бетенкур по наитию поместил на шар лоскут кожи, ставший почти прозрачным, так что перечеркнутая надпись тенью легла куда-то на центр образовавшегося яйца света. Черные свечи почему-то давали копоть, а света — мизер. Однако по углам сарая заметались какие-то тени, словно ветерок колебал горящие фитили, но ветра не было. Были галлюцинации.

Инквизитор почему-то нисколько не боялся — так не боятся спускаться в темный подвал, потому что заранее все в нем знают, что там есть, и где оно лежит. Он о страхах даже не думал, потому что занимал себя другой мыслью: дальше-то что?

Если бы он пригляделся к загадочной надписи, то заметил бы в ней изменения, которые, собственно говоря, вызывала линия, перечеркивающая слова. Она, эта черта, вела себя, как живая, слегка колебалась, меняя тем самым написание букв. То получалось balaksa seuloja[37], то — bala-sena[38], а иногда даже bhalla seva[39]. Но Жан чесал себе в затылке, пытаясь что-то придумать, как направить происходящее на пользу.

Что-то происходило, но будто бы само по себе, без учета его волеизъявления. В углах образовался иней, земляной пол как-то начал подрагивать, причем сам сарай продолжал стоять ровно и твердо, как скала. Центр шара стал похожим на зрачок, черный и постоянно безуспешно фокусирующийся. «Всевидящее око», — усмехнулся инквизитор, но тут же получил мощный пинок под зад, отлетел к входной двери и ощутил себя крайне неуютно: на его шее сомкнулись две мохнатые ладони и принялись перекрывать доступ воздуха.

Бетенкур попытался оторвать их от себя, но своими руками ничего нащупать не удалось. Получалось, что горло само по себе сдавливается, чтоб, в конце концов, удушиться к чертям собачьим. За глаза, которые могли вылезти из орбит, Жан не переживал — они у него всегда были слегка того, на выкате. Вот способность дышать терять как-то не хотелось. Он нечаянно нащупал у себя за пазухой бляху с условным изображением пронзенного яйца. Сей же момент надпись на куске кожи перестала мутировать, замерев в порядке, отражающем bhalla seva. Как по волшебству хватка на горле исчезла, воздух с сипением потек в заскучавшие легкие. И зрачок в хрустальном шаре наконец-то нашел свою точку для фокуса.

Все еще лежа, Жан подумал, что волосатыми ладони не бывают, так же, как и ступни. В крайнем случае, волосатой случается задница. Но не ею же кто-то давил его, как кутенка! Впрочем, возможно, что волосатая хватка на горле ощущалась от грубой веревки, либо не менее грубых щупалец. Мысли в голове инквизитора начали выстраиваться в логические цепочки, а это означало, что голова получила, наконец-то свою порцию кислорода.

Лежать на земле делалось все холоднее, изо рта шел пар от дыхания, тьма вокруг приобрела цвет. Она стала насыщенной багровой, и откуда-то из ее средоточия раздавался звук: легкие щелчки, вообще-то, правильнее — клацанье. Так, только чаще, шумят, когда зуб на зуб от холода не попадает.

Бетенкур пошевелился и встал на четвереньки, с удовлетворением отметив про себя, что больше никто его не лягает и не душит щупальцами. Страха он не ощущал никакого. Да и вообще все чувства изрядно притупились, даже инстинкт самосохранения, не то бежал бы он сейчас куда глаза глядят, ударился в религию и сделался бы ее адептом. Вместо этого он произнес, прокашлявшись:

— Кхе, кхе. Я всегда верил, что я — Избранник.

Вначале ответом ему было все то же слабое клацанье, потом в глубине шара, мерцавшем своим «всевидящим оком» произошло некое преображение, словно в зрачке отражались иные картины, иные места.

Жан, прищурившись для верности, увидел почти человеческий череп. Все бы в нем — ничего, да вот отростки, типа рогов из височной доли, уходили куда-то в невиданную высь и там упирались в свинцовую тучу. Однако сам череп помимо рогов имел еще и шею. То есть, не шею, как таковую, а тысячи тонких, уходящих книзу и там все больше расходящихся в стороны щупалец. Чем ближе к мертвой голове они подходили, тем плотнее примыкали друг к другу[40]. И череп это загадочно клацал своей нижней челюстью.

— Вот, стало быть, и мохнатые щупальца, — сам себе сказал Бетенкур и осторожно потрогал рукой шею, словно опасаясь, не будет ли предпринята очередная попытка проведения удушающего приема?

Никто его лишать воздуха не собирался, во всяком случае — пока.

— Что дальше? — инквизитор даже пожал плечами для убедительности.

Сей же момент отражение в зрачке шара изменилось. Показался парусник, который он не далее, как сегодня, грузил всяческим королевским барахлом. Но этот образ почти сразу же вытеснился другим: он сам, Жан де Бетенкур во всей своей красе. На груди — блестящий панцирь. На плечах — пурпурная накидка. На голове венец из желтого металла. На лице — зверская мина, смесь самодовольства и вседозволенности.

— Я король, — едва слышно прошептал инквизитор. — Я буду королем.

7. Белый корабль

Бетенкур стоял за сараем и глядел на широкую реку Сена, которая несла свои воды в канал, разделяющий Великобританию и прочую Европу. Куда-то умчались все тучи, небо вызвездило, и дышалось всей грудью очень даже хорошо. Жан в который раз переживал разговор, состоявшийся в сарае над стеклянным (или хрустальным) шаром. Можно было бы общаться дольше, да свечи черные истаяли на нет, а обычные, как выяснилось, для беседы не годились.

Инквизитор видел не только образы, у него в голове иной раз каким-то манером отображались слова. Например:

— Я — Вий.

— Я не знаю тебя, — прямодушно ответил Бетенкур.

— Я — владыка. Я ви-жу.

Последнее слово было произнесено на старом кельтском языке, причем каким-то образом в нем выделился первый слог.

— Чего владыка? — поинтересовался Жан.

— Нави.

Слово было жутким, и инквизитор почувствовал какую-то тоску и страх, словно перед прыжком через пропасть: страшно прыгать, тоскливо, что можно оборваться вниз, но иного пути нет. А иначе «охотник живым заберет»[41].

Вместе со страхом к Бетенкуру пришло осознание того, что он переживет сегодняшнюю ночь, переживет и последующие ночи. А вполне могло случиться и так, что поутру нашли бы его окоченевший труп с вываленным языком где-нибудь за поленницей дров, и шар, и пирамидка — все при нем. Вот была бы незадача. Нельзя остаться невинным, когда вершатся богопротивные отношения между человеком и нечеловеком.

Вий, вероятно, дьявол. А что же такое тогда тот ужасный череп, что открылся его взору в шаре? Можно предположить, что он, Бетенкур, видел лишь то, что созерцал сам нечистый, что нашло отражение в его «всевидящем оке».

Господь создал день, создал и ночь. Свет и тьму. Его творения — те, что предпочитают быть видимыми и те, что сокрыты мраком. Это неизбежность, потому что образуется баланс, который в итоге создает божественный порядок и саму жизнь, в конце концов. Чтобы этот порядок не нарушался, надо прилагать какие-то усилия, тратить энергию, бороться. Но можно забить на все это дело, плыть по течению, и тогда наступит хаос. Может быть, этот тихо клацающий челюстью череп и есть порождение беспорядка? И эта мулька, что болтается у Жана на шее, отражает новую силу, могущество которой преумножается при бездействии и равнодушии, силу разрушения?

Та мертвая голова — не порождение Творца, она — не детище дьявола. Она сама по себе. Это — самозванец, который стремится в их мир. Как же запутанно все это! Жан понимал, что объяснить себе ничего не сможет, только мозги закипят. Вий какой-то, хаос — ему-то что за разница? Видел же он себя во всей королевской красе — вот это именно то, на что следует обратить внимание.

— Что мне делать? — спросил он, обращаясь к невидимому собеседнику.

— Белый корабль, — ответил тот, и свечи, одна за другой испустив чадные облачка, потухли. Связь прервалась.

Захотелось выйти из-под крыши, чтобы ветер в лицо, дождь за шиворот и тьма — хоть глаз выколи. Однако погода не оправдала ожиданий: тихо, ясно и даже видимо, потому что — луна.

Навь, Явь — это две поверхности одной монетки. Вообще-то с отцом Меуром они никогда всерьез не относились к такому делению мира, пришедшему от древних язычников, вооруженных, как считали те сами, крестом и Верой. Их с попом понятия — Ад, Рай. В Аду — грешники, и сатана там правит бал. В Раю — верующие в церковь, играют на арфах. Дуализм в чистом виде. Явь и Навь создают другую картину. Явь — это при жизни, Навь — это уже не при жизни. Ну, тогда должна быть еще и Правь! Правь — это те, кто правит: попы и слэйвинские князи, бароны и их ставленники — судьи, стражники и прочая шелупонь. Остальные — рабы божьи. Божьи, но рабы. Пусть считают, что они рабы одного лишь Творца — так им легче жить. А они — Бетенкур уже мыслил по-королевски — представители Господа на земле. Правь! И дело их править.

Что там про Белый корабль? Blanche-Nef, White Ship — да пусть хоть как он называется, дело-то не в названии. Главное то, что это судно Прави. И когда-нибудь обязательно наступит момент, что подобных Белому кораблю у него, Бетенкура, в распоряжении будет достаточное количество. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы сделаться королем.

В Руане с этим сложно. Конечно, потомков готов, кельтов и прочих ливов медленно, но верно выводят на чистую воду, делают им ручкой, и те уплывают куда-то вдаль, либо уходят под воду. То есть, истребляют их всеми доступными государственными способами: или вымирай здесь, или ищи себе другую долю там, за горизонтом. Однако иногда набегают, точнее — наплывают норманны и вступаются за своих кровников. Тут уж никакое государство не защитит. Надо идти на юг, где влияние старинного уклада жизни уже изрядно подточено новыми людьми, где можно развернуться и проявить себя настоящим представителем Прави.

Все это понятно, уходить следует немедленно, собрать все свои пожитки, деньги — и двигаться к славе и благосостоянию[42]. Вот только одна неувязочка. Жан скривился, когда подумал об этом. Денег-то нету! Да их и никогда не было. Вот тебе и будь Правью без гроша в кармане.

Бетенкур словно второй пинок получил за сегодняшнюю ночь. Это же надо — остался живым после общения с самим сатаной, узрел свое величие, а на деле полная катастрофа. Все упирается в жалкие ничтожные деньги. Точнее, в их отсутствие. Эх, был бы тут отец Меур, с головой бы ушел в работу, в инквизицию. Собрал бы капитал, хотя, чего уж тут мечтать — и его было бы недостаточно. Тогда что делать?

Его взгляд остановился на реке, слабо отсвечивающей лунными бликами. Где-то на излучинах горели огни, которые специально обученные люди разжигали, посылая редким кораблям сигнал: тут не пройти, тут долбанешься о камень и вовсе потонешь. Бакены и бакенщики. Неожиданно в голову Жана пришла мысль, которая, несмотря на всю свою неоригинальность, показалась здравой. В смысле — здравой для осуществления цели.

Он свернул свое толковище с иным миром, то есть, убрал в котомку шар и пирамидку, запихнул туда же свернутый в трубочку кусок кожи. Не скоро ему это вновь понадобится. И дело даже не в том, что где-то надо доставать смрадные черные свечи. Просто служить, кому бы то ни было: Господу, либо сатане — он не стремился. Пора заботиться только о себе самом. Судьбы мира его нисколько не тревожили. Хаос? Пусть будет хаос. Любая надпись на коже, пусть даже bhalla seva — это ничего не меняет.

На самом деле, конечно, выбор, сделанный Бетенкуром, был донельзя важен. Впрочем, как и точно такой же выбор прочих тысяч людей — тех, кто имели в своем хозяйстве знак Хаоса. Острие копья, пронзающего яйцо — всего лишь символ, но благодаря ему где-то в пустоте Череп самозванца чаще начинает клацать своей челюстью, ибо на его стороне объявляется новый адепт, новый сторонник мира без Духа, без Веры и Прошлого.

Последующие несколько дней Жан готовился к задуманной акции, между делом создавая себе запас на дальнейшее существование. Он обзавелся парой лошадей, раздобыл длинные ножи, пользы от которых в поединке было немного — Бетенкур не очень уважал ратное искусство, стало быть, не отягощал себя знаниями правил боя. Наконец, все приготовления были сделаны, отправившись 25 ноября к устью реки, он планировал обратно уже не возвращаться.

Вместе с ним с руанского порта отошла целая флотилия судов, намеревающаяся достичь открытой воды еще засветло. Далее они двигались кто куда: кто — через Ла-Манш в Англию, кто — в сторону Бремена, были и те, которым предстоял путь до Датских проливов и дальше, к самым финским берегам. Как раз на этом корабле отправился в дорогу к родным берегам Чурила Пленкович, былой участник похода Добрыши Никитича в поисках Садка.

А Белый корабль с отходом задерживался, причем инициатива задержки исходила не от Вильгельма, либо его кузины Матильды Першской. Они-то как раз страшно негодовали, впрочем, как и примкнувший к их обществу Дюк Стефан — тот от идеи попасть на Британские острова не отказался и разумно решил, что стоит воспользоваться приглашением сановной особы, а заодно и средства свои сэкономить.

Праздник отхода начался задолго до самого отхода, каждый знатный пассажир пытался самовыразиться. Так как в их число затесались и своевольные, но изрядно богатые английские бароны, с изрядной чиганской долей примеси в крови, то все это нашло отражение в кутеже. Пили, плясали, обнимались, дрались, воровали друг у друга — праздновали, короче. «Paroni»[43], - кривился Стефан.

Лишь поздним вечером, когда все прочие суда уже вышли в Ла-Манш, Белый корабль, наконец-то отдал концы. В смысле, конечно — отдал швартовы.

Чтобы как-то наверстать время, и Вильгельм, и Стефан, и некоторые другие пассажиры взялись вместе с матросами за весла, чтобы помочь течению. Скорость от этого изрядно возросла, а ширина реки и опытный лоцман опасность столкновения с берегом, либо подводными камнями сводили до минимума. В самом деле — не первый раз двигаться таким путем, можно и ускориться.

Пьяные бароны не стали ждать открытой воды и трепетно наблевали друг другу на камзолы. Может, оно, конечно, и к лучшему — нечего будет в море из себя изрыгать. Теперь они ползали в зоне недосягаемости друг друга и слабо попискивали: «Я — цыганский барон, у меня много жен».

Одна пьяная дама уронила за борт любимую собачку-левретку, и та камнем пошла на дно. Может быть, потому что жить ей надоело, или из-за того, что на тонкую шею безответного существа была напялена эдакая железная загогулина, чтоб удобней было ее, собачку, за эту штуку таскать. Но скорее всего потому, что уже в полете несчастная левретка получила от Стефана веслом по голове, что заставило прочих гребцов радостно осклабиться, а самого Дюка — загоревать. Он с уважением относился к земной живности, даже такой, как эта, поэтому без надобности никого старался не обижать, тем более — веслом по черепу.

Вильгельм явно переоценил свои возможности трудиться не так давно раненной рукой, поэтому греблей заниматься перестал. Тогда поутру в лесу ему показалось, что травма волшебным образом излечилась, но это оказалось не так. Точнее — не совсем так. Как известно из прошлого, чтоб наступило полное исцеление одной живой воды мало. Изначально требуется еще и мертвая вода. Вот ее-то у Бабы Яги под рукой не оказалось, не подумала она о ней. Зато слезинка, капнувшая принцу на щеку, разбудила в нем такие чувства, как обоняние, слух и зрение. Они обострились просто зверски.

Поднявшись с гребной банки, Вильгельм отошел к лоцману, уверенно руководившему действиями кормчего. Темнота окутала землю, да и реку тоже. Опытный навигатор легко распознавал, как ориентиры, горевшие фонари бакенов, указывал рулевому, куда править и даже подсказывал скорость, с какой следует перекладывать румпель. Все сводилось к тому, что они выскочат в Ла-Манш без всяких задержек, далее — поставят парус и к утру уже будут двигаться вдоль английского побережья к устью другой реки — Темзы.

— Что-то не так, — внезапно сказал принц.

На его слова никто внимания не обратил.

— Я говорю, звук изменился! — громче и властнее проговорил Вильгельм.

— Да все в порядке, Ваше Величество, — ответил лоцман. — Вон последний бакен, указывающий на камни, мы мимо проходим с большим запасом.

Так бы, конечно, все и произошло: судно вышло бы на оперативный простор, да не судьба, видать. Всякое в море бывает, никто не застрахован от случайности, в данном случае носящей имя Жана де Бетенкура.

Покинувший навеки родные пенаты, как он сам это считал, инквизитор проводил взглядом парусники королевского кортежа и приступил к делу. Для начала он разведал, откуда берется этот настойчивый бакенщик, каждый вечер, несмотря на погоду, разжигающий огонь. А тот ниоткуда не брался — он жил в каменной, похожей на погреб, избушке.

Старый, совсем седой человек обслуживал несколько вверенных ему знаков на небольшом участке реки, содержал нехитрое хозяйство и был настолько одинок, словно весь мир состоял из его хижины, лодки, бакенов, бесконечного пляжа, тянущегося по взморью, и двух коз, болтающихся возле каменной насыпи к жиденькому лесу.

На другом берегу располагался настоящий маяк, где жил семейный смотритель, но здесь он появлялся крайне редко, разве что, если вовремя не зажигались положенные по условиям видимости огни. Но это случалось очень редко. Поэтому старик был один, с каким обстоятельством смирился давным-давно.

— Здравствуй, дед, — сказал Жан, дождавшись, когда бакенщик приплывет на своей лодке к берегу, исполнив свой долг поджигателя фитилей.

Тот ничего не ответил в ответ, только насупился и еле заметно кивнул головой. Начало смеркаться, осенняя погода никаких сюрпризов не таила, поэтому спокойно можно было посидеть у разожженного камина с кружкой грога в руке и слушать тишину. Мысли за столько лет одиночества все были передуманы, о прошлом он научился не вспоминать, будущее ограничивалось завтрашним днем. Ветер подвывает в трубе, огонь потрескивает сушняком в топке, изредка приходит приблудившийся камышовый кот, поскребется в дверь, зайдет и усядется подле огня. Смотрят они на пляски языков пламени и молчат. Потом кот уходит по своим камышовым делам, а старик ложится спать.

Так должно было случиться и сегодня, но черт принес на ночь глядя какого-то посетителя.

— Все дела сделаны? — спросил Бетенкур и мотнул головой в сторону реки.

Старик снова молча кивнул и вздохнул. Ему уже начал досаждать незваный гость с выпученными, как у рака, глазами и при этом такими же равнодушными. Он не пытался соблюсти вежливость, делить с незнакомцем было нечего, поэтому дед пошел в сторону своего жилища. Так, во всяком случае, ему показалось.

На самом деле он сделал всего несколько шагов и, тяжело оступившись, завалился на песок, который начал под ним быстро пропитываться кровью.

Бетенкур не стал выдергивать из спины бакенщика длинный нож, который он всадил, а отправился к лодке.

Справиться с течением оказалось не так-то просто, но еще сложнее было разобраться с бакеном. Тот был небольшого размера, но под воду уходил надежный трос из толстой промасленной веревки, привязанный к якорю против смещения волнами и ветром со своего места.

Жан промок насквозь, борясь с веслами и одновременно пытаясь сначала вытащить якорь бакена, потом — перерезать его веревку. Наконец, когда все-таки удалось это сделать, его отволокло к самой подводной скале, угрожая пробить днище у лодки. Масляный светильник чуть не перевернулся, огонь едва не потух, но титаническими усилиями удалось это избежать.

Теперь надо было вновь наладить якорь, чтоб бакен течением не унесло в море. Припасенный камень и веревка оказались плохими стопорами: камень скользил по дну и никак не желал встать на месте, длину веревки подобрать тоже оказалось непросто. Бетенкур намаялся, даже вспотел, несмотря на промокшую одежду и ноябрьскую ночь, но наконец-то добился некоторого успеха.

По крайней мере, сегодня этот бакен еще послужит черному делу. Или, даже, завтра. Все зависело от того, когда попадется подходящая посудина.

Но он попался тотчас же.

Инквизитор не охотился специально за Белым кораблем, но так уж сложились обстоятельства: судно задержалось вопреки своему плану, Жан именно сегодня созрел до активного действия. Созреть-то он, конечно, созрел, вот только плохо представлял, что же делать дальше.

Если лодка на воде терпит крушение, то она от этого старается потонуть. Во всяком случае, запас плавучести в ней приходит к концу. Следовательно, попадают в воду все перевозимые богатства: золото в сундуках россыпью и слитками, камни драгоценные в кожаных мешочках, шелк в рулонах и прочее, прочее. Не говоря уже про людей, что в этой лодке были. Что-то лучше плавает, что-то хуже, но определенно можно сказать, что все ценное стремится уйти ко дну.

В задачу Бетенкура не входило потопить королевский Белый корабль, либо какой-то корабль еще. Ему нужно было всего лишь завладеть перевозимыми богатствами.

Изменившаяся глубина под килем судна изменила и звук разрезаемой форштевнем воды. Это насторожило Вильгельма. Его обострившееся чутье подсказало: алес махен цюрюк. Сейчас вдоволь нахлебаемся и воды, и дерьма.

— Дюк, бросай весло! — закричал он и побежал в трюм, где родственница Матильда готовилась ко сну.

Все, что он успел сделать — это схватить сестру за руку. Потом корпус корабля потряс мощный удар, сопровождаемый ужасным треском и шумом вспененной воды. Тотчас же раздались дикие крики, заглушившиеся еще более громким треском — киль судна сломался пополам, тем самым позволив потокам воды хлынуть в разверзнувшие перед ними пустоты.

Вильгельма накрыло с головой, закрутило, заударяло о всякие части стремительно разваливающегося парусника. Как мог, он держал Матильду за руку, пытаясь другой, больной рукой, куда-то грести.

Стефан, услышав предупреждающий крик принца, не стал тратить время на раздумья. Он бросил весло, которое неожиданно не бросилось, а как-то вздыбилось, не преминув в это же самое время зацепить рукоятью за платье пьяной дамы, совсем недавно лишенной своей любимой собаки левретки этой самой гребной штукой.

— Вы шалун, — заметила дама и улетела в темноту, словно запущенная пращой. Это весло, наконец, выпрямилось, прочие же весла — некоторые ломались, калеча гребцов, некоторые выдирались из своих уключин, круша борта.

Дюка сбило с ног потоком воды и потащило в трюм.

Человеческий организм устроен таким образом, что без команды от мозга, либо задницы — в зависимости, кто, чем привык думать — не в состоянии эффективно бороться. Даже за свою жизнь. Но иногда, когда голова по какой-то причине отключается, тело проявляет чудеса стойкости и упорства, чтобы максимально долго сохранять это самое тело в жизнеспособном состоянии.

Стефан ощутил обжигающий холод осенней воды, потом ее вкус, почему-то кровавый, у себя во рту, затем понял, что это на самом деле его кровь, а не вода, далее боль в легких от невозможности дышать, позднее — возможность дышать, но при этом что-то периодически ударяет по всему телу, от плеч к ногам. Дюк незаметным образом отрешился от контроля своих поступков, причем это получилось на редкость легко, потому что в дополнение ко всяким ударам случился еще один, роковой, по голове. Это Бетенкур приложился веслом, потрясенный зрелищем катастрофы, однако отнюдь не спешащий на выручку людям, тонущим в ужасе ночи. Стефана вынесло практически к его лодке, вот инквизитор и расстарался.

— Сдохни, ваше величество, — зачем-то прокричал он, опустив весло на голову слабо барахтающегося человека. Скорее всего, в неверном лунном свете, пробившемся сквозь завесу туч, Жан признал человека, с которым случайно столкнулся при погрузке Белого корабля.

Слова эти не пропали, неуслышанные. Одинокий пловец, волею случая почти не пострадавший от последствий кораблекрушения, разве что имущества лишился, да одежду намочил, перехватил поплывшее по течению безвольное тело хунгара.

Ну а Вильгельм боролся из последних сил. Сестру удержать не удалось, зато удалось зацепиться за какой-то бочонок, энергично и даже весело подпрыгивающий на волнах. Это позволило ему немного перевести дух и оглядеться вокруг.

Невдалеке промелькнули, скрываясь под водой, светлые локоны. Принц, отчаянно загребая, нырнул против течения им наперерез. Эх, если бы рука была здоровой — никаких бы сомнений в успехе! Схватил бы за волосы и вытащил на поверхность все, что к ним полагалось. В самом-то деле — не парик же это тонет. Однако в нынешнем состоянии можно было предположить худшее: мужика какого-нибудь извлечь, или ту пьяную даму без собачки. Но повезло — волосы принадлежали его сестре, изрядно наглотавшейся воды. Обняв ее за шею, Вильгельм добрался до спасительного бочонка. Ему бы подумать, что неспроста это — не уплыла его поддержка, дождалась. Но было не до того.

— Тильда, — сказал он. — Я долго не удержу тебя и этот бочонок.

Матильда покашляла для приличия, стошнила из себя воду и предложила:

— Привяжи меня моим поясом.

Вильгельм поступил предложенным образом, ни мало не смущаясь тем фактом, что их не сносит по течению. Он жестоко утомился, но теперь можно было слегка угомониться и набраться сил. Вокруг все еще было неспокойно: что-то с глухим шумом ударялось друг о друга, всплескивала вода, но ни одного человеческого крика слышно не было.

Едва он подумал, что никто больше не спасся, как издалека донеслось «сдохни, ваше величество», и в тот же момент бочонок начал погружаться под воду. Матильда, привязанная к нему, в ужасе округлила глаза, схватилась за пояс, но освободить себя не смогла. Она крикнула:

— Вильгельм!

Принц, потрясенный не менее, нырнул за ней, но проплывающий мимо брус, бывший некогда в конструкции судна, ударил комлем Вильгельма по больной руке, а потом припечатал к куску обшивки, сдавив тело, как капканом. Одной рукой освободиться было немыслимо, да и что-то невидимое, подводное, запас плавучести которого не позволял ни утонуть, ни всплыть, словно направленное злодейской рукой, больно врезалось в грудь и острым жалом железной скобы проткнуло сердце. Англичанин, за долю мига до этого угадав свою участь, успел только вскрикнуть, как ему показалось, но в действительности — прошептать:

— Прости!

Он умер раньше своей сестры, которую тащила в глубину какая-то часть Белого корабля, медленно влекомая течением по дну реки, навалившаяся на веревку, все еще связывающую пустой бочонок с покоящейся в иле якорной цепью.

А Бетенкур на лодке убитого им бакенщика то принимался лихорадочно грести веслами к берегу, то багром подтаскивал к себе проплывающие обломки. Его разочарованию не было предела, потому как на поверхности не плавало ничего мало-мальски ценного. А если и плавало, то течением неслось в море. В конце концов, он решил, что, болтаясь среди угрожающе топорщащихся обломков, можно и самому потерпеть крушение. От брызг он изрядно промок, поэтому решил до утра скоротать время в пустой хижине старика-смотрителя.

Тело зарезанного им человека так и осталось лежать на песке, Бетенкур перешагнул через него и, забрав лошадей, пришел в осиротевший двор. Он обессилел и не испытывал никаких чувств, кроме одного — чувства злости. Злился он на Белый корабль, на бакенщика, на «короля», которого приложил веслом по голове, даже на лошадей, наотрез отказавшихся протискиваться в тесный дровяной сарай.

— А, да и пес с вами! — сказал он им, в сердцах привязав уздечки к крыльцу, и вошел в чужое жилище.

В камине были уложены готовые для растопки дрова, Жан зажег их от едва тлеющей масляной лампы, снял с себя мокрую одежду и, раздобыв из хозяйских запасов кусок сыра с хлебом, а также кувшин дрянного, как ему показалось, домашнего вина, сел в продавленное плетеное кресло напротив огня.

Голова оставалась пустой, как его кошель. Он, чавкая, сжевал хлеб с сыром, запил все это дело вином, пригрелся и незаметно для себя заснул.

Спалось ему на диво крепко. Жан даже не слышал, как испуганно заржали лошади, и заворчал на них рассерженный камышовый кот. Лошади, в конце концов, сорвались с привязи и убежали прочь со двора, а кот, испытывая беспокойство, рычал и скребся в дверь. Но ему никто не открыл — старый хозяин коченел на берегу, а инквизитор обретался в своей пустоте, где человека не волнует ничто, а тревожит, разве что, клацанье челюсти черепа Самозванца, ломящегося в этот мир. И успокаивает в то же самое время.

8. Теруан

Человек, подхвативший беспомощного Стефана, был обыкновенным руанским мясником по имени Берольд. Вообще-то, обыкновенных людей на том несчастном корабле не было, каждый из пассажиров обладал если не состоянием, то положением, если не положением, то заслугами.

Берольд как раз относился к последнему типу. Он прошел последний крестовый поход, очутился вместе с несколькими товарищами в песках далекой Азии, где встречались оазисы, а также города вблизи воды — рек ли, подземных озер ли. Их, воинов, там никто, конечно, не ждал, но все же местным жителям пришлось с ними считаться.

Уставшие от войны крестоносцы продемонстрировали свою силу, а также отсутствие агрессии, что вполне по достоинству оценилось местной знатью. Местным всегда нужны сильные союзники, хорошо бы при этом не испытывающие пагубных корыстных искушений.

Крестоносцам устраивать интриги было затруднительно, потому что моральные принципы у них были несколько иными, нежели у некоторых европейцев: попов, слэйвинских князей, получиганских баронов. Но тех, к вящему удовольствию, здесь не было. Были несколько представителей изначального рыцарства — госпитальеров, несколько вольных маноров, стрелков и простых мечников, и даже один тевтонский сподвижник Фридриха Барбароссы. Чего они сунулись в Азию — отдельная история, но так уж получилось. С одной стороны — арабы, с другой — свои. И те, и другие в слепой преданности великому делу чистоты веры, сиюминутной выгоды и страсти к унижению.

Отбившись от одной погони, потом — от другой, тевтонец предложил ехать в Самарканд, или Бухару, или, вообще, в Китай. Народ почему-то согласился. Наверно, потому, что бесцельно бежать было утомительно, на родину пробираться — опасно, необходимо было переждать. Время лечит не только душевные травмы, но и по сроку давности превращает одно событие в другое, наказуемое — в уже ненаказуемое.

Их хотели порвать на части воинствующие аборигены, но это им не удалось. Может быть, когда-то давно и были эти азиаты грозной силой, но теперь они вырождались сами, без помощи извне. Высокие синеглазые воины-звездочеты с рыжими бородами поглощались какими-то неприспособленными для получения знаний карликами, черными и ужасно плодовитыми. Накатывал новый народ, новая культура, где не было никакого места математике, медицине и вообще — письменности.

«Зато они неплохо управляются», — сказал лидер азиатов.

«Но однажды возникнет среди них кто-нибудь, кто не захочет, чтоб ими управлял какой-то чужак», — ответил госпитальер.

«Ну, так что же, наши мавзолеи тоже подтачиваются ветром и песком. К тому же мы не можем быть чужаками, так как земля эта наша», — пожал плечами главный азиат.

«Чужаки те, кого меньшинство, даже несмотря на то, что все предки до восьмого колена лежат в этой земле», — заметил другой госпитальер. — «А вас мало. Уже мало».

«Так окажите небольшое содействие», — предложил главарь.

И они не отказались. Каждый из крестоносцев возглавил маленькую армию, целью которой была оборона. Когда же приоритеты поменялись, и оборона незаметно переросла в нападение, кое-кто из пришлых решил уйти. Кто-то остался.

Госпитальеры и мечник Берольд собрали все награбленное в седельные сумки и отправились в дальний путь, который должен был привести их к могиле. Каждый из них надеялся, что она, эта самая могила, будет находиться на ухоженном кладбище, и еще не посажено то дерево, из которого сделают древко лопаты, с помощью которой эта могила выроется.

«Не заиграйся на управлении быдла», — сказал на прощание госпитальер лидеру.

«Оно выгодно», — пожал плечами главарь азиатов. — «Вы сами, а точнее — ваши наследники, сумеют это оценить».

И кивнул на сумки, в которых помещалось весьма много ценного.

«Не общество, толпа — владыка мира. Стихийная, не терпящая дум»[44],

— заметил Берольд.

Все они добрались до родных мест, все они эти места не узнали. Пути их разошлись и больше в этом мире не пересекались.

Мечник появился в Руане, несказанно удивив земляков, которые его еще помнили. В круг знати его, конечно, не приняли, но вынуждены были считаться, как с весьма зажиточным горожанином, семьянином, цеховым старшиной мясников. Таким образом, он 25 ноября и попал на Белый корабль, а с него — прямо в холодные воды Сены.

Берольд сам прыгнул за борт, тем самым избежав неприятностей хаотичного погружения среди острых и тяжелых обломков, подымаемых рушащимися конструкциями волн и призывно поблескивающих камней, на которые их судно со всей скорости и въехало. Он не задавал себе вопроса, почему это произошло, не говорил про себя, что случившееся событие невозможно, он пытался выжить. Все прочие мысли следовало отложить на более позднее время, когда будет тепло и сухо, когда под ногами — твердая поверхность, а под задом — кресло, на коленях — жена (на его коленях, следует уточнить), а в кроватках — дети.

Берольд плавал неплохо, но долго продержаться в студеной ноябрьской воде ему было не под силу. Однако, нахватавшись идей у госпитальеров в далекой Азии, просто так плыть к берегу он не мог. Обязательно надо было искать людей, которым, вполне возможно, именно в этот миг необходима помощь. Не может такого быть, что больше никто не выжил!

Он видел, как девушку, связанную с пустым бочонком, увлекло на дно, как переломало тело человека, пытавшегося ее спасти, как перед этим некто на лодке прокричал смертельную угрозу и ударил веслом, а больше никого не видел. Он поплыл по течению, стараясь держаться вне зоны видимости страшной лодки со страшным человеком на ней.

Берольду удалось перехватить мужчину с разбитой головой за момент до того, как тот начал погружаться под воду. Он обхватил его за шею, приподняв тем самым нос и рот пострадавшего над водой и, осторожно загребая другой рукой, поплыл по широкой дуге к смутно чернеющему берегу. Надо было выбираться на сушу, потому как холодовой шок не заставит себя долго ждать: отправит на разведку судороги, а потом, в случае неуспеха, может запросто остановить сердце.

Берольд устал так, как никогда за последние относительно спокойные годы, он хрипло дышал, временами даже хватал воду ртом и пускал после этого пузыри. Несколько раз тело его было близко к рвотным конвульсиям, но каким-то чудом он подавлял в себе эти губительные позывы. Словом, когда внезапно под ногами оказалась суша, Берольд заплакал от счастья. Сразу же судорога ужасной болью свела ногу, отчего пришлось с головой уйти под воду. Но море невысокими в ту ночь волнами подталкивало оба человеческих тела на пляж, не позволяя им утонуть на мелководье.

Как удалось выползти из воды и вытащить при этом тело другого, очень большого человека, Берольд уже не помнил. Лежал, смотрел в небо, и временами его все-таки рвало водой и желудочным соком.

Чтобы спасенный им человек смог дышать, пришлось его реанимировать: выдавливать воду из организма, вдавливать воздух в легкие — словом, все по установленному веками обычаю обращения с утопленниками. Когда же богатырь сам забулькал и открыл синие глаза, в которых кроме изумления не читалось больше ничего, Берольд спросил:

— Как тебя звать?

— Стефан, — ответил Дюк и впал в беспамятство.

— Ну, что же, ваше величество, — памятуя о крике человека в лодке, сказал бывший крестоносец. — Теперь надо как-то не околеть. А иначе смысла в нашем спасении не будет никакого.

Сказал это, скорее, для себя. Стефану досталось изрядно, он не подавал никаких признаков жизни, разве что дышал самостоятельно. Поэтому Берольд поднялся на ноги и побрел по пляжу к устью реки. Он надеялся найти еще кого-нибудь, чтобы организоваться для дальнейших действий. Но никто не нашелся.

Разве что труп старика с ножом в спине. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы связать воедино кораблекрушение, мертвое тело с естественными для таких случаев признаками смерти и едва живого короля (или королевского родственника). Берольд ощупал карманы мертвеца, обнаружил трут и огниво, вздохнул и пошел обратно: здесь помочь уже ничем нельзя, а им самим следует укрыться в ближайшем лесу — мало ли убийцы решат обыскать пляж на предмет выживших.

Двигаясь, он согрелся, кое-как взвалил себе на плечи Стефана и пошел вглубь материка. Дюк никак не реагировал на новое для себя положение, с его одежды текла вода, а сам он дышал с трудом.

Мясник облюбовал для привала одну рощицу, наиболее поросшую густыми кустами, как ему показалось в темноте. Собрав хвороста, запалил костер и повесил вокруг сушиться всю одежду, какую собрал с себя и Стефана. Теперь он был наиболее подготовлен для отражения атаки душегубов, появись те из ночи.

Но пришло всего лишь утро, хмурое, но без ненастья. В той норе, закрытой от ветра действительно плотными кустами, сделалось даже тепло. Не мудрено, Берольд практически не присел ни на миг, подпитывая огонь сушняком. Когда же одежда высохла до своего естественного человеческого состояния, он облачил в нее своего товарища по несчастью, оделся сам, зарядил костер самой гигантской порцией дров и тут же уснул, не в силах более противиться усталости.

В это же самое время ссутулившийся Бетенкур шел вдоль кромки воды и с ненавистью смотрел на реку. «Все, все напрасно!» — стучалась в голове мысль, и выпустить ее вон не представлялось возможным. Лошади сбежали, все богатства утопли, задерживаться здесь не имеет смысла — короля обязательно начнут искать. А когда в оговоренный час не зажгутся огни на бакенах, круг поисков моментально сузится до устья Сены, обнаружатся обломки Белого корабля, сыщется тело бакенщика, закапывать которое инквизитор не собирался. Домой возвращаться тоже смысла нет. Уж он-то знал, что докопаются до его причастности к произошедшей трагедии, будут допрашивать с пристрастием, сокрыть правду не удастся.

В сердцах Бетенкур хватил хрустальным шаром о торчащий из воды камень, тот разлетелся миллионом брызг. Не камень, к сожалению, а магическое око. Ну вот, теперь и средство коммуникации с Баал Зевулом, или кем там еще, утеряно. Впрочем, Жан был разочарован. Информация о Белом корабле не дала ничего, разве, что тот утоп по ошибке и недоразумению. Видение себя в королевском обличие — тоже чепуха. Привело к тому, что долбанул какую-то королевскую особу по голове веслом, тот и осыпался на дно. Вот ведь незадача!

Бетенкур извлек стеклянную пирамидку, взвесил ее в руке и, решившись, запустил в реку. Та сверкнула гранями и почти без брызг ушла под воду. Жан проводил ее взглядом и, вдруг, заметил некий предмет: то ли сундук, то ли ящик, подталкиваемый волнами на мелководье. Инквизитор подозрительно обернулся вокруг, даже зачем-то втянул в себя воздух носом, но ничего не изменилось: ящик был, даже какой-то запах дыма донесся ветром — более ничего.

Стараясь не спешить, инквизитор разулся, засучил штанины и только после этого побрел к своей находке. Дыхание его участилось, на лбу, несмотря на ледяную ноябрьскую воду под ногами, выступила испарина. Сундук был среднего размера, не самый тяжелый по весу, но явно не пустой. Внутри что-то загадочно шелестело, но не переливалось и не звякало.

Сам ящик был сделан очень искусно, опоясывающие его кожаные ремни замыкались двумя витиеватыми замками. Ключом к ним очень удачно подошел первый же попавшийся под руку булыжник. А внутри — Бетенкур бы не удивился мышиным трупикам и прочей гадости — в нескольких совершенно сухих мешочках покоились желтые камни удивительной прозрачности, некоторые, правда, с некими инородными вкраплениями в самой глубине. Но это совсем не портило товарный вид камешков.

— Янтарь! — прошептал инквизитор и снова принялся лихорадочно озираться по сторонам: никого.

Тогда он взялся гигантскими скачками носиться по берегу, все время приближаясь к кромке воды и всматриваясь в прибой. Даже руку козырьком поставил, чтобы лучше было видеть. Другой он под мышкой держал вожделенный сундучок.

Бегал, бегал, проголодался, больше ничего, кроме обыкновенных обломков не нашел. Однако с таким запасом янтаря он опять почувствовал себя королем. По следам нашел болтающихся по лесу и никем не сожранных лошадей, подкрепился из своих продуктовых запасов и, вскочив в седло, отправился прочь из Нормандии, держа путь в сторону юга.

Проснувшийся от чувства голода Берольд тоже сходил на разведку, но ни звуков, ни каких иных следов присутствия на берегу отряда убийц не обнаружил. Стефан все так же лежал в глубоком беспамятстве, и ему явно нужна была помощь лекаря. Устроив из веток волокуши, былой мечник пошел вдоль берега, таща за собой беспомощного товарища.

Не прошло много времени, как он достиг трупа несчастного старика, уже слегка подпорченного дьявольскими птицами чайками. Занеся Дюка в осиротевшее жилище, он подкрепился домашним вином с сухарями и тут же, во дворе, выкопав могилу, опустил в нее тело былого хозяина подворья. Теперь ему нужна была помощь.

Удивительно, что в устье реки не стояло никакого городка, ближайшее селение было выше по течению на достаточном удалении: пару раз сбегаешь туда-обратно — день и закончился. Но делать нечего, надо поспешать.

Берольд, как умел, подоил мнущихся около ворот своего загона коз, сам испил молока и, разжав зубы Стефану с помощью обнаруженной двузубчатой вилки — тут уж не до деликатности — влил ему в рот густое жирное питие. Тот проглотил все, однако добавки не попросил, да, вообще, глаза не открыл.

— Ну, ты полежи тут, ваше величество, — сказал, словно оправдываясь, Берольд и отправился в путь по дороге из серого камня. Шел и думал: «Странно, брусчатка есть, а домов нет. Люди, точно держатся стороной этих мест».

Добравшись под вечер до селения, он, конечно, не стал кричать на торговой площади, что Белый корабль разбился, все утонули, а король лежит при смерти. Будучи главарем мясников, Стефан имел контакты с самыми различными людьми с самых различных мест. Вот и здесь он первым делом нашел коллегу по цеху, мрачного детину с поросшими рыжими волосами руками — тот словно специально всегда выставлял их на обозрение, даже специально завернув рукава рубашки.

После непродолжительного сугубо специфического разговора, изобилующего словами «окорок», «корейка», «огузок» и прочими, детина помягчел. Во всяком случае, перестал хмуриться и раскатал рукава обратно. Выслушав просьбу Берольда, он неожиданно полностью доверился ему, не стал переспрашивать и недоверчиво хмыкать. Надо повозку, чтобы отвезти больного товарища в Руан — их есть у меня. Лекарь? Сейчас организуем. Мясник мясника видит издалека. Мясник мясника в беде не бросит. Мясник мясника лишнего не спросит.

Сам же и вызвался сопровождать Берольда, повозку и нисколько не удивленного лекаря, с непостижимой быстротой собравшего весь свой врачебный инструмент: пилы, зловещего вида стамески и набор тонких стилетов.

— Вообще-то мне кажется, что руки-ноги у него в порядке, отрезать не требуется, — осторожно заметил руанец.

— Ничего, это дело поправимое, — возразил лекарь и потом, увидев поскучневшее лицо собеседника, добавил. — Медицина хороша в меру, но вовремя. Так, где у нас пациент находится?

Они уже вышли за околицу последнего дома, Берольд объяснил ситуацию, что бакенщик мертв, в его пустом доме лежит человек без памяти, они собираются выдвинуться в Руан настолько скоро, насколько позволит состояние больного.

Услышав про дом бакенщика, теперь уже лекарь поскучнел.

— Эх, милый друг, ты бы лучше на закорках его к нам притащил! — сказал он.

— Почему? — удивился Берольд.

— Ты ему скажи, — дернул тот за рукав мясника.

— А чего тут говорить? — заулыбался во всю ширь рта детина. Вообще, с его лица после знакомства с коллегой не сходила добродушная улыбка. — Такое место нехорошее. Загадочное. Одно слово — древность.

— А ведь нам придется заночевать там! — озабоченно проговорил лекарь.

— Точно! — едва ли не радостно согласился мясник. — Придется ночевать!

А Берольд ничего не сказал. Он не очень доверял рассказам о проклятиях, восставших мертвецах и ночной охоте за человеческой кровью. После возвращения из крестового похода как-то поубавилась вера в сказки и потусторонние силы. Самые злобные существа во вселенной — это люди. У них нет правил, а если и есть, то ничто не мешает их нарушать. Конечно, это не относилось к большей части человечества, например, к этим совершенно незнакомым людям, практически бескорыстно согласившимся ему помочь. Зато относилось к тому злобному существу, пустившему на дно целый корабль в угоду сомнительным «политическим», как он думал, целям.

Мясник между тем внес некоторую ясность, касательно конца дороги у устья.

— Жило здесь давным-давно племя, как их называли, «рутенов». Рутены тоже были не очень местными, но эти окрестности в те времена не отличались большой плотностью разного населения, места всем хватало. Вот они тут и осели на некоторый малый срок, который, как я подозреваю, потом несколько затянулся. Последним главарем у них был Хольдер, высоченный и неустрашимый. Рутены жили замкнуто, изредка приторговывая с соседями и оказывая отпор римским «сверхчеловекам». Так бы и жили, да Хольдер встретился с Тором, то есть, конечно, Артором. Как же: король Артур, круглый стол, Эскалибур, фея Моргана, дева Гвиневра, да старый пень Мерлин. Подружился с ним. Общие интересы, память предков, да опять же — война. Ходил вождь рутенов со своими воинами на выручку королю: чего тут идти — пролив переплыл и уже в Англии. Но война — такое дело, не всегда убивают самого неискусного. Бывает, что погибают самые заметные. А Хольдер был очень заметен. И вот однажды привез король Артур тело своего друга и похоронил с почестями. Место захоронения называлось Теруан. Вымостили дорогу, стали почитать. Но однажды кто-то надругался над склепом. Грешили на римлян, так тех никто не видал поблизости, не могли они границы незаметно пересечь. Германцы — так им триста лет ссоры с рутенами не надо. Тогда кто?

— Кто? — переспросил Берольд.

— Конечно, без римлян, точнее — румейцев, здесь не обошлось, — вступил в разговор лекарь, который, несомненно, знал всю эту историю. — У них тогда случилась очередная амнистия для своих, так сказать, рабов. Рабы — вообще невыгодное дело: ни в чем не заинтересованы, ничего им не надо, работать — ненавидят. Вот их время от времени и выгоняли в шею, если без зверств и массовых убийств. И разбредались эти люди, вновь ставшие более-менее свободными. А что для некоторых свобода, если всю жизнь в ярме?

— Безобразия, — ответил Берольд.

Они добрались до хижины бакенщика уже под вечер. Стефан так и не пришел в себя, лежал, вытянувшись во весь свой гигантский рост и будто бы спал. Доктор очень тщательно осмотрел его, прощупал гематому на голове, заглянул в каждый глаз, высчитал пульс, сунул под нос едко пахнущий пузырек и вздохнул.

— Приложились ему, конечно, крепко, — сказал он, отчихавшись, потому что сам тоже нюхнул «для пробы». — Но кости целы, позвонки тоже не переломаны, дышит сам, пульс замедленный. Максимум, что должно было быть — сотрясение мозга. Но либо у него мозга нет, либо тут что-то другое. Жар, конечно, имеется. Но это может быть как последствие купания в ледяной воде, так и признак сокрытой травмы, которую я, увы, обнаружить не в силах.

— Так что делать-то? — спросил Берольд.

— Ждать, — пожал плечами лекарь.

— Или помрет, или очухается, — предположил мясник. — А вообще, в Руан его надо. Там, всяко, возможностей больше.

На том и порешили: с утра погрузят Стефана на повозку, и Берольд отправится домой.

— Как же мне с вами за помощь-то рассчитаться? — спросил былой мечник.

— А вот так, — сказал лекарь и выудил откуда-то из воздуха бутыль, перевитую полосками кожи. — Сливовица. После напряженного дня помогает остаться человеком, а не собакой с вываленным языком.

— И так, — добавил мясник, аналогичным образом материализовав круг толстой подкопченной колбасы.

Берольд скромно покашлял в кулак: сколько бы он не ловил руками в воздухе, поймать мог только фигу с маслом. А это, как известно, вещь нематериальная, осязанию не подлежит.

Они выпили, закусили, влили Стефану в рот, но тот, проглотив питие, остался верен себе, поэтому не ожил. Мужчины разожгли камин, извлекли из повозки еду-питие, и принялись коротать вечер, предаваясь, как это бывает в мужской компании, воспоминаниям о том, что было, то есть, конечно, о женщинах.

— Позвольте, — когда все вокруг домика погрузилось во тьму, поинтересовался Берольд. — Вот вы говорите, место это нехорошее. А чем, собственно говоря?

— Так названием, — ответил мясник. — От названия и репутация.

— Здесь рутены перед тем, как уйти неизвестно куда, резали слэйвинов, — добавил лекарь. — Это и есть Теруан.

За стенами дома истерично захохотал камышовый кот. Или, быть может, он плакал по тому немногому, чего лишился. По теплу огня, по доброму человеку, который мог угостить козьим молоком, по последнему хранителю могилы короля рутенов Хольдера. Как мало, оказывается, надо, чтобы почувствовать себя человеком. Особенно коту.

9. Хольдер

Нельзя сказать, что беспамятство для Стефана было желанным и спасительным. Он отчаянно цеплялся своей волей за действительность, прекрасно понимая, что в противном случае утопнет здесь, никто и никогда не найдет, да и искать, вероятнее всего, не будут. Но оранжевые и красные круги в глазах, сменившие каскад искр и трубный глас, постепенно угасли, укрывшись абсолютной темнотой.

Лишь только где-то далеко-далеко впереди крошечной точечкой образовался лучик света. Тут же вновь заработало сознание, потому как перед ним, как картинки, потянулась вереница событий прожитой жизни. Стефан помнил, что перед глазами умирающих людей проносится вся их жизнь. Кто-то об этом говорил со всей достоверностью, будто уже не раз помирал. Но он не ожидал, что представленные ему сцены — как раз те, о которых он старался не вспоминать. Даже пытался забыть к чертовой матери. Перед смертью он ожидал увидеть что-нибудь достойное, а не постыдное. Этого по какой-то причине не получилось, и опять пробудилась совесть, не постеснявшаяся даже на краю гибели напомнить о себе.

Стефан попытался замотать головой из стороны в стороны, отгоняя назойливые видения, в которых, в принципе, не было ничего преступного и ужасного: так, ерунда, но можно было всего этого избежать, если бы нечаянно представилась вторая попытка пережить содеянное.

Над землей бушуют травы, облака плывут кудрявы.

И одно — вот то, что справа — это я.

Это я, и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда,

Но нельзя[45].

— Как тебя звать? — вдруг из ниоткуда раздался голос, и звук его внезапно принес облегчение: тяжесть отступила, картины перекрылись одна другой и вовсе потерялись. Боль в груди куда-то делась, зато вновь зазвучал в голове унылый колокольный звон.

— Стефан, — ответил он и, вдруг, увидел, что вокруг совсем не ночь, холод и сырость куда-то делись, всякие тревожные шумы заглохли.

Он предположил, что это так разросся тот маленький лучик света, который брезжил где-то в полнейшей мгле. И это значит, что все, алес? Жизнь прошла, как сон пустой. Вообще-то, не пустой и не сон вовсе. Только совесть, измученная минувшими видениями, слегка подвывала, но все тише и тише.

— Что — стыдно? — спросил кто-то очень участливо.

Стефан моргнул и увидел рядом очень высокого статного человека с огненно-рыжей бородой и такими же волосами, заплетенными в косицы, пребывающие в несколько беспорядочном состоянии.

— Еще как, — согласился Дюк и решил про себя, что действительно — ему пришел каюк.

— Ну, ты это брось, — так же доверительно возразил гигант. — Мало ли какие обстоятельства в жизни имеют место.

Стефан обратил внимание на то, что жизнь упоминается не в прошедшем времени, а так, в более-менее настоящем. Вслух, однако, ничего говорить не стал.

— Вот уж не ожидал, что с родичем когда-нибудь увижусь, — сказал великан и коротко и радостно хохотнул.

Ну, родич — так родич, ему виднее. Вообще-то все люди — родичи, так или иначе.

Последнюю мысль хунгар озвучил вслух.

— А вот тут ты неправ, — добродушно возразил рыжебородый. — Все люди — разные. Лишь близкие по духу объединены в народы, но народов много — и они между собой никогда не найдут точек соприкосновения. Разве, что терпеть друг друга научатся. Да и то не все.

Стефан огляделся по сторонам: свет везде, но глаза не слепит, при такой иллюминации спать решительно невозможно. Да, наверно, и не спят здесь никогда — ни к чему это. Мертвым сон не нужен, они и так в вечном небытии.

— Я уже представился, — сказал он. — Как мне к тебе обращаться, родич?

— Чего-то не припомню, чтоб ты называл свое имя, — проворчал гигант. — А я…

Он сделал паузу, потом улыбнулся каким-то своим мыслям и спросил:

— Знаешь, кто я?

Стефан удивился: кому же он называл свое имя? Впрочем, неважно. Если бы это был Господь, представляться бы не было смысла — Он и так все знает. На Зло этот человек тоже не похож. Близость Англии, огромный рост, горделивая осанка — только меча не хватает. Стоп. Может, Эскалибура? Дюку сделалось даже несколько волнительно от своего предположения.

— Король Артур? — спросил он и вопросительно поднял брови.

Великан рассмеялся, но отнюдь необидно.

— О, да, — кивнул он головой. — Тор из забытых героев самый поминаемый. Заслуженно, конечно, но незаслуженно позабытый. Я — Хольдер, друг и сподвижник Короля Артура. Тоже король, но не очень. Мои соплеменники иначе меня звали — вождем. Как Аттилу.

— Простите, ваше величество, — сконфузился Дюк. — Я Дюк Стефан, хунгарский рыцарь.

— Ну, вот, я и говорю, что родич, — довольно произнес Хольдер. — Из готов, стало быть? Ладно, не отвечай, по глазам видно, что свой. А с чего ты решил, что я — это он?

— Так, хотелось бы, чтоб довелось после смерти встретиться с человеком, которым я при жизни столь интересовался, — пожал плечами Стефан.

— После смерти — может и доведется, — тоже пожал плечами Хольдер.

Стефан снова огляделся вокруг, будто надеясь, что вот сейчас он увидит какой-нибудь знакомый пейзаж, женщин, манящих и ласковых, родные просторы и, конечно, Папу Римского. Напрасно: главного попа здесь не было, впрочем, как и просторов. Нет, вообще-то, просторы-то как раз и были, причем самые просторные из тех, что довелось видеть. И лучезарные, и светлые, вот только — не родные. А самое главное — женщин не было, вот ведь незадача.

Задавать вопросы, конечно, было можно. Вот только несуразность их могла подразумевать подобные же и ответы. Например, где я? Где-где — в Караганде. Что это за место? Место, как место — тихое, светлое, покойное, да, к тому же, без названия. Можно, конечно, окрестить Землей Франца-Иосифа, или горой Джомолунгма, он же Эверест — а толку-то? Как я сюда попал? Сие науке и иной отрасли познания неизвестно. Вот и закончились вопросы.

Хотя, нет:

— А каков был Король Артур?

— Знаешь, чем люди отличаются от Человека? — отреагировал Хольдер и сразу же ответил сам себе. — Человек знает имя Господа, его слова и молитвы приходят прямо к Нему. Вот таков был Артур. Да ты когда-нибудь и сам все это поймешь.

«Конечно, пойму», — подумал Стефан. Уже сейчас, будучи собеседником неизвестного ему Хольдера, он оказался обладателем странной информации, которая, вроде бы, раньше была решительно неизвестна. Ни ему, ни людям — никому.

Сами рутены именовали себя иначе, помня о своей далекой родине. Но так уж устроен этот мир, что иногда народы куда-то уходят по причине, известной только им самим. Так случилось с легендарной чудью белоглазой, ушедшей, говорят, под землю. Что там, под землей, медом намазано? А была чудь сильна своим единством, жила у Чудского озера и хоть бы ей хны. И Китеж у нее был. Но повлекли ее «кротовые норы», как издревле величали подземные ходы, по ним, говорят в любое место Земли попасть запросто можно.

Не просто так, разумеется — а надо сносить некоторое количество «железных сапог», это обувка такая специальная, лишь в ней-то и можно передвигаться по этим тоннелям к светлому своему будущему. Делают сапоги, конечно же, кузнецы, которым слово заветное, заклинающее железо, еще старый мудрый Вяйнямёйнен сказал. Те по знакомству, либо по родству передают преемникам: железо разное бывает, к железу свой подход нужен, как и к женщине. Ибо появилось оно в мире благодаря трем девам, дочерям Творца Укко, шли они по облакам, а груди их полны молока, причем разного цвета — черного, белого и красного — которое и пролилось на землю. Такие девы, стало быть, были, привнесшие извне металл на Землю, вскормившие своим молоком почву, в основном, конечно, болотистую — там всегда кузнецы руду добывали, да все разную:

«И из чёрных этих капель вышло мягкое железо;

Где же белые упали — сталь упругая явилась;

А из красных капель вышло лишь некрепкое железо». [46]

Но не только правильная обувка позволяла двигаться, не принося ущерба своему здоровью, еще нужен был «железный хлеб», чтоб его глодать в путешествии. Помимо ячменя и собственно железа в состав его входят всякие разные добавки. Капелька щелока, щепотка золы, на кончике ножа яд гадюки черной, на зубце вилки — сокрытый яд лягушки, на ногте мизинца — муравьиный яд. И самое главное — пчелиный мед в избытке, чтоб приятней кушалось. А иначе — никак. Погибает организм в кротовьих норах, не выдерживает скоростей, теряется из крови гемоглобин.

Но даже не это главное — не может человек управлять временем, это доступно только Господу. Так и теряются под землей целые народы, хотя на самом-то деле — это мы для них теряемся. Потому что время у нас становится разное.

Вот и ушла чудь, обвалился ее Китеж, размылся, затерявшись то ли в прошлом, то ли в будущем. Дело давно минувшего.

И народ меря помнил то прошлое родственного ему человечества. А раз помнило, то и ушло другим путем, наземным. Или, вернее — морским. За что на берегах Сены и прозвали их «моринами». Прозвали, конечно, кельты, потому как с пониманием относились к таким вот перемещениям, можно сказать, даже с уважением. Куда идете-то? Так путем Уллиса[47]. В поисках лучшей доли? Свою долю с собою нести.

Осели меря у устья Сены, потому как никому не мешали, да и им вреда никто не причинял. Так и зажились слегка. Все собирались дальше идти, но что-то сдерживало, что-то не позволяло двигаться. Толчок был нужен, но его пришлось ждать несколько поколений.

Хольдер сызмальства знал о предстоящем пути, но также с младых лет жил с мыслью, что случится он потом, нескоро, в будущем. Жил себе, поживал, ни сном, ни духом, что где-то далеко на юге скрестили свои словесные копья в велеречивых баталиях святые отцы, бросаясь со всем им доступным пылом и жаром на догмат о филиокве. Кто-то считал, что Дух святой исходит от Отца, кто-то — что от Отца и Сына. Вот и весь спор. Не потому, что есть Святая Троица, а потому — какая она, будто от этого зависит вся ее дальнейшая судьба. А в это же самое время в Александрии веселый дядька Арий вдруг заявил, что правильно вообще отрицать сущность Троицы. При этом он так много говорил, так заворачивал своими откровениями чужие мозги, что понять его могли всего лишь единицы, да и то, наверно, какие-то подставные единицы. Но его цитировали все и вся, потому что свои лозунги Арий вставлял в веселые песенки, которые сам и сочинял. Народ запел, да что там — заголосил. Где пьянка — там Ария поют, где кутеж — без Ария не обойтись. Оболванил население Египта, за прочую Африку принялся. Но тут вселенский собор настроился решительно, обозвал песни «арианской ересью» и повелел с нею бороться самым решительным образом. И опять понеслась чистка рядов в стане верующих и не очень. Раскол это дело называется, что для разрушения Веры — самое страшное оружие. Православные — это те, что за Святого Духа от Отца, и католики — тот же Святой Дух от Отца и Сына. А еще ариане и прочие манихеи с богомилами. Мочи козлов! Если сам не козел.

Споры святых отцов не привели к истине, они вполне закономерно привели к склоке. Любая склока в человеческих рядах всегда приводит к конфликту, где самое почетное место отводится резне.

Войны и убийства покатились по всей Европе, причем, со всех сторон они были благословлены[48]. Впрочем, народ к этому делу отнесся с понятием: если не убивать друг друга, то как же тогда жить? Имя Господа оказалось забыто, причем это совершалось вполне злонамеренно. Но народные прозвища, которые были неофициальные до легкомыслия, сохранились.

Из валлийских краев пожаловал Творец на этот раз — быть ему Велесом, да, к тому же «скотьим богом», потому как и в Шотландии он часто бывал. Творец — он наследник всего мироздания, причем в самом буквальном смысле[49]. Но прозвище прозвищ все равно приводило к единому Господу: Велеса опасливо именовали «Буйным», в то же самое время «Бешеный дух» — это Один.

Однако все так, да не так. «Oh my God!» — вскричат жители Британских островов, а германцы в согласии закивают головами. «Позвольте», — ответят им интернациональные примерные прихожане. — «Какой God? Православный, или католический?» Почешет народ в голове, да и решит: мочи козлов!

Тору такой порядок событий нравился даже меньше, чем мере Хольдеру. Поэтому он и взялся за копье, а уж затем и за меч свой, более известный, как Эскалибур, а молот приберег на всякий пожарный случай. Не хотелось постоянно рукавицу для молота держать за пазухой. Ну и давай они биться. За Тором — правда, против него — ложь, у которой, как известно, больше шансов в противостоянии. А тут и Хольдер на подмогу прибыл. Было у Христа двенадцать апостолов, а у Артура нашлось двенадцать рыцарей, расселись все за круглым столом, вождь мери в том числе, и порешили: дадим бой, а иначе нам удачи не видать.

Вот такая, блин, вечная молодость[50].

После гибели Хольдера меря все равно не тронулась в свой путь, будто бы страшась его. Они сотворили для погибшего вождя могилу типа склеп, сам Артур и некоторые из его «Рыцарей Круглого стола» преклонили перед ней свои колена, тяжелым молчанием поминая упокоенного здесь товарища. Новое руководство народом ни в чем не уступало прежним властьимущим, разве что с Артуром отношения постепенно свелись на нет.

Зато склеп Хольдера сделался своего рода святыней. Поэтому-то и велика была сила гнева, когда обнаружилось, что он осквернен и разграблен. Осквернители постарались загадить могилу вождя так, словно, унижая памятные камни, возвеличивались сами. Устроенный за склепом каменный вавилон[51] был смешан и запутан, сейды по краям порушены, все дары, покоящиеся в погребении, разворованы, а сама могила сровнялась с землей и сделалась отхожим местом. Самоутверждались люди и возвеличивались на славу[52].

Это сколько труда нужно было вложить, чтобы учинить такие разрушения, недоумевали меря. Слэйвинов отлавливали долго, но методично. Некоторые успели к моменту поимки князьями заделаться, другие — семьями обрасти, но это ничего не изменило.

Зачем-то правитель мери вознамерился призвать к ответу подлых воров и осквернителей на прибранном, но не восстановленном месте святыни. Задумал он, может быть, и разумно, но не учел одного: слэйвины обладали всеми качествами, присущими прочим людям. А именно, пусть подлость у них в роду сверх меры, но трусами они не были. Храбростью перед лицом опасности не отличались, но отваги и мужества им было не занимать.

Слэйвины восстали. Их, причастных к учиненному непотребству оказалось изрядное количество, нашлись и лидеры — те, что князьями оборотились — времени организоваться им хватило.

Бились жестоко. И если изначально перевес был у слэйвинов, использовавших самый верный военный тактический ход — внезапность, то затем меря, понесшая ощутимые потери, пришла в ярость. Пролитая кровь всегда служит пробуждению самых низменных инстинктов, человек теряет над собой контроль, да и человеческого в нем остается немного.

Всех слэйвинов буквально растерзали на части, пролитая кровь глубоко впиталась в землю, из святилища это место превратилось в жертвенник. Но кому?

Однако меря не угомонилась, созданные отряды бросились в рейды по окрестностям с целью уничтожения любого слэйвина, оказавшегося на пути. Многие из этих походов оказались вполне «успешными». Тем горше стало, когда пришло, наконец, пресыщение убийствами, когда обагренные кровью руки сделалось невозможно отмыть, когда местность, столь привычная глазу, наводила на воспоминание о людских страданиях, учиненных здесь.

Меря ушла. Сделанные ими корабли взяли курс на закат, и растворились в морских просторах, будто никогда их и не было. Осталась могила легендарного Хольдера, которая постепенно заросла травой, звери проложили по ней свои тропы, а люди сторонились, словно чувствуя ужас, впитанный в каждый камешек, в каждый побег, проросший на обильно политой кровью земле.

Хольдер, улыбаясь, развел ладони: вуаля, брателло.

— Говорят, пока живо твое имя — жив ты сам, — сказал он. — Ботва все это. Неправда. Меня нечасто поминают, в основном, почему-то недобрым словом. Но я не ропщу. Я прожил достойно и умер, как человек. Народ свой я тоже не виню, искупит он свою вину. А тебе ему надо в этом помочь.

— Стесняюсь спросить, каким это образом? — поинтересовался Стефан.

— А ты пойдешь к нему и возвестишь от моего имени: шабаш, братцы и сестры. Путь наш окончен. Пора уходить к чуди в Китеж. Ибо только там теперь наше место. Мы уже не от мира сего.

— И всего-то? — почти шепотом отреагировал Дюк.

Хольдер, конечно же, все расслышал, но ничего не добавил, только заулыбался еще шире.

Хунгар тем временем кое-что откопал в своей памяти про некий сгинувший город. Раньше-то, конечно, он, как говорится, ни ухом, ни рылом. А теперь — вот, пожалуйста, информация.

Был такой город, выстроенный народом чуди. Из дерева, разве что пирамида в северной оконечности из камня сложена. Спустя века на острове в чистейшем, как слеза, озере Онега воссоздадут некое подобие руками, якобы мастера-плотника Нестора. И называть будут, как прежде, да чуточку иначе. Китеж, а правильнее — Китежа воспринимался по-разному: Khyati-ja[53] и Kide-ja[54]. Китеж исчез с лица Земли вместе с его обитателями, как сквозь землю провалился. Сокрылся с глаз людских «кристалл жизни», спряталось под землей «знание жизни». Так, видать, на роду написано.

Однако в полную луну, когда ветра нет, в некоторых озерах, отличающихся от прочих своей практически идеально круглой формой можно увидеть отражение былого величия северной культуры. Да что там — увидеть, можно даже услышать колокольный звон, раздающийся из-под воды. Это Китеж напоминает о себе, это люди, которые не забыли еще о прошлой жизни, подают знак: мы были, мы были, мы ушли…

В ветлужских лесах на озере Светлояр, да на озере Белом[55], что соединяется с Волгой, да еще где-то можно услышать китежский колокол. А можно и не услышать. Все от человека зависит. Придет на берег тугой на ухо князь, покрутит головой и так и эдак — ничего. Объявит людям своим: обман, заблуждение. Те, даже если чего-то и различают в ночной тишине, все равно согласно закивают головами: полный обман, дремучее заблуждение. Сами втихаря сбегают в ближайший Кержинский лес, в место, именуемое Кибилек — там вода бьет из ключа очень полезная для всего организма — поглазеют мимоходом на три могилы метелиляйненов, удивятся, но никому ничего не расскажут: нельзя, инструкция. Какая чудь? Какие меря? Ливонцы недобитые.

