Александр Золотько

ПРОКЛЯТИЕ ТЕМНОЙ ДОРОГИ

Глава 1

Войско двигалось с неторопливой грацией змеи. От горизонта к горизонту. Отливающая сталью масса все тянулась, тянулась, и казалось, что это будет продолжаться бесконечно, что гигантская змея настигла свой собственный хвост, впилась в него зубами, замкнула круг, и теперь это живое кольцо будет вечно шуршать, шипеть, позвякивать чешуей…

Или то была гигантская сколопендра, которая вырвалась из старых сказок, обрела вдруг плоть и теперь устремилась к западу наперегонки с солнцем, вознамерившись добраться до огненных ворот раньше небесного светила и сожрать его.

Сколопендра казалась огромной, ног у нее было тысячи, сотни тысяч, и подкованы подошвы этих ног сталью и бронзой, дыхание этой болотной твари туманом окутывало всю долину Рубежной реки, а пыль, поднимаемая ногами сколопендры, липла к небу, застилала его, норовя превратить день в ночь.

Что-то нечеловеческое было в том, с какой невозмутимостью проходили войска мимо брошенных хозяевами хуторов, мимо сотен мертвых тел, не удосуживаясь даже обобрать покойников.

Латники и арбалетчики, за ними — колышущийся лес копий бронированной конницы, потом — пестрая толпа наемных варваров, но даже варвары, готовые обычно устроить потасовку за мало-мальски ценную побрякушку, сейчас шли в общем строю, не пытаясь отклониться в сторону.

На хуторе, что находился от Старого торгового тракта всего в половине полета стрелы, мычала корова, будто специально призывая на свою рогатую голову беду, но в колонне словно никто ничего не слышал.

Войска не собирались здесь останавливаться, а тем более идти в Последнюю Долину. Барс был прав, когда уговаривал, умолял старейшин отменить решение и не отправлять ополчение к Броду на Рубежной реке.

Барс даже готов был отказаться от знака вожака, если бы это могло повлиять на стариков, из умудренных опытом старейшин в одночасье превратившихся в толпу неумных крикунов.

Но ему сразу сказали, что он может и не идти, если струсил. Может остаться в своих Семихатках или вообще уходить в дикие земли, к своим любимым кентаврам.

Лучше пусть у ополчения вообще не будет предводителя, кричал Дарень из Моховки. Пусть свободные жители Последней Долины бьются за свободу каждый своей волей, вторил ему Старый Укор, все лучше, чем выполнять приказы труса…

Наверное, тогда и нужно было отказаться, встать с камня возле Очага Совета, бросить обезумевшим старцам что-нибудь обидное, выйти к людям и сказать, что… Ну хотя бы то, что он не верит в победу, что не хочет вести на верную смерть своих соплеменников, которых защищает уже почти десять лет. Может быть, нужно было показать свои шрамы, напомнить, как отбил почти сотню детей, захваченных работорговцами из диких земель, как день за днем сдерживал натиск кочевых, как неоднократно водил малую дружину в бой, как очертя голову бросался на зов самого крохотного хутора Последней Долины…

Может быть, это и помогло бы. Может быть.

Но он не ушел с Совета, не сорвал с себя серебряную цепь и не швырнул ее в огонь Очага. Тогда ему показалось, что еще есть надежда. Еще можно было спасти этих безумцев, даже вопреки их воле. Нужно было просто сдаться.

Это тогда, во время Совета, мальчишки, получившие надежду наконец-то совершить подвиг в настоящей битве, орали восторженно и размахивали оружием перед Домом Очага. А стоило им увидеть передовой отряд армии Востока… Всего лишь передовой отряд.

Ополчение собралось вовремя как никогда. Никто не припозднился, не отказался прийти, сославшись на каких-нибудь слизней, полезших вдруг из болот, или гарпий, прилетевших незнамо откуда. Отряды из деревень и одиночные бойцы с хуторов подходили к месту сбора один за другим, и Барсу оставалось только распределять явившихся по десяткам и сотням.

А потом — размещать эти десятки, в которых не насчитывалось десяти воинов, и эти сотни, в которых, дай бог, было по пять куцых десятков ополченцев. Самому себе ополчение казалось настоящим войском. Имелось даже почти две сотни конников, горделиво гарцующих перед недлинным строем ополчения, были лучники и пращники, и даже доспешная пехота.

Пожалуй, все эти три тысячи кое-как вооруженных поселян могли произвести впечатление на самую большую орду кочевых или справиться с набегом ополоумевших от весеннего гона молодых кентавров… Только предстояло им встретиться не с кентаврами, не с кочевыми, даже не с горными троллями, а с противником куда страшнее.

С Третьей армией Повелителя Востока.

Сколько Барс ни думал о том, за каким Хаосом понесло армию по Старому торговому тракту, так ничего придумать и не смог. От напуганных торговцев, изо всех сил улепетывающих на Запад, узнал только, что армия идет, что армия не щадит никого, кто пытается сопротивляться, что после себя армия оставляет руины и что на пройденные армией земли приходят имперские наместники, которые превращают бывших свободных поселян в подданных Благосклонного и Сокрушительного императора Востока.

Вот эти наместники и вызвали негодование старейшин. К набегам и нашествиям в Последней Долине относились с житейским спокойствием — так всегда было, так всегда будет. Только на памяти стариков трижды прокатывались по Последней Долине волны набегов, трижды приходилось уходить в леса и горы, один раз — прятаться почти целый год и даже пережить зиму в шалашах и пещерах, но всегда враг уходил. Не было в Последней Долине для чужаков ничего такого, за что стоило бы держаться.

Если бы не эти наместники… если бы не ужас старейшин перед налогами и прочими государственными поборами, от которых в свое время бежали предки… если бы не та стрела… Если бы…

Сразу после рассвета через Рубежную реку переправились дозорные, которых Барс накануне отправил на Восток. О том, что видели за рекой, дозорные рассказали только Барсу, но слишком взволнованными они выглядели, слишком страшным было то, что предстало их взору там, на Драконьей Пустоши.

Ополченцы сунулись к дозорным с расспросами, те отмалчивались, но это не успокаивало поселян, а тут еще черные дымные столбы, которые стали отчетливо видны на горизонте с восходом солнца. Десятки и сотни столбов — надгробных памятников над тем, что раньше было поселками, деревнями и хуторами Драконьей Пустоши. Местные жители селились прямо возле Старого торгового тракта, болота и дремучие леса не пускали в стороны, не давали расселиться шире.

Теперь за это пришлось расплатиться. За это и еще за гордость и глупость князя Драконьей Пустоши. Он даже не попытался вступить в переговоры, бросился во главе своей дружины на дозор Третьей армии, порубил полтора десятка наемников и погиб, натолкнувшись на конных латников.

— Нужно уходить, — сказал Дрозд, старший среди дозорных.

— Нужно, — кивнул Барс, глядя на дымы.

— Ты убоишься старейшин? — с пренебрежением усмехнулся Дрозд.

Он давно подбивал вожака послать к бесам жалкое блеянье старцев и взять власть в Последней Долине в свои руки. Князь Барс — хорошо звучит, частенько говаривал он у походного костра, и малая дружина хором подхватывала: «Слава князю Барсу!» — но всякий раз Барс одергивал Дрозда.

Тот был из пришлых, не до конца понимал, что простые и не особо умные жители Последней Долины умеют не только пахать свои не слишком плодородные земли и выплавлять плохое железо из руды своих скудных рудников. Они умеют ненавидеть, и тот, кто по глупости или недомыслию вызывал эту ненависть, имел всего два выхода — бежать или умереть.

— Я не боюсь старейшин, — медленно произнес Барс. — Я могу увести ополчение от тракта в глубь Долины. Тутошние хутора пожгут — плохо, но терпимо. Если что — всем миром отстроим. А если они пойдут за нами? Сам посуди, Дрозд, вот сейчас армия пройдет по тракту, и это значит, что припасы и еду они будут получать по нему. А вдруг мы сбрендим окончательно и в самый неподходящий момент им тракт и перережем? Как думаешь, такая прорва людей и лошадей сколько на подножном корму продержится? Неделю? День?

Дрозд вздохнул, соглашаясь.

— Что бы там ни болтали старейшины, — сказал Барс, — а пути у нас только два. Либо подохнуть, либо…

— И да славится наместник Барс? — со своей обычной усмешкой спросил Дрозд.

— А что, тебе так меньше нравится? И самое главное — я потом смогу взять наших стариков, собрать их и свозить в Драконью Пустошь, дать посчитать костяки вдоль дороги… Показать, что они готовили для себя…

— Ну что, я с тобой, ты же знаешь, — Дрозд оглянулся туда, где отдельным станом стояла малая дружина. — И парни — тоже.

— Вот и славно. Когда, говоришь, армия доберется сюда?

— А уже, — сказал Дрозд, вскакивая на ноги. — Вот, смотри!

Над лесом, что доходил до самой Рубежной реки, взлетели птицы. Густые темные стаи с криками носились над деревьями.

— Прикажи строиться. — Барс набросил на плечи плащ, неторопливо застегнул фибулу и медленно побрел к своему коню.

Спешить, в общем, было некуда.

Ополченцы с криками и руганью бежали к значкам своих сотен, расставленных еще с прошлого вечера у самой вершины холма как раз напротив брода. Кто-то споткнулся и упал, кто-то, неловко повернувшись, разбил древком копья нос своего соседа, кто-то отбился от односельчан и звал тоскливо и тревожно Медвежатовых… Только малая дружина развернула строй быстро и без суеты.

Конный отряд, появившийся из леса на песчаном берегу Рубежной реки, не показался ополченцам ни внушительным, ни опасным. Сотня-полторы конников рассыпалась редкой цепью по берегу, высматривая брод.

А что его было высматривать? Каменные столбы на той стороне и на этой указывали не только место брода, но и как высоко сейчас стоит вода. Весенний паводок уже сошел, кони переходили реку бродом, не замочив колен.

Кони у разведчиков были махонькие, степных кровей, да и сами всадники не отличались ни особой статью, ни очень уж устрашающим видом — щуплые, низкорослые, с темными обветренными лицами.

— Тю! — закричал какой-то голосистый лучник из первого ряда. — Полурослики на собаках скачут!

Ополченцы загоготали, засвистели, надсаживаясь, заулюлюкали.

— Если кто стрелу пустит или пращой баловаться без приказа начнет — лично в клочья порву, — громко сказал Барс сотникам. — Идите к своим и каждому втолкуйте — только по моему приказу. Все рог малой сотни слышали? Вот по его двукратному сигналу — стрелять, по троекратному — вперед напуском, а если один раз, с переливами, то отступаем…

Сотники бросились в строй, крича и раздавая подзатыльники с пинками молодняку, вошедшему в раж и не желающему замолчать и выслушать волю предводителя ополчения.

А конные разведчики императорской армии на весь этот крик внимания не обратили. Осмотрев берег и каменные столбы, конники развернулись лицом к броду.

— А езжай сюда, косоглазый! — крикнул ополченец. — Уж мы тебя так приветим, что глазки-то на всю ширину откроются…

— Слышь, малыш! — подхватил второй. — Шишку в задницу хочешь? Очень от косоглазия способствует!

Можно было приказать, чтобы заткнулись. А можно было дать возможность выкричаться. Все равно, когда из леса к воде потекла сплошная масса закованных в сталь конников — гигантов на громадных, специально выведенных конях, крики и смех в рядах ополчения разом стихли.

И улыбки с загорелых лиц словно кто разом смахнул.

Конники, не останавливаясь, вошли в воду, не спеша, но и не мешкая, двинулись к противоположному берегу. Поверхность воды вскипела под ударами сотен копыт.

Над отрядом развевалось знамя с зеленым драконом. Барс вздрогнул, вспомнив, на что способен в бою легион Зеленого Дракона. И еще вспомнил, что в легионе — полторы тысячи опытных, закаленных годами боев воинов, укрытых сталью и защищенных магией.

— Дрозд! — окликнул Барс.

— Да! — громко ответил тот и добавил тихо, подъехав на коне поближе. — Что прикажет господин наместник?

— Рот закрой, — отрезал Барс. — Я сейчас поеду к ним… А ты… ты смотри, чтобы никто из селян…

— Я уже предупредил наших, присмотрим. Не сомневайся, — Дрозд поклонился с усмешкой. — Твоя милость…

Барс тронул шпорами коня и выехал из строя.

До реки как раз был один полет стрелы. Барс не хотел боя, собирался сделать все, чтобы избежать его, но место для ополчения все равно выбрал правильное. Стрелы его лучников с холма аккурат ложились на брод, а с того берега, с низкого берега Рубежной реки, не всякий лучник и не из всякого лука мог достать ополченцев на холме.

Барс медленно ехал навстречу легиону Зеленого Дракона, широко разведя руки в стороны жестом, ясным и понятным каждому воину. Он не желает боя, он хочет говорить. Десять тысяч ополченцев не смогло бы сделать того, что сделал Барс: легион замедлил шаг, конники разъезжались в стороны, как только выбирались на сухую землю.

Могло показаться, что каким-то неведомым колдовством воздвигнута перед ними невидимая стена, и о стену эту расплескалась волна живой стали.

Забрала на шлемах Драконов были опущены, но копья все еще подняты вверх, а мечи оставались в ножнах.

Барс проехал половину расстояния от холма до реки, остановил коня и снял шлем.

Так требовал обычай войны: можно попросить разговора, можно дать понять противнику, что хочешь договориться, но без его разрешения приблизиться к строю нельзя.

Теперь оставалось только ждать.

Строй Драконов расступился, и навстречу Барсу выехал облитый сталью гигант с треугольным флажком на копье. Приблизившись к неподвижному Барсу, левой рукой медленно поднял забрало на шлеме.

— Ты хотел говорить? — громким голосом спросил Дракон.

«Да», — хотел ответить Барс. Одно короткое слово. Всего один выдох, но даже для этого ему не было отведено времени.

Стрела с наконечником, выкованным в Последней Долине из местного железа, никогда не смогла бы пробить доспех Дракона. Мягкий металл размазался бы по полированному сплаву доспеха, смялся бы в комок, но стрела, вылетевшая откуда-то из-за спины Барса, ударила Дракона в незащищенное лицо.

Барс даже не заметил, как она ударила.

Один миг — и из глаза конника уже торчит древко с оперением: Дракон умер сразу, длинная стрела пробила через глазницу ему голову до самого затылка.

Барс выронил свой шлем.

Дракон умер, но остался неподвижно сидеть в седле. У них были особые седла, приспособленные для таранных копейных ударов. И, наверное, Драконы не сразу поняли, что один из них убит. Они видели, не могли не видеть полета стрелы, но что для их брони одна стрела, если легиону случалось прорываться сквозь град арбалетных болтов и выдерживать обстрел из баллист и катапульт.

Сзади кто-то заорал, надсаживаясь. Кажется, это был Дрозд, но что именно он кричал, Барс не понял. Не разобрал из-за грохота крови в ушах.

Это смерть, понял Барс. Смерть всех, кто стоит у него за спиной, всех, кого старики прислали к реке на убой. Смерть Последней Долины.

Копье в мертвой руке Дракона качнулось и стало медленно заваливаться набок.

Барс рванул повод, разворачивая своего коня, безжалостно ударил его шпорами и поскакал на вершину холма.

Дрозд выволок кого-то из строя лучников, толкнул его, повалил на колени и широким взмахом меча снес голову — кровь выплеснулась на траву, обезглавленное тело рухнуло вперед, дергая руками и суча ногами.

Бессмысленно. Теперь все это бессмысленно.

Легион не прощает. У них на знамени это вышито как девиз — легион не прощает.

А тут — подлость, которую не оставил бы без наказания даже отряд наемников. Ни одна разбойничья шайка никогда не опустилась бы до такой подлости, как убийство во время переговоров.

— Рогач! — взревел Барс, понимая, что все, что исправить больше ничего нельзя, что теперь можно только умереть прямо здесь, не побежав и не потащив за собой мстителей в Последнюю Долину. — Двойной сигнал!

Взревел рог — раз и еще раз.

Защелкали тетивы по кожаным наручам, стрелы с шорохом взлетели, и через мгновение будто град обрушился на Драконов. Частый стук металла по металлу сливался в сплошной грохот, словно обезумевший кузнец, десяток кузнецов, сотня — торопливо били по наковальням. Били-били-били…

Строй Драконов был неподвижен. Только двое из них, не обращая внимания на удары стрел, медленно подъехали к убитому, один из них взял коня под уздцы, а второй подхватил выпавшее на землю копье. Так же, не торопясь, Драконы вернулись в строй.

— Прекратить стрельбу! — крикнул Барс.

Прекратить-прекратить… — подхватили сотники и десятники. Грохот стих.

Наступила тишина.

Только фыркали кони малой дружины.

— Дрозд!

— Я.

— Что ж ты так?..

— А бес его знает, как он умудрился… Пацан совсем, из Трушинских, его отец еще с нами на дальнее стойбище ходил. Помнишь?

— Помню.

— Я на скрип лука обернулся, а он, даже почти не целясь, навскидку… так быстро…

— Ладно, чего там… Значит, смотри… Сейчас нас будут убивать. Ты это понимаешь? Не побеждать, а убивать. Пленных не будет, понимаешь?

— Понимаю, чего тут…

— Значит, дружину, когда все начнется, потащишь на левый край, и чтобы ни одна душа даже не вздумала в Долину бежать… Держать и не пускать. Иначе я мертвый тебя найду и порву, ты меня знаешь, я свое слово…

— Да знаю я, знаю… — отмахнулся Дрозд. — Только вот я еще думаю, когда совсем уже все будет, я, пожалуй, ударю с теми, кто уцелеет, во-он туда, к дальнему лесу, в сторону от Долины. Может, кто в суматохе и спасется?

— Например, ты? — спросил Барс.

— А хоть бы и я?! — с вызовом ответил Дрозд. — Не ты же?

Со стороны реки послышался звук трубы — не глубокий чистый звук меди Драконов, а хриплый, словно надтреснутый.

— Я так думаю — загонщики пожаловали, — вздохнул Дрозд и протянул руку предводителю. — Ты бы хоть шлем какой-никакой надел…

— И так сойдет. — Барс пожал руку Дрозду. — Если вернешься в Долину, там постарайся что-то придумать вместо меня… Тяжко будет мужикам…

— Постараюсь. А тебе нужно было князем становиться, точно тебе говорю. Сейчас бы всего этого — не было бы…

— Ты так думаешь?

— А какая разница, что я думаю… Тут до полудня бы дожить…

До полудня Дрозд не дожил.

Вначале из-за строя Драконов в обе стороны широкой дугой хлынули стремительные степные конники, охватывая строй ополчения.

Дважды, не дожидаясь команды Барса, взревел рог дружины, и стрелы ударили по степнякам. У тех не было доспехов Дракона — обычно они полагались на свою скорость, — но в Последней Долине с малолетства приучали стрелять именно по быстрой мишени. Кентавры были куда как быстрее любого человеческого конника.

Стрелы выбивали всадников из седел, поражали лошадей в головы, заставляя падать, переворачиваться через голову. Те из степняков, кому удавалось подняться невредимым, оказывались под копытами несущихся следом и снова падали, оглушенные и изломанные…

Крик, пронзительный визг бьющихся в агонии лошадей, хруст костей, предсмертные выкрики и вопли ярости…

Но ни одна стрела не полетела в ответ до тех пор, пока кольцо вокруг холма и ополчения не было замкнуто.

— Щиты! — крикнул Барс, услышав сигнал трубы степняков.

Но щиты были не у всех.

Легкие тростниковые стрелы падали на строй ополчения, прореживая его, как град выбивает целые полосы во ржи.

Поселяне закричали от бессильной ярости, но не побежали — каждому из них случалось попадать под стрелы, и не раз, когда кентавры или кочевые вламывались в Последнюю Долину. Но никогда им не случалось попасть под такой частый дождь из стрел. Щиты, поднятые над головами, через несколько мгновений превратились в ежей, тела убитых и умирающих ополченцев были утыканы стрелами.

Барс спрыгнул с коня, хлопнул его ладонью по крупу, отгоняя, и побежал к дружине, прикрываясь щитом.

Несколько стрел пришпилили край его плаща к сухой земле, Барс рванулся, расстегнул фибулу и сбросил плащ. Он не заметил, как строй Драконов медленно сдвинулся с места и пошел вперед, растягиваясь в стороны.

Он почувствовал, как содрогается земля, оглянулся и увидел, что солнце отражается в склоненных к земле зазубренных наконечниках копий. Всего в нескольких саженях от первой линии ополчения. Вернее, того, что осталось от первой линии.

Драконы не атаковали на полном ходу, они не хотели просто смять и опрокинуть противника, они собирались убить каждого.

Строй дрогнул и рассыпался.

Селяне побежали, роняя оружие, бросились они в сторону Долины, к дому, но с той стороны были дружинники. Они гнали бегущих прочь, кричали, чтобы те бежали к лесу, к дальнему лесу, а ополченцы не понимали — зачем? Почему они не могут спастись в родных, знакомых местах?

Барс бросился наперерез бегущим, взмахнул мечом, отрубил по локоть руку крайнему, потом толкнул следующего вперед, схватил его за плечи, развернул и мечом распорол горло — так, чтобы все бегущие видели, чтобы эта кровь, это спокойное убийство испугало их больше, чем смерть от стрел или зазубренных копий.

Люди побежали к лесу.

— Вперед! — проорал Барс дружинникам, взмахнув рукой. — Прорвите кольцо к лесу!

Дрозд толкнул в бок Рогача, тот поднял рог к губам, просигналил один раз и рухнул, пронзенный несколькими стрелами сразу. Вот поэтому Барс для отступления всегда выбирал самый короткий сигнал.

Дружинники бросились вперед, вырвались из облака пыли, поднятого лошадьми Драконов и ополчением, броском преодолели расстояние до конных лучников и врезались в их строй.

Дрозду и еще троим не повезло — стрелы выбили их из седел. Или наоборот — повезло?

Тогда Барсу было недосуг размышлять. Он с остервенением пытался прорубиться сквозь сплошную завесу копий к Драконам. Или пытался заставить их нанести наконец смертельный удар, но тщетно.

Ему удалось перерубить два древка, но проскочить в брешь — не смог. Пеших ополченцев, по глупости или от храбрости не бросившихся на прорыв вслед за дружинниками, закололи почти сразу. Он слышал, как лезвие с хрустом вонзалось в живот ополченца — крик и чавкающий звук, издаваемый наконечником, выдирающим при обратном движении внутренности несчастного.

Раненых не добивали, не собирались прерывать их мучений.

Для Барса была уготована иная судьба. Он понимал это и попытался схитрить. Сделав вид, что хочет поднырнуть под нависшие копья, он стремительно изменил направление броска и полетел прямо на острия. Не допрыгнул он всего чуть-чуть, успел даже улыбнуться с облегчением, но зазубренная сталь вдруг ушла к земле, и он грудью и лицом ударился о древки.

Дыхание пресеклось, Барс захрипел и упал на колени.

На него навалились сзади. Он сумел встать на ноги, выпрямиться и отшвырнуть двоих насевших сзади степняков. Рванул из-за голенища нож, воткнул его в живот ближайшего, развернулся ко второму, тот попятился, заслоняясь кривым клинком.

— Давай! — закричал Барс, бросаясь на степняка.

Себе он это кричал или своему противнику, подбадривал себя или просил, умолял того о смерти — ни тогда, ни впоследствии, когда появилось время для размышлений, Барс понять не мог.

С нескольких сторон на него набросили арканы, растянули в стороны, повалили на землю. Ни на мгновение он не потерял сознания. Ни на крохотное мгновение.

Его подхватили на руки и отнесли на вершину холма.

Битва уже стихла. Да и не битва это была, а бойня.

Он видел, что кто-то из ополченцев все еще пытается добежать до леса, конные лучники на скаку расстреливают бегущих, а остатки малой дружины — его дружины — пытаются хоть как-то задержать противника, бросаются в атаку, теряя людей, отступают, снова теряя людей…

Барс даже испытал что-то похожее на гордость за своих дружинников. Успел испытать, прежде чем пришла боль.

Двое степняков быстро вырыли глубокую узкую яму на самой вершине холма. Откуда-то принесли бревно в три человеческих роста и толстую длинную доску.

Строй Драконов окружил холм.

Торопливо застучали топоры, но Барс поначалу не видел, что для него готовится, а когда понял — пугаться было уже поздно.

Его повалили на сколоченный крест, растянули в стороны руки. Он бы и сам подставил их, но ему не дали шанса проявить последнее мужество. И вправду, что ожидать от человека, подло убившего во время переговоров? И пусть это сделал не сам Барс. И пусть все видели, что стрелявший был казнен своими же — все это ерунда. Предводитель несет ответственность за своих людей. За каждого. И каждый несет ответственность за своего предводителя.

Все честно, подумал Барс.

Для него на свете оставалось важным только одно — не закричать.

Он не смог отговорить старейшин. Он не смог предотвратить резню. Он даже предать Долину ради ее спасения не смог. И умереть не смог в бою. Значит… Значит, он должен суметь не закричать.

И это было непросто.

Острие массивного четырехгранного гвоздя коснулось внутренней стороны его правой руки, чуть повыше запястья. Коснулось осторожно, будто палачи боялись причинить боль слишком рано.

Барс почувствовал, как острие прокололо кожу. По гвоздю еще не ударили обухом боевого топорика: степняк лишь осторожно направлял гвоздь между костями руки. Барс краем глаза увидел сосредоточенное выражение лица своего палача и торопливо поднял взгляд вверх, к небу.

Даже полдень еще не наступил, подумал Барс.

Гвоздь пропорол кожу, пошевелился в ране, нащупывая промежуток между костями.

Солнце светило Барсу прямо в глаза, было неприятно и больно. Потекли слезы, и Барс торопливо закрыл глаза.

Удар, грани гвоздя скрипнули о кость. Двумя ударами степняк загнал гвоздь сквозь руку в доску и перешел к левой руке.

«Не больно», — прошептал Барс. Когда копье в позапрошлом году пропороло ему бок — было гораздо больнее. А когда пять лет назад ударом дубины орк из приблудившейся шайки сломал ему правую руку, то было гораздо больнее…

Второй гвоздь прибил левую руку к перекладине.

С Барса быстро стащили сапоги, положили ноги одна на другую в щиколотках, но одним ударом пробить обе ноги не получилось: гвоздь скользнул в сторону, разрывая плоть.

«Не больно», — прошептал Барс, чувствуя вкус крови из прокушенной губы. Совсем не больно.

Гвоздь выдернули, приставили еще раз и теперь забили.

Вот когда крест подняли и его нижний край опустили в яму, вот тогда больно стало по-настоящему. Но Барс не закричал.

Крест повернули лицом к Старому торговому тракту.

Барс видел, как Драконы медленно объехали холм и двинулись по тракту на запад. За ними — конные лучники, наскоро сложив холм из своих товарищей, погибших в бою. Один из всадников задержался, протянул руку к мертвецам, с его пальцев сорвалась невидимая в солнечном свете молния, и громадный погребальный костер вспыхнул у подножия холма.

Все-таки мы не просто так погибли, подумал Барс, попытался посчитать, сколько было убито степняков, сбился несколько раз, прежде чем сообразил, что в любом случае это намного меньше, чем три тысячи его ополченцев, чьи тела были разбросаны на холме и вокруг.

У него было время, чтобы понять, что это его товарищам повезло. Что и Дрозд оказался счастливчиком, и Рогач. И вечному неудачнику Перстню, которого прикололи к земле двумя копьями, на самом деле повезло. Хоть он и не сразу умер, а еще почти до самого конца дня стонал и скреб пальцами по земле.

К закату он уже умер, а Барс все еще был жив.

Было трудно дышать, суставы на плечах вывернулись, грудь сжалась, и каждый вдох давался с трудом. Прилетели мухи. Потом — птицы.

Ворон попытался клюнуть Барса в лицо, но тот плюнул, и птица, обиженно каркнув, улетела. Тогда у Барса во рту еще могло набраться слюны на плевок.

Стемнело, из лесу пришли трупоеды, Барс не видел их, только слышал, как они рвут мертвую плоть и грызут кости. Какая-то небольшая тварь попыталась достать Барса, но не допрыгнула, скрипнув когтями по бревну.

Странно, но Барс смог уснуть. Или просто забылся, устав от боли?

Когда он открыл глаза, солнце уже снова встало. Черных дымов над Драконьей Пустошью уже не было — то ли уже все выгорело, то ли погасили.

У большинства тел, насколько мог видеть Барс, были объедены лица. Некоторые мертвецы были разорваны почти на куски.

Это не страшно, подумал Барс. Было бы гораздо хуже, если бы мертвецы встали. Он в юности участвовал в битве на Проклятом поле и сам видел, как в ночь после битвы мертвецы встали и набросились на живых. И был одним из немногих, кто смог тогда выжить.

Он снова терял сознание и снова приходил в себя. Птицы, обожравшиеся мертвечины, уже не взлетали: тяжело переваливаясь, они бродили от трупа к трупу, выбирая кусочки повкуснее.

К вечеру пошел дождь, Барс попытался поймать хоть несколько капель, но не мог поднять голову — затылок упирался в бревно. Капли били его по лицу, стекали по щекам, а он мог только слизывать влагу с губ.

Третий день наступил внезапно, без ночи. Солнце только-только коснулось горизонта на западе, как вдруг снова оказалось на востоке и медленно, очень медленно, поползло вверх по небосводу.

А войска все шли и шли по Старому торговому тракту, мимо холма, мимо креста на холме и мимо человека на этом кресте. Никто даже не подошел к кресту, не поинтересовался, кто же именно оставлен здесь умирать.

К полудню третьего дня Барс понял, что мимо него идут обозы. Громадные быки тянут осадные орудия на массивных деревянных колесах, пастухи гонят стада коров, отары овец и коз.

Сплошным потоком в три ряда шли фургоны с полотняным верхом, из них выглядывали женщины и дети, но и они не подошли к Барсу, хотя он так надеялся…

Он не хотел просить воды или спасения. Он мечтал только о смерти. Разве это так трудно — просто ткнуть ножом в сердце? Или перерезать горло? Он бы обязательно выполнил такую пустяковую просьбу. Он бы — выполнил.

Он моргнул, и дорога опустела. Только пыль осторожно опускалась на камни древнего тракта. Пыль устала висеть в воздухе. Пыли очень хотелось спать. Пыли не суждено умереть, ей повезло еще меньше, чем Барсу — ему осталось жить совсем немного. Мало кто, распятый на кресте, проживает три дня. Только очень упорные и сильные проживают дольше. Самые сильные и самые упорные. И самые невезучие.

— А он еще жив, — услышал Барс и попытался открыть глаза.

Солнце до половины опустилось за горизонт, и тени стали длинными.

Вокруг креста белели голые кости, лишь кое-где покрытые клочьями почерневшей плоти.

— Он смотрит! — произнес тот же голос.

Женский голос. Девичий.

Веки присохли к глазам и не могут подняться, с ужасом подумал Барс. Он заставит их подчиниться… Он заставит… Он умеет добиваться своего.

Ну? Открывайтесь… Открывайтесь… пожалуйста…

Три всадника поднялись почти на самую вершину холма. На крупном вороном жеребце — молодой человек не старше двадцати пяти… Или даже младше. В кольчуге, со щитом и полуторным мечом у седла.

Глаза Барса видели плохо, перед ними плавал туман, смазывая черты. Второй мужчина, гораздо старше, на лошади попроще… в одежде скорее торговца, чем воина — бурая куртка с капюшоном, серые штаны и высокие кожаные сапоги. И, кажется, знакомое лицо.

И девушка в темно-зеленом мужском костюме, по-мужски сидящая в седле. Овальное лицо обрамлено длинными волнистыми светлыми волосами.

Барс напряг глаза, но черт лица рассмотреть не смог.

— Он смотрит, — сказала девушка.

— Да, милая, — ответил молодой человек. — Он еще жив. Казнь на кресте подразумевает именно медленную смерть от удушения… обезвоживания… боли…

— И безысходности, ваша милость, — сказал пожилой мужчина, подъезжая к кресту поближе. — А я его знаю, ваша милость… И вам про него рассказывал. Вот глазливая у меня натура. Если чего-то, значит, захочу, то молчать об том нужно, как покойнику. Или немому. В прошлом годе в своих вещах рылся, смотрю — куртец старый кожаный. Я про него совсем забыл, а он в мешке остался. Вот я подумал тогда, что, стало быть, как обновка у меня выходит. Давно ненадеванное — все одно что новое. Мне бы и промолчать, а я нет, возьми да и ляпни Стряпуну, что повезло мне, значит, и курточка-то как раз к морозу кстати подвернулась. И что? На следующий день господин наместник изволил на феникса охотиться, а тот, не будь дурак, огнем пылкнул, мой мешок и обгорел. И ведь досада: все остальное уцелело, а куртка, на которую я уже надеялся, — в пепел. Ну, там еще десятка три егерей вместе с его милостью господином наместником на дым ушло, из ловчих, почитай, только я да моя лошадь и уцелели…

— Ты сказал, что знаешь его, — напомнил его милость.

— А таки знаю, — мужчина встал в стременах, лицо его оказалось почти на уровне лица Барса. — Барс это, вожак малой дружины. Я вашей милости про него рассказывал, а вы изволили сказать, что обязательно с ним повидаетесь, как только в Долину прибудете. Вот и повидались… Извини, Барс, доброго дня я тебе не пожелаю, да и здравствовать тебе сейчас не сподручно. Умираешь ты, парень… А жаль… Не узнал меня, что ль? Я торговец, зовусь Коготь… Да ты меня с караваном малым до Дикой речки сопровождал и обратно.

Барс пошевелил губами. Запекшиеся губы треснули, по подбородку потекла кровь.

Коготь тяжело опустился в седло и отъехал в сторону.

— Он, наверное, хочет пить, — сказала девушка.

Коготь быстро глянул на нее и отвернулся.

— Милый, давай дадим ему воды? Или даже лучше — у меня во фляге есть вино, — девушка сняла с луки седла деревянную флягу, обтянутую сукном, и встряхнула ею. — Вот. Коготь сможет дотянуться до его губ?

— Хорошо, милая, — молодой человек взял у девушки флягу. — Ты езжай к обозу, скажи капитану Картасу, чтобы он поворачивал направо, во-он сразу за тем холмом. Мы тут задержимся немного, а потом вас догоним. А ты проследи, чтобы твои девушки не разбрелись, как позавчера, по лесу за цветами… Хорошо, Канта?

— Слушаюсь, ваша милость, — девушка отсалютовала молодому человеку, тронула бока своей лошади шпорами и помчалась к подножию холма.

— Я надеюсь, ваша милость, вы не собираетесь поить беднягу вином? — спросил Коготь.

— Я похож на палача? — с брезгливыми нотками в голосе осведомился молодой человек.

— Зачем палач? Тут и просто добрый человек справится… — Коготь снова подъехал к кресту. — Парень не пить хочет, парень умереть желает, я так понимаю… Может, ваша милость, я его быстро по горлу чикну, и поедем себе? А ее милости скажем, что напоили беднягу, можно сказать, осчастливили… А? Может, и мне в мой смертный час кто такую же милость окажет? А, господин наместник?

Наместник?

Барс встрепенулся, перед глазами на мгновение прояснилось. Наместнику было чуть больше двадцати. Сильные волевые черты лица, широкие плечи… Спокойный голос, властный тон человека, уверенного в своем праве повелевать.

— Значит, это с ним ты советовал мне договариваться? — спросил наместник.

— С ним, ваша милость.

— Значит, и мне, и ему не повезло… — с искренней грустью в голосе проговорил наместник. — Он и раньше был таким… худым?

— Да что вы, ваша милость? Тут только половина от него, считай, и осталась. Притом меньшая. Так что — ножичком?

— Нет, — спокойно ответил наместник тихо, но так, что даже Барс понял — спорить с ним бессмысленно. — На кресте — значок. Прямо над головой этого… Барса. Видишь?

— Не слепой, чай, вижу, — с обидой ответил Коготь. — Дракон зеленый, и что?

— А это значит, что крест и то, что на этом кресте, — собственность легиона Зеленого Дракона. И никто не имеет права нарушить эту дарованную императором привилегию. А всякий нарушитель теряет право на защиту и становится законной добычей Драконов.

— Ну, нет так нет, — легко согласился Коготь. — Что он мне — брат, сват или, упаси Светлый Владыка, сын? Так, жизнь когда-то спас… Ну и что с того, если разобраться? Спас и спас. Вы вот что, ваша милость, вы езжайте за ее милостью да обозом, а я тут осмотрюсь и за вами… Гляну, как тут оно…

— Коготь… — тихо сказал наместник.

— Я тут, конечно, бывал, и не один раз, но только нелишне еще разок глянуть… Там вот омут такой неприятный… Пока люди здесь жили да без покойников, так оно и ладно было, а вот как здесь столько народу погибло, так в том омуте теперь…

— Сотник Коготь! — стальным голосом отчеканил наместник. — Вы действительно полагаете, что сможете меня обмануть? И надеетесь, что наместник, представитель власти императора в этой провинции, позволит вам нарушить императорские законы?

— Нет? Не позволит? — Коготь наклонился к самой шее своего коня и посмотрел на наместника снизу вверх.

— Ты же его добить хотел, Коготь.

— Добить… А если и добить? А если хотите начистоту, ваша милость, то вам бы его самому нужно было бы снять с креста, на белых ручках своих до самой Последней Долины и отнести. И своему лекарю строго-настрого приказать, чтобы тот бедняге жизнь возвернул. Вот так я вам скажу, ваша милость! По-стариковски да по-честному, как вам никто больше и не скажет.

— Ну, ты же понимаешь, что я никогда не смогу так поступить…

— Не понимаю, ваша милость! — выкрикнул Коготь так резко, что вороной жеребец наместника мотнул головой и шагнул в сторону. — Вы же наместник! Вы же хотите настоящим наместником быть, а не абы кем.

— Да, — наместник успокоил жеребца, похлопав его ладонью по шее. — И что?

— Ничего, ваша милость! Я уж не знаю, чего у них тут вышло, за каким бесом их Хаос в бой попер, только теперь вам придется всю Последнюю Долину от диких земель защищать, да дорогу от Рубежной реки до самого Нагорья, да леса здешние как-никак чистить, да за рудниками приглядывать… Вы это на самом деле собираетесь моей сотней управиться да сотней болванчиков капитана Картаса? Или свою личную охрану в дозор да в провожатые к обозу пошлете?

— Пошлю, если будет нужно. А если будет нужно, то и сам…

— И супругу свою…

— Коготь!

— Да молчу я, молчу, ваша милость. Велено подыхать — пусть подыхает. Только и вы имейте в виду, ваша милость, что вот тут, вдоль тракта, таких крестов тысячи сейчас вкопали…

— Кто вкопал?

— Да вы, ваша милость, и вкопали. И на крестах тех оставшиеся жители Долины, арбалетчики Картаса, мои парни, я сам и вы, простите, с супругой, с краешка. И всем нам помирать, только не три дня, как Барсу, а чуток дольше. И похуже. Такое мое мнение. Хотите — в глотку мне его забейте, хотите в спальне над кроватью приколотите вместе с языком. — Коготь махнул рукой, поклонился Барсу и поехал прочь.

— Я не могу, — сказал наместник, оставшись перед крестом в одиночестве. — Я понимаю, что он прав. Я понимаю, что для всех — это было бы правильно. Но это будет нарушением закона. А он не может быть нарушен. Не может — ни при каких обстоятельствах. Ничто не может послужить оправданием для отступления от закона. Если хотя бы в мелочи… из самых лучших побуждений я преступлю закон… или закрою глаза на его нарушение, то это будет значить, что… Будет значить, что я… Я не могу так поступить. Не имею права.

Наместник тронул коня и скрылся в темноте, которая уже заполонила все вокруг.

Сволочи, подумал Барс… И этот мальчишка, и тот старик… Один не может нарушить закон, а второй… второй что, не мог привстать в стременах и ударить ножом? Всего один удар, он ведь умеет.

Барс вспомнил его, только тогда сотник Коготь выдавал себя за купца, лазил по Последней Долине почти все лето, а к осени собрался вести караван в дикие земли, нанял Барса и его людей. Так очень даже уверенно купчина тогда у Дикой речки отмахивался ножиком во время ночного нападения речных разбойников. Троих положил. А тут мальчишки испугался… Да чтоб тебе пусто было… Чтоб в твой смертный час и тебе так же помогли, как ты помог мне…

Барс закрыл глаза.

Уснуть. Уснуть и не проснуться. Должна же в этом мире быть какая-то… если не справедливость, то хотя бы жалость…

В небе медленно плыли две луны. Еще несколько дней, и останется только одна. И наступит лето. А он обещал младшему брату, что пойдет с ним в начале лета за перьями зоревых птиц.

Ну тут уж пусть Котенок простит.

И за то простит, что с собой его старший брат на битву славную не взял, а отправил к кентаврам, чтобы от имени старейшин позвать в ополчение, а от имени Барса запретить им туда даже появляться.

А могли кентавры переломить бой? Конных лучников они бы точно выбили, да и доспехи Драконов для стрел кентавров не такие уж и непробиваемые… Окружения бы не получилось, Драконам пришлось бы вылавливать ополченцев по одному, отступали бы кентавры через Долину и привели бы Легион как раз за собой… Так что прав Барс, как бы потом это ни назвали поселяне — предательством или подвигом. Прав.

От таких мыслей даже боль отступила. И даже на несколько мгновений жить захотелось. Вернуться в Долину, найти Дареня и Старого Укора, взять за кадыкастые глотки да спросить, отчего это они в одночасье такие вдруг воинственные стали, отчего послали соплеменников своих на верную смерть? И чуть не погубили всех жителей Долины?

Как же так вышло, что старцы, у которых невероятно трудно было выпросить разрешение на самую малую и недалекую вылазку, которые даже на прямые оскорбления соседей норовили большей частью ответить укорами да уговорами, вдруг возомнили, что можно сражаться против войск императора и победить?

Сейчас, на грани смерти, Барс вдруг понял, что все время последнего совета он был словно в каком-то угаре, воздух вокруг него будто струился, мельтешил перед глазами, не давая сосредоточиться и понять: вот сейчас возле Очага совершается вовсе даже не глупость и не ошибка, а преступление. Предательство. И предатели — самые уважаемые жители Последней Долины.

Если бы он мог…

Если бы ему кто-нибудь — пусть бог, пусть демон — даровал жизнь… Не жизнь, нет, всего несколько дней. Месяц. Он бы нашел старцев, заставил бы их все рассказать, объяснить людям Долины, ради чего все это было сделано.

Старики. И еще… Еще…

Парень с Трушина хутора… Это он пустил стрелу, когда еще все можно было остановить.

Барс вспомнил хлюпающий удар. Стрела пронзила глаз Дракона. Они находились друг против друга. Барс — между Драконом и ополчением. И все-таки стрела попала. Почти на пределе дальности, в мишень не больше ладони.

Навскидку стрелял, напомнил Дрозд, подойдя к кресту. Я на скрип лука оглянулся, а он выстрелил… Быстро…

«Я помню», — сказал Барс Дрозду. «И толку? — спросил Дрозд, который и при жизни не упускал возможности поспорить с вожаком. — Моим пацанам с того что? Не, ты все правильно решил, когда приказал поселян в Долину не пускать, но ведь обидно, что мы все подохли, а та тварь, которая все это устроила, — еще жива… Тебе не обидно?» — «Обидно…» — «Еще скажи, что если бы ты мог…» — «Если бы я мог…» — «Знаешь что?..» — спросил Дрозд, усмехнувшись. — «Что?» — «Пошел ты в задницу со своими хорошими мыслями… Давай, подыхай скорее… Или еще лучше…» — «Что?» — «Выживи, Барс! Честное слово — трудно тебе, что ли?» — «Смеешься?» — «Точно тебе говорю — выживи. Нет для тебя места среди мертвых, слышишь? Нету! Вон, смотри, парни стоят, наши… И поселяне тоже… Видишь? Нет среди них для тебя места. И пока мы не разрешим — не будет. Ты должен…» — «Я хочу умереть…» — «Ты должен!»

И ночь тремя тысячами мертвых голосов пророкотала: «Ты должен!»

Боль пронзила все тело Барса — от кончиков пальцев до самого сердца.

— Я… — выдохнул Барс. — Я…

«Ты должен!»

— Я смогу, — выдохнул Барс.

— Вот и славно, — сказал кто-то над самой его головой.

Барс открыл глаза и не сразу понял, что с ним происходит. Он смотрел на звезды. И на обе луны, висевшие над трактом. И это значило, что он лежит на земле.

— Руки я тебе перевяжу, — сказал тот же голос. — У меня есть немного бальзама, я раны залью, но лучше бы тебе к опытному лекарю-травнику поскорее попасть.

— Я не смогу идти…

— Тебе кажется, что ты не сможешь идти, — поправил его голос. — Я думаю, что ты ошибаешься. Лежи, не дергайся, не пытайся доказать себе, что лишился сил окончательно. Подожди. Вначале — попей.

Фляга приблизилась к губам Барса, он почувствовал странный горьковатый запах, исходивший от нее.

— Не торопись, делай маленькие глотки. Ты же не хочешь захлебнуться? Потихоньку… — Тонкая, мерцающая в лунном свете струйка протянулась от фляги к губам Барса. — Вот, глоток. Еще один. Еще. Передохни. Твои ноги и руки я перевязал. С ногами немного хуже — прилила кровь, еще эта рваная рана… Уже и прибить толком человека к кресту не умеют. Раньше все делали чисто и аккуратно. Палач — это не тот, кто любит убивать, а тот, кто делает это строго по приговору, так, чтобы наказание было не меньше и не больше приговора. А иначе это уже не палач, а судья, выносящий и изменяющий приговоры. Тебя приговорили к распятию — прекрасно. Ты, наверное, заслужил. Заслужил?

— Да, — прошептал Барс, с удивлением ощущая, что теплая волна прокатывается по его телу, заставляя ровнее биться сердце, прогоняя гнилостный привкус смерти с языка.

— Вот, заслужил, был приговорен… к распятию, так я понимаю?

— К распятию… — ответил Барс в полный голос. — К распятию.

— Ну а получил из рук недоумка что? Распятие, которое, кстати, можно было провести без этих гвоздей, а при помощи обычной веревки. А еще раны, потерю крови… И эту жуткую дыру на ноге, будто тебя демоны рвали… Тебя не приговаривали к пыткам?

— Нет… Не знаю… Мне не зачитали приговор.

— И еще одно нарушение, — радостно провозгласил голос. — Ты разве не знаешь, что наш Благосклонный и Разрушительный император в непостижимой милости своей повелел… сколько лет тому назад? Сейчас у нас весна? Первая пора двух лун… значит, повелел он это ровно пятьсот семьдесят восемь лет назад.

Барс осторожно тряхнул головой, ожидая, что мир закружится и рассыплется. Но ничего не произошло, и голос, говорящий странные вещи, тоже не исчез.

— Император повелел, чтобы всякий, осужденный именем его, а значит, всякий, кто подвергся наказанию от военных или гражданских имперских властей, перед приведением приговора в исполнение, обязательно услышал свой приговор. В противном случае приговор считается недействительным, а приговоренный — оправданным. Для повешенного или четвертованного с нарушением правил это, конечно, ерунда, а вот для его родственников, уходящих от конфискации имущества, очень даже неплохой выход. Сколь я народу так спас — тысячи. Так что можешь не бояться, а спокойно являться хоть в императорский дворец: никто тебя даже пальцем не тронет и не упрекнет за то, что ты остался живым. Еще пару глоточков. Давай…

Барс с готовностью открыл рот.