Стефан даже фыркнул, как лошадь. Хольдер же улыбаться прекратил, очень внимательно оглядел Дюка с головы до ног, будто пытаясь его запомнить, и сказал:

— Ну, вот, вроде и все. Мне, пожалуй, пора.

— А я? — удивился хунгар. — А мне куда?

— Разве я тебе не сказал? — в свою очередь удивился вождь рутенов. — На Геллеспиды тебе надо, там они. Слегка одичали в изоляции, но ничего — тебя поймут. К тому же, сдается мне, и знакомых ты там встретишь.

— Нет, — сразу отозвался Стефан. — Точнее — да. Геллеспиды — так Геллеспиды. Я другое имел ввиду. Я ж по этому свету туда добраться не сумею — чужой я здесь чего-то. Как мне в наш мир-то попасть? Там для меня пока привычнее, что ли.

Хольдер глубоко вздохнул, развел руки по сторонам и проговорил:

— Этого, брат, я не знаю. Прости. Но я верю в тебя. У тебя все получится. Спасибо тебе.

— За что?

— Ты — последний родич, ступивший на эту землю. За это и спасибо. А также за то, что просьбу мою выполнить взялся. Прощай, брат.

Отвечать Стефану уже было некому — он остался в одиночестве. Потоптался на месте, покрутился, как пес, собирающийся улечься, и замер. Ногами отсюда не выбраться, на руках — тем более. Значит, нужно пробовать головой. Устремиться за мыслью своей, ее словить и улететь. Но почему-то думалось совсем не о своем возвращении, вспомнился калека-тахкодай из Вайкойлы, Новгородский Садко, Чурила Пленкович и даже покойный принц Вильгельм — в том, что он погиб, у него не было никаких сомнений. А потом вспомнилась Баба Яга, точнее — рассказ о ней. Она летала в ступе, и при этом раздавался такой же звон, как и с подводного Китежа. Эх, не доведется больше Вильгельму встретить эту загадочную женщину, как же она могла не знать?

— Я знала, — раздался красивый женский голос откуда-то из-за спины.

Стефан обернулся: так могла выглядеть только одна женщина в мире, ну, максимум — две. Его будущая жена и Баба Яга.

— Здравствуй, — сказал он. — А мне тут приходится голову ломать — как дальше жить.

Едва он это произнес, сразу понял, как надо себя вести, чтобы выбраться: покорить сердце этой красавицы, заслужить поцелуй — и сразу в рай.

— Пойдем со мной, — она протянула хунгару руку.

Стефан позабыл обо всей галантности, уцепился за изящную кисть, как маленький мальчишка, заблудившийся в лесу, и пошел за ней следом, ощущая через прикосновение руки тепло, исходящее от женщины. Действительно, тепло — как же он раньше не замечал, что вокруг так, если выразиться помягче, прохладно. Он подышал перед собой, вытянув губы трубочкой — пар не шел. А вот от дыхания красавицы — шел.

— Так ты живая здесь! — больше восхитился, нежели удивился он.

Баба Яга загадочно улыбнулась и произнесла:

— Чтобы вернуться, надо ни о чем не думать. Например, как Господь создал человека. Об этом не думай, тогда ничего из произошедшего здесь не забудешь. Договорились?

10. Король Стефан

Возвращение домой Берольда живым и невредимым было триумфальным. Народ в Руане откуда-то прознал, что Белый корабль по дороге в Англию утонул, и в живых не осталось никого. Разве что цеховой главарь мясников Берольд и тяжело раненный претендент на престол Стефан Блуаский. Это известие пришло несколько позднее, когда вернулись домой деревенские лекарь и мясник. Пущенная новость из их уст пролетела до Руана со скоростью звука, а потом со скоростью ветра добралась до Англии.

Там народ впал в уныние и недоумение: Стефан-то скорее в Англии, чем в Нормандии. Впрочем, засомневались, пустили гонцов с целью розыска, но те вернулись ни с чем — подевался их высочество где-то. А отпрыск короля Генриха Первого — Вильгельм — плыл на злополучном Белом корабле и, судя по всему, погиб вместе с сестрой своей Матильдой Першской. В Англии произошло возбуждение, возмущение и восстание. Опять бароны показали свой бараний норов, но Генрих это дело пресек в один момент. Горестная весть не заставила его потерять бразды правления. Расправившие, было, крылья близкий родственник Генрих Клитон и муж дочери Генрих Пятый снова сникли и затаились, чтобы не попасть под горячую руку. К Берольду, в доме которого нашел временный приют «Их Величество» Стефан, потянулись посыльные. Их интересовало все, в том числе и события в хижине погибшего бакенщика.

Три человека: два мясника и один лекарь — вполне сознательно провели ночь в Теруане, один — бессознательно. Это — Стефан. Несмотря на то, что у них имелось в достаточном количестве сливовая настойка, бодрящая и придающая силы, было страшновато. Эти шорохи в кустах, шаги, мнящиеся на чердаке, обрывки непристойных фраз, доносимых откуда-то слабым ветерком, стоны и вздохи — все это несколько угнетало. Они занавесили единственное в доме зеркало, растопили камин, выставили распятия в проемы дверей и маленьких окон — но страх не исчезал. От входной двери тянуло каким-то могильным холодом, который не могло прогнать тепло, исходившее от нагретого камина.

Не мудрено, ведь на крыльце сидел, глядя в землю перед собой, былой хозяин этого домика, прирабатывающий бакенщиком и ухаживающий за еле различимым бугорком земли — могилой великого рыцаря Круглого стола Хольдера. Наверно, это был дух последнего хранителя памяти рутенов, отдающий должное мяснику Берольду — тот, как-никак предал его тело земле. Такие же духи кружили рядом, страшась приблизиться к дому — духи слэйвинов и меря, когда-то напоившие своей кровью эту землю. Если бакенщика держало на «посту» чувство долга, то прочими двигала нерастраченная злоба.

Но никто из людей не был в состоянии видеть колебания навьих созданий, не обладали они таким даром. Только слышали «потусторонние» звуки, да ощущали холод. Не было бы стража у дверей, не выжили бы люди. Сердца бы остановились у всех разом, вот и спета их песенка. Даже несмотря на сливовицу и распятия. Что же делать — дурная известность у дурных мест на пустом месте не возникает.

Посреди ночи, когда усталость и обильный, хотя и не разнообразный стол победили ясность сознания, напустив на него сон и дрёму, Берольд проснулся от прикосновения к своему плечу. Волшебной красоты девушка приложила указательный палец к своим губам.

— Тихо. Не бойся меня, Берольд, — произнесла она мягким едва слышным голосом.

Конечно, если бы она пролаяла в ухо команду «бойся меня», былой мечник бы испугался, сконфузился. В этом же случае он подчинился без всякого давления на свою гордость. Сел на скамейке, на которой имел честь уснуть, в то время как лекарь без всякого зазрения совести почивал вблизи под столом, и изобразил на лице учтивую готовность.

— Я помогу, — сказала девушка.

Любая помощь всегда кстати. Берольд, вообще-то, не понял, о какой помощи идет речь, но уточнять не решился. Он мимоходом подумал: а есть ли у этой милой дамы клыки? По ночам обычные люди по чужим домам с предложениями о содействии не ходят. К тому же такие красивые, как эта женщина.

Но девушка кусаться и потом лакать кровь не торопилась: она подошла к Стефану, положила ему руку на лоб, постояла так некоторое время, а потом ушла. Не в себя ушла, а в дверь, как положено, перешагнув через что-то невидимое на крыльце. Это невидимое оставило отпечаток человеческой пятерни на округлом заду женщины, но та даже не отмахнулась.

Берольд пожал плечами и снова заснул.

Утром все трое удивленно поглядели друг на друга: планировали-то разбить ночь по дежурствам, огонь поддерживать и за порядком следить, в случае чего трубить тревогу. А получилось, как всегда — все спали, но все живы. Приятное удивление.

Перекусили на скорую руку, погрузили Стефана на повозку, привязали осиротевших коз к задку, причем козы очень с большим недоверием отнеслись к мяснику, наверно, чувствовали причастность того к массовой переработке домашнего и некоторого дикого зверья в колбасу, паштет и копчености. Зато к лекарю оказались лояльны, чем тот и воспользовался, объявив их своей собственностью. Никто не возражал.

Целый день понадобился Берольду, чтобы попасть в Руан, хорошо, что погода позволяла не тащиться в дождь и грязь. Однако его возвращение, как уже упоминалось, не осталось незамеченным. Пока счастливая жена рыдала у него на плече, доброхоты перенесли «Их высочество» в дом и уложили на недавно приобретенной софе — пусть почивает в комфорте.

— Что нам теперь с ним делать? — всхлипывая, поинтересовалась супруга.

— Надо сдать властям — наследник престола все-таки! — ответил супруг. — А пока пускай полежит.

Опять проснувшись среди ночи, на сей раз самостоятельно, Берольд вышел во двор. Там его ждала та же самая женщина. Она держала правую руку слегка сзади, словно кого-то удерживающая.

— Ну вот, позволь мне пройти к Стефану, — так же едва слышно произнесла она.

Хозяин дома молча пожал плечами и посторонился: пожалуйста, проходи.

Девушка подошла к неподвижному телу, опять положила руку ему на лоб, улыбнулась несколько усталой улыбкой и спросила:

— Как Господь создал человека?

Сразу после этого она повернулась и решительно направилась к выходу.

— Постой, — сказал Берольд. — Ты кто?

— Если я тотчас не уберусь из вашего именитого города, то ты скоро узнаешь, кто я. От инквизиторов второго сорта узнаешь, — ответила она, потом что-то подумала про себя и добавила. — Баба Яга я. Спасибо тебе, Берольд. Хорошего человека спас.

Наутро одним из первых визитеров нарисовался поп. Он побрызгался святой водой, энергично перекрестился, пробормотал на латыни несколько фраз, среди которых Берольду удалось разобрать «kogito ergo sum»[56] и уселся подле софы в глубоких раздумьях. Мяснику тоже захотелось блеснуть своими познаниями на латыни, типа «in vinas veritas»[57], но он не успел.

Стефан на своем ложе вдруг пошевелился. И первым, кто оказался подле него был, конечно же, поп.

— Хвала Богу, — сказал он. — Мои молитвы дошли до него, и Его Величество пошел на поправку.

Хунгар, словно услыхав, поморщился, но глаза не открыл.

Берольд облегченно вздохнул: пусть так, или не так. Вообще-то он сильно сомневался, что это поп внес свою лепту в шевеление Стефана. Зачем-то эта прекрасная Баба Яга приходила, что-то она, видать, сотворила, подвластное лишь женщинам, наделенным даром. Какой это дар — колдовской, либо не очень — понять было трудно. Но все-таки польза от него для людей была несомненная. Однако для второй волны инквизиторов, которая жилы рвет, но все разоблачает и разоблачает, это не имело значения. Схватили бы они красавицу — и на костер. Так что мясник решил, что никогда и никому, в том числе и самому Стефану, не расскажет о кратких визитах этой прекрасной дамы. Аминь.

В это время «Их Величество» пошевелил пальцами на руке, потом поднес ладонь ко лбу и, словно бы, вытер пот. Поп опять случился тут, как тут.

— Вы меня слышите? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Вы кто? — впервые за все это время Стефан самостоятельно разлепил губы, поэтому голос у него был неприятный, с присвистом и шипением.

— Я — смиренный раб божий, — начал, было, поп, но говорить дальше Дюк ему не позволил, оборвав готовую для представления фразу вопросом:

— Как Господь создал человека?

Берольд даже вздрогнул, потому что не далее, как сегодня ночью, он уже слышал эту фразу.

— Дайте ему воды! — повернувшись к хозяину дома, повелел поп. — А еще лучше горячего вина с водой.

Это было разумно, поэтому Берольд, не мешкая, отправился на кухню. Уже уходя, он услыхал, как священник очень медленно, но уверенно произносит слова, словно обращается к своей пастве:

— Сказано в Святом Писании Бытие 2 стих 7 и 8: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою. И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке, и поместил там человека, которого создал».

Жена в мгновение ока приготовила для больного питие, ей сделалось радостно от того, что дело разрешается в сторону скорого наступления прежней жизни: без королевских наследников, без лишнего внимания к их дому. Пусть они лишились изрядной доли состояния после этой ужасной катастрофы с Белым Кораблем, зато муж выжил, цел и невредим.

Берольд принес горячего вина, и Стефан с удовольствием маленькими глотками выпил весь кубок до дна. Голова у него изрядно кружилась, но напиток, казалось, приостановил это вращение, хотя в глазах все еще продолжало двоиться. Пока мясник отсутствовал, они с попом не очень-то говорили. Священник ждал реакции на свои слова, Дюк же пытался прислушаться к себе самому. Но то ли слух у него притупился, то ли слушать было нечего, ничего путного в самоанализе не вышло. Тогда он попробовал сосредоточиться на чем-нибудь, на сотворении человека, например.

— Это на седьмой день, — сказал он, наконец. — Тогда объясни мне, святой отец, кого же Он сотворил раньше, на шестой день Творения? Ведь сказано в Святом Писании Бытие 1, стих 27 и 28: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле».

Поп нисколько не растерялся.

— О, Ваше Величество, Вы владеете даром Богословия! — сказал он. — Это очень похвально, только праотец человечества — это Адам, а Ева сотворена из ребра его.

«Единственной кости без мозгов», — подумал Берольд, но устыдился своих мыслей. Настолько устыдился, что даже осенил себя крестным знамением. Поп строго посмотрел на него.

— А мне так кажется, что кто-то произошел от Адама, а кто-то — вовсе нет. И этих, вторых — большинство, — произнес Стефан и почувствовал, как здорово он устал от разговора.

— Ваше Величество до сих пор не оправился от ужасной контузии, — проговорил поп, легко определив, что собеседнику больше не до разговоров. Сотрясение мозга — штука неприятная, по всякому бедный мозг может завернуть и вывернуть. — Мы потом вернемся к предмету нашего диспута. А пока отдыхайте, набирайтесь сил, мы известим Лондон, что Вы пришли в себя.

Поп исчез так быстро, что только ветер от ризы создал завихрения в углах, где пряталась пыль. Все, в том числе и засыпающий Стефан, дружно чихнули.

Но за священником потянулись делегации, выражающие свое соболезнование по поводу гибели принца, и радующиеся по причине спасения «светлейшего» Стефана, несомненного наследника на королевский престол. Берольд, озадаченный новой для себя ролью адъютанта, еле успевал отбрыкиваться, «они спят, им нужен покой».

Дюк, слегка поспав, явно пошел на поправку. Этому, конечно, содействовал некий почетный и заслуженный лекарь, который назначил лечение, прописал пиявок и снабдил микстурами. К вечеру хунгар уже попытался самостоятельно встать на ноги — потребность в этом была самая насущная. Попытка вполне удалась, держась за стены он, следуя указаниям жены мясника, добрался до туалета, типа клозет, и там вновь ощутил вкус к жизни. Это, конечно, не означало, что запахи соответствовали жизненному кредо: «жизнь, как известно, дерьмо», либо чему другому, совсем отвратительному. Просто, когда можно думать о чем-нибудь другом, а не о том, как, извините, не обделаться, жизнь обретает иной смысл, возвышенный, соответствующий уровню, так сказать, интеллекта.

Голова кружилась, в глазах еще двоилось, но вот приступы тошноты, иногда накатывающие на него, сделались достаточно редкими. Единственная проблема была в том, что он совсем не помнил, черт знает, сколько времени. Детство — есть, Крестовый поход — в наличии, Англия и Гластонберри — пожалуйста, Ливония — тоже[58]. Родители, король хунгарский Андраш, сам он тоже — хунагр готтских кровей. Каким же боком он «Вашим Величеством» сделался?

Тем не менее, Стефан решил не вдаваться в подробности, незнание чего-то могло привести к некоторым неприятным последствиям: на этом могли сыграть, кто ни попадя, пытая для себя выгоду, а ему — беду. Дюк не хотел, чтобы его использовали, пусть лучше думают о нем, как угодно, считают кем угодно, только не слабаком. В конце концов, мог ведь он каким-то боком стать королем! Тору же это в свое время удалось!

Хунгар надеялся, что память к нему постепенно вернется, об этом даже тот светоч местной медицины говорил, так что оставалось всего лишь ждать. Пожить, так сказать, «по-королевски». В первую очередь, конечно, надо было покинуть гостеприимный кров слегка ошалевших от повышенного внимания Берольда и его жены. Наградить их, да и съехать. Ведь если он король, то непременно должны иметься апартаменты, где они, короли, имеют обыкновение останавливаться.

А тут и случай представился в лице гонца действующего короля Генриха Боклерка. С сановным визитом прибыл Вальтер Мап, придворный тип, имеющий репутацию сатирика и острослова.

Как ни напрягал свою память Стефан, вспомнить его не мог. Мап при встрече почесал у себя за ухом, состроил физиономию, будто съел что-то кислое, старательно откашлялся и предложил:

— Король Вас ждет. Отплываем немедленно.

Стефан только пожал плечами, но, вдруг, вспомнив о чем-то, сказал:

— Надо заплатить за постой Берольду. Я отчего-то не при деньгах.

— Уже заплачено, — кивнул королевский гонец и вышел.

Действительно, мясника из Руана не обидели, он этого даже не ожидал. Попрощались они со Стефаном радушно, и он навсегда исчез из жизни хунгарского рыцаря, оставив о себе добрую память.

Весь путь до королевских апартаментов не занял много времени, даже косоглазие пройти не успело. Прием, оказанный Дюку, нельзя было назвать радушным.

— Не похож, ой, не похож, — сказал Генрих, вместо приветствия, оглядев Стефана с головы до ног.

— Да ладно, — фривольно махнул рукой, облаченной в тонкую кожаную перчатку, Мап. — Тот был практически идиот, его беречь надо.

— А меня беречь не надо? — спросил король.

— Ваше Величество, — сделал поклон его собеседник. — Без Вас в нынешних условиях никак не обойтись, так что — со всем рвением. Опасаться не стоит, но на все воля Творца, как говорится.

Стефан стоял подле двух беседующих между собой людей и чувствовал, что он чужой на этом празднике жизни. Или, быть может, он — человек-невидимка.

— Позвольте полюбопытствовать: о чем речь? — спросил Дюк, решив напомнить о себе. Если эти двое знают о нем несколько больше, чем он сам, то неплохо бы было кое-что выяснить. Так, с профилактической целью, приоткрыть завесу тайны прошедших дней. Или месяцев?

— Не о чем, а о ком, — чуть ли не сквозь зубы процедил Вальтер Мап, но, заметив, что Стефану такой тон пришелся решительно не по нутру, добавил. — Если Вы — Стефан, то у Вас здесь в монаршем семействе имеется двойник. Может быть, конечно, не вполне в физическом плане, но, уверен, в духовном — обязательно.

— Это как? — почти в голос произнесли король и Дюк.

— Ну, смелость, великодушие, рыцарственность — все эти привлекательные черты характера притягивают к Вам сторонников, но делают абсолютно беззащитным от врагов. А сейчас, когда к моему великому сожалению погиб принц Вильгельм, покушение на Вашу особу, в случае, конечно, удачи, ослабит позиции нашего короля. Это нужно избежать, во что бы то ни стало.

Стефан ничего не понял, но задавать вопросы и тут не стал. А король, похоже, догадался. Так ему по статусу было положено.

— Вы спаслись на Белом Корабле, вы были вместе с принцем, что само по себе уже неслучайно, в Руане вас отчего-то со всем прилежанием считают сыном Этьена Второго, воспитанником самого здравствующего монарха Генриха, то есть в нынешних условиях — вполне вероятным претендентом на престол. Нам нужен Стефан Блуаский со всей его простоватостью и военной доблестью. Все это так, не так только одно: вы — другой Стефан.

— А какой? — удивился Дюк, пытаясь побороть внезапный приступ головокружения.

— Да, вообще-то, это не совсем важно — вашу рыцарскую породу не скрыть никак. Настоящий Стефан пока будет не у дел, он уже в курсе и дал свое согласие. Это продлится недолго, так что Вы ничем не рискуете.

— Кроме своей головы, — ухмыльнулся король. — Если покушение — любое из них — окажется удачным. А попытки убрать вас будут, поэтому не принимайте близко к сердцу — здесь ничего личного. Надо спасти хорошего человека, настоящего Стефана.

— И как надолго? — озадаченный хунгар, уже поверивший на несколько дней, что он, как бы, при дворе, вновь сделался ничейным.

— Может, пару месяцев, может полгода, — пожал плечами Вальтер Мап.

— А этот, как его — народ — не заподозрит ничего?

— Толпа никогда не стремилась к Правде; она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее повелителем; кто стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой[59] — сказал придворный, а король в согласии кивнул головой.

Стефан догадывался, что вообще-то выбор у него невелик, если таковой имеется вовсе. Можно, конечно, встать в горделивую позу, а потом также горделиво удалиться. Эти двое могут и не понять такого поступка, осерчают, чего доброго. А по этой причине и пристрелить не посчитают лишним, либо ножиком в спину наделить. Да и куда идти? Ни денег, ни оружия, да еще в голове одна лишь юность верховодит, потому как лучше всего помнится. Будут на него покушения? Так, предупрежден — значит, вооружен. Сам на кого хошь покушение устрою.

— Но тут имеется некоторая неувязка, — сказал король. — Даже и не знаю, как быть придется.

— Что такое? — не совсем вежливо поинтересовался Мап.

— Да жена, эта Матильда, понимаешь, Булонская — вот ведь заковырка, — досадливо наморщился монарх.

— И что же с этой заковыркой, как Вы изволили выразиться? — поинтересовался придворный.

— Папа у нее — Эсташ Третий, граф Булони, но не в нем дело, — мялся король.

Стефан навострил уши: что такое с женой, которую он ни разу не видел?

— Ваше Величество! — не утерпел Мап. — Если Вы намекаете на необходимость семейной жизни этого Стефана с ней, то она исключается. Таков уговор.

Дюк непроизвольно вздохнул, то ли от облегчения, то ли от разочарования.

— Да причем здесь это! — даже позволил себе возмутиться король. — Пусть сами свои семейные устои блюдут. На сносях она.

— Как это — на сносях? — удивился Стефан.

— Кто — на сносях? — поддержал его Мап.

— Я! — почти крикнул монарх. — Господи! Ну с кем приходится работать!

— Ааа, — одновременно протянули хунгар и придворный и даже понимающе между собой переглянулись.

Король, отвернувшись от них, зашагал взад-вперед. Только сейчас Стефан заметил, что Генрих Первый уже совсем не мальчик. Скорее, даже, старик, придавленный горем так, что неизвестно, наступит ли для него время, когда он снова расправит свои плечи.

— Вильгельм был замечательный товарищ, — внезапно сказал Дюк и сам себе удивился. — Мы бились с ним против наемников, посланных Вильгельмом Клитоном. Так, во всяком случае, сказал Ваш сын. Ему в схватке повредили руку. Вот и все, что я помню. Вернее, что сейчас вспомнил. Простите.

Король подошел к Дюку, заглянул ему в глаза, будто ища в них все ответы на все вопросы, касательно судьбы сына, у него задергалось веко, и он отвернулся, закрыв лицо руками.

Мап увлек хунгара за собой, они вышли из зала.

— Умеешь найти слова, — сказал придворный. — Надо было со мной посоветоваться, а не рубить с плеча.

— Так я нечаянно, — пожал плечами Стефан.

— Ладно, наследник, пошли в курс дела входить. Мне надо тебя кое-чему еще научить.

11. Тяжело быть сэром

Быть наследником Стефаном оказалось вполне по силам хунгарскому рыцарю Стефану. Действительно, на многие вещи их взгляды совпадали, совершенные поступки одного могли найти одобрение у другого, если бы, конечно, они когда-нибудь встретились. Встреча друг с другом решительно запрещалась. Уж по каким соображениям — Дюку было неизвестно. Наверно, по политическим, чтобы псевдонаследник Стефан никаким образом не повлиял на наследника.

Ну, да хунгар по этому поводу даже не переживал. Приглядевшись к портрету своего персонажа, исполненному в классической манере с мечом за спиной, какими-то зверями на кушаке, подбитыми, вероятно, по охотной надобности, бессмысленным взглядом в никуда, он определил даже некоторое физиономическое сходство. Убрать мертвых хорьков с пояса, взгляд сфокусировать не на монументальных, физически осязаемых, думах о народе, а на какой-нибудь прекрасной даме — тогда можно решить, что они братья. Или — сестры.

В основном круг общения у Стефана сводился к каким-то совсем неизвестным дядькам. Они были со всех частей света, пользовались услугами переводчиков и внушали своим видом: не верь мне, гони меня в шею. Но Дюк кивал головой, а потом куда-то убегал, таинственно намекая, что «сейчас придет». Конечно же, обратно он не возвращался, прятался на кухне, либо в сортире. В конце концов, в круг его обязанностей не входило заключение дипломатических союзов или, наоборот, разрыв таковых. Ему надо было избежать покушений.

А при дворах всех королей и их подобных самым распространенным сведением счетов с чужой жизнью было ядотерапия. Нет, конечно, могли и из-за угла кольнуть ножиком под лопатку, но это было редкостью. Также, как и «несчастный случай» на охоте. Поэтому Стефан резко ограничил себя в трапезах, а от левых застолий отказался напрочь. Никто не знал, чем он питается, а Дюк знал: неизбалованный изысками пиршеств, рыцарь ел в «забегаловках», не отдавая, впрочем, предпочтений ни одной из них. Слупил бок барашка, закусил это дело парой-тройкой рябчиков под винным соусом, утопил кружкой-другой местного эля — и жизнь прекрасна. А при дворах пусть короли обжираются.

Вот с охотой было сложнее. Надо было охотиться и всякую лесную шушеру на пояс себе вешать. Особенно обязательно это было в отношении лис. Причем, не с луком, а исключительно с лошадью. А поди попробуй, не слезая со своего скакуна, перебей хребет лисице, пронырливой, как коростель! Легче лошадь свою нечаянно убить, чем по зверьку попасть. Но ничего, и к этому приспособился.

Но тут случился казус: жена, это которая «заковырка», родила мальчика. Все возрадовались, а Стефан пуще всех — наследник родился у настоящего наследника! До того обрадовался, что расслабился на несколько мгновений и был схвачен, чтобы крестить младенца. Не оказалось поблизости ни кухни, ни сортира. Претендующий на звание архиепископа Йоркского Вильям Фиц-Герберт организовал крещение по высшему разряду. Все очень красиво, песни — торжественные, гимны — гармоничные с органной музыкой, попы в нарядных одеждах, нищие на паперти каркают, подаяния выпрашивают. Все внимание, конечно, молодой маме и ее дитя. Стефан ушел в тень и там затаился.

— Как назвать младенца? — появившийся церковный служка, жарко дыша в шею, попытался дотянуться ртом до Стефанового уха, но не сумел. Прошептал так, что эхо два раза облетело своды собора и утопилось, в конце концов, в купели со святой водой.

Дюку показалось, что все взоры обратились на него. Даже святые с фресок сурово нахмурили брови. Да пес его знает, как младенца назвать? Никто не просветил с именем.

— Е, — сказал Дюк.

— Что? — озвучил вопрос всех присутствующих неугомонный служка.

— Евстахий, — вырвалось у Стефана, он даже не успел прикрыть ладонью предательский рот.

Стало невыносимо тихо, даже нищие за дверями перестали издавать свой клекот.

«Заковырка» издала какой-то мычащий звук, но тут же взяла себя в руки и с жалостью взглянула на сына.

Народ зашептался, святые перестали хмуриться.

— Евстахий, — прошептал служка, успевший добежать до проводящего службу Фиц-Герберта. Прямо в ухо прошептал, так что никто вокруг ничего не расслышал. И тот объявил имя на весь честной мир, что уже не было неожиданностью. Евстахий, так Евстахий.

По такому случаю объявилась охота, причем только для избранных, на вепря. Вепри в Шервудском лесу бегали знатные, упитанные и заносчивые. Их брать было уделом настоящих охотников. Самым настоящим считался, без всякого сомнения, барон Боархог.

Конечно, фамилия обязывала[60], да и внешность — под стать. Выглядел барон, как полнейшая свинья: маленький, кривоногий, пузатый, с подслеповатыми крошечными глазками и вздернутым носом, облагороженным огромными волосатыми ноздрями. Он был глуп, от этого и считал себя самым умным.

Но со свиньями умел обращаться, как с братьями. И с домашними, и с дикими. Не с братьями, конечно, обращаться, а с животными. Хотя братья у него в хозяйстве тоже имелись, то ли старшие, то ли младшие, но все — на одно лицо, свиное рыло.

Стефан, удрученный своей выходкой на крещенье чужого сына, в охоте участвовал неохотно. Где указали — там и стоял, куда отправляли — туда и скакал. Лошадь, облаченная в специальную защитную броню, тоже большим желанием бодаться с вепрем не горела. Дюк охотничье копье держал в землю, потому как оно было тяжеловатым даже для него.

А барон с «лошадиной фамилией», роняя пену со рта, носился по лесу и тряс своим копьем, как тростинкой. Вот поэтому секач к нему на битву и не пошел. Он выбрал в качестве своего спарринг партнера молчаливого хунгара.

Выбежал из кустов, повилял хвостиком, хрюкнул что-то, вполне возможно, что поздоровался, и мелкими шажками устремился на не верящего своим глазам охотника. Пока Дюк пытался доказать себе, что вепрь идет именно на него, лошадь тревожно всхрапнула и попятилась. Убежала бы, конечно, быстрее ветра, да не было такой команды. А без команды — нельзя, в конюшне засмеют.

Секач ударил правым клыком в броню и попытался сдвинуть препятствие с места. Лошадь тоже напряглась, и они начали выписывать по полянке круги, разбрасывая вывернутый дерн из-под копыт. Стефан даже ноги приподнял, но потом опомнился, перехватился за копье и нанес им удар, от которого сам едва не вывалился из седла: копье прошло по покрытой щетиной шкуре твари, оставив на ней не самую опасную для свинской жизни царапину, и воткнулось в землю. Кабан издал недовольный визг, граничащий с ревом.

Кое-как выдрав свое оружие, Стефан решил прицелиться получше. Но не судьба, видать. Лошадь от услышанного ей вопля испытала, вероятно, глубокую психологическую травму, поэтому споткнулась, чем сразу же воспользовался ее оппонент. Вепрь просто уронил бедное животное на бок, а вместе с ней — и охотника, и захотел располосовать беззащитное конское брюхо своим острыми клыками. Но передумал, перенаправив свою ярость на вывалившегося из седла человека.

Дюк не смог придумать ничего лучше, как выставить перед собой свою охотничью пику. Он вообще в этот момент ни о чем не думал, жил, так сказать, не по-людски, на инстинктах. Секач тоже, по своему обыкновению, был далек от каких-то размышлений, свинский инстинкт толкнул его прямо правым плечом на острие копья и властно потребовал достать человека, порвать его на части и потом сожрать, заедая опавшими желудями.

Стефан держал свое копье не слишком удобно, оно даже слегка проскальзывало в его руках, но перехватиться было некогда. Кабан наседал и тащил перед собой охотника, не в состоянии его достать. Это обстоятельство вызывало настоящие приливы ярости, отчего животное ревело, не умолкая, лишь только временами переходя на поросячий визг.

Так они и ехали через кусты орешника, Дюк лишился обоих своих сапог, теперь дело было за штанами. Свинья крепко засадила себя на пику, кровь лениво сочилась из раны, добавляя неистовства зверю. Совсем скоро древко копья может уткнуться в какой-нибудь ствол, и тогда остается только гадать: что не выдержит первым — древесина оружия, либо кость лопатки вепря. Что-то подсказывало Стефану, что зверь в этом противостоянии ощутит перевес.

«Вот тебе и покушение!» — подумал Дюк. — «Кто же так эту скотину натаскал?»

В тот же самый момент другой визг добавился к уже существующим шумам. Сразу же копье хунгара передало его рукам удар, и потом давление на древко пропало. Но это длилось всего один миг, Стефан даже не успел как следует перехватиться, потому что в следующий миг его пика начала мотаться из стороны в сторону. Это вепрь изменил свою тактику и начал дергаться, не двигаясь при этом с места.

Не мудрено, в его бок так глубоко воткнулось другое копье, что прошло насквозь, и острие вылезло наружу с другой стороны туловища. За древко пики уже никто не держался, потому что наскочивший на секача барон Боархог уже летел в воздухе, выпрыгнув, подобно рыси, из седла своего скакуна. В его руке был зажат длинный стилет треугольного сечения, нацеленный в этот момент прямо на несколько сбитого с толку зверя.

Барон не умел летать долго, даже отчаянно визжа при этом. Он обрушился на вепря, все еще могучего и донельзя опасного, сверху, и ловко всадил свой стилет прямо ему за ухо. Секач в тот же момент успокоился, обиженно хрюкнул и завалился набок, насколько ему позволяло это сделать торчащее копье. Он пару раз дрыгнул задней ногой и испустил дух.

— Вот так! — прокричал все также визгливо Боархог. — Вставайте, Ваше Величество. Я его заколол!

— Премного вам мерси, — ответил Стефан, с трудом подымаясь на ноги. Ему сделалось холодно, все-таки не май месяц, Рождество на носу, а штаны на заднице порваны. Не штаны — а сплошная дыра.

— Будете? — спросил барон. Оказывается, он достал из своей седельной сумки маленький серебряный кубок и нацедил в него парящей крови убитого кабана.

— Разве что с солью, — пожал плечами Дюк, не горя, впрочем, желанием совершать такой охотничий ритуал.

— Ну, как хотите, — в два глотка Боархог поглотил страшноватое питие, оттер рукавицей окровавленные усы и бороду. — Нету соли.

Сразу же после этого он достал из той же сумки рог и задудел в него, отчаянно пузыря щеки и выпучивая свои маленькие глаза. Через некоторое время прискакали на зов прочие охотники, каждый хлопнул по стаканчику крови, одобрительно поцокал языком и скосил глаза на нагой зад Стефана.

— Сегодня в мои угодья, — приказным тоном сказал барон. — Зажарим вепря и, как следует, отметим удачную охоту. Да и вам, уважаемый, надо что-то приодеть, чтобы прикрыть срамоту.

Эти слова он уже адресовал Дюку. Тот вздохнул, соглашаясь. Обращение «уважаемый» неприятно резало слух. Дать бы по башке, да нельзя — спаситель, как-никак. Ехать в стойбище к барону тоже не хотелось, и не по соображениям безопасности. В конце концов, захоти тот прибить Стефана — позволил бы это сделать дикому кабану. Или пристрелил бы для верности из арбалета, а потом сказал, что стрелял в зверя, но промахнулся. Поверили бы за милую душу. Неприятный был человек этот барон, настоящая свинья. Но штанами у него разжиться не помешает.

К имению Боархога добрались быстро, жил он тут, как оказалось, неподалеку. Каменный дом, чем-то напоминающий хлев, грязи по колено и уж никакой тебе бани. Стефан привык к тому, что бароны эти никогда не моются, словно блюдут какой-то свой этикет, или дань чиганским традициям. Но самому попариться хотелось отчаянно.

Штаны ему под стать искали долго, все какие-то короткие находились. Наконец, когда из вороха тряпья удалось выудить что-то более-менее подходящее, народ вокруг был уже изрядно навеселе. Серванты приволокли и освежевали тушу вепря, аккуратно отрезав голову для работы какого-то местного таксидермиста. Будет потом эта харя висеть в покоях рядом с зеркалом, чтоб было хозяину с чем сравнивать.

Стефан тоже перехватил несколько хлебов с сыром, отчего у него настроение несколько повысилось. А когда по всему двору пошел аппетитный запах зажаривающегося на вертеле прямо в гигантском камине трофея, он понял, что уехать так просто не сумеет. Быть на охоте и не отведать дичи — это странно, но не отведать зверя — это преступление. Придется заночевать в этом хлеву, ничего не поделать. Впрочем, его никто дома не ждет. «Заковырка» занята маленьким Евстахием, если настоящий муж к ней как-то не пробрался. Им не до него, разве что реальный наследник Стефан возжелает выразить свое недовольство в связи с крестинами.

Когда все гости расселись за длинным дубовым столом и на него водрузили блюдо с частями вепря, голоса нескольких желудков в унисон провыли начало банкета. О том, что кто-то вздумает подсыпать яду, думала только паранойя, да и то, после отведанного «вепрева колена» незамедлительно унялась.

Барон в подробностях описывал, как он заколол секача, при этом, довольный собой, похрюкивал и повизгивал. Гости внимали и соглашались, орудуя ножами и челюстями.

— Так это ты, стало быть, кабана на свою задницу приманил? — спросил Дюка сосед по столу, очень сильно смахивающий на свинью и на хозяина этого застолья.

— Нет, — ответил Стефан, догадавшись, что к нему обратился брат барона. — Я ему просто показал, какие бывают лица у некоторых людей.

— Уважаемый! — после некоторого раздумья закричал сосед, стараясь перекрыть своим ревом хор нестройных голосов за столом. — Ты желаешь оскорбить меня?

Никто из присутствующих, однако, не обратил никакого внимания на происходящее. Привыкли, видать.

— Пошел прочь, придурок, — ласково сказал Стефан. Его раздражало не только обращение к нему, но и внешний вид говорившего. — Знаешь, с кем разговариваешь, свиное рыло?

— Ну, тогда все понятно! — вновь прокричал баронский родственник и вышел из-за стола на открытое пространство возле камина. — Ты будешь извиняться передо мной! Перед всеми нами извинишься!

Дюк вскипел моментально, даже весь выкипел, когда подошел к затеявшему с ним ссору человеку. Мимолетным взглядом он обратил внимание, что на стене за хамом висит гравюра с архангелом Михаилом. «Ну, это вряд ли», — подумалось ему, и он хлестко без замаха влепил бузотеру пощечину. Тот завизжал и бросился в драку. Был он гораздо моложе Стефана, меньше ростом и ниже положением по статусу. Но это его не сдерживало, наоборот — распаляло. Брат барона начал наносить удары кулаками и справа и слева, норовя попасть по лицу хунгара, но это ему удавалось плохо.

— Драка, драка! — радостно закричали гости. Никто из них даже не предпринял никаких попыток, чтобы успокоить разбушевавшегося хозяйского родственника.

Дюку надоело отбиваться, и он, схватив валяющуюся подле камина кочергу, ударил наседающего на него хама. Мог бы по голове, но пожалел, и удар пришелся тому куда-то в левый бок. Брат барона опять завизжал, но не угомонился: он прыгнул вперед, как давешний вепрь, только руки перед собой расставил, чтобы схватить своего обидчика. Но схватил лишь пустоту, потому что Стефан сместился с траектории прыжка и добавил приближающемуся к нему телу ускорения, дернув его за плечо.

Хам попытался в полете извернуться, но в итоге обрушился спиной на приготовленные для огня дрова. Единственное, чего он добился, так это увлек за собой, точнее, на себя Дюка, который не растерялся и прижал противника к земляному полу.

На удивление брат барона оказался силен, Стефан отчаянно напрягал свои силы, чтобы не позволить тому выскользнуть из-под себя. И когда тело рыцаря предательски решило, что более сопротивляться не в силах, противник обмяк и опять завизжал.

— И зачем тебе это было надо? — спросил Дюк, и для него наступила темнота.

Нанесенный вскользь удар поленом по не совсем оправившейся голове отправил его в область мрака, без видений и образов. Рядом с опавшим рыцарем стоял сам Боархог и держал в руке подобранное полено. Его брат выбрался из-под тела, жалобно хныча. Тотчас же содрав, чуть ли не с кожей, рубаху, он явил всем окружающим торчащее сломанное ребро.

— Он мне спину сломал! — заскулил хам. — Я его убью.

— Нет, — возразил барон. — Это мой дом, посему я объявляю его «рыбаком».

— Ура! — закричали все, в том числе и травмированный брат. — Сегодня будет зрелище!

— Нет, не сегодня, — возразил Боархог и раздул свои волосатые ноздри. — У него есть время до завтра, чтобы прийти в себя. Королевский наследник должен умереть по-королевски, испытав горечь поражения.

Гости без раздумий согласились, будто убийство монарших особ было им не в диковинку. Подумаешь, одним наследником больше, одним — меньше. И зачем сдалась Стефану эта праздничная охота?

Его отволокли в подвал и там бросили на гнилую прелую солому, предварительно принеся миску, полную воды. Без еды до завтра заключенный доживет, вот без воды — ему будет скучно. Что же они — изверги что ли, или свиньи какие-то?

Стефан в этот раз не утек в долгое коматозное беспамятство, он очнулся, когда в тусклом крошечном окошке не угасли еще последние проблески закатного света. Голова болела дико, хотелось пить. Увидев миску воды, он, экономя глотки, напился и помянул добрым словом заботливых тюремщиков — не дали от жажды умереть.

В голове просветлело, даже как-то очень просветлело.

— Мне надо попасть на Геллеспиды, — сказал он, внезапно вспомнив слова Хольдера, рутенского вождя из сна. Баба Яга! Вот кто спас его от нахождения в пустоте. Покойный Вильгельм и неунывающий Чурила. Вспомнилось почти все, из того, что было.

— Это правильно, — произнес голос из дальнего темного угла. Так иногда бывает, когда начинает разговаривать сама мгла. Но чтобы она говорила на валдайском диалекте ливонского языка!

— Кто говорит со мной? — переходя на ливонский, проговорил Стефан.

В углу послышалось шевеление, и к затухающему квадратику света на земле от окошка на четвереньках выполз молодой парень, весь в кровоподтеках и синяках.

— Здравствуй, добрый человек! — сказал он и попытался улыбнуться разбитыми распухшими губами. — Меня возьмешь с собой на эти Хеллеспиды[61].

Стефан руками обвел пространство вокруг себя:

— Разве что-то нас сдерживает тут?

— Я — Василий Буслаев, — снова попытавшись усмехнуться, представился парень.

Стефан удивился, даже больше — изумился.

— А как же утверждение: словно с гуся вода? — не пытаясь быть последовательным, спросил он, вспомнив рассказ Чурилы о каком-то безрассудном поступке этого новгородского парня из дружины Добрыши Никитича.

— Кто это сказал? — не понял Василий, для которого общение с единоверцем было живительным, восстанавливающим надежду эликсиром. Теперь, когда можно будет переброситься словом с земляком, поиски выхода из этого хлева сделаются в два раза эффективней.

— Чурила Пленкович, — ответил Стефан, чем вверг собеседника в полное недоумение.

— И этот здесь? — удивился в свою очередь он.

— Да нет, к сожалению, — вздохнул хунгар, подумав, что присутствие сына змеедевы с его навыками могло бы здорово облегчить задачу побега. — Он где-то на материке, домой идти собирался, родным местам поклониться.

Затем Дюк представился, объяснив, что здесь, в Англии, пока за монаршего наследника. Как только прибьют — снова станет хунгарским рыцарем Дюком Стефаном, которого ни одна собака на островах не знает.

— Позволь, а я про тебя слыхал, — сказал Василий. — И про тебя, и про Илейку Нурманина, и про Сампсу Колывановича. Мне Садко сказки о вас рассказывал, пока я Сампсу сам не встретил у Чудского озера, а потом на суде Соловья-разбойника[62]. А также я знаю, что ты назавтра «рыбаком» назначен. Эти свиньи так голосили об этом, будто каждому по мешку денег досталось.

Ну, «рыбаком», так «рыбаком». Отбросив все самые невинные игры, связанные с таким названием, Стефан припомнил о константинопольском развлечении, когда в Колизее, настоящей арене, а не недостроенной в Риме, бьется один человек с другим. У одного трезубец и мелкая железная сеть, другой же с маленьким локтевым щитом и коротким грубым римским мечом. Вот тот, у кого сетка — и есть «рыбак». Фантазии у этих свинолюдей не должно хватить на что-то свое, скорее — повторение чего-то услышанного, или, даже, подсмотренного.

— Сам-то каким ветром сюда залетел? — спросил Дюк у Василия, памятуя, о проступке, но совсем не в курсе: что произошло и как тот оказался в Англии.

Буслаев уселся поудобнее, обхватив руками колени ног, и сказал:

— Хотите — верьте, хотите — нет, а дело было так.[63]

12. Василий Буслаев

Васька был совсем юн, когда к ним на постой пришел нищий музыкант из Ладоги Садко со своей немой собакой Жужей. За него было замолвлено слово, поэтому мать Буслаева отнеслась к молодому парню с доверием, о чем потом никогда не жалела. Да и Ваське с Садком тоже было хорошо и просто, будто со старшим братом.

Он-то и учил молодого Буслаева уму-разуму, когда время было, а когда не было этого самого времени, тот учился сам на улице с такой же молодой порослью ливонцев и слэйвинов. Короче говоря, шпаной был Васька первостатейной. Мать он очень любил и в то же самое время очень стеснялся этого чувства. Шпана, особенно слэйвинская, считала доблестью полную независимость от кого бы то ни было, в то же самое время, не стесняясь получать от родителей полное содержание. Самым доблестным считался, без всякого сомнения, сын князя Ярицслэйва Александр. У него всегда были какие-то деньги, и он хвастался, что умеет добывать их самостоятельно.

Однажды на такую «добычу» отправился с бандой Александра и Василий. То, что творили сбившиеся в стаю молодые слэйвины, Буслаеву и некоторым другим парням было явно не по душе. Деньги, конечно, добывались, но такая добыча жгла карман, и хотелось ее выбросить. Но тут, к счастью, появился со своими досками могучий суоми Сампса, разбросал всех молодчиков, а Васька, здравомысляще уклонившись от боя, ускакал домой, не разжившись в этом походе ни одной деньгой.[64]

В скором времени съехал от них Садко, сделавшись зажиточным купцом и непревзойденным музыкантом. Первым он занимался по необходимости, вторым — для души. А Васька никак не мог себя найти: не тянуло его ничем заниматься, хоть тресни. Александр звал его в свою дружину свею разбойничать, но Буслаев после известных событий сторонился былого кореша, а однажды, когда встреча все-таки случилась, даже разругался с ним в пух и прах.

— Да кто ты такой? — кипел слэйвин. — Ты один, одним и останешься. А у меня — войско. Я всех поборю.

— Ну, что же, так давай посмотрим, на что твои люди способны, раз они войско! — ответил Василий.

На том и порешили, что встретятся они «опричь Антоньева монастыря» с Торговой стороны, да и биться будут. Заклад установили, сговорились победителей не трогать, проигравших не добивать. Александр пошел отдавать распоряжения, чтоб «Ваську бить сильно, но не до смерти». Он не сомневался в успехе, впрочем, как и его дружинники, хорошо освоившие засадные методы ведения битвы княжича.

А Васька на аркаде Гостиного двора выкатил бочку меда, купленную в долг, да бросил клич: налетай, торопись, покупай живопись. Шутка — он шепнул, что нужны ему крепкие люди, чтоб выпили чашу в полтора ведра, да его удар промеж глаз выдержали. Желающих на дармовщинку полакать меду нашлось много, но величина Буслаевского кулака вызывала священный трепет. Приготовленный для такой цели кубок, конечно, вмещал не так, чтобы полтора ведра, не ведро и даже не полведра, но выглядел очень увесисто. Таким можно было на войне вместо палицы орудовать.

Наконец, нашелся молодец, из тех, что не могут сказать организму «нет». Выпил чашу, обтерся, удивляясь, что мало попало, сделал шаг назад, потом — другой, потом помахал руками и свалился, утробно рыча. «Обуглился», — зашептались в толпе.

— Эх, народ! — сказал на такое безобразие Василий, влил в себя кубок на глазах у собравшихся, потом схватил пустой бочонок, путающийся под ногами, и сломал его в щепки о свою голову.

— Ого! — сказал народ и воодушевился.

— Наливай! — вперед вышел — грудь колесом — человек, который, вообще-то, всегда терся с Александром.

Васька налил, тот выпил и победоносно взглянул на собравшихся. Потом смотреть перестал, улегшись рядом с другим, мертвецки пьяным, потому что Буслаев сшиб его кулаком, не особо, впрочем, сильно приложившись.

Тотчас же появился Костя Новоторженин, невысокий, жилистый с Водской пятины, что между реками Волхов и Луга в направлении Финского залива. Выпил, развел руками — бей. Васька ударил, но Костя не пошевелился, только головой тряхнул. Народ радостно возроптал.

— Однако с тобою не пойду, — вдруг сказал Костя и отвернулся, намереваясь уйти.

— Погоди, — заспешил к нему Буслаев. — Тут такое дело.

Он склонился к уху Новоторженина и что-то ему прошептал.

— А, — удивился тот. — Это совсем другое дело. Тогда, конечно, можно.

Охотников попасть в приятели к Ваське набралось достаточно. Некоторые даже выдерживали испытание кулаком, но им было отказано. Это были семейные люди, рисковать которыми не имело смысла. Договор договором, но если имеешь дело с слэйвинским князем, доверять ему особо не хочется.

Набралась дюжина крепких парней, готовых повеселиться, если дело касалось вполне легального пересечения со слэйвинами. Один из них, ремесленник Фома Толстой даже сказал:

— Александра оставьте мне, должок за ним.

Его отцовскую мастерскую княжьи парни как-то изрядно потрепали, ссылаясь на помощь «Невскому походу». Выгребли все, что нашли, без всякого возмещения. Конечно, гравированные кубки, что изготавливали Толстые — самая важная вещь в военном походе. Фома, тяпнув меду, хватанул себе по голове доской, потому что Василий отказался бить его: еще кулак досадишь, чего доброго. Доска разлетелась в щепки, на голове, как рог, выросла шишка.

— У нас будет план, — ответил ему Буслаев. — Так что князя тебе не обещаю. Да, к тому же, не будет его, подозреваю. Не в его это правилах на рожон лезть.

Последним участником их сообщества кулачных бойцов стал Потанюшка Хроменький, которого Василий взял по старой памяти, не подвергая испытанию. Друг детства, защищая младших братьев и сестер, на всю жизнь остался хромым, когда перебил ему ногу злодей, пришедший к ним в дом в отсутствие родителей.

Остатки меда разлили всем желающим, а сами пошли совещаться.

Дело шло к Пасхе, вокруг — грязища, Волхов — не завтра, так послезавтра сподобится ледоходом. А это значит, что опять народ, кого срок пришел, помирать будет в большем, нежели в обычные дни количестве. Такая примета у людей испокон лет на вскрытие рек, печальная примета. Единственное утешение, что нежданная, либо ожидаемая кончина придется на Пасхальную неделю, когда, говорят, двери Рая открыты для всех. Райская амнистия.

Васька сотоварищи хотел расположиться у монастырских стен поблизости от Собора Рождества Богородицы — там не так склизко будет, но на подходе к нему заметил, что место уже занято: пара десятков вооруженных разным дрекольем княжьих дружинничков уже подпирали стены. Заранее пришли, чтоб место получше выбрать.

Против течения реки до самой крепостной стены берег был размыт ручьями талого снега, вспух скользкой прошлогодней травой. Тут драться — самое милое дело. Ноги разъезжаются, того и гляди, что в открытую воду, тонкой полосой протянувшуюся по всему руслу реки возле берега, уедешь. А еще в засаде люди Александра сидят, сторожа примыкающую к реке улочку, чтоб, значит, никто не смог убежать. Человек, этак с пяток. Да и сам Александр где-то тут же поблизости трется с тройкой своих нукеров, призванных, так сказать, беречь сановное тело.

Васька же один, если не считать Потани Хроменького, что волочет на плечах несколько досок. Сам Буслаев чурку держит, какую обычно для колки дров приспосабливают. Вот и все бойцы.

Не стерпел Александр, вышел на венец подымаемой поблизости церкви, расхохотался и выкрикнул:

— И где ж твое войско, лив? Или ты с этим калекой на меня пойдешь? А доски для чего? Домовины заранее делать? Так ты сначала с закладом разберись.

— Чего шумишь, слэйвин? Драться — так драться, чего попусту кричать. Спускайся, померяемся силой.

— Была нужда руки марать, — снизив голос, проговорил Александр. — Бейте его, парни.

Парни, стоявшие у стен монастыря, угрожающе выстроились друг возле друга. Получилось пять человек. Они и пошли на Василия с Потаней, зловеще похлопывая дубинами по ладоням. Их коллеги, которым не хватило место в шеренге, возбужденно переминались с ноги на ногу — им тоже хотелось поучаствовать в избиении противных ливонцев.

Васька и Потаня принялись отступать по направлению к берегу, но, не оскальзываясь, потому что бросали себе под ноги доски, по которым и шли — Потаня первый, Буслаев за ним.

— Куда же вы? — пробасил один из княжьих людей. — Так до самой Ладоги отступать и будете?

Васька ловко ткнул назад доской, попав кому-то из остановившихся перед слякотью дружинников прямо по носу. Сразу потекла кровь, которая погасила искры, сыпавшиеся из глаз несчастного вояки. Тот даже на колени упал, взвыл и завалился на бок. Минус один.

— Ах ты гад! — хором закричали княжьи люди и, потрясывая дубинами, друг за другом пошли по уложенному мостку к своим обидчикам.

Но те не растерялись: Потаня, приняв от Василия чурбак, установил его на землю, Васька уложил сверху доску, так, чтобы она лежала на колоде серединой. Потом хромой лив стал на один конец, нехромой лив пробежал мимо него по доске и прыгнул, что было сил, на задранный конец полученных качелей. Потаня и улетел. Да не куда-нибудь в космос, а прямо за спину последнему из преследовавших их дружинников, там ловко прокатился по твердой земле, гася инерцию, схватил дубину, лежавшую возле все еще истекающего кровью вояки, и с грозным криком «мочи козлов» (а что еще кричать?) пошел драться.

Дружинники очень удивились, а когда их, одного за другим, начал сшибать в грязь подхваченной с чурбака доской Васька, поехали вместе с талой водой прямо в речную промоину.

Все это произошло настолько быстро, что топчущиеся на месте у стены княжьи люди ничего не поняли, только увидели своих товарищей, съезжающих на спинах, животах и задницах к воде. Они такой поворот в событиях не предусмотрели, поэтому ничего лучшего не придумали, как гурьбой, мешая друг другу, броситься на двух ливов.

И побежали они еще быстрее, потому как в этом им помогли трое парней, держащих в руках, как невод, еще одну доску. Ею они загнали всех горящих праведным гневом дружинников в скользкую глину, перемешанную с прелой травой, каким-то дерьмом и водой. Не устоял на ногах никто, все уехали к манящей черноте ледяной Волховской водицы. Фома Толстой, бывший главным загонщиком, тем, что посередине, вытер тыльной стороной ладони выступивший пот.

В это же самое время остальные товарищи Буслаева, предводительствуемые Костей Новоторжениным, наматывая на кулаки свои кушаки, бежали к засаде, откуда, удрученные, вылезали Александровские дружинники.

Василий все рассчитал верно: стратегически выгодную для нападения позицию Александр займет заранее, с восходом солнца, устроит засаду и будет ждать людей противника для избиения. То, что ливов набралось чуть больше десятка человек, он уже знал. Не знал только того, что часть из них уже ночью пробралась под стены монастыря, расселась на принесенных досках, укрылась мешковиной и принялась ждать сигнала — крика Потани про козлов. А другая часть товарищей Васьки разминала руки на тихой улочке, в конце которой в засаде томился засадный «полк» Александра.

Силы уравнялись, Костя с товарищами, воодушевленный проделанной коллегами работой, схлестнулись с княжими людьми, ловко орудуя кулаками и ногами. Так драться можно, так, даже, как-то по-честному.

На почти построенном зимой новеньком мосту собралась толпа. Это был первый мост в Новгороде, соединяющий оба берега, раньше все как-то переправами пользовались, либо по льду бегали. Народ от души потешался над барахтающимися в воде, цепляющимися за кусты, осоку и даже лед дружинниками. Они кричали, улюлюкали и одобрительно взвывали, когда очередной княжий человек без чувств падал под ноги бьющимся.

Александр глазам своим не верил: так быть не должно. Он, победитель свеи, и прозванный «Невским» по этому поводу, оказался бит какими-то ремесленниками, какими-то староверами, какой-то чернью. Хорошо, что сам не сунулся на этот чертов берег. Однако так это дело оставлять было нельзя. Нукеры-бодигарды невозмутимо замерли, глазея по сторонам. Им-то что? Дело телячье: обделался — стой молча. Александра била дрожь, ноздри тонкого носа трепетали, словно крылья. Он выхватил у одного из своих людей из-за спины арбалет, рычагом взвел тетиву, прицелился и спустил курок. Болт, вылетевший из направляющей, был не охотничий, не тупой на конце, но князь об этом не думал.

А внизу Фома Толстой, схватился рукой за грудь и удивленно посмотрел на торчащее между пальцев оперение толстой стрелы. Удар болта отбросил его с твердой земли навзничь в грязь.

— Простите, — сказал он и медленно поехал вниз, туда, откуда старались выбраться перемазанные глиной дружинники князя. Никто из них не попытался остановить тело могучего гравера, оно скользнуло в воду, проплыло несколько сажен по течению, а потом его затянуло под лед.

Все замерли. Василий посмотрел наверх, туда, где стоял Александр, все еще держащий в руке арбалет. Их взгляды на долю мига встретились. Потом князь побежал прочь. Буслаев тоже не остался на месте.

Васька схватил две доски, перекладывая одну за другой, спустился к реке и таким же образом достиг льда. Подхватив их на плечи, заспешил к другому берегу, стараясь не отрывать ноги от поверхности.

Потаня Хроменький понял все: князь побежал на другую сторону реки в Детинец, чтобы укрыться там в Судейском городке. Буслаев бросился ему наперерез. Если успеет, Александру с его прихвостнями не жить. А потом не жить и самому Ваське. Даже властитель Магнус спасти не сумеет.

— Костя! — сказал он товарищу. — Бегом к матери Буслая. Только она удержит сына. Только Омельфа Тимофеевна способна унять его гнев. Быстро приведи, принеси ее на мост.

Новоторженин не стал переспрашивать, умчался, даже кровь с кулаков не вытер.

Васька, один раз провалившись в какую-то промоину, выбрался из нее с помощью все тех же досок. На тот берег он забрался, ни разу не остановившись, чтобы перевести дух. Выбежал на мост и понял, что не опоздал. Народ от него, грязного, мокрого, окровавленного, попятился по сторонам. Образовался свободный от каких бы то ни было препятствий путь с левого берега на правый. С одной стороны стоял, расставив ноги, Василий Буслаев. На другую сторону вбежал и тут же замер князь Александр по прозвищу Невский с тремя телохранителями. Их взгляды опять встретились.

Лив был безоружен, поэтому слэйвину пользоваться чем-то, кроме своих конечностей, тоже было нежелательно. Народ, которого собралось слишком много, мог не одобрить ножей, вилок и иже с ними.

Два телохранителя, оскалившись, без всякого понукания (нукеры, что и говорить) побежали на Буслая. Тот не устремился к ним навстречу только потому, что пытался привести свое дыхание в норму. Один из стражников остался подле своего князя, видно так у них было положено: мало ли кто, заметив беззащитность Александра, сразу же примется на него покушаться.

Подбежавшие телохранители были юркие, как хорьки. Оба их удара, у одного — с ноги, у другого — рукой, достигли своей цели. Они не учли только одного: лив их встретил не грудью, а повернулся боком — так значительно сужалась область, куда можно попасть. К тому же он был изрядно вымазан скользкой грязью, отчего оба нукера, угодив в свои цели, слегка провалились вперед, как бы проскользнувшись.

Того, что лягался, Васька принял в объятия и слегка придавил, второго сам толкнул ногой, посему тот, споткнувшись, упал на спину и попытался ловко кувыркнуться через голову. Он бы поднялся на ноги, да Буслай швырнул в него придавленного, а потом пнул, как мешок с соломой, попавший под ноги. И один, и второй нукер улетели к зрителям, а там разумно решили больше не участвовать в конфликте, притворившись смертельно обиженными и, как бы, без чувств.

Василий пошел навстречу к очень недовольному князю. Тот сказал своему стражнику:

— Ну чего ты стоишь? Иди и всыпь этому смерду как следует.

Словно хорошо натасканный пес, телохранитель припустил к ливу. Даже глаза, кажется, закрыл. Поэтому, наверно, и промахнулся, пробежал вперед тройку-четверку шагов, да и опал на настил, подломившись в коленях. Никто ничего не понял, а разбираться, в чем тут дело, было явно некогда: Буслаев приблизился к Александру.

— Сам ты смерд, — сказал Василий.

Князь побледнел, но все-таки трусость не была одним из его качеств. Он сорвал со своего нарядного кафтана кушак и намотал его на кулак. Может быть, Александр на фоне богатыря Буслая и смотрелся несколько субтильнее, но науку кулачных боев он освоил неплохо — хорошие учителя были при нем, из русов. Он и бросился в атаку, стремительно нанося удары справа и слева, потом подныривая под встречный и уходя вбок.

Но исход поединка был предрешен тем обстоятельством, что Буслаев сейчас был в таком возвышенном состоянии, какое свойственно иногда влюбленным людям: способны горы свернуть, поэтому на свой организм не обращают никакого внимания. Но влюбленности у него не было. Если бы Александр оторвал ему руку, то Васька бы продолжал драться другой, если бы оторвал еще и ногу, то все равно бы не отступил. Вот без головы было бы сложнее. Но князь при всей своей обученности не умел отрывать ни руки, ни ноги, ни головы. Даже иные части мужского организма — тоже.

Буслай даже не защищался, один глаз его заплыл, но вторым он прекрасно увидел момент, когда противник, слегка утомившись от проводимой операции, под названием «шквал», отступил на полшага назад, чтобы набрать воздуху в легкие. В этот миг он прыгнул на Александра, сбивая того с ног и подминая под себя. Князь вертелся под ним ужом, но выползти из-под лива все равно не получалось. Постепенно его движения делались все слабее и слабее, а потом Василий поднялся на ноги, да и слэйвина тоже поднял. Однако ощутить тому твердую поверхность под ногами не позволил — воздел тело недруга над своей головой и пошел к середине моста.

Народ ахнул. Все поняли, что сейчас будет. Коллективный разум толпы безошибочно угадал: через некоторое время Александр улетит с самого высокого пролета. А так как, летать он не умеет, даже несмотря на придуманный для себя высокий титул, то со всей высоты рухнет на лед и, вполне возможно, даже его пробьет. Если и не пробьет, то приложится так, что и костей потом не собрать будет.

— Вася! — вдруг раздался негромкий женский голос. — Что же ты делаешь?

Буслай вздрогнул, будто от удара плетью, и обернулся, все также держа тело князя над головой. К нему подходила невысокая женщина, чьи огромные глаза, казалось, были полны слез. Да так на самом деле и было, потому что одна слеза, большая, словно жемчужина, прокатилась по щеке, оставляя после себя мокрую дорожку. Это была мать Василия, Омельфа Тимофеевна. За ней на досках настила лежал Костя Новоторженин и хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он выполнил распоряжение Потани буквально, на руках принеся на мост женщину.

— Сынок! — снова сказала Омельфа Тимофеевна. — Оставь этого человека. Ты мне нужен.

Больше всего в жизни Васька не выносил, когда его мать плакала. Это случалось нечасто, оттого и видеть ее слезы ему было мучительно больно.

Какие-то люди перехватили князя, поставили того на ноги, и он, пошатываясь, пошел прочь.

А потом случилась Пасха, которую каждый праздновал, как умел: Ярицслэйв с семьей и челядью — по-своему, в торжественном Богослужении, ливы — по-своему, без помпезности и громких молений. Василий не показывался никому, он чувствовал вину перед семьей Толстого и не знал, как ее искупить. В пасхальную ночь он, проходя мимо храма, где стоял службу ненавистный Александр, подумал:

«Христос воскрес!» — поют во храме;

Но грустно мне… душа молчит,

Мир полон кровью и слезами,

И этот гимн пред алтарями

Так оскорбительно звучит.

Когда б Он был меж нас и видел,

Чего достиг наш славный век,

Как брата брат возненавидел,

Как опозорен человек,

И если б здесь, в блестящем храме,

«Христос воскрес!» Он услыхал,

Какими б горькими слезами

Перед толпой Он зарыдал![65]

На следующей неделе князя Александра в первый раз выгнали из Новгорода, несмотря на защиту всяких там судей и их подручных. Иначе ливы были готовы поднять слэйвинов на вилы и побросать их всех с единственного нового моста во вспучившийся ледоходом Волхов.

Однако Толстым это сына не вернуло…

13. К чему может привести купание в «святых» источниках

Время лечит, особенно хорошо это получается в молодые годы. Васька так и не получил от изгнанного князя заклад, но гоняться за ним ради денег не стал. Пришло лето, пришли другие заботы. Он прибился к группе бортников, неожиданно увлекшись сбором дикого меда и драками с несознательными медведями. Медведи, все как один, мед свой не собирались уступать без боя, бортники ловили их рогатинами, а пчелы, одинаково едко жалили и тех и других, потому как на самом деле мед был исключительно их собственностью. Это было весело. Даже несмотря на то, что зверь иной раз ломал неудачливого бортника. Что же поделать — издержки специальности.

Затем под осень он ушел на ладье к Валааму на промысел особого валаамского сига. Рыба была очень ценной, ловилась исключительно возле острова, в то время как обычный сиг — по всей Ладоге. А осенью озеро Нево, как его иногда еще величали по библейской традиции, отличалось крайне необузданным норовом: переворачивало лодки взявшейся неизвестно откуда волной, бушевало недельными по протяженности штормами. Так что человеческие жертвы, собранные стихией, считались вполне обычным делом, кому как повезет. Там, на Валааме, Буслай впервые прикоснулся к святым местам, рассматривал камни-следовики, слышал и даже видел по ночам призрачные очертания Дивьих людей, вылезающих под лунный свет по каким-то своим надобностям. На острове Голом, рядом с сиговьим промыслом, он прикоснулся к загадочному камню, «макушке каменной головы», торчащей из-под земли, на котором легко читались, но никак не переводились руны, выбитые кем-то.

— Говорили старики, что это Вяйнямёйнен вырезал их после посещения Антеро Випунена, чтоб не забыть, — сказал самый старый рыбак.

«Ста словам я научился,

Тысячу узнал заклятий,

Вынес скрытые заклятья

И слова из тайной глуби», — говорил Вяйнямёйнен. [66]

Это Васька помнил, только все равно перевести руны не мог никак.

— Эй, паря, — похлопал его по плечу тот же рыбак. — Не ломай голову понапрасну. Чтобы это прочитать, надо на одном острове в океане побывать, где макушки эти вылезли из земли наружу вместе с головами, да и разошлись потом по всему острову. Так остров и называется Pää-askel[67]. Вот от этого-то и праздник у нас на Земле установился, когда все эти головы оказались, наконец, на своих местах.

— А чего праздновать-то? — удивился Буслай.

— Так посредством их общаться можно, дурья твоя башка. Они ж для того и головы, что воспринимают все и слышат, а потом передают.

— Так с кем общаться-то?

— Да хоть с кем, хоть с Господом, хоть с родственниками за тридевять земель.

На этом старик дальнейшую беседу прекратил, сославшись на занятость, и пошел спать в свой шалаш. Позднее Васька выпытал у этого деда, что кроме ушей Земли, есть еще и Навьи глаза. Ими были медузы, что колыхались в навьей водице, то есть соленой воде моря-океана. Посредством этих тварей этот мир могут видеть с той, навьей стороны.

Тут путина у них подошла к концу, кто остался в живых, привез домой богатый улов, кто потонул — светлая им память.

Метался Васька от одного дела к другому, даже у Магнуса в войске послужить успел, да пресытился дисциплиной и ретировался на свободу. Поэтому-то, к великому неудовольствию матери Омельфы Тимофеевны, он так и не мог найти девицу по своему нраву. Или, быть может, это девицы никак не могли приспособиться к его загадочному характеру.