Странный спаситель совсем заболтал его, но то, что было сказано, отчего-то успокоило Барса, будто какой-то полузабытый закон мог защитить его от мести Зеленых Драконов.

— Глоток, другой… Хватит. Ты сам доберешься до Долины? — спросил спаситель.

— Доползу, — замешкавшись лишь на мгновение, ответил Барс.

— Вот и славно. А мне, понимаешь, туда нельзя… Пока ты на кресте висел, туда прошел отряд…

— Наместника?

— Нет, отряд наместника ты видел, наверное. Гартан из Ключей — человек молодой, но достойный.

— Я это понял.

— А вот когда ты вряд ли что-то мог видеть, с тракта в Последнюю Долину свернул отряд в серых плащах. Слышал о таких?

Барс почувствовал, как ледяные пальцы сжали его сердце.

— Служители ордена инквизиторов, — сказал спаситель. — Я не служитель Хаоса и не занимаюсь черной магией, но инквизиторы рано или поздно начинают испытывать ко мне не самые лучшие чувства. Так что будешь идти — двигайся осторожно. Инквизиторы предпочитают разбивать лагерь на вершинах холмов, на чистой местности.

— Я пройду, — сказал Барс и попытался встать.

— Не так быстро, герой! — засмеялся спаситель, и Барс почувствовал, как сильные руки подхватили его и поставили на ноги. — Постой, привыкни. Голова не кружится?

— Нет. Нормально…

— Вот и хорошо. Только имей в виду: до восхода солнца тебе в любом случае нужно добраться до места. То, что ты сейчас чувствуешь себя почти здоровым, — это иллюзия. Настой из плодов черного дерева — штука очень коварная. И тебе больше пить ее нельзя. Иначе — умрешь. Ты меня понял?

— Понял.

— Ладно. Ступай.

Барс оглянулся — под локоть его держал высокий худой старик с длинной окладистой белой бородой и длинными белыми волосами. В лунном свете изрезанное морщинами лицо выглядело странной маской, поврежденной временем. Будто старая глина потрескалась… Или темнота рвалась наружу из-под слоя обожженной глины.

— Запомни, — сказал старик. — Указ, по которому ты оправдан, называется «Сто третьим Указом о правах». Его упоминание должно быть в архивах нового наместника. Запомнил?

— Сто третий. О правах.

— Молодец. Ты должен попасть к лекарю до рассвета. Или хотя бы к тому, кто тебя сможет к лекарю доставить.

— До рассвета, — повторил Барс.

— Ступай, мне тоже нужно торопиться…

Барс двинулся с холма. Сделав несколько шагов, он спохватился, что не поблагодарил своего спасителя, оглянулся, боясь, что тот исчез, но старик все еще стоял у поверженного креста, только набросил на голову капюшон плаща.

— Как тебя зовут? — спросил Барс.

— А разве у нас есть имена? — спросил в ответ старик. — Все мы — всего лишь безымянные путники. И я путник, и ты.

— Спасибо, — Барс поднял руку над головой.

— Может, когда-нибудь отплатишь, — засмеялся старик. — Может, не мне, а кому-нибудь другому.

Барс сделал еще несколько шагов, под ногой хрустнула кость. Кто-то из ополченцев. Или из дружины.

Барс снова оглянулся на вершину холма — высокая темная фигура неподвижно стояла в свете двух лун.

На мгновение Барсу показалось, что в темноте под капюшоном горит голубой огонь. Словно два огненных глаза смотрят на Барса.

Барс отвернулся и пошел быстрее.

Он знал, что нужно спешить.

Он знал.

«Помни!» — многоголосый шепот настиг его, когда он уже пересек тракт.

«Я помню», — прошептал Барс.

Глава 2

Ночь выдалась безветренная и теплая, но с рассветом поднялся ветер — натянутое впопыхах полотно шатра оглушительно хлопнуло, Гартан вздрогнул, просыпаясь, и зашарил правой рукой возле постели, пытаясь найти кинжал.

Под руку попадались ремень, сапоги, одежда — все валялось на ковре кучей так, как они с Кантой бросили, торопливо раздеваясь. Долгие десять дней они не были вдвоем. Бесконечно долгие десять дней они были вынуждены довольствоваться торопливыми рукопожатиями, будто случайными прикосновениями, неловкими поцелуями в тот момент, когда вечно толкущиеся рядом с госпожой девушки, наконец, отвлекались на что-нибудь постороннее.

Они вместе с остальными будущими наместниками двигались в обозе Третьей армии императора Востока, и уединение было недоступной роскошью в переполненном людьми войсковом стане.

Чаще всего приходилось спать под открытым небом, только собирающиеся тучи давали повод ставить шатры, но тогда под их защиту набивались кучи народа, и даже семейные пары вынуждены были ночевать порознь — в мужских и женских палатках.

Гартан посмотрел на Канту, спавшую на его левом плече.

Они женаты три месяца, а он все не может насмотреться. Длинные светлые волосы рассыпались по мешку, служившему Канте подушкой. Глаза закрыты, но Гартан знает, что это самые прекрасные в мире глаза — голубые, с чуть заметным зеленым отливом. В глубине этих зелено-голубых омутов таились легкие, еле различимые золотистые искорки, вспыхивавшие ярче, когда Канта смеялась, и почти совсем исчезавшие, когда Канта грустила.

Гартан осторожно, чтобы не разбудить, погладил жену по обнаженному плечу. Пальцы коснулись белого рубца, который за полгода так и не исчез, лишь сделался чуть незаметнее.

Хорошо, если рана вообще заживет, сказал лекарь в отцовском замке. Такой удар мог убить несчастную девушку, добавил лекарь, отведя Гартана в сторону, чтобы раненая не услышала.

— Понимаете ли, Гартан… — сказал старый, убеленный сединами травник, лечивший — сколько помнил Гартан — всех обитателей замка и даже жителей окрестных поселков. — Тварь, напавшая на девушку, — не из этого мира… Она — порождение Преисподней… Ее дыхание, слюна, кровь — все пропитано ядом Хаоса. Одним своим присутствием такая тварь отравляет окружающий мир: там, где она проходит, погибает трава, единственная царапина от ее когтя на древесном стволе приводит к тому, что громадные пятисотлетние дубы превращаются в труху за месяц-два… То, что девушка не умерла от такой раны в первое мгновение, — невероятное везение; то, что рана заживает, — чудо вдвойне. Но я не знаю — и никто не знает, — к каким последствиям может привести все это… Известны случаи, когда женщина, только прикоснувшаяся к порождению преисподней, так и не смогла больше родить ребенка. А другая — рожала только мертвых детей… Я понимаю, что вы, как спаситель девушки, можете почувствовать некую… э-э… ответственность за ее дальнейшую судьбу… И хотел бы посоветовать вам быть осторожнее в своих чувствах… Вас должны вести не только честь и благородство, но и ответственность перед всем вашим родом, перед памятью ваших предков и судьбой потомков. Род Ключей…

— Вам отец приказал поговорить со мной? — сдерживая нарастающую ярость, спросил Гартан.

— Нет, — слишком торопливо ответил лекарь и отвел взгляд. — Не только он…

— Ваш врачебный долг? — дрожащим от гнева голосом спросил Гартан. — Забота о Ключах? О судьбах всей империи, которая захиреет без службы наместников из рода Ключей? Вы понимаете, что эта девушка спасла мне жизнь? Мне, будущей опоре империи, продолжателю рода? Если бы не она, на меня набросилась бы та тварь. На меня! Убила бы одним ударом, потом настигла бы девушку, а потом добралась бы и до поселка лесорубов, который был неподалеку… Девушка заметила ее и бросилась ко мне, чтобы предупредить. Хотя должна была бежать прочь или затаиться в траве… или просто умереть от страха… А она…

Гартан уже почти поравнялся с Мшистым дубом, когда услышал девичий крик, доносившийся со стороны вырубки. Девушка бежала в его сторону, что-то кричала, но сильный ветер гудел в верхушках деревьев, не давая расслышать, о чем именно девушка пыталась предупредить.

— Назад! — донеслось до Гартана, он оглянулся — сзади не было ничего опасного.

— Стойте!

Гартан натянул повод, Вулкан послушно замер, покосившись недовольно на своего хозяина.

Лес гудел, словно сотня волынок, деревья скрипели и визжали. Низкие тучи стремительно неслись над самыми верхушками деревьев.

Девушка бежала, ветер сорвал с ее головы платок и унес вверх, к тучам.

До Гартана ей оставалось всего с десяток шагов, когда что-то черное метнулось из-за деревьев ей наперерез. Девушка вскрикнула и упала, а Гартан, выхватив меч, пришпорил жеребца.

Тварь была небольшой, похожей на дикую кошку из Южных лесов, которую Гартан как-то видел в столичном зверинце. Только не шерсть покрывала ее тело, а плотная, мерцающая чешуя.

Увидев атакующего врага, тварь метнулась прочь от девушки, по дуге обходя всадника. Зверь испугался, подумал Гартан. Ни одно животное в этих лесах не отваживалось нападать на всадника, разве что зимние волки, но и те решались на это только от голода и всегда сбивались в стаю — не меньше десятка хищников.

Гартан на мгновение потерял тварь из виду, пытаясь рассмотреть, что там с девушкой; успел заметить, что светло-голубое платье ее залито кровью, но девушка вроде шевелится…

Тварь атаковала.

Удар пришелся на Вулкана. Когтистая лапа ударила жеребца по шее, разрывая плоть коня и ремни упряжи. Вулкан взвился на дыбы, заржал пронзительно, сделал шаг назад на задних ногах и, захрипев, рухнул на спину.

Но этого мгновения Гартану хватило, чтобы освободить ноги из стремян и спрыгнуть на землю. Мертвый жеребец упал в придорожные кусты, тварь зашипела, прижимаясь к земле перед новым броском; Гартан торопливо сорвал с себя плащ и намотал его на левую руку, не сводя взгляда со страшного противника.

Теперь черная бестия уже не казалась Гартану похожей на кошку, скорее эта была жуткая помесь крысы и рептилии. Оскаленная пасть источала слюну, голый длинный хвост с остервенением бил по угольно-черным бокам, словно тварь подгоняла себя, торопила с нападением.

Тварь прыгнула, и если бы Гартан остался стоять на ее пути, то неминуемо сбила бы его с ног. Но бросок пришелся в пустоту: хлестнув зверя краем плаща по морде, Гартан отскочил в сторону. Он хотел встать между девушкой, стон которой только что услышал, и черным воплощением смерти, готовящимся к новой атаке.

— Сюда, — пробормотал Гартан, покачивая краем плаща, — сюда, милая…

Тварь зашипела пронзительно и, мелко переступая когтистыми лапами, боком выбралась на дорогу.

Ветер толкал Гартана в спину, словно торопил его, требовал атаковать, не ждать, когда чудовище бросится на него, а ударить первым.

И это, возможно, спасло Гартану жизнь. С детства его учил отец, что никто не может заставить мужчину из рода Ключей сделать что-то, помимо его желания и воли императора. Никто и ничто. Даже ветер.

Тварь прыгнула вперед, но не взлетела в воздух, а скользнула по земле, отталкиваясь задними лапами и вытянув передние. Если бы Гартан сделал вперед хотя бы шаг, то не смог бы ни угадать, ни тем более остановить бросок чудовища.

Под удар передних лап твари Гартан подставил свой охотничий плащ и, почувствовав, как когти вонзились в плотную шерстяную ткань, быстрым круговым движением спеленал лапы плащом. Тварь хрипло взрыкнула, рванулась, но времени выпутаться у нее уже не было — Гартан наотмашь ударил ее мечом по шее. Удар отдался глухой болью в его руке и плече, словно пришелся по камню, но тварь взвыла, и это придало Гартану сил.

Еще удар — на этот раз по спине, недалеко от крестца. Тварь пронзительно взвизгнула, попыталась отскочить в сторону: плащ, уже почти превратившийся в лохмотья, все еще не давал ей свободно двигаться. Бестия неловко завалилась на бок, всего на мгновение подставив под удар свое брюхо.

Гартан успел ткнуть мечом. Лезвие вошло в живот почти без сопротивления, словно в брюхо рыбы. И, словно брюхо рыбы, Гартан вспорол живот твари одним широким движением меча, рванул рукоять и, подчиняясь скорее брезгливости, чем осторожности, отпрыгнул в сторону, избегая брызг черной крови.

Тварь рванулась, выбила освободившимися передними лапами меч из руки Гартана; тот попятился, выхватывая из-за пояса широкий охотничий кинжал, понимая, что короткий, в три ладони, клинок не сможет его защитить…

Но то была уже не атака твари, а ее агония.

Дождавшись, пока черное тело перестанет биться, Гартан, не выпуская кинжала из рук и не сводя глаз с мертвой твари, подошел к девушке, присел и, прикоснувшись пальцами к ее шее, нащупал слабо бьющуюся жилку.

Гартан вначале отнес девушку на руках в поселок лесорубов; потом, после того как рану на плече промыли и наскоро перевязали, отвез свою спасительницу в замок; две недели не отходил от ее постели, приносил ей воду, давал отвары лечебных трав, а теперь, когда она пришла в себя, когда уже могла отвечать на его вопросы — пусть кратко, пусть только «да» или «нет», — сердобольный лекарь смеет говорить о его долге перед родом Ключей?

Никто не смеет заставлять мужчину из его рода делать что-то против его желания, только воля императора.

Гартан ворвался в покои отца и сказал это, твердо глядя в его глаза.

Через месяц Канта выздоровела. Еще через месяц, к первому сезону Трех лун, Гартан предложил девушке стать его супругой, получил согласие, а к весенним праздникам сыграли свадьбу.

Все оказалось не так плохо, как поначалу опасалась мать Гартана. Канта была из старинного, хоть и обедневшего рода Стражей, так что ущерба чести Ключей не было, а то, что наследства за ней дать не могли — так Ключи никогда и не обогащались иначе, как через службу императору.

С раннего детства каждый мальчик из рода Ключей знал, что рано или поздно он будет призван императором на службу и станет наместником в провинции. Каждый мальчик из рода Ключей мог наизусть перечислить имена наместников из своего рода — всех, кто за последние пятьсот лет служили императору: и тех, кто покрыл себя славой, и тех, кто погиб на своем посту, защищая подданных и честь императора, и даже тех, кто был казнен за ошибки или по оговору.

Император знал, что Ключи не умеют предавать. Если перед ними возникал выбор между приказом императора и понятиями чести, Ключи не плели заговоров, не строили козней, они отправлялись в императорский дворец и говорили повелителю в лицо, что не могут выполнить его волю, предоставляя ему самому решать их судьбу, прекрасно зная, что император никогда не отменяет своих приказов.

Свадьбу сыграли скромную, гостей почти не было, только свои и немногочисленные родственники невесты. Через два месяца пришли два важных известия — первое от Канты. Она сказала, что, кажется, беременна.

И почти в тот же день в замок Ключей примчался гонец из столицы с приказом Гартану из рода Ключей вместе с женой отправиться во дворец.

Само по себе это еще ничего особого не значило. Сотни соискателей обычно толклись при дворе, но на этот раз все было серьезно.

В столицу был вызван командующий Третьей императорской армией, в спешке пополняли полки, нанимали варваров, привлекали отряды наемников. Все понимали, что готовится новое наступление на Запад, никто толком не знал, каким именно путем пойдут войска, но, судя по тому, что кандидатов на посты наместников новых имперских провинций вызвали несколько десятков, поход планировался дальний.

Гартан с Кантой даже не успели осмотреть столицу, пройтись по ее ремесленному кварталу, заглянуть в квартал союзников или в магический… На следующий день по прибытии они получили аудиенцию и даже удостоились нескольких слов из уст Благосклонного и Разрушительного. Вечером стало известно, что наутро армия выступает, еще через два дня оказалось, что Третья армия двинулась по Свободным землям, и новые провинции стали появляться одна за другой.

Будущие наместники и их жены, сидя у лагерных костров, с завистью смотрели, как их более удачливые соперники получали провинции всего в неделе пути от столицы; с некоторым замиранием сердец слушали, как парней и молодых женщин, еще вчера бывших практически никем, начинали именовать «ваша милость», и, скрепя сердце, махали руками вслед свежеиспеченным «милостям», которые во главе своих — своих! — отрядов отправлялись к новому месту жительства.

Первый раз Гартан мог стать наместником Черных болот, но супруга Вальтона из Карстена буквально на коленях умолила Канту уступить назначение своему супругу. До его родового замка отсюда было всего несколько дней пути, а это было очень важно для успешной службы. Он всегда мог рассчитывать на помощь родственников и, в случае опасности, укрыться у них.

«Мы же никуда не торопимся, — со смехом сказала Канта, удивительно спокойно переносившая тяготы похода. — Мы ведь путешествуем…»

Гартан уступил свою очередь и благополучно оказался почти в самом конце списка будущих наместников. Пришлось ждать еще почти месяц, прежде чем выпала очередная возможность. Провинция была богатой и почти не пострадала во время захвата, с юга она выходила к морю, с промыслом жемчуга и кораллов — Канту и Гартана стали поздравлять с удачей. Но тут захворала жена Астриса из Борхов — Уртина, — жар свалил ее в одночасье, и Астрису нужно было либо отстать от армии, либо готовиться хоронить молодую супругу.

Либо, как, посоветовавшись, решили Гартан и Канта, становиться наместником в этой провинции.

Астрис плакал, когда узнал о благородстве Гартана, клялся в вечной дружбе и в том, что обязательно, когда понадобится его помощь… Ты только скажи, друг!

— Хорошо, ваша милость, — ответил Гартан и поклонился.

Через пару дней стало известно, что жар у несчастной Уртины прошел так же внезапно, как и начался, что она весела и счастлива, обживаясь в новом дворце на берегу теплого моря.

На Гартана и его жену стали поглядывать с насмешкой, но быстро поняли, что те не притворяются, что им действительно все равно, где именно и когда придется нести службу. И даже если провинции им не достанется, то они и тогда не слишком огорчатся. Им было хорошо вдвоем. Даже в переполненном людьми и животными военном лагере.

Армия вышла на Старый торговый тракт, места пошли если не дикие, то, во всяком случае, негостеприимные: отряды, уходившие на разведку в стороны от тракта, возвращались не всегда, а если и возвращались, то ополовиненные в лучшем случае. Уцелевшие разведчики говорили о заболоченных пущах, в которых обитали ядовитые слизни, о гнездах гарпий, о логовищах жутких, невиданных тварей… Однажды перед самым закатом весь лагерь, все сотни тысяч людей, высыпали за ограду и смотрели, как на севере два дракона до самой ночи вились в небе, время от времени испуская огненные струи, то ли сражаясь, то ли исполняя брачный танец.

Перед самым вторжением в Драконью Пустошь к Гартану, прогуливавшемуся по лагерю, подошел пожилой мужчина в потертой одежде, стоптанных сапогах и кожаной шляпе, надетой на давно не стриженную голову.

— Вечер добрый! — сказал мужчина. — Меня Когтем звать.

— Гартан из рода Ключей.

У них в роду никогда не избегали простолюдинов, а во время похода даже очень высокомерные потомки благородных родов значительно умерили свои требования к происхождению соседей по ночлегу. В конце концов, лучше уж спать неподалеку от ватаги лучников, чем возле загона для скота.

— Чем могу помочь? — спросил Гартан.

— А и не знаю… — немного растерянно сказал мужчина, прищурившись однако с хитрецой. — Тут какое дело… Значит, за этой вот грядой — Драконья Пустошь. Место не то чтобы плохое, но… Князь у них дурак дураком. Из простых, но с гонором… Вначале мечом машет, потом думает. И я так полагаю, что завтра он какую-то глупость и устроит.

— И что?

— То есть на службу его не возьмут. Наместником он не будет.

— Насколько я знаю, на это место уже есть кандидат. И он не собирается…

— Да знаю я, — отмахнулся Коготь. — Не об том речь! А об том я веду разговор, что идти по этой Пустоши — всего ничего, один переход. Место-то, конечно, спокойное, если в леса окрестные не соваться, но жить только на дорожные поборы — не слишком весело. А вот дальше, за Рубежной рекой, там начинается Последняя Долина… Место тоже не так чтобы веселое. И люди там трудные, и граница с дикими землями… Но Долина — большая. Народу там живет, так, чтобы навскидку сказать, тысяч с полсотни. Может, чуток поменьше. Главными у них — старики, что скажут, все выполняют…

Коготь замолчал, глядя на Гартана.

— И зачем ты мне все это рассказываешь? — спросил Гартан. — Моя очередь еще не пришла…

— Ваша очередь… Ваша очередь придет, аккурат когда вы деньков через десять в болота войдете, в Гнилые Хляби. Вот тогда у всех остальных благородных господ и понос начнется, и золотуха с придурью… Вот вы там и останетесь жабом на кочке, простите за грубость. И квакать вам там вместе с лягухами до скончания века. Нет, там тоже можно разбогатеть. Икра слизневая опять-таки в столице дорого стоит. А тут — дешево. Посылаешь селян в болота, они ее и выменивают. Одно ведро — на десяток селян. Вы, простите, благородный господин, станете таким заниматься?

Гартан поморщился.

Он готов был сказать, что будет выполнять свой долг там, где ему прикажут, но сдержался. Ключи готовы были жертвовать собой, а не людьми, доверившимися им.

— Ко мне утречком, простите, ваша супруга подходила, расспрашивала. Что, как, а когда я ей все это рассказал, очень опечалилась. Она у вас в ожидании, как я понимаю?

— Это не твое дело! — отрезал Гартан.

— Конечно, не мое, ваше. Только дитенка в болотах растить — то еще удовольствие, я вам доложу… Один из пятерых и выживает в лучшем случае. Вот супруга ваша и запечалилась. А потом просила меня с вами поговорить.

— Полагаешь, у тебя выйдет заставить меня что-то сделать?

— Упаси Светлый Владыка! — испуганно замахал руками Коготь. — Как можно? Меня и супруга ваша, госпожа Канта, сразу предупредила — не получится. Я об другом толкую. Последняя Долина — место особое. Там нужен наместник, который сможет себя под договор загнать и слова своего не нарушать ни в чем и никогда. Я прошелся по лагерю, посмотрел на будущих, прости Владыка, наместников, так чуть не вывернуло меня, как от тухлой воды. И дамы их в бархате да кружевах по лагерю шастают, блох на благовония приманивают… Они же только приказывать умеют…

— Наместник и должен приказывать, — твердо сказал Гартан.

— Конечно, само собой. Должен. Только вначале думать, а потом уж… В Последней Долине власти императорской не было никогда. Туда вот уже годков пятьсот бегут всякие, кто подати платить не желает и кто своей рукой готов свое поле и свой дом от супостата защищать. И набралось там таких, я уж говорил, тысяч пятьдесят. Понятно?

— Нет.

— Ну придет новый наместник, ну проедется по деревенькам да хуторам, огласит волю императорскую… Сколько он там продержится, если не сможет договориться? Ну сезон один. Не более.

— Наместник может заставить…

— Может. Попробовать может. Сколько народу он с собой возьмет? Дадут ему кого? Сотню арбалетчиков, простите за грубое слово, да сотню егерей. Вместе — две сотни. Не много для тридцати сотен тамошнего ополчения?

— Гнев императора…

— И это правильно. Только пока станет известно, пока пришлют подмогу… А зимы здесь страшные, жестокие и голодные. Либо наместнику и его людям придется самому еду заготавливать, либо у жителей Долины отбирать… — Коготь усмехнулся, не скрывая иронии. — У вас, простите, что лучше получается — землю пахать али амбары у поселян перетряхивать?

Неподалеку, у ватажного котла, лучники устроили свару: кого-то, похоже, уличили в воровстве и стали учить, охаживая кольями, приятели вора вмешались, и пошла потасовка — с криками, руганью, хрустом костей и воплями уязвленных дрекольем. За железо в лагере при ссорах не хватались, за железо в лагере могли и на кол посадить.

Гартан оглянулся на шум, смотрел некоторое время на драку, на мелькание кулаков и мельтешение теней на фоне костра, полагая, что назойливый болтун поймет намек и уберется. Но когда Гартан снова повернул голову, Коготь стоял на том же месте и в той же позе.

— Ты все сказал? — раздраженно спросил Гартан. — Даже если я вдруг решу стать наместником той Долины, то от меня это не зависит. В лагере есть личный посланник императорского секретариата, вот он и решает…

— Крысенок, что ль? — пренебрежительно отмахнулся Коготь. — Конечно. Может, в обычных провинциях, где и так народ привык меж оглобель ходить, он сам решает. А вот в таких землях, как Последняя Долина, — тут он сделает то, чего ему сотник егерей присоветует. Тот сотник, который с наместником там останется. И который весь прошлый год там лазил, простите, с людьми знакомился да карты-планы рисовал… Вот сотник и может выбрать. Один сотник выберет наместника в Последнюю Долину, другой — в Гнилые Хляби…

— Ты предлагаешь мне… мне идти клянчить к сотнику егерей? — уже совсем зверея, из последних сил сдерживая себя, спросил Гартан.

— Зачем? Нет, ну как дети малые, честное слово. Зачем идти к сотнику, если я уже пришел? Легче с кентавром голодным договориться, чем с вами, право слово… Если бы ваша жена не попросила да если бы люди о вас хорошего не говорили — я бы уже давно ушел к своим пиво пить…

— Значит, сотник Коготь, ты на самом деле подбираешь себе подходящего наместника? — ледяным тоном осведомился Гартан. — Того, при котором тебе будет удобно своими делишками заниматься? И который будет чувствовать себя обязанным твоему милостивому решению?

— Значит, так, — Коготь цыкнул зубом. — Последний раз мы разговариваем с вами вот так, по-простому. И по-простому я объясняю. Я ищу наместника, с которым я и мои парни имеют надежду выжить. Понятно объясняю? Надежду. Выжить. С вами, как мне кажется, можно попробовать, если вы моих советов послушаетесь и гордость свою слегка наклоните… Мне хорошо — живым останусь. Вам хорошо — наместником будете в провинции громадной и людной. Ведь неплохо? Жителям Последней Долины тоже приятно — человек достойный и благородный к ним придет. Старики у них спокойные, мудрые, можно сказать, старики. Думаю, все без крови обойдется. Так что скажете, господин? Вы тут наместником будете или на болотах?

Все рассчитал Коготь. Так он думал и в это заставил поверить даже Гартана. А оказалось, что лучше все равно не стало. Что пришли они в провинцию, мужчин которой — лучших и самых сильных — убили воины императора. А того, кто единственный мог, по словам Когтя, помочь наместнику удержаться в провинции, вчера они видели распятым на кресте.

Ветер снаружи шатра усилился. Ткань гремела, как натянутый барабан, веревки звенели.

Но Канта ничего этого не слышала, она спала со счастливой улыбкой на лице. Она, наконец, обрела дом. Ее любимый осуществил свою мечту и предназначение, а ребенку — будущему ребенку — не угрожала безвременная смерть от ядовитых болотных испарений. Все остальное, сказала Канта вчера перед тем, как они уснули, можно пережить. И победить. Вместе.

Возле шатра кто-то кашлянул. Потом еще раз, немного громче. Это не спится Когтю.

Гартану вдруг стало стыдно. Вчера вечером он был с Кантой, оставив на Когтя и капитана арбалетчиков разбивку лагеря и выставление постов. Это нехорошо, подумал Гартан. Они работали, а он…

Еще они наверняка слышали стоны Канты и его вскрик…

Осторожно высвободив руку из-под головы жены, Гартан встал с постели, быстро оделся, натянул через голову кольчугу, посмотрел на шлем, лежавший у входа, обулся и вышел из шатра, захватив плащ.

— Тучи, ваша милость, — не оборачиваясь, сказал Коготь, услышавший, что наместник выбрался наружу и закрепляет полог. — Это теперь непогода дней на десять, если не больше… С юга воду несет. А тут горы какие-никакие, тучи в них бьются, и через дырки из туч вода выливается…

— Как прошла ночь? — Гартан кутался в плащ, чувствуя, что от неожиданно холодного ветра по телу начинают бегать мурашки.

— А как прошла? Тихо прошла. Все живы, что для этих мест, скажу я вам, уже почти чудо. Да еще и после резни… Хорошо прошла ночь. У вас, как я понял, тоже все нормально?

— Тебе когда-нибудь язык вырвут, — без злобы предупредил Гартан.

— А уже пробовали, ваша милость. Только тем, кто мне язык рвал, я пальцы пооткусывал. По самые локти. И в рожи им выплюнул. Вы лучше настойки егерской утренней глотните, оно и полегчает.

Коготь протянул Наместнику кожаную флягу, а когда тот поднес ее к губам и сделал, поморщившись, большой глоток, добавил с усмешкой:

— Только я ее уже облизал, уж вы не обессудьте, ваша милость!

— Угу, — кивнул Гартан и сделал еще глоток. — Обязательно. Теперь меня точно тошнить будет целый день… Продирает настойка.

— Еще бы ей не продирать! Пятнадцать трав, восемь перцев, четыре минерала и троллевая печень. Вы еще нормально пьете, меня по первому разу чуть в калач не свернуло. — Коготь забрал флягу, сунул в горлышко деревянную затычку и повесил на пояс.

— Так это и есть Последняя Долина? — спросил Гартан.

— Она. Бугор, на котором мы ночевали, называется Порог, дальше — вниз и вниз, потом равнина. Справа и слева — горы. Непроходимые, надо сказать. То ли по причине скал, то ли из-за нечисти или людоедов: кто не ходил — не знает, а кто ходил — не вернулся. От гор и до самого Порога — леса. Может, сквозь них и можно обойти горы, только никто об этом толком не говорит. Потому как кто не ходил, тот не знает, а кто…

— А кто ходил, тот не вернулся, — закончил за Когтя Гартан. — Это я уже понял. За пятьсот лет местные жители так и не выяснили? Не любопытные тут люди живут…

— Осторожные, ваша милость.

— Да, я видел вчера возле тракта этих осторожных…

Коготь промолчал.

— Ладно. До диких земель отсюда далеко?

— Три дня пути, — спокойно сказал Коготь. — Если в седле. А если на телегах, то дней до десяти…

Гартан присвистнул.

Коготь и раньше ему говорил о размерах Последней Долины, но сейчас, когда перед взором наместника раскинулся до самого горизонта простор, укрытый пока туманом и низкими облаками, и горы — непроходимые горы — выглядели отсюда, с Порога, невысокими серыми зубцами, только сейчас Гартан понял, какой груз лег на его плечи.

— В горах на востоке Долины местные копают руду… Так себе железо получается. Видел я, как они своими мечами воюют. Раз пять по врагу мечом махнул, в сторону отскочил да об колено и выпрямил. И снова в бой. Они сами говорят, что железо у них мягкое, зато люди — твердые.

— Столица… — начал Гартан и осекся.

— Какая столица? Вот еще, ведь говорил-говорил, говорил-говорил. Тут деревень и поселков с хуторами у них сотни две. Или три. Они их толком и не считали. Почти в центре Долины — Дом Очага. Сарай громадный, в приличном селе в таком бы и скот постеснялись держать, а эти собираются на совет старейшин. Очаг у них там из дикого камня, каждый старик по веточке в него бросит, и пока все это горит, Совет продолжается. Погасло — закончили. Не успели решить, все равно — а будь добр, расходись по домам. Когда что-то совсем уж важное обсуждают, народ собирается вокруг сарая, орет, кричит, а если попытаются старики разойтись, ничего не решив, то могут и не выпустить. Дикий народ.

Слева прозвучал пронзительный свист. Потом кто-то свистнул снизу, из долины, ему ответили свистом справа, потом сзади, со стороны тракта.

— Твои караулят?

— А то, — кивнул Коготь. — Что арбалетчиков в секреты ставить? Так мы их потом утром не соберем. Которые себе ноздри, пальцами ковыряя, раздерут, которые — челюсти, зевая, повывернут. А остальные так просто исчезнут. Испарятся, или жучки съедят… они вон палатки и шатры ставили почти до полуночи. А к утру половину переставляли — ветром сдуло. Безрукие, одно слово…

Тепло, вызванное егерской настойкой, ушло. Ветер настойчиво рвал плащ наместника, лез холодными пальцами под одежду, словно пытался согнать Гартана с Порога, чтобы не мешал тот ветру нестись с юга к диким землям и дальше, к Болотным Равнинам.

— Коготь, — позвал Гартан. — Но ты же не затем кашлял возле шатра, чтобы мне на арбалетчиков пожаловаться?

— Я? На арбалетчиков? А еще на блох и боль в спине… — Коготь набросил капюшон на голову, подошел к наместнику поближе, как обычно делал, когда не хотел, чтобы его услышали посторонние. — Я в ночь разведчиков послал… в долину неподалеку, на всякий случай, и ближе к восходу — к тракту.

— К тракту? — спросил с неприятной интонацией Гартан. — Я же ясно приказал, чтобы этого, как его… Барса не трогали. Я ведь приказал! Надеюсь, они его хоть мертвым застали? Не стали снимать живого?

— Не стали. И мертвого тоже — не стали. Не было там никого на холме. Даже креста не было. Валялся в стороне, вырытый. Я толковых ребят посылал…

— А у тебя есть бестолковые? — не удержался Гартан.

— Нет, но эти — самые толковые, — невозмутимо ответил Коготь. — Так вот, они все осмотрели, пока в небе были обе луны.

— И что?

— Крест не выкапывали, а вроде как выдернули.

— Вот так взяли и просто выдернули, как морковку? — недоверчиво усмехнулся наместник.

— Вот так и выдернули. Один человек.

— Это-то откуда известно?

— А сами посудите — есть яма от креста, и есть одна пара следов справа и слева от этой ямы. Как будто бы человек подошел, встал, взялся двумя руками, потяну-ул… Крест почти на треть столба был вкопан, тянуть пришлось сильно, вот ноги в землю у человека и ушли. Лис прикинул — по колено, считай.

— По колено… — эхом повторил Гартан.

— Угу. И не просто выдернул, а положил осторожно. Если бы бросил, Барсу, живому или мертвому, руки переломало бы о гвозди. Так что — положил осторожно. И Барса с креста снял. Я так думаю, что живого.

— Живого?

— Во-первых, Лис видел на кресте свежую кровь. Там, где гвозди были. Вот как если бы рана вдруг открылась, а потом ее перевязали, столько бы крови и вылилось. Из мертвого кровь не течет.

— Если бы сразу после смерти снимали, то натекло бы…

— Натекло бы, — согласился Коготь, — но вот вы, ваша милость, если бы труп с гвоздей снимали, стали бы гвозди выковыривать? Вот такие…

Коготь высвободил руку из-под плаща и протянул Гартану. Тот взял гвоздь.

Четырехгранный, длиной в две ладони и толщиной возле квадратной шляпки в полтора пальца. Такие используют при строительстве мостов и сооружении осадных орудий.

— Перекладина была из дубовой доски почти в ладонь толщиной, гвоздь пробил ее насквозь. Вы бы ради самого любимого покойника стали бы гвоздь выдирать? Или уж руку просто через шляпку гвоздя протащили? Через шляпку, тут и думать нечего. А тут — гвоздь вынули. И не клещами. Нет, не клещами, иначе царапины были бы на гвозде…

Гартан посмотрел на гвоздь: покрытый старой окалиной и ржавчиной, гвоздь был совершенно цел, разве что шляпка носила следы ударов молотка.

— Как булавочку. Похоже, кто-то ноготками подцепил гвоздик и вытащил. Вы кого-нибудь, ваша милость, знаете такого умелого?

— Тролль, — неуверенно предположил Гартан.

— Ну да, этот мог бы, только с чего бы это ему крест выдергивать да гвозди? Руки, ноги оборвал, ну и крест походя обломил бы у основания. А человека бы просто там и съел. Мертвого или живого — троллю это без разницы… Так что, выходит, сейчас где-то в Долине или поблизости залечивает раны человек, которого вы вчера отказались спасти с креста или добить. А Драконы императора человека того на крест повесили и людей его, друзей и соплеменников, вырезали. Как думаете, ваша милость, тот человек на вас обиды не затаил?

Гартан оглянулся на шатер, зябко передернул плечами.

— Вот и мне не по себе стало, — с пониманием кивнул Коготь. — А если он вместе с тем, кто его с креста снимал, за обиду рассчитаться придет, что делать будем? Но только и не это самое хреновое, простите за грубость. Самое хреновое — это то, что, пока мы тут спали, мимо нас в долину прошел отряд инквизиторов, душ с полсотни. Все конные, при десяти телегах груженых. Их мои ребята по знаку ордена на подковах опознали. У них это, значит, как печать… или клеймо. Если, значит, ступили, то, выходит, в их власти. Вот эти нам головной боли отсыплют по самые эти самые…

— Инквизиторы? — Гартан, обдумывавший то, чем ему и его людям могло грозить появление живого Барса со странным союзником, известие об инквизиторах принял не слишком близко к сердцу.

Всякий человек — простолюдин, жрец или член ордена — обязан был выполнять волю императора или его наместников. Нет, он и раньше слышал о могуществе ордена инквизиторов, читал книги, в которых рассказывалось и об инквизиторах, и о палачах ордена, об экзорцистах, о великих подвигах и о не менее великих преступлениях.

— Ваша милость, ваша милость… — снова покачал головой Коготь, — я же вам объяснял: в эти земли не только селяне и дезертиры бежали, тутошние горы и леса старыми святилищами утыканы, здесь куда заступом ни ткни — либо курган, либо могильник, либо захоронение не пойми кого… По пещерах — беглых магов с чародеями не десятки, сотни. Которые просто так свой век доживают, а которые жертвы приносят да людей к себе зазывают, чтобы древних богов почитать, а то и кого похуже… Вот тут инквизиция и разгуляется… И ведь никто мне ничего не сказал в лагере. Вроде как, кроме вас, никто сюда и не должен был идти.

— Да, в моих грамотах сказано, что я должен найти возможность создания храмов Светлого Владыки и пригласить в нужный момент жрецов и служек. Об инквизиторах — ничего…

— Чтоб им пусто было! — сплюнул Коготь. — Я вот стоял и высматривал дым погуще да запах горелой человечины вынюхивал, очень уж братья-инквизиторы любят грешников на костры гнать. Пока тихо… Не к добру это все…

— Доброе утро! — прозвучало от шатра. Гартан резко обернулся, словно мальчишка, застигнутый на горячем, и краем глаза увидел, что на лице Когтя мгновенно появилась улыбка, как ни странно, совершенно искренняя.

— Доброе утро, ваша милость! — почти проворковал сотник, сбрасывая капюшон с головы. — Неужто это я вас разговорами своими разбудил?

— Нет, мне стало холодно и грустно в постели одной, — улыбнулась Канта. — Снились всякие милые вещи… Снился наш замок, между прочим. Сотник, отсюда не видно нашего замка?

— Да какой замок, любимая? — Гартан подошел к жене, обнял ее за плечи и поцеловал в губы. — Руины…

— А сотник говорил — замок, — надула губки Канта, хотя в глазах ее прыгали золотистые искорки, а на щеках проступили обычные при улыбке ямочки. — Замок. С башнями, донжоном, воротами… Ведь говорил же, говорил…

— Говорил, казните, ваша милость… — с покаянным видом Коготь опустил голову и развел руками. — И сейчас скажу — есть замок. Местные его называют руинами и к нему не ходят. А я в прошлую осень туда лазил. Замок, как есть. Его немного подлатать… Все, что из камня там, будто вчера поставили. Со стен или с башен даже камешек не упал. Те лестницы, что были из камня, — целехоньки. А вот деревянного — ничего не сохранилось. Ни ворот, ни ставней. Железных петель воротных и то только одну нашел — ржавчина, и ничего более. Так что замок, конечно, есть, но жить в нем пока нельзя.

— А где можно? — быстро спросила Канта. — Разобьем лагерь где-нибудь на берегу озера? Или реки? Я надеюсь, здесь не всегда так холодно? А летом — не слишком жарко?

Коготь покряхтел, почесал в затылке и промямлил что-то наподобие, что и не холодно, что летом, правда, жарко, особенно, когда все луны уходят с неба…

— А давайте я разбужу своих лентяек и нашу прислугу. — Канта поцеловала мужа в щеку и выскользнула из его объятий. — Пора уже завтракать, наверное.

Канта легко сбежала к палаткам прислуги, что были чуть ниже гребня Порога.

— Повезло вам с супругой, ваша милость, — сказал Коготь.

— Повезло, — кивнул наместник с совершенно беспомощной улыбкой. — Осталось выяснить, повезло ли ей с супругом.

Улыбка медленно погасла на лице Гартана.

— Отсюда до замка далеко? — спросил он.

— Да нет… Примем влево, — Коготь указал рукой. — Если двинемся прямо сейчас, то к полудню будем на месте. Там и вода есть. А ворота, если что, сможем камнями заложить. Их там полно. Руины прямо к скалам прилеплены, а те — к горному кряжу. Проход туда только один, так что мы там сможем от всей Долины отбиваться. Если понадобится. И если ума не хватит помириться.

Упали первые капли дождя.

— Прикажи своим и арбалетчикам сниматься! — подумав, сказал Гартан. — Пусть перекусят на ходу, всухомятку. А мы с тобой и еще… ты сам реши, кто тебе понадобится, поскачем вперед, глянем. Не хватало, чтобы кто-то занял руины…

— Я этим инквизиторам! — Коготь потряс кулаком над головой.

Сунул в рот четыре пальца и пронзительно свистнул.

Пока слуги, егеря и арбалетчики еще только собирали лагерь, полтора десятка всадников галопом поскакали в долину — Коготь, дюжина его егерей, Гартан… и Канта.

Она напрочь отказалась оставаться с обозом, по-детски скакала вокруг мужа, умоляла, корчила жалостные гримасы и просила-умоляла-умоляла-просила взять ее с собой… Она хочет видеть замок. Он ей даже снился — ее первый замок. Ну пожалуйста…

Гартан посмотрел на Когтя, тот еле заметно пожал плечами, и наместник, мужчина из рода Ключей, сделал то, чего хотела его жена.

— Ничего, — тихо сказал Коготь, когда Канта побежала в шатер за плащом и своим оружием. — Пусть попрыгает пока… когда брюхо вырастет — дома будет сидеть. Пройдет от кухни до спальни — и успокоится.

— Ну да, — вздохнул Гартан. — Когда это будет…

Потом спохватился и смолк.

Когда всадники скрылись за пеленой мелкого, но частого дождя, капитан арбалетчиков Картас остался командовать работой. Но Картас не жаловался. Ничто и никогда не могло вывести его из равновесия.

Он заставил своих арбалетчиков дважды перевязать тюки на повозках, лично проверил все узлы, потом медленно обошел место бывшего лагеря, высматривая, не забыл ли кто чего. Картас не обращал внимания ни на дождь, который все усиливался, ни на ворчание арбалетчиков, ни тем более на усмешки егерей.

Убедившись, что ничего не забыто, Картас медленно сел в седло, тронул брюхо своей кобылы шпорами и пока не выехал в голову колонны, не дал команды сниматься с места.

Все это время ему казалось, что кто-то пялится ему в спину из ближайшей рощи, мелькнула даже мысль приказать егерям отправиться проверить, но это значило, в случае если там никого не было, оказаться предметом шуточек как егерей, так и слуг.

— Они уехали, брат-инквизитор, — сказал служка, когда отряд ушел. — Прикажите проследить?

Брат-инквизитор Фурриас не ответил.

Его не интересовало, куда отправился наместник. Придет время, и они встретятся лично… Если это будет угодно Светлому Владыке. Или не встретятся никогда. Это не волновало брата Фурриаса.

Не за этим он прибыл в Последнюю Долину и привел своих братьев и служек. Здесь его ждала работа. И вот работа не терпела ни малейшего промедления.

Брат Фурриас встал с поваленного дерева и подошел к группе братьев, стоявших на противоположном краю рощи. Те расступились при его приближении.

На земле лежал совсем юный паренек в куртке и штанах из покрашенного в бурый цвет грубого домашнего холста. Ноги паренька были босы. От холода и от страха его колотила крупная дрожь.

Мальчишку схватили этой ночью, он бежал в сторону тракта со своим приятелем. Служкам было приказано схватить обоих, но один сумел улизнуть. Этот, лет двенадцати, шмыгнуть в кустарник не успел.

Его не били и не пытали. Неподалеку лагерем стал наместник, так что пришлось ночью обходиться без огней и без шума.

Ни самого брата Фурриаса это не смущало, ни его людей. Они привыкли переносить лишения без жалоб. Они должны были переносить лишения без жалоб.

А вот то, что допрос пришлось перенести на утро, — было неправильно. Но мальчишка мог заупрямиться, и крики посреди ночи обязательно вызвали бы тревогу в лагере наместника. Дозор егерей ночью расположился перед самой рощей, и пришлось соблюдать особую осторожность, молчать и даже прикрыть морды лошадей мешками.

Кляп уже вынули изо рта мальчишки, кровь из разбитой губы испачкала подбородок и куртку, но мальчишка не обращал на это внимание: он с ужасом смотрел на приближающуюся к нему фигуру в черном суконном плаще с глубоко надвинутым на голову капюшоном.

— Здравствуй, — сказал брат Фурриас, и мальчишка вздрогнул, услышав низкий хриплый голос инквизитора.

Люди всегда пугались, впервые услышав голос брата-инквизитора. Многие полагали, что в голосе уже не осталось ничего человеческого. Что люди так не разговаривают. Что так мог говорить демон, прорвавшийся в этот мир из Преисподней. Это, конечно, была полная чушь.

Демоны разговаривали вовсе не так. Брат Фурриас знал это совершенно точно. Он был одним из немногих, кто владел языком демонов.

Его голос не был похож на их пронзительные, клокочущие, будто раскаленная лава, голоса.

— Я хочу знать, как тебя зовут, — сказал брат Фурриас.

Мальчишка заговорил. Поначалу сбивчиво, а потом все более уверенно, хоть торопился и глотал окончания слов.

Его звали Заяц, он был из Кустов, небольшой деревеньки совсем близко отсюда. Вечером он и его брат, Корень, отправились к тракту, куда вот уже дней пять как ушло ополчение и их отец.

Братья и раньше порывались искать отца, но мать и дед строго-настрого запретили, грозились выпороть, а сам отец приказал, уходя на битву, чтобы братья мать слушались, так что Корень и Заяц терпели; а прошлым вечером мать ушла к соседке, а дед задремал, а Корень возьми да и скажи, что другого случая может и не быть; а Заяц ответил, что выпорют, а Корень тогда сказал, что пусть выпорют, а только мать ночью плакала да бабке говорила, что и не чает уже мужа увидеть живого, а та сказала, спи, дура, а мать плакала до самого утра, и что ты, Заяц, как хочешь, а я пойду… И пошел. А Заяц — за ним. Нельзя же брата одного отпускать. И почти дошли до тракта, мимо каких-то чужих людей проскочили, а потом из темноты кто-то прыгнул, Корень утек, а Заяц споткнулся, палец на ноге о корягу ушиб и ночью замерз, сейчас вот промок и рук связанных не чувствует, а только отпустите вы меня, дяденька, домой, будьте добреньки…

Задав вначале несколько вопросов, брат Фурриас дальше слушал не перебивая. Когда Заяц снова попросил отпустить его, брат-инквизитор присел на корточки перед мальчишкой, достал из-под плаща небольшую деревянную фигурку на кожаном шнурке, которую ночью во время обыска сняли с того.