Когда же пришла весть о том, что Садко пропал, сгинул где-то посреди моря, воевода Добрыша Никитич снарядился на поиски, Васька по старой памяти совместного похода на Сигтуну умолил его взять с собой. В принципе, сила и сноровка, светлая голова на плечах — всем этим Буслаев обладал, что делали его весьма полезным в походе. Если бы только не характер!

Вот и приключилась неприятность, что в конечном итоге лишила дружину Добрыши двух воинов: Чурилы, которого укорили в ротозействе, чего он стерпеть не пожелал и ушел, и самого Васьки Буслаева, однажды пропавшего из отряда, судя по ряду причин и совершенно бесследному исчезновению — не по собственной воле.

Где течет Дунай — там начинается мир. Так считали люди, жившие по его берегам. Попы им не перечили. Наоборот, находили много разных свидетельств тому, что куда ни плюнь — везде благодать,[68] везде святость. За это народ любил попов, а им — того и надо, потому что любовь народная — это деньги в казну. Да и не только деньги, пожалуй. Есть еще и власть, что гораздо важнее.

Совсем непримечательный бочажок ключевой воды, обделанный кафелем и укрытый черепичной крышей, установленной на четыре колонны — это место провозглашалось священным. В нем купались все святые, произрастающие из церковных объявлений. Рядом — верхнее течение Дуная, который, как и иные прочие великие реки носило прозвище «Иордан». Это нормально, этому никто не противился и даже не возражал. Дело было в другом.

Когда Добрыша со своим коллективом остановился в ближайшем городке на постой, двигаясь к побережью, где по слухам Садко сбывал какую-то часть своего товара, выкупленную в свое время у всего Новгорода, главный немец строго-настрого предупредил: к их городской святыне некатоликам подходить запрещено.

— А чего так? — удивился Чурила.

Немец не ответил, надул губы и важно удалился.

Да и пес-то с ним, даже названия этого городка в памяти новгородцев не сохранилось, дали отдых коням, сами выспались, и дальше двинулись. Но не тут-то было.

Пленкович исхитрился, сбегал на разведку, поводил носом и почесал в затылке.

— Чего-то их святыня запах странный издает, — заметил он, когда они все вместе обедали в трапезной постоялого двора.

— И чем же она пахнет? — усмехнулся Буслаев. — Божьей благодатью?

— Тухлыми яйцами — вот чем, — ответил Чурила.

— А разве может святая вода серой отдавать? — удивился один из дружинников.

— Святая — не может, — ответил ему другой. — Лечебная — запросто.

— Так в чем тут загвоздка? — развел руки Василий. — Зачем мутить воду: католики — некатолики?

— Да жалко им, — вздохнул Чурила. — Вода лечебная только для духовных лиц, чтоб другим неповадно было. Местные святые лечились в ней, отмокали, значит — церковная собственность. Вот и весь сказ.

— Так, — прервал разговоры Добрыша. — Есть у них лечебная вода, пусть ей и пользуются, раз им нравится. Святая — не святая, нас это не касается. Нельзя подходить — пусть так, мы подчинимся. Всем понятно?

Все за столом закивали головами, а Чурила все-таки не удержался:

— А чем мы хуже?

— Все! — нахмурился воевода. — Разговоры закончены.

Разговоры действительно прекратились, а Добрыша Никитич решил проявить себя тонким знатоком душ человеческих. Он отозвал после обеда Пленковича и предложил ему:

— Поручаю тебе за Васькой наблюдать.

— Зачем? — не понял Чурила.

— Чтоб не учудил чего.

То же самое он чуть позднее сказал Буслаеву, только уже в отношении Пленковича.

Лучше бы не говорил, потому что в тот же момент у Василия дерзкой мыслью возникло желание: а ну как попробовать? А Чурила сразу же забыл про разговор с воеводой, увлекшись идеей иного свойства. Эти свойство было одето в красную юбку, красную шапочку и красную жилетку на ситцевой кофточке. «Красная шапочка», — подумал он, и хозяйка всего этого гардероба затрепетала сердцем, поймав на себе долгий взгляд красавца-парня.

Сказано Добрышей — сделано Чурилой и Василием.

Пока Пленкович где-то знакомился с «Красной шапочкой», Буслай совершил обходной маневр и оказался перед самим закатом около заветного сероводородного ключа, бьющего в купальню для избранных. Пахло, действительно, серой, но совсем чуть-чуть, к запаху можно было спустя некоторое время и притерпеться, уже не замечая его вовсе.

Навстречу едва не попал добрый католик, обмахивающийся полотенцем. «Прикоснулся к святым местам», — криво усмехнувшись, подумал Васька, успев укрыться в ближайших кустах.

В купальне лежать было вполне комфортно: несмотря на осень, вода оказалась теплой, да и поддерживала как-то тело наплаву, размягчала его невесомостью и успокаивала легким покалыванием кожи. Однако это не действовало усыпляюще, наоборот, казалось, что каждая мышца наполнилась силой, каждая клеточка тела насытилась энергией.

Василий уже собирался выбираться из купели, как услышал недовольный клекот. Люди такие звуки издавать не могли, разве что на каком-нибудь немецком языке. И действительно, пара дядек в сутанах выражали на местном диалекте крайнюю степень недовольства. «Нихт ферштейн» Буслаева не возымел на них никакого действия, разве что один из клеветников убежал в неизвестном направлении.

Васька вылез, с профилактической целью надавал по шее недовольному монаху, чтоб тот заткнулся, оделся и уже совсем собрался уходить, как набежала целая свора возмущенных горожан вперемешку со святыми отцами. Впереди всех чуть ли не на четырех ногах несся без лихого коня давешний голова городка.

У Буслаева возникли робкие подозрения, что прибежавшие люди неспроста в руках своих держат вилы, косы и тому подобную сельскохозяйственную утварь. Проверять правоту закравшихся сомнений он не стал. Дико закричав, так что с деревьев осыпались желтые листья, Васька побежал к ним навстречу. Это вызвало некоторое замешательство в стане прибежавших. А когда лив пробежал сквозь горожан, как лис через курятник, оставляя за собой поверженных и просто испуганных, толпа окончательно сбилась с толку. Самый главный организовать своих людей не мог, потому что он смотрел розовые сны, пуская кровавые пузыри из носа, досаженного кулаком Василия.

На следующий день к Добрыше пришла делегация ушибленных горожан.

— Граматишнампофигамаксурюк[69], - сказали хором побитые.

— Нихт шиссен, — ответил им воевода, и переговоры неожиданно зашли в тупик.

Добрыша Никитич постоял еще немного, покашлял в кулак для приличия, а потом решил уйти по-английски, не прощаясь. Никто ему в спину не бросил ни камень, ни, тем более, топор.

— Что произошло? — спросил он подвернувшегося кстати Ваську.

— Да так, — уклончиво ответил тот. — Подрался немного.

— И что?

— Сами виноваты: нечего к голому приставать.

— Где это ты голый расхаживал? — спросил Добрыша, и сам себе ответил. — В святилище на водах ходил, подлец этакий.

— Так я, как бы так сказать, — начал Буслай, но воевода его перебил:

— Чурила с тобою был?

— Нет, — отрицательно мотнул головой Василий. — Только я.

— Точно? — как-то не совсем по-доброму спросил Добрыша. — Ладно, разберусь.

Воевода ушел, оставив лива в полнейшем недоумении. Он ожидал, что придется долго оправдываться, даже прощение просить, но вопрос про Пленковича оказался непонятен. При чем здесь Чурила?

Совсем скоро он понял при чем. Нечаянно довелось услышать концовку разговора.

— Что я ему — нянька? — вопрошал Пленкович, не повышая голоса, даже с некоторой долей вальяжности.

— Я ж тебя попросил, — так же негромко сказал ему воевода.

— Ну, если бы это так было важно — приказал бы.

— Мы здесь по доброй воле, так что приказы могут быть лишь в исключительных случаях.

— И что теперь? Потеря доверия? — закипел Чурила, переходя на какой-то шипящий шепот.

— Ты напрасно это сказал, — ответил Добрыша.

Они помолчали, а невольный слушатель Буслаев постеснялся вмешаться.

— Тогда я пошел, — Пленкович говорил уже нормальным голосом.

— Ты сам выбираешь, как тебе быть, — ответил воевода.

В то же утро Чурила собрал нехитрые пожитки и покинул группу Добрыши Никитича. Это всех, кроме самого главаря, удивило. Однако с расспросами никто не полез.

Васька чувствовал себя виноватым, но Пленкович от него только отмахнулся: ничего страшного не произошло. Тогда он пошел к воеводе и повинился перед ним, как мог. Но тот лишь пожал плечами: «дело не в тебе».

— Тогда пойду к местному населению просить прощения, — сказал, не зная, что бы еще такого сделать, Буслай.

— Ну, сходи, коль так, — ответил Добрыша. — После обеда выдвигаемся.

Васька отправился к самому нарядному дому в городке, предполагая, что именно в нем и живет местный голова. Но там обитал какой-то хмырь, больше похожий на печеное яблоко с глазами, исполненными ненависти и злобы. Вместе с «печеным яблоком» вышли две свиньи, которые, вообще-то были людьми, но так похожими на поросей, что лив бы не удивился, если бы они захрюкали. Смотрели они тоже безрадостно, скорее — убийственно безрадостно. Ну да, с такими глазками, да еще на таком лице по-другому не посмотришь.

Как мог, Василий объяснил, что ему надо к главному, чтобы поговорить по душам. Троица переглянулась и поочередно закивала головами. «Печеное яблоко» сделался провожатым, а «свиньи» схватили какие-то деревянные колодки и ушли, не оборачиваясь.

Они вышли в том же направлении купальни, но по другому пути, какой-то тропке, заросшей и не особо исхоженной. Прошли уже порядочно, Буслаев даже начал недоумевать, чего это самый важный человек в городе по всяким зарослям болтается в разгар рабочего дня, как земля ушла из-под ног, и он ухнул в темноту, скользкую и мокрую, имевшую наклон куда-то вбок. Зацепиться было не за что, и Василий поехал по грязи, набирая приличную скорость. Хорошо, хоть не головой вперед, не так страшно. Однако испугаться ему времени не хватило, он вылетел в скудно освещенное подземелье, приложился всем телом обо что-то твердое, да так, что чуть дух не вылетел вон. Не успел вобрать в себя воздух, как второй удар по спине чуть не переломил его пополам. Шея защемилась в каком-то захвате, впрочем, как и обе руки.

Буслаев попробовал пошевелиться, но удалось это ему не вдруг, тело почему-то потеряло подвижность, зато обрело поистине несгибаемость. И не мудрено: так бывает, если человек оказывается в колодках. Самое печальное во всем этом было то, что этим человеком оказался он сам.

Его подхватили под локти и грубыми рывками выволокли из полумрака на солнечный свет. Оказывается, на склоне большого уже проросшего деревьями оврага стояла грубо сколоченная клеть, почти загон. Из-под нее протекал ручей, тот, что, вероятно, и промыл ход под землей. А прямо за зевом этой норы выросла могучая сосна, в которую со всего маха лив и приложился. Ловушка для кабанов? В случае с Буслаевым — ловушка для него.

Два свиноподобных человека, возбужденно поблескивая глазками, говорили друг другу комплименты отнюдь не на местном языке. Совсем скоро сверху, запыхавшись, спустился «печеное яблоко». Первым делом он пнул Василия, норовя это сделать побольнее.

Пока лив корчился, согнувшись, чтобы перевести дыхание, хозяин самого шикарного дома проговорил на ломаном талдомском языке:

— Попалась собака на цепь. Можешь полаять.

Но Васька не торопился с «лаем». Он пытался мимолетными взглядами оценить для себя хоть какие-то перспективы получения свободы, но таковых, к сожалению, найти не сумел.

— Ну, ничего, у тебя еще вся жизнь собачья впереди, налаешься, — ухмыльнулся «печеное яблоко», отрывисто произнес что-то «свиньям», и те пинками поочередно указали пленнику направление и скорость движения. По дну оврага до гигантского камня, перегородившего эту щель в земле, потом по деревянной лестнице наверх, затем еще довольно длительное путешествие по едва заметной тропе и, наконец, они оказались на месте: избушка, вероятно, охотничья, оборудованная отдельно врытым погребом.

Вот в этот погреб его и впихнули свинорылые братцы. С непривычки движение в колодках оказалось крайне утомительным, да еще голова гудела, как пивной котел, вероятно, от полученных ударов. Василий, оказавшись один, затосковал. Добрыша с парнями сейчас с ног сбиваются, его разыскивая. Лишь бы не решили, что и он ушел.

Но у воеводы и в мыслях такого не было. Если человек решает оставить товарищей, то он редко бросает свое имущество, каким бы бедным оно не казалось. А Васька не взял ни одежды, ни опечатанного местным головой оружия в сундуке. Пропал, как сквозь землю канул.

Выспрашивали у всех, в том числе и у местного предводителя с распухшим носом. Народ угрюмо молчал, а голова, испугавшись, что пришлые ливонцы учинят буйство по этому случаю, всячески содействовал розыску, сам лично допытывался у своих горожан, но ничего не выяснил. Кто-то сказал, что и раньше здесь случались потери людей, кои потом не находились, но все грешили на происки ведьм и прочей чертовщины, которые в лесу могли творить, что им заблагорассудится. А теперь, когда могучий пришелец надругался над их святыней, где раньше лежали все местные святые и сейчас могут омываться только избранные, кара его и настигла. Аминь.

Добрыша организовал в лесу розыски, заручившись поддержкой головы, но никаких следов чего-то необычного, пусть то — свидетельства борьбы, капли крови и тому подобное — обнаружить не смог. А Васька без боя просто так не сдался бы. Эх, если бы своенравный Чурила не ушел! Его навыки могли здорово помочь, а так, спустя три дня, пришлось признаться: пропал человек, и ничего тут не попишешь. Воевода решил идти дальше.

Ну, а Буслаев сидел в погребе и испытывал при этом массу неудобств. Как-то кормиться с миски он приспособился, нимало не смущаясь сравнению себя со псом. Вот справлять другие человеческие потребности, будучи и днем и ночью в проклятых колодках, было сложнее. Пришлось избавиться от штанов, так елозя по опорному столбу погреба, что вся задница оказалась в занозах, как швейная тряпичная подушечка в иголках. Но тяжелее всего было от зуда: чесалось все тело, а особенно те места, к которым подобраться, используя все тот же столб, было решительно невозможно. Васька придумал про себя, что легкой смерти у свинобратьев не будет, как и у этого «Печеного яблока». В том, что ему удастся рано или поздно выбраться, он нисколько не сомневался. Если его не убили сразу же, значит, он для чего-то нужен. И позднее стоит постараться, подумать и выбраться из этой ситуации. Главное — не отчаиваться. Всякое в жизни бывает, но выхода нет только из гроба.

Почти неделю он просидел в погребе, натер себе до крови шею и запястья о полированные, но не ставшие от этого мягкими, бока колодки. Потом один из свинобратьев распахнул перед ним дверь и жестом приказал выходить во двор.

Была ночь, и это показалось Буслаеву добрым предзнаменованием: днем он непременно бы ослеп от солнечного света. Свинобратья посмеялись, указывая на пленника пальцем, а впервые появившийся «Печеное яблоко» сказал:

— Вот ты и выглядишь, как помойная собака.

— Я-то когда-нибудь отмоюсь, а вот эти свиньи на всю оставшуюся жизнь останутся свиньями. Так и переведи им, — ответил Василий.

Братья, прослушав своего коллегу, одновременно раздули ноздри и одновременно ударили лива ногами. Точнее, попытались ударить, потому что Буслай был к этому готов и отбил оба пинка метко подставленным краем колодки. Свинобратья в унисон взвыли и схватились за ушибленные конечности. Ваське тоже перепало по стертым местам, но он был готов это дело перетерпеть.

— Боюсь, отмыться тебе придется только в другой жизни, — гневно зашипел «Печеное яблоко».

— Поживем — увидим, — ответил Василий.

Во дворе стояла телега с глухим ящиком на ней. Размеры этого короба позволяли разместиться в нем паре человек с севера, тройке — с юга и миллиону карликов, величиной с ноготок. Буслай поставил под сомнение факт, что эти негодяи специализируются в перевозке карликов, и был, безусловно, прав.

Прихрамывая на правые ноги, свинобратья, не решаясь больше драться, затолкали Буслаева внутрь этого ящика. Незамеченные ливом лошади тронулись, Василий уперся колодкой в угол и попытался расслабиться. Судя по направлению движения, они ехали к морю. Хотя вполне могли по плавной дуге изменить курс и двинуться, положим, в пески пустынь, но Васька в этом почему-то сомневался.

Было несколько остановок, что-то догружали на телегу, кто-то с кем-то переругивался, потом опять долгий путь, завершившийся, наконец, шумом прибоя и перемещением ящика на какое-то судно. Шел дождь, и сквозь плотно подогнанные доски ящика внутрь просачивалась вода. Буслаев пытался подставлять лицо под ее тоненькие струйки, пил и просто смачивал глаза, лоб и щеки. Ящик плавно закачался, а сверху дурашливо закричали безумные чайки.

Таким вот образом Василий Буслаев и оказался в имении Боархогов на Британских островах.

14. Рыбак и рыбка

— Хорошо, хоть колодки сняли, — сказал под конец рассказа Василий. — Только штаны, гады, так и не дали.

— А мне — дали, — усмехнулся Стефан. — Ну и толку-то? Сидим с тобою вместе и не жужжим.

— Лишь бы нас в паре не поставили назавтра, — вздохнул Буслай.

Да, такой поворот был бы не самым приятным. Дюк подумал и предположил, что два человека, да еще и с оружием могут дорого продать свои жизни. О том, чтобы драться друг против друга он даже не помышлял.

— Хотя — вряд ли, — словно прочитал его мысли Василий. — Я тут на животных специализируюсь, так сказать. Пришлось однажды с медведем, очумевшим каким-то, бороться, разок с парочкой волков. Эти орут, радуются, особенно свинобратья стараются, аж на визг исходят. И все Архангелу Михаилу кланяются, типа покровителю. Устроили здесь константинопольский Колизей.

— Ну и как с медведем? — задумавшись о чем-то своем, поинтересовался Стефан.

— Так я ж с бортниками на промысел ходил, — ответил Буслаев. — Там и не такое случалось.

Они помолчали, причем Василий терпеливо ждал, чем же закончатся размышления рыцаря. Он надеялся, что Дюк в данный момент не о судьбине своей сокрушается, не вспоминает с тоской родных и близких, а ищет варианты освобождения.

— Их, конечно, много, — начал Стефан, чем подтвердил предположения Буслаева. — Но, чтобы выбраться, нам нужно внести такую сумятицу, чтоб никто ни о чем не думал, как только о своем спасении.

— Ну, в наших условиях, это возможно лишь при хорошем пожаре, — сказал Василий. — Если бывает, конечно, такой пожар — хороший.

— Правильно, — согласился Дюк. — Пожар, плюс ужасная смерть свинолюдей. Наглядный пример — лучшее предостережение, чтоб никому неповадно.

— Всех, — изменившимся голосом добавил Буслай. — Всех свинолюдей.

— Да, всех, — кивнул головой рыцарь.

Утром им принесли поесть остатки с барского стола. Отворивший дверь слуга подозрительно пошевелил носом.

— Чего-то горелым припахивает, — сказал он.

— Пошел отсюда, хам, — сказал Дюк. — Или, лучше, иди сюда, я тебе еще и искры из глаз устрою.

Слуга, оставив миски с едой, поспешил вон.

Покончив с завтраком, Стефан принялся усердно разминать свои мышцы. Хотя это и претило физиологии — вряд ли найдется зверь, который после еды начнет скакать по прерии или болтаться на лианах — но все-таки с возрастом мускулы имеют свойство терять свою эластичность. Для приема нагрузки их приходилось тщательно «прогревать», если время позволяло. Сейчас время в наличии имелось. Скорее всего, тешиться схваткой хозяева и гости будут перед обедом, когда похмелье сгонится кружкой-другой эля, а мир потребует разнообразия. Василий, глядя на пример старшего товарища, кряхтя и постанывая, тоже принялся махать руками-ногами.

Если Стефан и ошибся в своих расчетах, то ненамного. Наверно, спали хозяева сегодня чуть дольше обычного.

Пришел какой-то субъект, старательно прячущий свои глаза, чтоб не приведи Господь, не столкнуться взглядом со Стефаном. Вместе с ним пожаловал один из свинобратьев, какой — определить был трудно. Он тоже принялся подозрительно водить похожим на свиной пятак носом, внюхиваясь и не понимая.

— Как спинка? — спросил его Дюк. — Эх, жаль, что не по голове кочергой приложился. Ну да ничего, в другой раз не премину.

— Молчи, урод, — рассердился Боархог-младший, или средний. Значит, это именно тот, с кем вчера довелось «поручкаться».

— Урод, говоришь? — фыркнул Стефан. — А ты себя в зеркале-то видел?

Дюк совсем не испытывал потребности в общении с одним из своих врагов, просто надо было как-то отвлечь его от мнительной подозрительности, которая могла привести к совсем нежелательным для него и Буслая результатам. Свинобрат обиделся и разоткровенничался не на шутку, обещая ужасные пытки, предваряющие ужасную смерть и ужасную участь тела после смерти.

Дюк вышел из камеры, кивнув на прощание Василию. Тот сжатым кулаком приложился к левой половине своей груди. «Идущий на смерть приветствует тебя». Рыцарь усмехнулся.

— Что притих? — не унимался свинобрат.

— С покойниками не разговариваю, — ответил Стефан.

Они вошли в дом, где до сих пор летал тонкий аромат потребленного и переработанного спиртного. Гостей поубавилось, наверно, кто-то, сославшись на занятость, ускакал по своим делам. Или их Боархоги перебили к такой-то матери. Они могли, у них, похоже, мания величия развилась в тяжелой форме. Поднять руку на лицо королевской крови не каждый осмелится, разве что такое же лицо. А у этих братьев лиц не было, рыла одни. И беспредельная самоуверенность, которая очень заразна для слабых умишком людей, пусть они хоть баре, хоть графья или смерды. Самый главный Боархог — лидер стада, остальные ему в рот смотрят.

Каминная зала, очень большая для того, чтобы вся протапливалась от одного камина, могла вместить пол Англии. Но народу, конечно, было гораздо меньше. Все слегка помятые, кое-кто с синяками под глазами. Значит, на ссоре с Дюком дело не закончилось. Наоборот, это было лишь начало.

— Итак, благородные гости, наследник престола Англии рыцарь Стефан! — срываясь на фальцет, прокричал свинобрат со сломанным ребром.

— Бывший наследник! — прокричал кто-то и натружено заржал, но его идиотский смех никто не подхватил.

Видимо, не все еще успели смириться с мыслью, что глумиться над бывшим соседом по трапезе — самое утонченное развлечение. Тем более, если он, вдобавок к этому, королевских кровей.

— А это — наш король! — опять завизжал подраненный свинобрат. — Барон Боархог, наследник и преемник Архангела Михаила, благороднейший охотник.

Стефан отметил про себя, что рыцарем он не обозвался. Да и куда с таким рылом в рыцарство? Гости чинно и степенно стали расходиться по стенам. Они, конечно, не залезали на них, уподобляясь обезьянам, а рассаживались на заранее расставленные вдоль кресла и скамьи. В центре образовалась настоящая арена, даже обсыпанная свежими опилками. Дело поставлено на серьезный уровень. Кто-то был в Колизее, не иначе. Неужели этот барон в крестовом походе участвовал? Не исключено, может быть даже в каких-нибудь карательных подразделениях.

А вот и он сам! Одетый в красную тунику, стянутую в поясе железным обручем — что же, умно, кровь на красном цвете не так бросается в глаза. На голове ведро донышком кверху с прорезями для глаз — спер, поди, шлем у рыцаря. В правой руке меч, не слишком искусно сделанный, явно откуда-то с южных земель, но заточенный и бывалый, если верить, что зазубрины на лезвии образовались не сами по себе. Стефан такой меч и в руки бы не взял — нету в нем крестоносного символа, защита для кисти выполнена в виде какого-то нароста. А в левой руке маленький щит овальной формы в локоть длиной. Его рукояти позволяли вдеть в них предплечье. Стало быть, не щит это, а какой-то отражатель. Сделанный из липы, потому как у нее плотность малая, следовательно, и вес небольшой, окрашенный в синие и белые полосы, но все равно что-то в нем не то. А где же умбон?[70] Нету его. Значит, вражеское оружие он не задержит, позволит скользнуть куда-то к телу и принести некоторый вред щитоносцу. Это хорошо.

Стефан уверился, что презренный барон действительно видел и рыцарей, и их поединки, вот только сам смысла некоторого вооружения не понимал нисколько. Так, поверхностное знание, ни традиций, ни навыков. Быдло, лучшее оружие для которого — спесь.

Плохо было то, что он сам до сих пор оставался без ничего. Если Боархог вырядился, как «рыбка», то «рыбак» не может быть с голыми руками. Или у них в свинохозяйстве совсем другие правила?

— Хвала нашему покровителю и вождю всех архангелов Михаилу! — голос из-под ведра казался гнусавым и оттого смешным. — Михаил, тебе, как брату, посвящаю эту жертву. Ты несешь нам сокрытое знание Бога. Ты поддерживаешь в битве сильных. Тебе — королевская кровь для омовения!

Он еще нес какую-то чепуху, веря в истинность своих слов, а Стефан оглядывался по сторонам. Отмечая подробности интерьера и архитектуры, он отвлеченно думал: «Какая, в пень, «хвала Михаилу»?[71] Зачем ангелам, тем более — архангелу, жертвоприношение? Разве тайное знание не несет Гавриил? О чем вообще речь?»

— Эй, — крикнул рыцарь. — Мне оружие не положено? Или я не «рыбак»? Или ты просто боишься меня, свинорылый?

— Уважаемый, — осекся в своих проповедях Боархог. — Ты лишен голоса, потому что здесь ты — никто.

Тем не менее, откуда-то вылез давешний, прячущий глаза слуга и передал Стефану какую-то белую хламиду, сеть, сплетенную из множества железных колечек, и, как и положено в таких представлениях, трезубец. Ну вот, совсем другое дело.

— За «уважаемого» ответишь, — громко сказал он, напяливая на себя одежду. Любая царапина на ней проявит себя, будто кровопотеря из артерии. У него побаливала голова после практически бессонной ночи и очередном пережитом ударе, но в целом настрой был подходящий. Трезубец, конечно, сделан из вил, таким только рассмешить можно, но сетка вполне добротная.

— В Первом послании к Фессалоникийцам святого Павла в главе 4 стихе 16 сказано: «Потому что Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде». Может, кто укажет мне, один Архангел упоминается, или несколько? — стараясь, чтобы голос его звучал настолько басовито, насколько это возможно, провозгласил Стефан.

В зале воцарилась тишина, со Святым Писанием, похоже, многие были знакомы заочно. Даже Боархог притих, засопев из-под шлема, как порванный кузнечный мех.

— А также в Соборном Послание святого Апостола Иуды в стихе 9: «Михаил Архангел, когда говорил с диаволом, споря о Моисеевом теле, не смел произнести укоризненного суда, но сказал: да запретит тебе Господь». Есть еще в Библии места, где говорится об Архангеле?

— Да он морочит нам голову, — наконец, нашелся Боархог.

— Это не я, получается, морочу, — возразил Дюк. — Это Святое Писание морочит. Так вот, скажу вам, безумцы, лишь только два раза в нем упоминается Архангел, и только один раз уточняется, что Архангел — Михаил. Так что не стоит слушать бредней этого толкователя. Уходите отсюда, и сохраните себе жизни. У вас еще есть время.

— А у тебя этого времени нет, — сказал барон и ударил своим мечом сверху вниз с такой силой, что Стефан сразу же понял, почему на клинке столько зазубрин: он вошел в земляной пол почти до половины своей длины. Сам рыцарь еле успел отпрыгнуть в сторону. Да, переговоры завершились ничьей. Ни Дюк не убедил Боархога, ни тот не заставил поверить себе.

Они пошли по кругу, каждый присматриваясь к противнику. Вообще-то поединки редко когда затягивались надолго, и мечом, и не мечом, да просто кулаками махать — утомительное дело. Стефан гадал, успеет ли Буслаев совершить задуманное? Однако от него теперь ничего в этом не зависело, хотя, нет — зависело, еще как! Надо было остаться живым по возможности подольше. И не только живым, но еще и зрителей держать в напряжении весь этот срок, раз никто не порешил утечь под шумок домой.

Для порядка Дюк ткнул своими вилами в барона, тот легко отбил выпад оснащенной щитом рукой. Болельщики поощряюще зашумели. Они, наверно, уже и ставки какие-то делать начали: сто к одному.

Боархог, совершив обманный выпад, ударил сбоку, Стефан принял его меч между зубцами вил и попытался их крутануть, чтоб лишить противника клинка. Но тот не позволил сделать задуманное, ударив рыцаря краем щита прямо в грудь. И попал бы, если бы Дюк не отпрыгнул, отклонившись до предела назад. Как же хорошо, что догадался размяться перед поединком!

Махнув своей металлической сеткой, чтоб обрести равновесие, Дюк нечаянно зацепил ею одного их свинобратьев, того, что пока еще не был ранен. На щеке у зазевавшегося человека моментально вздулся багровый рубец, зрители сразу же принялись громко критиковать «неспортивное поведение рыбака». Главный Боархог живо замахал мечом, так что Стефан еле успевал уклоняться, однажды он даже потерял свой «трезубец», который оказался выбит из руки.

Барон воодушевился и визгливо заревел:

— Архангел Михаил со мной!

Он наступил ногой на вилы и уже чувствовал себя победителем. Болельщики тоже решили, что, хана их высочеству.

— И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним[72] — заглушая все шумы, прокричал Стефан.

Все невольно прислушались, даже Боархог, уже придумывающий и предвкушающий последний роковой для противника выпад.

— Гавриил, явись! — опять заголосил Дюк, удивляя болельщиков. Они даже принялись вращать головами, оглядываясь по сторонам, но никто на зов не явился: ни Гавриил, ни Иеремиил[73] — вообще никто.

А Стефан тем временем оказался поблизости от камина и резким движением руки забросил свободный конец сети в топку, полную золы и прогоревших углей. Через несколько мгновений он стеганул своей сеткой по надвигающемуся на него с весьма определенными замыслами Боархогу, целясь попасть по рыцарскому шлему. Это было нетрудно, тем более что удар никакой кажущейся угрозы барону не нес — так, прошелестел по «ведру» — и все.

Все — да не все. Мелкая зола, застрявшая в ячейках сетки, окружила голову свинобрата целым пылевым облаком, забиваясь через прорези для глаз внутрь шлема. Тот в полнейшем недоумении отступил назад, тряся башкой, пытаясь проморгаться и прочихаться. Стефан не стал терпеливо ждать, когда же барон обретет ясность взора, сместился к трезубцу и схватил его: все-таки, какое ни есть, а колющее оружие. Однако и Боархог пришел в себя на диво быстро — видимо, мелкие свиные глазки гораздо более неприхотливы к попавшей в них грязи, нежели огромные исполненные изящества глаза оленя на Педрун-пяйва[74].

Сил у барона было, хоть отбавляй, да и Стефан не считал себя слабее, но испытывать свою выносливость, принимая удары, он считал излишним. Поэтому он воткнул вилы в землю, толкнув их древком к набегающему врагу. Тот и налетел на конец ручки, как медведь на рогатину. Даже, вполне вероятно, какую-то непредусмотренную природой дырку в теле себе проковырял. Дюку оставалось только ногой удерживать трезубец от проскальзывания.

Вообще-то это было не совсем верно: стоять и ждать. Боархог — не медведь, он хоть и свинья, но с разумом человеческим, придумает, как достать своего обидчика. Да и вокруг стонали и покрякивали всякие разные враждебно настроенные индивиды.

Поэтому Дюк со всей своей силы приложился сетью по возмущенному барону, а потом еще раз, но уже с другой стороны. Меч у того вывалился, а когда рыцарь, опираясь все о те же вилы, ударил противника обеими ногами в грудь, барон завалился на опилки и сам.

Обращаться к зрителям — дело пустое. Здесь ни о каком честном поединке разговора не велось, все подобающие условности мифических правил единоборств не выполнялись ни одной из противоборствующих сторон. Именно по этой причине Стефан без колебаний выдрал из земли трезубец и сейчас же мощным ударом воткнул его обратно. Правда, на сей раз между землей и зубьями оказалось тело, которое принадлежало, увы, былому хозяину Боархог-вилля. Барон в присущей ему манере хрюкнул и умер, наложив при этом полные штаны.

По залу пронесся дружный, словно отрепетированный вздох.

— Явись, Гавриил! — снова заорал, как недорезанный, рыцарь.

Вместе с этими словами он прыгнул к бесполезно валяющемуся на опилках мечу и применил его с пользой: швырнул в ближайшего из свинобратьев. Уродливый нарост рукоятки ударил того, что не был со сломанным ребром, прямо в грудь, знаменуя тем самым, что клинок пробил его тело насквозь. Брат барона тоже хрюкнул — так у них в семье, вероятно, было принято, и умер. Но штаны его остались неиспачканными.

Стефан завертел над головой металлической сетью, отступая к камину и в третий раз оглашая залу воплем:

— Гавриил!

Зрители начали оглядываться друг на друга, еще несколько мгновений — и кто-нибудь обязательно провозгласит клич, а кто-нибудь обязательно этот клич поддержит. Для профилактики Дюк хлестнул сетью ближайшего человека, тот, отшатнувшись, взвыл, но это, конечно же, дело не решало. «Да что же там этот Гавриил!» — как-то тревожно подумал Стефан, и в тот же момент главные двери в зал открылись, и в них вошел, отсвечивая голым задом, Буслаев, держащий в руке свечу внутри светильника[75].

— Ты звал меня Иеремиил? — оглушительно громко закричал Васька. Из-за его спины потянулся по полу, изгибаясь змеей, сизый дым.

Все в зале оказались в состоянии, когда случается чудо, они этому чуду свидетели, но никто не понимает природу этого чуда. Только загоревавший последний Боархог, роняя из маленьких глазок крошечные слезки, подняв обе руки, пошел на Буслая, словно желая порвать того на куски скрюченными пальцами. Василий будто этого и ждал, в свою очередь, зашагал ему навстречу. Он бросил один взгляд в сторону Стефана, и взгляд этот говорил: «Ходу!»

Дюк плавно двинулся к выходу, а дыму становилось все больше и больше. Буслай между делом запалил свечкой какой-то гобелен у стены, перехватил массивный светильник и, криво усмехнувшись, опустил его на голову подошедшего свинобрата. Так опустил, что канделябр разлетелся вдребезги, впрочем, как и голова последнего из Боархогов.

Гости заволновались, но к тому времени, как они созрели для каких-то активных действий, Стефан уже вышел из зала, а Васька в два прыжка присоединился к нему. Они закрыли обе створки высокой и тяжелой двери, прислонились к ней спинами и, наконец, перевели дух. Дух-то перевести было можно, только куда? Дыма становилось все больше.

Всю ночь перед игрой в «рыбака и рыбку» Дюк и Буслаев добывали в своем заточении огонь. Способа было определено два, по числу огнеборцев. Просто никаких других идей в голову не приходило. Вооружившись обнаруженной ржавой подковой, хунгар принялся обстукивать стены цоколя. Василий же, расщепив косяк двери, занялся процессом трения.

Стефан пытался своей, точнее — лошадиной, подковой высечь из каменной кладки искру. Камней было много, но не все они для подобной цели годились. Из детства он помнил, что белые булыжники, в которых много кварца, неплохо искрят, если их как следует стукнуть. Но в их узилище сделалось так темно, что определить подходящий искрометный материал можно было только опытным путем.

А Буслай приспособил длинную щепку для кручения ее между ладоней: обточил, как мог, о ту же самую стену. Установил ее конец в деревяшку из того же косяка, подбросил туда же более-менее сухого сена и начал ожесточенно тереть ладони друг о друга.

Спустя некоторое время Стефану удалось выбить искорку, хотя саму ее он даже не увидел — услышал характерный треск и почуял еле уловимый запах дымка. А у Васьки дело не заладилось. Щепка, хоть и обточенная, вполне могла стереть ладони в мозоли, а те, в свою очередь, лопнуть в кровь. Поэтому он отодрал от рубашки пару лоскутков ткани, обезопасил ими руки, но тереть от этого стало неудобно: материал наматывался на щепу. Буслай ругался, шипя сквозь зубы нехорошие слова, адресованные почему-то всем свинобратьям вместе взятым.

Дюк приспособился к ударам подковы по определенному месту, искры начали вспыхивать одна за другой. Только вот поймать их никак не удавалось.

— Василий! — позвал он сокамерника. — Забей на свои фокус-покусы. Давай лучше здесь огонь поймаем.

Лив в ответ тягостно вздохнул: все, чего ему удалось добиться — это посадить все-таки мозоли, да подпортить себе последнюю рубаху. Подбираясь к более удачливому коллеге, он неожиданно приободрился. Причина этого крылась в том, что Василий на ощупь понял, что сено, кое он использовал для розжига, совершенно высохло. Хоть в этом польза!

Буслай ловил искры, но те улетали куда-то мимо.

— Ничего, еще пара тысяч ведер — и ключик у нас в кармане![76] — ободрил его Стефан.

Словно в опровержение этих слов, с первого же удара целый сноп искр удачно развеселил солому в руках Васьки, и та пыхнула слабым огоньком. Ну, а дальше было делом техники. Буслаев дул, Дюк подкладывал оторванные лоскуты — Прометей бы обзавидовался.

Первым делом они приняли все меры, чтобы добытый таким трудом огонь не пропал, потом подожгли косяки входной двери. Они были совершенно сухими, поэтому не давали практически никакого дыма. Только запах, который Стефан прогонял в крошечное окошко своей рубахой. Нельзя было позволить пламени обрести силу, но и, слишком угнетая, можно было добиться обратного эффекта.

Утро застало их в трудах, словно, в каком-нибудь гетто[77]. С рассветом они перевели огонь на осадное положение, поддерживая его крохотные язычки в полуживом состоянии в самом дальнем углу. Хорошо, что двери в их постройку открывались вовнутрь, не то подивился бы Боархог-младший их художествам!

Когда Стефана увели драться, Васька снова запалил дверь, да и все, что горело вокруг. По договоренности ему следовало явиться на зов, изображая вестника Господа Гавриила со сферическим зеркалом в руке, либо просто со свечой внутри подсвечника. Но перед этим следовало нейтрализовать любого встречного-поперечного, подпереть все возможные двери из зала против открытия изнутри и поджечь к такой-то матери все, что невозможно потушить. А также отделить рожь от гречихи, вымыть всю посуду и перекопать огород.

Весь заинтересованный народ наслаждался зрелищем боя в зале, даже слуги, так что с людьми проблем не было. А потом случилось то, что случилось.

— И мы никого не выпустим? — кивнув на дверь за спиной, спросил Буслаев.

— А ты сможешь потом с этим жить? — ответил Стефан. Вообще-то из банкетного зала можно было выбраться через окна, расположенные на уровне второго этажа, но до них же еще надо было добраться, а до этого надо было еще и додуматься. Пока же народ панически шумел в запертом помещении, наполняющемся едким дымом, и ему было не до раздумий.

— Сейчас приоткрою дверь, — закричал им Дюк. — Выходить по одному безоружными, в поднятых руках у каждого портки. Все ясно?

— Убью тебя, Стефан! — к двери протиснулся чей-то грубый и властный голос.

— Это кто? — поинтересовался хунгар.

— Жоффруа де Мандевиль, — гневно возопил ответ.

— Никаких исключений! Штаны в поднятых руках, иначе — смерть, — настаивал Дюк. — Прощай, Жоффруа.

Он кивнул Василию, тот ответно качнул головой. Буслай успел принести сюда обнаруженные бесхозные копья, и парочку топоров на длинных рукоятях.

Когда дверь слегка приоткрылась, Жоффруа, барон с острова Или возле Кембридшира, прославленный своей подлостью, сунулся в щель, выставляя вперед вполне добротный, наверно, тоже сворованный у рыцаря, меч. Стефан принял его на копье, а Васька обрадовал топором в голову. Жоффруа завалился назад, дверь опять удалось закрыть. Народ внутри взвыл. Вероятно, не от радости.

— Мы готовы! Мы согласны! — сразу несколько голосов.

В полураскрытую дверь, переступая через тело барона, сморкаясь и кашляя, потекли люди, предъявляя для обзора штаны и нижнее белье в вытянутых руках. Они показывали снятую одежду, словно пропуск, и тут же бросали ее в растущую у дверей кучу. К немалому смущению, как Стефана, так и Буслаева. Они не ожидали такой вот реакции. Может, вид вошедшего в образе Ангела Гавриила Буслая подвигнул на такое действо?

Женщины, кстати, тоже выходили на свободу, избавляясь от своих кружев и некружев. Но на них хоть юбки оставались. Вот с мужчинами было не все так пристойно.

Зато Ваське удалось присмотреть штаны себе по размеру, он, едва былой их обладатель, выбрался на свежий воздух, натянул их на себя и сделался очень довольным.

— Теперь куда? — спросил он у Стефана.

За их спинами гудело пламя, пожирающее имение Боархога.

— Мне на Геллеспиды, — ответил Дюк, понукая своего коня. — Поедешь со мною?

Часть 2. Геллеспиды

1. Садко

Для Садка наступило не самое лучшее в его жизни время. И еда имеется, и некоторая свобода передвижений, вот только зависимость от решения совсем другого человека — разве это не паскудство?

В молодости он не понимал всяких там судей, сидящих с грозным и таинственным видом на возвышении, внезапно решающих: отпустить человека, прямо в прорубь со связанными руками отпустить, виновен он в содеянном грехе. «Как же так?» — удивится несчастный подсудимый. — «Ведь меня там и не стояло!» Но судья уже молчит, слово произнес, прочее по барабану.

Когда Садко стал солидней, то есть, богаче, он понял, что судьи — это люди, для которых нужна особая еда. Кто-то ест всякую мзду, будь то золото, деньги, либо что-то полезное для хозяйства. Кто-то питается чужими страхами и унижением. А есть еще и такие, для которых просто необходима власть кого-то над собой, положим, самовыдвинутого князя, чтоб чувство абсолютной безнаказанности позволяло двигать в народ чужую волю, чужую мораль и чужой порядок. А сам — опять не при делах. Потому что, вроде и нету человека, а есть судья — существо бесполое, бестелесное, бесчувственное. Садко возненавидел эту когорту людей, тайно возненавидел, вся его ненависть заключалась в том, чтоб держаться от них настолько далеко, насколько это было возможно.

Человек, от которого зависела его нынешняя доля, тоже был в некотором роде из судейского корпуса. Только он был на порядок честнее тех, кто привычно говорил о себе в третьем лице: «суд решил», «суд оскорбился», «суд пошел в туалет». Все дело в том, что он был Царь, типа наместника Бога на Земле. Хотя, не очень на земле, потому что царем он являлся Морским. Так и величался подданными: «Морской Царь». Очень приятно.

Однако в нынешней ситуации он являлся для Садка арбитром. Принятие какого-либо решения затягивалось, и от этого на душе было муторно, все мысли неминуемо возвращались к гаданию: отпустит восвояси, или не отпустит никуда?

Поэтому Садко уединенно сидел на камне, перебирал струны своего знаменитого самодельного кантеле и подвывал, как собака: «Я — такой молодец. Мне — все наряды к лицу». Он вспоминал, как давным-давно, он и верный пес Жужа пришли к стольному городу Новгороду. Пришли как раз тогда, когда клейкие листочки на деревьях опушили зеленью голые сучья, возвещая окрест: «Мир юн! Мир прекрасен!»

Новгород удивил Садко тем, что лежал по обе стороны Волхова, это создавало впечатление, что город настолько велик по размерам, что величественнее и крупнее его нет на всей Земле. Вообще-то сравнивать Садку, происходившему из маленькой рыбацкой деревушки с берегов Ладожского озера, было не с чем. Сначала Ладога была столицей мира, теперь, вот, Новгород.

Ну а Жужа не забивал себе голову размерами, он забивал свою лобастую башку запахами. Их было вокруг столько, что определить природу не представлялось возможным, что создавало некую опасность. Пес тревожился и не отходил от хозяина далеко, все время пытаясь заглянуть тому в глаза.

— Ну, что, Жужа? — сказал ему Садко. — Волнуешься? И я, отчего-то, тоже.

Им нужно было пройти через весь город к церкви Апостола Филиппа к самому притоку Волхова маленькой вечно холодной речке, почти ручью, Tarjeta[78]. Там стоял дом, в который Василий, торговый человек, да что там — человечище из Ладоги определил его на постой. Вдова Омельфа Тимофеевна Буслаева, да ее маленький сын Василий согласились пустить к себе неприхотливого музыканта — рыбака — кулачного бойца — и прочая, прочая. И собаку его, конечно, тоже. Ваську никто об этом не спрашивал, но он, узнав о новом человеке-постояльце, порадовался.

Садко, здороваясь со всеми встречными, сначала тушевался от того, что был здесь чужаком, что не могло не бросаться в глаза, но потом, видя, что до него нет никому никакого дела, освоился, начал оглядываться по сторонам, пытаясь сориентироваться. Сопровождать Жужу по улицам собрались все местные собаки. Они нарочно замедляли свой бег, проходили, напрягая холки, поблизости и сквозь оттопыренные губы тихо рычали какие-то свои собачьи проклятия.

Жужа отвечал молчанием, все время облизываясь и напрягшись до невозможности. Так, конечно, долго продолжаться не могло. Садко понимал, что его собаке нужна помощь. И он ее оказал.

— Взять, Жужа! — сказал он, указывая на какую-то огромную собаку, как раз вышедшую из-за угла дома, демонстративно не замечающую Садка.

Два раза повторять не требовалось. Пес, хоть и не мог теперь произносить звуки[79], но слух у него оставался превосходным. Молча, без всяких рычаний и, тем более, лая, он бросился грудью на своего собачьего врага, который слегка опешил от такого поворота событий.

Однако Жужа был меньше габаритами, поэтому, сбив соперника наземь, удержать его в таком положении не сумел. Они поднялись на задние ноги, оперлись друг о друга передними и отчаянно завертели головами, пытаясь клыками ударить друг друга с наибольшим ущербом для противника. Местный пес рычал и временами просто орал, как оглашенный.

На звук собачьей свары все прочие псы с окрестностей откликнулись незамедлительно: забрехали и побежали к бьющимся кобелям с самыми серьезными намерениями порвать чужака. Садко они тоже принципиально не замечали. А он видел всех, каждого подбегающего встречал метким ударом своей дорожной палки по хребту и иногда добавлял пинком под зад, если собаки по каким-то своим причинам — глупости, пожалуй — не убирались восвояси.

Жужа, гарцуя на задних лапах, имел в сравнении со своим более рослым соперником преимущество, которое он и использовал — исхитрившись укусил того в незащищенный живот. Это было началом конца драки.

А полным концом послужило появление невысокого дядьки в вычурно богатой одежде с тонким носом и очень подвижными ноздрями, жидкой бородой и нездоровым землистым цветом лица. Он был не один, какие-то мутные личности, всегда угодливо глядящие на своего хозяина, терлись рядом.

— Гордый! — прокричал дядька. — А ну — ко мне.

Большой пес, облегченно вздохнул, отстранился от Жужи и с видом побитой собаки пошел на зов. Садко сразу же подступил к своему псу, наклонился к его уху и прошептал, чтобы больше никто не слышал его слов:

— Хорошо. Молодец. Умница.

Жужа в знак того, что понял, пару раз вильнул хвостом.

— Это откуда же у нас такой красавец пожаловал? — громко спросил нарядный дядька.

Садко почему-то показалось, что он задал вопрос своей большой собаке с дурацкой кличкой «Гордый». Он даже с интересом посмотрел, что же этот побитый Гордый ответит.

Но пес угрюмо вылизывался, будучи за спиной личностей и в разговоры вступать не спешил. Зато кто-то из холуев суетливо подбежал к ливу на полусогнутых ногах и, свирепо вращая глазами, зашипел:

— Отвечай князю, смерд.

— Сам ты смерд, — ответил Садко и повернулся, чтобы уйти.

К нему бросились сразу несколько княжьих спутников и схватили за рубаху. Жужа сей же момент хватанул ближайшего за ногу, потом, другого, прочие опасливо отбежали. Укушенные жалобно запричитали.

— Хочешь, чтоб собаку твою пристрелили? — спросил князь.

— Нет, — ответил Садко. — Не хочу.

— А придется, — усмехнулся дядька. — Или плати моим людям за увечья.

Музыкант на это ничего возразить не мог: это же надо, чтоб в первый же день на какого-то сомнительного Гордого нарваться, да еще и с вредным хозяином! Удрать уже не удастся, потому как около них начал кучковаться народ, с интересом ожидающий развязки. Не прошло и нескольких мигов, как они с Жужей оказались в самом центре людского круга под перекрестными взглядами зевак. Одно успокаивало, что теперь из луков стрелять не будут — еще попадут в кого!

— Ну, что молчишь? — настаивал князь. — Или в вашей Водской пятине[80] не принято отвечать за свои поступки?

— Да он с Обонежской[81], - сказал кто-то из толпы. — Вон, дикий, как хийси[82].

— А пес-то у него хорош!

— И шкура хорошая — нашему князю Ярицслэйву как раз на шапку! — сказал один из укушенных и посмотрел, словно ожидая поощрения, на нарядного дядьку.

«Вот тебе и сходил в Новгород», — уныло подумал Садко. — Слэйвин Ярицслэйв по слухам, доходившим до Ладоги, нрава был буйного, если не сказать — помешанного.

— Это пускай Олаф решает, — крикнул кто-то. — Его надо спросить. Он — власть.

— Ага, власть! А Ингегерду получить не сумел!

Дело оборачивалось конфликтом. Садко знал Ингегерду, даже видел разок, когда на праздник Красной Горки она пришла поглазеть кулачные бои. Говорили, сбежала она от мужа своего Ярицслэйва. Отец ее, Олаф Шётконунг, поступил в свое время по-свейски: назначил свадьбу дочери с Олафом, сыном Харальда Гренландца, а сам почему-то тайно под венец с Ярицслэйвом отправил. Против воли Ингегерды, потому что любили они с Олафом друг друга, говорят.

Конечно, кто такой Олаф? Знатного рода, но нищий, как церковная крыса. Папашка его, Гренландец, уплыл на закат, да обратно и не вернулся[83]. Сам же Олаф добывал себе состояние в Англии, рубясь, сначала за датчан против чиганистых баронов, потом уже за англо-саксов против всех, в том числе и датчан. Богатства особого не добыл, зато добыл себе имя.

Приехал жениться, а тут такой конфуз: уволок Ярицслэйв возлюбленную Ингегерду в Ливонию, где, словно спрут, опутал преступными связями землю, своими деньгами добиваясь власти. За ним в те времена уже был контроль над обширной Шелонской пятиной[84]. Но этого было мало, Деревская пятина[85] и Бежицкая[86] постепенно скатывались к сочувствию слэйвинскому князю. А что тут поделать? Слэйвинов развелось, как собак нерезаных, вдобавок попы, что из Батиханства, что из Византии, просочившись, принялись население охмурять. Поди, сохрани тут моральную стойкость!

Однако Ингегерда, прознав, что Олаф-то ее не сгинул в баталиях, Ярицслэйва послала так далеко, что дальше был только ее папашка, Шётконунг. Села на коня — и через день уже в Ладоге. А тут и Олаф подоспел. Да не один, а с сыном малолетним Магнусом, оставив в Свее жену Астрид, сводную сестру Ингегерды, которую навязал ему хитрый свейский сводник-отец.

Ярицслэйв понял сразу же, что дело — труба. Ливония восстанет, слэйвинов стряхнет в тартарары, мало не покажется. Надо было искать выход.

И он нашелся.

Сам Ярицслэйв, обернувшись князем, жил на берегу Ильмень-озера, в городище, прозванном Рюриковским — в Новгороде ему оседлость была противопоказана. Все-таки не представитель коренного населения. До города на резвом коне — сущий пустяк, два полета томагавка. Никто и не заметил, как в самом центре на правом берегу Волхова образовалась Ярицслэйвово Торговое Подворье. А где ночует князь — в апартаментах в Городище, либо в Палатах Подворья — никто и не проверял.

Кстати вобравшая в себя все студеные ключи речка Тарьета несла свои воды в непосредственной близости от нового стойбища слэйвинского князя. Потому Садко на него и нарвался, что никак не обойти.

— Эх, брат, — сказал тогда Ярицслэйв викингу. — Думаешь, нам, князьям, легко? Обманул меня свейский сводник, Ингегерду в жены пристроил. Дело прошлое. Но я тебе предлагаю отставить претензии и породниться.

— Это как? — удивился Олаф. — Одна жена на двоих?

— Да нет, что ты, что ты! — замахал руками князь, хотя глазки его маслянисто заблестели. — Предлагаю устроить торжественные крестины сына твоего Магнуса. А я буду крестным отцом. Вот и породнимся.

— Так крещеный он уже, — пожал плечами конунг. — Иначе бы и имени у него не было.

— Да не в этом дело! — раздул ноздри Ярицслэйв. — Пусть народ порадуется. Торжества устроим, колокольный звон, песни и пляски — все такое. Единение, братание, долой недопонимание. И я такой благодушный.

Олаф призадумался, а тут еще Ингегерда, прознав о предложении Ярицслэйва, вступилась за мировую. Уж если князь будет крестным отцом, то никак не сможет строить козни конунгу, его сыну, ну и ей.

Вот и покрестились. Через несколько лет, уже после трагической гибели Олафа при Стикластадире воевода его сына, Магнуса, прозванного Magnus den Gode[87], Добрыша Никитич, будет сызнова крестить Новгород, как велось от предков — огнем и мечом. Чтоб избавить от мерзости растления. Однако поздно.

Садко исподлобья глядел по сторонам. Ярицслэйв, услышав про Олафа, несколько изменился в лице, как-то незаметно отошел с первого плана, предоставляя людям возможность ругаться, не обращаясь к нему взглядами, как за поддержкой. Музыкант поступил таким же образом. Народ уже общался безо всяких посредников. Слэйвины схватились за ножи, ливонцы — за дубины.

Садко припустил вдоль реки, только пятки засверкали. Рядом бежал Жужа, уже нисколько не смущавшийся ни запахов, ни пространств. В противоположную от них сторону скорым шагом двигался Ярицслэйв со свитой. Он был слегка обескуражен разгоревшейся на пустом месте ссорой, однако сделал для себя вывод: рано еще ходить в народ, когда он недостаточно прорежен слэйвинами. Ливонию надо уничтожать, причем начать следует изнутри. Не он, так дети его и внуки доведут дело до конца. В спину им доносились слова перебранки, что означало: пока до драки дело не дошло.

— Ты еще скажи, что Ярицслэйв — хозяин Новгорода! — кричал кто-то.

— А ты скажи — Олаф! — надрывался в ответ другой человек.

— Он, между прочим, из Инглингов, — пробасил голос.

— Ага, правнук Фьёльнира, того, что утонул в чане с медовухой!

— Или Энунда, сына Ингвара Высокого, что шлялся по Эстонии, а потом делал просеки в лесах!

— Да нет, он сам и есть Гудрёд Охотник, пока еще не заколотый слугой своей жены!

За этими словами раздались раскаты хохота, смеялись все, даже слонявшиеся поблизости собаки. Что их развеселило? Садко узнать не пытался, впрочем, как и Ярицслэйв.

— А куда подевался парень этот, лив, либо кто он такой?

— И князь-то где?

— Да пес их знает!

— Во-во, и собака с ним была.

Садко пробрался ко двору Буслаевых, недоумевая: что за народ — то лается, то хохочет? У ворот его встретила нестарая еще женщина, Омельфа Тимофеевна, хозяйка дома с усталыми глазами. Тут же наскочил ее совсем юный сын Васька, показал Жуже кулак и спросил:

— Чем пахнет?

Пес осторожно понюхала детскую руку и вопросительно посмотрела на Садка. Тот пожал плечами, но на всякий случай предупредил Жужу:

— Все хорошо.

— Все равно мои коты сильнее твоей собаки, — сказал Васька и подбоченился, нахмурив брови и выпятив вперед нижнюю губу.

— А сколько их у тебя? — поинтересовался музыкант.

— Целых три человека! — гордо заявил мальчишка и для убедительности показал псу три оттопыренных пальца.

Жужа опять принюхался к ним, чуть шевеля черными ноздрями.

— Федя, Вася и Кузя, — объявил Васька. — Да ты сам гляди!

Садко и его пес оглянулись: ни ближайшей березе, почти что в кроне, сидели два кота и смотрели вдаль. Третий медленно покачивался рядом на тонком побеге ясеня взад-вперед, как маятник. Жужа подошел к раскачивающемуся стволу и задрал на него ногу. Кот осуждающе зарычал.

— Я с Ладоги, — обратился к хозяйке Садко. — Здравствуйте.

— Так я уже поняла, — ответила та, оглядела гостя и с легкой улыбкой добавила:

— А прежде у Садка имущества не было,

Одни были гусельки яровчаты[88].

— Я пригожусь, отработаю, — смутился музыкант.

— Да я не о том, — махнула рукой женщина. — Добро пожаловать.

Вот так и началась для обжанского рыбака Родиона Превысокого, ладожского музыканта Садка новая жизнь в Новом городе в стране, прозванной самим Папой, можно сказать — Римским, «Страной городов» — Гардарике.

Садко, вспоминая давно прошедшее время, даже сейчас заулыбался. Как бы ни было тогда одиноко, но всегда находился человек, или, даже — люди, которые в самую тоску-то и появлялись. Не считая, конечно, верного друга Жужи, ну и котов, Федю, Васю и Кузю, которые приняли их с собакой, как родного. Эти ребята всегда были готовы выслушать и кивнуть головой: «Правильно говоришь, человече, правильно».

А теперь — кто выслушает? Разве что камни эти на острове, прозванном Иерро, дальше которого только океан. Ничего в характере не меняется, вздыхал Садко, как в молодости нужна хоть малейшая доля соучастия, так и на старости лет то же самое. Только верный инструмент в руках, кантеле домашней, еще Пижимской, выделки. Так не ложится стих на струны.

Внезапно из-за скрытой в тени расселины, где клубился туман, выбежал человек. Садко с недоумением проследил за его движением: он очень резво, чуть ли не подпрыгивая, пробежал мимо камня, на котором тосковал музыкант, удалился на несколько десятков шагов, по дуге, не останавливаясь, повернулся вспять и также вприпрыжку вернулся мимо лива в туман.

Садко не поверил своим глазам. То, что сейчас было — не могло быть. Обман, на солнце, которого нет, перегрелся. Вообще-то, чужие здесь не ходят. Тем более, такие чужие. Мимо него пробежал самый обычный леший, какие водятся в его родных ливонских лесах.

Красный кушак, левая пола кафтана запахнута за правую, а не наоборот, как все носят. Обувь перепутана: правый сапог надет на левую ногу, левый — на правую. Глаза у него зеленые и горят, будто угли. Кожа отливает синеватым цветом, потому как кровь у него синяя. Бровей и ресниц не видно, корноухий — правого уха нет, волосы на голове зачесаны налево. Вне всякого сомнения — леший.

— Мда, Хийси, да в царстве Морского царя, да без леса — это, без всякого сомнения, самый лучший бред за прошедшие дни, — сказал Садко вслух, и прислушался к своему голосу. Звучал он нормально, звучал он естественно. Тогда музыкант провел рукой по струнам:

— Белый снег, серый лед на растрескавшейся земле.

Одеялом лоскутным на ней город в дорожной петле.

А над городом плывут облака, закрывая небесный свет.

А над городом желтый дым — городу две тысячи лет.

Прожитых под светом звезды по имени Солнце.

Две тысячи лет война, война без особых причин.

Война — дело молодых, лекарство против морщин.

Красная-красная кровь. Через час уже просто земля.

Через два на ней цветы и трава.

Через три она снова жива и согрета лучами звезды по имени Солнце.

Мы знаем, что так было всегда: кто судьбой больше любим,

Кто живет по законам другим, и кому умирать молодым.

Он не помнит слово «да» и слово «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имен,

И способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон.

И упасть опаленным звездой по имени Солнце[89].

Из тумана, в который скрылся Хийси, вышли Илейко Нурманин по прозвищу Чома, неизвестный человек с широкой улыбкой на устах и давешний бегун-леший.

— Я же говорил, — сказал Хийси. — Это самый настоящий Садко-купец, богатый гость.

2. Как Садко познакомился с Морским царем

Садко отложил свое кантеле и с интересом посмотрел на появившихся перед ним людей. «Какой странный оптический обман зрения!» — подумал он. — «Такие образы, такие характеры. Но почему бы жену мою не показать? Трое бородатых дядек — это хорошо. Но вот Чернава — это лучше».

— Эй, — сказал Хийси. — Ты меня не помнишь?

— Помню, — ответил Садко.

— А меня? — спросил Илейко.

— Помню.

— И меня? — поинтересовался Пермя.

— Да, — пожал плечами музыкант.

— Илейко, — обратился к спутнику леший. — Он сейчас и Андрея Первозванного вспомнит. Чего-то мозги у него набекрень.

— Или это не Садко, — сказал Илейко. — Норны морок на нас наслали.

— Надо ему по голове как следует стукнуть, — очень авторитетно заявил Пермя. — Тогда…

— Тогда я стану фиолетовым, — оборвал его музыкант. — Какого лешего меня по голове бить? Сами вы мороки. Где вы, парни, на берегу Ильмень-озера?

Троица непонимающе переглянулась. Ильмень? Новгород, что на Волхове стоит? Но природа вокруг была какая-то не такая: кусты — сплошные колючки, камни, обожженные солнцем почти до белого цвета, горы и запах моря.

— Ну, окажись мы на берегу Ильменя, я бы тоже удивился, — сказал Пермя. — Мы не должны быть ни там, ни здесь. Мы должны быть где-то в другом месте.

— А где? — поинтересовался Садко.

— У дерева Иггдрасиль, — ответил леший. — Мы же там все были?

— Так, парни, — сказал Илейко. — Надо бы нам разобраться. Я верю в вас, но не верю в Садка. Он не верит ни в кого из нас. Из этого следует, что нам подобает как-то договориться, принять решение, которое бы устроило всех.

В это время из тумана вышла лошадь, видимо, утомившаяся стоять в сырости, встряхнула своей гривой и мимо троих странников прошла к Садко, до сих пор сидевшему на камне. Она не стала тратить время на всякие разговоры — все равно по-лошадиному здесь никто не понимал, потянулась губами к руке музыканта, и тот, без раздумий, погладил ее по голове. Глаза его округлились, и он спросил тихим шепотом:

— Кто это?

— Это моя лошадь по имени Зараза, — ответил Илейко.

— Так она настоящая? — вопрос, достойный самого честного ответа.

— Парни, — сказал Пермя. — Похоже, мы куда-то попали.

— Кто вы? — Садко никак не мог выбраться из создавшегося образа: тугодум, тугоум и вообще — все туго.

Хийси подошел к нему и встал рядом с Заразой. Он пытливо смотрел музыканту в глаза.

— Старик, — сказал он. — Неужели забыл, как однажды зимой ты, еще только начинающий свою музыкальную жизнь в Новгороде, сам пришел ко мне. Ну, не ко мне, конечно, а к даме одной.

— Мишка! — обрадовался Садко и даже встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. — Мишка Торопанишка! Живой! Ну, да — это я предупредил тебя, чтоб уходил. Мне, вообще-то, Омельфа наказала. Иначе люди князя всякое могли учудить. Ну да ладно, дело прошлое. Илейко с тобой — вот диво! После Соловья-разбойника[90] о тебе и Сампсе легенды слагают. А с вами — кто?

Путники заулыбались — вроде бы музыкант в себя пришел. С таким и общаться можно.

— Имя наше Пермя Васильевич, — представился Наследник[91]. — Из Биармии я.

— Дела! — даже присвистнул Садко. Он поднялся с камня и обошел всех троих пришельцев, осматривая их с головы до ног. — Ну, вы парни, и попали!

— Куда? — хором спросили те.

Музыкант хотел что-то ответить, соответствующее моменту и настроению, но сдержал себя, и слова, готовые сорваться с языка, переложил на более культурный ответ.

— В такое место, откуда ни мне, ни вам, похоже, на сегодняшний день выхода нет. Мы с вами, братцы, на Геллеспидах, на самом краю Земли. И выбраться отсюда, пожалуй, посложнее, чем сюда попасть.

Где-то в горах раздался свист, ему в ответ, приглушенная расстоянием, прилетела не менее витиеватая трель. Такие звуки издавать могли только люди. Ну, или не совсем люди, но схожие с ними по строению тела, а особенно — горла, языка и мышц брюшного пресса, не говоря уже о языке, зубах и пальцах рук. Мишка тоже захотел свистнуть, чтоб было ясно, что и они не лыком шиты, но Садко вовремя прикрыл ему рот своей огромной ладонью.

— Не надо пока привлекать к себе внимание, — почему-то понизив голос, сказал он. — Для тебя — это просто свист, а для них — вся информация. Можно даже сказать — язык у них такой. Для разговоров с одной горы на другую. Пес его знает, что ты можешь насвистеть. Вдруг — смертельные оскорбления.

— Как это — насвистеть? — удивился леший. — Свист — он и в Африке свист.

— Может быть, в Африке и так — не знаю, не довелось бывать — но на Геллеспидах свист — это средство общения. Разговор такой, способ речи. Ясно?

— Стесняюсь спросить, — поднял руку, как на вече, Пермя. — Для кого это — для них?

Садко снова оглядел своих земляков, словно не решаясь, с чего бы начать, но ответил односложно:

— Гуанчи[92].

Но начинать рассказ о неведомых гуанчах следовало бы с совсем давних событий, имевших место в далеком Новгороде и случившихся с совсем другими людьми. Садко помнил о минувшем времени, будто это было вчера.

Переделав всю насущную работу в доме у вдовы Буслаевой, требующую физической силы и навыков, Садко, как ему это уже было привычно, отправился на Ильмень-озеро. Разведывательная миссия была необходима для того, чтобы создать для себя представление: где и какую рыбу можно ловить.

На востоке, у впадения в озеро речки Мста оказалось очень много любопытных, с точки зрения рыболова, мест. Вместе с Мстой множество маленьких ручьев поблизости от нее промыли себе русла в Ильмень, причем, температура воды у каждого была разной. Попадались и островки, до которых легко можно было добраться на лодке, а у этих клочков суши — омуты. Говорили знающие люди, что с юга Ильмени рыбы — вообще не переловить, но Садко к этим разговорам отнесся без особого доверия: каждый берег хвалит противоположный, а до него еще добраться надо. К тому же там берега заболочены, так что передвигаться по ним затруднительно. Впрочем, судак, линь, лещ, язь, голавль на севере точно такой же, как и на юге. А сиг и хариус — нет. Спустившийся из Ладожского озера по Волхову сиг предпочитает кормиться вблизи Мсты, нереститься здесь же и, соответственно, ловиться. Вкусней сига может быть только хариус.

Садко уже после первого посещения озера понял, что без рыбы маленькая семья Буслаевых не останется ни в какое время года. А Ильмень не обеднеет, даже если он, Садко, очень будет стараться. Даже если он только этим и будет заниматься. Но планы-то у него были другие.

Жужа приспособился дом караулить, не рассеивая свое внимание на бродивших во дворе по своим делам котов. Те эту жертву оценили высоко и пристрастились, в свою очередь, есть из собачьей кормушки. В общем, у животных был полный порядок.

А Садко, умудренный опытом прошлой жизни, совершил поход к главному музыканту Новгорода. Тот, как и ожидалось, сказался слишком занятым для общения с кантелистом, никому неизвестным. Ну, да мы не гордые, решил лив, дождавшись субботних распродаж у большого земляного вала. Присел возле мужичка, торговавшего горшками, испросил у него соизволения на игру развлечения ради и тронул струны.