— Что это?

— Это? Оберег это, дяденька, чтобы никакая злобынь в лесу и на болотах не тронула.

— Откуда у тебя это? Сам сделал?

— Нет. Сам я такую штуку сделать не могу… Фигурки строгать, понятное дело, умею, сестрам, мальцам соседским всегда делаю, но это — оберег. Мне его мама у чародея выменяла… В позапрошлую весну, как мне разрешили в лес одному ходить за грибами, ягодами или травами…

— И что — помогает оберег?

— А помогает, — мальчишка уже почти совсем успокоился. — Прошлым летом почти перед Днем Последней Луны мы к реке ходили. В камышах вдруг как завоет речной, все побежали, а я обмер и стою, шевельнуться боюсь, а речной повыл-повыл за спиной, даже в затылок дохнул, но не тронул, а ушел… Если бы не оберег, то убил бы, как Тоненького из Завязи. Вот так же застиг, только когда все вернулись, Тоненький мертвый лежал, с шеей переломанной.

— Помогает, — вздохнул брат Фурриас. — А ты знаешь, где живет чародей?

— Так неподалеку, сразу за Гарью. Как с Порога спуститься, да вдоль оврага к лесу. А там уж и Гарь. А за Гарью и живет чародей…

Брат Фурриас выпустил из пальцев фигурку, и деревянный крылатый зверек закачался на шнурке прямо перед глазами мальчишки.

— Ты нас отведешь к Гари? — спросил инквизитор. — Мне очень нужно поговорить с чародеем. Он же сможет мне сделать такой же?

— Сможет. Только не такой, наверное. Это для меня подходит Крылатая рысь, а для Корня, брата моего, уже Огненная птица. А еще нужно было палец проколоть и на оберег капнуть, только тогда он силу получает…

— Капнуть кровью… — брат Фурриас выпрямился. — Значит, мы договорились — ты проводишь нас к чародею… как его зовут?

— А вы что, не знаете? Чародеи имен своих никому не говорят. Нельзя, иначе чары пропадут.

— И то правда. Только ты прости меня, Заяц, мы тебя пока не развяжем. Нам очень нужно попасть к чародею, а ты вдруг испугаешься чего-нибудь или по глупости убежишь. Так что извини. Но потом, за Гарью, мы тебя сразу же развяжем. И отпустим. И даже дадим… — Инквизитор достал из-под плаща небольшой нож с деревянной рукоятью. — Хочешь?

— Хочу, — радостно кивнул Заяц, но тут же погрустнел. — Только не нужно ножик. Мне ведь не поверят, если я скажу, что за этакую малость такую вещь дали. Подумают, что украл. А у деда рука тяжелая, даром что еле ходит.

— Ничего, — сказал инквизитор. — Мы потом вместе вернемся в твою деревню, извинимся, что тебя задержали, а Корня испугали. И скажем, что нож — подарок. Так будет хорошо?

— Хорошо! — обрадовался Заяц.

— Тогда пойдем, — приказал брат-инквизитор. — Дайте мальчишке чем-нибудь прикрыться от дождя.

Отряд двинулся в путь.

Заяц шагал рядом с жутковатой фигурой в черном плаще и совсем не боялся. У него скоро будет нож, такой, какого нет ни у одного мальчишки, хоть все окрестные поселки обойди. Иззавидуются все.

Заяц даже перестал думать об отце, который ушел с ополчением. Ополчение было далеко, возле тракта, а нож — рядом.

Дождь становился все сильнее, окрестные поселки и деревни притихли, капли дождя били в саманные стены домов, стучали по камышовым крышам, по забытой на дворе посуде… Хозяйки, ругаясь на чем свет стоит, выбегали из домов, хватали вещи, торопливо снимали сушившуюся после стирки одежду…

А Барс должен был умереть.

Барс не успел до рассвета.

Поначалу пришлось пережидать, пока пройдет отряд инквизиторов, который двигался не торопясь, с опаской, все время забирая чуть в сторону. Когда началась какая-то суматоха с беготней, Барс стоял, прислонившись к дереву. Затем, когда инквизиторы совсем ушли в Темную рощу и остановились, так и не перевалив Порога, он вынужден был обходить лагерь наместника.

Барс чуть не налетел на дозорного, но вовремя замер, а потом медленно, шаг за шагом, шел, старясь не зашуршать травой или чтобы под ногой не хрустнула веточка.

Небо над Восточными горами уже порозовело, когда он, наконец, спустился с Порога в долину. И понял, что спаситель его странный не соврал.

Силы как-то разом покинули тело, и Барс чуть не рухнул на землю. Вернулась боль, и не просто вернулась, а прилетела, словно эхо, троекратно повторяясь в каждом суставчике, в каждой жилочке и в каждой косточке.

До родных Семихаток он добраться уже не успевал. Никак не успевал. Солнце еще не встало, а сил идти уже не было. Повязки на ногах пропитались кровью, на земле оставались кровавые следы.

Если он даже заставит себя идти дальше, понял Барс, то просто истечет кровью. И достаточно будет один раз упасть, чтобы больше не подняться. Потерять сознание и умереть.

Неподалеку должна быть небольшая деревенька Кусты, домов на десять, совсем крохотная. Нужно было идти туда, выбора все равно не оставалось.

Пронзительный ветер раскачивал деревья, а Барсу казалось, что это качается земля. Небо раскачивается. И горы раскачиваются.

Он шел, уже не видя ничего вокруг, только тропинку под ногами.

А потом оказался перед домом.

Дверь, плетенная из хвороста и обитая кожей, была распахнута, на пороге валялась тряпка, большая ценность в этих местах, где каждый клочок ткани бережно передавался от матери к дочери, а от нее к внучке. Лен в Последней Долине рос плохо, больше валяли шерсть и пряли шерстяную нить. Тряпку не могли просто так уронить и не поднять.

И глиняную плошку, совсем еще новую и совершенно целую, не могли бросить на полу единственной в доме комнаты. Но бросили.

Когда бежишь от врага, спасая свою жизнь и жизнь детей, то даже новехонькая глиняная плошка покажется сущей ерундой.

Жители Кустов куда-то бежали.

Вон, даже зерно просыпали. Видно, торопливо подхватили горсть-другую, но подметать и выбирать по зернышку, как положено, не стали. Не успели.

Барс постоял на пороге, покачиваясь.

В другие дома можно не заходить, подумал он. Там тоже никого нет.

Барс повернулся и вышел на двор.

Дождь уже лил, словно осенью, во вторую пору Трех Лун. Барс запрокинул голову, открыл рот, ловя воду пересохшими губами. Он стоял прямо в луже и не видел, как вода в ней окрашивается его кровью в бурый цвет.

Идти ему было некуда. И незачем.

Он нарушил свое обещание, не выполнил приказ мертвых друзей.

«Ты не можешь умереть», — прозвучало в ушах, но тихо-тихо.

— Могу, — сказал Барс. — Потеснитесь там, освободите для меня место…

Он не собирался ложиться и умирать, у него просто не было сил сделать хотя бы один шаг. Он мог только стоять и ловить губами дождевые капли.

Но понимал, что и на это сил уже не хватает.

Все вокруг дрожало и растекалось. Промокшая земля волнами ходила от дома к дому, норовя сбить Барса с ног.

Так бы он и умер. Если бы не дождь.

Барсу дождь спас жизнь.

Птица, мать Зайца и Корня, тянувшая на спине мешки с добром, когда дождь припустил особенно сильно, вдруг спохватилась, что оставила на крыше сарая большой кусок выделанной коровьей шкуры, из которой муж хотел выкроить куртку одному из сыновей. Наверное, Зайцу, его муж особо выделял из детей, всегда старался принести какой-никакой, а гостинец. Сейчас шкурой можно было прикрыть от дождя младшую дочку, которую мать несла в плетеной корзине.

Когда Корень среди ночи влетел в дом с криком, что чужие уже вошли в Долину и захватили Зайца, Птица вначале бросилась от дома к дому, разнося страшное известие. Каждому понятно, если чужие здесь, то ополчение разбито. Или даже…

Из деревни пришлось уходить последней, схватив, что под руку подвернулось. И уже дойдя от Кустов до Буковой пущи, она вспомнила о той шкуре.

И, сунув корзину с дочкой матери мужа, женщина побежала обратно в деревню, не обращая внимания на крики односельчан.

Она бежала, понимая, что в ее доме уже могли хозяйничать чужаки. Но муж хотел из той шкуры выкроить куртку для сына, и хоть мужа уже нет, а сына захватили чужаки в ночном лесу, шкуру она должна забрать. Обязательно забрать.

Птица вбежала на свой двор и замерла, зажав руками рот. Перед домом стоял страшный — с черным лицом, в изодранной одежде, покрытой бурыми пятнами, по щиколотку в крови — человек. Или оживший мертвец?

Человек поднял к лицу руку, обмотанную чем-то черно-коричневым, и с нее часто закапала алая кровь.

Живой. Он живой!

Женщина метнулась к человеку и успела подхватить его, когда тот стал оседать в кровавую лужу.

Она тащила Барса на себе до самой Буковой пущи, туда, где ее ждали остатки семьи и где были остальные жители деревни.

Как она его дотащила — Барс не помнил.

Потом, придя в себя, он смог вспомнить только капли дождя, бьющие его по лицу, и вкус дождевой воды.

Глава 3

К полудню, как Коготь и обещал, они увидели замок. Что бы там ни говорил Коготь о том, что камни замка целы, что только дерево и металл разрушились в старинном сооружении, Гартан все равно не был готов к тому, что предстало перед ним.

Черная стена перегораживала угол равнины, от скалы до скалы. Даже издалека, с вершины небольшого холма, стена показалось высокой и массивной, и чем ближе всадники подъезжали к ней, тем ниже непроизвольно опускали головы, втягивали их в плечи, словно признавая, что такая громадина достойна уважения и может внушать страх.

В длину стена была никак не меньше полета стрелы. Разве что на самую малость меньше. В высоту — пять или даже шесть человеческих ростов. Это не считая громадных зубцов и пяти башен, поднимающихся над гребнем стены еще на три или четыре человеческих роста.

Точно по центру стены были ворота — прямоугольный проем, в ширину способный пропустить не меньше четырех всадников в ряд, а в высоту позволявший этим всадникам проезжать не наклоняясь.

Стены императорской столицы — самые мощные стены, что приходилось видеть Гартану в своей жизни, — производили, конечно, очень сильное впечатление, оно и понятно: сложены они были из отесанных каменных глыб и вызывали уважение к мастерам, которые смогли эти глыбы притащить откуда-то, обработать и сложить в стену, поднимая немыслимую тяжесть на громадную высоту.

Тут глыб не было вообще.

Гартан подумал, что кто-то, громадный, наверное, и необыкновенно сильный, просто взял магический нож и вырезал стену, с зубцами и башнями, из единого куска гранита. И этот исполинский резчик не просто резал скалу, будто масло, а еще и прикладывал палочку или пользовался строительным отвесом. Стена получилась гладкой, проем ворот — ровным, без единой трещинки или шва.

Гартан натянул поводья и поднял руку. Отряд остановился.

— Ты внутрь заезжал? — спросил Гартан сотника. Сообразил, что говорит отчего-то шепотом, откашлялся и повторил свой вопрос в полный голос: — Заезжал внутрь в прошлый раз?

— Во дворе был, ваша милость, — ответил Коготь. — В башни дозорные заходил, по стенам прошелся… В главную башню — нет, не поднимался. Не успел, меня очень местные торопили. Не любят они этого места. Я расспрашивал, только они все больше отмалчивались да морды воротили. Я одного напоил, так он все равно мне ничего толком и не объяснил. Никто тут, насколько они помнят, не пропадал, не погибал, ни голосов, ни огней магических… Ничего такого. Только не нравится им, и все. Вот когда набеги на Долину были, селяне тутошние к горам отходили, к лесу, а сюда не прятались. Даже и не пытались.

— А сам ты что-нибудь почувствовал? — спросила Канта, восторженно гладя рукой стену у ворот, не слезая с коня. — Такого, чтобы — у-у!..

— Не было ничего такого, — засмеялся Коготь. — Камень и камень…

Канта легко спрыгнула с коня и посмотрела на мужа.

Гартан огляделся по сторонам — ничего, что могло бы таить угрозу. Даже трава возле стены не росла — начиналась шагах в пятидесяти ниже по склону. Тонкие деревца небольшой рощицы качались под ударами ветра и дождя в двух-трех сотнях шагов от замка.

Дождевая вода, ударяясь в черный камень, стекала по стене книзу, и Гартану показалось, что весь замок сделан из черного зеркала.

Наместник вытер лицо.

— Пойдем? — заговорщицким шепотом спросила Канта. — Ну пожалуйста…

И вправду, подумал Гартан, чего это я остановился тут? Все равно ведь придется входить внутрь. Он ведь даже жить здесь собирался. Не в палатках же ютиться?

Кони спокойны, вечно подозрительный Коготь — и тот спокоен и даже почти весел. Ухмыляется довольно, словно давно готовил гостинец, и вот наконец…

Гартан сошел с коня, передал повод ближайшему егерю.

— С вами пойти, ваша милость? — спросил Коготь. — Или тут подождать?

— Осмотри, пожалуй, стены, — сказал Гартан. — Башенки. Двор. А мы посмотрим донжон.

Наместник подал руку своей супруге, та оперлась на нее, и они медленно, словно во главе церемониальной процессии, вошли во двор замка.

Толщина стены Гартана потрясла — они шли и шли, а ворота, или, скорее, тоннель, все не заканчивались и не заканчивались. Свет со стороны входа померк, а тот, что проникал со двора, все еще не мог дотянуться до Гартана и Канты.

Канта прижалась к мужу и что-то прошептала.

— Что? — тихо спросил Гартан.

— Я не думала, что это настолько прекрасно, — так же тихо сказала Канта. — Я даже не надеялась, что наш замок… мой замок будет таким величественным.

Они вышли во двор.

Дождь бил по черному камню, без швов и щелей покрывавшему двор, лишь возле самой стены были сделаны канавки, в которые стекала дождевая вода.

До главной башни от ворот было пять десятков шагов.

Гартан поднял голову, чтобы рассмотреть вершину донжона, и шапка чуть не свалилась с головы.

Крутые каменные ступени вели к входу в донжон, на высоту, почти равную высоте стен. Черные стены башни подавались наружу, словно охватывая лестницу, несколько вертикальных бойниц смотрели на ступени сверху и с боков, обещая врагу, прорвавшемуся во двор и дерзнувшему штурмовать башню, ливень стрел.

Гартан присмотрелся — в стенах оставались отверстия, в которых когда-то держались балки, на которых, в свою очередь, похоже, крепились воротные решетки, способные отсечь штурмующим путь как к башне, так и к отступлению.

Лестница была неширокой, для двоих.

Строитель заботился не только о красоте замка, но в первую очередь о безопасности его обитателей.

— Мне это снится, — сказала Канта. — Я боюсь, что вот сейчас проснусь, а вокруг — лагерь, и мы все еще не получили эту провинцию… Или даже еще хуже, я все еще лежу в беспамятстве в твоем замке, в Ключах, рана еще не зажила, и я… Я очнусь, а там… Там даже может не быть тебя и твоего замка… Ты бросил меня в лесу умирать… Или погиб в схватке с тем чудовищем…

Канта остановилась, схватила Гартана за плащ и посмотрела в его глаза, приподнявшись на носки.

— Скажи, что это не сон! — потребовала Канта.

— Это не сон, — послушно произнес Гартан, наклонился и поцеловал ее в губы.

Потом еще раз, чувствуя, как тепло растекается по его телу, как сладкий огонь затлел в нем. Канта ответила на поцелуй жадно, ее руки обвились вокруг шеи Гартана, теребили его волосы…

— Подожди, милая, подожди… — прошептал Гартан, нежно отстраняя жену. — Мы здесь не одни…

Они оглянулись на ворота — Коготь, не обращая внимания на наместника и его супругу, внимательно осматривал двор, заглядывал в стоки, а его егеря, Лис и, кажется, Хитрован, торопливо бежали вдоль стены к лесенке, ведущей к башне над воротами.

— Пойдем внутрь, — чуть хриплым от возбуждения голосом, потребовала Канта. — Пойдем.

Они дошли до конца лестницы, остановились на мгновение перед входом в донжон. Дверей, конечно, не было, но дверной проем был ровным, его грани гладкими, словно отполированными.

Внутри было почти темно, свет падал сверху, из нескольких амбразур.

Гартан снова поцеловал Канту, зашарил торопливо, расплетая сложную вязь шнурков на ее куртке.

— Не здесь, — прошептала Канта. — Давай поднимемся наверх… Я хочу, чтобы было светло. Я хочу видеть тебя и чтобы ты видел меня…

Гартан коснулся ее глаз губами и пошел к ступенькам, ведущим наверх. Как и положено, ступени закручивались по стенам башни слева направо, так, чтобы нападавший, поднимаясь наверх, подставлял стрелкам свой правый, не защищенный щитом бок.

Каменные ступени словно вырастали из стен.

Гартан протянул руку, и Канта схватилась за нее, словно маленькая девочка. Они почти взбежали по лестнице на второй этаж башни. Тут не было деревянных перекрытий между этажами — только камень, и только ступени, ходы и комнаты, вырезанные в этом камне.

Лестница вывела Гартана и Канту в небольшую квадратную комнату, без окон, зато с четырьмя дверными проемами.

— Куда пойдем, моя госпожа? — чуть задыхаясь, спросил Гартан.

Он чувствовал, как начинают дрожать руки, словно это у него будет с Кантой первый раз, словно до этого дня, до этой минуты у него еще ни разу не было женщины.

— Сюда, — указала Канта левой рукой, не выпуская из правой его ладони. — Сюда, мой господин!

Они вошли в просторное помещение, почти зал. Глядя на донжон снаружи, трудно было предположить, что в нем может быть такой простор. До сводчатого потолка можно было дотянуться разве что копьем. И то, даже такому высокому мужчине, как Гартан, пришлось бы постараться.

Высокие, закругленные сверху окна пропускали в зал свет и капли дождя. Пол был покрыт сухими листьями, занесенными сквозь оконные проемы ветром.

Гартан торопливо обнял Канту, коснулся ее груди.

— Смотри! — восхищенно прошептала Канта, глядя в глубину зала, Гартан оглянулся.

Возле дальней стены стояли два трона, вырезанные из камня и покрытые затейливой вязью. Пыль, забившаяся в рисунок, не позволяла рассмотреть узор во всех подробностях, но даже от окна можно было понять, что делал этот узор мастер, что эти троны могли украсить даже дворец императора.

Канта осторожно высвободилась из объятий мужа и подошла к ним. Остановилась перед тем, что был больше, оглянулась на мужа.

— Это ваш трон, господин имперский наместник, — торжественно произнесла Канта и поклонилась. — Вы — хозяин этой твердыни.

Гартан почувствовал, что у него пересохло в горле, подошел к трону, осторожно провел рукой по резьбе на спинке.

— Я всегда знала… надеялась… нет, знала наверняка, — Канта прошептала, но голос ее взлетел к сводчатому потолку. — Тебе предназначено великое будущее! Это судьба свела нас в лесу… И привела сюда. Слышишь, Гартан из Ключей? Судьба!

Канта подошла к тому трону, что был поменьше, но украшен такой же пышной и затейливой резьбой.

— А это — мой трон? — голос Канты дрогнул. — Правда — мой трон?

— Да, — ответил Гартан. — Потому что ты — моя жена. И моя любимая женщина!

Внезапно солнечный луч приник в высокое окно зала и осветил оба трона.

На щеке Канты драгоценным камнем сверкнула слезинка.

Повернувшись к мужу лицом, Канта торопливо развязала шнурки на куртке, сбросила на пол свой плащ и опустилась на него.

Гартан встал перед ней на колени.

— Что-то их не слышно, — сказал Лис, когда Коготь поднялся на башню. — Не случилось ли там чего?

— Случилось, — отмахнулся сотник. — Ты о них не беспокойся…

Лис оглянулся на донжон, словно надеясь что-то рассмотреть сквозь окна.

— И гляделки убери, — приказал Коготь. — Дай молодым вместе побыть. У них, может, сегодня последний спокойный день в жизни. Вот скоро подойдет обоз, девки безголовые бросятся свою госпожу искать, носиться будут с визгом и криками по замку… А его милость будет решать, как дальше жить и каким образом, значит, волю императора вершить, новых подданных к присяге приводить и подати налагать… А ты, между прочим, будешь рядом с ним, и если он чего-то там по молодости и от большого ума не так сделает, то тебя рядышком с ним и повесят. Или на кол нанижут — тут уж как поселяне придумают.

Дождь прекратился, разорванные ветром в клочья тучи умчались куда-то в дикие земли, солнце стало припекать, и над лужами и мокрым камнем поднялся легкий пар.

— Фу… — выдохнул Коготь, ослабляя ворот на куртке. — А это ж еще Две Сестры на небе. Что же здесь будет, когда все Сестры уйдут за горизонт?

— А что будет? — спросил Лис. — Я в пустынях бывал, яйца как-то на камнях жарил. Один парень по пьяному делу рассвет проспал, остался под открытым небом, так когда проснулся, его словно в кипяток окунули, даже пузырями пошел… Тут уж по-всякому хуже не будет…

— Какой ты умный, Лис, противно даже… Нашел чем пугать — пустыня. А ты возле болот в такую жару побудь, вот тогда… — Коготь подошел к парапету башни, лег на него животом и посмотрел вниз.

Егеря о чем-то весело болтали возле лошадей. Коготь прислушался, но не разобрал, о чем. Свистнул. Когда егеря подняли головы, то увидели сотника, свесившегося между зубцами башни. Замолчали.

— Тощий и Мрак — на коней и двинулись навстречу обозу. Капитану скажите, чтобы поспешил. Тут работы полно. И скажите ему, что поселяне под солнышко полезут из хибар, чтоб он не удумал какой глупости. Мы проезжали мимо трех поселков, так чтобы он там свернул подальше, крюки делал. Понятно?

Двое егерей тут же взлетели в седла и умчались выполнять приказ — сотник не жаловал медленных и был большим выдумщиком в наказаниях нерадивым.

— Камень, Лошак и Черный — смотрите, чтобы никто без моего разрешения в замок не пробрался, — продолжил Коготь.

— Или без разрешения его милости, — тихонько, так, что услышал только сотник, сказал Лис.

Коготь оглянулся на Лиса, кашлянул, тот усмехнулся и отошел к лестнице.

— Хитрован — сюда, на башню. Остальные — коней сторожить, и смотрите у меня… — Коготь прикинул, чего бы еще такого приказать бездельникам, подумал, что все нормально, и встал с парапета. — А если ты, господин десятник Лис, еще хоть раз себе позволишь что-нибудь такое сказать… даже намек себе позволишь на что-то такое, то я лично, своей рукой тебя в клочья, значит, порву. Потом спалю и пепел по ветру развею. Понятно я говорю?

— Куда уж! — снова усмехнулся Лис. — Только ты и сам, господин сотник, знаешь, что если господину наместнику дать волю, то жить нам невесело и недолго… Ребята вчера у костра шептались, что на смерть мы сюда пришли…

— Вы сюда не пришли, — лицо Когтя потемнело и стало словно каменное.

Он вдруг оказался возле десятника, взял его за наборный серебряный пояс и тряхнул, глядя Лису в глаза.

— Вы сюда не пришли, вас сюда я привел. А меня прислал сам император. И если кто еще из вас подобные слова говорить станет, то вы даже не узнаете, что императорский палач с такими умниками делает, — я вас раньше изничтожу. — Лис дернулся, словно хотел высвободиться, но Коготь держал крепко. — Я старше любого из вас и такое видел, что вам и во сне не снилось и по пьяному делу не мерещилось. Мне нравится жить, и умирать я никак не собираюсь в ближайшие годов тридцать. Так что…

В люке у их ног появилась голова Хитрована.

— Мне уже заступать дозорным, или вы тут еще пляшете? — осведомился Хитрован. — Если что, я могу и внизу подождать…

— Становись, — приказал Коготь, отпуская Лиса. — Смотри в оба…

— Смотрю… — Хитрован выбрался на площадку, прислонил лук к зубцу башни, стрелы по одной поставил рядом, опереньем вверх, потянулся. — Внимательно смотрю… О, увидел.

— Что увидел? — Коготь и Лис спросили одновременно, зная, что Хитрован — самый глазастый из сотни.

— Вон, Тощий и Мрак скачут за рощицу. А дальше, во… Горит что-то? Как бы не там, откуда мы пришли. Возле Порога или чуть дальше…

— Где? — Коготь подошел к Хитровану, глянул, куда тот смотрит.

На фоне голубого неба у самого горизонта будто кто-то копотью или еще чем черным нарисовал палочку.

— Точно у Порога? — усомнился Коготь.

— Точно, точнее некуда. И не дом горит, не деревня… Но жирненько так дымит, как бы не чем мясным. Уж не человечинкой ли? Помнишь, как в прошлом годе на Севере? Только там таких много было, когда Орден порядок наводил… — Хитрован покачал головой. — А смердело-то как… Неужто инквизиторы уже работать начали? Вот неймется некоторым…

— Инквизиторы, — прошептал Коготь, глядя на далекий дым. — Они, больше некому…

Кто-то закричал рядом, и Барс вынырнул из забытья, судорожно вдохнул, попытался если не успокоить сердце, то хотя бы замедлить его удары.

Там, в забытьи, настоящей боли не было. Так, воспоминания… Боль осталась по эту сторону и терпеливо ждала своей очереди, предоставив кошмарам возможность мучить Барса.

Его опрокидывали на землю, гвозди впивались в плоть, крест возносил его к огненному небу сотни… тысячи раз… Стрела, вылетевшая из рядов ополчения, раз за разом пробивала голову сотника легиона Драконов, и каждый раз ужас пронзал Барса, ужас перед тем, что ничего уже нельзя изменить, что последний ход сделан…

Хриплый рев варварской трубы, выкрики конных лучников, медленная поступь Драконов, от которой сотрясался весь мир… крики ополченцев, тщетно пытающихся спастись…

Солнце отражается от полированных легионерских доспехов, слепит глаза, как больно… больно и страшно… Гибнут люди, они не хотят умирать, но сталь настигает их и убивает, а он, Барс, ищет смерти, бросается к ней навстречу и не может настигнуть… Та хохочет злорадно и ускользает… У нее много работы — три тысячи человек должны умереть… три тысячи…

Гвозди рвут его плоть, крест взлетает к небесам, подставляет Барса безжалостному солнечному огню…

И снова стрела вылетает из строя ополчения… Пацан совсем, из Трушинских, его отец еще с нами на дальнее стойбище ходил, говорит Дрозд… Но это уже и не важно… Совсем не важно… Все рассыпается в пепел под ударами раскаленного ветра…

Его дружинники снова пробивают брешь в визжащем потоке конных лучников, снова пытаются дать возможность хоть кому-то уцелеть в этом аду, добраться до леса… И умирают, вылетают из седел или падают на землю вместе с конем…

Стена стали все ближе, зазубренные лезвия копий пронзают тела, пришпиливают их к земле, выворачивают внутренности, рассекают плоть и дробят кости…

— Что ж ты так?.. — спрашивает Барс.

— А бес его знает, как он умудрился… — отвечает Дрозд. — Пацан совсем, из Трушинских…

И снова стальные конные фигуры идут через брод… И снова в душе у Барса появляется надежда, что еще не поздно, что еще можно успеть договориться… А стрела находит незащищенное лицо Дракона, со всхлипом вонзается в глаз… Что ж ты так? — А бес его знает… Гвоздь скрипит о кости…

Лучше уж боль, чем это бесконечное возвращение к броду. Лучше боль…

Совсем рядом с Барсом, над самой головой, закричал мальчишка. Пронзительно, со стоном…

И боль вскипела в теле Барса, запузырилась в суставах, пеной заполнила его мозг, с хрустом впилась зубами в суставы и жилы…

Зачем так кричать, подумал Барс, не открывая глаз.

Заяц? Что — заяц? Зачем так кричать из-за какого-то зайца?

Тоже мне — невидаль…

Вот о драконе… Да, о драконе можно вот так истошно завопить, со страхом и радостью в голосе одновременно. Дракон все равно не услышит твой крик… Дракону все равно, что там мельтешит далеко внизу…

А вот о тролле так кричать нельзя… У тварей очень хороший слух… и аппетит… Увидев тролля, нужно затаиться, замереть, осторожно отползти подальше, а потом броситься к людям, чтобы предупредить… шепотом, срывающимся в стон шепотом…

К крику мальчишки прибавился еще и взволнованный женский голос. Она тоже говорит что-то о зайце… Они тут с ума все сошли… с ума…

— Где ж ты был? — голосила женщина. — Я же тебе говорила…

Звук пощечины, вскрик…

Это прозвище, понял с запозданием Барс. Так зовут мальчишку. Заяц… Чтобы не произносить вслух его настоящего имени, чтобы не привлекать внимания черных тварей и не отдать случайно в чужие руки власть над человеком… над этим вот мальчишкой…

Загалдели люди. Женские голоса, стариковские… и дети тоже что-то кричат…

Барс открыл глаза.

Деревья качали ветками, солнце пыталось проскользнуть между ними к земле, но только размазывалось светлыми пятнами по листве.

Люди были неподалеку от Барса, сбились в кучу, галдели, размахивали руками… Они были взволнованы… может быть, даже испуганы.

Барсу было неудобно смотреть на толпу, он попытался приподнять голову, и темнота тут же потекла со всех сторон, норовя затопить и Барса, и весь мир вокруг.

— Что… — сказал Барс.

Попытался сказать — из пересохшего горла вырвалось только сипение…

Барс кашлянул, дернулся, боль с такой готовностью пронзила его запястья и ноги, что он закричал.

И его услышали. Какая-то баба оглянулась на странный звук, увидела, что лицо раненого искажено болью, толкнула свою соседку, та что-то сказала старику, стоявшему рядом, а старик крикнул, взмахнув узловатой палкой, которую держал в руке. И наступила тишина.

— Что случилось? — выдохнул Барс. — Что? Случилось?

— Заяц вернулся! — крикнул мальчишка из толпы.

Звонкий звук оплеухи.

Старик медленно подошел к Барсу, опираясь на свою клюку.

— Мальчишка, значит, вернулся. Заяц… Птица не углядела, они с братом ночью к тракту ушли… Батьку, значит, искать… Сказано было всем: не ходить, а мальцы…

— Птица не углядела… — повторил Барс.

— А как тут углядишь? — молодая еще женщина подошла к Барсу, ведя за собой мальчишку лет двенадцати. — Только-только вышла из хаты, а они…

Барс снова попытался приподнять голову, чтобы рассмотреть мальчишку, и снова застонал.

Птица бросилась к нему, поддержала, сунула что-то пахнущее мокрой кожей под затылок.

— Спасибо… — прошептал Барс запекшимися губами. — Значит… Заяц?

Мальчишка был бледен. Одежда была заляпана грязью. Но опытный глаз Барса сразу заметил бурые пятна крови на рубашке и рукавах. И на лице тоже были следы крови.

— Они с братом ночью пошли, только брат вернулся, — старик повернул голову к толпе, наверное, высматривая брата этого мальчишки. — Вернулся, значит, и говорит, что чужие в Долину пришли. Одни, значит, прошли спокойно. С повозками, с конными воинами… А другие засаду на братьев устроили… А, может, это те же были… Корень сбежал, а Заяц, вот… Мы все побросали и ушли в Буковую Пущу прятаться… Значит… А он вот нас нашел, Заяц…

Барс облизал губы.

Женщина бросилась, поднесла к губам Барса деревянную плошку с водой, дала напиться. Несколько холодных капель потекли по подбородку.

— Кто… — сказал Барс. — Кто тебя схватил?

— Не знаю… — мальчишка шмыгнул носом и переступил с ноги на ногу. — В серых плащах такие… С этими…

Заяц сделал движение руками возле лица, будто натягивал что-то невидимое со спины на голову.

— Капюшоны… — сказал Барс. — Это называется — капюшоны. Серые? Точно?

— И один… один черный… — мальчишка сжался и задрожал. — Черный… Без лица… Те, они лица открывали, а этот…

— Черный, — повторил за мальчишкой Барс и почувствовал, как по телу прокатилась ледяная волна. — Инквизитор…

Старик выронил клюку, наклонился и стал шарить руками по траве, словно слепой. Он тоже знал это слово. Слышал об инквизиторах.

— Он тебя отпустил? — спросил Барс. — Этот черный тебя просто так отпустил?

— Да, — судорожно кивнул мальчишка. — Не сразу… Он сказал, чтобы я их к чародею отвел… за Гарь… Пообещал нож подарить… И подарил… вот…

Мальчишка достал из-под одежды небольшой, с ладонь длиной, нож.

— Хорошее железо, — сказал Барс. — Не здешнее… Так ты отвел к чародею?

Мальчишка молча кивнул.

— И что там было?

Поначалу ничего такого и не было. Они все пошли к Гари. Руки Зайцу так и не развязали, вели за веревку, как корову. И шли молча, без разговоров. Черный — впереди, остальные — следом.

Когда прошли Гарь, черный спросил Зайца, куда идти дальше. Странный он, этот черный. Откуда Зайцу было знать, куда дальше. Дальше ходить чародей запретил, пообещал, что всякий, кто без спросу сунется за выгоревшие деревья, помрет… или еще чего хуже.

Все мальчишки знали, что бывает хуже смерти. Слышали рассказы стариков и старух про целые деревни и даже далекие города, которые превратились, не к ночи будут помянуты, в гнезда нежити. Одноногий из Прутовой Ограды даже рассказывал, что сам видел, как возле тракта мертвый медведь ходил. Сгнил уже почти наполовину, мухи над ним тучей вились, а все-таки переставлял медведь лапы, а когда Одноногий, тогда еще совсем молодой парень, вскрикнул от неожиданности, так тот даже побежал к нему… Медленно, правда, не догнал…

Черный дорогу и сам нашел. Да и чего ее было искать, если тропинка прямо от Гари между мертвыми деревьями шла. И недалеко, шагов может с сотню. Или чуть больше. Заяц шагов не считал, все больше по сторонам оглядывался, ожидая, когда тварь какая-нибудь на них бросится. Не могло же так быть, чтобы чародея ничего не охраняло. Он же чародей?

Потом они вышли к поляне. И была эта поляна выложена камнями. Только не так, как Старый тракт, к которому отец несколько раз брал Зайца, когда носил добытые шкуры для обмена. Тракт был выложен обтесанными камнями, гладкими, а поляну покрывали дикие камни, булыжники, которые будто просто положили частыми кругами и втоптали до половины в землю.

Посреди поляны возвышался столб.

То ли его принесли и вкопали, то ли просто ободрали дерево, пообрубили ветки — Заяц не понял. Он зачарованно рассматривал резьбу, покрывавшую столб от земли до самой вершины, удивлялся тонкости и затейливости работы.

Сам он умел резать по дереву и даже по кости, но тут вязь узоров была очень плотной и аккуратной. Зайцу даже страшно стало, когда он представил, сколько времени было потрачено на эту работу.

И только рассмотрев столб, мальчишка заметил колья, стоявшие вокруг поляны. Не слишком толстые, в руку толщиной. И высотой в рост взрослого человека. Но на них были надеты черепа, выбеленные солнцем и дождем. И покрытые такой же затейливой резьбой, как и столб.

Черепа были человеческие. Большей частью — человеческие. Но были и другие. Может, орочьи или гоблинские, какие-то мятые, с длинными кривыми зубами. Но не они поразили Зайца. Мало ли он видел подобного в лесу? А вот громадный, в высоту — ему по пояс, череп с огромными глазницами, с клыками, больше похожими на ножи, Зайца почти испугал. Это, наверное, тролля череп. Кто-то, выходит, тролля не только убил, но и не побоялся череп его у себя держать: ведь не может же не знать, что тролли за своих мстят. Нельзя троллей даже мертвых беспокоить, если жить хочешь…

И тут Зайцу стало страшно, так страшно, как никогда не было за всю его короткую жизнь. Даже когда волки прошлой зимой в деревню пришли да пытались подкопаться под саманную стену их дома — и тогда так не было страшно Зайцу.

Вот только-только он смотрел на столб, на резьбу — и вдруг оказалось, что все тело покрыто холодным липким потом, руки трясутся, а ноги так ослабли, что и не держат совсем. А в голове только одна думка, одна-единственная — бежать. Ноги не держат — ползти отсюда прочь. Подальше. И никогда… никогда больше не возвращаться.

Заяц заскулил тихонько, попытался заскулить, но стоявший рядом с ним серый вдруг схватил мальчишку, прижал к себе, зажав рот рукой.

А черный шагнул вперед, вытянул руки с растопыренными пальцами перед собой и сделал несколько круговых движений, словно наматывая невидимую пряжу. Зайцу и его брату доводилось так помогать матери зимними вечерами, когда мороз не позволял выходить на улицу и никто из приятелей не мог застать мальчишек за этим женским занятием.

Черный несколько раз взмахнул руками, потом резко опустил их, словно стряхивая что-то липкое, и страх исчез так же неожиданно, как и появился.

Серый отпустил Зайца.

Возле поляны стоял шатер, покрытый шкурами. И каждая шкура была расписана сложными узорами. Не было в этих черных, синих, красных линиях ничего знакомого — ни людей, ни животных, но притягивали они к себе взгляд властно. Как Заяц ни пытался отвернуться, а только все равно продолжал пялиться на рисунки.

Черный остановился в двух или трех шагах от входа в шатер. С десяток серых бесшумно окружили шатер и замерли, держа в опущенных руках обнаженные клинки — длинные и тонкие, Заяц таких и не видел никогда. Даже представить себе не мог, что могут такие кому-нибудь понадобиться. Резать ими было невозможно, похожи они были на огромные иглы. Или шило.

Справа и слева от черного встали двое в серых плащах.

Громадного роста, на полторы головы выше своего предводителя и вдвое шире его. В руках у них были топоры — двойные шипастые лезвия с длинными заостренными краями, насаженные на толстенные черные рукояти. Даже на вид топоры казались неподъемными, но великаны держали их легко.

Плащи сдвинулись, открывая руки, покрытые тускло блестящим металлом. И ноги — увидел Заяц — были покрыты тем же металлом. Мальчишке показалось, что эти великаны и не люди вовсе, а сделанные из железа фигуры, в которые какой-то волшебник или чародей вдохнул жизнь.

Топоры поднялись и разом опустились, сокрушая стойки шатра.

Черный выкрикнул что-то непонятное, словно проскрежетал. Серые, окружавшие шатер, шагнули вперед, схватили его и разом рванули, словно сдирали шкуру с огромного зверя.

Затрещали, разрываясь, веревки, шатер взлетел вверх и упал, превращаясь в бесформенную кучу тряпья и открывая то, что было под ним.

Земля была устлана шкурами медведей, волков и пушной мелочи.

Чародей даже и не проснулся, когда шатер с шумом упал в стороне, так и лежал на шкурах, раскинув руки.

Заяц попятился, увидев, что тело чародея покрывают такие же узоры, как на столбе. И что не нарисованы эти рисунки, а словно вырезаны в живой плоти. И не мог обычный человек пережить такого… Должен был умереть от таких глубоких ран.

Серые бросились к чародею, схватили его за руки и за ноги, подняли и ударили о землю. Заяц услышал глухой звук, словно бросили что-то неживое — тяжелое и твердое. Четыре тонких блестящих лезвия взметнулись над чародеем и, пронзив тому кисти рук и ступни, пришпилили к земле.

Чародей попытался вскрикнуть, открыл рот, но один из серых наклонился и вогнал ему в рот деревяшку. Страшный хруст ломающихся зубов заставил Зайца зажмуриться.

— Кольца… — услышал мальчишка голос черного и открыл глаза.

На пальцах рук чародея были кольца — желтые, вроде как золотые, черные и белые, из кости.

Серые достали из-под плащей обычные ножи и, не торопясь, один за другим отрезали чародею пальцы, на которых были кольца и перстни — четыре на правой руке и три на левой.

Зайца чуть не стошнило, но не от крови — кровь он видел часто, и самому ему случалось добивать подранков на охоте. Поразило то спокойствие, с которым люди калечили чародея.

Кровь у него была темная, почти черная. Тело изогнулось, но странные ножи, вогнанные в землю до самой рукояти, держали крепко.

Чародей хрипел, по щекам текла кровавая пена.

Черный подошел к чародею. Чуть наклонился, сунул руку под плащ. Когда вынул ее, то Заяц увидел, что на ней висит его оберег.

— Узнаешь? — проскрежетал черный.

Чародей захрипел, но глаз не закрыл, смотрел под капюшон черного плаща, будто рассмотреть лицо мучителя было очень важно. Важнее всего на свете.

— Узнаешь, — сказал черный. — Где ты держишь отражения?

Несколько серых ходили по сваленному шатру, разбирали шкуры, словно что-то искали.

— Мы найдем сами, — сказал черный. — Или ты все равно скажешь под пыткой. Ты умеешь многое, я понимаю, но ты должен знать, что на мои вопросы отвечают все.

Деревянная фигурка раскачивалась перед самым лицом чародея.

— Сейчас вынут кляп, и ты скажешь… — черный пошевелил левой рукой, и один из серых выдернул деревяшку. — Где ты держишь отражения?

Чародей что-то прохрипел, Заяц не разобрал, что именно. Может, тот просил, чтобы черный наклонился поближе — черный капюшон качнулся.

Чародей плюнул, но кровавый сгусток не попал в лицо мучителя. Даже на одежду не попал — черный неуловимо быстрым движением отклонился в сторону.

Плевок упал на камень, раздалось шипение, и Заяц с изумлением увидел, как камень, на который попала кровавая слюна, начинает медленно плавиться, будто смола на огне.

— Хорошая попытка, — сказал черный. — Другого ты бы поймал. Не меня.

Он протянул левую руку к лицу чародея, и между пальцев руки Заяц рассмотрел темно-синюю искорку. Чародей застонал утробно, дернулся, послышался странный звук, будто что-то рвалось.

— Запястья, — сказал черный, и еще два блестящих узких клинка вошли в руки чародея, над запястьями. — Ты не вырвешься, шаман.

Чародей закричал, густая кровь потекла из его рта. Рука с синей искрой прикоснулась к его лицу, и крик взлетел к самому небу, к низким тучам, которые, словно испугавшись этого крика, понеслись к диким землям еще быстрее.

— Сейчас просто больно, — проскрежетал черный. — Пока только твоя плоть страдает. Но я положу кристалл тебе на грудь. На твое гнилое сердце. Тот, кого ты впустил в него, — сбежит. И ты… Ты не сможешь пойти за ним. И не сможешь вернуться в этом мир после перерождения… Но я могу просто тебя убить. Просто убить, слышишь, как это заманчиво звучит?

Черный говорил, а его рука, сжимающая между большим и указательным пальцами синий кристалл, двигалась над самым лицом чародея, и там, где она проходила, на лице лопалась кожа и начинала пузыриться плоть.

— Знаешь, шаман… Я слышал, что в большой кристалл можно поместить даже чью-то душу… Говорили, что в одном удалось спрятать душу Бессмертного… А у меня кристаллик маленький, в него только боль вмещается… Много боли для тебя. Но у меня нет цели тебя мучить, шаман. Я хочу кое-что узнать. И я даже готов заплатить тебе. Чистая смерть — это хорошая плата. Нет?

— И он все рассказал? — спросил Барс у мальчишки.

— Да. Он вначале что-то сказал, и один из серых пошел к деревьям… к мертвым деревьям и достал из дупла обереги… много оберегов… принес, черный глянул и приказал положить на камни, возле столба… Потом еще что-то спросил, но я не слышал, меня отвели в сторону, на другой край поляны… И там стоял, пока… пока они разговаривали… — мальчишка всхлипнул. — А потом серые взяли чародея, выдернули свои кинжалы…

— Стилеты, — сказал Барс. — Такое оружие называется стилет.

— Стилеты. Они их выдернули, подняли чародея и отнесли к столбу… Привязали. Чародей больше не кричал и не вырывался. Его привязали, те здоровенные дядьки с топорами стали валить мертвый лес, а серые таскали ветки и стволы к столбу, складывали вокруг… А чародей — молчал. Кровища по лицу текла, и из рук, а он — молчал… А ко мне подошел черный. И сказал… Вначале меня развязал, потом дал нож, как обещал, потом приказал бежать в деревню и сказать всем, чтобы собрали обереги… Все, к чему прикасался этот, шаман… Он чародея шаманом называл, почему?

— Потому что тот и был шаманом, — сказал Барс. — Это разное — шаман и чародей… Разное…

Барс посмотрел на старика, руки которого явственно тряслись.

— Ты слышал? Ты все понял?

Старик кивнул.

— Тогда немедленно собирай все, что у вас есть с колдовством. Обереги, оружие заклятое, если есть, — все-все-все. И быстрее…

— Ты думаешь, что?..

— А ты думаешь, старик, что они его просто так отпустили? Инквизиторы ничего просто так не делают. Быстрее!

Старик бросился к людям, в безмолвии слушавшим рассказ мальчишки. Старик что-то говорил сбивчиво, кричал, но Барс не стал прислушиваться, а снова повернул голову к мальчишке.

— Он тебе больше ничего не говорил, этот черный?

Мальчишка помотал головой. Нож он все держал в опущенной руке, но словно забыл о нем.

— Барс… — позвала мать Зайца. — Ты же Барс? Старший в ополчении?

— Да, — сказал Барс.

— Скажи… — женщина вытерла руки о юбку. — Что там случилось? На тракте? Там мой муж… Мальчишки вот хотели его найти…

— Не нужно искать, — прошептал Барс. — Никого не нужно искать…

Женщина прикусила губу, зажмурилась. По щеке покатилась слеза, и, словно убегая от нее, из уголка рта вниз побежала капля крови.

— Тебя зовут Птицей?

Женщина молча опустилась на землю, сжала лицо ладонями.

— Птицей мамку зовут, — сказал Заяц.

Барс закрыл глаза. Силы почти закончились, и это было плохо. Они еще могли понадобиться. Они вот-вот понадобятся. Лучше, чтобы это смог сделать Барс — старик напутан, люди напуганы и могут совершить ошибку. И эта ошибка станет для них последней.

— Ты сразу сюда пошел? — спросил, не открывая глаз, Барс.

— Нет, я вначале в деревню, смотрю — никого. Я сразу понял, что Корень всех предупредил… Вот я и пошел сюда. Мне говорил дед, что в случае беды какой — сюда все приходят…

— И ты не оглядывался, пока шел?

Хотя, конечно, можно было не спрашивать — мальчишка бежал, не веря, что его отпустили и что все страшное осталось позади. Он летел, не оглядываясь, и не видел, что за ним шли — не могли не идти.

А за ним наверняка шли. Не все сразу, один или два человека в серых плащах. А когда мальчишка пришел сюда, то один остался караулить, а второй — вернулся к человеку в черном плаще, к брату-инквизитору… Можно попытаться бежать, старик наверняка об этом подумал в первую очередь, но тогда все были бы обречены. Каждый из обитателей Кустов.