— Stand Back!

Stand Back!

What are those dogs doing sniffing at my feet?

They're on to something, picking up

Picking up this heat, this heat

Give me steam

And how you feel to make it real

Real as anything you've seen

Get a life with this dreamer's dream[93]

Жужа, сопровождающий хозяина, недоуменно посмотрел на него, едва только Садко запел. Горшечник же от нечего делать начал отбивать ритм на одном из своих горшков. Словом, получилось хорошо, хотя народ в большинстве своем ничего не понял. Ну, не побили — и то ладно.

Потом лив сыграл народную песню: «Собака бывает кусачей только от жизни собачей». Жужа от изумления чуть в обморок не хлопнулся — собачья тема редко когда поднимается исполнителями. Садко сыграл тем временем еще одну лирическую композицию: «Человек — собаке друг, это знают все вокруг. Еще никто не замечал, чтобы хоть раз он зарычал». Горшечник в восторге захлопал в ладоши и подарил музыканту свой горшок. В смысле, самолично сделанный горшок, который при желании можно было приспособить под ночную вазу.

Лив от подарка, конечно, не отказался, хотя определил для себя нынешнее выступление, как некоммерческое. Надо было проверить свою возможность играть перед избалованной всякими талантами столичной публикой. Определить не то, как его радостно примут, а то, как он сам себя будет чувствовать. Что же — ничего страшного не произошло, хоть в лесу играй, хоть во дворе за забором перед Жужей, хоть в Ладоге на застолье — все едино. Перед публикой, конечно, интересней. Она, например, горшок может подарить.

Садко закончил на сегодня радостной песней: «Не дразните собак, ля-ля-ля-ля, ни собак, ни кошек», откланялся перед немногочисленными слушателями, вывел из ступора слегка обалдевшего пса, почесав того за ухом, и собрался уходить.

— Парень! — спросили его. — Имя-то у тебя имеется?

— Садко, — без ложной скромности ответствовал он. — К вашим услугам музыкант из Ладоги.

Они с Жужей ушли, оставив позади себя несколько человек, засомневавшихся «на чем это играл скальд: на домбре, кантеле, или просто на нервах»? Садко не стал развеивать никакие сомнения.

К тому же было уже некогда: именно сейчас, в конце весны, щука ловилась, как нельзя лучше. А вместе с щукой и хитрый брат хариус, готовящийся к нересту — желанная рыбацкая добыча — где-то ждал, чтобы изловиться. Не всем ловцам, конечно, удается его поймать, но пробуют все.

Садко к этому делу подошел со всей тщательностью, свойственной ему. Чего таскать пудами окуней и ершей из озера, если можно, тщательно все продумав и уповая на долю везения, вытащить снасть, а в ней, либо на ней — чудо-рыба. Кто как ее называет — forelli, mullonen, purolohi, rautu, tammukka, harjus — вкус у нее от этого менее изысканным не становится. Соответственно, спрос и цена.

В первый же вечер Садко, запустив живца, отловленного по такому случаю на мелководье, добыл не только судаков и щук, но и рыбу, с которой пришлось долго соперничать, вываживая ее к берегу. К нему на лодке даже подошли сочувствующие, настроенные вполне доброжелательно по случаю удачного щучьего промысла.

— Кого, паря, тащишь? — поинтересовались они.

— Вот вытащу — тогда и узнаю, — ответил Садко, уже слегка утомившись борьбой.

— А не русалку ли за хвост зацепил? — засмеялись с лодки.

— Или царя Морского за бороду? — сразу же развили тему.

Лив не мог отвечать, он, наконец-то, исхитрился и заставил рыбину глотнуть воздуха. Как известно, обитатели глубин это дело уважают не очень, потому что становятся вялыми и малоподвижными. Садко этим воспользовался и вытащил на берег пятнистую бурую зубастую особь в два локтя длиной.

— Taimen! — почти испуганно прокричал кто-то с лодки, и они тут же пристали к берегу: не каждый день можно наблюдать поединок кумжи[94] с человеком, в котором победа не за рыбой.

— Ай, да паря! — восхищались рыбаки, позабыв про своих щук. — Такая кумжа весь наш улов перетянет!

Садко ничего не отвечал, только улыбался и кивал головой. Его заставили признаться, где он живет, да чем еще занимается. На том все и разошлись: круги по воде, люди по домам и слухи по ушам. На следующее утро Садко проснулся знаменитым.

Не было таких праздников, чтобы его не приглашали сыграть на диковинных кантеле, или — гуслях, как иначе их еще называли. Музыкант, чтоб не вызывать неправильную реакцию у местной «творческой» гильдии, после каждого удачного концертного заработка засылал главарю процент малый, от которого тот, спесивый и гордый, не находил сил отказаться. А в прочее время Садко можно было найти на берегу озера, реки или ручья, где он изучал все: течение, омуты, температуру воды и дно, близость кустов и количество произрастающих кувшинок. Он делал отметки на своем берестяном свитке, который у него даже пытались выкрасть братья-рыболовы, но не смогли разобраться в тайнописи, используемой им, поэтому подбросили обратно.

Хозяйка Омельфа Тимофеевна даже заказы на рыбу принимать начала, чтоб, значит, сам музыкант-рыбак на это дело время свое драгоценно не тратил. К зиме она даже что-то наподобие лавки открыла, где желающие могли записаться на доставку рыбы, либо на музыку для праздника. Зимой у народа забот поубавилось, следовательно, праздников прибавилось. Садко трудился, не покладая рук.

Однако у популярности имеется еще и другая сторона, которая называется «людская зависть». Слухи об удачливом «богатом госте» дошли и до Ярицслэйва, который, оказывается, не забыл об их первой встрече. Князь без всяких колебаний решил: Садка нужно выжить из города, обмануть, обобрать и, желательно, уничтожить.

Возможностей у Ярицслэйва было больше, нежели у простых горожан. Он ими пользовался по своему усмотрению, не очень стесняясь в средствах. А горожанам некие неприметные люди намекали, что иметь дело с Садком нельзя. Нет, конечно, можно, но это может привести к нежелательным последствиям: ущербу здоровья, имущества и репутации.

Настал день, когда Омельфе Тимофеевне не поступило ни одного заказа на музыку. А потом этот день повторился еще раз и третий. Что-то было не так.

Садко, уже свыкшийся с мыслью, что его искусство дорогого стоит, стал себя чувствовать несколько некомфортно, будто его обворовали. Да еще это подлое душевное состояние: не нужен вам — ну, тогда я уйду, попробуйте без меня жить. К сожалению, без человека, даже самого выдающегося, человеческое общество выживать научилось, просто, быть может, по совсем другому, зачастую кривобокому, сценарию. Садко в глубине души это понимал, но наступить на горло своей песне не мог, точнее — пока не хотел. Гордость, наверно, заела.

Он спустился к берегу Ильменя, сопровождаемый верным псом, присел на камень, и тронул кантеле за струны. Звук, извлеченный им, показался отличным, нежели обычно. Садко заиграл, воодушевляясь: раньше такого звучания ему добиваться не удавалось.

— Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант.

Вода в озере, застывшая, словно зеркало, всколыхнулась и, словно издалека, раздались глухие удары колокола. Камень под музыкантом будто бы слегка потеплел.

— Расправил нервною рукой на шее темный бант.

Нет, определенно что-то происходило. Садко встал с камня, звучание кантеле сразу изменилось в сторону, если так можно сказать, заурядного. Хотя, с другой стороны, Жужа никаких намеков на беспокойство не проявлял. Впрочем, ему, возможно, слон на ухо наступил, чистоту музыки ценить не умеет.

— Подойди скорей поближе, чтобы лучше слышать, если ты еще не слишком пьян. [95]

Определенно: и далекий колокол торжественно бьет, и камень теплый, и вода в озере заволновалась, словно от брошенного в нее булыжника.

— Так это камень с кантеле резонирует! — оборвал свою песнь музыкант. — Это же бел-горюч камень для музыки!

Садко облегченно вздохнул от осенившей его разгадки, но настроение играть как-то уменьшилось. Он убрал инструмент и ушел, даже ни разу не оглянувшись. Поэтому лив и не заметил, что вода успокоилась, колокол стих, бел-горюч камень остыл — все сделалось, как прежде. Вообще-то не все: камень сам по себе слегка сдвинулся к озеру, и вокруг его образовалась тонкая полоска тумана, словно опоясывающий обруч. Где-то в озере плеснула большая рыба, не иначе — таймень-кумжа, и туман осел наземь, будто испугавшись. Только его и видели.

Далее с заказами сделалось совсем туго. И рыба оказалась никому не нужна. Садко расстроился еще пуще. Несмотря на успокаивающие разговоры хозяйки, он понимал, что раз ситуация пошла в таком направлении, то самостоятельно она не разрешится. Надо было что-то делать.

Взяв с собой инструмент и собаку, опять пошел к интересному камню. Может быть, здесь, вдалеке от людей и ближе к природе, матери нашей, какая-нибудь идея придет в голову. Он сыграл, сам наслаждаясь звучанием, несколько песен, отмечая про себя, что все повторяется: и гул колокола, и колыхание озера, и теплота каменного сиденья. Однако в голову, как на грех, никакие мысли не лезли. Нет, конечно, пришла на ум одна мыслишка, но она была очень оригинальной: найти кого-нибудь и побить. Вот только кого? Он даже спросил у Жужи, но тот покрутил по сторонам лобастой головой, поискал угрозу, таковую не обнаружил и только пожал плечами: пес его знает — кого.

Садко вернулся в город и ударился, было, в поиски своей потенциальной жертвы, но все как-то не складывалось. Бить кого-то, без сомнения, надо, вот только вырисовывалась странная картина — лупить надо всех. Кроме себя, конечно, Омельфы Тимофеевны, Васьки, собаки Жужи и знакомой по единому крову троице котов.

В третий раз пошел Садко на берег Ильмень-озера. Пес сейчас же свернулся клубком и уснул, с озера медленно накатывал туман, так что и поверхности воды в скором времени стало не видно. Музыкант тронул струны:

— А не спеть ли нам песню о любви?

А не выдумать ли новый жанр?

Под попсовый мотив и стихи,

И всю жизнь получать гонорар. [96]

Воздух над озером дрогнул в каком-то мерцании или колебании. Вообще-то Ильмень нередко выдает над собой миражи, оправдывая свое название[97]. Но на этот раз образ, застывший над самой водой, оказался совсем диковинным, потому что он имел синие глаза, светлые волосы, рыжую бороду, пурпурную легкую материю, накинутую на могучие плечи. Да, вдобавок ко всему, этот образ мог еще и говорить на старом полузабытом всеми корписелькинском диалекте.

— Хорошо играешь, — сказал великан.

Садко в ответ только пожал плечами — ему было как-то стеснительно разговаривать с воздухом, какой бы вид он ни принимал. Вот бы кого-нибудь спросить: мнится ему одному видение, либо нет? Но верный пес спал без задних ног, а больше никого не было.

— Не знаю, чем тебя пожаловать за утехи твои великие? — спросил мираж.

Музыкант для порядка откашлялся и ответил:

— Ну, спасибо, конечно, за добрые слова. Я бы еще сыграл для тебя, только вот не знаю, как величать?

А про себя подумал: «Ой, лукавлю — это же называется сумасшествие, или белая горячка, либо и то, и другое вместе».

— А величай меня просто: царь. Морской царь.

«Отлично», — подумал Садко. — «Именно царя мне в голове и не хватало». Но вслух сказал другое:

— Если дашь мне совет, как быть, то буду играть для тебя, хоть целую неделю.

— А что же ты не спросил бессчетную золотую казну? — удивился царь и заколебался в воздухе, словно, дым на ветру.

— Так лучше уж самому заработать, нежели у Царя выпрашивать.

— Верно, — сказал мираж. — Какие сложности?

Садко, как мог, в двух словах, описал свою проблему, которая для него самого, вдруг, стало более понятна.

— А ты побейся об заклад на то, что лучше всего умеешь делать, — сразу же предложил Царь. — Не о музыке я говорю, а о том, что можно руками потрогать и глазами увидать. Понял?

— Понял, — обрадовался Садко, которому действительно стало ясно, что и где нужно делать.

— Не могу дольше с тобою разговаривать, — сокрушенно заметил мираж. — Тяжело дается это. Но ты приходи на бел-горюч камень, тогда мы все тебя услышим и порадуемся твоему искусству.

— Кто это — мы?

— Еще условие: окажешься в теплых морях, жду тебя к себе. Сам обещал неделю играть, — игнорируя вопрос, сказал Царь, заколебался и рассыпался на маленькие облачка тумана.

Садко еще постоял в задумчивости, посмотрел в озеро, потом подобрал с берега маленький камешек и бросил его прямо в туман. Тот булькнул в воду, отчего проснулся пес Жужа и начал с хрустом потягиваться.

— Ну, что — пошли домой? — спросил его Садко. — Нас ждут великие дела.

Собака в ответ пару раз вильнула хвостом, и они пошли в Новгород.

3. Заклад

К Ярицслэйву на прием попасть было трудно: слишком многим людям приходилось объяснять суть вопроса. Все эти люди хмурились с солидным выражением лица и не решались принять какое-то решения.

— Да вы скажите ему, что Садко пришел, предложение у меня к нему, от которого трудно отказаться.

Музыкант, проговорив возле озера вслух свою ситуацию, понял, откуда ветер дует. В реальность Морского Царя он все-таки верил с трудом. Даже несмотря на то, что бел-горюч камень сам по себе сдвинулся к воде почти на полшага.

— Какое-такое предложение? — выспрашивали князьи люди.

— Вот ему-то и скажу, — упорствовал лив. — А не доложите ему — пеняйте на себя.

Лишь только к вечеру вопрос решился: его ввели в залу, где уже порядком наполнившийся брагой Ярицслэйв ужинал со сподвижниками. С первой их встречи после собачьей свары князь мало изменился. Разве что нос стал еще более хищным, похожим на клюв.

— Ну? — попробовал грозно рыкнуть Ярицслэйв. Это ему удалось, правда, только наполовину: от звука его строгого голоса кто-то из сотрапезников опрокинул на себя кубок с бражкой. Раздались жиденькие смешки, поэтому должного эффекта не получилось.

— Какой тебе прок, князь, вмешиваться в мою жизнь? — без всяких лишних слов перешел к делу Садко.

— Что? — нахмурился Ярицслэйв. — Делаю, что пожелаю!

— Нет, я имел в виду другое, — музыкант постарался смягчить нарастающий гнев слэйвина. — Разве будет тебе какая выгода с этого?

Князь готов был прокричать что-то злобное, но передумал, уловив, видать, какой-то смысл в прозвучавшем вопросе.

— Что ты можешь предложить? — поинтересовался он.

— Заклад, — ответил Садко, и все присутствующие за столом впервые с интересом посмотрели на лива.

— А что у тебя есть? — спросил, уже с некоторым интересом, Ярицслэйв.

— Жизнь, — пожал плечами музыкант. — Как говорится, «ударим-ка о велик заклад: заложу свою буйну голову»[98].

Гости князя рассмеялись, будто это была самая забавная шутка сегодняшнего вечера. Только сам он не усмехнулся.

— Идет, — сказал Ярицслэйв, и сотрапезники за столом мгновенно притихли. — Что с меня? И на что будем спор держать?

— На рыбу, — ответил Садко. — Ты заказываешь — я ловлю.

Люди за столом сразу же живо начали обсуждать, какую бы диковинную добычу им испросить. Шумели, перебивали друг друга, предлагая, каждый свой вариант. Кто-то выкрикнул: «Рыбу золото-перо», за это название ухватился еще кто-то, потом еще. Наконец, сам князь произнес, принимая решение:

— Ты ловишь Рыбу Золото-перо.

— Изволь, — согласился лив. Он предполагал, что Ярицслэйв выберет что-нибудь редкое, при этом, конечно, рассчитывая, что обойдется без капризов: поймай то, не знаю что. В противном случае пришлось бы доказывать, что у них спор, а не заведомое надувательство. Про Рыбу Золото-перо он слыхал, о ней, бывало, слэйвины распространялись. Круто у них считалось, понтово. — Только что взамен?

— А мою лавку с товаром не хочешь? — встрял в разговор самый пьяный, потому — самый отважный.

— И мою! — встал со своего места и набычился другой.

— И мою! — хлопнул кулаком по столу третий.

Остальные, вероятно не столь залитые алкоголем, воздержались.

— Ну, что? — довольно ухмыльнулся Ярицслэйв. — Три Рыбы Золото-перо против трех лавок с товаром? А не словишь — голова с плеч, будто ее и не было.

И радостно засмеялся противным лающим смехом. Все за столом подхватили.

Что же, больше разговаривать было не о чем, пора вязать «шелковый невод», или satka[99], как его еще называли ливонцы. Садко повернулся на выход, но тут в спину ему донеслись слова:

— До утра тебе срок. Завтра на Присутственное место в Детинце рыбу доставишь, опять же — Судейский городок поблизости. Там и решим наш спор. Люди тому свидетели!

Люди согласно заквакали, захрюкали и заблеяли.

«Вот я попал, черт побери! Спасибо Царю Морскому!» — подумал Садко, и сразу же эта мысль вытеснилась другой. — «Сидят за столом, как сычи, дуются, хвастают, а музыкантов для пищи духовной не пригласили. Во, народ!»

Но едва только он открыл дверь, как нос к носу столкнулся с целой ватагой черномазой публики. Точнее — артистов, потому как мужчины и женщины, одетые в пестрые и неопрятные одежды, несли бубны, дудки и еще маленького удрученного медведя.

«Чиганы!» — догадался Садко и вздохнул. Да, эта орава сейчас повеселит застолье, поорет песни, что «к нам приехал, к нам приехал князь Володя дорогой», в тамтамы постучит, в дуду подует, а бедный медведь, кряхтя, попрыгает на задних лапах. Весело и душевно! Эти певцы только коней воровать умеют, а певицы — чужие деньги на базарах прикарманивать. Хороший вкус у слэйвинов, нечего сказать. «Ну, да пес с ними. У меня теперь задача поважней, нежели чиганов заезжих критиковать».

Садко не ожидал, что временные рамки окажутся столь жесткими. Теперь новую снасть подготовить — никак не успеть. Да и к Ильменю идти — лишние траты драгоценного времени. Скоро закат, одно радует, что ночи не такие темные в связи с началом лета, можно попытать изловить удачу за хвост. Хорошо, что не сигов князь заказал — иначе пришлось бы помучиться. Их, как известно, ловить лучше всего перед нерестом, который совпадает с ледоставом, но и опаснее всего. Промысел сигов всегда сопровождался жертвами среди рыбаков.

— Василий! — сказал он парню, сидевшему во дворе и наставлявшему на верный путь Жужу. — А не пойти ли нам с тобою на рыбалку?

— Когда? — живо откликнулся тот, сразу скормив собаке все средство наставления.

— А прямо сейчас, — ответил Садко. — Только мне твоя помощь нужна.

Уже через несколько мгновений Василий бежал к берегу Волхова, вооружившись сачком и ведром. Рядом скакал, как горный козел, Жужа, забегая то справа, то слева от мальца.

Поймать Рыбу Золото-перо, вообще-то, можно, как и любую тварь, если она, конечно, существует в природе. Предположить, что она как раз сейчас заходит в чистые холодные стремительные реки для нереста, соблюдая вековой порядок, закинуть удочку — и все: сиди, жди. Глядишь, и клюнет что-нибудь. Вот словить аж три рыбины, да еще и до утра — это, практически, невыполнимо. Редкая рыба, что и говорить, сродни ильменьскому тайменю, но ценнее. Одно название «Золото-перо», что так любят произносить слэйвинские рыбаки, чего стоит.

Садко не стал дожидаться возвращения Василия, а спустился прямо у дома на берег реки Tarjeta. Слэйвины переиначили название в «Тарьец» а потом вообще — в «Тарасовец», но скрывающиеся в холодных быстрых водах рыбы об этом не знали, особенно та, что предпочитала именно эти условия для метания икры — вожделенная Рыба Золото-перо. Если она где-нибудь пасется, то только в этом широком ручье, где даже в самое жаркое лето вода остается очень бодрящей, не вполне комфортной для человеческого купания. По крайней мере — добровольного.

Поймать рыбу — это полдела. Ее еще надо как-то сохранить, чтоб она, так сказать, не потеряла своего товарного вида. Иначе можно оказаться в весьма щекотливой ситуации.

Добыл, к примеру, на охоте шикарного блистающего перьями павлина, одному коллеге отдал перо, другому. Ночью часть перьев сама повылезала по какой-то причине, пришел домой под вечер следующего дня, показываешь жене: принес тебе павлина. Жена, конечно, возражать не станет, но вот ее мама, в простонародье — теща, возмутится: если каждую ободранную курицу павлином величать, то пора лечиться от алкогольной зависимости. И давай семью разрушать с новой энергией, присущей только тещам.

Поэтому Садко в первую очередь, стараясь не обращать внимания на закатывающееся за Кремль солнце, создал в ручье загон, куда можно было поместить любую рыбу, если она, конечно, не величиной с человека. Закончив с постройкой, продрогнув до костей — стоять в речке-ручье пришлось босиком — он побегал по берегу взад-вперед «для сугрева», определяя, где бы он стоял в засаде, если бы был рыбой. Выше по течению такое место в наличии имелось.

Если именно здесь под водой не пряталась Рыба Золото-перо, то тогда ее в Тарьеце вообще нет.

Садко забросил свой видавший виды невод, штопанный-перештопанный, и принялся его осторожно вываживать, холодея сердцем не от студеной водицы, а от мысли, что облажается, и — прощай голова. Сначала ему показалось, что зацепился за камень, но потом эту мысль от себя отбросил: камень не будет дергаться и тащить снасть против течения. А затем он, забыв обо всем вокруг себя, начал борьбу с попавшейся рыбой, молясь, чтоб это была не какая-нибудь уклейка-переросток, либо ерш, отъевшийся до размеров столетнего сома.

Васька с ведром, полным всякой рыбной мелочи, выловленной сачком на мелководье, замер, завороженный зрелищем. В его воображении Садко сейчас сражался с водяным, забравшимся в их речку, чтобы потом, ночью, вылезти и утащить его, и его котов, и собаку, и маму в омут. Омутов в Тарьеце отродясь не было, но это неважно. Важно то, что Садко, наконец, овладел своим неводом настолько надежно, что выбросил бившуюся в нем рыбину на берег.

Музыкант оттер тыльной стороной ладони пот со лба и пошевелил ячеи своей сетки. Проявившийся бок рыбы отливал радужным блеском.

— Есть, — сказал он Василию и, подхватившись с трепещущим уловом, побежал к своему пустому загону.

К удивлению мальчишки он выпустил в него рыбу, та сразу же прошла вдоль стенок, словно пробуя их на прочность, быстро и мощно изгибаясь всем телом.

— А мы не отнесем ее к маме? — удивился парень.

— Нам еще нужно парочку таких же поймать, — ответил рыбак. — А потом вместе с тобою доставим их князю Ярицслэйву. Так что пусть пока улов тут поплавает. Думаю, мама не обидится.

Потом они вдвоем, если не считать невозмутимого Жужу, поднялись еще выше по течению, Садко расположил Ваську в нужном месте и предложил тому выпускать в воду мелких рыбешек, одну за другой. Сам отдалился на три десятка шагов, обогнул свисающий над ручьем ивовый куст и осторожно завел на всю ширину свой невод.

Мальки скатывались вниз, кто как — некоторые кверху пузом, иные принимались носиться от одного берега к другому, как ошпаренные. Ну, да — вода-то не сахар, бодрит.

Когда ведро Василия опустело, лив по-прежнему водил своим неводом вправо-влево — никаких зацепов. Солнце бросило прощальный луч не совсем зеленого цвета[100] и скрылось. Покой наваливался на землю, как сон на бдящего часового. Однако Садко не сдавался, хотя надежда, увы, таяла с каждым движением невода.

Уже Жужа на берегу демонстративно зевнул, а маленький Васька потер кулачками глаза. Все, опыт не удался. Рыбак замер, сеть начала расправляться по течению, как вдруг, легкий толчок, словно что-то задело снасть. Садко тут же прыгнул в воду, как камышовый кот, охотящийся на водяную крысу. Он даже не раздумывал ни о чем, стараясь мгновенно охватить своим неводом максимально большую площадь. И, стоя на коленях в холодном потоке, почувствовал, как что-то забилось в снасти. В мгновение ока он выбрался на берег, вытаскивая вместе с собой добычу, чья чешуя в наступивших сумерках ничем радужным не отсвечивала. Но Садко был уверен, что попалось именно то, что ему было необходимо. Пусть, не такого внушительного размера, как первый трофей, но тут дело не в весе, дело — в головах. А их на данный момент было две плюс еще одна, человеческая. И до завтрашнего утра, опять-таки, остро необходимо добыть третью, рыбью, чтоб не потерять свою, родную.

Он отправил своих помощников спать: Василий безрадостно ушел, а Жужа никуда не отправился, свернулся клубком и сказал всем «спокойной ночи», укрыв нос хвостом. Сам же Садко, переодевшись в сухую одежду, принялся караулить добычу, которая лениво шевелила плавниками в своем загоне.

Всякое бывает — набредет какая-нибудь голодная тварь, слопает деликатес за милую душу и спасибо не скажет.

А что скажет?

«Дурень ты, Родя!» — вот что. — «Веришь князю слэйвинскому? Да лучше бы мне, голодной твари, дал рыбу-то — уж больше бы проку было!»

Но Садко не сидел сиднем над своим уловом, он вытаскивал из земли в палец толщиной червей-выползков, ловил каких-то отсвечивающих гнилостной зеленью жуков, смешивал все это с рыбной мукой и разбрасывал по разным приглянувшимся ему участкам реки. Прикармливал. Также запустил по поверхности несколько крючков на лесах, на которых недовольно шевелились ночные бабочки. Зажег факел и, вооружившись острогой, ждал, кто приплывет на свет. Приплыл налим, величиной с сома, вылетел на берег, пронзенный, и даже не шевельнулся. Садко сразу же изменил стратегию: мертвая рыба была менее полезна. Он взял Васькин сачок и выудил неизвестно как забредшую в эти воды щуку. Тотчас же дернулась леса, после короткой борьбы черный, как головешка, голавль открыл в руках рыбака свой рот и приказал всем долго жить.

Лишь только Рыба Золото-перо где-то спала и не ловилась, падла. Но Садко не отчаивался: едва пробьются через Большой земляной вал первые лучи солнца, и туман упадет на реку — рыба будет, ее не может не быть. Пригонит по навьей туманной дорожке сам Морской Царь, не позволит пропасть музыканту.

Садко наблюдал за своим загоном: пленники замерли, словно уснули. Может, и прочие сородичи, что на воле, сейчас также недвижимы, блуждая где-то в своих рыбьих грезах? Никому не попадалась в черте Новгорода редкая рыба, тем более — две. Про три штуки и разговор не велся. Может быть, никто и не пытался — все на Ильмень ходили, там возможности больше.

Поутру, когда Садко уже не один раз исходил берега Тарьеца до Волхова и обратно, ему все-таки улыбнулась удача. Как раз возле двух церквей: Ильи, да Петра и Павла, что позднее слэйвинами будут называться «на Славне» — он неожиданно подсек на лесу могучую рыбину, позарившуюся на мохнатую, похожую на разросшуюся моль, бабочку.

Туман стелился над рекой, Садко сбирался забросить невод, но увидел, как с достаточно громким плеском его наживка ушла под воду. Едва успел перехватиться за лесу, как сердце радостно забилось: так себя вести могла только одна рыба. Та, которая сейчас ему была нужна до зарезу. «Ай, спасибо, Морской Царь», — подумал он. — «Не бросил в трудное время!» Дальше уже все мысли сбились в кучу, из которой сформировалась только одна: «Не упустить!»

Садко боролся со своей драгоценной добычей, полностью отрешившись от действительности. А она была такова: в столь ранний час народу возле церквей было полно, и он, этот народ, не оставил без внимания спектакль под названием «Рыбацкое счастье». Кто-то признал в рыбаке музыканта Садко, ладожского гостя, кто-то посчитал долгом объяснить окружающим: «Смотри, смотри — тянет!», а кто-то, наиболее продвинутый, присвистнул: «Неужели на спор старается?»

К Садко со стороны Волхова суетливо приблизился какой-то мужичонка, норовя все время оказаться на пути лива. Он тоже был рыбак, удачно наловивший на зорьке окуней, подлещиков и даже парочку огромных, как масленичные блины, линей. Однако все его рыбацкое счастье, казалось, померкло в сравнении с тем, что сейчас тянул этот парень.

Садко едва не упал, почти наступив на этого мужичка, то ли вепса, то ли чудина. Но вываживать свою рыбу не прекратил — у него и в мыслях не было, что кто-то ему будет мешать. А у кого-то такие мысли явно присутствовали.

— Что, паря, рыбу поймал? — очень остроумно спросил мужичок.

Нет, блин, просто так по берегу с лесой бегаю, зарядка, утренняя гимнастика. Садко не удосужился на ответ. Рыба слегка подустала, поэтому можно было потихоньку подводить ее к берегу.

— А уловом разве не надо делиться? — мужичонка никак не мог угомониться. — Рыбацкое товарищество и все такое?

Лив снова не ответил, заставив, наконец, свою добычу хватануть воздуха ртом. Он увидел свой улов и внутренне возликовал: поистине царская рыба. Мужичок тоже увидел, кого тащит парень, а увидев — полностью потерял самообладание. Больше не в силах сдерживаться, он ухватился за руку Садка. Будь, что будет, лишь бы такая рыбина этому выскочке не досталась!

Музыкант не дрогнул, он не имел на это право. Он подтаскивал свой трофей к берегу, а на локте, вцепившись мертвой хваткой, висел коллега-рыбак. И никак подлеца не стряхнуть. Висит, даже ноги поджал под себя, и тоненьким голосом причитает:

— Караул! Грабють!

Хорошо, что добыча не понимает человеческого языка, не то возмутилась бы. А так — оказалась все-таки на берегу, немая, как рыба.

— Какие нервные лица — быть беде.

Я помню: было небо, я не помню — где.

Мы встретимся снова, мы скажем «привет».

В этом есть что-то не то.

Но рок-н-ролл мертв, а я еще нет, [101]

— пропел Садко и поднял рыбину над головой, отступая одновременно вглубь берега. Радужные бока ее заблестели под лучами восходящего солнца. Народ у церквей дружно вздохнул в восхищении.

Музыкант скорым шагом отправился к дому Буслаевых, все также высоко держа руки с добычей. Идти было отчего-то затруднительно. Это мужичонка никак не мог отстать.

Садко встряхнулся, как собака, и «товарищ» отлетел в сторону, но корысти своей не оставил. С безумными глазами и непонятным протяжным кличем «ииии» он снова прыгнул на лива. Однако клич совсем скоро оборвался: «ить» — и смолк. Мужичонка завалился на землю, держась обеими руками за причинное место. Садко угодил ногой, особо не целясь и без церемоний. Некогда, пора в Детинец на тот берег Волхова переправляться.

Поднятый по тревоге Василий обрадовался возможности помочь, тем более что предстояла встреча с самим слэйвинским князем, который, говорят, умеет в черта превращаться, потому что сам и есть черт. Они вдвоем погрузили на небольшую тачку бочонок, заполнили его водой и уже в нее запустили трех рыбин, к счастью, не сгинувших в пасти «голодной твари» из ночи.

Садко потащил тачку, а Василий с Жужей побежали рядом, нарезая вокруг нее круги, не в силах скрывать радостного возбуждения. Маленькому Буслаеву уступали дорогу взрослые прохожие, а псу — прочие собаки стеснялись взглянуть в глаза, предпочитая медленно отступить куда-нибудь в тень или под сарай. Казалось, весь город знал и радовался успеху Садка.

4. Заклад (продолжение)

Потребовалось некоторое время, чтобы переправиться через реку, но музыкант был уверен, что на Присутственное место не опоздает. Его несколько смутило то, что народу там собралось преизрядно, несмотря на ранний час. Князь Ярицслэйв восседал на почетном месте и водил хищным носом вправо-влево, словно принюхиваясь. Рядом — бояре, аналог безумных английских баронов. И даже женщины были, точнее — одна женщина. Ее глаза были абсолютно белые и наводили на мысль, что дома у нее не все, а если и все — то дом сумасшедший.

Троица заложивших свои лавки купцов тоже хмурилась поблизости. Они еще не полностью протрезвели, но уже осознали содеянное. Рядом с ними в красной рубахе скалился человек с топором, подчеркивая всю серьезность происходящего.

— Садко! — зашумела толпа. — Уже идет! Гляди!

Народ расступился, освобождая проход к князю. Тот свысока негромко поинтересовался:

— Ну?

Однако его голос услышали все, прекратив прочие разговоры. Наступила тишина, так что стали слышны шорох перьев и воркованье подлых птиц голубей на постройках Судейского городка.

— Заклад остается в силе? — тоже, не пытаясь показать вежливость и учтивость, ответил вопросом лив.

Троица купцов недовольно зашевелилась. От них, казалось, даже друзья-товарищи по купеческому делу дистанцировались, как от чумных.

— Добыл? — спросил Ярицслэйв.

Садко сунул руку в бочку, с трудом поймал одну из рыбин и поднял ее, извивающуюся, над головой. Яркое утреннее солнце заиграло радугой на чешуйчатых боках.

— Ух ты, Рыба Золото-перо, — вырвался вздох восхищения у собравшихся. — Kulta-puro kala![102]

— Нет! — взвизгнул, вдруг, один из купцов. — Я спорил на чудо! Где перо у этой puro?

Слэйвины зачастую отказывались признавать очевидное. Обычай, наверно, такой. Природа для них — всего лишь источник обогащения, да еще понты: «у меня красивее, чем у тебя, потому что комаров нет, и павлины бегают». Они не могут видеть суть, им доступно лишь обозрение выгоды. Чудо — это когда у рыбы перья золотые выросли, их отстричь, продать, а рыбу — съесть. Польза! А что можно взять с обычных puro, которых любой дурак наловить сумеет? Только уху. Но сама по себе purolohi — это уже чудо. Она могуча, она красива, она редка, черт побери. Тем более в городских стенах. Народ опять зашумел.

— И где прочие рыбы? — сохраняя самообладание, спросил князь.

Садко положил продемонстрированный экземпляр Ваське в корзину, долго водил в воде руками, наконец, изловил и вторую рыбу. Она оказалась чуть меньше по размерам, но была все той же Рыбой Золото-перо. Третью же рыбину вытащить все никак не удавалось. Один из купцов, теряя терпение, подскочил и опрокинул бочку под ноги. Садко поднял последнюю, самую крупную форель. Она успела извозиться в грязи, поэтому выглядела непрезентабельно.

— Это — не то! — закричал купец. — Она не блестит!

— Дурак! — крикнули ему из толпы.

Садко отправил рыбу в корзину к Ваське и предложил тому пробираться к выходу. Нечего мальцу здесь больше смотреть. А форель никто не договаривался князю отдавать, лучше Омельфа Тимофеевна ей займется.

— Я свою часть Заклада выполнил, — наконец, выпрямившись, обратился к Ярицслэйву Садко. — Теперь твой черед.

Народ опять притих. Все взоры — на князя. Тот криво усмехнулся, махнул кому-то рукой в толпу и спросил:

— Это кто?

Перед Садком два дюжих парня держали за руки утреннего рыбака. Тот слабо извивался и как-то по-щенячьи хныкал. Его-то зачем приволокли? Этот вопрос разрешился сразу же. Перед этой троицей выскочила женщина в сбившемся платке, так что одно ухо было выставлено, словно для того, чтобы лучше слышать. Она без всяких вступлений закричала на самой высокой ноте, какую могла одолеть, указывая пальцем на лива и кивая головой назад на мужичонку. Вопила она на коткаярвском языке, так что иногда смысл некоторых слов ускользал. Но в целом картина складывалась более-менее понятной.

— Убили! — возвещала дамочка. — До смерти убили моего мужа, весь улов отобрали, теперь детки мои голодные, сирые и несчастные. А этот убийца ныне рыбу нашу драгоценную светлому князю продает. Отрубить ему руки-ноги, кровопийце, а потом — голову.

— Кому отрубить-то? — спросил Садко. — Князю?

— Да чтоб ты сдох! — взвилась женщина. — Тебя казнить! Дайте мне топор, я сама его порублю!

Кто-то в народе засмеялся, кто-то принялся переговариваться. Ярицслэйв поднял вверх руку, привлекая к себе внимание.

— Итак, горожане, вы видите, что Садко — вор, — сказал он. — Эта женщина — ему судья.

Музыкант вздрогнул, словно от удара по лицу: женщина, да еще и судья! Не могут женщины судить — не в их это природе. А если судит, выносит какой-то приговор, кем бы она ни была, то не женщина это уже, а сука[103], самое злобное человеческое существо.

— Я не верю, что этот вор поймал рыбу, — тем временем продолжал Ярицслэйв. — Я верю, что он ее украл у этого честного рыбака. А раз украл, то и казнить его немедля.

— Это за что же казнить-то? — выкрикнули из толпы. — За рыбу?

— За уговор! — пронзительно прокричал князь. — Кто-то может возразить?

— Я возражу! — глухой голос, словно из бочки. Народ расступился, и стало видно говорившего: богатырского сложения мужчину с длинными густыми волосами, откинутыми за спину. — Я, Сампса, возражаю. И объявляю все твои слова ложью. А тебя, Ярицслэйв — вором.

Князь не успел возмутиться, как еще один голос прогремел, не слабее предыдущего.

— И я возражу! Ты вор, князь. Таково слово Мики Селяниновича!

К ним дернулись из толпы какие-то люди, обрастая на ходу, кто ножом, кто — дубьем. Их было почти с десяток человек, кто-то ахнул: «Русы!» Но в панику никто не обратился — привычные в Новгороде люди к разным потрясениям. В том числе и к объявлению князя «вором» и к дракам между спорщиками.

Садко не стал медлить, а пошел прямиком к князю. Пришлось, правда, увернуться от шипастой палки, пронесшейся рядом с ухом, а потом локтем ударить в лицо нападавшего, чтоб тому неповадно было. Но противник удар выдержал, каким-то образом извернувшись, но не выдержал захват лива — одной рукой за мошну, другой — за горло. Поднявшись таким образом над головами, он выронил свое оружие и улетел куда-то под ноги мужику в красной рубахе с топором в руках. Тот только скривился и переложил топор с плеча на плечо.

В тот же миг с правого боку случилась какая-то сумятица, и смутно знакомый голос произнес практически в ухо:

— По сторонам глядеть разучился?

Садко обернулся и увидел Сеньку-Заразу, кулачного чемпиона Ладоги[104], сжимающего в своих объятьях жилистого мужика с ножом в кулаке. Мужик пытался этим ножом достать своего противника, а перед этим, вероятно, метил воткнуть его в спину Садку. Лив ткнул убийцу костяшками пальцев в горло, и тот сразу же обмяк, потеряв интерес к происходящему.

— Вот это потеха! — раздался чей-то веселый голос из народа. — Знатное судилище ты устроил, князь.

— А баба-то где? — крикнул кто-то из другого конца. — Куда сука-то смылась?

— Ушла рыбачить, чтоб детей сирых кормить.

Ни склочной женщины, ни ее «убитого» мужа на Присутственном месте уже не было, удрали, только пыль из-под ног. Но прочая толпа не расходилась, даже несмотря на реальную угрозу получить по голове от русов, либо противостоящих им ливонцев. Сампса, Мика, Сенька и сам Садко давали отпор отряду убийц, арендованному князем Ярицслэйвом у князя Владимира. Народ любил зрелища во все времена, превращаясь в зевак, падких до любых несчастий с соседями. Как говорится: «Nothing captured human interest like human tragedy»[105].

Русы, даже специально заточенные годами тренировок, не могли справиться с четырьмя человеками. Те были или слишком могучи, как Сампса и Мика, либо слишком искусны, как Сенька, либо за правду, как Садко.

Ярицслэйв тоже не спешил уходить. К объявлению себя, любимого, «вором» он отнесся философски, не впервой уже доводилось слышать это слово. Он и не думал, что за небогатого музыканта, совсем невластного, кто-то пожелает вступиться. Дикий город Новгород, ливонский, так его растак, но богатый! И перспективный. Настанет время, о Ливонии никто и не вспомнит, а вот слэйвины останутся в памяти навсегда, как могучая сила, покорившая весь мир.

Тем временем слух о судилище и потасовке долетел до ушей Олафа, самого влиятельного человека в Новгороде, его главу и распорядителя. Еще не успели, как следует, схлестнуться русы и ливонцы, как к Присутственному месту принялся стягиваться разный народ, в том числе и сам Олаф с охраной. Не все из пришедших уважали Ярицслэйва, а русов так вообще недолюбливали до ненависти. Поэтому то одному специалисту по убийствам кто-то делал подножку, то другому в спину бросали комья земли. Словом, отвлекали от дел.

Садко исхитрился забраться к князю, почему-то именно такую цель он себе поставил, к ней и шел. Вот для чего? Наругаться на него, сказать, что тот «свинья, собака»? Наверно, так. Уж, во всяком случае, не драться. Но Ярицслэйв в меру своей испорченности рассудил иначе — а испорчен он был изрядно. Поэтому он изловчился и ударил музыканта ногой по лицу, пока тот еще на ноги не успел встать на подиуме. Садко скатился обратно вниз и начал заплывать синяком в области левого глаза. Хорошо, что маленький Буслаев этого не видел, не то засмеял бы потом. То, что Васьки в Детинце не было, говорило отсутствие Жужи. Пес ушел сопровождать маленького хозяина домой. Иначе бы порвал всех русов на кусочки.

Когда народ оценил, что ливонцы теснят противников, а Сампса и Мика, хоть и поцарапанные, шанс победить не упустят, то начали помогать им более активно. Куда подевались ножи и дубинки? На трофеи разобрались, для реликвий: вот это я отобрал у сотни русов, когда вступил с ними в драку. Были и мы рысаками!

— Стойте! — закричал Ярицслэйв со своего подиума. — Прекращай балаган!

По инерции кто-то еще сунул своему противнику плюху-другую, но в целом драться прекращали.

— Дорогу Олафу-конунгу! — опять прокричал князь.

Народ как-то растерянно зароптал и начал пятиться. В образовавшееся свободное место энергичным шагом прошел невысокий плотный, как гранит, краснолицый викинг. Он поднял согнутую в локте правую руку и прошествовал далее к Ярицслэйву.

— Приветствую тебя, князь, — сказал Олаф. — Что это за безобразие у тебя творится?

— Все под контролем, конунг, — пожал плечами тот. — Поспорили с мальчишкой, а он упертый оказался, проигрывать не умеет.

— Стало быть — выиграл?

— Да пес его знает, разве дело-то в этом?

— Ну, просвети, в чем же? — поинтересовался Олаф.

— Поганец он — вот в чем, — не особо эмоционально заявил князь. — Не будет ему жизни в этом городе. Уж я расстараюсь, поверь мне.

— Что это за мальчишка, против которого князь встает?

— А вон тот, с синяком под глазом.

Олаф посмотрел на Садко и кивнул ему, подзывая поближе. Лив неохотно поднялся, стараясь держаться подальше от Ярицслэйва. Конунг оглядел его с ног до головы и спросил:

— Чего делать умеешь?

— Да вот, три Рыбы Золото-перо поймал на спор. А по жизни я — музыкант.

— Музыкант? Мать моя женщина! — то ли удивился, то ли обрадовался Олаф. — А сыграй всему честному народу что-нибудь.

Последние слова он произнес достаточно громко, чтоб все расслышали.

— Сыграй, Садко! — сразу же подхватили люди в толпе.

— Покажи свое искусство! — пробасил Сампса, тряхнув волосами.

Садко в растерянности развел руками — инструмент отсутствует, на чем же играть?

Ярицслэйв хлопнул в ладоши, и тот дядька, что в красной рубахе с топором на плече, неожиданно откуда-то из-за спины вытащил новенькое кантеле. Палач оказался с музыкальными наклонностями.

Садко проверил строй, слегка подтянул струны под свой слух и запел, перебирая пальцами по ладам:

— Я был Богом прошлую ночь.

Я отыскал дорогу и выбежал прочь.

Богом стать просто, если уже невмочь

И не над чем плакать, дом покидая в ночь.

Но оказалось, даже тогда,

Когда дороги света ведут в никуда,

И даже когда под ногами блестит вода

Бог просто не может странником быть всегда. [106]

Народ проникся, захлопал руками. Ярицслэйв сплюнул: срамота, вот чигане с барабанами — это круто.

— Молодец! — одобрительно сказал Олаф. — Действительно — музыкант. Впрочем, вернемся к нашим баранам: кто перед кем виноват?

А оказалось, никто ни перед кем не в ответе. Русы, хоть и изрядно помятые и побитые, куда-то расползлись. Тетка с мужичонкой — тоже. Садко оскорбил своим поведением князя, тот в ответ ему фингал под глаз нарисовал. Сампса и Мика — так какой с них спрос? Сегодня они в Новгороде, а завтра уже ушли по своим делам. Убитых, вроде бы не видать. Покалеченных — тоже. Зато народ развлекся перед рабочим днем. Или — вместо рабочего дня. Все в норме.

Когда все стали расходиться, то Садко первым делом пошел сказать спасибо своим защитникам.

Сампса ответил: «Завсегда, пожалуйста», пожал руку и отправился в дальний путь к крепости Савонлинна. Не испытывал он добрых чувств к слэйвинам, а, тем более, к русам. Такая вот особенность суомского характера богатыря.

— Да, ладно, чего уж там!» — смутился Мика. — Ты бы к нам в Сельгу как-нибудь зашел, да сыграл на своем диковинном инструменте. Наслышан я, что таковой у тебя имеется.

— Откуда? — теперь черед удивляться пришел Садку.

— Слухом Земля полнится, — пожал плечами богатырь-землепашец. — За такое искусство не грех и кулаками помахать.

— Я постараюсь, — приложил руку к сердцу музыкант. — В любом случае, в долгу не останусь.

Так и вышло позднее[107].

А Сенька-Зараза сам подошел и протянул руку для рукопожатия.

— Я в долгу перед тобой, брат, — сказал он. — Не поверишь, до сих пор стыд гложет за ту «кулачку».

— И чего? Сюда за этим и пришел? — искренне удивился Садко.

— Размечтался, — засмеялся Сенька. — Еще не знаменитость, а возомнил о себе невесть что.

— Да какая я знаменитость? — устыдился своего вопроса музыкант.

— Вот и я говорю — никакая, — продолжал улыбаться ладожец. — Но обязательно будешь. Поверь мне, брат.

Сенька оказался прав, как в воду глядел. Если раньше Садко был известен в узких кругах, то теперь о нем знали все: как же — человек, поймавший в Новгороде не одну, а целых три Рыбы Золото-перо. Музыка — конечно, хорошо, но вот прикладное дело, рыбацкое — это совсем круто. На берег Тарьеца стали приходить целые ватаги рыбаков. Они объединялись по непонятному принципу, слэйвины с чудью, ливы с водью, суоми со всеми и прочесывали маленькую речушку вдоль и поперек своими бреднями. Жители ближайших к Тарьецу домов, в том числе и Омельфа Тимофеевна, критиковали промысловиков, как могли. Кто — крепким словцом, а кто и крепким поленом. Без толку, жаждущих «спымать» Рыбу Золото-перо не убавлялось.

— Надо переждать, — пытался успокоить хозяйку Садко. — Скоро они бросят свое занятие, начнут совещаться. Где собираются вместе больше двух рыбаков — там по-щучьему веленью образуется брага в изрядном количестве. Где хмельного пития вдосталь, а народ — самый разный по роду-племени, там дело кончается дракой. Передерутся все к чертям собачьим, да и по домам разбредутся.

Так и вышло. После массовых драк народу у Тарьеца стало меньше. Не потому, конечно, что перебили всех, а потому, что на Ильмень рыбачить ходить романтичнее. Забросил сетку, а сам на берег снасти чинить и обеды варить, беседовать за жизнь и прочие прелести рыбацкой жизни получать. Свобода! Пес ней с этой Рыбой Золото-перо, Садку, не иначе, сам водяной помогал.

Когда жаждущих поймать удачу за хвост стало меньше, к Тарьецу вышли чигане. Кто-то у них, не иначе барон, придумал выловить волшебную рыбу на медведя, посадили бедного мишку посреди реки и приказали тому лапами махать. Это дело просто так оставлять было нельзя. Не потому, что косолапого рыбака жалко, а потому, что публика эта чиганская живет лишь воровством. Если воровать нечего, то им и жить незачем, они хиреют и угасают на глазах своего чиганского воровского бога.

Жужа, охраняющий двор, с ног сбился, бросаясь то в один угол, то в противоположный. Там обязательно отыскивался если не взрослый чиган, то чиганенок обязательно, нацеленный на ближайший сарай, а то и на дом. Садко вскипел мигом, выбежал к чумазым «рыбакам» и попросил их очистить территорию. Просил он это кулаками и ногами. Ему огрызались какими-то плетками, ржавыми ножами и проклятьями. Какие-то сморщенные бабки плевались и шипели страшные заклинания, он их за юбки выбрасывал к медведю. Дети путались под ногами и пытались за них уцепиться. Садко отряхивался от них, как кот, перешедший вброд лужу. Взрослые бросались всем скопом, норовя выбить подручными средствами глаз, но так всем скопом и разлетались по окрестностям. В довершение всего он сломал все барабаны и бубны, какие смог найти.

И тут чиган не стало. Они растворились где-то, то ли в ручье, то ли в необъятных новгородских землях. Вместе с ними растворилось все движимое и недвижимое их имущество, даже переломанные музыкальные инструменты. Только медведь остался, который с кряхтеньем выбрался из ручья с налимом в зубах, сделал взволнованному до крайней степени Жуже ручкой и ушел по направлению Большого Земляного вала.

На этом большая рыбалка на берегу Тарьеца закончилась. Только людская молва сохранила воспоминания о закладе, о поимке трех Рыб Золото-перо, да о великолепном побоище с чиганским бароном, которое почему-то началось на Присутственном месте, а закончилось у церкви Ильи на «Славне».

Однако эта история нашла неожиданное продолжение.

Суть заклада Садко была одна: освободиться от пресса со стороны Ярицслэйва, чтоб можно было жить дальше, как прежде, и чтоб никто не мешал ему в этом. О том, чтобы получить в свое владение три лавки с товаром, музыкант даже не думал. Подумаешь, спор выиграл. Купцы спьяну похорохорились, а теперь за свой достаток костьми лягут — не отдадут. Не войной же идти на них. К Олафу тоже обращаться как-то неловко. Про Ярицслэйва — и говорить нечего.

Неожиданно к нему явилась целая делегация, состоящая из торговых людей. Все они знали Омельфу Тимофеевну, помнили ее покойного мужа, стало быть, могли разговаривать прямо и честно, насколько это позволяла, конечно, их купеческая этика.

Предлагали они ни много, ни мало, а вступить Садку в право собственности имуществом, добытым в праведном споре, заключенном при свидетелях. Бери лавки — и что хочешь с ними делай. Хочешь — торгуй, а не хочешь — продай. Вот, кстати, и покупатели на них уже имеются, хорошие деньги предлагают не только в артигах, но и в серебряных гривнах. Никто из купцов не сомневался, что музыкант выберет этот вариант.

Садко удивился, конечно, такому обороту, но решение у него созрело моментально, хотя для пущей важности он попросил время на раздумье.

Акулы торговли никогда не заинтересованы в коллегах, потому что они в самом широком понимании — конкуренты, не более того. Три подставившихся под заклад купца, конечно, кореша, но бизнес есть то, что можно съесть. В данном случае этих незадачливых спорщиков. Кто такой Садко? Всего лишь гость, на гуслях своих лабает, рыбу на заказ ловит. Да еще и драться лезет. Куда ему с торговлей управиться! Поэтому выгода в покупке трех лавок — самая прямая, причем за минимальную цену.

Но лив считал иначе. Если образовались лавки, то почему бы не попытаться их использовать? Деньги — это хорошо, но гораздо важнее возможность их зарабатывать. Получится — хорошо, нет — на все воля Господа. Садко предложил Омельфе Тимофеевне принять участие в его предприятии, та, недолго думая, согласилась. Да еще с Ладоги былой наставник Василий с дочерью нагрянули. Он одобрил решение, посмеялся над всеми перипетиями, взбудоражившими весь Новгород, добавив:

— Так на твои лавки и имя твое теперь будет работать!

А Чернава ничего не говорила, только глаза почему-то прятала, словно в стеснении. Садко же, наоборот, не мог на нее налюбоваться.

Торговое дело — нехитрое, любой дурак обучиться может, а если, к тому же, бессовестный дурак, то еще и преуспеть в этом. Садко не был ни тем, ни другим, за сиюминутными барышами не гонялся, через совесть свою не переступал. Он со своим диковинным кантеле и не менее необычными песнями сделался желанным гостем на каждом застолье, особенно со стороны людей Олафа. Вот только на рыбалку времени оставалось все меньше и меньше.

Садко переехал от Омельфы Тимофеевны в свой новый дом, куда хозяйкой вошла Чернава из Ладоги. Жужа почему-то менять местожительство отказался, оставшись с Васькой и его тремя котами. Так и дожил он свой собачий век молчаливым охранником дома Буслаевых. Когда же настал его черед, то умирать пришел к своему настоящему хозяину Садко.

Домой, в Пижи, лив так и не выбрался. Не довелось ему проехать на белом коне по улице, увидеть сестер, поклониться отцу и матери. Почему? Он сотни раз задавал себе этот вопрос и сотни раз находил ответы, которые, положа руку на сердце, больше походили на попытки оправдаться. А любое оправдание вызывает чувство неловкости, потому что при этом переживается чувство вины. Se la vie[108].

5. Первый гуанча

Самой важной задачей на сегодняшний день для Садка было придумать, куда спрятать свалившихся, как снег на голову, земляков и их лошадь. Идти к Морскому Царю на поклон решительно не хотелось. Но, с другой стороны, рано или поздно гуанчи прознают о появившихся невесть откуда ливонцах. «Ай, ладно!» — подумал Садко. — «Надо выиграть время, хотя бы одну ночь, а там решим, что дальше делать».

— Парни, — сказал он. — До завтрашнего утра надо как-то перебедовать. Да не просто, а чтоб никто вас не увидел.

— А звери тут хищные имеются? — поинтересовался Мишка, сразу же вспомнив о тех пережитых страстях, связанных с нападением ужасных волков[109].

— Только птички, — хмыкнул, то ли шутя, то ли всерьез Садко. — Канарейками именуются.

— Конечно, до утра как-нибудь перетерпеть можно, — заметил Пермя. — Дело житейское, если только пещерку соответствующую покажешь, куда Зараза поместится.

— Так и нам бы не помешало над головой что-то иметь, — добавил Илейко.

Садко не знал, что и говорить. Остров Иерро пещерами располагал в превеликом количестве. Только все они, как бы так сказать, были заняты. Вот на другом острове, как говорили сами гуанчи, пещер свободных — навалом. Можно зайти и сгинуть, никто и не хватится. Хоть с лошадью, хоть с ослом, или даже боевым слоном.

— А почему бы не поступить просто? — снова вступил в разговор Мишка. — Мы ни у кого ничего не украли, никого не убили, не обидели. Мы вообще здесь никого не видели. Чего же нам опасаться? Если ты жив и здоров, ходишь тут, на кантеле поигрываешь, то почему не могут позволить нам этого самого твои таинственные гуанчи?

— Действительно, — поддержал лешего Илейко. — Мы вышли из тумана — это верно. Вот только не по своей воле здесь оказались.

— Или нам следует чего-то опасаться? — не отстал от товарищей Пермя. — Людоеды они, либо злодейские злодеи?

Садко не знал, что и говорить. Как думать — знал, вот словами это дело выражалось туго. Наверно, издержки купеческой этики. Морской Царь, он, конечно, человек с понятиями. Вот только, больно уж он царь! Садко не мог просчитать последствий появления здесь, на изолированном острове посреди океана, где собрались самые «правильные» гуанчи, троицы своих земляков, среди которых, к тому же, один — леший. Хоть местный властитель и не особо водяной, но, тем не менее, даже исходя из названия, должна была образоваться хоть какая-то неприязнь к Хийси. Водяной и леший — братья навек, один другому — по носу, другой этого — за бороду.

Впрочем, все это — всего лишь отговорки. Опасался, если быть полностью честным, Садко, не видел для себя выгодных решений: вдруг, Царь решит — раз появились тут твои друзья, значит, и торопиться вам некуда, будете на острове жить. Ливонцы? Ливонцы! Договориться между собой сумеете. Научитесь пурпур из пурпурных моллюсков добывать, уважаемыми станете, к женщинам местным прибьетесь. И прощай, большая Родина, здравствуй, малая! Те, кто промышляет пурпур — в авторитете, с каждого моллюска можно выжать — «вытереть» всего несколько капель драгоценного красителя. Поэтому-то остров такое название и получил — Hieroa[110]. Люди на нем жили богатые, по местным понятиям состоятельные. Отсюда и резиденция царя на Иерро.

Словом, вся идеология Садка заключалась во фразе: кабы чего не вышло. Он это понимал и этого стыдился: неужели торговля и спекулянтство из него все правильное повыдавливали? Поэтому он и терялся в объяснениях своим, безусловно, товарищам. А когда не знаешь, что сказать, то пытаться — хуже некуда. Неискренне получается и несколько нечестно. Вот такие вот качели…

— Давайте, присядем, что ли, — сказал музыкант, вновь усаживаясь на камень, на котором был до появления земляков.

Зараза вежливо отошла к какому-то кусту и принялась его ощипывать самым великосветским образом: сохраняя практически полную неподвижность, шевеля исключительно своими губами. Ей на шею только аристократической манишки не хватало.

Биарм, подавая пример, расположился возле Садко, подложив под себя дорожную сумку. Илейко тоже не позволил себя долго упрашивать. Один лишь Мишка отчего-то чувствовал себя не то взволнованным, не то подавленным: чужое здесь все, непонятное. Погладил по шее лошадь, но та встряхнула головой, не отрываясь от своих листочков: не мешайте, гражданин хороший.

Последняя встреча с Садком едва не закончилась для лешего печально. Угораздило его на зиму в город податься, да не в простой город, а в Новгород. Не сам, конечно, подался, любовь повлекла. Лешие очень охочи до женского роду-племени. Даже головы теряют.

Дама, потерявшая всю радость жизни, неожиданно ее обрела в виде чрезвычайно галантного и обходительного мужчины, как-то в лесу во время грибного сезона подсевшего возле нее на пенечке. Грибов было много, корзина полнилась, глаз всегда находил нового «красавца» с коричневой шляпкой и белой ножкой. Уже и нести стало невмоготу, а бросить — никак. Присела женщина, уголком платочка слезы вытирает, да горе свое лесу поет.

Так и познакомились с Михаилом, тот корзину помог до дома донести, а потом пришел в гости, а потом еще и еще раз. А потом пришла зима, и он остался у женщины. Вместе с Михаилом неожиданно пришел достаток: все-то у него получалось, а игра в карты — лучше всего. Много начал выигрывать загадочный постоялец, деньги в дом приносит, подарки разные. Но не может счастье длиться бесконечно: оно либо в жизнь достойную воплощается, либо лихом оборачивается.

Как-то раз после святок пришел к ним в дом Садко — богатый гость, весь запыхался, пот со лба течет. Меня, говорит, Омельфа Тимофеевна послала: беда к вам идет. Стал постояльца искать, а тот как раз печки протапливает — морозно на улице.

— Ты, что же такое делаешь? — спросил Садко.

— А то не видишь, — ухмыльнулся Мишка. — Змея запускаю.

— Эх, дурья башка! — сказал музыкант. — Видишь ли ты, куда змей твой поворачивает?

Мишка позеленел, так, вероятно, бледность у леших проявляется. Совсем он от вольготной жизни голову потерял, забыл, что нельзя Хийси печки топить. Дым из труб обычных людей всегда по ветру стелется, а если к огню лесовик руку приложил, то он против ветра идет. Обязательно найдется человек, который на картину такую внимание свое обратит. Заинтересуется, озаботится и всенепременно доищется до расслабленного в тепле лешего. Что потом случится — одному Хийси известно, да и то, в общих чертах. Почему-то очень обижаются на него те, кто в леса ходить по какой-то причине не могут: стражники, судьи, государевы люди и им подобные.

Леший, может быть, еще и удерет живым, но его хозяева — простой руганью не отделаются. Острог, пытки, прорубь. Исключений практически не случается. Тем более, когда за дело берутся слэйвины. А к Мишке должен были прийти именно их отряд «по наблюдению за порядком». Буслаева случайно прознала, а узнав — Садка отправила.

Выход нашелся: Мишка, опечалившись, простился с хозяйкой, та, закручинившись еще больше, простилась с лешим. Хийси задами убежал в лес, чтоб где-то в брошенной медвежьей берлоге до весны залечь-отлежаться, а Садко в печи дверцы открыл и с умным видом принялся меха в топку раздувать.

— Ты чего это делаешь? — спросил подоспевший главарь отряда.

— Музыкальный эксперимент, — ответил лив и снова дунул: дым вылетел из печки и принялся всем есть глаза.

Стражники этому делу не обрадовались. Над собой любое насилие со стороны третьих лиц они терпеть не могли, они защищались всякими придуманными нормативными актами, лихо изогнутыми слэйвинами в судейском городке. Разве что были терпимы к начальственному поеданию мозгов. Но у большинства из них мозги заменились клейстером для склеивания деревьев разных пород: ливанский кедр, положим, с верблюжьей колючкой, или чученскую акацию с вековой елью. Поэтому слово «эксперимент» для них было ругательным, они и думать забыли про дым из трубы не в ту сторону, набычились, налили свои свиные глазки кровью и подняли руки, вооруженные плетками-семихвостками. Ну, сейчас, изобьем и хозяйку, и придурка этого в воспитательных целях до полусмерти.

— Да вы что — совсем страх потеряли? — закричал на слэйвинов Садко, удивляясь и одновременно свирепея.

— Ой, только не надо усугублять, — выругались стражники. — Мы русами учены, нас законы от насилия укрывают.

— А это мы сейчас проверим, — ответил музыкант и схватил коромысло. — Бывает у меня такая вещь, которую я на ваши законы ложу. Сейчас проверим, что лучше работает.

— Э, — сказали стражники. — Да это же богатый гость Садко. Вот бы его прищучить!

— Себе дороже, — заметили им другие стражники. — Ну их в пень, пошли, ребята, найдем себе занятий поинтересней, нежели с каким-то ливонским сумасшедшим отношения выяснять.

А про дым-то и думать уже забыли. Тупоголовые стражники, для которых два закона: они сами и еще власть денег — потащили за собой прочь самых тупоголовых стражников, тех, которые еще не совсем освоили главенство второго закона.

Ну а Мишка, перебедовав зиму, к женщине новгородской больше не вернулся. Чего ей жизнь портить? Средств к существованию он оставил предостаточно, на пару-тройку лет хватит. Ну а любовь — так лешим она, оказывается, противопоказана.

— Мишка! Леший тебя побери, чего там мнешься, как голый у бани? — спросил его Садко.

— Уж чья бы корова мычала, — пробурчал Хийси. — Не нравится мне здесь. Очень не нравится.

— А кому здесь нравится? — хором ответили трое человек и, кажется, даже Зараза — она на вопрос лешего тоже повернула голову и изобразила ртом какое-то движение.

Мишка, кряхтя, опустился на землю и проворчал:

— Просто так кружком сидеть — какая радость? Костерок, что ли запалить — и то веселее будет. Горячего вскипятить, либо просто так помедитировать. А?

Он вопросительно посмотрел на Пермю, тот в ответ пожал плечами и кивнул почему-то на Илейку. К Садку никто не обратился, и это его несколько задело.

— Сейчас, — сказал он, поднося пальцы ко рту. — Организуем посиделки.

Музыкант оглушительно (кто сказал, что стошнил?) свистнул, а потом удивленно посмотрел на людей. Откуда-то прилетел ответный свист, какой-то переливчатый, но недолгий.

— Вот и пропала вся конспирация, — протянул Садко. — Сам накликал. Эх, Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Что печки разжигать, что под руку говорить.

— А я — что? — растерялся Хийси. — Я — ничего.

— Что он высвистел-то? — спросил Пермя, пытаясь подавить в себе рвущийся наружу смех. — Сам же говорил: они так разговаривают.

— Ну, они этому делу с младых ногтей, — обескураженно вздохнул Садко. — Я научиться не смог. Так, кое-что коротенькое запомнил. Если перевести, то он переспросил меня: чего надо?

— Кто — он? — тоже нисколько не переживая, поинтересовался Илейко.

— Кто-кто? — разобиделся музыкант. — Дед Пихто. Эйно Пирхонен, конечно же. Как говорят на Британских островах: «Just only whistle»[111].

— А, может, не придет? — лелея слабую надежду, спросил Мишка. — Может, он занят?

Словно в ответ из-за каменного поворота неторопливо вышел высокий мужчина вполне богатырского сложения. Его светлые волосы прекрасно гармонировали с пронзительно синими глазами и рыжей бородой. Раздетый до пояса, кожа красно-коричневого цвета, какая бывает под длительным воздействием лучей жаркого южного солнца только у северян. Облаченный то ли в килт, то ли у жены юбку отобрал.

— Терве, — сказал он, нисколько не смущаясь присутствием незнакомцев.

Оказывается, он мог разговаривать на вполне человеческом языке, причем, понятном всеми. Это было удивительно, поэтому никто из троицы пришельцев не ответил, словно воды в рот набрали. За всех поздоровался Садко.

— Виделись, — приветствовал он Эйно Пирхонена. — Мы тут с друзьями посидеть немного решили, так сказать, пообщаться. Нельзя ли как-нибудь костерок организовать, закуску какую, питье?

— Можно, — пожал могучими плечами гуанча.

Наступила пауза, стало тихо, только лошадь переступила с ноги на ногу около своего объедаемого кустика. Видать, продолговатые листики пришлись ей чрезвычайно по вкусу.

— Так ты по-нашему разговаривать умеешь! — восхищенно сказал Мишка, обретая дар речи.

Илейко, разделяя его чувства, восторженно присвистнул.

— Не свисти — денег не будет, — строго сказал Эйно Пирхонен.

— Ребята! — вдруг, едва ли не завопил Пермя. — Так ведь это меря! Правду вам говорю. Посмотрите на него. Какой он гуанча? Это настоящий ярко выраженный самый народный меря. И говорит он с примесью рамешковского диалекта. Я бы вообще сказал: на рамешковском.

— Ну и что? — снова пожал плечами местный житель. — Ты, небось, тоже не на слэйвинском языке, либо каком-то ромейском блажишь.

— Братцы, да он наш! — обрадовался леший и с протянутой рукой подскочил к гуанче. — Я Мишка Торопанишка. А это — Пермя Васильевич, да Илейко Нурманин. Садка ты уже знаешь.

— Эйно Пирхонен, — осторожно пожал протянутую руку Эйно Пирхонен.

— Кхм, — сказала лошадь, вероятно посчитавшая, что и ее надо было представить.

— Действительно, — поддержал ее Садко. — Так как бы нам насчет посидеть?

— Сидите, — то ли разрешая, то ли предупреждая, сказал гуанча. Он оставался невозмутим, однако никаких лишних телодвижений, чтобы обеспечить товарищей музыканта запрашиваемым, не совершал.

Пермя встал со своего места, вытащил из котомки кремень и в два удара распалил сухую траву и несколько веток, оказавшихся под рукой. Мишка, подхватившись, тут же принялся добывать хворост. Илейко почесал в голове и, в свою очередь, пошарив в седельных сумках, извлек на всеобщее обозрение аппетитный кусок копченого мяса и несколько ржаных лепешек.

Огонь разгорался, больше на трапезу ничего добавлено не было: воду из фляг пить было как-то некультурно, что ли. Эйно Пирхонен, доселе не вмешивающийся в приготовления, отошел чуть в сторону и высвистел по направлению, откуда пришел сам, замечательную руладу. Ему никто не ответил, но совсем скоро к ним пришел еще один гуанча, выглядевший абсолютно также: синие глаза, светлые волосы, высокий рост, разве что помоложе. Он молча поставил перед Эйно Пирхоненом объемный сосуд, кивнул ему головой и ушел.

— Итак, — внезапно сказал гуанча, когда все расселись по своим местам вокруг маленького костра. — Что мне передать Царю?

— Наш пламенный привет, — ответил Илейко, который вообще-то думал, что их гость и есть самый главный на этом острове.

Садко по праву старожила разлил напиток из сосуда всем по кружкам, причем каждый из вновь прибывших принюхался, стараясь не особо это афишировать. Пахло хмельным медом, ничем особым не отличаясь от запаха пития, что варят дома. Да и по вкусу — почти то же самое, разве что более приторный. Эйно Пирхонен тоже выпил наравне со всеми. Он нисколько не ощущал смущения в кампании незнакомых людей, будто к ним вот так заявляются из ниоткуда каждый день по десятку человек.

— Знаешь, Морской Царь — мудрый, — сказал Садко, обращаясь к гуанче. — Он сам сможет объяснить, откуда взялись эти ребята. Они шли себе, никого не трогая, попали в туман — и вот уже здесь. Все просто.

— Зависит от того, где шли твои друзья, пока не попали в туман, — ответил Эйно Пирхонен.

Троица переглянулась: стоит ли распространяться об источнике Урд, древе Иггдрасиль?

— Ну, — принял на себя ответственность Пермя. — Мы были у Норн.

— Да ну? — то ли удивился, то ли поиздевался гуанча.

— Как пришли к ним, так и ушли, — сказал Илейко. — Туман, искривление пространства, все такое[112]. А были мы у Ловозера. Ну, не совсем, конечно, там, а двигались мы от него. Шли, шли, вот и пришли — здравствуйте, девочки.

— Занимательно, — согласился Эйно Пирхонен. — Пусть Царь разбирается, он умеет решать такие запутки.

— А по мне что-нибудь решил? — подал голос Садко.

— Решил, — кивнул головой гуанча. — Теперь ты не один — вон, друзья пришли. Торопиться некуда. Пурпур научитесь добывать, женщин найдете, не жизнь — малина.

Музыкант вслух застонал, как от зубной боли, отклоняясь назад. А Эйно Пирхонен рассмеялся неожиданно тоненьким голосом и махнул рукой:

— Расслабься, друг. Откуда же мне знать, что у Царя на уме? Пошутил я. Он, подозреваю, сам тебе скажет о своем решении. Налей-ка еще по кругу.

Да, главный гуанчи, вне всякого сомнения, был международный человек-загадка[113]. Он знал много, причем области его знаний простирались далеко за пределы подвластных ему островов. Садко иногда подозревал, что где-то в недрах Иерро есть некий источник мудрости, возле которого непременно пасется оракул, либо дремлет в вечном полусне Вещий, например, Олег. Точнее — просто Вещун, без имен и титулов. Пойдет к нему Царь и в приватной беседе что-то интересное выпытает. А потом щеки дует.

Теперь, когда волшебным образом все само по себе разрешилось, Садко перестал думать, как же поступать с товарищами-земляками. Свобода от этого беспокойного состояния позволила другой мысли поселиться в мозгу: если они добрались до самого дальнего острова в океане без помощи всяких плавсредств, без затрат времени, то почему бы не найти обратный путь.

Туман помог парням вместе с лошадью пройти сначала на берега Урд, который, если верить легендам, течет, пес его знает, где на севере, может быть, даже, и на каком-нибудь уединенном острове посреди холодного океана. Не может быть путь односторонний, а если он таковой есть, то это значит всего лишь одно: кто-то препятствует тому, чтобы им пользовались.

Если раньше попытка выбраться отсюда воспринималась всегда одной просьбой к Царю: дать разрешение построить корабль, чтоб уплыть — то теперь степень свободы для выхода несколько возросла. В самом деле, за все время нахождения здесь он не видел ни одной стоящей посудины, на которой можно было переплыть хотя бы на соседний остров, не говоря уже о том, чтобы пересечь море-океан. Только маленькие одно-двухместные лодки для прибрежной рыбалки, либо добычи моллюсков-пурпурниц. Но этого не может быть у народа, живущего на морском побережье, да, к тому же, по слухам, приплывшего на эти острова в незапамятное время с материка. То есть, были корабли! Были, да сплыли. За ненадобностью.

Гуанчи, если не считать своих великолепных навыков свиста, оказались носителями речи, которую способен понимать любой северянин, будучи хоть ливом, хоть суоми, а хоть и вепсом. Угадал же семи пядей во лбу Пермя Васильевич, что это — меря! Меря — морской народ, к тому же, легкий на подъем: сегодня он по Волге пробирается, чтоб осесть посреди лесов и болот, завтра — грузится на корабли и уходит на закат. Так же когда-то поступила чудь белоглазая: жила себе в Китеже, да в одни прекрасный момент вся изжилась. Ни чуди, ни Китежа. Как сквозь землю провалились, только из-под озерных вод колокол нет-нет, да и пробьется своим звоном.

Загадок много, но шансы найти ответы на них не равны нулю. Какие бы странные эти ответы ни были. Садко приободрился — впервые за долгое время с тех самых пор, когда случившийся бунт выбросил его за борт корабля во всех смыслах этих слов, у него в душе зажглась Надежда. Не все так плохо, все гораздо хуже. Настолько хуже, что в этом даже есть что-то хорошее. Минус на минус непременно дает плюс.

— Yesterday, all my troubles seem so far away.

Now its look as thou there here to say,

Oh, I believe in yesterday.

Suddenly, now I have to be or use to be.

That is shadow handing over me.

Oh, yesterday, came suddenly, [114]

— запел Садко, отчаянно перевирая слова и теряя смысл. Кантеле издавало такие звуки, что по спине у слушателей бегали друг за другом мурашки. Не оттого, что струны были созвучны со скрипом трущегося по железу мокрого дерева, а оттого, что просто очень здорово.

Сам певец сейчас отрешился от происходящего, от вкуса мяса, от аромата меда, от беседы, в которой Эйно Пирхонен был едва ли не главным действующим лицом, от пляски огня на сучьях, от гуанчей и ливов, от того, что незаметно стала подкрадываться темнота, а недалекое море громко вздыхало прибоем. Перед его мысленным взором пролетали картины минувших дней, череда которых в конечном итоге привела его сюда, на маленький остров в безбрежном океане.

6. Афера Садка-богатого гостя

Дела на торговом поприще у новоиспеченного купца шли в гору. Это означало, что чем больше он прилагал усилий, чтоб организовать свое маленькое предприятие, тем выше он подымался. Но также это подразумевало: тем труднее забираться дальше, и тем легче оборваться вниз. Очень скучно, если к этому делу не относиться творчески. А творчески получалось не всегда.

Садко не забросил свой кантеле, радовал слух соратников Олафа на всяких корпоративах, а в первую очередь, конечно, радовал себя. Его даже начали приглашать дядьки из банды Ярицслэйва, потому как песни лива незаметно делались востребованными и уже знаменовали собой, якобы, утонченный вкус. Нашлись слэйвины, которым опротивели несчастные медведи с вороватыми чиганами, они тайно зазывали к себе Садка.

«И гусли свои диковинные прихвати», — говорили они. — «Такие звуки только у тебя получается извлекать».

Садко удивлялся, какие такие звуки? Даже для профилактики позволил самому главному новгородскому музыканту сыграть на своем кантеле, опасаясь втайне, что найдется какой-нибудь завистник, и выкрадет его рукотворный инструмент. Ни у кого, действительно, не получалось так играть, как мог это делать Садко.

«За душу берет», — говорили слэйвины и посылали подальше чиганов с их псевдовосторженными завываниями. Скоро Садко с официальными визитами посетил, вооружившись кантеле, всех, пожалуй, видных князей и их подручных. За исключением, конечно, Ярицслэйва. Тот часто бывал занят: устанавливал демократию в Шелонской пятине, крестил тамошний народ водой до потери пульса, изводил вольнодумие, рассаживал своих воевод с воинами-ухарями по крепостям, якобы для охраны. Словом, готовил почву. И все это тайно, чтоб никто не прознал. Но даже, будучи в Новгороде, Садку упорно предпочитал все тех же чиган: они хоть и подворовывают, но им и по башке можно дать — не обидятся. Впрочем, лив отсутствию внимания Ярицслэйва совсем не печалился.

Застолья у прочих князей были схожи в некоторых моментах. Например, считалось хорошим тоном громко восторгаться друг другом и тут же за спиной говорить гадости, понижая голос до зловещего шепота. А когда на грудь принято изрядное количество бражки, то ничего нет зазорного в хвастовстве. О таких застольных прениях народ легенды слагал, не скупясь на эпитеты. У детей они были вместо считалок в играх.

«Все на пира наедалися,

Все на пиру напивалися,

Похвальбами все похвалялися.

Иной хвастает бессчетной золотой казной,

Другой хвастает силой-удачей молодецкою,

Который хвастает добрым конем,

Который хвастает славным отчеством,

Славным отчеством, молодым молодчеством,

Умный хвастает старым батюшкой,

Безумный хвастает молодой женой». [115]

Все нормально, все в порядке вещей, да этикет слэйвинский, будь он неладен, требовал, чтоб в похвальбе принимали участие все, даже приглашенные гусляры. А Садко был горяч, вскипит в нем ярость наследная, уж и не потушить, ждать, когда сама выкипит. Не любил он попусту языком молоть, хоть тресни — не нравилось о себе, своей избранности и удачливости распространяться. Наверно, страшился, что все это можно потерять в один не самый прекрасный день. Поэтому, если доводилось в слэйвинской компании сидеть, он отмалчивался, либо вовсе уходил, не считаясь с хозяйскими запросами.

К тому времени у него и дом уже свой стоял на Софийской стороне, и семейство в порядке, и на черный день припасено. Жить можно, причем, даже, вполне хорошо жить.

На торжественном собрании, посвященном удачному предприятию князя Владимира, хлыща и интригана, Садко оказался совсем случайно. Даже без своего инструмента, поэтому пришлось пользовать хозяйские гусли. Получилось вполне пристойно, лишь сам Владимир пристал, как банный лист: что еще можешь, сколько земли у тебя, где лавки твои стоят и прочее, прочее. Уж каким образом он завел музыканта, но ударила Садку кровь в голову, так ударила, что выбила всю осторожность.

— Ты, я слыхал, великим закладом свое богатство получил? — растекался Владимир.

— Заклад, конечно, имел место, — соглашался Садко. — Но для победы мне пришлось и руку приложить, да и голову, разумеется.

— Но заклад-то был? — скорее даже утверждал, нежели спрашивал князь.

— Ну и что?

— Повезло тебе — вот что, — улыбался Владимир, подливая в кубки бражку.

Садко в ответ пожал плечами: конечно, повезло, кто бы сомневался? Царь Морской — везение называется.

— Так, может, нам еще один заклад устроить?

— А зачем? — удивился лив.

Словно в ответ к ним подошли два человека: Фома Назарьев и Лука Зиновьев. Это они в свое время поддержали Садка в решении спора, надеясь, что проигранное конкурентами имущество достанется им по дешевке. Однако не срослось, что, понятное дело, теплых чувств между купцами и музыкантом не добавило.

— Боишься, лив? — спросил Фома.

— Или только рыбкой промышлять и на гуслях бренчать горазд? — добавил Лука.

Садко ничего не ответил. Не боялся он, но в то же самое время не понимал, к чему его склоняют. Вот это самое непонимание и хуже всего. Они, конечно, конкурировали с Назарьевым и Зиновьевым — товары-то в лавках, поди, однотипные, но вражды не было никогда. Или он просто не замечал?

— А Садку просто нечего об заклад поставить, — засмеялся князь и, якобы в шутку, хлопнул музыканта по плечу. — Так?

— Конечно, голова его больше никому не нужна, а имущества — кот наплакал, — поддержал его Фома.

Внезапно Садку в голову пришла одна идея. Даже не идея, а какое-то озарение: надо сделать так. Почему? Объяснить бы он не смог. Но, в любом случае, его предложение о новом споре выгодно тем образом, что конкуренты к нему могут оказаться не готовы. Если же позволить им выдвинуть свои условия, то к этому может быть не готов сам Садко.

— Согласен, — внезапно сказал он.

— На что? — несколько смешался Лука.

— Я выкуплю весь ваш товар, ничего у вас не останется, вот что, — ответил лив и пробежался пальцами по струнам кантеле. — Если мне это удастся, вы больше не при делах. Если не удастся — отдам вам тридцать гривен серебра[116].

Фома закашлялся — вероятно, у него было другое предложение. Он вопросительно посмотрел на своего коллегу Луку, тот, в свою очередь, как бы переадресовал взгляд князю. Наступила пауза, все взоры были обращены на Владимира, отчего тот даже поежился. Не так должно было идти развитие событий, совсем иначе. Хотя, с другой стороны, тридцать гривен — это состояние, треть Новгорода можно выкупить. Почему бы не рискнуть? Лив, конечно, непредсказуем, что-то замыслил, но не может быть, чтоб он заранее был готов к такому повороту. Они с купцами столько раз обговаривали все варианты, продумывали действия и противодействия, потратили уйму времени, а Садко — раз, и без раздумий затеял что-то. Так не бывает. Наверно, просто очень уверен в себе. Самоуверенность в торговых делах всегда приводит к нищете. Потому что она, родимая, от знаний. А спекуляция, что и есть сама по себе торговля — удел дураков. Дуракам закон не писан. Потому они успешны, в отличие от умников.

Но почему тридцать гривен серебра? Десять — за глаза хватит, и то — много. Тридцать сребреников — столько, якобы Иуда получил за предательство Христа. Вот откуда параллель! Нет у Садка в помыслах ничего, что на ум пришло — то и выдал.

Владимир едва заметно кивнул головой: все путем, клиент созрел, берем его. Лука глубоко вздохнул и сказал:

— Идет! По рукам, заклад принят.

— Заклад принят, — повторил Фома.

— Вот и ладно, — почему-то облегченно вздохнул Садко. — Князь, надеюсь, условия заклада предельно ясны.

Владимир пожал плечами: а чего тут неясного?

— Ты выкупаешь у нас весь товар, пока хватит денег, — сказал Лука. — Если твои деньги кончились, а у нас что-то остается — тогда ты проиграл.

— И нам выкатываешь тридцать сребреников, — ухмыльнулся Фома, тут же поправляя сам себя. — Тридцать гривен серебра.

— Сегодня в ясной тишине заката, когда неспешно подступает мрак,

Хочу понять, каким я был когда-то и кем я стал, и почему, и как.

Но прошлое пронизывая взглядом, я вижу, что всечасно походил

На все и вся, что обреталось рядом — собою быть не доставало сил.

И чуждый очертаниям доныне, разнообразен, там же, где безлик

Влачусь по жизни, будто по пустыне, свой собственный изменчивый двойник.

Минувшее, забытая страница с изображеньем незнакомого лица

Осколок истины во мне таится, стремленье без начала и конца,[117]

— пропел Садко, отбивая такт ногами и перебирая струны хозяйских гуслей.

Народ захлопал ладошами, закричал «круть!» и забил друг друга по плечам. Лишь только Лука и Фома не поддались на всеобщее воодушевление. Им стало отчего-то невыносимо грустно, словно что-то упустили в этой жизни, где-то свернули не туда. Лишь только хозяин банкета, практически не пьющий, Владимир оставался в приподнятом настроении: не уйти Садку, кончится его независимость. Тридцать сребреников! Ну, народ!

Спозаранку на следующий день лив собрал свою коллегию управляющих торговыми делами: Омельфу Тимофеевну Буслаеву, бывшего кузнеца Скопина по прозванию «Иваныч», некогда ратника Олафа, да самого себя.

— Все, братцы и сестры, настала наша пора, — сказал он. — Скоро закончится торговля, потерям мы наши резервы.

— Ну, тебе видней, — ответил Скопин. — Как говорилось в английском походе: «Easy come — easy go»[118].

— Отлично, Иваныч, — согласился Садко. — Был я давеча у Владимира, не забыли купцы своей обиды. Не могут они терпеть удачливого конкурента. Чем больше времени проходит, тем сильнее их гложет злоба. Всякую глупость смогут сотворить. Подумал я, какого черта ждать? Сами возьмем инициативу в свои руки, сами себя и разорим.

— А что же «Красное солнышко»? — Омельфа Тимофеевна на дух не выносила слэйвинского князя.

— Считает себя самым хитрым, как и положено, — ответил лив. — Он вроде бы не при делах — Лука и Фома ввязались, Владимир в стороне.

— Что — опять заклад? — вздохнув, спросила Буслаева.

Садко состроил принятую в церкви гримасу покорности и развел в стороны руки:

— Чтобы зло восторжествовало, достаточно, чтобы хорошие люди просто ничего не делали[119]. Посмотрим, есть ли еще порох в пороховницах[120].

— И ягоды в ягодицах, — по-солдафонски добавил Скопин.

Лука и Фома содержали лавки с тем же самым ассортиментом, что и Садко. Первое, что они сделали на следующее утро после заклада — подняли цены. Чего бояться — конкурент все равно обязался выкупить. Действительно, все должно было быть предельно просто. Но кто сказал, что — примитивно?

Садко с деньгами наперевес чистить им лавки не побежал. Он вообще никаких лишних телодвижений делать не стал. Будто и не было никакого заклада. Сидел у себя, никого не трогал, починял свой примус. Народ, удивившись инфляции, порадовался, что на отдельно взятую лавку, а именно, у Омельфы Тимофеевны, она не оказала решительно никакого влияния. Весь «скоропорт» ушел, еще и не хватило. Пришлось заключить с мелкими поставщиками, что раньше имели дело с Лукой и Фомой, дополнительное соглашение: ты нам млеко, яйки, партизанен — мы тебе деньгу малую.

На следующий день никаких изменений опять не произошло. Лив торговал, слэйвины скучали среди своего товара быстрого реагирования, постепенно приходящего в негодность. Лука не выдержал первым, одолжил у Владимира русов из его личной малой армии, и поскакал, как жеребец, критиковать спорщика-оппонента.

— Ты, — говорит. — Товой. Не безобразничай. А то мои парни пасть порвут и моргалы выколют.

Садко зыркнул тяжелым взглядом на пыжащихся русов — уж больно ему не нравилось, что стало модно среди всякой шпаны именоваться «русом», воспитанным церковью убийцей — угостил конкурента бокальчиком бражки и ответил, поглядывая в небеса:

— Ты, Лука, конечно, купец авторитетный, вот только в нашем с тобою закладе особые временные рамки не оговаривались. Можешь уточнить у Фомы, либо у вашего «Красного солнышка». Все по справедливости, все верно.

— Это нечестно! — прокричал Лука, разломав в сердцах пустой бокал, и на прощанье добавил. — Я подам жалобу. Коллективную.

Если слэйвин поднял цену, снизить ее он уже не может физически. Не получается, хоть тресни. Особенность организма. Вот эта особенность и повлекла за собой то, что мелкие поставщики со своим молоком, маслом и прочим огородным производством потянулись к Садку, а за ними последовали и покупатели.

Но это, конечно же, никак не отразилось на ходе заклада. Просто купцы, посовещавшись, перенесли все свое внимание на серьезный товар. К зерну, будь они хоть лучшие-прелучшие кореша всех слэйвинских князей в мире, их никто не допустил — это дело передавалось по наследству, под него всегда имелись резервы, как для хранения, так и для пользуемых подсечных полей. Да и сам Ярицслэйв к зерну присосался, как клещ, всеми правдами-неправдами добиваясь единоличного контроля. Оно и понятно — в таком случае сделался бы он полновластным хозяином Новгорода, потеснив, а то и вовсе изжив давнего своего конкурента Олафа.

Лука и Фома взялись за железо, ткани и меха. Болот на севере хватало, углежогов — тоже, потому что леса много, глина — завсегда, пожалуйста, хоть синяя, для печей, хоть красная, для горшков. Про песок и говорить нечего — навалом его. Стало быть, все условия для плавления крицы — губчатого железа вперемешку со шлаком. А там, где гонят крицу, обязательно найдется кузнец, своим молотом и закалкой добывающий из всего этого безобразия сталь, да и обычное «сыромятное» железо, а хоть и чугун. В чушках, плашках или слитках — без разницы. Соответственно и цена продукта росла.

Сидят у болот парни, черпают болотную жижу, вытягивают из нее всевозможную флору и фауну — и в домну ее (не фауну — жижу), куда другие парни — углежоги уже древесный уголь запихали. Замажут все щели в печи глиной, только трубу и поддувало оставят, запалят уголь — и ну, мехами воздух внутрь гнать. Домна раскалится докрасна, а жижа внутри возьмет, да и расплавится, стечет вниз в специальную форму. Вот вам после остывания печи и крица. Кузнец того и ждет.

У себя в кузнице снова раскалит ее докрасна на углях, молотом от всякого шлака избавит, да еще и уплотнит пористую субстанцию. Вот вам и настоящее железо, в зависимости от того, как долго углем насыщалась — сыромятное, сталь, либо чугун. И на базар, точнее — базар сам к нему приезжает в виде людей Луки и Фомы.

С превеликим энтузиазмом взялись они за это дело, всех ближайших кузнецов, доменщиков и углежогов круговой порукой связали, заинтересовали в сотрудничестве только с ними. Те, конечно, заинтересовались. Куда деваться-то, когда методы убеждения дороже принципов. Лишь бы деньгу платили. А купцы в этом деле не могли обманывать — в противном случае, вышло бы себе дороже.

Что-то подобное было проделано и с тканями, да и с мехами.

Вот тут-то Садко и вышел на сцену, сплясал летку-енку[121] и забросал Луку и Фому деньгами, причем свершил это в один день, чтоб те не успели цены свои пересмотреть. Пусто сделалось в лавках у купцов, а на душе, соответственно, грустно. Специфика товара, на который в последнее время делали ставку слэйвинские торговцы, подразумевает возобновление его не вдруг, а по мере производства, либо подвоза извне.

Фома помчался новые контракты заключать на Чудское озеро, во Псков, а Лука к Садку побежал.

— Выкупил я все ваши лавки с полнейшим вашим барахлом, — сказал ему лив.

«Ничего себе — барахло!» — подумалось Луке, но вслух он сказал другое:

— Как ты сам это заметил не так давно, о времени уговора не было. Так?

К его удивлению Садко только усмехнулся и не стал ни спорить, ни ругаться. Подождем твою маму, подождем, твою мать.

Как ни странно, угроза разорения была призрачной у каждой из спорящих сторон. Банкротство грозило и тем, и другим, но никак почему-то не наступало. Лука и Фома сделались к своему неудовольствию оптовиками для Садка. Тот же продавал по мелочи товар в розницу, но основная масса железа и шкурно-тканевого содержимого копилась на его складах.

Конечно, так продолжаться бесконечно долго не могло. И настал день, когда Садко через князя Владимира призвал к ответу своих конкурентов. Те явились, мрачные и осунувшиеся: тяжело, оказывается, гонять по землям в поисках прекрасного.

— Ну, — сказал Садко. — Вы проиграли.

— Нет, — ответили купцы. — Это ты проиграл.

— Все выиграли, — заметил, скривившись, Владимир.

Неожиданно лив склонил свою голову, словно с повинной, и сказал, положив при этом руку на сердце:

— Не выкупить товары со всего бела света:

Если выкуплю товары псковские[122],

Подоспеют товары заморские.

Не я, видно, купец богат новгородский,

Побогаче меня славный Новгород[123].

Лука и Фома переглянулись: чтобы это значило?

— Да сдается он, — объяснил ситуацию князь. — Ваша взяла. Я правильно понял?

Садко как-то притворно вздохнул в ответ и развел руки. Его вид не был ни расстроенным, ни удрученным. Решил проиграть — вот и проиграл, подумаешь, придется расплачиваться!

— Так, а эти, — вспомнил Фома. — Тридцать сребреников. Как с ними-то быть? Должен ты нам. Князь — свидетель.

— Должен, — согласился лив. — Все как есть верну. С завтрашнего дня начну выплачивать.

— А сегодня — что? — без всякой мысли поинтересовался Лука.

— А сегодня мне нужно корабли искать, — ответил Садко и подмигнул Владимиру. Тот задумался, пытаясь постигнуть подвох.

— Тридцать кораблей? — спросил Фома, тоже абсолютно бездумно.

— Не знаю, не считал пока, — ответил музыкант, и тут князь, наконец, догадался, в чем, собственно говоря, дело. А, догадавшись, поразился: все железо, собранное ливом, меха и ткани, кушать не просят, лягут преспокойно в трюма, чтобы у каких-нибудь немцев, или, того лучше — мавров, продаться. Чем дальше на запад — тем выше цена, причем не на денежку-другую, а в разы. И сделается Садко самым богатым человеком в Новгороде по возвращению домой. А раз богат — значит, влиятелен. Весь их дурацкий заклад — псу под хвост.

— Слушай, Садко, — протянул Владимир, приобнял лива за плечи и увлекая его за собою в сторону от удрученных победой купцов. — Ты меня по поводу кораблей своих спроси. Я у Олафа могу одолжить тройку-другую. Тебе ж не только ладьи нужны, но и народ, чтоб с ними управляться мог. Их я тоже организую. Сам наберешь, сколько человек тебе надобно, а остальные — за мной. Все это — за процент малый.

— За какой процент? — сразу поинтересовался лив.

— Ну, десять процентов от прибыли, плюс расходы на содержание кораблей, — пожал плечами князь.

— Три, — ответил музыкант.

— Шесть, — возразил Владимир.

— Пять, — сказал Садко и добавил. — Ты ж все равно ничем не рискуешь.

— Годится, — согласился слэйвин. — По рукам.

Они разошлись, оставив стальных магнатов стоять в недоумении. Почему-то выигрыш заклада не приносил никакого удовлетворения, словно и не выигрыш вовсе.

7. Начало морского путешествия Садка

По Волхову, едва только сошел лед, караван судов отправился в Ладожское озеро, там свернул на запад и по реке Неве, минуя Ивановские перекаты и Кривое колено, вышел в Маркизову лужу[124]. Суда были гружены тяжелым железом, поэтому сидели в воде глубоко, что создавало определенную проблему при движении по рекам, точнее — по их порожистым участкам. Ивановские перекаты, когда они пару раз ощутимо цепляли дно, показали предельную глубину, куда можно соваться. Садко про себя решил: ну их в пень, эти реки, надо двигаться по морю. После первого же волнения в Финском заливе[125] ожесточенно блюющий народ из числа предоставленных князем Владимиром загоревал. Проявлялось это в скрытой агрессии и недовольстве. Пришлось пообещать, что в дальнейшем они пойдут только по рекам, где тишь, да гладь, да божья благодать. А где эти загадочные реки обнаружатся посреди моря-океана — это уже другой вопрос.

На Готланде поход Садка начал приносить первые плоды успеха. Они успешно продали и выменяли на янтарь часть мехов, что уже по возвращению в Новгород могло окупить затраты на всю экспедицию. И это было только начало.

Однако получить в свои руки некое богатство, неважно в каком эквиваленте, еще не значит это богатство удержать. Приходилось принимать достаточно жесткие меры, чтобы не дать повода случайным встречным попытать счастья легких денег. На Готланде всегда собиралось много левого народа, который не мог наняться на заработки где-нибудь в Свее, либо Дании. Там их считали нежелательными элементами и лишали права участвовать в голосованиях путем отрубания голов. Тем не менее, отважнее воинов, нежели на этом острове, отыскать было трудно — все равно им терять нечего. Они признавали силу и только силу. Хотя не признавали подлость. Впрочем, это уже никого не интересовало: прав был только тот, кто победил. А иначе — плати деньгу. Никакой подлости — все предельно просто и ясно.

Но на Готланд все равно заходили суда, потому что не сыскать места на Балтийском море, где бы янтарь был в таком количестве и по такой цене. Да и принятые здесь правила, по большому счету, не пребывали уж настолько из ряда вон выходящими. Вольница, что тут попишешь!

Старинная земля, вотчина легендарных готов — Hreidhgotar, здесь и воздух был какой-то особенный, пьянил. Садко наотрез отказался платить «за охрану» всяким мрачным типам, подходившим время от времени к их судам, причалившим в защищенной от ветров бухте с южной оконечности острова. Те не возмущались, просто принимали отказ к сведению и исчезали куда-то по своим бандитским делам. Почему лив отказывался — он бы и сам не объяснил, пожалуй. Понимал, что просто словами дело не ограничится, но как-то вот так выходило.

Старинные камни, на макушках которых были выведены рунические письмена с упоминанием легендарных людей, объявленных спустя века божествами: Хермод, Тюр, Ньерд и Велунд — навевали настроение, если так можно сказать, героическое. Хотелось ходить медленно, ставя ноги на ширине плеч, разговаривать отрывисто и, порой, взрываться неистовым гневом против врагов. Точно — атмосфера влияла.

Садко достал свои кантеле, пристроился у камня с упоминанием, как на далекой Исландии создал знаменитый лабиринт кузнец Велунд, и заиграл, погружаясь в образы далекого прошлого.

— I'm man of flash and bones,

Rapture rushing through my veins,

Passion flavored in my heart

Heaven is surrender once again [126]

Едва Садко закончил играть, ему на плечо опустилась тяжелая рука, которая сама по себе, конечно, не бывает. Возвращаясь к реальности, музыкант заметил хозяина этой руки, не менее тяжелого, кряжистого с таким лицом, что сомнений в роде его деятельности не было: он собирал деньги. Попробуй такому не дай!

Однако пронзительные синие глаза под мохнатыми бровями выражали совсем другое настроение. Они лучились интересом и даже восторгом.

— Покорнейше прошу меня извинить, что отрываю от столь высокохудожественного процесса, — густым басом проговорил незнакомец на языке эстов. — Вам удобнее расположиться вон там.

Он указал своей ручищей на возвышение, словно специально устроенное для выступления с него перед аудиторией. А слушателей собралось много. Садко мог поклясться, что еще несколько мгновений назад никого поблизости не было: только он — и музыка. Ну ладно, хотят песен — их есть у меня. Забравшись наверх, он тронул струны. Отчего-то тянуло на лирику:

— There`s no time for us, there`s no place for us

What is this thing that fills our dreams? Yet slips away from us?

Who wants to live forever? Who wants to live forever?

There`s no chance for us, It`s all decided for us

This world has only one sweet moment set aside for us.

Who wants to live forever? Who wants to live forever?

Who dares to live forever? Oh, when love must die!

Touch my tears with your lips

Touch my wound with your fingertips

And we can have forever and we can love forever

Forever…. Forever…. Forever… is out today.

Who wants to live forever? Who wants to love forever?

Who dares to love forever? Oh, who waits forever anyway? [127]

Собравшийся народ зааплодировал и заулюлюкал. Вероятно, им понравилось. Садко сыграл еще несколько вещей. Те, кто слушал, громко выражали свою признательность, и это не могло не радовать. Вообще-то бесплатные выступления для него уже давно ушли в прошлое, но иногда хотелось тряхнуть стариной. Сегодня, например.

Когда же народ, наконец, разошелся по своим делам, музыкант почувствовал себя изрядно уставшим. Быть центром внимания для такого количества людей всегда утомительно. Если, конечно, ты что-нибудь им несешь от себя, а не наоборот, получаешь.

У кораблей была выставлена охрана, прочие люди разбрелись по острову, радуясь твердой земле под ногами. Радость эта проявлялась в потреблении местного пива, поедания местного мяса и приставания к местным женщинам. Последнее, как правило, приводило к еще одной радости — дракам. Кто желал, помахался с себе подобными, окропил кровью из носа древнюю землю и успокоился: оружие-то все равно было запечатано в судовых ящиках, так что в конфликтах приходилось рассчитывать только на подручные средства, на кулаки и ноги, да на удаль молодецкую.

Садко против такого времяпровождения возражать не стал: чего попусту воздух сотрясать-то? Он не Добрыша Никитич, чтобы мгновенно пресекать любые проявления недисциплинированности. Лишь бы суда не пограбили, но на самом Готланде этим не грешили, а в море уж как-то можно разобраться. Там, на воде, все становятся викингами. Кому как повезет.

Садко осматривал сейды, пытался читать древние письмена, прикладывал руки и ноги к камням-следовикам, постепенно избавляясь от напряжения чужих взоров и чуждых мыслей. У одного из величественных дольменов его и нашел посыльный с причального пирса.

— Садко! — сказал он, переводя дыхание. — Там люди пришли, деньги требуют.

— Наши люди? — не понял музыкант.

— Не, — ответил посыльный. — По фене[128] общаются.

— А деньги-то им зачем?

Парень в ответ загадочно и недоуменно посмотрел на лива и не очень уверенно пожал плечами. Пес его знает, зачем людям деньги.

У стушевавшейся охраны возле ближайшего корабля стояла группа достаточно больших людей в черных сутанах с капюшонами на головах. И было их, даже не пересчитывая, прилично. Ну, раз говорить захотели, то есть шанс, что разговором и ограничимся.

— Здравствуйте, товарищи балтийцы, — сказал Садко, подходя.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — прошипел кто-то из-под капюшона на рукаярвском языке.

— Здорово, коль не шутишь, — ответил за всех один из визитеров и кивком головы откинул покрывало. — Раз от охраны отказываешься, повезешь нас куда надо.

— Ну, а если не повезу? — поинтересовался лив, разглядывая человека перед собой. Тот был в теле, если не сказать больше — в крепком теле. Ни шрамов, ни отметин от вражеского оружия — стало быть, не воин. Но держится уверенно и всем своим видом являет сокрытую до поры до времени угрозу. Значит, все-таки воин, но специфический.

— Тогда плати за охрану.

— От кого же, в таком случае, охраняться? От вас?

— Нет, — спокойно ответил незнакомец. — От нашего совместного путешествия. Ты же не хочешь, чтоб мы с тобою поехали?

Отвечать Садко не стал, справедливо рассудив, что ему нужно время, чтобы оценить обстановку. Сейчас сюда должны подтянуться те из его команды, кто в состоянии оказать отпор. То есть, все, кто еще стоит на ногах. А таких не должно быть меньше незваных гостей. Торопиться не следует.

— А чьи вы будете? — задал свой вопрос музыкант.

— Русы мы местные, — без колебаний ответил пришелец.

— Мать честная, — охотно обрадовался Садко. — А у нас тоже русы в команде имеются. Так, может, вы с ними договоритесь?

— Если они и русы, то что же так плохо за имуществом приглядывают. Смотри сам, — и он указал рукой на самый дальний корабль.

Садко, конечно, не повелся. Мало ли как можно внимание отвлекать, чтоб после этого дать по голове! Выращенные при монастырях слэйвины, конечно, народ серьезный, обученный. На дешевые трюки не пойдет, но в последнее время что-то стало модно, всем, кому не лень, себя русами объявлять. Срежет ханурик на ярмарке кошелек, его за ноздри, а он сопит — рус-де, задание-де, немедля освободить-де. Или ушел отрок бандитствовать, прибился к слэйвинской ватаге, домой вернулся на побывку, либо насовсем — первым делом слух пускает, что он — рус, и трогать его не моги. Словом, куда слэйвины забрались — везде они русами делаются.

Но эти, судя по всему, не прикидываются. Только вот что-то монастырей поблизости не просматривалось, не для них этот остров.

— Готланд — древняя земля, — нисколько не смутившись, произнес между тем гость. — Там, где древность переплетается с настоящим, где старая Вера вытесняется новой, в пограничной прибрежной зоне обязательно болтается нечто, стремящееся попасть к забытым знаниям. Само оно это сделать не в состоянии, вот зацепиться за что-то, либо за кого-то — и ждать, когда же к истоку поднесут — это, пожалуйста.

— Какому такому истоку? — удивился Садко, весьма поражаясь теме, затронутой русом.

— Эй, — проговорил кто-то из ближайшего окружения слэйвина. — Чего ему говорить-то? Ну, не хочет человек понимать язык слов, придется обучить его языку жестов.

— Погоди, — оборвал говорившего рус. — Вон идет Тюр[129], Ньерд[130], Велунд[131] и Хермод[132] вместе взятые. Его тонкая душа не потерпит всякого баловства.

— Ого, — поздоровался подошедший человек.

— Ого! — отозвался Садко, потому что признал в нем того могучего и грозного эста.

— Вот тебе и ого! — усмехнулся рус. — Видал, чего нам привез этот купчина?

Эст оглядел корабли, присвистнул про себя, и проговорил:

— То, что к нему пристало, вовсе не означает, что у него черная душа. Может быть, это не к нему претензии. К тому же ты слыхал, как он пел? Не слыхал. А я — чуть не прослезился. Садко — свой человек, ему сто раз объяснять не надо. Но, боюсь, без языка жестов не обойтись.

Лив заскучал: он украдкой обернулся на свои суда, но ничего подозрительного в них, либо на них не заметил. Местные парни просто разводят его на деньги. И эст этот, ценитель музыки, тоже с ними.

— В общем, так, — прервал его рассуждения меломан. — С деньгой тебе все равно придется расстаться. Сам поутру решишь, с какой. Только не рекомендую русов с собой брать — они тебе все мачты переломают: в море, знаешь ли, дела обстоят проще, но, как бы так выразиться, болезненней. Сейчас тебе покажут язык жестов, потом пойдешь спать. Все ясно?

Садко начал сердиться, да, к тому же, никто из его экипажа не спешил появляться на подмогу. Лишь он, да охрана судов. Можно, конечно, попробовать принять вызов, в надежде, что народ позднее подтянется.

— Ну, так как? — спросил рус.

— Никак, — буркнул лив.

— Отлично, — согласился слэйвин. — Тогда: парни — по кругу, будем язык жестов учить. Сам напросился, ну да хозяин — барин.

Словно по мановению волшебной палочки русы, каждый при этом откинув с головы капюшон, в мгновение ока образовали круг, в центре которого оказался Садко, эст и рус.

— Э-э, — закричала охрана, но на нее никто внимания не обратил.

— Делай, как я, — сказал слэйвин, не успевшему хоть как-то отреагировать ливу. — Раз, два, три.

Он провел по воздуху серию ударов. Лив слегка опешил, но не мог не оценить, что все удары были направлены не в него. Хороший язык жестов. С такой жестикуляцией можно выступать перед народными массами — понимание обеспечено. Впрочем, ничего нового: в свое время у Садка был отличный наставник по имени Василий[133].

— Ну? — угрюмо спросил рус.

— Пожалуйста, — ответил музыкант и в точности повторил все движения слэйвина.

— Однако, — заметил эст.

В центр круга один за другим выходили русы, каждый что-то демонстрировал, каждый с сомнением глядел на лива. Но тот на взгляды обращал внимание не очень, сосредотачиваясь на несколько подзабытых навыках: помнят руки-то, помнят! Непонятна была только цель, которая преследовалась «учителями». Для чего все это?

— А ты действительно только купец и музыкант? — когда бои с тенью были закончены, поинтересовался эст.

— Ну, в жизни всякое случалось, — пожал плечами Садко. — Но музыкантом был всегда. Теперь могу я узнать: зачем все это?

— Да без проблем, — ответил главный рус, теперь смотревший на лива с долей уважения. — Раз ты отказался от наших услуг, то со всеми делами разбирайся самостоятельно. Я указывал тебе на твои корабли не потому, что они сказочно красивы. Вы на них подхватили нечто, так сказать, вредное. Иными словами — Зло. Наше дело здесь на острове — это Зло отбрасывать, не позволять ему выбраться. Ты спрашивал про Исток знаний, так вот — здесь он имеется, но мы о нем толком ничего не знаем. Да и не хотим знать, если честно. Может быть — это камни с надписями, может быть древние могильники, может — еще что. Церковь нас наняла для того, чтобы никто к нему не сумел никогда добраться: ни Зло, ни не Зло. Понял?

— Понял, — ответил Садко. — Только я-то здесь причем?

Он действительно понял, что на Готланде можно найти ответы на многие вопросы, если, разумеется, ими задаться. Готы, жившие здесь, ничем не отличались от чуди из Китежа, либо мери. Если, конечно, можно сопоставлять причины, почему и те, и другие, и третьи оставили после себя слишком мало памяти. Вроде бы были, вроде бы не последними людьми на Земле считались, вроде бы многое им было подвластно, но растворились в пространстве и времени — и концов не сыскать. Что, где, почему и как — вопросов больше, чем ответов. И, вероятно, не потому, что их нет, а потому, что их не позволяют увидеть. Кто? Хотя бы эти русы, вскормленные церковью. Вера была и до Христова рождения, причем, вполне вероятно, истинная Вера в Господа, но вот после распятия Спасителя она как-то стремительно начала мутировать. Словно бы все верят в единого Творца, но делают это так по-разному, что получается чепуха: одни в своих глазах — истинны, другие, стало быть — ложны. Пустые споры, перерастающие в резню — это лишь маскировка. Все церкви борются за власть, и плевать им, по большому счету на то, что власть не бывает справедливой. Насилие — это для них совсем неплохо, это для них — вполне хорошо. Русы не позволяют никому прикоснуться к крупицам знаний на Готланде, настанет время, они примутся любые свидетельства этих знаний разрушать. Они, в конечном итоге, всего лишь руки, или ноги, или, даже — зад. Головы в другом месте. Может быть, конечно, тоже в полном заду, но право принимать решения, что — хорошо, а что — не очень, они считают своим, и только своим.

— А притом, — ответил эст. — Надо уметь смотреть сквозь пальцы на некоторые вещи. Ты умеешь?

Он демонстративно повернулся к ближайшему кораблю и, растопырив пятерню, показал, как надо смотреть. От усилия повращал глазными яблоками и даже пошевелил ушами. Зрелище — глупее не придумаешь. Но никто из русов даже не усмехнулся, все остались серьезными и значительными.

— Ну? — строго спросил эст.

Садко сейчас же проделал с руками такой же трюк. Первое, что он узрел — это изумленное выражение на лице охранника судна. Ну да, не каждый день увидишь, как самый главный человек в их походе сначала пляшет в кругу злобных русов, а потом пялится неизвестно куда и неизвестно зачем. Ну а второе — это размытые очертание мачты, на которой сидит, вцепившись в нее всеми четырьмя конечностями, козел. Садко зажмурился и для верности встряхнул головой: видение козла исчезло.

— Ага, — обрадовался эст. — И ты, стало быть, видишь эту бабу? Вот такую дрянь вы с собой приволокли. Если бы не мы, так случилась бы беда.

— Поэтому гони деньгу, купец, да поторапливайся, — сразу же несколько голосов русов слилось в один.

Садко не стал спорить, пес его знает: может этот козел и есть баба, в смысле — коза? Вот только отчего же деньгами швыряться? За просмотр, как известно, денег не берут.

— Мои парни не просто так хлеб едят, — гордо заметил эст. — Умеют кое-что. И на все художества твоей команды тоже сквозь пальцы смотреть будут. Ну, так что?

— Оно, конечно, забавно — не буду отрицать, — пожал плечами Садко. — Вот только я повременю, раз есть такая возможность. Денег на хорошее дело не жалко, вот только пропускать их сквозь пальцы тоже как-то несерьезно.

— Ладно, — махнул рукой главный рус. — Смотри — тебе здесь ночевать. Раз сам от нас отказался — с тебя и спрос. Как спустится ужас, не забудь про язык жестов: эти твари только его и понимают. Вот на этом языке тебе и предстоит объяснить, что ни в какое означенное место ты не пойдешь, никого с собою не возьмешь. Не справишься — пеняй на себя. Наши люди приложат все силы, чтобы не допустить нарушения островной территории. С тобой церемониться никто не будет. А потом в море вас выгонят вместе с моими мальчишками на борту. Уж они знают, куда ехать, чтоб восстановить прежний порядок вещей. Произведут очистку кораблей своими силами. Не бесплатно, конечно. А платить обяжут, никуда тебе не деться. Вот такие перспективы.

— Да уж, не радужные, — усмехнулся Садко. — Ну, да семь смертей не бывать, а одной — не миновать. Посмотрю, что ночами у вас творится. Потом об оплате и договоримся.

С тем и разошлись. Ударили по рукам, лив распустил всю охрану на ночь, объяснив им, что русы будут поблизости и никого не подпустят к судам, и каждый занялся тем, чем привык. Церковная стража где-то рассредоточилась и затаилась, ожидая ночного шоу, а Садко сделал себе постель на одном из кораблей, прямо под открытым небом.

Он до сих пор не особо верил в возможность своего очарования какой-то невидимой бабой-козлом, поэтому в мыслях подсчитывал, во сколько ему может обойтись эта ночевка: русам, к сожалению, придется заплатить, пусть даже за ничегонеделанье. Они не горят агрессией, так что можно попробовать договориться. Придумать причину: якобы они защитили от вымогателей, которые приходили раньше. Вообще-то, так на самом деле, наверно, и было. Однако утро вечера мудренее. Сегодня был тяжелый день, принесший первый успех, сегодня надо отдохнуть, поспать, чтоб утро следующего дня встретить бодрым и радостным.

Садко прилег на свое ложе и, заложив руки за голову, посмотрел на небо. Оно, свободное от облаков, только-только начало разжигаться первыми звездами. Лив нашел взглядом пояс Вяйнямёйнена[134], зачем-то пересчитал три звезды справа налево и наоборот, потом услышал издалека обрывки разговоров и смех. На всякий случай следовало посмотреть: а не идет ли кто — если не считать прореженных сумраком русов он один на все свои корабли. Авантюра, без всякого сомнения, но так уж получилось.

Садко поднялся на ноги и подошел к борту: на берегу никого. Только тишина, ленивый шелест волн и тьма, окутывающая Иерашалаим, простите — Готланд.

8. Сон в летнюю ночь

Лив еще чуть понаблюдал, решил, что каждый раз вскакивать с постели — эдак и до утра не заснуть, поежившись, потер себя за плечи и пошел засыпать. Сделав пару шагов, он остановился: что-то было не так. Вот только понять, что именно — не удавалось. Полная луна, как фонарь высвечивала лунную дорожку на застывшем, словно уснувшем, море. На палубе застыли загадочные лунные тени, отбрасываемые такелажем. Одна тень была явно лишней.

Осознав это, Садко почему-то внутренне похолодел и робко поднял взгляд на причину этой самой тени. Он с облегчением вздохнул: пустые страхи — всего лишь воздетая на попа гребная банка. В самом деле, то мифическое существо, пригрезившееся ему вечером, вряд ли могло отбрасывать тень — они ж имеют против этого дела какой-то иммунитет. Или это касается только солнечного света, а лунный — нечто иное? В любом случае прекрасный способ развеять страхи — это пойти и посмотреть.

Хотя, что там смотреть? Банка, на которой сидят гребцы, ничем иным быть не может. Вот огни, расцветшие на самых концах мачтовых рей соседних кораблей — другое дело. Словно кто-то изловил светлячков и рассадил их там. Тусклый огонь, даже напрашивается характеристика: мертвый огонь. С чего бы это? «Луна — солнце мертвых», — в голову залезла чужая фраза, вообще-то — полнейшая глупость. При чем здесь мертвые?

Садко вытер ладонью холодный пот, отчего-то проступивший на лбу. Пожалуй, с такими огонечками поблизости и глаза закрыть страшно: ну, как разгорятся и устроят пожар? Впрочем, подобная иллюминация случалась и раньше, в других местах и с другими судами. Он вспомнил рассказы викингов Олафа о возникновении аналогичного холодного огня в местах, где океан солон, а гроза вот-вот разразится. Не вспомнил только, что дракары превращались в головешки и пепел. Может, потому как ничего страшного после этого и не происходило? Много непознанного можно увидеть, будучи посреди моря. Да и Ильмень, не говоря уже про Ладожское озеро, подобными чудесами богаты!

Садко начал успокаиваться, вот только тень от гребной банки, вроде бы, сместилась. Да, к тому же, возникло самое смелое предположение насчет этих непонятных отростков сверху — рога. Почему рога на обычной скамье? Бывает, быка берут за рога. Но быками на корабле и не пахнет. Тогда что это за запах? Так воняет козлятина, потому что принадлежит она козлу.

Догадка не являлась озарением, так — мимоходное умозаключение. Но сразу же на расстоянии в ладонь ниже этих сомнительных отростков зажглись два глаза, явно отцвечивающие краснотой. Садку внезапно стало страшно. Стоящий на задних лапах козел, а, вернее, козлоподобное существо — ночью не самый желанный гость, да еще, когда поблизости никого. Лив отвернулся, чтобы бежать прочь с корабля, но ноги странным образом начали заплетаться, сделались ватными и непослушными. Захотелось закричать, позвать на помощь русов — должны же они быть где-то поблизости — но во рту сделалось сухо, горло перехватило, язык всячески способствовал удушью. Черт, это же не язык мешает воздуху попадать в легкие. Это чьи-то когтистые лапы сжимают его горло. Самое время сходить по малому, да и по большому тоже. Прямо под себя. Ничего другого не остается, никто не осудит слабость организма. Когда паника — можно забыть о приличиях. Паника тогда, когда рядом Пан, козломордая тварь с огромной дудкой, ошибочно принимаемой развратным светским сучьим племенем за то, что жжет их ущербную похоть.

Садко, силясь повернуться, скосил глаза в сторону и увидел престарелую женщину, уродливую до такой степени, что невольно трудно было оторвать от нее взгляд. Она стояла поблизости, уперев костистые руки в бока, постоянно слизывая со своего подбородка желто-зеленую слюну раздвоенным, как у змеи языком.

«Рождество!» — проблеял голос прямо на ухо, обдав смрадным дыханием.

«Рождество!» — тонко завизжала старуха.

Садка била крупная дрожь, он не мог противиться уготованной ему участи, тело предательски норовило обмякнуть, обвиснуть, обмереть. Ему захотелось тоже сказать что-нибудь про Рождество, но язык потерял всякую способность шевелиться. В таком случае надо пробовать другой язык — жестов.

Перед глазами поплыли красные круги, мерзкое лицо ведьмы щерилось, обнажая два желтых клыка, в памяти, вдруг, неожиданно всплыли слова песни:

«We're all gonna die

When I was a very young boy, mama told me we gonna die

Mama said son love can't be trusted, it's just another weakness

We all gonna die

Baby don't cry praise the most high, tell you no lie

Now I'm grown, seen a lot of livin», made a few friends

Gonna get high, hoping I don't take more than I'm given

Judgment day comin», we all gonna die

If my wings should fail me Lord meet me with another pair [135]

«Счастливого праздника», — дребезжание слов прямо в левое ухо, от которых из него на скулу потекла кровь.

В тот же миг Садко ударил на голос растопыренными напряженными пальцами правой руки и, еще миг спустя, упал на колени — хватка с горла исчезла. Лив, раздирая себе рот хрипом, втолкнул в легкие первую порцию воздуха. Сразу же кувырок через плечо, одновременно дыша, дыша, наслаждаясь дыханием.

Он вскочил на ноги, про себя считая «раз, два, три»: правый кулак в грудь — левый в живот — снова правый апперкотом вверх в голову. Два шага назад. Вздох. Правой в печень — левой полукрюком в голову — правой на отклонении туловища свингом в ухо. Нырок, шаг в сторону, толчок двумя руками одновременно: надо осмотреться.

Сквозь проясняющуюся багровую завесу музыкант увидел, что мерзкая старуха визжит ругательства у другого борта, подымая перед собой скрюченные руки, а козломордый трясет своей башкой, ошеломленный полученными ударами. Да, хромой[136], это тебе не на дудке играть. Однако для такой махины, как этот Пан, пару плюх по башке недостаточно. Если войти с ним в клинч, он, пожалуй, одним взмахом когтистой лапы и голову сумеет оторвать. Нельзя его подпускать, ведьму тоже надо использовать, как помеху для этого монстра.

Садко сделал шаг на сближение, сразу же провернувшись на упорной ноге в полувольте, тем самым уходя с траектории сокрушительного по своей силе удара чудовища. Еще один стремительный полувольт с выбросом руки в хуке. Сразу же два удара в грудь мерзкой старухи левой, один за другим. Ведьма дергается и оседает под мохнатые ноги козломордого. Попал, не целясь, в злобную тварь. Как ее русы обозвали? Бабой? Бей бабу молотом — будет баба золотом, приговаривал кузнец Илмарийнен.

Монстр одним взмахом руки отбросил ведьму со своего пути и тут же ударил другой. Садко, понимая, что уклониться от удара не удастся, выставил навстречу согнутую в локте правую, одновременно выцеливая левой голову врага. Не получилось, пробил блок злобный Пан. Лив чуть было не улетел вслед за старухой, но успел сгруппироваться, пробежав по инерции несколько шагов. Он еще успел заметить, что ведьма, приложившись о борт, неестественно скривила на бок голову и безвольной куклой осыпалась на палубу.

В следующий миг еще один удар потряс его, счастье в том, что был он уже на излете, иначе — лежать бы Садку рядом с ужасной старухой. Нельзя отдавать инициативу козломордому. Лив качнул корпусом маятник вправо-влево, пропуская мимо чудовищные кулаки-помойные ведра. Ударил правым хуком в висок, левой — апперкотом в подбородок и опять правой, стараясь провести кулак сверху вниз. Должно же быть у этой твари уязвимое место! Пан только коротко взблеял и потряс башкой.

От-то знает, ахиллесову пяту Садка, да и вообще — людей. Силы без отдыха кончаются, остается выносливость, которая тоже не может быть безграничной. Воля есть, а мышцы перестают этой воле подчиняться. Тело может подвести в самый ответственный момент, и почему-то такое поражение воспринимается с облегчением: сделал, что мог, больше не могу ни хрена, быстрее бы все кончилось.

Музыкант, начал кружить вокруг Пана, как вокруг змеи[137], пытаясь угадать момент следующей атаки. Одно радовало: страх исчез полностью. А козломордый на панику рассчитывал, она — его оружие массового поражения.

Лив заметил, что монстр перенес свой вес на заднее копыто и, без промедления, нырнул, одновременно смещаясь вправо и вперед. Враг просел, промазав очередным своим сокрушительным ударом, чем Садко и воспользовался: тройка акцентированных прямых туда, где у людей бывает печень. Впервые козломордый не только проблеял что-то неразборчивое, но и подогнулся в коленах. Сразу же выпрямился и, развернувшись, ударил, сверху вниз, как молотом. Скорее, от ошеломления, потому что музыкант ушел в сторону и провел тройку в голову чудовища, намереваясь попасть в нижнюю челюсть. Отскочил, не добившись желаемого. Попасть-то попал, да не в масть. Пан даже не мяукнул, сразу же бросившись в очередную атаку. Садко еле успел отскочить.

«Ну, разве я не чудо?»[138] — внезапно проблеял монстр и выпрямился во весь свой рост, отчего создавалось впечатление, что он растет.

Лив не ответил, а что есть сил, пнул ногой чудовищу в промежность: не может быть, чтоб этот удар не произвел никакого эффекта. Бить по голове — только кулаки отбивать, там у Пана, вероятно, ничего жизненно важного. Может быть, в другом месте? Надо только это место найти.

Монстр оживился: он как-то странно склонил голову на бок, жалобно хрюкнул, подогнулся в коленях и рухнул на карачки, схватившись обеими руками за причинное место. А кто сказал, что ниже пояса не бить? Садко не дал Пану ни одного мига, чтобы тот как-то пришел в себя. Оказавшись в два прыжка сзади, он начал всаживать удар за ударом в область печени.

Лив не экономил силы, бил без остановки, стараясь попадать в одно и то же место. Из груди его вместе с хриплым дыханием вырывался какой-то рев, все слабеющий и слабеющий. Наконец, Садко уже не мог поднять ни одну из рук, опустился на колени рядом с поверженным монстром и уткнулся в него головой, согнувшись в три погибели.

«Panna»[139], - прохрипел он, встал, покачиваясь из стороны в сторону, и для убедительности ткнул лежащую тушу ногой — та не пошевелилась.

Огни на кончиках рей, как по мановению волшебной палочки, потухли, растворившись в сумраке летней ночи. Что же делать-то с этой сладкой парочкой, обездвиженной и упокоенной? В то, что и козломордый Пан, и безобразная ведьма издохли окончательно, почему-то верилось не очень. Садко постепенно восстановил дыхание и с изумлением обнаружил, что на кулаках ни содранной кожи, ни синяков, ни ран — ничего. А у монстра чего-то явно не хватало. И, очевидно, не его дурацкой дудки. Лив усмехнулся: рога-то чудовищу он посшибал.

Музыкант ножом отхватил от парусины, которую держали на судне про запас в сугубо такелажных целях, приличный кусок, закатал в нее оба тела, обсыпав для верности мелкими серебряными монетками. Привязал к свертку самую неказистую ноздреватую железную чушку и сбросил за борт. Только круги по воде и брызги до неба. Вот тебе и «Рождество», о котором так распространялись обе твари.

Спать не хотелось, горячка схватки не сменилась апатией и упадком сил. Наоборот, возникло желание оказаться на берегу, прижаться ладонью к остывающим камням с непонятными надписями. Он и не заметил, как очутился возле того самого места, где вчера вечером давал концерт для публики. Камень-следовик с отпечатком чьей-то руки выделялся на фоне ночного неба, причем как-то уж очень явственно. Да он светился!

Садко обошел валун несколько раз, пытаясь определить источник слабого мерцания, но ничего не узрел. Свет шел изнутри, причем таким образом, что распределялся по поверхности равномерно, несмотря на всякие каменные неровности и шероховатости. Лив пожал плечами и приложил свою руку к оттиску чужой ладони. Конечно же, ничего не произошло. Если не считать того, что огромный светящийся булыжник, вдруг, произнес на родном ливвиковском наречии несколько незамысловатых слов.

Ладно бы, сказал «Пошел прочь!», либо «Руку убрал!» — не так странно. Но «Здравствуй, Садко!» звучало как-то даже пугающе.

«Terve, kivi»[140] — ответил лив и боязливо одернул руку обратно.

Короткий смех предшествовал новой фразе: «Конечно, для меня большая честь быть принятым за Петра, он же Симон[141]. Но позволь все-таки оставаться собой».

Из-за валуна вышел невысокий человек, достаточно скромно одетый, если так можно сказать про красный халат и красный колпак, составляющие все его одеяние. Совершенно белая борода, усы, брови и такого же цвета волосы, выбивающиеся из-под колпака. Веселые синие глаза смотрели на музыканта вполне доброжелательно. Впрочем, редко случается, когда смеющиеся глаза означают, что сейчас будут бить и, возможно, ногами. А светящийся камень сразу потух.

Садко, тем не менее, насторожился. Слишком много сегодня ночью вокруг творится странного, чтоб к каждому седобородому мужику проникаться доверием лишь потому, что тот улыбается. И вообще, откуда он взялся? Лив обошел вокруг валуна не один раз, а спрятаться поблизости очень сложно, разве что под землей. Но одежда на незнакомце — чистая, что навело на мысль о связи светящегося камня с этим человеком.

«Не пытайся найти подвох», — сказал пришелец. — «Я здесь не для твоего смущения, но для помощи».

«Кому?» — спросил музыкант.

«Да всем!» — ответил старик. — «И тебе тоже. Вот слушай».

Он взмахнул рукой, и в воздухе зазвучали колокольчики, словно где-то мчится тройка с бубенцами. Баловство какое-то.

«А это тебе», — белобородый протянул ему свистульку в виде Жар-птицы.

Садко принял подарок, даже хотел в него дунуть для приличия, но постеснялся. Сунул в карман штанов, мимолетно вспомнив и проверив их состояние: во время встречи с козломордым чуть медвежьей болезнью не заболел. Вспомнил как нельзя кстати — когда начал беседовать с мудрым человеком. Ну да ладно хоть то, что все в порядке, не придется краснеть и пахнуть.

«А зовут меня Николай», — наконец представился старец. — «Иногда добавляют: Освободитель».

Садко приложил руку к сердцу и хотел, было, тоже назваться, но смутился двумя неожиданно пришедшими на ум вещами. Во-первых, белобородый знал, как его зовут. Во-вторых, Николай-Освободитель — это тот, кого еще именовали Никола Можайский.[142] Или, если совсем по простому — Санта Клаус, святой Николай.

«Все дороги в этом мире проходят по камню и сквозь него», — сказал Никола. — «Камни — это средства общения, средства достижения. В камнях замедляет ход само время. И это позволяет пользоваться ими, если, конечно, имеется под рукой все необходимое. Недаром символ Пасхи — это каменная голова. Недаром на могилах иной раз устанавливают камни, а иной раз — кресты. Недаром камни бывают вещими на перепутьях дорог. Недаром Спаситель назвал Симона «камнем». Все недаром».

Садко слушал и не решался вставить ни слова, которых у него было великое множество, и каждое — с вопросительным знаком на конце.

«Тебе, вероятно, не терпится узнать, почему я оказался здесь?» — спросил Санта и сразу же сам начал отвечать. — «Потому что Рождество должно быть праздником, никак не менее значимей Пасхи и Педрун-пяйвя. И, поверь мне, так теперь и будет. То торжество, которое и будет означать Детство. Даже в старости. Я освободил его. А ты мне в этом помог».

«От кого освободил?» — не удержался Садко.

«Как от кого?» — удивился Никола. — «От Ирода. Неужели ты не помнишь?»

«Помню», — согласно кивнул головой музыкант и продекламировал строки из Святого писания. — «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался, и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов.[143] И это случилось в Рождество. Так вот, почему козломордый и ведьма верещали про праздник!».

«Именно!» — согласился старец и даже ногой притопнул, до того «именно»! — «Так пусть Рождество будут ждать все детишки, а не бояться его!»

«Пусть!» — согласился Садко. — «Так Пан и есть Ирод?»

«Ну что ты!» — взмахнул руками Санта. — «Ирод всего лишь царем числился, Иоанна обезглавил, чтоб свою женщину, точнее — суку, потешить. Младенцев избивать взялся. Не человек — монстр. А где ты видел иначе? И слуги у него были — ему подстать. Скажи: поднимется рука у нормального человека на безвинного ребенка? Только нечеловеки на такое способны. Не творенья нашего Господа».

«А чьи?» — сразу же спросил музыкант.

«Самозванца», — пожал плечами Никола. — «На такой прекрасный мир всегда найдется кто-то, кто захочет наложить на него лапу. Но, поверь мне, без помощи людей это осуществить не удастся. Я не о тех, кто, так называемыми, государствами правит, обозвавши себя Правь. Я про таких, как ты, да я, да мы с тобой. Как только уничтожится последняя правда о былом, как только Совесть, данная нам Господом, заменится благими намерениями, как только поиск знаний станет преступлением, а голова будет нужна только для того, чтобы есть и слушать вранье очередного правителя — тогда Самозванец придет, дабы объявить себя Богом».

Пока Санта переводил дыхание после столь продолжительного выступления, Садко, терзавшийся недопониманием былой драки на борту судна, спросил: «Пан и эта ведьма — слуги Ирода? Творения Самозванца, призванные людьми на свою корысть?»

«Ее зовут Хольда, или фрау Холле» — вздохнув, поведал Санта. — «Она главенствовала в Дикой охоте под Рождество. Одна из сук. Дочь Иродиады, жены брата Ирода, которая вымолила у него голову Иоанна для своей матери».

Не везде на Земле сохранилась память о том, как и кто занимался ужасными делами в Рождество Христово. Поэтому дети и боялись этого праздника: придет Хольда и утащит с собою, появится Joulupukki[144] и запорет розгами насмерть. Может быть, чудовищная резня, устроенная Иродом сохранилась в образах именно там, где она и происходила с наибольшими жертвами. Рождество Христово повлекло за собой массовые убийства, а не наоборот. Память осталась в названиях, память осталась в страхе. Но и мерзкая ведьма, и злобный козел вытеснились добрым белобородым Сантой Клаусом. Он освободил от страха всех детей, по крайней мере, тех из них, кто верит в доброе Знамение Рождества Спасителя. На то он и Освободитель, чтоб освободить Веру в Жизнь.

«Ты победил Зло», — улыбнулся Никола. — «Не каждому из людей это удается. Но оно, понимаешь, заразно. Кто хоть раз столкнулся с ним, не может в нем не запачкаться. Вот поэтому я здесь, чтобы помочь тебе хоть чуточку очиститься».

«Это как?» — удивился Садко.

Санта Клаус ничего не ответил, улыбнулся, извлек откуда-то, будто из воздуха кантеле и, прислонившись к камню, провел рукой по струнам. Звук был неплохим, но, на вкус лива, уж больно классическим, скучным. Привык за столько лет к своему рукотворному инструменту. Но это не мешало ему воспринимать чужое творчество вполне по-человечески: если нравится — порадоваться и выказать восторг, не понравится — ничего не говорить, даже никак не намекнуть. Человек старался, выражался — чего его обижать? И так хватает завистников, тупиц и халтурщиков, для которых самоцелью является обидеть ближнего посильнее.

«Снилось мне: неожиданно выпал снег. В мире наступили тишина и свет.

Свет и тишина, покой и белый снег. Жаль, что это только снилось мне», — неожиданно чистым и приятным голосом запел Никола, перебирая пальцами лады. Песня была удивительная, чем-то похожая на колыбельную. На душе становилось радостно и покойно, словно выбежал утром во двор — а там чистый свежевыпавший снег, ни одного звука, ни ветерка, легкость во всем теле. Потому что Рождество, потому что детство.

«Снилось мне, что печали кончаются. Люди одинокие встречаются.

Встретятся, молчат и улыбаются. Жаль, что это только снилось мне», — пел Санта, а ночь вокруг как-то сгущалась, становилась осязаемой и ощутимой. Она давила на веки, она избавляла от нагрузки каждую мышцу, ну, или почти каждую. Она обволакивала блаженной пустотой голову.

«Снилось мне: по притихшему городу проплывает медленное облако.

Облако покоя в целом городе. Жаль, что это только снилось мне»[145]

9. Романтика с большой дороги

— Садко! — голос с трудом пробивался к сознанию и тут же терялся где-то, словно в вате. Но, спустя некоторое время, он возвращался опять, понуждая к ощущению смутного беспокойства. Наконец, далее игнорировать его сделалось решительно невозможно.

Садко открыл глаза, точнее — попытался это сделать. Получалось с трудом: правый приоткрылся чуть-чуть, левый — вообще нисколько. Сразу же навалилась чудовищная головная боль, отозвавшаяся по всему телу. Во рту настолько пересохло, что язык казался сморщенным и отвратительно шершавым.

— Дайте ему пить! — снова тот же голос, который для лива, к его удивлению, связывался со вполне определенным человеком. Эст, тот, что меломан, тот, что с русами!

Садко глотнул из поднесенной к самим губам чаши со сладеньким, отдающим брусникой, настоем. И сразу же скривился — челюсть тоже болела. А есть вообще в его организме что-то, что не болит? Через несколько мгновений понял: пожалуй, нет.

— А ты в самом деле — музыкант? — другой голос, предводителя русов.

— Кар, — ответил лив.

— По совместительству, — перевел эст.

— Да, парень, — снова рус. — С деньгами, вероятно, мы погорячились. Это мы тебе должны заплатить.

— Кря, — с трудом разлепил опухшие губы Садко.

— За показ денег не берут, — объяснил смысл эст.

— Договорились, — сразу же согласился главарь. — Держался ты отменно. Язык жестов в твоем исполнении красноречив, больше некуда.

— Аолумб, — хныкнул музыкант.

— Спрашивает: я поправлюсь?

— А куда тебе деться? Кости целы — мясо нарастет. Губы разбиты, но зубы — в порядке, нос расквашен, оба глаза подбиты, уши заплыли пельменями, ушиб грудной клетки, вывих левой ступни, растяжение мышц обеих рук, многочисленные синяки мягких тканей, сотрясение головы — ничего криминального, заживет, как на собаке.