— Они его сожгли до того, как ты ушел? — спросил Барс.

— Зажгли, — тихо сказал мальчишка. — Черный руку протянул к дровам и вроде как пальцами щелкнул. Дрова и занялись сразу, будто их жиром облили. А ведь дождь шел, мокрые были дрова…

— И рот чародею не заткнули?

— Нет. Я уходил, а он что-то кричал… Только я не понял, что он кричал…

— А инквизитор — не трус. Слово держит. Пообещал, что отпустит для перерождения, и отпустил. И проклятия не испугался…

— Вот, — сказал старик.

Барс открыл глаза, посмотрел на изрезанное морщинами лицо, потом перевел взгляд на кожаный мешок, который старик держал обеими руками перед собой, словно хотел показать, что именно там лежит.

Сверху Барс заметил несколько резных фигурок, плетеный кожаный пояс, в глубине мешка тускло блеснула какая-то посуда…

— Пошли мальчишек глянуть вокруг. Прикажи только, чтобы они не бежали и, упаси Светлый, не прятались. Пусть идут, ветками шелестят, хворостом трещат… И как только увидят кого — сразу кричали… Ну там, чтобы дядя не бил, что они их старшего ищут… Понятно?

— А мешок?

— Мешок — тут оставь. Как найдете… — закончить Барс не успел, послышались странные звуки, будто кто-то бил металлом о металл. — Не нужно посылать мальчишек. Всех своих собери, посади на землю и смотри, чтобы никто никуда не побежал. И мне дай троих… Можно баб покрепче… А то я один не дойду… Давай быстрее, старик…

К Барсу подошли две молодки, подняли его с постели, словно в нем вовсе не было весу. Третья взяла мешок.

— Вот где железо стучит, — сказал Барс, — туда и пойдем. Только вы уж меня простите, бабоньки, я сегодня тот еще ходок.

— Ты только договорись, — сказала одна из молодок низким грудным голосом. — Мы тебя на руках отнесем. Только договорись.

И они почти отнесли его. Барсу было неловко и больно, но он молчал.

Они вышли из пущи.

Бабы вздохнули испуганно, увидев высокую фигуру в черном плаще с надвинутым капюшоном, неподвижно стоявшую недалеко от опушки. По бокам от черной фигуры стояли два гиганта, закованных в сталь. В руках оба держали громадные топоры. Наверное, это по топорам стучали гиганты латными рукавицами.

— Брат-инквизитор! — сказал Барс. — Извини, что я не могу подойти к тебе ближе. Я и стоять-то не могу толком, уж прости… Я отпущу женщин и сяду. А ты, если хочешь, подойди… Или так покричим друг на друга.

Барс шепотом приказал молодкам уходить. Те осторожно опустили его в мокрую траву и вернулись к односельчанам.

Инквизитор приблизился к Барсу и остановился в двух шагах. Лица инквизитора видно не было. Когда он заговорил, слова вылетали из темноты под капюшоном.

— Кто ты? — спросил инквизитор.

— Барс. Я был набольшим в ополчении. И водил малую дружину…

— Судя по ранам, это ты был на кресте возле тракта, — не вопрос прозвучал в голосе инквизитора, а утверждение или даже осуждение.

— Я, — ответил Барс и усмехнулся, подумав, что все его мучения оказались напрасны, что вот сейчас инквизитор прикажет одному из палачей, и тот восстановит закон одним только взмахом топора. — Я был на кресте.

— Странно… — проклокотало под капюшоном. — Ты, наверное, очень сильный человек. Трое суток на кресте…

— Ты хочешь справиться о моем здоровье? — осведомился Барс, чувствуя, что земля под ним начинает вращаться. — Или хочешь узнать, что нужно делать, чтобы выжить? Ничего, если тебя когда-нибудь прицепят на крест, то ты сам все быстро поймешь…

— Вряд ли, — сказал инквизитор.

— Вряд ли тебя прицепят?

— Вряд ли пойму…

— Ты, наверное, захочешь меня добить? — спросил Барс. — Закон, право Драконов, дарованное императором…

— Зачем? Это дело императора и Драконов. Инквизиции это не интересно. В мешке, я надеюсь, все, что было в деревне от шамана?

— Надеюсь, — тихо сказал Барс.

Черная фигура инквизитора двоилась и растекалась. Палачей Барс уже просто не мог рассмотреть, они превратились в два одинаковых туманных пятна.

— Как ты мог допустить, что тут поселился шаман? — спросил инквизитор. — Ты же должен знать…

— Я? Откуда? Я на этом краю Долины бываю редко. С этой стороны в Долину опасность не приходит… Не приходила, пока ваш император не решил… А там, на границе диких земель, все проще — кентавры, кочевые, шайки разбойничьи и караваны не пойми кого — купцов или бандитов…

— И там шаманов нет?

— У кентавров — нет. Дальше в дикие земли — не знаю. Может, у кочевых… — Барсу очень хотелось лечь и закрыть глаза, но он не мог себе этого позволить.

Он должен был хотя бы сидеть, раз уж не получалось стоять перед этим чудовищем.

— Ты не тронешь людей? — спросил Барс. — Они все отдали…

— Все отдали… — повторил инквизитор. — Если все — не трону. Пока.

— Что значит — пока?

— Пока они снова не найдут чего-нибудь такого… Испугавшись один раз, люди быстро приходят в себя и снова начинают делать глупости… Можно было, конечно, начать с них, преподать первый урок всем жителям Долины, но тогда кто бы обо всем этом рассказал? Я заберу проклятые вещи, а ты скажи селянам, чтобы они передали всем остальным — пришло время выбирать. Все, на чем лежит темная печать, должно быть вынесено из сел и деревень и оставлено до моего приезда… Если что-то не будет вынесено — я накажу…

— Тебе… тебе нравится вызывать страх? — прошептал Барс.

— Дурак, — сказал инквизитор. — Все вы дураки. Вы не знаете, чего нужно бояться… Никто из вас не знает…

Он поднял руку, откуда-то из мерцающего тумана появился человек в сером плаще, взял мешок с травы и снова растворился во мгле.

— Они могут вернуться в деревню, — сказал инквизитор. — И могут спокойно жить. Я изложил мои условия. Если они их исполнят, то…

— А от тварей в лесу — ты их будешь защищать, брат-инквизитор? Ты разве не знаешь, что в этих местах иногда только оберег спасает жизнь? А поразить восставшую из мертвых тварь чем-нибудь, кроме заговоренного оружия, очень трудно…

— Я изложил свои условия, — повторил инквизитор. — И я предоставляю выбор. Я не могу изменить людей, но выбор я дать могу…

— Между смертью и смертью?

— Смерть тоже бывает разная, ты ведь это знаешь… — Инквизитор бросил что-то к ногам Барса.

— Что это?

— Это лекарство. Тебе нужно побыстрее вылечиться. Всем нужно, чтобы ты побыстрее вылечился…

— Зачем?

— Кто-то должен все это объяснить жителям Долины… Думаю, что ты сделаешь это лучше других… ты похож на разумного человека. Даже после того, как ты попытался драться с армией императора… Я бы поговорил с тобой… Мне интересно узнать, почему вы решили… Но как-нибудь в другой раз. — Инквизитор повернулся к Барсу спиной и медленно пошел прочь.

— Зачем ты пришел в Долину? — крикнул вдогонку Барс.

— Орден идет куда должно и в должное время, — ответил, не оборачиваясь, инквизитор. — И никто не смеет становиться у него на пути.

— Я стану, — сказал Барс. — Если ты начнешь убивать — я стану…

— Тогда ты умрешь, — проскрежетал инквизитор. — Умрет всякий, кто попытается…

Барс упал спиной в траву, сил больше не осталось.

К нему подбежали, подняли, отнесли в Пущу.

Барс все рассказал. Успел рассказать, прежде чем силы окончательно оставили его. И даже после этого он смог удержаться на самой грани забытья.

— Нужно всех предупредить, — прошептал Барс. — Пошли людей к соседям, а те… Как при сборе совета… пусть передают… Инквизитор… Он не врет. Он держит слово… И тем, кто не поверит… кто попытается… смерть… смерть… И еще… Еще…

— Что? — спросил старик, наклоняясь к самому лицу Барса.

— Найдите наместника… В Долину пришел наместник — найдите. Как можно быстрее… мне нужно с ним поговорить… пока не поздно… И… Совет… — прошептал, уже теряя сознание, Барс. — Соберите совет… Я должен… должен… сказать… предупредить…

Он еще что-то хотел сказать. Он что-то должен был сказать… Объяснить, что произошло возле брода, попытаться объяснить, что он не виноват… Или все-таки виноват?

Барс закрыл глаза. Просто прикрыл на мгновение. И затих.

Его переложили на носилки. Небольшую кожаную флягу, которую бросил на землю инквизитор, осторожно положили рядом.

Когда жители Кустов вернулись в деревню, старик разослал мальчишек в соседние поселки. Перед этим он убедился, что посыльные накрепко запомнили то, что должны были передать остальным жителям Долины.

Провожая посыльных, старик вышел за околицу и увидел, что над лесом, ближе к горам, поднялись два дымных столба. Черных, липких на вид.

Старик вздохнул тяжело: их-то вроде минуло, а вот те, кто не сможет договориться, просто не успеют понять, что гордость или гонор сейчас не просто лишние, но даже и смертельно опасные, те расплатятся… И плата эта будет…

Кто-то закричал за спиной старика — страшно, протяжно… Старик оглянулся — от дома Молчунов бежала младшая, Ива. Бежала и кричала, размахивала руками, словно пытаясь взлететь. Из домов выбегали сельчане, кто-то бросился к дому Молчунов, кто-то — наперерез Иве.

Девушка металась между садовыми деревьями, слепо натыкалась на стволы, падала и снова вскакивала. Крик перешел в вой, люди, наконец, Иву догнали, схватили за руки, а она вырывалась, не переставая выть.

Старик как мог быстро подошел к девушке. У той на сорочке, между грудей, проступило кровавое пятно.

Ива вырывалась, потом вдруг замолчала, ее ноги подогнулись, и девушку медленно опустили на землю.

— Что там? — спросил старик. Мать Ивы наклонилась, приподняла ткань сорочки, заглянула под нее. — Что?

Мать опустилась на колени возле дочери, осторожно закрыла ей глаза. Старик было протянул руку к девушке, но мать оттолкнула его.

— Она… — глухо сказала мать… — Она подарка не отдала этим… пришлым. К ней обещал свататься Смех, когда ополчение собирали, он забежал попрощаться… Ивушка мне сказала, что гостинец ей приносил, а я, дура старая, даже и не подумала… Оберег он ей подарил, она и не смогла отдать… А он… Прожег ей грудь… Насквозь прожег…

Мать всхлипнула, а потом заголосила.

— Да будь они прокляты, эти зайды, чтоб им в огне гореть, как доченька моя горела… Чтоб они…

— Нужно было забрать у нее подарок, — сказал старик. — Что ж ты так?.. Ведь сказано же было — все отдать…

Люди стояли молча вокруг мертвой Ивы. Они даже не пытались успокоить ее мать. Просто стояли и смотрели.

А над долиной стояли черные дымные столбы.

Смерть, ударившая возле Рубежной реки, теперь пришла и в Долину.

Глава 4

Все-таки лучше бы Когтю помалкивать. Сколько раз уже ловил себя на том, что стоит только что-то предположить недоброе, как оно тут же и происходит. Может, это случалось потому, что не был глазлив сотник, а просто жизнь научила его готовиться к худшему? И потому, что в ней ничего хорошего никогда не происходило?

Ну кому было бы плохо, если б все обернулось не так, как ляпнул, не подумавши, Коготь? Разве плохо было бы просто поселиться в этом замке, обжиться, потом съездить в ближайший поселок, поговорить с народом: наместник ведь человек не из худших, нос перед простым народом не дерет, умеет уважительно говорить с кем угодно — хоть с егерем, хоть с конюхом.

Потолковал бы его милость с людьми, они бы передали его слова соседям, а те — дальше. Собрались бы старейшины, пригласили бы на совет его милость господина наместника Гартана из рода Ключей, он бы им все изложил, объяснил, что ничего страшного не произошло, что никто не станет лезть в жизнь общин, даже помогут, если что…

Не случилось ничего страшного…

Как же, не случилось!

Это если бы в драку местные не полезли у брода — тогда да, тогда все могло быть иначе. Даже и после побоища можно было договориться, если бы местные хотели… могли забыть свою боль.

Ведь из каждого поселка или деревеньки ушли мужчины в ополчение. И ни один еще не вернулся. И, наверное, не вернется.

Отправляясь в деревеньку, что была ближайшей к замку, Гартан взял с собой десяток егерей и десяток арбалетчиков. Коготь уговорил его послать человека вперед, чтобы тот, не приближаясь, свистнул, внимание привлек, а потом вежливо сообщил жителям, что к ним гость едет без злого умысла, с желанием поговорить и поладить. Чтобы в панику не ударились бабы, чтобы не побежали прочь из деревни прятаться.

Они и не побежали.

Мрак вернулся, сказал, что предупредил. Гартан приказал ехать медленно, шагом. Они приближались к крайним хибарам деревеньки, а из-за них навстречу наместнику медленно, словно во сне, выходили люди — женщины, дети, старики. Всего — сотня, никак не меньше. Вышли, остановились и молча ждали, пока всадники подъедут.

Первым молчание нарушил Коготь — так он уговорился с наместником. Чтобы и уважение обществу оказать, и достоинство нового правителя не уронить. А ну как поздоровается Гартан с людьми, а те не ответят? За такое нужно наказывать. А если сотника куда подальше пошлют, так на то сотники и существуют.

— Здоровы будьте, люди добрые, — сказал Коготь. — Вы меня, может, помните с прошлого года… Я торговал в этих местах…

Селяне молчали.

Коготь оглянулся на Гартана, покачал головой еле заметно.

— Я вот чего сказать вам хотел, люди добрые… — Коготь привстал в стременах. — Пришла в Долину императорская власть. Никто ей перечить не может: ни я, ни вы. Как решил император, так и будет. А решил он, что хватит Последней Долине на самом рубеже диких земель без защиты быть. Прислал он своего наместника, Гартана из Ключей, чтобы тот вас защищал, суд вершил и закон поддерживал…

Селяне молчали. Даже дети стояли без звука. Даже грудные младенцы на руках матерей затихли, словно понимая важность всего происходящего.

— Его милость не станет ваших порядков рушить. Только малую долю от вашего урожая и охотничьей добычи будет брать он для императора, чтобы войско можно было содержать и вас от набегов защищать…

— А муж мой где? — спросила немолодая женщина, стоявшая с краю. — Хозяин мой куда подевался? Раньше он меня защищал. Что вы с ним на тракте сделали?

Голос женщины сорвался в крик, спугнув несколько птиц с вершины ближайшего дерева.

— Это он твоего императора в гости позвал? Отчего же сам не пришел? В плен его взяли или убили? Пусть мне твой добрый господин скажет!

— Пусть скажет! — крикнула другая женщина с младенцем на руках. — И про моего мужа пусть скажет, чего это он молчит? Пес его брешет, а сам он и слово сказать брезгует?

— Я… — сказал Гартан. — Мне очень жаль, что так вышло…

— Слышали, люди? Жалко ему!

— Я не знаю, что произошло у брода. Когда я туда приехал, битва уже три дня как закончилась. Одно я знаю…

— И ручки у тебя чистые, и мужа моего ты не убивал! — закричала женщина из задних рядов селян. — И сына моего старшего — не убивал?

— Не убивал, — твердо сказал Гартан.

— А если бы и убил, то сказал бы?

— Сказал бы. И сказал бы, что никто не собирался убивать ваших людей. Они напали первыми. Первыми ударили по армии императора. И понесли заслуженное наказание…

— С ума сошел? — сквозь зубы прошептал Коготь. — Разума лишился, твоя милость?

— Я говорю правду! — повысил голос Гартан. — Каждый может рассчитывать на милость императора и получить ее, но никто не смеет перечить его воле…

— Так бери, — сказал невысокий сухой старик. — Все бери. Все теперь в твоей воле… только ты уж изволь своими ручками брать. Мы тебе и воды ковшик не подадим. Нет теперь у нас защитников. Новые пока не подросли… Но ты уж будь уверен, господин наместник, как подрастут, так тебе припомнят своих отцов. Может, ты уж лучше прямо сейчас всех убей, господин наместник. И меня, старого, и баб с молодками, и детей малых — пока не поздно. Пока…

— Замолчи, — прорычал Коготь.

— А и помолчу, — кивнул старик. — Чего мне? Вы тут теперь хозяева… А нам, уж простите, гости дорогие, недосуг с вами разговаривать, работы у нас много. Теперь бабам и за мужчин работать придется, чтобы зимой с голоду да от мороза не подохнуть.

Старик сплюнул под ноги и пошел к домам. Остальные обитатели деревни двинулись за ним.

— Вот и поговорили, — тихо сказал Коготь.

— Я их заставлю, — прошептал Гартан неуверенно, но сотник его услышал.

— Заставишь? Как? Убивать их будешь? Так они сейчас не испугаются, у них сейчас внутри все так болит, что страха от твоих угроз они не почувствуют. Им жить надо, понять, как теперь дальше…

— Что прикажешь делать?

— Ждать. Время пройдет…

Время прошло.

Десять дней наместник обживался в замке. Десять дней его люди мели полы, мыли лестницы, валили в ближайшей роще деревья, чтобы хоть какие-то ставни в окнах донжона приладить, чтобы столы, скамейки и кровати сколотить.

Траву для матрасов резали ножами — кос не было, никто не думал, что местные жители заупрямятся. Плотницких топоров было всего пара штук, потому приходилось тесать бревна боевыми, к этому делу не приспособленными.

Время прошло, а легче не стало.

Егеря, которых Коготь постоянно отправлял к ближайшим поселкам, рассказали, что вой стоит бабий, что, видать, сходили люди к тракту, увидели, что там от их родных осталось. И если раньше чувствовали, что беда пришла, то сейчас убедились в этом.

Возле одной деревни в егеря даже стрелу пустили. Так, висящую в плаще, ее Лошак и привез. Решили наместнику не говорить, чтобы тот не решил вдруг, что это оскорбление императорской особы, и не стал требовать наказания виновных.

Наместнику не сказали, но сами для себя запомнили, что теперь нужно с опаской на охоту или в разведку отправляться, что теперь можно запросто стрелу в спину получить.

А охотиться было нужно — почти три сотни ртов в замке жрать хотели. И две с половиной сотни коней — тоже. А коня на траве не выкормишь, это понятно. Тут рано или поздно придется за зерном в деревни идти… И что? Силой брать?

Можно и силой, понимали егеря, только вот надолго ли той силы хватит?

А еще Коготь так и не нашел Барса.

На второй день в замок прибежал какой-то мальчишка, просился к старшему; егеря привели его к Когтю, и мальчишка сказал, что Барс хотел с наместником переговорить. Но в назначенный день Барс так и не появился. И больше известий о нем не было. Коготь даже поехал по деревням, подловил нескольких баб и мальцов за околицами, расспрашивал, где Барс, только так ничего толком и не узнал. Одна молодка сказала, что никто из ополчения живым не вернулся, так чего Барсу живым быть? А малец белобрысый из другого поселка ответил, что вернулся Барс живым, только помер потом от лихоманки. С черным человеком встретился — и помер.

За беспокойство Коготь схваченных одаривал монеткой серебряной и просил, чтобы зла не держали. Сулил мальчишкам нож подарить или даже охотничий кинжал, если они Барсу скажут, что сотник егерей Коготь его ищет и просит поговорить о важном деле, только никто так и не пришел. И сам Барс не объявился.

Люди с обитателями замка не разговаривали, в торг не вступали и, похоже, не собирались. И это значило, что рано или поздно придется что-то предпринимать.

Картас, капитан арбалетчиков, решая вместе с Гартаном и Когтем, как быть, честно не понимал, о чем тут спорить. Их сюда прислал император? Император. Если император хочет, чтобы наместник правил его именем здесь, то кто может оспорить его волю? И если кто-то ее пытается не исполнить, то это значит только, что…

— Дурак ты, Картас, даром что капитан, — отмахнулся Коготь. — Император повелел быть провинции Последняя Долина. А не безлюдным землям. А ведь всех придется здесь вырезать, если начнется… Местные жители скорее добро свое пожгут, чем поддадутся. Их предки, считай, пять сотен лет тут с кочевыми да кентаврами рядышком жили, а у тех чуть слабину дашь — обратно не заберешь.

— Тогда нужно покупать, — упрямился Картас.

— Так не продают! — хлопнул ладонью по плохо оструганной столешнице Коготь и зашипел, обнаружив, что вогнал под кожу несколько заноз. — Не продают! Да и сколько там в казне у наместника? Надолго хватит?

— На еду — хватит, — сказал Гартан. — На еду…

— Ладно. — Коготь зубами вырвал занозы. — Тогда нужно так — тракт проходит по твоей провинции, ваша милость?

— Да. Согласно карте… — Гартан развернул на столе карту, полученную в лагере перед самым назначением. — Вот, смотри…

— Да что вы мне ее под нос суете? — отмахнулся Коготь. — Я ж ее сам и чертил. Знаю, что дорога — ваша. Значит, нужно ставить на ней мытаря, возле самого брода, и с проезжих купцов брать пошлину. Так? Там сейчас народу за армией много увязалось — и купцы с провизией, и желающие поживиться у войска добычей… Девки всякие… Лис к тракту ходил, смотрел — много народу. Идут-идут-идут… А это живые денежки, ваша милость.

Гартан задумался.

— И думать тут нечего, — сказал Коготь. — Все по закону.

Картас кивнул.

— Хорошо, — кивнул наместник. — Сколько нужно человек в мытарню?

Коготь и Картас переглянулись.

— Арбалетчиков два десятка, — сказал Коготь. — Они там поставят домик какой-никакой… А меньше — никак нельзя, чтобы соблазна у проезжих не было… И чтобы разбойнички не полезли. И это еще одно, ваша милость.

— Что?

— Разбойнички. Это раньше они могли в Долину проездом наведаться, по-быстрому, пока дружина их не настигла. Я видел, как тут Барс покойный изловленных разбойников возле тракта по деревьям развешивал… Или продавал кочевым в рабы. А теперь Долина беззащитна…

— Тут я, — холодно заметил Гартан. — И я…

— Вы, конечно, ваша милость… — Коготь встал из-за стола и подошел к стрельчатому окну. — Вот, в окно гляньте или в карту посмотрите. Порог, значит, нужно держать. Так?

— Так, — сказал Гартан.

— А это значит, что десятка два бойцов, не меньше. Иначе их просто вырежут. Верно?

Гартан промолчал.

— Теперь дальше — проход в дикие земли. Хорошо, что неширокий. Половина полета стрелы от скалы до скалы. И местные из камней сложили крепостцу. Так себе твердыня — стены чуть выше человеческого роста. И навесы от дождя и стрел. Там, если с лошадьми, десятка три дружинников помещалось… В случае нападения с диких земель они должны были сигнальный огонь зажечь да продержаться, пока дружина не подойдет… А если большой набег, то вместе с дружиной до сбора ополчения выстоять. И какое тут главное слово, ваша милость? Правильно, ополчение. Мы можем туда людишек послать. И даже с остальными можем поспеть, в случае набега. Только как мы, ваша милость, кочевых остановим? Ляжем поперек? А они к осени, к Четырем Сестрам, в оравы сбиваются по тысяче или даже больше… — Коготь обернулся к столу. — Что с ними делать будем?

Гартан скрипнул зубами.

— Что у нас получается, ваша милость? Два десятка на мытарне. Еще два — на Пороге. Три — в крепостце. Всего, значит, семьдесят человек. Семьдесят. В замке с полсотни — хоть тресни, — а держать нужно. Выходит, сто двадцать. Остается — еще сотня. Если ватага разбойничья подвалит от тракта большая или если кентаврам в голову чего-то ударит, то эта сотня, значит, будет метаться от тракта к диким землям и обратно… — Коготь вернулся к столу. — Что из всего этого следует?