Садко застонал.

— На какой собаке? — поинтересовался эст, видимо, уже от себя.

Но лив не разделял его интерес, выдавив из себя странное заклинание:

— Абырвалг.

— Все! — сказал, как отрезал рус. — Ему нужен покой, бульон, желательно из ценных пород рыбы, очень сладкое питие и много времени сна. Тело вылечится, вот с душой сложнее. Чужая душа — потемки.

Садку тут же поднесли жидкий супчик, в котором самой ценной промысловой рыбой был петух, а неценной — курица. Потом — все тот же морс. И пришел сон. И ушел сон. Снова бульон, на этот раз, действительно, рыбный. Много морса и опять сон. Если бы не мочевой пузырь, то можно было не так болезненно относиться к действительности. Но пришлось встать, кряхтя и охая. Каждый шаг отзывался страданием, которое только усугублялось страхом дальней дороги до ближайшего туалета типа сортир. Но народ в команде оказался мягкосердечным, направил помыслы своего вожака в туалет типа гальюн, что позволило ему сохранить достоинство.

Народ понимал, что богатый гость новгородский купец совершил что-то выдающееся, сродни с подвигом, но толком, конечно, ничего не знал. А русы во главе со своим предводителем смотрели на него (на народ этот) сквозь пальцы, как до того смотрели на противостояние Садка с «бабой» и кем-то еще, не вполне видимым. Эст объявил с оттенком торжественности, что теперь любой из экипажа новгородцев может лакать glögi[146] бесплатно в любом питейном заведении острова. Один стакан.

Народ затаил дыхание, оценив всю мощь великодушия: не иначе Садко свершил великое деяние, раз пойло — нахаляву.

— А второй стакан? — спросил самый смелый.

— В полцены, — сказал, как отрезал, эст.

Новгородцы разом выдохнули — вот это щедрость! Про третий и последующие по счету глинтвейны никто не поинтересовался. Цена на glögi в местных питейных заведениях сразу же выросла в два, а то и два с половиной раза.

Садко был далек от того, чтобы следить за порядком в своем коллективе — он восстанавливался после памятной ночи. Надо же, все оказалось сном, только побои от козломордого — настоящими. Память, несмотря на сотрясение мозга, не отшибло, а косоглазие прошло достаточно быстро.

Он удивлялся себе, как ему, в общем-то, не самому лучшему кулачному бойцу, удалось справиться с могучим и злобным Joulupukki и его подручной Хольдой. Эта нежить, не нуждающаяся в отдыхе, могла драться без перерыва на обед, сил у нее не убывало. Вероятно, не обошлось без незримой помощи Николы-освободителя.

Вообще-то идея веселого и радостного праздника Рождества изначально правильна. Пусть останется только она, а забудется все то, что ей последовало. Рождество помимо ощущения детства дает еще великую Надежду, что все будет хорошо. Пусть наряжают «древо смерти» — ель, украшают шестью свечами и начинают праздновать, когда на небо взойдет месяц — все это торжество жизни[147]. Пусть ku и kuksi с каменных рун санскрита означает маргинальность земли и ямы, но в Рождество надо думать о радости. Садко с удивлением отмечал в себе некую мудрость, случившуюся с ним после того, как ему настучали по голове.

Это не значило, конечно, что до этого он ходил глупым и улыбался всякому встречному. Бывает, что человек после полученной травмы меняется. Причем, достаточно часто меняется в сторону не самую лучшую. Впадает в продолжительную фазу идиотизма, пьет и ругается, обижает своих близких. Лив же стал задумчивее, и многие вещи начали открываться перед ним с совсем неожиданной стороны. Делиться своими мыслями он ни с кем не спешил. Да и вообще, вера в реальность сна пришла к нему после обнаружения в своем кармане свистульки, подаренной Сантой.

Первая фраза, удавшаяся ему, была несколько замысловатой. Товарищи, готовые всегда прийти на помощь, обеспечивающие его обильным морсом и рыбной ухой, только удрученно переглянулись между собой.

— Очистившись от скверны зла можно ходить по воде, — выдал Садко мысль, крутившуюся в его голове последнее время.

Но ничего, обошлось, лив снова стал прежним, оборвал на взлете пьянку, опустошившую все запасы личных денег своей команды. Попрощался с эстом, прибрал швартовы и увел свои корабли в направлении Датских проливов. Кое-кто пороптал, но потом похмелье отпустило, и можно было ехать дальше, как ни в чем не бывало. Команда верила своему идейному вдохновителю, даже почти блевать от качки прекратила. А тот строил свои коварные замыслы одолеть Геркулесовы Столбы, войти в теплые моря и там распорядиться своим грузом с наивысшей пользой.

Конечно, встречались по пути и лихие морские разбойнички, но русы Владимира разок показали свои навыки, а в остальных случаях Садко удалось договориться. На стоянках в портовых городах, где пополняли запасы воды и еды, скидывали кое-что из мелочи, всегда оставаясь при деньгах для продолжения своего путешествия. Главное — удавалось сохранить в тайне, куда они направляются и зачем. Конечно, об этом большая часть команды не догадывалась, но ближайшие соратники, тоже, вообще-то, не обладающие полнотой информации, имели рассудительность не делиться своими знаниями с кем ни попадя.

Поэтому, когда настало время, и Садко объявил: «Ша, пацаны, едем домой», многие удивились. В теплых морях благоухали теплые земли, грязь сопутствовала роскоши, рынки ломились от экзотики, но на редких, доставленных с севера лошадях, скакали без стремян. Зато унылые ослы таскали взад-вперед разнообразные повозки на скрипучих деревянных колесах, встречались и верблюды применяемые, как основное средство транспорта. Железо было в этих краях драгоценно, почитаясь, поди, дороже золота. Отсутствие надлежащего количества дерева влияло на распространение кузнечного ремесла — оно было примитивно, без излишеств. Найти прямой нож, да еще и с надлежащей закалкой лезвия представлялось практически невозможным. Оно и понятно: сколько не нагнетай воздуха на перемешанный с соломой коровий навоз, нужной температуры для получения стали достичь невозможно. Хоть тресни, хоть заставь всех окрестных коров гадить только на нужды кузнечного ремесла.

В трюма кораблей загрузили специи, несколько рулонов драгоценного шелка из шелковой страны[148] и, конечно, злато-серебро в радующем воображение количестве. Садко, лично контролирующий любую торговую операцию, с удовлетворением отмечал про себя, что заклад с Лукой и Фомой принес ему результат. Причем, настолько ошеломительный, что можно было гордиться собой. «Вот дома и погоржусь», — суеверно думал он, представляя всю сложность обратной дороги.

Возвращение к родным пенатам — это всегда волнительно. Приподнятость настроения, грезы о встрече с близкими, предвкушение своих рассказов за праздничными столами, возможность одарить богатыми подарками родственников и друзей — все это способствует тому, что время течет быстрее, как песок сквозь пальцы. Именно сквозь пальцы и пытался смотреть на свои суда Садко, помня о забавном методе готландских русов. Не очень действенно — не углядели же они злобного козломордого — но в общих чертах картину дает.

Ничего страшного углядеть не удалось, как бы ни заходил лив к кораблям, под какими бы углами не держал растопыренные пальцы. Ничто не шевелилось на мачтах, никто не скакал по реям. Разве что какая-то чернота слабо оконтурила все его суда. Но была он столь призрачной, что, вероятно, можно было ей и пренебречь: так, оптический обман зрения. Для верности он попросил то же самое проделать одного из своих помощников, тот безропотно, не выказывая ни удивления, ни недовольства, обошел все корабли и отрицательно покачал головой: ничего. Что же, можно было отправляться и в обратный путь.

Как бы ни свыклись они уже с морским бытом, качкой, научились предугадывать непогоду и находить от нее укрытия, но не все предсказуемо, когда плывешь на утлом суденышке посреди океана. Когда не видно берегов, мысль о своей незначительности и никчемности терзает организм посильнее, чем морская болезнь. Поэтому Садко своим кормчим советовал править так, чтоб хоть какая-то полоска берега всегда виднелась за бортом, чтоб глаз мог удержаться за нее и получить отдохновение от пляски волн вокруг. Не такая собственная ничтожность ощущается. Но случаются моменты, когда голова занята совсем не бренными мыслями. Тогда в море бьется неистовством шторм, а люди заняты проблемами выживания. Близость берега становится вредной и даже опасной.

Ураган скатился с севера внезапно. Ветер засвистел в такелаже, паруса срочно убрали прочь, народ приспособился к веслам. Волны, доселе лениво и вполне дружелюбно покачивавшие суда, начали яриться, плеваться пеной и лупить корпус со всей своей дури. Кто был занят по корабельному порядку, стиснув зубы, бороли румпель, либо весла, либо плавучий якорь, сброшенный по такому случаю для правильной позиции корабля. Кто посчитал себя свободным — блевали в трюме и молились за свою жизнь.

Садко быстро потерял из виду прочие свои суда, да и не приглядывался, если честно. Он с двумя кормчими состязался с морем за право обладания румпелем, привязались к нему веревками и таскали вправо-влево, стараясь избежать чрезмерных усилий, чтоб не поломать к чертям собачьим. Шторм был, конечно, на загляденье. С таким соревноваться невозможно, такому можно только уступать в надежде, что мощь стихии не в состоянии длиться вечно. До страха ли тут? Пожалуй, что на боязни сосредотачиваться просто не хватает времени. Да и вообще, время летит незаметно: только было светло, а уже — ночь, а вот и снова день. Если подсчитывать — какой, можно заблудиться в счете. Ничего вокруг нет, только вода и водяная пыль, насыщающая воздух. Если вдыхать в себя мельчайшие капельки в количестве один миллион на один вздох, то почему-то наступает состояние опьянения, как от целой бочки пива, или от двух стаканов сы-ма-гона.

Корабль трещит и стонет от каждого удара. В трюм поступает вода, но это — пустяки, даже если по горло будет сидящим в нем людям, все равно не потонет. Если бы волны были «короткими», как в Ладожском озере, либо на Онеге, то существовала бы угроза, что судно, взлетев на одну из них, переломится в киле пополам. Но здесь каждый вал достигал высоты самого корабля, а длиной был в два раза больше. То есть, какое бы ни было суденышко утлое, а не переломится: будет носиться до самого неба вверх, а потом к Тартару вниз. Надо лишь следить за тем, чтоб оно не перевернулось. Вот поэтому мокрые оскаленные, как псы в драке за кость, парни держались мертвой хваткой за баллер руля и линь плавучего якоря. И додержались.

Сначала перестал дудеть в свою дуду ветер, появилась возможность разговаривать между собой. «Что вы делаете сегодня вечером, милейший?» — спросит один кормчий, с разбитым в кровь лбом, у другого. «Отряжу людей занозы из задницы выдирать», — ответит ему тот, в изорванной одежде. «Ах, оставьте», — заметит им обеим Садко, с прорехами в кафтане, пропитанными кровью от сорванных мозолей.

Все уныло молчали, разговаривать, оказывается, было не о чем. Корабль все реже и реже взлетал на горб очередной волны. Потом полеты во сне и наяву прекратились вовсе. Наступил рассвет. Садко первым делом взобрался на мачту и оценил горизонт: не разметала буря его суденышки, все замерли на расстоянии видимости друг от друга. Ну и верно: кормчие везде проверенные, все команды занимались одним делом, вот и не потонули и не потерялись друг от друга. Ничего, жить можно. Теперь следует подыматься на северо-восток, где-то там должен быть берег.

Кое-как поставили паруса, но к своему удивлению обнаружили, что они, слегка потрепыхавшись для приличия, обвисли, сделавшись похожими на гигантские скатерти после стирки. Ветер кончился, полностью израсходовавшись на ураган. Дальше ехать можно было только на веслах, если бы народ не был столь измучен.

Пустили в небо три кодовых дыма: отдыхаем, ребята. Ответ не заставил себя ждать.

Едва Садко опустился прямо на палубу вдоль борта, как из трюма начали выползать, как тараканы на свет, потрепанные и, в основном, зеленого цвета личности. Русы, приказчики, учетчики.

— Отдыхаем, парни, — сказал Садко.

— Нам крышка, — вдруг тонким голосом прокричал один из приказчиков, совсем еще молодой, с безобразным щербатым лицом и настолько прозрачными синими глазами, что они казались белыми. Зрачки его превратились в маленькие точечки и словно кололи, вперившись в лива.

— А ну, успокойся, — не очень громко заметил музыкант, понимая, что у этого парня не выдержали нервы. Или с ума сошел, или приступ паники. Черт, неужели опять Пан? Садко хотел провериться, но плюнул на это дело. Глупости, паранойя. Наполнился страхами этот приказчик в темном трюме, вон — и штаны все изгадил, сейчас на свежем воздухе, да при солнечном свете отойдет. Почему только прочие люди, рангом постарше, не закроют ему пасть?

— Успокоиться! — взвился еще тоньше уродец, отчего его лицо сделалось не просто безобразным, но и страшным. — Да ты всех нас погубишь!

— Эй, кто-нибудь, — попробовал прикрикнуть лив. — Облейте этого дурачка водой — пусть в себя придет.

— А чего — правду говорит парень, — вдруг сказал один из русов. — Сколько мы плаваем, а дани Морскому царю еще не платили.

Садко даже вздрогнул: напоминание о Морском царе вытащили из памяти обещание неделю играть у того. К тому же были они в теплых морях. Вот ведь, за язык никто не тянул, сам тогда предложил. Так как же его найти-то, Морского царя? Не будешь с борта кликать, рыбы засмеют.

— И что вы предлагаете? — спросил лив, заметив, что от него ждут каких-то слов. — Бочку-сороковку чистого серебра утопить? Или, быть может, другую бочку: красна-золота?

— Золото и серебро нам самим пригодится, — ответил, криво усмехнувшись, тот же рус.

Садко поднялся на ноги. Он не удивился, он не испугался, он понял — это бунт. Русы рассредоточились среди команды, у каждого в рукаве по ножу, бить тревогу — лишние жертвы. Лив решил, что они, полуживые от усталости, вряд ли смогут обезоружить обученную убивать банду и примкнувших к ним мелких приказчиков.

— Что тебе надо? — спросил он, обращаясь к главарю бунтовщиков.

— Не тебе, а нам! — закричал срывающимся тонким голосом уродливый парень, не дав возможности русу произнести ни слова. — Жребий бросим, чтобы все по-честному. Кому выпадет — к Царю в гости отправится!

Музыкант опять непроизвольно вздрогнул: в гости! И откуда на его корабле взялся этот уродец? Он же в злобе своей на весь белый свет готов принести в жертву хоть всю команду. А его люди, кто потупился, уставившись на палубу, а кто и поднялся на ноги, готовый кинуться в самоубийственную драку, был бы приказ.

— Ладно! — как можно громче, сказал лив. — Всем сохранять спокойствие. Пусть будет жребий.

Он кивнул головой, подзывая к себе главного руса. Тот перемолвился быстрым словом с одним из своих подручных и, медленно ступая, приблизился.

— Не надо ломать комедию, — очень тихо — так, чтобы слышно было только им двоим — проговорил Садко. — Мы оба понимаем, к чему дело идет. Жребий на самом деле был брошен еще по отходу с Ладоги. Не тронь моих людей. Высади их на берег, если хочешь, только не убивай. Денег мы срубили много. Так что не стоит брать грех на душу.

— Одним грехом больше — одним грехом меньше, — без тени усмешки проговорил рус. — Ты сам себе выбрал участь.

Кто-то умный как-то заметил: «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь и Меря»[149]. Сейчас, вероятно, преобладала Русь. Садко очень не хотелось, чтобы с ним обошлись подобным образом, ему было страшно. Проглядеть бунт — это преступная оплошность. Вероятно, и на других его кораблях творится то же самое. Хотя, может быть, и нет. Смысл всего происходящего заключается не в грабеже, а в постановке вопроса: а дальше что? Повезет — корабли доберутся до Ладоги, все обогатятся, вспомнят добрым словом богатого ладожского гостя — и заживут долго и счастливо. Только Садка среди них не будет.

Музыкант искал в голове варианты выхода, но кроме резни ничего не находил. Погибать в любом случае. От ножа руса, либо от моря-океана. Нож — это, конечно, быстрее и чувствительнее. Море — это просто страшно, но зато появится дополнительное время. Для чего? Для страданий и ожидания мучительной гибели? Нет — для Надежды.

А щербатый юнец, изгаляясь, кричал про жребии, которые якобы бросали за борт он, рус и Садко. Бунтовщики, однако, никого не подпускали ближе, чтобы народ мог убедиться в справедливости слов уродца.

— Все жеребья тяжелые по морю плывут,

в море тонет хмелево перо

Самого Садко, гостя богатого[150].

По обычаю необходимо было пройти это сомнительное испытание и во второй раз.

— И все жеребья легкие в море тонут,

един жребий поверху плывет.

Весом-то жеребий в десять пуд

Самого Садка, купца богатого.[151]

Команда угрюмо молчала, да и что тут скажешь, коль после борьбы со штормом на ногах еле стоишь. Но самый весомый аргумент в пользу молчания — нож в рукаве у руса.

— Перо мне и пергамент! — почти закричал лив. — Завещание буду писать.

Прыщавый приказчик и тут подсуетился: извлек из запасов упомянутые предметы, но протянул их почему-то главарю русов. Тот, не рискуя приближаться к музыканту, чьи бойцовские навыки ему были известны, бросил все это к его ногам.

Чернильницы не хватало, но Садко не стал заострять на этом внимания. Занозил пером палец и, пользуясь кровью, скупо выступившей на нем, написал несколько слов.

— Карету мне, карету[152], - совершенно безжизненным голосом сказал лив. Больших трудов ему стоило не думать, как один окажется посреди безбрежного океана, глядя вслед удаляющимся кораблям. Только вода вокруг, небо над головой, а земля там, внизу, но до нее не достать, даже если нырнуть. Лишь только утопленники ненадолго получают право полежать на ней, пока не начнут всплывать к поверхности, движимые газами тлена, чтобы потом раствориться соленой водой и пожраться обитателями глубин. Ужасные перспективы.

Щербатый парень с мертвым лицом и бешеными глазами выволок доску, достаточно широкую, чтоб на ней сидеть, но короткую, чтоб на ней лежать. Рус протянул кантеле в кожаном чехле. И на том спасибо, родной инструмент не достанется никому.

— Это, чтоб тебе не скучно было, — захихикал молодой приказчик, но получил пинок под зад от кого-то из русов.

«А ведь не жилец этот уродец!» — подумалось ливу. — «Лицо у него мертвое — бывает. Но глаза мертвые только у мертвецов. Кто ж его, такого ущербного, в мою команду взял?»

Действительно, через пару дней потерялся приказчик, словно его и не было. То ли выпал за борт, то ли улетел с попутным ветром — никто поисками не занимался. Урода можно пожалеть, но злобного урода можно только уничтожить.

Садко передал сверток-завещание русу, прошептал главарю бунта: «Привет Вове, красну-солнышку» и сиганул за борт.

Вода была теплая и от этого казалась ласковой. Музыкант забрался на доску и с удивлением обнаружил, что та не подтапливается под его весом, поднялся на ней на ноги и снова не утонул. Чудеса!

Как по мановению волшебной палочки поднялся легкий ветерок, надул паруса судов и те, выстроившись по курсу, начали удаляться. Главный рус развернул пергамент и прочитал написанные кровью слова: «I'll Be Back!»[153]. Он бросил взгляд назад, где на утлой доске стоял, выпрямившись во весь рост Садко. «То-то князь Владимир порадуется», — подумал он и ушел к румпелю: ему теперь придется командовать до самого возвращения в Новгород.

10. Морской Царь

Беседовать под звездами было интересно. И Эйно Пирхонен, и Илейко, и Пермя с Мишкой с удовольствием чесали языками о том, о сем, словно всю жизнь были до этого знакомы. Садко в разговоре участие принимал вяло. Конечно, для гуанчи — новые люди, новые впечатления, для пришлых парней — новые места, новая природа. Занимательно!

Попробовали бы они остаться один на один с целым морем!

— Слушай, Садко! — сказал вдруг Илейко. — Тебя-то каким ветром на остров занесло? От корабля, что ли, какого отстал?

— Эх, друг, — горестно махнул рукой музыкант. — Хотел бы я сам узнать, как здесь оказался.

— Его на досочке к берегу прибило, — вставил свою реплику Эйно Пирхонен. — Наши промысловики обнаружили: спит, говорят, согнувшись в три погибели на маленькой деревяшке. И, что характерно: не тонет под ним доска-то. Так сонного и принесли к Царю. При нем только диковинные кантеле — больше ничего. Чудеса, да и только.

— И верно — чудеса, — согласился Садко. — Счастливые совпадения, не иначе. Морское течение, ветер попутный, да хорошая погода. Я и заснул на доске со страха.

Он, не особо вдаваясь в подробности, поведал: торговый караван судов, ураган, полный штиль, бунт команды — доска посреди моря.

— Не иначе ты святым стал, — улыбнулся Илейко. — По воде аки посуху.

— Нет, — очень серьезно возразил Мишка. — Спекулянты святыми не бывают, разве что за очень большие деньги. Он искупление грехов получил. Признайся, Садко, было дело?

Музыкант пожал плечами: про сон с Николой-Освободителем рассказывать не хотелось. Да и сон это! Вот только свистулька, что и сейчас была с ним, взялась неизвестно откуда.

— А что — Мишка дело говорит, — проговорил Пермя. — Дважды за всю историю человечества святая Троица являлась телесному человеческому взору — первый раз святому Аврааму у Маврийского дуба, знаменуя великое милосердие Господне к роду человеческому.

— Ну, а второй раз? — заинтересовался Эйно Пирхонен.

— Александр Свирский видел, — неожиданно вспомнил Садко, опередив тем самым Пермю. Биарм только согласно кивнул головой. — Вот он как раз и мог переходить озеро свое, как по земле.

— Что — вода перед ним расступалась? — снова спросил гуанча.

— Нет, — сказал музыкант. — Я сам видел, как он шел и не тонул.

— Чудеса! — протянул Хийси. — Садко, покажи свою досочку — может, она и меня выдержит?

— Пустое, — махнул рукой тот. — Пробовали: тонет доска. Одноразовое оказалось чудо.

И, подумав слегка, добавил:

— Наверно, нельзя мне было тогда погибать. Чужая воля помогла, верю, что добрая.

— Кому суждено быть повешенным — тот не утонет, — заметил Мишка, и все рассмеялись, не очень весело, правда.

— Очистившись от скверны зла можно ходить по воде, — неожиданно сказал Садко. — Мысль у меня такая в голове крутилась с того самого момента, как, однажды, по этой самой голове мне изрядно досталось.

Все неожиданно примолкли. Даже невозмутимый Эйно Пирхонен задумался о чем-то своем, гуанчьем, отрешенно шевеля хворостиной уголья костра. Пора было определяться с ночлегом, еда съедена, мед выпит, разговоры кончились.

— А Заразу бы мне куда пристроить? — нарушил молчание Илейко.

— Да куда хочешь, — пожал могучими плечами Эйно Пирхонен. — Зверья, опасного для лошади, тут не водится. Воровство отсутствует напрочь. Где оставишь ее — там и возьмешь. Если она, конечно, не решит сама, куда-нибудь податься. А завтра с утречка пойдем к Царю. Он у нас мудрый, строгий, конечно, но справедливый.

Словно в ответ на слова про «зверье», откуда-то издалека донесся могучий и свирепый рык, достаточно грозный, чтобы его мог издавать какой-нибудь крысеныш, величиной с две дольки апельсина.

— Не водится, говоришь, хищник? — прищурился Илейко.

— Море, — невозмутимо ответил Эйно Пирхонен. — Оно и не так рычать способно. Погоди, еще поживешь здесь и зеленых человечков увидишь, и людей в черном. Климат способствует.

Спать решили остаться здесь же, даже Садко, у которого, в принципе, уже и угол свой в ближайшем селении был. Не хотелось ему оставлять земляков. Только гуанчу выпроводили взашей — самим места едва.

Не очень брал на веру Илейко слова Эйно Пирхонена о хищниках, поэтому поместил свою лошадь так, чтобы с одной стороны ее прикрывала скала, а с другой — разлегшиеся полукругом товарищи. И уже засыпая, на фоне звездного неба он увидел чью-то большую лобастую голову с прижатыми ушами и выпирающими из-под верхней губы клыками-саблями. Эта голова с той самой скалы внимательно следила за людьми немигающим взглядом, в котором красными угольями отражалась луна.

Но ни беспокойства, ни, тем более, страха Илейко не ощутил, подмигнул видению и спокойно заснул. Если бы кто-нибудь поинтересовался: почему такое бесстрашие — ответить бы не смог, разве что сослался б на всплывший в памяти рассказ Хийси о встрече того на горе Воттоваара с «Куратором».[154] Древнее создание, бродившее по Земле — это не то, чего следовало опасаться в их долгом пути к Истине. Оно не нападет, в то же самое время, оно и не поможет в трудное время — «Куратору» просто любопытно. Их интересы не пересекаются, пищевые цепочки друг на друга не замкнуты, а здравого смысла хватает не пытаться меряться силой между собой — баловство это.

Поэтому люди, леший и лошадь спокойно проспали до восхода солнца, в то самое время, как Куратор бегал и резвился под лунным светом, пока не скрылся в одной из неизвестных людям иеррских пещер, чтобы на следующую ночь объявиться на соседнем острове, именовавшемся Гомер.[155] Нравилось ему временами дышать древним воздухом и попирать лапами древнюю землю: словно дома побывал.

Рано утром Эйно Пирхонен явился к ливонцам, да не один, а с завтраком.

— Все, парни, — сказал он. — Нас ждет Царь. У него пара вопросов.

— А какой он? — без обиняков спросил Мишка.

Гуанча посмотрел на него свысока, но не ответил, а Садко непроизвольно вздохнул.

Он, расставшись тогда со своими товарищами и нетоварищами, проснулся, точнее — вышел из оцепенения, в которое впал на доске, прямо в царском «дворце». Уж каким свойством обладал его организм, сумевший отключить себя посреди моря на маленьком куске деревяшки, готовом в любой момент утонуть под тяжестью человеческого тела? Сам себе диву давался. Лив даже поддался подозрению, что он все-таки утонул, и сейчас медленно тухнувшее сознание рисует ему картину: он, утопленник, попал на самое дно и теперь с русалками и их мужьями будет разговоры говорить на рыбьем языке. «Буль», — скажет он. «Буль-буль», — ответят ему.

— Ну, вот, — сказал Морской Царь, вышедший из-за угла своей белокаменной хижины. — Садко собственной персоной. Сподобился, таки.

Это был тот же человек, какой мерещился ему на берегу Ильмень-озера, в том же пурпурном одеянии, разве что во плоти.

— Так я же обещал, — протянул музыкант, подымаясь на ноги и протирая на всякий случай глаза руками. — Загляну. Вот и заглянул.

Царь кивнул в сторону и лив обнаружил, что в указанном направлении стоит женщина, вполне симпатичная, тоже в пурпурном платье. Та с интересом, как на чудо какое, смотрела на него во все глаза.

— Здрасте, — сказал он. — От всех жителей Новгорода глубокий ливонский поклон.

И Садко торжественно и резко кивнул сверху вниз своей головой, заставив женщину не просто улыбнуться, а засмеяться.

— Вот я и говорю, — заметил Царь. — Если бы ты к нам пришел до того, как распродал весь свой товар, было бы интересней. Глядишь — и мы кое-чем у тебя разжились бы. Тогда скажи мне и моей супруге одну вещь.

— Ты скажи по правде, не утаи себя, — низким и бархатным голосом сказала Царица, от звуков его по коже лива немедленно побежали мурашки, и сделалось трудно дышать. — Что-то у вас в Ливонии деется — булат ли железо дороже красна-золота, али красно-золото дороже булат-железа?[156]

— Ай же ты, Царь Морской со Царицею! — в том же тоне ответил Садко. — У нас в Ливонии красно-золото дорого, а булат-железо не дешевле; потому оно дорого, что без красна-золота сколько можно жить, а без булату-железу жить-то не можно, а не можно жить ведь никакому званию[157].

— Нам бы железа привез по старой дружбе, так сказать, — заметил Царь. — Так нет, зажал, товар продал, а денежки — тю-тю.

— А на кой тебе железо? — возмутилась Царица.

— Про запас, — махнул рукой ее муж. — Ладно, ты иди, дорогая, у нас тут свой мужской разговор имеется. Хватит еще времени на беседы, побудет у нас дорогой гость некоторое время. Не так ли?

Садко опять кивнул головой, а про себя подумал: «У меня есть выбор?» А вслух, на всякий случай, добавил:

— Да, имеется у меня неделька, как и договаривались. Отчего же не погостить?

Царь нахмурился — не привык, наверно, к условиям и условностям, исходящим не от него самого. Его супруга удалилась, а сам он не торопился с разговором, принялся медленно и важно расхаживать вдоль одной из стен.

— Тебе, конечно, хотелось бы узнать, кто мы такие и откуда у нас некоторые возможности, — наконец, проговорил он. — Надеюсь, на волшебство ты ссылаешься нечасто.

— Вопросов у меня много, Царь, пожалуй, даже слишком, — ответил Садко. — Поэтому я не буду задавать ни одного. Считаю, что ты сам решишь, что я должен знать, а чего мне ведать необязательно. Если мое спасение случилось при твоем участии — спасибо. Да и вообще, я, конечно, в долгу перед тобой. Так что распоряжайся мною.

Но Царь распоряжаться не спешил, хотя ответ музыканта ему, вне всякого сомнения, понравился.

Ливу было предоставлено жилище, стены которого сплошь состояли из сквозных щелей — они были связаны из каких-то прутьев. Крыша тоже была покрыта сухими пучками длинных листьев, уложенных на манер привычной дранки. Все гуанчи жили в таких хижинах и не тужили. Чихни — и развалятся, только царский дом из камня белого сложен. Как же — статус! Дворец!

Народ был обычный, никто не бросался драться, либо ножом резаться. Присматривались, конечно, к чужеземцу, но, впрочем, интерес составляла только его одежда. Во всем остальном он ничем от местных жителей не отличался. Разве что еще тем, что не умел издавать частичные звуки, то есть, свистеть.

Вечером его, уже успевшего обойти пол острова Иерро, позвали к Царю, где к тому времени собралось приличное количество местной знати. На него смотрели, как на победителя Олимпийских игр в самой суровой дисциплине: стрельбе из лука. Каждый из собравшихся посчитал своим долгом продемонстрировать Садку два пальца правой руки, указательный и средний — жест непревзойденного валлийского лучника Уллиса. Впоследствии на Британских островах, случись конфликт, каждый обладатель лука демонстрировал своим оппонентам, что с пальцами для тетивы у него все обстоит нормально, следовательно, победа будет за ними.

Если бы лив был знаком с боулингом, то он, вне всякого сомнения, предъявил бы собравшимся свое доказательство, что держать шар ему есть чем, но он ограничился ответным жестом: победа и только победа. Люди одобрительно зашумели.

Царь одними глазами показал музыканту, что желательно бы сыграть что-нибудь на кантеле. Ну, и Садко не заставил себя долго упрашивать, взял инструмент, бережно провел по нему рукой и представил на всеобщее внимание странную песню, которую как-то услыхал от слэйвинского гусляра:

— По великой степи, по обширным лесам

Вот уже четвертый год ходит четверо славян

И один карел.

Ищут счастье они, но не могут найти

Потому что легко могут сбиться с пути,

Могут сбиться с пути и ничего не найти[158].

Гуанчи сохраняли молчание, когда последний звук под глиняной черепичной крышей затих. Садко откашлялся и неловко почесал себя за ухом. Он уже привык, что на его музицирование люди как-то реагируют.

— Мне можно идти? — наконец, не выдержав, прервал лив затянувшуюся сверх всяких пределов паузу.

— Ты уже устал? — спросил Царь. В его голосе чувствовалось неподдельное удивление.

— Ну, — замялся Садко. — Наверно, здесь к другой музыке привычные.

— Ошеломительно! — почти шепотом произнес кто-то из слушателей. — Ради только одной этой песни уже следовало быть здесь.

— Я никогда прежде не слышал такой гармонии, — вторил ему другой.

Еще несколько голосов присоединились к ним, причем говорить они старались приглушенным шепотом, словно боясь нарушить тишину.

— Отчего они шепчут? — также, приглушив свой голос до минимума, спросил Садко у Царя.

— Пространство принадлежит тебе, так что звуки могут быть только твои, — пожал плечами владыка гуанчей. — Это когда тебя слушают. И когда тебя понимают. И когда с тобой соглашаются. Так что — играй еще, если, конечно, не притомился.

Музыканту было удивительно подобное трепетное отношение к музыке. Ему гораздо привычнее было, когда хлопали в ладоши, выкрикивали с места какие-то бессвязные слова, даже свистели. Но здесь отношение к его творчеству было иным: никто не хотел пропустить ни единой ноты, ни единого звука.

— When I fall in love, it will be forever.

Or I'll never fall in love.

In a restless world like this is

Love is ended before it's begun.

And to many moonlight kisses

Seems toо cool in the warmth of the sun [159]

После этой, практически колыбельной песни, вся без остатка публика была его. Они слушали, забывая дышать, и падали бы в обморок, если бы не открывалось второе дыхание (как у спортсменов, а не двоякодышащих рыб).

Рано утром следующего дня — Садко еще смотрел свои триумфальные сны — за ним пришли. Два дюжих гуанча из личной охраны Царя сопроводили его, едва успевшего плеснуть себе в лицо воды, куда-то в сторону от дворца к совсем неприметной хижине, упирающейся одной стеной в гору. Там они всунули ему в руки инструмент, заботливо уложенный в кожаный футляр, и так же молча подевались по своим делам, растворившись в предутренних сумерках.

Лив, оставшись в одиночестве, сладко потянулся, отложив кантеле, потом вспомнил одну из фраз на языке жестов и очень громко ее произнес, взбив ногами песок и с шелестом рассекая руками воздух. Наконец, взбодрившись, он подумал, что неспроста эта избушка и толкнул входную дверь. Было не заперто.

Внутри было пусто, темно и совсем не пыльно.

— Ну, если ты уже пришел в себя от вчерашнего успеха, тогда пойдем, — раздался из темноты голос Царя. — Путь неблизкий, но мы одолеем его быстро.

— И тебе здравствовать, Царь, — ответил Садко и двинулся на голос.

Он ожидал, что через пару шагов достигнет скалы, но та все как-то отодвигалась, потом впереди забрезжил свет, и он увидел на мгновение перед собой скрывшегося за каменным поворотом царя. Это была пещера, на входе которой зачем-то построили тамбур. Слабый свет плошки с маслом и горящего в нем фитиля освещал проход, помогая отыскать правильный путь. Он вообще-то был один, но, болтаясь в недрах горы в кромешной тьме, всегда можно свернуть не туда. Например, обратно.

Размышляя о том, о сем, Садко едва не уткнулся в спину Царя.

— Ну вот, — сказал тот, не оборачиваясь. — Теперь небольшой переход, совсем небольшой. Ни сапог железных, ни хлебов железных не понадобится.

— А что понадобится? — спросил лив.

— Дыхание задержи, — ответил тот. — И следуй точно за мной.

— Куда? — поинтересовался Садко, крутя головой и не обнаруживая сколь-нибудь сносных для передвижения вперед, вбок, вниз и вверх ответвлений. Тупик.

Царь подошел к стене, поднял из-под ног какой-то молоточек, легко и точно стукнул им куда-то в скалу, отчего по всей пещере прокатился гул, как от колокола, снова бросил ударный инструмент на каменный пол и ушел в гору. Садко удивился, но никак свое удивление выказывать не стал, повторив за владыкой гуанчей все движения, разве что молоток не брал.

Дыхание задерживать было нужно, даже более того — необходимо. В один миг он ощутил себя внутри горы, причем камень так точно окружал все его тело, что никакого пустого пространства между ним и твердой породой не было: где кончалась плоть — там начинался базальт. Скала будто бы повторила его форму. Не успел музыкант подумать: замуровали, демоны — как вывалился в пещеру опять. Только пещера была уже другой. Сквозняк здесь присутствовал, что ли. Да и освещенность иная.

— Стесняюсь спросить: что это было? — полюбопытствовал Садко.

— Это был малый переход, — ответил Царь, который тоже был здесь. — Даже можно сказать: малюсенький. И мы здесь.

— Где? — сразу же поинтересовался лив. — Только прошу не говорить ни слова про Караганду.

Правитель гуанчей вздохнул полной грудью и развел руки по сторонам.

— Это Пещера Ветра, — сказал он. — Не вся, конечно — только ответвление, но очень полезное, прямо сказать, ответвление. Здесь создается будущее.

«Ну, да», — подумалось Садко. — «Надышаться можно только ветром. Наесться — хлебом насущным, напиться — морем глубоким. Чтобы поменять свое будущее необязательно забираться в какую-то подземную дыру. Достаточно обронить в нужном месте ненужное слово».

Однако менять свою дальнейшую судьбу он не стал — лучше помолчать и осмотреться, все равно ни черта не понятно. А пещера была достаточно большой и не чувствовалось в ней затхлости, спертости и вообще — груза камня и земли над головой. Наверно, потому что воздух был всегда свеж. Сюда нужно водить людей, страдающих клаустрофобией — и будет им счастье, потому что вылечатся. А потом приведут своих друзей, подверженных клептомании.

Заметив, что Садко не торопится с расспросами, только глазами хлопает по сторонам, Царь перестал дуться, несколько умерил свой звездно-небожительский апломб и заговорил, как нормальный человек. Он рассказал много всякого интересного, но еще больше интересного — не рассказал, потому что, познавая со слов главного гуанча здешний мир, Садко запутался в вопросах, которые так и вертелись на кончике языка. Большая часть из них начиналась со слова «почему». Но лив молчал, потому что своими уточнениями мог запутать также и Царя, а это было нежелательно.

С Иерро они переместились на самый большой остров, прозванный первыми гуанчами Tämä Riutta[160]. Вообще в рубежах земель архипелага это дело можно было совершить, не прибегая к помощи лодок, крыльев или иных приспособлений. Достаточно было всего лишь «врасти» в камень, чтобы «вырасти» из него в другом месте. Конечно, для таких целей подходили не любые осколки скал, а обладающие особыми свойствами, ранее известными, но почему-то со временем эти знания были утеряны. Вероятно, это было необходимо для еще большего разделения людей, чтоб легче ими управлять той когорте, обозвавшейся высокопарным словом «Правь».

Камень обладает удивительным свойством, характеризующимся воздействию на время, как таковое: оно в нем практически не течет, замирает. Чем тверже порода, тем слабее в ней влияние этого самого времени. Как говорится: научись управлять временем — будешь богом.

Но в любых скалах есть пустоты, которые состоят, простите, из пустоты. Вот именно эти самые полости, каверны, либо просто дырки от бубликов могут мгновенно складываться в любую форму в любом месте, а, следовательно, и принимать в себя некое инородное тело, например, человеческое. Естественным путем это дело длилось бы миллионы световых лет, но в каменных тисках таким пустяком можно пренебречь. Вошел — и тут же вышел, здравствуйте, девушки.

Попасть с Иерро на Тенерифе технически просто, только знать, куда прикладывать свою силу. Вот с острова, под названием Пальма[161], добраться до маленькой земли омываемой безбрежным Тихим океаном, именуемой Пасха[162], уже несколько сложнее. Нужны железные «сапоги» и железный же «хлеб» — расходные материалы, так сказать. Чем дальше путь, тем больше железных «сапог» придется износить, и железного «хлеба» изглодать. Издержки процесса.

Но помимо чудесных камней-порталов, в пещерах имеются ходы, которые согласно легенде проделал мировой змей Ёрмунганд, шнырявший под землей в поисках своего хвоста. Змей куда-то задевался, вот норы остались, причем иногда весьма замечательные.

Океаны и моря, не говоря уже про озера и пруды, всегда стремятся к покою, чтоб ни волн, ни водоворотов. Считается, что ветер порождает шторма, чем сильнее ураган — тем выше волны. Ну и ладно, пусть так. Самая тонкая часть суши между миром и преисподней — это подводная поверхность, потому как она вымылась к чертовой матери и продолжает вымываться. Вот к ней и выходят в некоторых местах змиевы ходы.

По этим норам из глубоких недр приходят загадочные звуки, мало в них музыки, много в них ужаса и хаоса. Многократно усиляясь, они заставляют резонировать океанское дно, рыбы сходят со своего рыбьего ума, дельфины и киты улепетывают со всех ног прочь, лишь только акулам и кальмарам плевать: им бы кого-нибудь куснуть. Но не это главное, главное то, что так и порождаются волны, подчас самого гигантского размера в пугающем количестве. Например, одна. Оно и понятно: было море тихим, чайки орут и гадят друг другу на головы, вдруг, откуда ни возьмись, пришел водяной вал высотой с гору Эльбрус. А потом ушел, соответственно. Ни чаек, никого не осталось — только сплываются акулы и кальмары, чтоб покусать обломки и исковерканные тела.

Оказывается, Морской Царь, держащий свою руку на пульсе этих событий, придумал, что вот эти самые отзвуки воплей из преисподней можно гасить, посылая им навстречу музыку, гармонию и, получается, частицу души, вложенную в нее. Придумать-то придумал, вот теперь хотел испытать. С помощью, конечно, величайшего музыканта всех времен и народов — Садка. Услышал его и увидел туманной порой с берега озера миражей — Ильмень-озера. Для такого дальнего контакта тоже существовала своя технология, о которой Царь умолчал, а лив по природному своему такту не переспросил.

— Сыграй, прошу, — сказал верховный гуанча, подводя музыканта к одному из пещерных ответвлений, ровному и круглому.

Два раза говорить не пришлось, Садко сыграл «Greensleeves»[163], мог бы еще и сплясать River-dance[164], соответствуя моменту, но этого уже не потребовалось.

Царь, куда-то подевавшийся, вновь обернулся поблизости с довольным выражением на лице.

— Работает! — сказал он. — Ты перебил адскую какофонию.

— И что произошло? — не выдержал Садко.

— Все счастливы, море мгновенно успокоилось.

Уточнять — где и как, лив не стал. И без этого на душе некоторое воодушевление — его искусство служит мировой гармонии. Значит, оно радует не только его. Значит, оно нужно.

11. Чужие корабли

Ливонцы, сопровождаемые Эйно Пирхоненом, вошли в царские покои на правах гостей. Во всяком случае, им так казалось. Никакой гвардии поблизости не наблюдалось, никаких стражников с добрыми лицами насильников и детоубийц. Где-то угадывалось присутствие личной охраны, но так как же монаршим особам без нее обойтись-то?

— Итак, вы здесь! — поздоровался Царь.

— И тебе не болеть, — ответил за всех Мишка и, засмущавшись, спрятался за спиной Илейки.

— Да, государь, — склонил голову в поклоне Пермя. — Так уж вышло, что мы здесь. Уж прости, что без приглашения.

— Если мы как-то нарушили правила, принятые у вас, то прости, Царь, — сказал Илейко. — Мы не хотим никому причинить ни вреда, ни неудобств. Мы бы вообще как-нибудь на материк подались.

— Вот и я про что! — сразу же добавил Садко.

Главный гуанча поднял руку, призывая к тишине.

— Пришли вы сюда навьими тропами, которые простой смертный сыскать не может, пусть он хоть всю жизнь будет плутать по туманам, — сказал Царь. — Вот и хочу я вопросить: нет ли у вас для нас известий, знака, либо указаний?

Леший и люди переглянулись между собой: каждый взглядом пытал другого, может, Норны кому что-то шепнули? Но ничего, касательно гуанчей вспомнить не могли, хоть тресни. Да и вообще о существовании этого народа, живущего на Геллеспидах, никто из них не подозревал, даже просвещенный во всех отношениях биарм Пермя.

— Ну, что же, — вздохнул Владыка. — Понятно.

Наступила пауза, которую заполнил собой Эйно Пирхонен: откуда-то с задворок слышался его довольный голос, выдающий кому-то байки — из тех, что озвучивались вчера вечером за «пионэрским» костром.

— И что же нам делать? — спросил за всех Хийси.

— Жить, — ответил Царь. — Я подумаю, как с вами поступить.

— Ну, да, — очень тихо, сквозь зубы проговорил Садко. — Приехал на неделю, а торчу здесь уже целую уйму времени.

Именно в это время Эйно Пирхонен замолчал, видать утомился от столь долгой, несвойственной ему речи. Поэтому слова музыканта расслышали все, даже выглядывающая из-за угла длинная, как бы заостренная южная кошка. Она первой поняла: так с царями нельзя, цари этого не любят — сорвалась с места, подобно выпущенной из лука стреле, и, чуть не сбив с ног лешего, умчалась на улицу.

— Все, парни, — сказал Главный гуанча. — Аудиенция закончена.

Повернулся и ушел, коротко высвистав перед этим что-то повелительное. Сразу же на пороге возник Эйно Пирхонен. Люди поняли: пора уходить. Леший не понял, он отвлекся на проклятую кошку, столь несвоевременно ткнувшуюся ему в ноги. Поэтому он пошел вслед за Царем, а остановить его сразу же никто не поспешил.

Остановил его охранник, возникший, словно из-под земли. Ливонцы, ведомые Эйно Пирхоненом, уже вышли вон.

— Стоять, — сказал охранник. — Ты куда?

— К Царю, — словно оправдываясь, ответил Мишка. — Он же сам пригласил.

Охранник знал о таком факте, но почему-то все ушли, а этот корноухий остался. Странное дело, хотя, быть может, у них свои секретные разговоры? На всякий случай, он подался вперед, не выпуская из поля зрения лешего, и негромко высвистел что-то. Через некоторое время пришел ответ аналогичной «птичьей» формы, по всему видать — утвердительный, потому что охранник кивнул Мишке головой: иди, мол. Хийси, ни мало не заботясь о товарищах, отправился на продолжение знакомства с Царем.

А ливонцы шли за Эйно Пирхоненом, слегка недоумевая: они предполагали, что беседа у них получится продолжительней, нежели состоявшийся обмен несколькими фразами. Едва они подошли к дому Садка, как тот попытался разъяснить всю ситуацию. Он рассказал, что после посещения Пещеры Ветра они с Царем кое о чем договорились.

Властитель гуанчей мечтал овладеть искусством управления морской стихией. Тогда бы он сделался настоящим Морским Царем. Этот титул достался ему в память о том времени, когда все гуанчи были ни много, ни мало, народом моря — меря, как назывались они на родине. Но какие же они меря, если только и делают, что живут на клочке суши, со всех сторон окруженной водой. И принялся Царь искать музыканта, чтоб обладал двумя дарами: уметь играть и уметь обучать игре. Тут Садко и обозначился, сначала — там, а потом уже и здесь.

Лив сказал, что обучить игре на кантеле за одну неделю даже медведя невозможно. Разве что, на домбре какой-нибудь, или на бубне. Но и Царь был не лыком шит. У него имелся свой инструмент, и он вечерней порой мог усладить слух своей царицы наигрышем популярных песен.

Учеником гуанча был примерным. На лету схватывая все садковские выкрутасы, он научился импровизировать и сам. Наконец, наступил шестой день пребывания лива в гостях у Морского Царя, и тот отважился сыграть в Пещере Ветра. В присутствии профессионала, конечно.

Чтобы определить, имеет ли эффект его музицирование, пришлось Владыке показать, как можно выявить — штормит, положим, у острова Исландия, либо не очень. В другом ответвлении пещеры находился сталагмит, выросший на прозрачном кристалле то ли горного хрусталя, то ли какого-нибудь особо чистейшего кварца. Кристалл имел некую форму, больше всего напоминающую яйцо, только неровное, имеющее сколы, грани и даже ветвистые трещинки вглубь, не длиннее полногтя мизинца. А внутри его каким-то образом оказались несколько пузырьков, то ли воздушных, то ли с какой прозрачной жидкостью. Был бы Садко воспитан в руских традициях всего самого церковного и возвышенного, сказал бы, что это «слезы ангелов» — ни много, ни мало. Или, может быть, пот. Такой кристалл где-нибудь в торговой лавке на почетном и недоступном для посетителей месте держать — вот был бы имидж!

Впрочем, к делу определения погоды в совершенно другом регионе, эта штука не имела отношения. Разве что косвенное.

В полушаге от нее в небольшие углубления в ровном, будто даже полированном каменном полу, собралась вода, глубиной в средний палец руки, шириной — в средний палец ноги. Шутка: площадью с донышко от ведра. Не сказать, чтобы жидкость была прозрачной, но, вероятно, если бы она оказалась в состоянии покоя, то таковой бы и сделалась: осели бы примеси, имеющая запас плавучести пыль собралась бы по краям. Но вода постоянно волновалась, словно бы бурлила. Или сквозь нее просачивались микроскопические пузырьки воздуха, либо она четко улавливала странную вибрацию, исходящую от дна этой лужицы. Не зря же пол именно здесь был, словно нарочно, идеально гладкий.

— А если высохнет эта лужа? — сразу же спросил Садко, будто этот вопрос волновал его больше всего на свете.

— Ну, тогда надо с собой воды принести, — ответил Царь.

Лив сразу же представил, как тащит сквозь скалу ведро с водой, застревает и делается каменным гостем.

— А разве можно протащить что-то, отдельное от тела?

— Господи, — возмутился гуанча. — Воду можно пронести и в теле.

Ага, теперь понятно, почему она такая мутная — она подпитывается производными человеческих организмов, разве что запах ветром развеялся. И вот именно эта жидкость, оказывается, является индикатором погоды у Исландии. Сейчас она представлялась мелкой рябью.

— Видишь? — показал пальцем на лужу Царь. — Волнение небольшое. Можно ездить, но нельзя подставлять борт — иначе обязательно захлестнет.

— А как будет от музыки? — поинтересовался Садко.

— Как зеркало, — пожал плечами гуанча. — Ну, я пошел. А ты следи, как следует, только не наследи.

Ну, да, ну, да. Едва Царь скрылся за поворотом, музыкант пошел осматриваться поблизости, выбрав направление, откуда дует ветер и сразу же вышел в какое-то просторное помещение. Посмотрел по сторонам и чуть до потолка не подпрыгнул: вокруг полусидели-полулежали человеческие тела. Жизни в них не было ни капельки — это сделалось понятно с первого же взгляда.

Завернутые в овечьи шкуры, таким образом, чтобы мех их был наружу, перетянутые ремнями, образующими скользящие петли, выглядели они жутковато. Освещение, вполне достаточное, чтобы наблюдать за погодой в луже, окрасило открытые участки тела трупов: кисти рук и ступни ног, лоб лица — в мертвенно желтый цвет. Если бы цвет был жизнеутверждающим розовым, либо зеленым — было бы еще страшнее.

Садко перекрестился, пятясь, и решил вернуться к своему наблюдательному посту. Едва не наследил! Он провел рукой по лицу, чтобы смахнуть пот, проступивший от внезапной встречи с покойниками, и с удивлением обнаружил, что в руке он держит объемный кувшин с ручкой и наглухо закрытой крышкой. Вряд ли он использовался кем-нибудь из почивших, как ночная ваза. Значит, содержимое должно быть вполне пригодным для того, чтобы живые его попробовали и при этом не сделались мертвыми.

Музыкант вскрыл кувшин и принюхался. Чистой колодезной водой и не пахло. Зато присутствовали ароматы вполне настоявшегося вина. Он обмакнул палец и осторожно коснулся его языком — вино, как вино, в уксус не превратилось. Ну что же, не напрасно все-таки руки сделали ему такой подарок. Садко сделал глоток и порадовался: по жилам заструился огонь, а живот стал его концентратором. Приятный напиток, голова слегка кружится, можно думать о своей значимости. Где-то у дырки в неизвестность дерет струны Царь. Вообще-то получается у него неплохо, вот только слишком уж академично. Какая-то официальная музыка у него удается, строго в рамках дозволенного. Если и вкладывает в свое искусство душу, то душа эта — душа правителя. Садко внезапно вспомнил, зачем он здесь.

Приглядевшись к поверхности лужи, ничего нового для себя не заметил: волнуется жидкость, колеблется. Вроде бы так же было изначально, а Царь обещал, что спокойнее станет. Лив пожал плечами, сделал из кувшина маленький глоток и неожиданно задержал его во рту, не торопясь проглотить. Напротив, он, сомкнув губы, попробовал распылить вино над водой, как это иногда делают, поливая цветы, чтобы мельчайшие капельки равномерно покрыли листья дорогого сердцу цветка. Зачем он так сделал — сказать бы не смог. Но достигнутый эффект впечатлял.

До самого кристалла образовался туман из мелкодисперсной водяной, хотя, правильнее — винной, пыли. И его не сносило сквозняком, он завис, как северное сияние, переливаясь и помаргивая. Садко пригляделся и увидел, что этот туман, как мираж, показывает волнующееся море. Да что там волнующееся — море бесновалось: клочья пены срывались с верхушек огромных, как горы, волн, те бились между собой, порождая чудовищные водовороты, в которые затягивало дракар с бородатыми людьми, отчаянно гребущими в нем веслами.

«Так это же Морской Царь разбушевался!» — словно ушат холодной воды за шиворот. Садко бросился к гуанче, на ходу соображая, как же ему поступить с сановной особой: прикоснуться к нему нельзя, накричать — тоже. Ничего нельзя. Можно только ждать, когда тот сам догадается прекратить игру.

Царь очень четко выводил «Богемскую рапсодию», кивал в такт себе головой, полузакрыв глаза. Все — это транс. Из него вывести можно только лечебным отрыванием рук. Не от тела, а от инструмента. Но Садко, неожиданно нащупав в кармане свистульку, подаренную Санта-Клаусом, поступил по-другому. «Ну, Микола Можайский, не подведи!» — почему-то по-слэйвински обозвал он святого. И засвистел, как ему подсказывала душевная гармония.

Для любого гуанча свист — сигнал, который нельзя пропустить мимо ушей. Но для царственной особы — можно, разве что свист искусно вплетается в исторгаемую музыку. Через некоторое время он начинает вести сольную партию, которую поддерживает аккомпанементом кантеле. Царь продолжает играть, но уже с открытыми глазами: он понимает, что куда-то сваливается с затеянной им композиции. Наконец, финал — Царь последним перебором струн ставит точку. Садко отнимает свистульку ото рта и встряхивает головой, как собака, только что вылезшая из речки. В стороны полетели капли пота с бровей, бороды и усов.

— Ты чего? — спросил Царь, весь еще такой неземной, весь еще в музыке.

Лив почему-то не стал отвечать, а, развернувшись, живо поспешил к заветной лужице. Точнее, к тому винному миражу, что так до сих пор и висел над поверхностью жидкости. Отраженное в нем море успокаивалось, дракар с обломанными веслами, вырванной мачтой, монотонно вздымался на горб очередной волны и неспешно скользил по ней вниз. Людей видно не было. Вероятно, они сейчас вповалку валялись на палубе и молили Морского Царя, вознося ему хвалу за спасение.

Гуанча, возникший за его плечом, моментально все понял, дернул головой и побрел к камню, который должен был вернуть его на свой остров. Вспомнив о чем-то, остановился и, подняв взор на Садка, кивнул: пошли, мол.

До самого царского дворца они не проронили ни слова. Уже у порога Царь внезапно проговорил:

— А спрашивал, как воду носить сквозь камни. Выходит, добрался до «хахо»? И загробным питием не побрезговал?

Уточнять, кто такие, эти «хахо»[165], музыкант не стал. Он хлебнул с кувшина и протянул его Властителю.

— Чертовски вкусное вино.

Царь не отказался, принял сосуд, приложился один раз, потом другой, вытер губы тыльной стороной ладони и еле заметно кивнул:

— Действительно, неплохое вино.

Такие дела произошли неделю назад, если считать неделю по какому-то растянутому времяисчислению. Морской Царь, наглухо обидевшись на весь мир — имеется в виду, конечно же, музыкальный мир, — Садка со своего острова не отпускал. Он втайне лелеял надежду, что, все-таки, ему удастся уловить момент, когда набор звуков, сложенных в мелодию, обретет жизнь, то есть будет отражать настроение, мысли и даже желания играющего. У лива это удавалось, у гуанчи — нет.

Музыкант вечерами играл для царской публики, днями исследовал остров, особое внимание уделяя пещерам. К его величайшему разочарованию их оказалось не так уж и много. И, стоило только спуститься сколь-нибудь глубже, как непременно оказываешься в царстве мертвых. Пресловутые хахо, завернутые в овечьи шкуры, которые зачастую окрашивались в пурпурный цвет, действительно были всего лишь фигурами, но при этом достаточно зловещими. Находиться в их обществе можно было недолго, а если долго — то в качестве самого хахо. Да, вдобавок, царская гвардия обязательно обходила эти места массового скопления мертвецов. Вероятно, проверяла: никто не убежал?

Обращать усопших в пещерные мумии — способ, не являющийся основным в культуре гуанчей. Чаще они хоронили своих усопших, как обычно, в земле. Садко долго не мог понять, в чем же тут разница: почему кого-то потрошили острым ножом табона, наполняли всякой травой, солью, корой, смолой и еще, поди знай чем, затем пятнадцать дней сушили под палящим солнцем, не забывая смазывать жуткой мазью на основе овечьего жира. А потом, когда хахо была готова, сходились родственники и оплакивали ее. Относили в пещеру и алес, готово — с новосельем.

Однажды приставленный к нему в качестве ассистента и наблюдателя Эйно Пирхонен обмолвился, что они, гуанчи, здесь на островах временно, им предстоит еще дальний путь, который когда-нибудь обязательно начнется.

— Когда? — поинтересовался Садко.

— Царь нам скажет, — невозмутимо пожал плечами гуанча.

Конечно, что там может взбрести в голову их Властителю, какой знак он выдумает, чтобы сказать подчиненным: «Все, братва, собираемся табором и уходим в неизвестном направлении».

— Царь знает, где начинается наш путь, — сказал Эйно Пирхонен. — И где кончается — тоже знает. Все мы уйдем по нему, потому что наше существование в этом мире закончится, мы здесь не сможем жить дальше.

— А мумии зачем? — не унимался лив. Он уже убедился, что Вера у гуанчей была правильная, древняя и изначально истинная. Господь для них был один, крест — не являлся распятием. Стало быть, когда-нибудь в назначенный срок восстанут все мертвые, придет Рагнарек, свершится Страшный Суд. Но искусственно сохраняемые тела людей — это же не воля Господа! Это — воля людей. Иногда по всевышнему помыслу тела умерших остаются нетленными — вероятно, именно в таких обличиях они будут нужны Господу в роковой предел. Неужели и хахо восстанут этакими фигурами без содержания? Прочие получат иные тела — в самом деле, не будут же они присутствовать в виде кучки праха, либо костей, либо, кому как повезет. А эти, которые сделались мумиями, подобно бубнам, будут таскаться ветром. Это несерьезно.

Эйно Пирхонен сделал страшные глаза и, понижая голос до свистящего шепота, проговорил:

— А ты чего — правду думаешь, что «фигурами» становятся самые достойные гуанчи? Как бы ни так! Как бы наоборот!

Действительно, почему это Садку раньше в голову не пришло? Люди, что специализировались на мумификации, получали за это очень хорошую награду. Вроде бы и почетом, и уважением они должны были пользоваться, однако на деле были настолько презираемы обществом, что даже жили отдельно от всех. Это, как палачи в некоторых европейских государствах. Нужны они правителям, хоть тресни, чтоб власть свою поддерживать — не самим же головы с плеч подчиненным сбивать! Но как бы ни оправдывали себя заплечных дел мастера: мол, чужой приказ выполняю, мол, ничего личного, мол, работа такая — народ к ним с дружескими объятиями не лез. Уроды всегда найдут объяснения своим нечеловеческим поступкам. А другие уроды отмахнутся: не я ж топором по шее бил, у меня ж великие цели!

Получалось, что не самые достойные люди по завершению своей земной карьеры становились мумиями. И кто же определял такую участь? Опять какая-нибудь судейская требуха, выдаваемая за истину в последней инстанции? Нет, все оказалось проще, все оказалось таинственней. Вода, оказывается, не только очищает, но еще и подсказывает, если ее поместить в специально устроенную по такому случаю пирамиду совместно с испытуемым. Она меняет свои свойства: либо остается свежей на протяжении многих месяцев, либо тухнет через несколько дней, либо мутнеет, либо остается прозрачной и еще многое другое. Гуанчи проходят такие смотрины несколько раз за всю свою жизнь. У некоторых иногда негатив менялся на позитив, у некоторых — наоборот. Если с человеком случалось что, то основывались на последнем испытании. Такая вот диалектика.

— А меня-то не заставят в вашу водяную пирамиду забираться? — полюбопытствовал лив.

— Да ты сам по себе, — ответил Эйно Пирхонен. — Тебе-то это зачем?

Действительно, сам по себе, теперь, вот еще и коллеги объявились, тоже сами по себе. Вроде бы никаких поводов для беспокойства нет, однако неопределенность насчет будущего не позволяла чувствовать себя комфортно никому из оказавшихся на острове ливонцев.

Казалось бы, гуанчи вели самую рациональную жизнь, какую только можно было себе придумать. Одежды — минимум, жилища — почти сараи, круглый год тепло, море плещется, пурпур добывается, охота всегда удачная, рыбалка — превосходная, растет тоже все, что в землю ложится — райская жизнь. Конфликты только между собой, живи и радуйся. Но к такой жизни тоже надо было приспосабливаться. Гуанчам на это понадобилось не одно поколение. У ливонцев столько времени не было, да и желания тоже. Ибо изнанка у райской жизни тоже имелась. Например, за ненадобностью отпала не только потребность в средствах далекого морского передвижения, но и даже железо. Топоры и наконечники стрел-копий делались из обсидиана — дешево и сердито. Сколол нужную пластину, заточил — и пользуйся в свое удовольствие, втыкай, куда ни попадя. Сломалась — да и пес с нею, новую можно сделать.

Но железо не исчезло из обихода. Где-то хранились пресловутые железные сапоги и железные хлеба, старинные мечи и ножи тоже ждали своего часа глубоко под землей, а ручными резцами особо охочие зодчие резали камни, украшая их орнаментом и руническими письменами.

— Надо искать выход через камень, — предложил свежую мысль Илейко.

— А другого и быть не может, — согласился Пермя. — Вот только камень нужен правильный, не то забросит к чертям на кулички, выбирайся потом всю оставшуюся жизнь.

— И про сапоги эти железные и хлеба не стоит забывать, их тоже в расчет как-то брать следует, — добавил Садко.

— Что же, ничего не остается, как найти знающего человека, — сказал Илейко.

— Парни, — поднял руки кверху Эйно Пирхонен. — Я — пас. Не моего это ума дело.

— А чьего? — сразу же спросил Пермя.

— Царского, конечно же, — опустил руки вниз гуанча.

— Опять двадцать пять, — вздохнул Садко.

— Слушайте сюда! — изрек, запыхавшись, только что прибежавший к ним Мишка. Никто не успел поинтересоваться, где он пропадал, как он добавил. — Чужие корабли!

— Где? — вмиг сделавшись серьезным и собранным, резко спросил Эйно Пирхонен.

— Подошли к Лансароте, — выдохнул леший. — Уже стали на якоря. Скоро начнут высадку.

Все переглянулись между собой и скорым шагом двинулись обратно к дворцу. Мишка, все еще не восстановивший дыхание, пошел за ними следом.

12. Кризис власти

Слухи по острову разносятся быстрее ветра, со скоростью свиста. Когда они подошли к царским палатам, то составили компанию еще нескольким десяткам людей. Те, вероятно, пришли за тем же самым — за информацией.

Давным-давно, когда мир был гораздо моложе, гуанчи, именовавшиеся тогда народом моря, приплыли к тому же острову, прозванному ими не самым звучным названием Lanta Rotta[166]. Остров был достаточно крупный, но первое, что бросилось им в глаза, когда они ступили на берег, были крысы, вольготно шныряющие между камней и еще навоз. Это уже потом объявились козы, которые целыми стадами скакали по скалам, объедая кустарники и удобряя почву.

Сейчас жители Лансарота в основном занимались скотоводством, хотя, вернее сказать — его контролировали. Козлы и привезенные овцы были предоставлены сами себе, паслись в отведенных им местах и думать не думали об иных краях, где зима и мороз, снег на траве, холод и голодные волки за каждым кустом.

Далее последовали Тойнен[167], гораздо позднее переименованный захватчиками в Фуэртевентуре, потом сам Канария, где люди моря остановились для жизни. Прозван он так, потому что маленькие желтенькие птички, чем то напоминающие курочек, в изобилии пересвистывались в кронах деревьев и пели свои дивные песни. От этого острова и стали они называть все свое нынешнее царство Канарскими[168] островами.

Места было много, народу было не то, чтобы много. Канары оказались землей не обжитой, если кто-то и жил здесь в совсем уж незапамятные времена, то сгинул без следов, разве что кое-где на камнях можно было обнаружить загадочные знаки: круги, эллипсы, зигзаги. Народ моря оккупировал весь архипелаг, кто-то из мудрых решил, что это — край земли и им теперь остается ждать условный знак, чтобы этот край перейти. Но такового все не появлялось, зато обнаружились замечательные пещеры, особенно на окантованном рифами острове Тенерифе. А в пещерах этих — камни, посредством которых можно было, оказывается, попасть куда угодно. Посвященные люди не рисковали забираться далеко, предпочитая сообщения между ближайшими островами.

Узкая и ровная, как нора крота пещера Тодоке[169], Бенисааре, напоминающая маленький остров в глубине горы[170], словно по ней каток прошел, состоящая из двух ровных труб с очень плоским полом Тигалатэ[171] — позднее Сальто де Тигалате — все они были замечательны и уникальны. Ну и, конечно, Пещера Ветра, ведущая прямо к центру гигантского вулкана Тейде[172]. Здесь и располагалось главное хранилище обретенных и изначальных знаний древнего народа моря. Иногда жителей Тенерифе даже называли «детьми большого вулкана». Вообще-то название «Пещера Ветра» — просто отражало постоянные сквозняки в ее лабиринтах, а имя у нее было Вьенто, позднее — Куэва дель Вьенто[173], потому что именно к ней и вел тот единственный путь, предначертанный народу.

Со временем Морские Цари придумали уединиться на остров, где волею случая прижились самые богатые люди. Они добывали пурпур из моллюсков, что позволяло им считаться самыми зажиточными среди прочего народа. Удивительно, что название Иерро так и сохранилось, а не переименовалось в какой-нибудь «Нью-Китеж», впрочем, властителям хватило того, что им создали дворец, претендующий на звание самого большого сарая на Канарских островах. Похоже, им это было ближе по сердцу, нежели зарастающие лесом и кустами пирамиды, одна линия которых ориентирована по линии зимнего солнцестояния, другая, стало быть — летнего. К древним зиккуратам острова Тенерифе перестали приходить даже самые упертые молельщики, разве что козы постоянно тусовались поблизости. Чего их привлекали склоны этих пирамид — загадка, которую никто и не пытался решить. Может быть, обилие полыни[174]? Так и назвали это место Гуимар.

Пурпур вообще-то начали добывать на другом островке, на Гомере, где произрастал лишайник орсель, из пыльцы которого, похожей на плесень, вытягивали краситель. Но больно уж хлопотно — проще из раковин вытирать.

Перейдя на свист, которым легче было обращать на себя внимание, будучи вдалеке друг от друга, морской народ перевоплотился в гуанчей — так им захотелось обозначать на руническом санскрите обретенный навык. Ну, гуанчи — так гуанчи. Кораблей-то древних уже сто лет в обед, как нету — какой же они народ, понимаешь, моря!

Собравшийся перед царским дворцом народ не проявлял беспокойства, либо озабоченности. Он жаждал знать, что дальше-то: мобилизоваться на войну, либо готовиться встречать гостей. Что Верховный скажет — так тому и быть. Ну, а что мог предложить им Царь?

— Будем ждать дальнейшего развития событий, — сказал он, выйдя из своей резиденции. Мудро. Так и должен был сказать монарх, когда инициатива происходящего исходит не от него.

Впрочем, гуанчей этот ответ устроил. Они собрались кагалом, перетерли какие-то свои разговоры и ушли, присвистнув.

Царь свистнул в ответ, случившиеся поблизости собаки навострили уши и радостно завиляли хвостами. Ливонцы остались одни.

— Царь! — позвал Мишка и приблизился к нему, на всякий случай, кивая охранникам, как старым знакомым. — Нам надо посоветоваться.

— Пошли! — распорядился тот и энергичным шагом двинулся во дворец.

Хийси махнул своим товарищам рукой в жесте, выражающем ускорение, и пошел следом. Скоро на небольшой площади перед воротами дворца остались только смеющиеся собаки. Какую уж информацию они почерпнули для себя из сановного свиста — может, обещание бесплатной кормежки?

— Дозволишь говорить, государь? — как бы извиняясь, спросил Садко.

— Дозволю, — кивнул головой тот.

— Когда к тебе кто-то нагрянет, причем нежданно-негаданно — быть большим неприятностям, — сказал Илейко.

— В наше время даже купцы, промышляющие морской торговлей, окружены вооруженным народом. Так что они обязательно побряцают своим оружием. Но не это важно, — заметил Пермя. — Важно понять цель, с какой они будут трясти своими кистенями. Либо для солидности, либо для грабежа, либо для чего-то еще.

— У меня выслан народ, чтобы организовать встречу, — заметил с некоторой долей превосходства стратега над теоретиками владыка гуанчей. — Также разведчики из числа пастухов будут контролировать каждое их перемещение. Моих пастухов не могут заметить даже козы, так что совсем скоро будут известны все их тайные помыслы.

— Чьи помыслы — коз? — удивился Мишка. — Так на кой черт нам они сдались?

Все собравшиеся очень строго посмотрели на лешего, тот прикрыл рот ладонью: молчу, молчу.

— Царь! Пусть твои люди обратят внимание на попов, — продолжил Пермя. — Не на попов, конечно, а на их количество. Если их много — быть беде.

— Что это значит: много?

— Один священник — это для организации службы своим же людям, чтоб знали — не одиноки, мол, есть кому за них, грешных, помолиться, — попытался объяснить биарм. — Вот, если их куда как больше, то вполне вероятный шанс похода — насаждение новой Веры. А это всегда влечет за собой самую жесточайшую резню, грабеж и уничтожение прежних святынь.

— И откуда ты это знаешь? — удивился Илейко. — К вам же в Биармию попы пока не добрались?

— Вот потому и не добрались, что мы много про них знаем, — пожал плечами Пермя. — Впрочем, у них все еще впереди, к сожалению. Мы ж в одном мире живем! От новых веяний не отгородиться ни заборами, ни запретами. Пусть даже эти веяния будут очевидно вредными, но с ними придется считаться рано или поздно. Религия — опиум для народа.

Садко с удивлением посмотрел на биарма. Не ожидал он услышать столь разумные во всех отношениях слова от человека, всю жизнь просидевшего в дремучих лесах.

— В общем, осмелюсь посоветовать, Владыка, — сказал он. — Ждать надо лучшего, но готовиться к худшему. Вооружиться твоему народу не помешает, организовать караульную службу, любой информацией делиться с начальством. Есть оно, кстати, на случай войны?

— Так как же не быть, — вздохнул Царь. — Имеется у нас народное ополчение, так сказать. Вон — Эйно Пирхонен, тоже командир. Гвардии, конечно, маловато, а прочего войска и вовсе нет. Без надобности оно тут.

— Тогда у нас есть предложение, — заметил Пермя, даже как-то голос понизил, для вящей убедительности, что ли. — Выслушаешь?

Не успел главный гуанча как-то среагировать, в разговор снова вклинился Мишка.

— Я тебе говорил, Царь, мы не за корыстью пришли, — пылко произнес он. — Если с нами по — хорошему, то кроме ответного добра ждать от нас ничего не следует. Так что поможем тебе.

— Если, конечно, позволишь, — попытался сгладить бестактность своего корноухого друга биарм.

Властитель усмехнулся:

— У вас такая привычка: одному за всех говорить?

Илейко откашлялся, прочищая горло, и заметил:

— Если товарищ дело говорит, зачем же в сто глоток его слова повторять? Окажем, конечно, содействие. Только уж и ты, придет такое время, не откажись и нам помочь. Всем нам.

Илейко сделал ударение на последней фразе и многозначительно посмотрел на Садка. Тот лишь вздохнул в ответ.

Музыкант не привык строить какие-то иллюзии, если приходилось иметь дело с власть предержащими. Их загадочные цели наступления всеобщего счастья всегда и везде достигались обманом, насилием и убийствами. Царь, не моргнув глазом, наобещает с три короба, а придет время отвечать за свои слова — также искренне от них откажется. Наместники бога на Земле, как принято их считать, отчего-то поголовно представляют своего высшего Вседержителя в самом невыгодном цвете — цвете лжи. Какие бы оды не пелись библейским Давидам и Соломонам, а были они первостатейными подлецами, может, просто Master у них, как и у их последователей, другой? Не тот, что дал Моисею — Вяйнемёйсену скрижали со своими Заповедями? Самозванец?

Но делать, конечно, нечего: Царю надо помочь. Как бы эта помощь ни обернулась позднее, но другого выхода нет. Ломиться к кораблям с плачем «заберите меня отсюда» можно только в одурманенном опием состоянии. Тем самым опиумом, что применяется для цельного народа, как заметил умудренный Наследник-биарм.

Будучи на острове без определенного рода занятий, Садко, коротая время прогулками, пристрастился к самоедству. Точнее, самоедство пристрастилось к нему. Стыд за всякие поступки, совершенные им за прожитую жизнь, накатывал волнами. Это было неправильно, это было мучительно. Зачем старое ворошить? Без ошибок жизнь прожить невозможно, к тому же прошлое-то не воротишь, вот только памяти это не скажешь. Она услужливо выдавало в самые неподходящие моменты былые сцены, заставляя музыканта в бессилии мотать из стороны в сторону головой, словно отгоняя дурные мысли. Без толку.

Садко недолюбливал Морского Царя, считая его высокомерным и заносчивым. С другой стороны именно ему он был обязан своей жизнью, а перед этим — своим положением в Новгороде и, чего таить — богатством. Держит его на острове, как диковинную зверюшку, которая всегда может развлечь — это, конечно, обидно. Но зато именно потому, что он оказался на ограниченном пространстве на неограниченное время, появилась возможность оглянуться назад, оценить, так сказать, прошлую жизнь. Своих грехов у него было предостаточно, но это, оказывается, вовсе не означает, что он не должен брать на себя грехи других людей. Только так можно их простить, а себя, любимого, пусть Господь прощает.

Музыкант невольно обратился мыслями к своей матери. Она ради детей своих отвергла редкий, но опасный дар[175]. Совершив такой кульбит, она отказалась от борьбы за саму себя, объясняя свой поступок чувством ответственности перед детьми. Конечно, она любила своих ребят, даже его, непутевого Родю Превысокого. Но чувство это выражалось в постоянной ругани, обидах и упреках. Поэтому уже столько лет, даже имея возможность въехать в Пижи на белом коне, как мечталось в детстве, он всячески от этого путешествия воздерживался. Разве он не относится к матери с глубоким почтением? Разве не волнуется о ее здоровье и достатке? Относится и волнуется, но все больше как-то издалека. Не было дня, чтоб не вспоминал своих родных, но поехать повидаться — это уже даже не планируется.

Нельзя было матери приносить во имя детей такую жертву, которая бы напоминала о себе при малейшем удобном случае, а случаев было целых три человека: он и сестры. Мать могла, оставаясь собой, приложить силу, чтоб полученный дар не сделал с ней злое дело. Отказавшись во имя добра, она все равно это добро в себе не сохранила. Любые поступки, совершаемые по каким-то серьезным мотивам, в первую и последнюю очередь совершаются ради себя. Даже если отдал свою еду ближнему, а назавтра сам оказался совершенно голодным, нельзя винить и делать врагом накормленного тобой. Что бы ты ни совершал, но отвечать за содеянное придется только тебе. А страдать будут близкие твои.

Мать частенько говорила, что нельзя смотреть ей в глаза. Ну да, кому же хочется, чтоб самое сокровенное, скрытое даже от себя самой, оказалось понятым другим человеком? Садко никогда не бывал дома, в Обже, чтобы не чувствовать свою вину перед ней. В том, что она совершила, его упрекать нельзя. С этим нужно просто уметь жить.

«Спасибо, мама, за урок», — подумал музыкант, наконец, принимая решение.

— Я думаю, что кому-то из нас следует оказаться на Лансароте, когда совершится первый контакт пришельцев с вами, то есть, конечно, нами, — сказал он. — Я думаю, что мне там надо быть. Я лучше, чем кто-либо сумею понять настроение незваных гостей.

— Почему — ты? — спросил Царь, обнаружив своим вопросом недоверие.

— Я твой должник, Государь, — ответил лив. — Позволь и мне службу тебе сослужить. Если ты принимаешь наши услуги, то без доверия они бессмысленны. Чтобы там не случилось, это мой выбор, так что и отвечать за него буду я сам.

Все притихли, осознав, что самый важный вопрос — вопрос доверия еще никто не поднимал. Тяжелый, наверно, неподъемно тяжелый.

— Ну да, — вдруг проговорил Мишка. — У Садка самый большой опыт общения со всякими важными людьми. Интриги, заговоры, провокации — он это щелкает на раз-два. Не нам чета.

— Что же, по-твоему, раз уж мы простые люди, то и общаемся со всякой швалью? — удивился Пермя.

— Это ты-то — простой человек? — деланно улыбнулся Хийси. — Мы как раз и общаемся в основном с нормальными людьми. Со швалью чаще дело приходилось иметь ему.

— Простите, — подал голос Эйно Пирхонен. — Вы о чем тут рассуждаете? Кто лучше, кто хуже? Да все мы тут хороши. Если отправлять кого-то, то выбирать нужно среди вас. Мы-то с Царем не пойдем — не царское это дело. Мишке тоже делать там нечего — еще наговорит лишнего. Пермя — наоборот, не наговорит. Илейко слишком могуч и грозен. Кто остается?

— А и бэ сидели на трубе. А пропало, бэ упало, кто остался на трубе, — пробормотал леший.

— И, — начал, было, Царь, но Мишка его невежливо оборвал.

— Правильно! — радостно провозгласил он. — Вот это голова!

— Итак, — грозно сверкнув глазами на Хийси, продолжил говорить Властитель гуанчей. — Последнее слово за мной. Если верить, то верить всем вам. Или не верить — тоже всем.

Опять наступила тишина, нарушаемая только пересвистом канареек. Почему-то их беззаботные трели сейчас казались какими-то тревожными, словно птички знали тайну, которая могла бы помочь в выборе стратегии.

— А, может быть, они вовсе мимо едут? — снова не выдержал Мишка. — Землю за океаном открывать, там народ резать? Чего им по пустякам размениваться?

— Собирайся, Садко, — сказал Морской Царь. — Эйно Пирхонен покажет тебе дорогу. Мы тебе верим, хотя и не очень. Ну, а вы, дорогие мои странники, определяетесь в помощники нашим народным ополченцам. Объясните им кухню, как встречаться с агрессивно настроенным пришельцем и при этом не потерять голову.

Большой военный совет закончился, все разошлись по своим делам. Садко с Эйно Пирхоненом отправились мимо памятного сарайчика, обозначавшего вход в пещеру, ведущую, по большому счету, на остров Тенерифе, по направлению куда-то на северо-восток.

Так как собирать ливу было особо нечего, он пожал руки своим товарищам, передал на хранение свое кантеле, наказав не отдавать Царю ни под каким предлогом.

— Ну, ладно, разведаю, — сказал он. — В любом случае, больше знаешь — больше получаешь. И вы тоже постарайтесь запоминать все ходы и выходы. Это может оказаться впоследствии очень полезным.

— Бывай здоров, Садко, — ответил Илейко. — Нехорошие у меня предчувствия, ну да нам не привыкать. Чему быть — того не миновать.

Эйно Пирхонен не выказывал ни тени беспокойства, дурные предчувствия его, видать, не особо мучили. Он навесил себе на спину какую-то сбрую и был рад-радешенек.

— Чего это ты на себя нацепил? — мрачно поинтересовался Садко.

— О, это, брат, наследственная штука, — охотно ответил тот. — В ней и меч можно таскать, и топор, и ножи всякие. Щит, опять же, подвесить.

— И где же вся твоя амуниция?

— А пес его знает! — заулыбался гуанча. — Наверно, в хранилище где-то, ждет своего часа.

— Думаешь, этот час еще не пробил? — невесело спросил лив. Что-то после прощания с товарищами настроение у него стремительно портилось. Вероятно, от Илейки заразился погаными предчувствиями.

— Скоро мы с тобою об этом узнаем. Но, согласись, с такими ремнями за спиной я выгляжу, как настоящий боевой конь: величествен и грозен. Даже не конь — кентавр.

Садко не стал озвучивать свою мысль про боевого осла. Хмыкнул и покачал головой — вроде согласился.

На Лансароте проживало не очень много гуанчей, для скотоводства не требуется излишек людей. По сути это была самая малонаселенная земля во всем Канарском архипелаге. Зато на соседнем, всего-то в малом промежутке времени для неспешной гребли на лодке, острове Тойнен народу было много. Здесь и земля была окультурена фруктовыми садами и полями с овощами, и охота приносила изрядное количество трофеев, да и деревья ценные произрастали, например, драцены — драконовые деревья. Из их смолы тоже можно было выделить краситель. В общем, все, как положено — губерния и периферия. А столица, конечно, на Иерро.

Садко с Эйно Пирхоненом, будучи перенесенными в один удар сердца на Лансароте, вышли из пещеры, которая располагалась высоко в горах. Никто их не ждал, только чуть ниже на скальном выступе огромный бронзовокожий великан, приложив козырьком руку ко лбу, рассматривал два больших корабля, напомнивших ливу дракары, но чуть шире, как бы пузатые. Суда побросали в воду якоря и теперь мирно покачивались на легкой зыби.

— Ну и какие у них там телодвижения? — поздоровавшись, поинтересовался Эйно Пирхонен.

— Тел-то много, — ответил великан. — А движений пока никаких — возятся на своих посудинах, как муравьи, чем-то позвякивают, но лодки не спускают.

«Так это арьергард!» — подумал Садко. — «Ждут подхода основных сил. Если звякают, значит, оружие какое-нибудь распределяют. Не деньги же, в самом деле, готовят!»

— Так, — сказал лив, обращаясь к двум мужчинам.

— Нет, не так, — не согласился большой гуанча.

— Я хотел сказать, что нам их надо выманить на берег, чтобы хоть одну лодку спустили, — продолжил музыкант, слегка смутившись. — Начнем переговоры, присмотримся. В противном случае, когда подплывут прочие корабли, они могут и не захотеть говорить с нами.

— Думаешь, будут еще суда? — спросил Эйно Пирхонен.

— Большая доля вероятности, что это так, — несколько раз в подтверждении своих слов покивал головой лив.

Гуанчи отошли в сторону и о чем-то посовещались, причем местный житель время от времени бросал любопытствующие взгляды на незнакомца. Когда их беседа подошла к концу, великан даже присвистнул, как бы в удивлении. Сейчас же горы ему ответили такими же звуками: одни были недалекими, другие же донеслись, словно издалече.

К этому скальному выступу начал подтягиваться народ, причем, и женщины тоже — только они кучковались чуть в стороне. Садко несколько раз порывался выступить с речью, но его все время осаживали: не все еще подошли, требовалось подождать.

Лив уже начал думать, что теперь должны прибыть дети и собаки — без них никак не обойтись, как Эйно Пирхонен поднял руку кверху, привлекая внимание, и указал ею на музыканта.

— Пришла беда, отворяй ворота, — неожиданно для себя сказал Садко. Он вообще-то думал начать с другого, но от внезапности всеобщего внимания вырвалась эта дурацкая поговорка. — Я имел ввиду, что эти корабли у нашего острова — не случайность. Они пришли не просто так, чтобы пополнить запасы еды и питья.

Никто из гуанчей не проронил ни звука, все слушали и хмурились одновременно. Может, конечно, у них манера такая.

— Их надо выманить на берег, чтобы провести переговоры, — продолжал лив. — Хотя бы одну лодку.

— Как? — спросил кто-то из толпы. — Выпустить на пляж голых женщин?

— Нет! — замотал головой оратор.

— Что? — ахнула вся толпа. — Выпустить голых мужчин?

— Не надо голых! — поспешно возразил Садко. — Несколько представительных мужчин, машущих руками.

— Представительные мужчины не машут руками, — сразу же отреагировал кто-то.

— Хорошо! Пусть они стоят, буду махать руками я!

— А потом?

«Суп с котом!» — едва не ответил лив, но вовремя прикусил язык.

— Его спросите, он тут от самого Морского Царя! — музыкант довольно бесцеремонно указал пальцем на Эйно Пирхонена.

Тот поскрипел своей сбруей и важно произнес:

— У нас намечается кризис власти: либо они — нас, либо — мы их. Все понятно?

13. Начало войны

Садко не только махал на пляже руками, он еще и свистел, что в голову взбредало, на своей карманной свистульке.

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо and the bottle of rum.

Пей, и дьявол тебя доведет до конца.

Йо-хо-хо and the bottle of rum»,[176]

— выводил он рулады.

На кончиках мачт стоявших на якорях судов трепетали на легком ветру черные флаги с головой Адама на них. Мертвый лик щерился и поочередно подмигивал то одной пустой глазницей, то другой. Гуанчи на пляже застыли в довольно раскрепощенных позах и дружно игнорировали странный флажок. Эйно Пирхонен оказался самым низкорослым среди них. Все они, в том числе и Садко, были обнажены по пояс. Имеется в виду, сверху не было одежды, а не снизу. Так было принято, да и жара, к тому же.

Действительно, вскоре после их появления на берегу и продемонстрированном шоу с присвистом, с одного из судов была спущена лодка. В нее попрыгало несколько человек, и, ощетинившись веслами, эта шлюпка в рваном темпе заскользила по волнам к острову.

Когда она уткнулась носом в песок, и несколько человек двинулись навстречу приветливо улыбающимся гуанчам, Садко даже показалось, что к ним приехали карлики. Маленькие, черноволосые, кривоногие и донельзя вонючие люди казались братьями между собой, ну, или сестрами — все на одно лицо, заросшее до глаз клочковатой бородой с застрявшими в ней крошками и щепками. Такие лица не умеют улыбаться, они и не улыбались. Каждый имел на поясе длинный нож грубой выделки, на шее болталось распятье.

Один из приехавших выдвинулся вперед, встал в непонятную позу. Он был лыс, как колено, глаза, казалось, еще немного — и вывалятся из орбит, неопрятная борода придавало ему сходство с повалявшейся в черных перьях жабой. Сложив руки на бочкообразной груди, он выдавил из себя целую тираду квакающих картавых звуков.

Гуанчи переглянулись, лив в недоумении пожал плечами — ни черта не понятно, что этот полужаба пытается изобразить.

Тогда лысый обернулся и позвал к себе кого-то из числа гребцов. Сразу два человека откликнулись на зов и, не спеша, приблизились. Они выглядели, в отличие от прочих пришельцев, вполне по-человечески: плечистые, светловолосые, высокие и синеглазые. Точно, как и гуанчи. Удивительно, как с такими габаритами им удалось затеряться среди лилипутов.

Садко, обернувшись на подошедших людей, уцепился за руку Эйно Пирхонена, стоявшего рядом. Те, в свою очередь, увидев полуголого музыканта, схватились друг за друга.

— Житие мое! — сказал Садко.

— Паки, паки, иже херувимы, — хором ответили Васька Буслаев и Дюк Стефан.

Лысый очень подозрительно оглядел всех, в том числе и гуанчей, выпятил губы и произнес несколько фраз. Вероятно, он начал изъясняться на другом языке, потому что отдельные слова показались ливу знакомыми. А когда Дюк перевел, понял вообще все.

— Мы, — говорил пришелец. — Во имя церкви, инквизиции и воли духовного наставника отца Меура требуем, чтобы вождь местного населения принял нас для выражения признательности королю лиссабонскому Дуриле третьему.

— А нету у нас вождя, — ответил Эйно Пирхонен.

— Кто же у вас есть? — через Стефана поинтересовался лысый.

— Царь Морской, — встрял в разговор один из гуанчей, но царский придворный показал ему кулак, и тот стыдливо умолк.

— А где этот Царь?

— В караганде, — сообщил Эйно Пирхонен. — У нас кризис власти. Понял?

Пучеглазый не понял, но это его не смутило.

— Я, — сказал он. — Жан де Бетенкур, объявляю эту землю под защитой святого Папского престола. Мы пришли с миром. Завтра молебен. Просьба собраться всем. Не опаздывать и одеться поприличней.

Садко уже овладел собой, поэтому ни на Ваську, ни на Дюка внимания не обращал. Те, в свою очередь, тоже делали вид, что они незнакомы. Пообщаться, конечно, нужно, но незаметно — уж больно подлая рожа была у этого Бетенкура. Прочие гребцы, пыхтя и подталкивая друг друга, устанавливали на берегу распятие.

Лив, как мог, объяснил своим, для чего все это делается, гуанчи сочувственно покивали головами. Пока эти вонючие пришельцы никакой угрозы из себя не представляли. Ходят, пыжатся и делают вид, что все им нипочем.

Эйно Пирхонен свистнул, тут же к ним спустилась молодая девушка, неся на деревянном подносе хлеб, фрукты, бражку и вяленую козлятину. Увидев ее, пришельцы, все, как один, плотоядно сглотнули, разве что Дюк и Василий удивленно посмотрели на Садка. Тот осторожно кивнул: да, такая вот действительность.

Девушка поспешно ушла, а Бетенкур со своей шоблой сели тут же на песке, вылакали выпивку, закусили фруктами и подчистую съели все мясо с хлебом. Они оживленно заговорили между собой, отчего на лицах появилось хищное выражение. Потом неожиданно собрались, вытолкали лодку и укатили к себе на судно. Наверно, готовиться к предстоящему молебну.

Дюк с Васькой остались на берегу, сказав на прощание Бетенкуру, что он им не указ. Главарь пришельцев смерил их возмущенным взглядом, проговорил несколько угроз на ломанном английском языке, но на большее не решился. Также и Дюк попридержал за руку закипевшего Буслаева. С ними остался один кривоногий, якобы охранять распятие, потребовал себе от Эйно Пирхонена еще мяса и бражки и ту девушку, что приходила на берег.

Лошадиная доза алкоголя была доставлена сейчас же могучим гуанчей, к ней прилагалось немного мяса. А девушка не прилагалась. Пришелец принялся отчаянно возмущаться себе под нос, но скоро, по мере уменьшения пития в кувшине, речь его начала прерываться, пока не сбилась на откровенное мычание. Он, наверно, песни пел.

— Какая у вас огромная лодка, — заметил Садко, кивнув на суда, когда наступившие вечерние сумерки укрыли берег от нечаянных взглядов с корабля. Он имел в виду шлюпку, на которой приезжали инквизиторы. — Я такую в первый раз вижу.

— Эта для торжественных случаев. Имеются еще маленькие легкие челны, как обычно, — ответил Дюк. — Вот это встреча!

— А мы все ноги сбили, тебя разыскивая! — добавил Васька, тряся за руку своего наставника.

Действительно, встреча на далеких островах, была удивительной.

О том, что в океане находятся острова, поименованные кем-то из греков «Геллеспиды», знали многие. Но на них не бывал никто, разве что самые честные мореплаватели, как правило, из турок и прочих арабов. Богатства островов они расписывали, людей — не очень. То это были двуногие собаки-переростки, то вечно дерущиеся между собой женщины, отлавливающие диких мужчин для вполне определенных целей, то циклопы, то змеелюди. В общем, нормального населения на островах быть не должно, одни уродцы.

Когда во время одного из Крестовых походов рыцари с Британских островов, вооруженные охочими до военных трофеев слугами, прогнали с Португалии мавров, тамошний король Дуремар, или, как там его — имя всегда сказочным образом менялось — призвал в союзники Папу Римского с инквизиторами, дабы союз между Англией и Лиссабоном обрел духовный статус. В страну мутным серым потоком хлынули холуи Батиханства. Маврам пришлось совсем туго, они собрались всем кагалом и убежали в свою Маврию. Им голову класть за чужую религию было не с руки, своя имелась на полузабытой родине.

Когда в Лиссабон примчался на хромой кобыле святой отец Меур, то идей у него в загашнике оказалось масса. Сначала, конечно, традиционно потребовал похватать оставшихся с прежних времен блондинистых девок, помучить их и сжечь при большом скоплении народу. Собирающиеся на зрелище казни уроды и жиды улюлюкали и радовались истреблению красоты. Уродам свое уродство грело уродливую душу, ну а жиды, понятное дело, им, уродам, как будущим своим клиентам по части ссуд, потакали.

Меур обретал власть, и это распаляло его воображение. Португалия — это хорошо, но надо решать глобальные задачи, распространять среди иных народов, непуганых и богатых, веру в свое ничтожество и превосходство церкви. Потребовалось некоторое время, чтобы убедить короля в организации экспедиции на поиски Геллеспид, Атлантид, земли Туле и Берега Слоновой Кости. Убедить, конечно, удалось, вот только денег он почему-то не дал — самому не хватало. Ну, да это дело поправимое: несколько удачных акций с зажиточными горожанами — и остальные сами на добровольных началах вступили в конфессию. Главное, что король выказал одобрение.

А тут и любимый ученик подоспел, разодевшийся в пух и прах, на ретивом жеребце с яростным блеском выпуклых глаз. Глаза были одинаковые и у того, и у другого. Жан де Бетенкур сразу же ухватил быка за рога, но посшибать их не сумел: кишка тонка, да и бычья голова была искусственная, бронзовая, украшала персональные покои отца Меура.

— Вижу, горишь жаждой действия! — похвалил Жана наставник. — Ну, подойди, я тебя поцелую.

Бетенкур хотел проявить себя, он жаждал разрушений. Но после энергичных действий, которые ранее предпринял поп Меур, уничтожению подлежало крайне мало активов, а на пассивы тратить силы — себя не уважать.

— А не отправиться ли тебе в море? — неожиданно в голову наставника пришла свежая мысль.

Жан скривился, но промолчал.

— И я с тобой, — вытер мокрые губы отец Меур. — Земли откроем, всех обратим, обогатимся — сказочно! А тебя сделаем королем.

Услыхав последнее слово, Жан навострил свои маленькие невзрачные, кое-где поросшие пухом, уши: однажды он уже видел себя королем — панцирь, пурпурная накидка, корона и все такое. Но в море ехать хотелось не очень. Там качает, там и утонуть можно.

— Если я буду королем, то кем же станете Вы, мой наставник?

Меур зажмурился, как объевшийся кот, и с придыханием сказал:

— А я вернусь в Лиссабон кардиналом. Потом — Рим. Эх, заживем!

Идея святого отца нашла отклик на Британских островах. Лондон даже готов был предоставить пару кораблей под такую цель, что оказалось весьма кстати — свои-то пока строились, а ждать у моря погоды было мучительно.

Вместе с английскими судами прибыли и Дюк Стефан, которого почему-то иногда именовали наследником короны, и его компаньон Василий. Стефана Бетенкур узнал сразу же и опечалился: признает его — и все, накрылась карьера. Даже начал придумывать план покушения, полагаясь, конечно, больше всего не на удар кинжалом из-за угла, а на яд. Но питались эти двое где попало, отравить их все не удавалось. Только яд понапрасну извел, да пяток левых человек померло. И застать врасплох их не удавалось, прошедший хорошую школу во время своего «дублерства» на островах, Дюк всегда был настороже. Да и Васька этот не дремал.

Однако признавать в Жане коварного убийцу Белого Корабля Стефан не спешил, что не могло не успокаивать. Наверно, всю память отшиб памятный удар веслом по башке.

Команду собрали быстро, вот специальную лодку о три пары весел делали подольше. Такая понадобилась отцу Меуру, чтобы достойно ступить на новую землю своим церковным копытом. Занимала она много полезного места на корабле, да вот пришлось с этим мириться.

Английский экипаж с инквизиторами из Португалии между собой общался не особо, Стефан и Василий вообще ни с кем дружбы не заводили. Бетенкур ломал голову, чего же эта пара в моря-то подалась? Наставник что-то бубнил про соглядатаев английского монарха, но было это как-то не очень убедительно.

Весь поход до оказавшейся на пути земли — небольшого острова — занял не так, чтобы очень много времени. Даже голуби не успели закончиться. Нет, конечно, никто их не ел, во всяком случае, пока до этого не дошло. Птицы были специально натренированы лететь на другое судно, португальской постройки, которое вышло в рейс спустя несколько дней после отплытия английских кораблей. Натренированы-то они были, вот только каким образом эти голуби могли продержаться в воздухе несколько дней подряд, да еще и среди бескрайнего моря выбрать нужное направление? Мудрый отец Меур сказал:

— Согласно Библии голубка отыскала землю после потопа и принесла пальмовую ветвь. Так что голубям можно верить, как райским птичкам.

А потом добавил:

— Если же кто из них вернется назад — свернем шею.

Бетенкур понял, что шею свернут этим вечно обгаженным парням с голубятни. Но ни одна из птиц обратно не прилетела. Как позднее выяснилось, кое-кто из них добрались до нужного места. По сведениям, принесенным голубями, был проложен маршрут, который и привел, в конце концов, всю португальскую эскадру к берегам Канарского архипелага.

Васька никогда не уточнял, с чего это Дюку так понадобилось попасть на Геллеспиды, и почему он был уверен, что приплывет именно туда, а не на острова Зеленого мыса, положим. Да Буслаю и не нужны были ответы. Вырвавшись из негостеприимной для него Англии, домой торопился он не очень. О матушке беспокоился, конечно, сильнее всего, но хотелось мир посмотреть и себя показать. Мир пока ему нравился не вполне. Люди в большей своей части какие-то заморенные, улыбнутся пару раз и начинают оглядываться: нету ли поблизости каких-нибудь стражников, дружинников или, не к ночи будут помянуты, судей. Везде шепчутся: «закон, закон», а он, что дышло — куда повернул, туда и вышло. Всякая дрянь под себя эти законы двигает, а толку никакого. Он же не занимается душегубством и воровством не потому, что чей-то закон это дело запрещает, а потому что душа к этому не лежит. Вот заповеди Господа Моисею — это закон, только он почему-то не в счет. Тот же сальный Меур напридумал своих — им и подчиняйся, а оступился — голова с плеч. Ваське очень хотелось подраться с этим лупоглазым, либо с самим святым отцом, но те всегда были облеплены своими кривоногими охранниками, как известное дело мухами. Ничего, до земли доберутся — отведет он душу.

Когда их корабль встал на якорь, то все его помыслы были — плыть на берег. Тот был таким заманчивым: зелень, белый песчаный пляж, запахи цветов. Однако вонючие инквизиторы затаились, выискивая угрозу, и приготовились терпеливо ждать подкрепления. Ваське же было невмоготу.

— Не майся, потерпи, — сказал ему Дюк. — Увидишь — завтра все изменится.

Назавтра на берегу появились люди, призывно машущие руками. Меур, созвав совет из каких-то приближенных инквизиторов, все-таки решился на высадку. Главным был назначен Бетенкур, тот, в свою очередь, выбрал себе компаньонов. В их число ни Буслай, ни Стефан не входили. Но те, потеснив у оружейного сундука инквизиторов, забрали свои мечи и ножи и сами залезли в лодку, взявшись за весла. Жан возмутился, для него нарушение его приказа было просто святотатством. Так не может быть, потому что он — командир! Но английские гости под смешок английских моряков показали командиру непристойный жест, отчего тот сразу же объявил им смертный приговор, чем развеселил экипаж корабля еще больше. Бетенкур просто физически не мог отступиться: он не понимал, что для любого из этой буйной пары не составит особого труда смахнуть с тонкой шейки его лысую голову. Как же, вновь обретя покровительство своего духовного наставника, он становился бессмертным! Лишь только вмешательство самого Меура, притушило конфликт.

Каково же было изумление Дюка и Василия, когда они, приблизившись к местным жителям, разглядели в одном из полуголых встречающих не просто земляка, а самого сгинувшего Садка! Впору было за голову схватиться и за сердце, и за бутылку. Вот только никто не додумался схватиться за меч, что привело позднее к роковым последствиям. Не сразу, конечно, но и меч оголять требовалось не для беседы с Садком.

Гуанчи отнеслись к посетившим их пришельцам, как к слабым и беззащитным, чуть ли не беспомощным людишкам. Музыкант предупредил всех, что это далеко не так, что ночью нужно держать ухо востро, а обсидиановые топоры и копья наготове, но не проследил, чтобы смысл сказанного дошел до каждого из пастухов. Не до того ему было — радость встречи с Дюком и, особенно, Василием слегка притупила бдительность.

А гуанчи, насвистев со своего острова на соседний всю информацию о визитерах, внимательно выслушали слова Садка, согласились с ними, но ничего сверх обычных мер предосторожности не предприняли.

Весь остров Лансароте из конца в конец можно обойти вдоль берега пару раз за день, если желание таковое имеется. Это в длину, в ширину же он в два с половиной раза меньше. Так что количество заточенных под убийства инквизиторов с двух кораблей вполне хватало, чтобы перебить все население, пользуясь фактом внезапности. Ну, если не перебить, то испугать.

Но пришельцы не собирались никого пугать. Их план, разработанный отцом Меуром, напоминал охоту на человекообразных обезьян — инквизиторы в первую очередь отбросили мысли, что светлокожие гиганты — такие же люди, как и они.

Садко с товарищами не решились ночевать в селении пастухов на восточной оконечности острова, в месте, которое те называли Арресифе[177], спальный район. Не хотелось им привлекать к себе излишнее внимание, надо было кое-что обсудить без посторонних ушей. Эйно Пирхонен к ним не присоединился, озаботившись организацией караульной службы. Его, конечно, слушались, но быть с каждым дозорным все время ему не представлялось возможным — создавать клонов он еще не научился, а обращаться за помощью к чужеземным товарищам не посчитал нужным.

Садко с друзьями разбили маленький лагерь на том скальном выступе, близ которого и располагалась знаковая для перемещения пещера. Отсюда и церковные корабли были видны, как на ладони, вот только сгустившаяся темнота и низкая облачность снизили видимость до нуля. Внизу разгорелись костры, четко обозначив места, где коротали ночь караульные, либо просто застигнутые мраком пастухи.

— Странно, — заметил Дюк. — На судах будто бы ни одной свечи не зажгли, сидят в потемках.

— Так в трюме свет, должно быть, — пожал плечами Василий. — Сквозь борта и не пробивается.

— В такую-то духоту, да в трюме сидеть, — с сомнением протянул Стефан, но более ничего говорить не стал. Он, вообще-то, никогда не видел ночью корабль со стороны. Может быть, слабые огоньки фитилей и лучин действительно не пробиваются наружу? Более сильные масляные светильники и лампы на деревянных судах никогда не использовались — себе дороже, если от случайной волны горящее масло разольется по палубе.

Василий рассказал Садку, что весть о пропаже его флота достигла Новгорода, отчего сразу же была снаряжена поисковая экспедиция, ведомая воеводой Добрышей Никитичем. Музыкант усомнился: как так могло быть, если все его корабли были в полном порядке, никто их не беспокоил и особо не интересовался их планами? Откуда тогда вести? Причем, поступили они, видать, заранее, когда дело торговое было в самом разгаре, и о возвращении домой никто особо не помышлял. Странно это.

— А кто замутил все эти слухи? — поинтересовался он.

— Так князь этот, как его там — Владимир! — ответил Васька.

— Ай, да Вова! Ай да сукин сын! — прищелкнул языком Садко. — И Добрышу с города убрал, и мои резервы под себя подмять хочет. А что же этот Ярицслэйвов отпрыск, Александр?

— Так ничего, — пожал плечами Буслай. — После того, как он откупился и вновь в город пришел, тихо себя ведет. Я с ним ни разу даже не встретился.

— Замыслил что-то, негодяй, — сказал музыкант. — Человек, убивший Фому Толстого ради своего величия, вряд ли перевоспитается.

— Может и так, — согласился Василий. — Новгород — не Европа, пересечемся обязательно. А там и посмотрим.

Садко поведал о своих приключениях, только вскользь упомянув о роли в них Морского Царя. Но этого упоминания хватило, чтобы Стефан задумался: много совпадений с предсказаниями вождя рутенов — и знакомого встретил, и народ здесь живет однокоренной. В смысле — родственный.

— А с этим Морским Царем встретиться-то можно? — спросил он.

— Отчего же нельзя, — пожал плечами музыкант. — На встречу он всегда готов, вот только был бы от этого толк!

Спать почему-то не хотелось, темнота вокруг казалась осязаемой и покалывала открытую кожу, словно иголками. Садко бы не удивился, если бы на кончиках веток кустов зависли огни, как в памятную ночь на Готланде. Атмосфера была какой-то, если не гнетущей, то угнетающей — это точно.

— Беспокоит меня судьба этих гуанчей, — внезапно сказал он. — Обособившись в этих краях, они напрочь от мира реалий оторвались. Ни войны, ни зимы, продуктов навалом — как развиваться?

— Духовно, — улыбнулся Дюк.

— Ага, оно и видно, — тоже изобразил улыбку Буслай. — Полуголые ходят, железо не плавят, полная свобода.

— Так это же хорошо, — отреагировал Стефан.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — заметил Садко. — Конечно, истинная Вера у них присутствует без всякого влияния обстоятельств. Вот только это делает их беззащитными.

— Перед кем? — удивился Дюк.

— А перед этими, — музыкант кивнул себе за спину, где в невидимом море покачивались на волнах невидимые корабли. — Гуанчи свободны, потому что каждый из них индивидуален, живет по Заповедям, понимая, что наказать его могут только после смерти — обратят в хахо, и сиди истуканом до страшного суда. А Меур этот и его прихвостень Бетенкур строят свое государство. Причем логика у них проста: государство — тоже Бог, и единственный долг каждого человека — это служение через государство Богу. Власть в государстве — абсолютный разум, любой индивид может обрести свободу, только преклоняясь перед властью государства и беспрекословно подчиняясь ему[178]. Отсюда и насилие над себе подобными, не говоря уже про народ, отличный от них.

— Думаешь, без драки не обойтись? — спросил Стефан.

— Думаю, без войны не обойтись, — ответил Садко.

Снизу сразу с нескольких мест раздались исполненные боли крики, переходящие в стоны. У костров заметались тени, сопровождаемые звяканьем железа и звуками глухих ударов.

Садко и его товарищи вскочили на ноги, схватившись за оружие: надо бежать на помощь — но куда? Вслушиваясь в захлебывающуюся страданием темноту, они бессильно кусали себе губы, ожидая, что и к ним сейчас ворвутся вооруженные люди, чтобы резать, чтобы убивать. Но прибежал Эйно Пирхонен с подбитым глазом и каким-то кистенем в руках, отсвечивающим в свете гаснущего костра черной кровью.

— Братцы, — сказал он. — Война.

И рухнул замертво.

14. Война

Конечно, это преувеличение. Не то, что война, а то, что Эйно Пирхонен рухнул замертво.

Он вообще остался стоять на ногах, просто странно оскалился и облокотился о скалу. Сбруя на спине оказалась порезанной в нескольких местах, так что некоторые ремни свисали, словно безжизненные щупальца. Все почему-то смотрели только на эти ремни.

— Они напали со всех сторон одновременно, — наконец, сказал гуанча.

Звуки криков и бряцанье постепенно стихли. Осталась только темнота, да кое-где плакали женщины и дети.

— Это была вылазка, — проговорил Стефан, все еще сжимающий в руках меч. — Они уже отошли.

— Куда? — спросил Садко.

— А вон туда, — показал пальцем на берег Буслай.

Установленное еще днем распятие горело, как ориентир.

Люди Меура, едва только сгустилась тьма, высадились на берег на маленьких лодчонках, перевязав для бесшумности все свое военное железо тряпками. Костер на берегу служил маяком. Прочие костры — целями. Все караульные гуанчи были вырезаны без малейшего лишнего звука — свое ремесло инквизиторы знали хорошо. Пройти по единственной дороге к селению, даже не разжигая для этого дела факелов, было несложно. Животные и люди утоптали ее до состояния твердого каменного покрытия.

Заплутавшие козы высовывались из-за кустов, провожая взглядами группу энергично марширующих людей. Крысы в кустах нервно хихикали, шепча друг дружке на ушки стихи классика:

«Смеркалось, хливкие шорьки шпыняли по траве,

и зелюкали мелюки, как мумзики в мове»[179]

Вся эта живность не спешила поднять тревогу, потому что прошедшие мимо люди людьми не пахли! И козлами тоже не воняли. По настоянию Меура и, исходя из собственного опыта, все инквизиторы, участвующие в акции, старательно надушились благовониями. И теперь они пахли лесом, мятой и абрикосами. Хватит лишь на некоторое время, все равно под утро кислый запах давно немытых мужских тел прорвется наружу. Но тогда уже маскировка сделается без надобности: пусть крысы пищат, а козы блеют.

В селение они зашли со всех четырех сторон, стараясь, опять же, не шуметь, но продлилось это недолго. Инквизиторы врывались в незапертые хижины, если в ней находился мужчина, спящий, либо бодрствующий, наносили ему удары мечами, стараясь быстрее лишить жизни, сгоняли женщин и детей на улицу, где привязывал им руки к одной веревке. Кричащим женщинам затыкали рты кляпами, на плачущих детей не обращали внимания.

Когда собралось приличное количество пленных, часть из нападавших ушла с ними по направлению к месту своей высадки, подгоняя пинками и ударами мечей плашмя. Другая часть, большая, обороняла отход.

Гуанчи, захваченные врасплох, пытались контратаковать, но в темноте делать это удавалось плохо. На любой зажженный факел сразу же прилетал рой стрел, тем самым лишая огонь поддержки — он падал и тух. Кое-кто принимался отчаянно рубиться обсидиановым топором, но, достав им одного-двух людей, падал, пронзенный копьями.

Все произошло достаточно быстро. Инквизиторы организованно отступили, успешно отражая любые попытки гуанчей завязать схватку. Своих павших — а такие тоже имелись — они выносили с собой, не оставив на поругание ни одного тела. В любых воинских соединениях всех времен и народов негласно или гласно существовало правило: своих не бросают, сам погибай — товарища выручай. Это придавало уверенности, что, случись с любым из воинов беда, его ни в коем случае не бросят.

Эйно Пирхонен позаимствованным кистенем надавал по башке одному из лучников, налетев на него из-за угла, но сейчас же пришлось спасаться бегством — в спину ему пришелся весьма чувствительный удар от кого-то из подоспевших инквизиторов. Он еще раз помахал в схватке своим оружием, но почувствовал, что его окружают, резко бросился в сторону, ударившись лицом о древко копья, которым попытался защититься от его броска один из нападающих, дернул его на себя, тем самым приняв на него удар другого копья, нацеленный ему в поясницу. Эйно Пирхонен вырвался и пытался организовать своих соплеменников, но где там? Хаос и ужас, запах крови и крики детей только усугублялись темнотой, в которой, похоже, захватчики ориентировались даже лучше, чем коренные жители.

Наконец, суета и пустые метания прекратились. В селении остались только гуанчи, живые и мертвые. Как мог, Эйно Пирхонен растолковал пастухам, что надо ждать рассвета, чтобы осмотреться, а потом думать, как освободить своих женщин и детей. Если их взяли в плен, значит, не собираются убивать! Добившись относительного понимания, он побежал наверх к ливонцам, лелея надежду, что их врасплох не захватили.

— В одном ты прав, — сказал Садко, выслушав рассказ гуанча. — Когда взойдет солнце — станет виднее.

— Так неужели они захватили пленных только для того, чтобы их убить? — понял его мысль Эйно Пирхонен.

— Как ты помнишь, утром планировался некий молебен, — продолжил музыкант. — Почему-то на подобных мероприятиях эти инквизиторы редко раздают пряники. В основном они показывают свою власть и силу. Лучше всего это демонстрируется, если проливается чья-то кровь. Искупительная жертва.

— Так это же дикость! — возмутился Эйно Пирхонен.

— Вот! — согласился Садко. — То же самое они говорят про вас. То есть, про нас, конечно.

Они посовещались о мерах, которые могли предпринять. Во-первых, сообщить на остров Тойнен, что здесь произошло — они донесут информацию до царя, тот подымет народ. Во-вторых, следует вооружить оставшихся в живых мужчин и собрать вместе, желательно, в горах, всех женщин и детей. В-третьих, выслать разведчиков, чтобы следили за всеми передвижениями врага. И, конечно, посетить молебен, узнать, чего хотят захватчики, предложить им какой-нибудь обмен на пленников: пурпур, драцену или что-нибудь еще, значимое.

До острова Тойнен можно было досвистеться с одной очень удобной площадки, возвышающейся над морем так, что звуки прибоя оставались где-то внизу. Посланный для этого пастух прибыл на место связи с первыми лучами солнца. Он привычно высвистел человека с соседнего острова, но тут же умолк. Человек с Тойнен попытался обратно вызвать своего переговорщика, но тщетно. Пожал плечами и ушел по своим делам. А гуанча с Лансароте лежал на площадке, ухватившись одной рукой за древко стрелы, пробившей ему горло. Вторая стрела глубоко впилась ему в грудь, так что не оставалось никаких сомнений в том, что не свистеть ему больше. Люди Меура караулили пролив между островами. Им вовсе не хотелось, чтобы кому-нибудь из местных жителей удалось вызвать подмогу. Во всяком случае, до подхода основных сил инквизиторов.

Пришельцы чувствовали себя на Лансароте хозяевами положения: у них были заложники, местные жители пока в изоляции, в случае непредвиденных обстоятельств всегда можно было погрузиться на корабли и выйти в море. Так что подготовка к молебну проходила тщательно и неторопливо.

Восстановили большое распятие, водрузив его как можно дальше от приливной кромки, разбили шатры, обнесли частоколом из нарубленных тут же деревьев — достаточно жиденьким, но вполне способным притормозить врагов в случае набега. Для отца Меура даже подиум какой-то сделали, чтоб тому легче было вещать о счастье, ожидающем всех, даже гуанчей.

Пленных стреножили по ногам веревкой, чтоб те не питали себя пустыми ожиданиями побега. Сначала развязали, было, руки, но потом изменили свое решение, опять лишив их свободы движения. Причина перемены была в том, что одна из женщин, которой было оказано повышенное внимание со стороны некого инквизитора, очень легко сломала тому шею, тем самым избежав дальнейшей неволи — ей сразу же отрубили голову. Бетенкур покритиковал своих подчиненных за поспешность. Можно было все это дело обставить идеологией и религией, тем самым подавляя волю и дух у остальных пленных.

Сам молебен начался уже за полдень, но на опоздание никто внимания не обращал. Вышел один кривоногий парень и подудел в дуду. Другой, вероятно коллега, поднял колокол и поболтал его из стороны в сторону. Звуки, извлеченные из этих инструментов, были неприятными, но пронзительными, так что даже самый глухой козел, бодающийся с кустом шиповника, навострил уши и проблеял в ответ.

Отряд гуанчей, занявший согласно предписанию круговую позицию, перехватился за древки копей. К лагерю пришельцев двинулись два человека: Дюк и Васька.

— Эй, на борту! — закричал Васька. — Открывай ворота. Свои идут.

Португальцы начали открывать хлипкую кривую калитку, но остановились от возмущенного окрика Бетенкура.

— Какие же это свои! — орал он, выпучивая глаза еще больше обычного. — Я их ночью чего-то не видел!

— А зачем ты ночью нас искал? — удивился Дюк.

— Я вас не искал! — даже подпрыгнул на месте Жан.

— Вот потому-то и не видел, — подвел итого Буслай. — Давай, открывай живее.

Они вошли внутрь мимо недоумевающих вооруженных охранников. Васька показал Бетенкуру кулак, тот в ответ состроил злодейскую рожу. Их взаимная влюбленность не была секретом для общественности.

Дюк огляделся вокруг и сразу же предположил, что шансов ворваться в лагерь инквизиторов у гуанчей нет никакого: свободная площадь до частокола простреливалась со всех позиций. А по всему периметру стояли люди, вооруженные луками и арбалетами. И задачей их было не хвастовство друг перед другом.

Несчастные пленные сидели в самом центре, так что и к ним пробраться сложно, и им выбраться — тоже. Словом, простой силой тут добиться ничего нельзя, разве что преждевременной смерти. Ну, а в этом деле торопиться не следует. Инквизиторы чувствовали себя весьма уверенно, по их разговорам Стефан понял, что они очень довольны, что у аборигенов нет своего флота. Ну да, есть повод для самоуспокоения.

Снова зазвучала поганая дудка и колокольчик. Сам святой отец Меур залез на подиум, готовясь толкать речь. По задумкам попа и местные жители должны были подтянуться, хотя бы часть из них. Не могли же они оставить на произвол судьбы своих соплеменниц, жен и детей. Словно в ответ, на берег вышли два полуголых человека — одни с бронзовой кожей, другой с красной.

— Эй, — сказал Садко — именно он был красным, прихватило вчера солнышко. — Мы явились на молебен. Пусть нам переводят.

— А где остальные? — поинтересовался Меур.

— Зализывают раны, — угрюмо ответил Эйно Пирхонен.

Дюк Стефан на правах полиглота переводил их слова на английский, а дальше уж они сами разбирались.

Ну, ладно, поп прокашлялся, спел голосом какую-то верхнюю ноту и начал свою проповедь. Если верить ему, то эта земля теперь их, церковная: то ли португальская, то ли английская, а то ли испанская. Бог всех возлюбил, а их возлюбил больше всех. Язычники должны покаяться и пасть ниц. Кара господняя — это, на самом деле, не просто слова. Это — обезглавливание, четвертование, распятие на кресте, утопление в воде и, как венец, сжигание на костре. Кто из местных не одумается, тому придется испытать все это на своей шкуре. А кто одумается, тот должен искупить свой грех безвозмездным трудом на благо церкви. Следует сдать пожертвования и очиститься от любых богатств, потому что нажиты они греховным способом, поэтому не считаются. В общем, пусть возрадуются аборигены, что их души теперь в надежных руках. Аминь!

— Они согласны, — сразу же возгласил Садко. — Только женщин и детей отпустите. Сдадут свои богатства.

— Не пойдет! — возразил Бетенкур. — Когда мы убедимся, что все наши условия выполнены, тогда кого-то и освободим. Пока же пусть туземцы выходят с поднятыми руками и покажут нам свои сокровища.

— Это как: штаны, что ли снимут? — серьезно спросил Васька.

Кто-то засмеялся, видать, понимал язык. Но Меур не хотел превращать свой молебен в балаган.

— Грех, — сказал он. — Торговаться — грех. Вы что — не верите святой церкви? Мы — это не просто так, намерения у нас серьезные. Если где-то кто-то как-то, то мы навсегда. Мир через кровь, а святая инквизиция проследит. Se non a verro, a ben trovato[180]. Понятно?

— Понятно, — выдохнули оккупанты.

— Тогда аминь!

— Аминь, — согласились все.

— Что он такое проблеял? — переспросил Василий у Дюка.

— «Хоть это неверно, но хорошо задумано» с латыни, — перевел тот.

Садко обменялся взглядом со Стефаном и потянул Эйно Пирхонена на выход: все, что нужно, было выяснено. Им попытался заступить дорогу надутый, как павлин, Жан де Бетенкур, но лив и гуанча ловко прошли сквозь него. Тот даже посмотрел, а нет ли в нем дырки. Не было, просто остановить таких богатырей не каждый инквизитор сумеет.

— Стойте! — вдруг, прокричал Меур.

Когда музыкант и его товарищ остановились, машинально втянув головы в плечи, поп кивнул кому-то в сторону.

— В доказательство нашей правоты, — изрек поп. Это был приказ: один из инквизиторов со свистом рассек воздух своим убогим мечом. Клинок оказался, несмотря на свою кривизну, заточен весьма серьезно, а удар у человека был поставлен очень умело. Голова одной из ближних к нему пленниц отделилась от тела, палач ловко подхватил ее за волосы и швырнул в переговорщиков. Не успели Садко с Эйно Пирхоненом хоть как-то среагировать, как с диким ревом из кустов к изгороди ринулся громадный гуанча.

— Нет! — крикнул ему Буслаев.

— Ходу! — заорал, что было сил, Дюк. Его слова, в отличие от Василия, относились к двум застывшим парням.

Лучники и арбалетчики сразу же раскрыли весь свой потенциал, но несущийся вперед каким-то образом отбил зажатым в руках копьем почти все стрелы и болты, вломился в частокол и только после этого запнулся, упал, но кувырнулся через голову и оказался стоящим на одном колене, отставив вторую ногу. В ней сидела стрела, впрочем, как и в плече и боку. К нему бросились все молельщики, толкая и пихая друг друга. Самый ретивый уронил свой меч и подогнулся в конечностях — из его спины вылез окровавленный обсидиановый наконечник копья. Прочие, как могли, махнули своими клинками и разом отошли, чтобы проверить результат.

Гуанча, лежащий на песке, был покрыт ранами так, что кровь из них залила все его тело и песок под ним. Однако он все еще был жив.

— Ну что там у вас? — недовольным тоном поинтересовался Меур.

Услышав его голос, ворвавшийся в лагерь человек, качаясь, поднялся на колени, с трудом обратил взгляд вверх — туда, где сидел поп, и, вдруг, исступлённо закричал. При этом он резко выбросил вперед правую руку: словно выпущенный из пращи камень в мгновение ока сократил расстояние между собой и лбом святого отца. К гуанче снова бросились инквизиторы, но тому уже было все равно. С последним криком и последним усилием жизнь вырвалась из его тела, чтобы сделать этот мир беднее еще на одного достойного человека.

Камень звонко щелкнул Меура по лбу, сбив с него помимо спеси еще и церковную шапку. Глаза у попа сошлись к переносице и закатились под брови. Молебен действительно закончился.

Взбешенные инквизиторы бросились за Садком и его товарищем, но тех уже и след простыл. Тогда они обратили свой гнев на пленных, но тут их встретили с оголенными мечами Дюк с Василием.

— Вы что, не помните, что святой отец сказал? — прогремел Стефан.

— Он мертв! — прокричал кто-то.

— Кто мертв? — слабым голосом промямлил Меур.

— Он жив! — снова прокричал тот же голос.

— Пусть он и рассудит, — добавил Василий.

Но святой отец был сейчас, мягко говоря, не в форме. Глаза у него так и остались косыми, что-то решать ему сейчас хотелось меньше всего. Пока относили его в оборудованную палатку, пока пытались хоть чего-то добиться, гнев улегся. Резать пленных решили отложить на следующий день. Большинству после бессонной ночи и напряженного труда хотелось спать.

Дюк присел возле одной из пленных женщин и заговорил с ней, глядя в сторону.

— Я оставлю в песке нож, как начнет темнеть, попытайтесь незаметно разрезать путы. Передай своим, что за вами легче всего будет прийти с воды: там нет никаких ограждений. Инквизиторы упустили из виду, что если у вас нет кораблей, это не значит, что вы не умеете плавать. Пусть подготовят поблизости лодки, чтобы вы, когда будет удобный момент, к ним приплыли. Все понятно?

— Как же я скажу это? — удивилась женщина.

— А ты что — свистеть разучилась? — хмыкнул Стефан и ушел прочь. Вогнанный в песок по самую рукоять нож остался.

Василий и Дюк понимали, что сегодня ночью при любом развитии событий они становятся вне закона, во всяком случае, принятого у ведомого Меуром церковного воинства. С этим жить как-то можно, вот со стрелой в груди, либо с мечом в голове это будет уже несколько сложнее. Также нельзя было упускать из внимания то обстоятельство, что Бетенкур им не доверяет ни на грош, следовательно, любое их телодвижение будет под контролем.

Чем темнее становилось, тем чаще раздавались далекие и близкие свисты. Инквизиторы только диву давались: либо диковинные птицы развлекаются, либо аборигены совсем с ума посходили. Они и в мыслях не допускали о возможном обмене информацией. Кто-то из пленных женщин тоже выдал трель, но ей пригрозили копьем, так что она быстро заткнулась. Кормить и поить заложников никто не удосужился, и без этого хватало дел. Отец Меур продолжал страдать косоглазием и головными болями, никаких решений он принимать не торопился. Да и все инквизиторы ждали подхода основной силы — в том, что на днях прибудут остальные суда, никто из них не сомневался.

Ночь опять выдалась облачной, безлунной, лагерь погрузился в темноту и сон, разве что караульные бдительно пялились во мрак, прислушиваясь к любому сомнительному звуку. Но было тихо.

Эйно Пирхонен на военном совете предлагал устроить отвлекающий маневр, выслав несколько бойцов с берега, чтобы тем самым отвлечь на себя основные силы врага. Информация от Стефана уже была получена, так что план освобождения пленников с моря обрёл всеобщее одобрение. Но Садко возразил, аргументировав, что чем больше инквизиторов до самого последнего момента будет спать, тем меньше у них шансов перегруппироваться для ответных действий. Биться ради драки — это не то же самое, что спасать людей.

Однако гуанчи, как отряд воинов, были малоэффективны. Они были людьми увлекающимися, поэтому забывали обо всем, когда наступал момент противостояния. Бей врага, пока он дышит, или пока дышишь сам.

Дюк сидел у моря, пока не услышал характерный всплеск. Его издать могло только морское животное, либо очень крупная рыба. Либо, конечно же, человек. Окружным путем он двинулся к загону, в котором томились пленники. За ним на почтительном расстоянии двинулась какая-то тень.

Когда Стефан приблизился к заложникам, то два охранника поднялись ему навстречу — они тоже были не склонны доверять странному пассажиру, королевской, говорят, крови. А вот тень отстала. Она превратилась в бессознательное тело, распростершееся на песке в очень неестественной позе. Это Василий позаботился, чтоб глаза Бетенкура на некоторое время закрылись. Конечно же, телом был не сам Жан, а какой-то его соглядатай, но дело это отнюдь не меняло.

Не успел Дюк сказать охраннику что-то, типа, «какая чудесная ночь», как пленные женщины начали вставать на ноги одна за другой. Второй караульный перехватил копье, как длинную жердь, намереваясь им опять приземлить пленниц, но неожиданно забулькал горлом. Стефан очень удивился, так же, как и стоявший рядом охранник. Удивление быстро прошло, стоило только издающему странные звуки человеку медленно, как бы нехотя, повернуться к ним лицом. В его горле угадывалось какое-то инородное тело, а изо рта булькала черная кровь.

И охранник, и Дюк немедленно решили действовать: караульный — подать сигнал тревоги, Стефан — этот сигнал не допустить. Рыцарь преуспел больше. Он ударил сверху вниз кулаком, как кувалдой, так что готовый вырваться у оппонента крик застрял в горле вместе с выбитыми зубами. Еще один удар согнул охранника пополам, ну а последующий был просто контрольным — инквизитор уже был в стране счастливой охоты.

Подоспевший Буслаев только скорчил недовольную гримасу и изобразил рукой жест, означающий то ли призыв двигаться, то ли «все пропало». Женщины истолковали его по-своему, построились гуськом и, держа детей за руки, пошли по направлению к морю. Васька пожал плечами и двинулся следом. Дюк понадеялся, что их безмолвную колонну не выглядят лучники, пасущие пространство перед лагерем.

Освобожденные от веревок пленницы двигались неуклюже — сказывалось долгое сидение в одной позе — но, тем не менее, достаточно быстро. Их хватились только тогда, когда все они, включая Стефана и Буслая, уже плыли в каком-то направлении, известном только гуанчам.

Дюк не очень хорошо ориентировался в ночном море, Василий — тоже. Оставалось надеяться, что они не будут плыть до посинения в сторону восхода. На берегу заметались факелы, кто-то кричал, кто-то рычал. Тут же набежали гуанчи на недоступное для прицельной стрельбы с лагеря расстояние.

Лодок на всех беглецов не хватило. Мужчины, ожидающие своих соплеменниц, попрыгали в море, чтобы женщины и дети смогли выбраться из воды. Так они и поплыли куда-то. К тому времени, как Дюка кто-то затащил на случившийся поблизости плот, он уже потерял все свои силы и уже не пытался плыть, только бы не потонуть. Васька тоже выглядел не лучшим образом: клацал зубами и плевался водой. Может, сказывалось отсутствие плавательской практики? Или то, что ни один, ни другой так и не расстались со своим оружием, напрочь лишенным какого-то запаса плавучести?

— Знаешь, что означает сегодняшняя акция? — прохрипел Стефан Василию.

— Что? — отреагировал тот, хотя вопрос был не из разряда безответных.

— Это — война. Точки расставлены: либо гуанчи победят, либо Бетенкур, Меур и иже с ними.

— И каков прогноз?

— Побежденных не будет, — вздохнул Дюк. — Только победители. И вряд ли это гуанчи.

15. Конец войны

Причина, по которой так и не пришла помощь от Морского Царя, определилась не сразу. Еще один гонец поплатился жизнью, пытаясь высвистеть кого-то с соседнего острова. А к инквизиторам тем временем подошло подкрепление. Несколько судов бросило якорь вблизи от двух первых.

Гуанчи укрывались в горах, но судьба их была решена: остров пал. Инквизиторов было гораздо больше. Эйно Пирхонен объяснил Садку, что пропускная способность камней на другой остров невелика. Пару, может быть, тройку человек за день. Поэтому людей следует выводить морем на маленьких лодочках. Потребуется несколько рейсов, при условии, что обратно на Лансароте один гребец приведет за собой несколько пустых плавсредств. Короче, та еще канитель. Прознают инквизиторы, переловят всех, как зайцев в наводнении. Или море заштормит, тогда перетонут люди без всяких испанцев-португальцев.

Удалось уломать Эйно Пирхонена уйти через пещеру, забрав с собою двух женщин. «Надо», — мол, — «наших предупредить, найти решение, как дальше жить, подготовиться к обороне и прочее».

Мужчины-гуанчи устраивали нападения на снующие по острову отряды инквизиторов, обмениваясь информацией свистом, но это только еще больше озлобляло захватчиков. Былые пастухи сражались отчаянно, в плен не сдавались. Даже женщины сбрасывали солдат неприятеля в ущелья, зачастую увлекая их за собой. Но в плен все равно кое-кто попадал. Тогда инквизиторы глумились над несчастным, как только могли. А могли они, оказывается, много.

Дюк, Стефан и Василий всеми силами помогали своим товарищам, но прекрасно понимали, что скоро захватчики двинутся на соседний остров, а их здесь постепенно выловят, как карасей из пруда, и заставят обернуться в религию самым мученическим способом. Подлого Жана де Бетенкура подкараулить и обратить в нежить не удавалось. Такое ощущение, что он вообще с головой ушел в руководящую работу, а с практикой прямого руководства карательными отрядами завязал. Некоторые инквизиторы, изловленные в горах, перед своей кончиной поведали, что Бетенкур — важная шишка при Меуре. Последний же все время косит лиловым глазом и того, немного не в себе. За него Жан теперь решения принимает.

Каждый день отсылали через пещеру по три человека с разведданными. С острова Тойнен кружным путем пришла лодка, притянувшая за собой еще несколько посудин. Удалось с этим караваном под покровом ночи отправить оставшихся детей и женщин. Больше лодки на Лансароте не приходили.

Инквизиторы обложили так, что оставшийся отряд гуанчей решили разделить на две части: одна с ливонцами и Дюком, другая — непримиримые. Последние отличались особо дерзкими вылазками против завоевателей. Вероятно, не последнюю роль в этом сыграл тот факт, что люди эти остались одни на всем белом свете, без жен и детей. Они обросли кривым инквизиторским оружием, научились разбираться в тактике врагов, но все равно несли потери.

Садко стоял на том, что им надо покидать остров. Партизанская война — бесперспективная, если не вести ее до определенного момента, связанного с возвращением своих. Когда же такового в ближайшем и дальнейшем будущем не ожидается, то партизанство скатывается к обычному разбою.

Непримиримые стояли на своем: борьба до победного конца. На жалком скалистом клочке суши, именуемом остров Лансероте, конец придет даже скорее, нежели можно предположить.

В ответ на переговоры между партизанами посредством свиста, инквизиторы выкрикивали имена Дюка и Буслая, обещая им кишки, намотанные на дерево. Им можно было верить. Бетенкур своей пропагандой представил двух порвавших с цивилизацией и праведной церковью людей, как исчадий ада, бешеных собак и предателей всего рода человеческого. К тому же, как удалось выяснить, совсем скоро планировался захват острова Тойнен и прочих земель Канарского архипелага.

А однажды случилось досадное упущение: инквизиторы вычислили пользующуюся популярностью пещеру в горах, сделали облаву и загнали маленькую группу гуанчей с троицей товарищей в этот каменный мешок. В ожесточенной схватке пятеро мужчин ценой своей жизни обеспечили отход остальным девяти человекам. Но деваться из пещеры было некуда — она была слишком высоко в горах, поэтому никаких ходов в ней не имелось. Только один, который заперли захватчики. Если бы инквизиторы решили ждать, когда загнанные в ловушку люди обессилят от жажды и голода, то они бы преспокойно ушли. Всего-то три дня нужно было. Но враги не дали этого времени.

Они начали пробиваться в пещеру сразу же, пихая перед собой копья и закрываясь липовыми вязкими щитами. От бросков камней такие щиты не кололись, умбон принимал удары мечей, которые в нем вязли. Лишенные маневренности приходилось полагаться только на свою силу, которая была не бесконечна.

— Уходите, — бросил Садку с товарищами гуанча, ухватившись за копье и пытаясь раскачать его владельца из стороны в сторону. Его товарищи в это же самое время пробовали достать своими иззубренными мечами ноги, руки, головы чужаков — все, что угодно.

Садко только коротко хлопнул по плечу гуанче и кивнул Ваське с Дюком. Выход для троих. Можно было назвать это бегством, но на самом деле это был всего лишь расчет и рациональность. Пытаться что-то объяснять островитянам, остаться вместе, погибнуть сообща — это, в конце концов, тоже выход, но в то же самое время таким образом можно плюнуть на оказанное доверие. О смерти сейчас никто не думал — она была естественна, но нужно было поступать правильно. И правильность, как для гуанчей, так и для троих товарищей был отход Садка, Василия и Дюка.

— Делай, как я, — сказал он своим товарищам. — Только дыхание задержите.

Он вошел и слился на миг с камнем, даже не нанеся мифического удара по нему молотком, чтобы тут же выйти в другой пещере, как он полагал, на Иерро. Следом за ним, один за другим, появились Васька и Стефан.

— Что это было? — спросил Буслай и даже руку к камню приложил. — Теплый.

— Время, — ответил Садко, впрочем, не пытаясь объяснить понятнее. — Мы прошли через время камня. Оно практически бесконечно.

К его удивлению и, отчасти, разочарованию, их никто не ждал. Они вышли на открытый воздух и не заметили ни вооруженных людей, ни подготовленных для военных действий катапульт с запасом камней — ничего. Тихо и безлюдно. Только где-то вдалеке либо козел кашлял, либо что-то с непонятной периодичностью падало. Когда подошли ближе к источнику звука, оказалось — хлопала от сквозняка дверь покинутого жилища.

— А где народ? — удивился Василий.

— Да пес его знает, — ответил Садко. — А вот, кстати, и он.

Мимо них с беззаботным видом протрусила собака с ужасно счастливой мордой. Так, во всяком случае, показалось сразу всем. Бежать и лаяться не решился никто, музыкант выбрал направление движения ко дворцу.

Первого, кого они встретили, был Эйно Пирхонен. Тот сидел на мраморной скамеечке перед входом в царские покои и медитировал. Его глаза были закрыты, лишь только мерное дыхание служило свидетельством, что человек, скорее жив, чем мертв. Выглядел гуанча неважно: лицо осунулось, морщины и синяки на нем подтверждали то, что в последнее время он вел достаточно нездоровый образ жизни. Когда Садко с кампанией приблизился, тот открыл глаза и проговорил:

— Ну, вот, я Илейке говорил: не пропадут парни. Еще кого-нибудь ждать?

— Пожалуй, что нет, — ответил за всех Дюк. — Неважно выглядишь.

— На себя посмотрите.

Они присели рядом на скамейку, и гуанча очень коротко обрисовал положение.

Оказывается, Царь принял решение собраться всем вместе на одном острове Тенерифе. Подходы к нему защищены рифами, так что массированной высадки врагов в этом случае можно не опасаться. Конечно, со временем будут обнаружены проходы, но все равно неприятель вряд ли рискнет плыть через них на своих кораблях. Пока не изучены течения, характер волнения и еще кое-что, они будут десантироваться в основном на лодках. Причем, по вполне определенным маршрутам. А эти утлые суденышки можно топить. В конце концов, запас шлюпок на судах не безграничен.

— Сколько всего народу здесь жило? — спросил Дюк.

— Не более пятнадцати тысяч, — ответил гуанча. — На Тенерифе места хватит всем. Голод не угрожает, вода пресная с избытком. Деревья, опять же, смола.

— Корабли будете строить? — удивился Буслай.

— Ну, а почему бы и нет, — пожал плечами Эйно Пирхонен. — Когда-то мы же приплыли сюда морем, так что восстановим эти знания.

— Постой, — вдруг оживился Стефан. — Морем, говоришь? А откуда?

— Наверно, откуда и вы — точно не скажу, — опять пожал плечами гуанча. — Ты у Морского Царя спроси.

— Обязательно спрошу! — разволновался Дюк. — И не только про это.

— Тогда — пошли!

Владыка гуанчей оказался в своем пустом дворце один, если не считать за людей телохранителей. Ему тоже пришлось нелегко: приученные к размеренному образу жизни, островитяне крайне неохотно покидали родные места. Им все казалось, что события с Лансароте никак не отразятся на их жизни. Пришлось убеждать, пугать и даже наказывать. ССП — сволочной свод правил (общечеловеческий) всегда проявлялся в ситуациях, связанных с принятием решений, когда необходимо было каждому приложить какие-то усилия для поиска наиболее оптимального из них. Всегда и везде находятся люди, которые считают, что за них это должен сделать кто-то другой. Чтоб им пользоваться. Чтоб им не напрягаться. Чтоб им ни о чем не думать.

Все дни, что партизанили на Лансароте Садко с кампанией, со всех островов вывозились к Тенерифе люди. Обычно это делали под покровом ночи, чтоб, не приведи Господь, с кораблей каким-нибудь особо подлым дальнозорким зрением не разглядели. Илейко все рвался к товарищам на помощь, особенно прознав от Эйно Пирхонена, что к ним примкнул старый друг рыцарь Стефан, волшебным образом приплывший на корабле инквизиторов. Но сила и опыт Нурманина требовалась здесь, на островах. К тому же не следовало перегружать камень-портал. О таком способе перемещения, скрепя сердце, поведал назначенным командирам ополчения сам Морской Царь. А куда деваться-то?

Увидев вошедшего Садко и двух незнакомцев, Владыка гуанчей нахмурился: в последнее время визиты чужаков всегда оборачивались неприятностями. Он уже знал историю появления Дюка и Василия, но не испытывал от этого особой радости и теплых чувств.

— Так вот вы какие, прибывшие с инквизиторами? — как водится у царей, поздоровался он.

— То, что мы прибыли с ними, вовсе не означает, что мы за них, — ответил Буслай, которому намек не пришелся по душе.

— Не время препираться, — спокойно заметил Стефан. — Ответь мне, Царь, откуда вы прибыли на острова, прозванные вами «Канары»?

Верховный гуанча внимательно посмотрел на Дюка, словно пытаясь познать ход его мыслей.

— Ты мне скажи, — наконец, сказал он.

— Хорошо, — ответил рыцарь. — Местные жители именовали ту землю «Рутенией», что вблизи Руана.

Царь вздрогнул, телохранители напряглись, Эйно Пирхонен изумленно заморгал, а Васька почесал за ухом. Только Садко не удивлялся: он помнил давешний вопрос Царя, на который тот искал ответ. Вот и нашел.

— Если ты имеешь, что мне передать, то прошу тебя, назови мое имя, — Владыка гуанчей выглядел очень взволнованно. Казалось, от слов рыцаря зависела дальнейшая судьба если не всего человечества, то всех островитян — это точно.

Стефан задумался: имя Царя ему никто не говорил. Да и местные жители никогда не обращались к нему так, называя только титул. Если это тайна, то зачем он просит ее раскрыть? В мире тысячи имен, поди, угадай! Среди этой тысячи только одно должно что-то значит, только то, что имело связь с прошлым, что служило кодовым словом.

— Тебя зовут Хольдер, — сказал Дюк.

Царь вытер испарину, проступившую на лбу. Рука его ощутимо дрожала.

— Нам пора? — наконец, спросил он.

— Да, — ответил Стефан. — Вам пора.

Больше не было произнесено ни слова, Владыка гуанчей вышел из залы. За ним никто не последовал, включая телохранителей. Все как-то подавленно молчали, будто подсмотрели что-то, не предназначенное для их глаз. Дюк не пытался объясниться, к нему с вопросами никто не подходил, даже старались смотреть в другую сторону.

Царь вновь появился, когда народ, помаявшись, расселся за трапезу. Большая часть закуски была съедена, пиво и вино почти выпито, но Владыка гуанчей на это не обратил внимания.

— Нам надо всех известить, что пробил наш час, мы уходим, — сказал он собравшимся за столом.

— Когда? — спросил Эйно Пирхонен.

— Три дня, — ответил тот. — У нас всего три дня.

— Пойдут не все, — заметил один из телохранителей, доселе казавшийся немым.

— Неволить нельзя, — ответил за Царя его советник.

Опять пришлось разделиться, по человеку на каждый из пяти островов, не считая Лансароте, который уже и не считался владениями гуанчей, и Тенерифе. На него отправился сам Владыка. С телохранителями, конечно.

Уже перед тем, как разбежаться, Садко изловил Царя за рукав:

— Послушай, Ваше Величество, — сказал музыкант. — Время, конечно, знаковое, но не остался закрытым один вопрос. С нами-то — что? Мы ж, вроде, с вами уходить не собирались. После известных событий и с инквизиторами оставаться нет возможности. Может, есть какое-нибудь ответвление в твоих пещерах: бац — и в Новгороде?

— Ильмень подходит?

Садко показалось, что сановный собеседник над ним посмеивается, поэтому в тон ему ответил:

— Если только не на середину.

— Я свое обещание сдержу. Уйдете все, — очень серьезно сказал Царь.

Больше отвлекать его на разговоры Садко не решился.

На остров Тойнен, самый ближний к агрессорам, отправился Дюк, на круглый, как блюдце Гран-Канария — Василий Буслаев, на некогда красный Гомер двинулся музыкант. Остров Пальма, где оказывал свою помощь в руководстве Илейко, был целью Эйно Пирхонена.

Самый отдаленный остров считался самым трудным, чтобы с него выбраться. Течение не позволяло плыть на маленькой гребной лодке прямо на Теренифе. Пешком расстояние между этими островами можно было одолеть за три четверти суток, на лодке в два раза дольше. Это если по прямой, но такой путь приводил прямиком в океан, куда сносило суденышки с фатальной неизбежностью. Поэтому народ двигался через ближайший, чуть отстоящий в стороне остров Гомера.

Илейко связал несколько лодок вместе, установил на них косые паруса и сбоку приделал руль. Теперь гораздо больше гуанчей могли, рассевшись по настилу, добраться до острова Гомера и Тенерифе. К слову сказать, никто из них не впадал в панику, когда расстояние между ними и твердой землей увеличивалось — где-то жила в них память о морских путешествиях былого «морского» народа.

Все бы ничего, но, как обычно случается, именно в день бегства с Лансароте Садка и товарищей, инквизиторы начали массированный захват ближайших к острову земель. Они высадились на Тойнен, и несколько ударных кораблей двинулось к Гран-Канарии.

Дюк вышел из пещеры, которая располагалась у подножия гор с восточной оконечности суши, в самый разгар боя. Двигающиеся свиньей, ощетинившиеся копьями инквизиторы пытались одолеть разрозненные группки по два-три человека, со свирепым торжеством врубающиеся своими массивными топорами в неприятеля. Гуанчи упивались битвой, бесстрашно принимая смерть — зловещая улыбка и после гибели не сходила с их лиц. Но солдат врага было больше, они были лучше вооружены, прикрывались щитами, так что исход противостояния делался очевидным.

Стефана сейчас же оттеснили от пещеры, пришлось ему, обнажив свой меч, рубиться где-то в тылу захватчиков. Те слегка опешили появлению за спиной атакующих инквизиторов странного человека, надлежащим образом вооруженного и экипированного. Дюк прокричал в сторону пещеры, чтоб все сто человек, затаившихся в ней, выходили осторожно, чтобы вырезать врагов без всякой пощады. На английском прокричал, понятное дело. Так что кое-кто его приказ понял, поделился с товарищем и уже вскоре приличное количество солдат застыло возле дыры в горе, боясь войти, но намереваясь затыкать копьями любого, кто оттуда выйдет.

Стефан пробился к гуанчам и предложил им отступить в горы. Те не очень охотно его поняли, но магические слова: «Царь сказал, что пора окончить путь» сыграли свою роль — все они покинули арену сражения и укрылись наверху.

Последний караван на Гран-Канарию был перехвачен инквизиторами, и те, глумясь, «крестили» несчастных людей водой, пока те не утопли. По понятиям святых отцов, которых набилось на Канарские острова преизрядное количество, только крещением водой можно загасить крещение огнем, какое практиковали гуанчи по обычаям своих предков.

Однако и на острове Тойнен осталось не так уж много народу. Среди них нашлась целая группа «непримиримых», которые обжили чрезвычайно труднодоступное место почти под самыми облаками. Около сотни мужчин и женщин приняли решение остаться на родной земле, что сделалась для них таковой за несколько поколений.

По счастью пещера с портальным камнем была не одна. Теперь, когда Морскому Царю терять было уже нечего, он поделился со всеми, кто был на последнем импровизированном совете на Иерро, информацией: где, куда и, естественно, сколько. Там, где сидели в ожидании Страшного суда тойненские хахо, имелся камень, только им давно не пользовались. Стало быть, нужно его прогреть, как следует, и он вынесет страждущего прямо на Тенерифе. Метод прогрева блистал своей оригинальностью: надо бросаться на портал самому, либо бросать кого-то со стороны до тех пор, пока тело не переместится. Ну, или от бросков не придет в полную негодность.

Дюк отмел любые предложения бросаться козлами, потому как прекрасно помнил ограниченность перемещений в единицу времени, скажем — в день. Поэтому каждый гуанча, соблюдая очередность, грудью прыгал на валун и отползал прочь. Со стороны это должно было выглядеть забавно, учитывая тот факт, что у Стефана зародились сомнения по поводу правильности выбора. Ведь мог Царь ошибиться, равно, как и Дюк перепутать. Камень уже сам по себе сделался теплый, принимая на себя порции человеческого тепла, а количество прыгнувших все еще равнялось количеству отскочивших.

Народ уже начал роптать между собой, потирая синяки и ссадины, типа, лучше десяток инквизиторов убить, чем тут биться головой о стену. Но в момент, когда надежды иссякли, особо буйный островитянин, все время испытующе заглядывавший Стефану в лицо, сгинул, будто его и не было. Даже подумали, что разбился нахрен, но ни осколков, ни мокрого места не нашли.

Работает! Причем даже на пять человек в день.

А на Гран-Канарии инквизиторы высадились со своих кораблей, практически вплотную подойдя к берегу. Они уткнулись судовыми килями в мягкий песок и люди с криками повыпрыгивали в воду. С такими же криками они немного побегали по берегу, выискивая островитян, никого не нашли, сели окапываться. Вернее, они сначала сели, а потом командиры послали их окапываться, создавая временный лагерь. Было инквизиторов достаточно много, поэтому разбрелись они отрядами по берегу на приличное расстояние друг от друга.

— Парни! — сказал Буслай собранным в одну группу гуанчам. — Главное в нашем деле, чтобы у них не было лучников под рукой.

Таковых воинов среди врага не оказалось. По крайней мере, в самых крайних дислокациях — все, умеющие держать арбалеты и луки сосредоточились на охране мозгов высадки: попов и примкнувших к ним стратегов.

Десять отважных инквизиторов, изощренных в самых разных силовых акциях: от войны, до казни — с изумлением заметили, как в их сторону со странным громким мычанием выбежали из кустов четверо гуанчей. Пес-то с ними, порубили бы их в капусту, но люди, несущиеся к ним очумелыми прыжками, были абсолютно голыми и безоружными. Солдаты повытаскивали свои кривые мечи, но пускать их в дело отчего-то не решились. К тому же бесстыдно сверкающие чреслами люди пробежали мимо, опять устремившись к кустам. Не было никого из захватчиков, чтобы не остановили свой недоуменный взгляд на задницах бегущих. Когда же очарование прошло, то им уже кололи топорами головы набежавшие островитяне в полной своей боевой амуниции. Перевоплощение мирных пастухов, рыбаков и добытчиков пурпура в отважных, не ведающих ни боли, ни страха воинов произошел настолько стремительно, что европейские агрессоры только диву давались: как такие лихие рубаки жили на этих островах и никого не трогали?

Три раза удалось Буслаю проделать свой голый рейд по вражеским авангардам, почти полсотни неприятельских солдат окропили песок своими перемешанными с кровью мозгами, при этом сами не понеся вообще никаких потерь, пережив, разве что, потерю стыда. Это позволило части гуанчей отбыть на лодках на Тенерифе, не опасаясь преследования со стороны кораблей, а части удрать посредством камней-порталов.

Когда минули три дня, то косоглазому Меуру и его верному сподвижнику Бетенкуру стали поступать доклады, что какая-то странная тишина воцаряется на занятых островах: ни свиста, ни ругани, ни ударов топором из-за обломка скалы. А главное — пропало ощущение, что где-то рядом притаился враг, еретик, язычник.

— Словно все вымерли, или удрали куда-то, — повторяя друг друга, доносили командиры.

— Нет! — гордо отвечал всем одно и то же Жан де Бетенкур, горделиво складывая руки на бочкообразной груди. — Это мы победили. Канарские острова наши.

Все более впадающий в слабоумие святой отец Меур даже в ладоши хлопал:

— Ты, мой ученик — настоящий завоеватель и вообще — Канарский король.

Сбылась мечта идиота, исполнилось предсказание Вия из стеклянного шара.

И невдомек было им, что еще четыре века будут резать завоевателей освоившиеся с партизанской разбойничьей жизнью «непримиримые» гуанчи, и ни один из них не сдастся на милость победителя, в какой бы переплет не попал. Кровь берсерков бурлила в их жилах, кровь великих предков определила выбор.

А где-то на краю земли, именуемом остров Пальма, волею судьбы отставший от своих товарищей Илейко будет держать неравный бой с превосходящими силами инквизиторов. И пасть бы ему на чужбине, если бы не невозмутимый и надежный товарищ, известный среди гуанчей, как Эйно Пирхонен.

16. Илейко

В отмеренный срок некогда могучий народ меря, они же рутены, они же гуанчи, двинулся в путь. Это вовсе не означало, что все они погрузились в кибитки, ведомые остроухими меринами, затянули прощальную песню и поехали, бренча бубенцами, по разбитой дороге. Так только чигане, не помнящие своей истории, таборами кочуют: в одном месте землю загадили — переезжают на другое.

Три дня — именно столько требовалось Морскому Царю, чтобы выполнить передаваемый из поколения в поколение завет: показать своему народу путь. Где-то из глубин памяти всплыла догадка, чуть поколебавшись под ветром сомнения, она обрела контуры, а потом и вовсе сформировалась в уверенность: следуй на малиновый звон. Иными словами, на голос китежского храма.

Царь спустился в Пещеру Ветра, побродил по ее галереям с приставленной к уху пятерней, вслушиваясь в легкий шелест и завывания сквозняка, мерную капель сталактитов и возню невидимых летучих мышей. Чем вернее он продвигался, тем отчетливее слышал свои удары сердца, которые отзывались в его голове далеким-далеким колокольным звоном. Не сразу он обратил на это внимание, а осознав — понял, что двигаться нужно в самое сердце вулкана Тейде. Опять же, и знаки начали встречаться, как вехи.

Через трое суток он вышел к ожидающим его людям и сказал, положив руку на сердце:

— Мне выпала честь указать вам путь, и я выполню предначертанное. Мы уйдем по пещере Vienti и вывезем с собой все наши знания и опыт. Их мы хранили долгие годы в наших сердцах. Их мы сохраним и впредь. Не стоит переживать за оставленную землю — на нее пришли другие люди. Мы же — не от Мира сего, мы уходим, но нет во мне уверенности, что навсегда. Это не побег, не признание своего бессилия перед трудностями новой эпохи, это — сохранение чистоты Веры. Мы не одиноки. Нас там ждут.

Еще трое суток было отведено на то, чтобы люди собрались и ушли, как говорится, в мир иной. Способ на этот раз отличался от бросков головой вперед на отдельно стоящий камень. Или на группу камней, что в принципе то же самое.

Едва Морской Царь с присущей ему смекалкой обнаружил, куда ведет его далекий звон, он сразу же понял, что достаточно просто идти вперед. Туда, где кончается свет, и начинается вода. Представленная, правда, в данный исторический момент в виде тумана. Но только шаги следует соразмерять с ударами сердца, которое начинает биться в унисон с китежским колоколом. Вот и все. Человек уходил и куда-то приходил — во всяком случае, из пещеры он пропадал.

Можно было, конечно, предположить, что там была просто дырка в полу, невидимая по причине тумана, люди друг за другом проваливались и летели на самое дно самого глубокого ущелья в мире. Но Царь тщательно исследовал это дело, прополз по предполагаемому маршруту на животе, никуда не провалился, уткнулся лбом в каменную стену и выполз обратно. Если не настраиваться сердцем, то никуда можно не деться, расквасить себе нос и выйти вспять, ругаясь на прохиндеев-жуликов.

Люди, начиная с самых уважаемых, пошли по зову своего сердца, и назад никто из них не вернулся.

Морской Царь, видя, что в его руководстве пока не нуждаются, сам нашел Садка. Тот уже прибыл с острова Гомер, отрапортовав, что там, среди мхов и лишайников не осталось ни одного гуанчи. Здесь же были Пермя Васильевич и Мишка Торопанишка. Они, вообще-то, изначально занимались на Тенерифе организацией быта, маскировки и обороны. Леший, правда, на Иерро один раз без спроса мотанулся: не мог он дорогую Заразу на произвол судьбы бросить. Не понял бы этого его друг Илейко Нурманин. Лошадь сквозь камень прошла без осложнений, в кентавра не превратилась.

— Ну, что же, Садко, — сказал Царь. — Не выбрал ты у меня девушку по своему вкусу. А нашлось бы в царстве сотни, которые могли бы стать тебе верными женами. Жаль мне тебя отпускать, признаю сердцем. Но головой понимаю, уговор — дороже денег.

— Забей, Владыка, — ответил Садко. — Чтобы я с этими сотнями жен делал? С одной бы, своей Чернавой, справиться. Да и Святой один не советовал.

— Какой такой Святой? — нахмурился гуанча.

Музыкант повременил с ответом, достал из кармана свистульку, повертел ее в руках, словно рассматривая, и протянул Царю.

— Пользуйся, Твое величество, — сказал он. — Дар Николы Можайского. Вспоминать меня не надо — икаться здорово будет — а в этот инструмент дуди на здоровье. Уж, надеюсь, бури не вызовет. Будем считать, что это мой ответный подарок за твое содействие с рыбами Золото-перо. Никто никому не должен?

Все-таки друзьями они не были. Наверно, потому что склад характера был одинаков, что у гуанчи, что у лива. Только у музыканта, вдобавок, еще талант имелся. И это невольно задевало всесильного Владыку.

— Возражаю, — сказал Морской Царь. Но, увидев откровенное разочарование на лице Садка, добавил, усмехнувшись. — Сыграй песню на прощанье. Согрей душу.

Он не стал уточнять, чью душу согревать: его, либо музыканта. Но этого и не требовалось. Лив достал заботливо сохраненные Пермей «гусли свои яровчатые», провел руками по струнам. Да, как же не хватало ему музыки в последнее время!

— Я сделан из такого вещества, из двух неразрешимых столкновений.

Из ярких красок, полных торжества, и черных подозрительных сомнений.

Я сделан из находок и потерь, из правильных и диких заблуждений.

Душа моя распахнута, как дверь, и нет в ней ни преград, ни ограждений.

Я сделан из далеких городов, в которых, может, никогда не буду.

Я эти города люблю за то, что люди в них живут и верят в чудо.

Я сделан из недаренных цветов, я — из упреков, споров, возражений,

Я состою из самых длинных слов, а также из коротких предложений.

Я сделан из бунтарского огня, из силы и могущества горений.

Я из удач сегодняшнего дня, но больше, к счастью, все же из падений. [181]

Морской Царь сам решил отправить Садка на родину. Он никогда не пользовался этим камнем, разве что маленьким озерцом возле него. Именно при воздействии на воду удавалось в свое время добиться призрачной связи с берегом далекого Ильмень-озера. Для того чтобы отправить человека на такое расстояние, требовались «железные сапоги и железные хлеба». На самом деле это было вовсе не железо, а мягкий металл, напоминавший свинец. Покоился он в воде, но не был подвержен разрушению ржи, разве что цветом сделался очень темным, местами темно-зеленым.

«Сапоги» представляли собой раскатанные в полпальца толщиной листы этого же металла, по форме напоминающие портянки. Таким же образом их и надо было наворачивать на ноги. Одну пару поверх другой — сколько потребуется. Царь не был уверен, но предположил, что вполне хватит трех.

А «хлеб» действительно напоминал испеченный в печке каравай, только держать его надо было руками и зубами у себя на груди, словно защищая сердце. Да так, в принципе, и было: «каменный перенос» живого тела с одного места в другое прекращал все процессы в организме, кроме сердца. Известно, что оно само по себе не запустится, будучи остановленным. Массаж требуется и рот-в-рот, поцелуй смерти. На небольшие расстояния вред здоровью камни-порталы приносили незначительный, вот большие дистанции вызывали некоторые осложнения. Поэтому — чем дальше, тем больше «сапог» износить и «хлебов» изгрызть.

Садко слегка растерялся: а как же товарищи? Ни Васьки Буслаева, ни Дюка Стефана, ни Илейки Нурманина на Тенерифе пока не образовалось.

— Забей, — теперь уже сказал Царь. — Никуда они не денутся. Следом за тобою пойдут.

Пермя и Мишка закивали головами: разумно. Встретятся позднее в Новгороде за праздничным столом. Садку сейчас нужнее всего оказаться дома — князь Вова, поди, всеми способами на управляющих Омельфу Тимофеевну и кузнеца Скопина наседает. Еще, не приведи Господь, задействует родственничка своего безбашенного — Александра. У того на уме одни лишь силовые методы, как у всякого, мнящего себя радетелем за государство, будь оно неладно.

Музыкант не заставил себя уговаривать, пообнимался с Наследником и Хийси, обменялся рукопожатием с Морским Царем, обернул ноги тремя слоями «сапог», вцепился руками и зубами в «хлеба», шагнул к камню и был таков. Хорошо, что разогревать портал не пришлось по причине использования его в качестве средства наблюдения тем же Владыкой гуанчей.

Народ Моря потихоньку уходил из этого мира. Никто не плакал и не причитал, особая торжественность момента затмила собой все эмоции, в том числе радость и горе. Царь должен был уйти последним. За ним путь закрывался, народ Моря становился историей, которую так старательно чистят всякие важные персоны, типа Меура и Бетенкура, а также слэйвинских князей Александра, Владимира и их будущих последователей.

Одним за другим вернулись на Тенерифе, вслед за последними гуанчами, Стефан, Буслай и Илейко. Кому-то из них пришлось добираться через покинутые острова Иерро и Гомера, а также захваченный Лансароте. Эйно Пирхонен, лишившийся своей козырной сбруи, сделал последний доклад своему Царю: алес, кто мог — тот ушел, ждать больше некого, земля пухом героям войны, удачи — «непримиримым».

Илейко долго тряс руку взволнованному до слез хунгарскому рыцарю, хлопал себя по ногам, демонстрируя их полную надежность, и на некоторое время забыл, что возвращение в Новгород потребует от него разборок с князем Владимиром, который по слэйвинскому суду имеет все права на своего «казака»[182].

Корабли инквизиторов, как и предполагалось, не рискнули сунуться на Тенерифе, а получив, вдобавок, несколько разбитых из катапульт десантных лодок, направили все свои помыслы на прочие острова. Когда контроль над всем архипелагом будет установлен, то и последний остров падет сам собой. Время поможет. Так объяснил своим подданным великий канарский король Жан де Бетенкур, с языка отца Меура наделивший себя этим титулом.

А Царь и Эйно Пирхонен провожали невольных своих гостей. Ушел Василий Буслаев, погрузивший себе на плечи покорную Заразу. По всеобщему решению он и «сапог», и «хлебов» потратил на себя больше. Причем, гуанчи заметили, что в таких делах нет другого количества, коме кратного цифре «три». Иначе — толку никакого.

Следом отправился Мишка Торопанишка. Предпоследним уходил Пермя Васильевич, пропустивший перед собой Дюка Стефана. Гуанчи провожали каждого и напутствовали, как могли: Эйно Пирхонен молча жал руку, а Царь говорил царское «спасибо».

— Засада, — вдруг сказал Пермя. — Кончились сапоги.

Он поводил по дну водоема рукой и добавил:

— И хлеба тоже.

На него-то самого комплект имелся, вот на Илейку уже ничего не оставалось. Эйно Пирхонен сразу же предложил ливу, чтоб тот смотался на остров Пальма, где ему все известно, захватил там необходимое снаряжение и вернулся обратно уже экипированным надлежащим образом. Делов-то!

Так и поступили. Илейко ушел на Пальму, пожелав Перме доброго пути, гуанчи остались ждать. Время пока не поджимало, так что торопиться было особо некуда.

Или торжественность момента притупила чувство опасности, либо от того, что все кончается, они скопом резко поглупели, но как-то упустили из внимания одно маленькое обстоятельство. На Канарах они, вообще-то, были не одни.

Едва Илейко очутился на острове Пальма, память о реалиях жизни к нему вернулась. Причем, не одна, а вместе с каким-то большим и сердитым мальчишкой, без всяких лишних разговоров ударившего его своим огромным мечом прямо по голове. Лив не успевал обнажить свой клинок, подобранный где-то на поле боя, поэтому был только в состоянии выставить над собой руки с зажатым в них камнем, размером с ту же голову. Оружие врага выбило из минерала сноп искр, столько же, но разноцветных, вылетело из глаз олончанина. Он упал, но Святогорская выучка заставила тело не лежать недвижной колодой, а перевернуться через плечо, вновь встать на ноги и отпрыгнуть в сторону. Вовремя, конечно, потому что сейчас же на то место, где он должен был валяться, пришелся еще один удар, потрясший горы. Так, во всяком случае, показалось Илейке, карабкающемуся вверх по скальному отвесу.

Мальчишка внизу заревел недовольным голосом настолько громогласно, что лив даже оглянулся на него через плечо. Мир вокруг него перестал вертеться, постепенно возвращалась способность любоваться флорой и фауной.

На зов гиганта сбегалось человек пять, если не шесть. А он, как загнанный охотничьими собаками волк, забравшийся на сосну и теперь ожидающий своей участи. Вообще-то не волк — они крайне редко по деревьям лазают, а пушной зверь соболь. Да и не на сосну, потому что под ногами оказалась вполне приемлемая площадка, чтоб на ней станцевать танец летка-енка. Конечно, плясать лив не собирался — не для кого. Голосящий мальчишка выглядел очень упитанным, обросшим клочковатой бородой, во рту у него не хватало нескольких передних зубов и пахло из его, с позволения сказать, пасти по всей округе, как из выгребной ямы. «Так это же богатырь Жидовин!» — осенила догадка. — «Точнее, часть богатыря. Другие части сейчас сбегаются на зов, сольются воедино — и плакали наши мирные надежды». Илейко потряс головой, приводя мозги в рабочее состояние. Однажды он уже забирался подобным же образом на кручу, чтобы потом спрыгнуть в объятия огромнейшего белого медведя. Правда, тогда вокруг простиралась снежная целина, и ветер продувал ледяные накаты окрест.

- Из этой земли из Жидовския

Проехал Жидовин могуч богатырь

На эти степи Цыцарские![183]

— пропел Илейко, лихорадочно осматриваясь вокруг. Под ним уже собрался народ, в основном, священный инквизиторский. И откуда он в таком количестве сюда набился?

Лив поднял над головой огромный белый камень, судя по весу и цвету — жадеит. Люди внизу, в том числе и Жидовин, замахали зажатыми в руках кривыми мечами. Конечно, таким булыжником прицельно бросаться — все равно, что мух кувалдой бить. Особенно сидящих на лбу у трехгодовалого племенного быка.

Илейко на миг задрал голову, словно пытаясь удостовериться во внушительных габаритах валуна, воздетого к небу. Его взгляд непроизвольно выхватил одинокого ворона, летевшего в вышине, безразличного ко всем человеческим потугам далеко внизу. Птица, в присущей только ей манере, после нескольких взмахов крыльями переворачивалась на спину так, что ее лапы оказывались наверху, потом снова совершала обратный кульбит и летела дальше. Такая у них, у воронов, традиция — обозревать не только землю, но и небеса. Птица Одина. Ворон издал свой клич, словно упала в воду капля расплавленного олова, и это послужило сигналом для Илейки.

Он метнул камень. Никто из стоящих ниже людей не вздрогнул: все видели, что булыжник пролетит мимо, аккуратно в ноздреватый кусок скалы, лежащий поблизости. Так и вышло, да лив иного и не ожидал. Почти сразу же за брошенным валуном он и сам прыгнул вниз, обнажая в воздухе меч и скрамасакс.

Инквизиторы это уже не видели: долгие годы мирно покоящийся под ветром и дождем, словно пористый, камень поддался напору прочнейшего собрата и взорвался бессчетным количеством крошек и счетным — искр. Вот это острое крошево и разлетелось по сторонам, язвя все на своем пути: человеческие руки, ноги и, главное — лица.

Илейко еще успел подумать, что в породе булыжника не ошибся — жадеит, как принялся резко и хлестко рубить мечом врагов, все, как один, держащихся обеими руками за головы. Последним упал огромный «мальчишка», так определенный ливом, потому что выражение глаз у того было, как у подростка, играющего понарошку в войну. «Слабоумный, что ли?» — мелькнула мысль, но задерживаться на месте побоища ему было некогда. Надо было в хорошем темпе перебираться через небольшой горный перевал, чтобы достичь другой пещеры, чуть выше над морем по уровню, нежели та, из которой он только что выбрался.

Чтобы попасть в нее, необходимо было миновать чудной равносторонний каменный крест, древний и испещренный в основании затертыми ветром рунами. Он располагался таким образом, будто перекрывал собой дальнейший путь в подземелье, хотя до входа было еще бежать и бежать. В этой пещере, ветвившейся глубоко в недра горы, гуанчи упокоили своих хахо, так что пришлось бы продвигаться к маленькому озерцу мимо них.

Но к цели своей Илейко не добрался.

Его меч, сделанный где-то в бедной кузнечным ремеслом Арабии, что он подобрал однажды на острове, после нескольких хороших ударов преломился у гарды, так что годился после этого только для низменного ковыряния в заднице. У кузнеца в заднице, что его сделал, разумеется. Лив прихватил Жидовинский палаш, но тот был нелегок даже для такого могучего рубаки, кем являлся Илейко.

У креста он нарвался на врагов. Их было даже больше, чем в первый раз. Лив наскочил на них, тем самым удивив и себя, и инквизиторов. Он опомнился быстрее: пока те принимали решение, двумя ударами отправил обратно в лоно святой инквизиции пару человек. То есть, как хотелось надеяться, в ад. Однако меч Жидовина был очень тяжел! Не возникало и мысли, чтобы устраивать им поединки с противником, тем более, представленным здесь столь множественным числом. Илейко обругал себя нехорошими словами, бросил дурацкую железяку в толпу и поскакал, как сайгак, по каменным выступам и выпуклостям. За ним устремились, было, инквизиторы, но быстро отстали.

Убедившись, что его никто уже не преследует, лив остановился, чтобы перевести дыхание и осмотреться. В активе у него было некоторое время — ему-то ограничения никто не выставлял, чтобы выбираться из этого мира! В пассиве — из вооружения только скрамасакс, руки, ноги и голова. А также отсутствие еды, сообщников и маячившие на горизонте два португальских корабля. Пришли, видать, от ощетинившегося рифами острова Тенерифе.

Конечно, правильнее всего было переждать денек-другой. Но ждать было просто невмоготу — препоганейшее дело. Как и догонять, впрочем. Илейко прислушался к себе — вроде бы отдохнул, свеж и бодр. Почему-то он решил спуститься в первую очередь к пещере, ведущей через камень-портал обратно на Тенерифе. Разведать ситуацию, так сказать, знать путь отхода с «сапогами и хлебом».

Он был очень осторожен, к тому же начало смеркаться, так что запросто можно слиться со скалами. Где-то там, в недрах соседнего острова, Морской Царь заканчивает последние моменты на этой земле, совсем скоро уйдет и запечатает за собой путь. Когда человек умирает, он, считается, идет на свет. Не в смысле — на тот свет, а к чему-то яркому, призывно блистающему, манящему — к тому еще свету. Здесь же гуанчи держат путь на колокольный звон. Им, конечно, виднее, куда идти. Жаль, что не удастся попрощаться с Царем и Эйно Пирхоненом, ну так уж судьба сложилась.

Около пещеры никто огня не разжег, значит, и охраны не должно быть никакой. Тем не менее, Илейко затаился на подходе и терпеливо выждал некоторое время. Тела убитых, в том числе и великана Жидовина, убрали, оружия, понятное дело, тоже никакого не оставили. Ну что же, можно считать, что обратный путь свободен. Лив, все еще сторожась, пошел в сторону памятного креста.

И дошел бы, конечно, да вот на тропке, что вела к нему, какой-то подлец упрятал веревку, хитроумным образом связанную с крупной сетью, какую для ловли слонов, наверно, используют. Она стеганула Илейку по лицу, запутала ноги и чуть не запутала руки. Пока он ожесточенно пилил скрамасаксом дырку для головы и плеч, откуда-то набежала ватага вонючих солдат. Каждый норовил ударить по полузакрытому сеткой телу — кто ногой, кто дубиной, а кто плашмя мечом. Живым, гады, взять удумали.

Лив старался на эти удары не реагировать, продолжал резать свое узилище. Мысль о том, считается такое положение битвой, либо просто несчастным случаем, почему-то крутилась в голове, как волчок. По прогнозам специалистов, смерть в бою ему не страшна. Вот насчет прочих моментов было ясно не до конца.

Илейко, почувствовав, что плечи свободны, хватанул ножом чью-то прилетевшую ступню, бросил взвывшее от боли тело на себя, как щит, и полез из сети, шевеля кожей, как змея. Он бы не смог повторить, пожалуй, еще раз такого фокуса: без помощи рук и, практически — ног, ползти по земле, неся на себе, вдобавок чужое извивающееся тело.

Град ударов тем временем иссяк, как по команде. В самом деле, своего, что ли бить?

Илейко отбросил чужака и, опять же, удивляя себя, прыгнул на ноги, оттолкнувшись спиной.

Полумрак и некоторая скученность противников играла ему на руку — на ту, в которую он прихватил чью-то зазевавшуюся дубину. Полный оборот, проделанный им, пожалуй, был лишним. Трое или четверо врагов повалились кеглями, отозвавшись в дубине смачными ударами, остальные присели, либо отступили.

Чтобы поднять вывалившийся у хозяина чужой меч, пришлось бросить эту увесистую палку, совершить кувырок и на подъеме уже ударить вбок, в чьи-то не успевшие поджаться ноги. Ноги взвыли и отделились от прочего неприятельского тела. Илейко попытался развить успех, бросившись в атаку, бешено вращая мечом. Получилось хорошо, еще парочка парней, недостаточно расторопных, стала брызгать кровью из горла. Прочие, рассредоточенные по арене боя, пребывали в некоторой неуверенности: беснующийся человек, метался между ними, не позволяя занять позицию для удара возмездия.

Илейко было жизненно необходимо обезопасить себе спину: прижаться к скалам, либо встать так, чтоб никого сзади не подразумевалось. Он нанес мечом еще один укол себе за плечо, отразил ответный выпад кого-то скрамасаксом и попятился назад. Все, за ним только темнота, в этом удалось достичь успеха. Вот только почему-то левая половина тела взмокла сильнее правой. Наверно, потому что не удалось нормально отбить вражеский удар. Почему такое произошло? Потому что левая рука, оказывается, не шевелится, висит плеткой и даже скрамасакс уронила.

Илейко внес поправку, делая основной ударной силой правую конечность.

Вообще-то любой бой с применением физической силы, будь то на кулаках, будь — на мечах или дубинах, достаточно скоротечен. Побился немного, запыхался — и ищи возможность уйти, да еще при этом сохраняя лицо. Когда действие разворачивается согласно рыцарским правилам, то есть, один на один, то лицо сохраняется, пусть даже перекошенное синяками и расквашенным носом. Если же одному противопоставляется два, три и вообще — несколько противников, то сохранение этого самого лица грозит потерей жизни. Так что, как говорится, выбор за противниками.

Илейко выбрал отступление, потому что убежать не получалось — враги постоянно норовили прокрасться сбоку за спину. Он отмахивался мечом, лягался, а однажды даже кусался и все время пятился. То, что он устал — было неправильным. Лив смертельно устал, но старался не заострять на этом своего внимания. Вообще-то никакого внимания у него уже не было, ни мыслей, ни чувств, только инстинкты, упирающиеся в характер.

Когда Илейко спиной ощутил твердую преграду для дальнейшего продвижения назад, то каким-то образом понял, что дошел до креста. Как ни странно это принесло некое облегчение. Может быть, когда чувствуешь поддержку изначальной, истинной Веры, то душе делается легко. Или потому, что неприятель сделал паузу в своих рьяных попытках зарезать стойкого бородатого дядьку, выкосившего у них уже половину людей, приплывших на корабле.

Инквизиторы, совещаясь отрывистым лаем — нормально говорить у них уже не получалось — склонялись вызвать помощь в лице лучника. Но для вызова требовался доброволец, а прочим предстояло дальше возиться с непокорным туземцем. Добровольцем вызвался каждый.

Илейко не позволил себе продолжительного отдыха, потеря крови способствовала потере сил. Он опять ринулся на врагов, смахнул одному, повернувшемуся спиной к кресту, голову с плеч — вероятно, это был самый горячий сторонник сделаться гонцом за лучником. А дальше нога у него поскользнулась, вероятно, в излитой фонтаном из обезглавленного тела крови, и Илейко упал, выставив перед собой меч. Сразу несколько обрушившихся на его оружие клинков высекли сноп искр.

Потом же на землю свалился один инквизитор, за ним — другой, третий. Лив, воспользовавшись этим, поднялся на колени, все еще обороняясь кривым иззубренным мечом. Но на него уже никто не обращал внимания. Враги, угадываемые в сумерках по гортанным крикам и смутным низкорослым силуэтам, падали друг за другом, словно у них случился мор. И имя тому мору было Эйно Пирхонен.

17. Пасха

Илейко встал на ноги и понял, что равновесие удержать получается с трудом. Из темноты вокруг раздавались слабые стоны.

— Над землей бушуют травы,

Облака плывут кудрявы.

И одно — вон то, что справа — это я.

Это я, и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом,

Нам бы жить — и вся награда

Но нельзя,[184]

— сказал лив почти шепотом. Он не понимал, почему, вдруг, все так закончилось. Наверно, потому что умер вопреки предсказаниям.

— Ну, откуда такая мрачность в суждениях, брат? — спросил Эйно Пирхонен, появляясь из темноты с окровавленным мечом. — У нас только жизнь начинается.

Больше говорить он не стал, потому что спешно подставил плечо под покачнувшегося вперед лива. Усадив его у креста, он спешно перевязал ему раны разорванной тут же нательной рубахой. Полуголые, перепачканные кровью, светловолосые, высокие — они теперь действительно напоминали двух братьев. У Илейки оказалась сломана левая рука, гуанча соорудил из двух специально для этого дела разваленных вражеских клинков шину, подвязав руку к шее.

— Однако ты постарался, брат, — кивая себе за спину, сказал Эйно Пирхонен.

— Так они первые начали, — ответил Илейко, которого от потери крови начала колотить дрожь. — Сколько их тут полегло?

— Больше десятка, — предположил гуанча, подымаясь сам и поднимая лива.

— Одиннадцать?

— Двадцать пять твоих и пятерка-шестерка моих, — безразличным тоном поведал Эйно Пирхонен. — Нам надо в пещеру. Будем там скрываться, пока все не утихнет.

«Ну, вот, наука твоя, Святогор, и пригодилась», — подумал Илейко. — «Еще пятерых первых добавить — получится много. Только с руками мне не везет».

— Это потому, что ты ими активно работаешь, — отреагировал гуанча, то ли умеющий читать мысли, то ли лив уже не мог держать язык за зубами. — Кто не работает руками, тот теряет голову. Ох и обозлятся же вражины! Знатный был поединок!

Они вошли во чрево пещеры, в которой почему-то было не так темно, как снаружи. Сам воздух, должно быть, светился. Илейко не пытался ориентироваться, либо как-то запомнить путь. Все его помыслы вместе с остатками сил были устремлены к одной цели: дойти куда-то, лечь там и отключить свой натруженный организм. Иначе он, организм, не выдержит и отключится сам. Эйно Пирхонену тогда придется волочить его волоком.

— Эйно! — позвал он своего товарища. — Так гуанчи же ушли! Время кончилось. Ты-то теперь как? Почему?

Действительно, Морской Царь самым последним ушел в «светлое будущее». Путь за ним закрылся. Кто не успел, тот опоздал.

— Да, брат, Народ Моря ушел, его время кончилось. Но другое время началось. Эйно Пирхонен тоже ушел. А я остался, потому что не мог бросить тебя, старина. Мы поняли, что с тобой что-то стряслось, а гуанчи своих не бросают. В самом деле, не Царю же мчаться на выручку!

Они спускались вглубь пещеры мимо замерших навеки хахо, мимо вросших в каменный пол, подобных стражам, сталагмитов, пока у небольшого озерца Эйно Пирхонен не сказал:

— Вот здесь и будем ждать у моря погоды.

Илейко облегченно выдохнул. Когда он снова вдохнул, то гуанча протягивал ему сосуд с вином: «Это придется пить, хахо не обидятся». Один глоток согрел иззябшее тело, второй глоток почему-то превратился в лепешку с мелко изрубленным вяленым мясом. Лив еще раз вздохнул и огляделся: он был совершенно один, только воздух как-то загадочно мерцал. Он зажмурил глаза, а когда снова их открыл, то Эйно Пирхонен смачивал в воде из озерца повязку, которой потом обмотал ему руку: «Вода поистине живая. Зарастет, как на собаке». Илейко посмотрел на свою руку, но увидел почему-то реку Седоксу, из которой он вытаскивает знатного леща.

«Если я в пещере, то сюда могут забраться дикие звери, либо, по крайней мере, крысы», испугался он, но страх возразил ему голосом Эйно Пирхонена: «Тогда бы они давно пожрали всех хахо. Сюда доступ всякой твари закрыт. Не потому, что вредно, а потому что ими овладевает ужас. Даже лошадь Заразу Буслаю пришлось на плечах носить».

Илейко пробыл в блаженном беспамятстве, лишь на короткое время просыпаясь, несколько дней. Неподвижность и забота, сопровождаемые полным покоем — это было все, что нужно человеку для восстановления здоровья и сил после очередного подвига. В краткие мгновения бодрствования он пытался разрешить для себя дилемму: один он здесь, а Эйно Пирхонен — всего лишь призрак, либо нет?

Илейко помнил, как он увидел ворона в небе перед началом всего этого безобразия. Тогда он не подумал ни о чем. Теперь же птица-вестник казалась предзнаменованием. Ее роль в истории человечества пытались умалить. Как же — ее взгляд на Землю зачастую представлялся взглядом Господа. Кто-то пытался уверить, что во времена Потопа ворон, выпущенный Ноем, ничего толком не сделал, полетал-полетал да и вернулся обратно короедов с Ковчега выковыривать. А выпущенный ему на смену голубь и ветку принес, да еще и волшебным образом никому на голову не нагадил.

«По прошествии сорока дней Ной открыл сделанное им окно ковчега и выпустил ворона, который, вылетев, отлетал и прилетал, пока осушилась земля от воды. Потом выпустил от себя голубя, чтобы видеть, сошла ли вода с лица земли». [185]

Ворон не оправдал доверие, а голубь, тоже в первый раз облажавшись — оправдал. А ведь подлее птиц, нежели голуби, на Земле найти трудно. И он, подлец, принес веточку. Голуби то и делают, что ветки в клювах исправно таскают, хотя гнезд особо не вьют. Чтобы от других птиц отбиваться, не иначе. Ладно, может, кто и принял ворона за кого-то другого, не существенно. Существенно, что он принес с собой на Ковчег. Можно сказать, что пальмовую ветвь, если не вдаваться в подробности. А, вдаваясь, получится, что вербу[186], в честь чего и получился предпасхальный праздник «Вербное воскресенье»[187]. Старина Ной и его домочадцы не могли не праздновать начало новой жизни на очищенной водами Потопа Земле. И тогда становится не так уж и важно kapeta[188], либо kakola[189]. Ka — и баста. Хотя, вообще-то, важно. Ворон — вестник Господа, без Творца это дело никак обойтись не могло. Второе пришествие человека на Землю, все-таки.

Лежал Илейко в самых недрах маленькой земли, прозванной островом Пальма, поправлял свое пошатнувшееся здоровье, и невдомек ему было, что жизнь, кипевшая на покинутых гуанчами островах Канарского архипелага, созидала для себя новую историю, в которой не было места ни ливонскому языку, ни рунам санскрита, ни древнейшим праздникам Веры, да и сама вера в Господа подменялась чем-то бездумным и сослагательным, исходящим из практикуемых властью церквей. Древний равносторонний крест инквизиторы разбили, заложив на его месте свой храм, обросший позднее городом, имя которому, не мудрствуя лукаво, дали Санта-Крус-де-ла-Пальма — святой крест острова Пальма. Память сама о себе дает знать, даже вопреки согласованиям.

Открыв в очередной раз глаза, лив внезапно понял, что вновь закрывать их отчего-то не хочется. Он пошевелил пальцами на сломанной руке и прислушался к своим ощущениям: вроде зажили кости. Конечно, мечом пока не махаться, но чесать бороду уже можно. Илейко не чувствовал голода, холода и жажды. Огляделся — в слабо светящемся воздухе пещеры проступали контуры стен, выход, сталактиты и сталагмиты, а также лежащий рядом человек. Он потрогал его за плечо, тот сразу сел на своем месте и с хрустом потянулся, обернувшись Эйно Пирхоненом.

— Ну, как у нас дела? — спросил он у Илейки.

— Так оживаю, — ответил тот.

— Тогда у меня есть две новости.

— Плохая и очень плохая, — коротко усмехнулся Илейко. — Ты мне лучше скажи, что мне с тобой делать?

Эйно Пирхонен в ответ пожал плечами и протянул ему сосуд, один из тех, что всегда рядом с хахо стояли: очнутся они на Страшный суд, предшествующий Рагнареку, захотят попить и поесть, хотя бы чисто символически — внутренностей то у них того, нету. Выходит, обнесли они с гуанчей его несчастных соплеменников, пусть и мертвых в настоящий момент.

— Да, — притворно укоризненно замотал головой лив, но товарищ его неожиданно оборвал.

— Нет больше Эйно Пирхонена, — сказал он. — Ушел перед Морским Царем на малиновый звон.

— А кто же тогда остался? — удивился Илейко.

— Тык, мык, — не очень внятно промямлил гуанча. — Иванович.

— Ага, — согласился лив. — По мне «тык», как и «мык» — ай, какие почетные имена! Главное, что — Иванович.

Гуанча задумался: выбор нового имени оказался делом непростым. С ним как-то придется жить оставшееся время, откликаться на него. Ивановичей, конечно, как собак нерезаных. На такое имечко и отзываться неинтересно.

— Как ты говоришь? — почесал в голове Эйно Пирхонен. — По-тык, мык-ай — Потык Михайло получается. Михайло Потык — очень грозно и необычно. Вот он, кто я теперь. Прошу любить и жаловать.

Илейко пожал плечами: ладно, пусть будет так. Новое имя — новая жизнь. Хорошо, что не с чистого листа, память осталась.

— Так какие новости, Михайло Потык? — спросил он.

Тот не отозвался, погруженный в какие-то свои думы, связанные, вероятно, с новым именем. Ну, да, вот так сразу привыкнуть к этим двум словам, которые еще вчера вечером ничего вообще не значили?

— А? — он все-таки нашел в себе силы выплыть из своих облачных грез.

— А! — осознал вопрос и даже догадался, к кому он обращен. — Ну, так плохие новости в том, что мы провели в пещере уже два с лишним дня. Так что, скорее всего, банкет по поводу возвращения Садка в Новгород придется пропустить. А очень плохие — мы не сможем отсюда выбраться незамеченными. Даже ночью. Инквизиторов стало, как муравьев. И все они воздвигают церковь на месте древнего креста. Мимо никак не просочиться. Вот такие у нас теперь дела.

Илейко призадумался: век в подземелье не просидишь. Попытаться найти другой выход из пещеры — это плутать в горе без огня, без еды, идти неизвестно куда, стукнуться головой о камень и примкнуть к армии хахо. О добровольной сдаче инквизиторам в плен даже речи быть не может. Выйти и самоубиться в новом бессмысленном побоище? Совсем глупо.

— Слушай, Михайло Потык! — сказал он, старательно проговаривая новое имя.

— Я, Михайло Потык, тебя слушаю, — сейчас же отозвался былой Эйно Пирхонен.

— А что там у нас с запасами железных хлебов и сапог?

— Да с ними все в порядке: хватит не только на двух человек, да и не на единственное перемещение.

Илейко усмехнулся: вот и найден выход в сложившейся ситуации. Не обязательно верный, но стоит попытаться — только таким образом можно проверить.

— Так куда, говоришь, мы с этим камнем можем попасть? — спросил он.

— Проще всего было бы сказать: в полную задницу, — ответил Михайло Потык. — Но на самом деле за Вербой всегда наступает Пасха. Боюсь, что отсюда нам одна дорога — на затерянный в океане остров. Если на него кто-то из гуанчей когда и уходил, то обратно не возвращался — это точно. Что-то сокрыто в той земле. Или — кто-то.

— Ты видишь другой выход?

— Нет, не вижу, — очень серьезно сказал гуанча.

— Только такое дело: я не очень готов пока бросаться на камень для его прогрева, — заметил Илейко таким тоном, будто оправдываясь. — Рука не совсем в порядке. И голова. И прочее тело.

— Так «дальние» камни всегда «прогреты», — ответил Потык. — Словно этими проходами кто-то пользуется. Странно, конечно. Кому это нужно: прогревать «задние проходы»?

— Тогда — вперед, — поднимаясь на ноги, проговорил лив. — Или, взад.

— На Пасху?

— На Пасху.

Конец третьей книги. To be ending, hope…

Март — июнь 2013.

Примечания

1

Не сдавайся, ведь у тебя есть друзья.

Не сдавайся, ты не одинок.

Не сдавайся, не стоит стыдиться.

Не сдавайся, у тебя все еще есть мы.

Не сдавайся, мы гордимся тем, кто ты есть.

Не сдавайся, ты же знаешь, что все не так просто.

Не сдавайся, ведь я верю, что есть место,

Есть место и для нас.

Питер Габриэль «Не сдавайся» (пер. с англ.)

2

pullotta, в переводе

3

см также «Не от мира сего 1», (примечание автора)

4

Из народной былины прионежья «Чурило Пленкович», (примечание автора), см. также «Не от мира сего 2»

5

Приятель — ты еще мальчик, но от тебя уже так много шума

Играя на улице, однажды ты станешь взрослым мужчиной

На твоем лице грязь

И ты большое разочарование

Тратишь везде свою волю

Мы вас, мы вас снесем

Мы вас, мы вас снесем

Приятель ты молод и силен характером

Ты заявляешь всей улице, что однажды ты получишь весь мир

Твое лицо в крови

И ты большое разочарование

Размахиваешь везде своим знаменем

Мы вас, мы вас снесем

Мы вас, мы вас снесем

Приятель — ты старый и бедный мужчина

Твои глаза надеются, что однажды ты обретешь покой

На твоем лице грязь

И ты большое разочарование

Кто-нибудь лучше поставит тебя на место

Мы вас, мы вас снесем

Мы вас, мы вас снесем

Группа Queen — «We Will Rock You» ( «Мы вас снесём» пер. с англ.)

6

пиво такое (примечание автора)

7

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

8

купец (старорусск.)

9

см. также «Не от мира сего 1», (примечание автора)

10

слова Eugene O'Neil, (примечание автора)

11

1 послание Коринфянам, глава 15 стих 55.

12

от слова «гашиш»

13

Näu — вода, море на руническом санскрите, (примечание автора)

14

Господь, в переводе

15

nagnata — нагота, обнаженность на руническом санскрите, (примечание автора)

16

герб города Олонец, (примечание автора)

17

рыцарь, в переводе, (примечание автора)

18

см также «Не от мира сего 1», (примечание автора)

19

вообще-то это слова Вольтера, (примечание автора)

20

в переводе с финского, (примечание автора)

21

east — восток, в переводе, (примечание автора)

22

«Первая жертва войны — это Правда». Слова Хирама Джонсона, сенатора США 1918 года, (примечание автора)

23

песня группы Queencryche, (примечание автора)

24

таков перевод silent lucidity, (примечание автора)

25

из рунического санскрита, (примечание автора)

26

оттуда же, (примечание автора)

27

архитектурный элемент церкви в виде купола, (примечание автора)

28

выделено мной, автором

29

благие от слова black, черный, (примечание автора)

30

воплощенный, обладающий телом, в переводе с рунического санскрита, (примечание автора)

31

Но радость, что все в надежных руках. (Б. Гребенщиков, (примечание автора))

32

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

33

kirja — книга, в переводе, (примечание автора)

34

karja — скотина, в переводе, (примечание автора)

35

по скаллигеровским байкам это произошло в 1187 году, (примечание автора)

36

Bharin — несущий, нагруженный, на руническом санскрите, (примечание автора)

37

просеивающий белое, с рунического санскрита, (примечание автора)

38

войско, оттуда же, (примечание автора)

39

стрела на службе, и это там же, (примечание автора)

40

см также мою книгу «Радуга 1», (примечание автора)

41

строчка из стихотворения Д. Гулиа «Олень», (примечание автора)

42

выделено мной, автором

43

барон, в переводе, (примечание автора)

44

это уже из моих армейских перлов, (примечание автора)

45

А. Егоров «Выпускникам 41», (примечание автора)

46

руна 9 «Калевалы», (примечание автора)

47

Одиссея, как принято теперь называть, (примечание автора)

48

выделено мной, автором

49

Peru — наследник, в переводе с финского, (примечание автора)

50

слова Сергея Чигракова, (примечание автора)

51

лабиринт, (примечание автора)

52

выделено мной, автором

53

восприятие, знание жизни, в переводе с рунического санскрита, (примечание автора)

54

здесь два языка — ливонский и санскрит, kide — кристалл с ливонского, ну, а ja — жизнь, как уже упоминалось, (примечание автора)

55

valkoinen, в переводе с ливонского, (примечание автора)

56

мыслю, значит, существую, в переводе, (примечание автора)

57

истина в вине, (примечание автора)

58

об этом в моей книге «Не от мира сего 1», (примечание автора)

59

Гюстав Лебон «Психология масс», (примечание автора)

60

boar hog — вепрь, секач, в переводе с английского, (примечание автора)

61

игра слов: hell — ад, в переводе с английского, (примечание автора)

62

см об этом мою книгу «Не от мира сего 1», (примечание автора)

63

слова «товарища укротителя» из «Полосатого рейса», (примечание автора)

64

об этом в моей книге «Не от мира сего 1», (примечание автора)

65

стихи Мережковского, (примечание автора)

66

руна 17 «Калевалы», (примечание автора)

67

pää — голова, в переводе с финского, askel — шаг, (примечание автора)

68

выделено мной, автором

69

не переводится, адаптация слов Falco из песни «Jeanny» (примечание автора)

70

такая шишка в центре щита, изготовленная из железа, (примечание автора)

71

hvala — «заблуждение» на руническом санскрите, (примечание автора)

72

Откровения Святого Иоанна Богослова глава 12, стихи 7, 8, 9, (примечание автора)

73

их почему-то тоже кое-кто считает Архангелами, (примечание автора)

74

Петров день, как это принято считать, но Pedre — это олень с ливвиковского, (примечание автора)

75

так часто изображался ангел Гавриил, посланник Господа, (примечание автора)

76

слова Дуремара из «Золотого ключика», (примечание автора)

77

кузница, в переводе с древнееврейского, (примечание автора)

78

«нести холод», в переводе, (примечание автора)

79

об этом и о многом другом в моей книге «Не от мира сего 2», (примечание автора)

80

пятина — территориальное деление земель, Водская — на северо-западе от Новгорода, (примечание автора)

81

северо-восток, (примечание автора)

82

леший, в переводе, (примечание автора)

83

см также книгу Фарли Моуэта «Тайна могилы викинга», если где-нибудь найдете, (примечание автора)

84

юго-запад, (примечание автора)

85

юго-восток, (примечание автора)

86

между ними, (примечание автора)

87

Добрый, как считается в переводе, (примечание автора)

88

из Олонецкой былины «Купец Садко», (примечание автора)

89

Виктор Цой, (примечание автора)

90

см также «Не от мира сего 1», (примечание автора)

91

о нем в «Не от мира сего 2», (примечание автора)

92

ghu — издавать звуки, ancha — часть, доля, в переводе с рунического санскрита, (примечание автора)

93

(Peter Gabriel «Steam», (примечание автора)).

Назад!

Назад!

Чего это собаки вынюхивают у моих ног

Они что-то просекли, взяв след этого тепла

Поддай парку!

И как вам чувство, что это реально

Реально, как и все, что вы видели

Начни жизнь с мечтой мечтателя

(Питер Габриэль «Пар» перевод, (примечание автора))

94

taimen в переводе, (примечание автора)

95

К. Никольский, (примечание автора)

96

Чиж энд Ко, (примечание автора)

97

ilma — воздух, атмосфера, в переводе, (примечание автора)

98

слова из олонецкой былины про Садко, (примечание автора)

99

ловушка для рыбы в переводе, (примечание автора)

100

зеленый луч бывает только в океане при определенных условиях, (примечание автора)

101

Б. Гребенщиков, (примечание автора)

102

радужная форель, в переводе, (примечание автора)

103

см также мою книгу «Не от мира сего 2», (примечание автора)

104

об этом в моей книге «Не от мира сего 2», (примечание автора)

105

(Dan Brown «Angels & Demons», (примечание автора)) — ничто так не разжигает человеческий интерес, как людская трагедия (перевод, (примечание автора)).

106

А. Иванов «Боже, какой пустяк», (примечание автора)

107

см «Не от мира сего 1», (примечание автора)

108

такова жизнь (фр.)

109

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

110

тереть, в переводе с финского, (примечание автора)

111

Только свистни, в переводе, (примечание автора)

112

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

113

как Остин Пауэрс; шутка, (примечание автора)

114

(«Beatles» «Yesterday» (примечание автора))

Лишь вчера

Я не верил, что придет беда,

А сегодня в дверь стучит она

О, верю я в свое вчера.

В один миг

Перестал я быть, кем быть привык

Надо мной нависла тень интриг

Вчерашний день явился в миг.

(Жуки» «Вчера», перевод)

115

из Онежских былин, (примечание автора)

116

гривны, иначе говоря — слитки, использовались только при очень дорогих покупках, (примечание автора)

117

«В тишине заката» Константин Никольский, (примечание автора)

118

Легко пришло — легко ушло (англ.)

119

Джош Бролин, «Охотники н гангстеров», (примечание автора)

120

просто связка слов, не в ущерб Бертольду Шварцу, (примечание автора)

121

есть такой танец в ливонских селениях, (примечание автора)

122

(в оригинале почему-то «масковские», наверно, масквичи расстарались, (примечание автора)

123

слова из Былины, (примечание автора)

124

Финский залив, (примечание автора)

125

Маркизовой луже, (примечание автора)

126

(Depeche Mode — Surrender — (примечание автора)).

Я — человек из плоти и костей,

Восторг струится по моим венам,

Страсть расцветает в моем сердце

Небеса снова сдаются

(перевод, (примечание автора)).

127

(Queen — Who wants to live forever — (примечание автора))

Для нас нет времени, для нас нет места…

О чем мы мечтаем? И что вновь ускользает от нас?

Кто хочет жить вечно? Кто хочет жить вечно?

У нас нет шансов, за нас все решено

В этом мире осталось лишь одна хорошая вещь, которую оставили для нас

Кто хочет жить вечно? Кто хочет жить вечно?

Кто осмелится жить вечно, когда сама любовь должна умереть?

Прикоснись к моим слезам губами,

Приложи свой палец к моим ранам.

И мы можем обладать этим вечно, и мы способны любить вечно

Вечно… Вечно… Вечность заканчивается сегодня.

Кто хочет жить вечно? Кто хочет любить вечно?

Кто осмелится любить вечно? О, кто будет ждать вечно, несмотря ни на что?

(перевод, (примечание автора))?

128

Berle Fene — тайный друидский жаргон, (примечание автора)

129

сын Одина, бог битв, (примечание автора)

130

бог моря, (примечание автора)

131

бог-кузнец, (примечание автора)

132

сын Одина, вестник богов, (примечание автора)

133

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

134

пояс Ориона, (примечание автора)

135

(Everlast — We're all gonna die — (примечание автора)).

«Мы все умрем.

Когда я был совсем маленьким, мама говорила мне, мы все помрем.

Мама сказала, что нельзя доверяться сыновней любви, это всего лишь разновидность слабости, а все мы поумираем.

Детка не стоит кричать восторги тем, кто круче, скажу тебе без вранья.

Ныне я подрос, повидал много жизни, обзавелся друзьями

Круче себя, надеюсь, я не беру больше, чем мне давали.

Судный день грядет, мы все вымрем

Если мои крылья мне откажут, Господь встретит меня с другой парой

(перевод, (примечание автора))».

136

pangu на руническом санскрите, (примечание автора)

137

phani — змея на руническом санскрите, (примечание автора)

138

pan на руническом санскрите — быть чудесным, удивительным, (примечание автора)

139

отлучение, анафема, в переводе с финского, (примечание автора)

140

«Здорово, камень» в переводе, (примечание автора)

141

брат Андрея Первозванного, прозванный Христом «Кифа» — камень, (примечание автора)

142

от Moksayi-tar — освободитель на руническом санскрите, (примечание автора)

143

От Матфея гл. 2, стих 16, (примечание автора)

144

Рождественский козел, в переводе с финского, (примечание автора)

145

песня группы «Воскресенье», (примечание автора)

146

алкогольный напиток, потребляемый в Скандинавии типа глинтвейна, (примечание автора); что такое этот глинтвейн?

147

у смерти, ели, цифры 6 и луны один корень — ku: kuolo, kuusi, kuusi, kuu, по-фински, (примечание автора)

148

такое происхождение названия China, (примечание автора)

149

Бунин, (примечание автора)

150

слова из былины, (примечание автора)

151

там же, (примечание автора)

152

как Чацкий, (примечание автора)

153

«Я вернусь» — клише Терминатора и Шварценеггера, (примечание автора)

154

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

155

от home — плесень, в переводе с финского, (примечание автора)

156

слова почти по Былине, (примечание автора)

157

тоже там же, (примечание автора)

158

народная, вроде бы, песня, 80-х годов, панковская, (примечание автора)

159

(Rick Astley, (примечание автора)).

Когда я влюбляюсь, это будет навсегда.

Или я никогда не буду влюбляться.

В беспокойном мире, как это

Любовь закончился, не успев  начаться.

И много поцелуев лунном свете

(пер. с англ.)

Кажется что прохладно в теплом солнца

160

«Это Риф» в переводе с финского, (примечание автора)

161

Palmu — в переводе с финского «верба», (примечание автора)

162

там, где много каменных голов — päät, если по-фински, (примечание автора)

163

есть такая ирландская песенка, (примечание автора)

164

есть такой ирландский танец, (примечание автора)

165

hahmo, в переводе с финского — фигура, (примечание автора)

166

навоз, крыса — в переводе с финского, (примечание автора)

167

toinen — «второй», в переводе с финского, (примечание автора)

168

kana — курица, raa'n — незрелая, с финского, (примечание автора)

169

Totta kai — «еще бы», в переводе с финского, (примечание автора)

170

Pieni Saari — «маленький остров», в переводе с финского, (примечание автора)

171

Tehalata — «будто каток прошел», по-фински, (примечание автора))

172

Tiettää — «знать» в переводе с финского, (примечание автора)

173

Vienti — «вывоз» по-фински, (примечание автора)

174

Koimaruna по-фински, (примечание автора)

175

см также «Не от мира сего 2», (примечание автора)

176

… и бутылка рома (пер. с англ.)

177

Arjen — будничная, обычная, siipi — крыло, фланг, в переводе с финского, (примечание автора)

178

по Гегелю «Движение Бога через историю», (примечание автора)

179

Л. Кэррол, (примечание автора)

180

если не звезды, вовеки, навсегда! (пер. с итал.)

181

песня С. Сарычева, (примечание автора)

182

kazakku — батрак, в переводе с ливвиковского, как уже упоминалось ранее, (примечание автора)

183

из былины «Бой Ильи Муромца с Жидовином», (примечание автора)

184

А. Егоров, «Выпускникам 41», (примечание автора)

185

Бытие гл. 8 ст. 6, 7, 8

186

palmu — верба, в переводе с финского, (примечание автора)

187

palmusunnuntai — вербное воскресенье, в переводе с финского, (примечание автора)

188

голубь на руническом санскрите, (примечание автора)

189

ворон, на том же языке, (примечание автора)

Content

Бруссуев Александр
Не от мира сего-3

Вступление

Часть 1. Вокруг короля

1. Бетенкур

2. Дюк Стефан и две знаковые встречи

3. Ассасины

4. Ночь в Вагрии

5. Ночь в Вагрии (продолжение)

6. Колдовство инквизитора Жана де Бетенкура

7. Белый корабль

8. Теруан

9. Хольдер

10. Король Стефан

11. Тяжело быть сэром

12. Василий Буслаев

13. К чему может привести купание в «святых» источниках

14. Рыбак и рыбка

Часть 2. Геллеспиды

1. Садко

2. Как Садко познакомился с Морским царем

3. Заклад

4. Заклад (продолжение)

5. Первый гуанча

6. Афера Садка-богатого гостя

7. Начало морского путешествия Садка

8. Сон в летнюю ночь

9. Романтика с большой дороги

10. Морской Царь

11. Чужие корабли

12. Кризис власти

13. Начало войны

14. Война

15. Конец войны

16. Илейко

17. Пасха

Примечания