— Что? — спросил Картас, поняв, что наместник будет молчать.

— Нам нужно войско нанимать, раз уж тут собрать ополчение не получится. Войско, — Коготь развел руками, словно извиняясь за то, что сказал нечто неприличное. — Летом, в жару, еще как-то можно будет выкрутиться, а вот к осени у нас должно быть не меньше тысячи бойцов. Я так понимаю.

Картас кивнул. Все правильно сказал сотник егерей. Капитан арбалетчиков рассуждал просто: побеждают большие армии. Откуда эта армия возьмется — его не интересовало. Его дело — воевать. А дело наместника…

— Деньги… — тихо сказал Гартан. — На войско нужны деньги. Куда больше, чем на продукты. Не хватит ни налогов, ни пошлин, чтобы оплатить тысячу наемных воинов. Хотя бы на месяц. А если даже произойдет чудо и найдутся деньги, то мы не сможем их прокормить. Придется отбирать у жителей Долины…

— Или позволить наемным харчиться самостоятельно, — закончил за него Коготь. — Грабеж и погромы. А к зиме наемным захочется тут осесть да перезимовать… Куда на морозы глядючи можно уходить? И не получается, куда ни кинь, ничего хорошего…

До самой ночи сидели они, пытаясь хоть что-то придумать, только ничего не получалось.

И что тут можно придумать?

Были бы деньги, можно было бы договориться с наемниками, заплатить до зимы, оговорить специально, что с холодами уйдут они в сытые места до весны. Но денег не было. И ничего толком не было.

Кони стали слабеть: трава впрок не шла. Нужно было зерно. И для охоты приходилось выбираться от замка подальше, к лесу. А ведь все необходимое было здесь, под боком. В деревнях. Хитрован честно сказал сотнику, что еще день-два — и они пойдут за кормом для лошадей. А иначе и уехать из этой проклятой Долины будет не на чем.

Это утро Коготь проспал. Ночью проверял дозоры, потом засиделся с егерями за разговорами, пытался уговорить их не делать глупостей. Приказывать тут было без толку, можно было только объяснить, что лучше от этого не станет и что грабеж, единожды начатый, остановить будет невозможно. Да и наместник не позволит, а провинившихся — накажет. И что тогда? Либо прямое неповиновение, либо дезертирство… И за то, и за другое — смерть.

Так что уснул сотник только перед рассветом, и, когда прибежавший к нему в комнату егерь стал будить, проснулся Коготь не сразу.

— Что еще нужно? — не открывая глаз, спросил Коготь. — Какого беса?

— Так не знаю, что и делать, — виновато сказал егерь. — Парни говорили, чтобы прямо к его милости, только я думаю, что…

— Что случилось? — Коготь открыл глаза и посмотрел в потолок.

— Да ничего вроде как, только госпожа, ее милость, ушли из замка. Одна.

Коготь сел на постели.

— Что значит — ушли?

— То и значит. Подошла к воротам, велела открыть и ее выпустить. И как тут не исполнить?

— Одурели совсем? — Коготь схватил сапоги и стал натягивать прямо на босые ноги, без онуч. — Когда ушла?

— Ну… Мы ее выпустили, потом переговорили, что дальше делать… Поспорили, ясное дело… Потом я к тебе, сотник.

— Значит, недалеко ушла. — Коготь встал, подпоясался, сунул за пояс кинжал.

— Ускакала… — шмыгнул носом егерь. — Она не сама вышла, свою Летягу вывела под уздцы. А уж за воротами — в седло и поскакала.

— Придурки! — Коготь побежал к лестнице. — Поднимай наместника, и десяток Лиса — за мной. Куда она могла поехать?

Егерь пожал плечами.

Куда она могла поехать? Коготь, не чуя ног, сбежал во двор, седлать своего коня не было времени, вскочил на того, что стоял наготове. Осторожно, чтобы конь не поскользнулся на камне двора, выехал из замка и там ударил шпорами.

Не за цветами же она пошла? Не в лес поехала. Что-то ее заставило тихонько выбраться, никому не сказавшись. Что-то важное и что-то такое, что ей никто не разрешил бы.

Почему сегодня?

Придержав коня, Коготь осмотрелся, выискивая следы, увидел свежую землю, выброшенную копытами Летяги. Неужели к деревне?

Они вчера совещались, убедились в безысходности своего положения, сказали еще, что только нормальные отношения с селянами могут дать хоть какую-то надежду. Сказали? Сказали. Вот сам Коготь и сказал. Тогда уже солнце село, было темно, зажгли лучину, но разговор не прекращали. Дверей в комнатах нет, проемы завесили, чем могли. У наместника — коврами, в остальных — и полотном, и даже попонами. На окнах, пока еще ставни не сделали, висят мешки и плащи.

Значит, могла жена наместника слышать, о чем они говорили. Могла. Пошла мужа звать к ужину, перед входом остановилась да разговор услышала. И все поняла. Гартан-то ей, наверное, всего не говорил, не хотел пугать.

А тут — услышала. Да с ее характером немедленно решила что-то делать. Эх, пороть ее нельзя, госпожу наместницу, в ее положении… А жаль…

Получается, что понесло ее в деревню договариваться с мужиками и бабами. И точно никто в здравом уме не пустил бы ее туда. Вот сам бы Коготь ее связал бы да в мешок засунул. Не бабье это дело вот так в переговоры лезть.

Задумавшись, Коготь только в последний момент заметил ветку, пригнулся, но шапка слетела. Останавливаться и поднимать ее сотник не стал — потом. Нет времени. Кобыла у Канты легкая и быстрая, и так уже сильно оторвалась.

След Летяги был четкий — где комья земли, вырванные подковами, где темный след на росе, — увидеть было легко, догнать вот только не получалось.

Еще и вскочил Коготь не глядя на уставшего коня, только утром из дозора. Вернусь, пообещал себе Коготь, выпорю того урода, что заморенного коня под седлом оставил. Совсем мозгами расслабились людишки. То ли с голода, то ли от безысходности.

Что еще нужно сделать с егерями и арбалетчиками, сотник придумать не успел: рванул повод, останавливая коня. Так бывает: вместо того чтобы, казалось, прибавить ходу, бежать сломя голову, чтобы разобраться, помочь, а то и спасти, нужно просто остановиться и понять, что происходит и для чего.

Вот как сейчас.

Деревенька эта убогая была как раз за деревьями, совсем рядом. В другое время Коготь и приглядываться бы не стал. За деревьями начинается крохотный лужок, за ним — немудреная ограда крайней хибары. Если кто и спрячется, то только в доме или в сарае. Ну или за ними.

А так все видно. Все.

И видно, что Летяга медленно идет от деревни к деревьям, пощипывая не торопясь траву. А седло — пустое. И повод свешивается до самой земли — не закреплен на луке седла, — словно в спешке спрыгнул седок на землю… или вылетел из седла, выбитый чем-то. Стрелой или оглоблей…

Коготь скрипнул зубами, пытаясь отогнать недобрые мысли. Кому бы в голову пришло нападать на женщину? Места здесь, понятно, не столичные, но и к женщинам отношение уважительное. Это только тварь какая могла напасть или кочевые… Но тогда они бы и Летягу увели. А тут — спокойная лошадка. Брошенная не по-хозяйски, но совершенно спокойная…

Коготь все это додумывал уже на бегу. Повод своего коня мимоходом набросил на ветку, а сам, не скрываясь, побежал к Летяге. Та подняла голову, глянула и снова опустила — узнала, наверное, сотника. Лошадь даже не особо разогретая — не гнала ее Канта. И шкура у Летяги чистая: нет ни на ней, ни на седле крови или слизи какой… Не похоже, чтобы кто-то напал… Не похоже…

Придерживая меч, Коготь, как в молодые годы, перемахнул через ограду и побежал к дому. Дверь распахнута, одна кожаная петля сорвана — висит дверь перекосившись.

А вот это уже нехорошо. Совсем нехорошо. Коготь хотел пробежать дальше, не останавливаясь, но не утерпел, заглянул в дом.

Небогато они тут живут, подумал сотник, присмотрелся, сглотнул и поправил сам себя — не живут, а жили. Жили…

Побеленные известкой стены были заляпаны кровью, не слишком свежей, похоже, ночной. Обильно забрызганы стены и пол. И потолок…

Свет плохо проникал сквозь крохотные окошки, затянутые бычьим пузырем, но и так было видно, что кто-то… или что-то ворвалось в дом и рвало-рвало-рвало людей в клочья… в лохмотья рвало и разбрасывало кровавые ошметки в стороны. И висят сейчас эти черно-багровые комки на стенах и на потолке, а на глиняном полу — потеки и застывающие лужи.

Меч сам собой оказался в руке у сотника, он, оглядываясь, прижался спиной к дверному косяку. Возле стены сложенные в аккуратную кучку лежали кости. И восемь черепов, детских и взрослых, в ряд выстроились в очаге — их Коготь увидел не сразу.

Здесь уже искать нечего. Нечего здесь искать… Сотник за свою жизнь повидал много чего страшного, но привыкнуть к такому все равно нельзя.

Коготь вышел из дома, вдохнул несколько раз, пытаясь унять сердце. Не получалось. Словно снова он, пятнадцатилетний мальчишка, оказался на улицах мертвого города. Как он назывался, тот торговый городишка на побережье?

Гранит? Или что-то в этом роде… Камень какой-то… Точно, Гранит. Жители ужасно гордились прочностью его стен и тем, что за четыре века с дня основания город так и остался неприступным. Такие города называли «девственницами». Стены и ворота у него и на этот раз остались целыми — твари ворвались в город из реки, из подвалов и погребов, из остатков старинного святилища не пойми какого древнего божества. По улицам текла кровь; кости и черепа всех жителей Гранита были сложены на центральной площади, возле управы, а Коготь — тогда еще не Коготь, тогда у него еще было настоящее имя — стоял перед тем, что осталось от пяти тысяч горожан, и пытался унять дрожь во всем теле. И думал только о том, что теперь парни из его отряда будут насмехаться над ним, называть слабаком, но, когда оглянулся, увидел: парни стоят рядом с ним, бледные и потрясенные.

Коготь мотнул головой и бросился за дом, к центру деревни.

Он даже хотел крикнуть, позвать Канту, но обнаружил, что горло пересохло и ни один звук не может прорваться наружу.

Кто бы ни напал на деревню, но тварь явно была не одна. В соседних домах двери также были распахнуты, сорваны и обрушены внутрь. Коготь даже заглядывать туда не стал — и так все понятно. Как было понятно, что люди, застигнутые ночью, все равно должны были закричать, поднять тревогу, переполошить соседей… Но тут, возле крайних домов, крови не было, люди так и остались внутри… На эти дома напали одновременно.

А вот дальше…

В следующем доме все получилось иначе — лужа крови была посреди двора, и черные потеки тянулись от нее к жилью. Людей настигли тут, и только потом затащили в дом.

С краю лужи отпечатался след — громадная ступня и вроде как пальцы с когтями. То есть след человеческий, а когти — звериные.

Коготь откашлялся и крикнул. Не позвал Канту, а просто крикнул, вытолкнул из себя воздух, перемешанный со страхом и тревогой. Получился громкий протяжный стон.

— Эй! — закричал Коготь, сообразив, что стон этот похож на что угодно, на крик какого угодно чудища, только не на человеческий голос. — Есть тут кто?

Он боялся звать Канту по имени: если она спряталась, а какая-нибудь из этих тварей все еще здесь, то он своим криком даст понять, что ищет кого-то, и тварь…

Он все-таки постарел. Стоит и разговаривает сам с собой, вместо того чтобы осматривать деревню. Ведь здесь люди успели выбежать на двор. А там, дальше, они могли успеть даже убежать. Могли ведь?

И Канта могла просто испугаться, потерять сознание. Женщина, да еще в положении — всякое может случиться…

Коготь, задыхаясь, выбежал на деревенскую площадь.

Кровь. Лужи крови, кровавые брызги на стволах деревьев, следы в кровавой грязи — человеческие и тех, нелюдей. Люди бежали, надеясь спастись. Бежали прочь от напасти, а оказалось, что их сгоняли в кучу, а потом, потом…

Канта стояла неподвижно возле дерева, поэтому Коготь заметил ее не сразу. Сотник вскрикнул и бросился к ней, добежал… почти добежал — всего два шага осталось до Канты… но преодолеть их сотник не сумел.

Он словно с разгону влетел в ледяную воду… увяз в густом липком киселе… Он даже руку с мечом не смог ни поднять, ни опустить — так и стоял, с ужасом глядя на Канту и понимая, что все, что он обречен… И она — тоже обречена.

На деревню напали не просто какие-то твари — они были разумны и владели магией. Окружив ночью деревню, они спугнули людей, погнали их в центр, туда, где была подготовлена ловушка. Невидимая трясина, заметить которую можно, только когда уже будет поздно. Совсем поздно.

Позабавившись ночью, твари ушли, оставив западню, рассчитывая, наверное, вернуться.

Канта что-то сказала, но слишком тихо, словно задыхаясь, Коготь не разобрал, хотел ответить, успокоить, но губы и язык не слушались, сотник только захрипел.

Твари ушли? Или они сейчас заняты на другом конце деревни, разносят останки людей по их домам, выкладывают причудливые узоры из костей, расставляют в очагах черепа, развернув пустыми глазницами ко входу…

А потом вернутся на площадь. И займутся Кантой и Когтем.

Даже зажмуриться у сотника не выйдет — тело не слушается, Коготь и моргнуть-то не может…

Из-за дома напротив послышался странный звук — влажный хруст, будто… Ну, как выворачивает кто-то ногу у жареного барана. Выкручивает из сустава. Коготь смотрит вперед, на Канту, на дом он даже взгляда перевести не может, только краем глаза видит, как что-то шевелится — высокое и массивное.

Это смерть, подумал Коготь. И еще подумал, что хорошо было бы ему первому умереть, чтобы не пришлось смотреть, как будет это чудище убивать Канту. И никто не сможет им помочь, разве что маг какой-нибудь. Только где взять этого мага? У них даже лекаря толкового нет, только костоправы из его сотни и у арбалетчиков.

А потом пришла в голову мысль, что если наместник примчится быстро, то может сдуру броситься спасать жену… и тоже влетит в ловушку. А все, кто пойдет с ним, — тоже, один за одним…

А Гартан обязательно бросится… обязательно, не сможет он стоять в стороне… луки… арбалеты и луки тут тоже не помогут: Коготь ни разу не слышал, чтобы такое вот чудовище удалось расстрелять издалека… Если бы он мог вырваться… остановить мальчишку… удержать его, пусть даже оглушив… как все нелепо сложилось… Впрочем, как и вся жизнь сотника егерей Когтя. Нелепо и неправильно.

Тварь сдвинулась в сторону, Коготь потерял ее из виду и только слышал, как шлепает она по мокрой от воды или крови земле. Приближается.

— Стоять! — закричал кто-то за спиной Когтя.

Голос был искажен яростью и страхом, сотник не сразу понял, что это кричит Гартан.

— Всем назад! — закричал наместник, срывающимся голосом. — Никто не подходит ближе…

— Так я из лука… — неуверенно предложил Лис. — Я попробую…

— Не получится, — немного успокаиваясь, ответил Гартан. — Всем стоять у дома и смотреть, чтоб никакая мерзость не застигла нас сзади… А я…

Ты тоже не приближайся, мысленно взмолился Коготь. Прикажи Лису пустить стрелу, только не в тварь, а в меня. В меня — получится. Лис — хороший лучник, попадет куда надо. И прикажи ему, чтобы и жену твою он подстрелил. Так будет лучше. Так всем будет лучше…

Но Гартан ничего не приказал егерям. Коготь услышал лишь, как позвякивают шпоры наместника.

Мальчишка решил совершить подвиг. Мальчишка решил умереть.

Гартану показалось, что он слышит голос отца.

Голос гулко звучит под высоким потолком зала, и оттого кажется, что каждое слово рокочет, словно затухающий гром. И понятно, что вместе с этим громом может прийти и молния. Поэтому Гартан вместе с братьями слушают внимательно, стараясь не пропустить ни слова.

Отец медленно переворачивает следующую страницу огромной книги в потертом кожаном переплете. Мальчишки ждут, затаив дыхание, не сводя взглядов с пергаментных листов. Эта книга сопровождала их род вот уже несколько столетий и содержала в себе знания, собранные Ключами за время их служения императору.

Мальчишки знают, что гарпий или гидру в их краях уже не встретишь, но все равно заучивают описания этих тварей, запоминают их повадки, уязвимые места, способы уничтожить их или хотя бы как остаться при встрече живыми.

Пергамент, на котором все это записано, сделан, как рассказывали друг другу мальчишки, из кожи людоедов — время бессильно перед ним, и даже огонь ничего не сможет с ним поделать. Вон на нескольких страницах видны еле заметные рыжеватые пятна. Так эти пятна появились от драконьего пламени, способного плавить камни.

Отец переворачивает страницу, и Гартан видит изображение Болотной твари.

— Их называли по-разному, — говорит отец. — Кто-то — порождением Бездны, кто-то — Зеленой смертью… Говорят, что раньше их было много, что они владели всеми землями, от Восточного Края до Западного, и были опаснее для людей, чем тролли и драконы. Магия, которой были пропитаны их тела, их злобный разум, не оставляли людям ни малейшего шанса спастись. Поначалу можно было только бежать, бросив на растерзание кого-нибудь из своих соплеменников. Болотные твари были терпеливы, они могли годами ждать, пока люди забудут об осторожности и поселятся неподалеку. А когда наступал момент, Болотные твари приходили в деревни и поселки — и никто не мог избежать жуткой смерти…

Отец обвел взглядом притихших сыновей.

— Но потом… Потом кое-что изменилось…

Гартан тряхнул головой, отгоняя несвоевременные воспоминания. Свое обучение он сможет вспомнить потом. Если будет это «потом».

А сейчас нужно не выпускать тварь из виду и двигаться, ни на секунду не останавливаясь. Остановка — опасна. Смертельно опасна: пока ты движешься, проклятая магия Тварей почти не ощущается, но стоит только остановиться, как ее липкие нити обовьют твое тело, сожмут волю и разум, говорил отец.

Твари медлительны, им не нужно уметь догонять свою жертву или вступать с ней в бой. Они не привыкли сражаться, они только пожирают плоть, прежде чем начать игру с костями. Никто не знает, зачем твари выкладывают узоры из костей. И, наверное, не узнают, сказал отец, потому что уже более трехсот лет никто не видел этих порождений Преисподней.

И я надеюсь, сказал отец, что никто из вас никогда не встретится с ними.

Наверное, мне повезло, подумал Гартан. Такая редкость — и прямо напротив меня. Медленно движется, тяжко переставляя ноги, расплескивая бурую жижу.

Тварь все еще не смотрит на Гартана, она не сводит взгляда с Когтя и Канты…

Не думать о Канте, приказал себе наместник, и тут же прикусил губу — перед глазами понеслись картины: Канта в алом платье у алтаря; Канта в зеленой мужской одежде верхом на Летяге; Канта, сбросившая одежду и купающаяся в лесном озере…

Проклятые шпоры звенят.

Наставник говорил, что шпоры рыцарю вручаются для того, чтобы не возникло даже соблазна незаметно подкрасться к противнику. Самому Гартану этот звон не слишком нравился, но сейчас наместник хотел, чтобы шпоры звенели погромче, чтобы тварь обратила внимание на этот звон и повернула свою огромную жабью башку к нему, перестав смотреть на Канту и сотника.

Чем ближе к твари, тем труднее было идти. Воздух густел, не спешил расступаться перед Гартаном: остановить он его не мог, но делал все, чтобы задержать…

Кого тварь выбрала первой жертвой? Кажется, сотника… Похоже на то. Это значит, что даже если Гартан будет идти медленнее, то все равно успеет до того, как тварь закончит убивать Когтя и перейдет к Канте.

Гартан выругал себя за эту мысль.

Коготь бросился к Канте, чтобы спасти. И это значит, что Гартан обязан умереть, но защитить сотника.

— Лис! — продираясь сквозь застывающий воздух, крикнул Гартан.

— Да, ваша милость… — глухо донеслось издалека.

— Стрелу в урода… — крикнул Гартан. — Не пытайся убить… просто попади…

Щелкнула тетива, стрела медленно проплыла мимо наместника, приблизилась к твари, ударила острием в ее голову: медленно-медленно, так медленно, что Гартан подумал, что стрела сейчас просто упадет на землю, не причинив вреда… Да что там вреда — чудовище просто не почувствует ничего.

Но стрела оказалась настойчивой: не имея силы пробить череп, она упрямо двигалась вперед, сдирая серо-зеленую кожу с головы твари.

Вот и хорошо, подумал Гартан. Оглянись, посмотри, что там тебя ужалило. Остановись и поверни голову… посмотри на меня… вот он я!

Тварь подняла ногу, но шаг не сделала, остановилась, словно подчиняясь мыслям наместника, повернула голову к нему…

У твари не было глаз, пустые глазницы были заполнены мутной слизью — то ли гноем, то ли болотной жижей… Она была мертва, эта Болотная тварь. Давно мертва. Многие десятилетия… или века…

Отчего она пробудилась? Что подняло это создание из могилы?

Пасть медленно открылась, обнажая черные клыки. Ее трудно убить, говорил когда-то отец…

А что делать с поднятой Болотной тварью?

Плоть лохмотьями свисает с рук, на пальцах она содрана от когтей до ладоней, кости испачканы кровью. Еще одна стрела настигла тварь, вошла в левую глазницу, а та словно не заметила этого.

У нее нет глаз, но она видит… или как-то ощущает, что противник стоит перед ней. Вот чудище повернулось и сделало первый шаг навстречу Гартану, руки вытянуты вперед, словно желая его обнять.

Рубить бессмысленно, понимает наместник: застывающий воздух не позволит ни замахнуться, ни нанести резкий удар. Но что-то нужно делать, и Гартан, уходя в сторону, наносит удар по руке твари, по запястью.

Медленный замах, тягучее, словно во сне, движение рук, сжимающих рукоять меча; лезвие сейчас заскрежещет по кости; Гартан напрягает руки, чтобы не выронить оружие, но лезвие легко, словно сквозь паутину, проходит через сустав.

Отрубленная кисть падает на землю, тварь замирает, подносит обрубок к своему лицу, словно пытаясь рассмотреть, что же произошло. Из раны капает что-то черное, вязкое, с отвратительным звуком падая на землю.

Сзади закричали воины, но Гартан не обратил на это внимание. Еще один удар — на этот раз по ноге. Нужно только не промахнуться.

И Гартан не промахнулся: не зря его с пяти лет заставляли наносить удары по деревянным, соломенным, кожаным манекенам мечом, ножом, копьем, рогатиной, топором… Надевали на манекены старые доспехи и требовали, чтобы он не пробивал, нет — бывают непробиваемые доспехи, — требовали, чтобы он бил в стыки, в сочленения металлических пластин, день за днем, и он бил-бил-бил-бил…

Лезвие прошло сустав, ударилось в коленную чашечку твари, Гартан резко изменил направление движения меча, рванул его вверх — и чудовище рухнуло на бок, неловко взмахнув левой рукой.

Может, она когда-то была человеком, подумал Гартан, нанося новый удар в шею. Но тварь успела подставить левую руку, меч скользнул и ушел в сторону.

Вначале нужно лишить ее конечностей… Вначале — левая рука. Тут не нужна сила, достаточно точности. В локоть. А потом — по колену второй ноги.

Тварь не кричала и даже не стонала… Ей нечем было кричать, у нее внутри ничего не было, кроме гнили и магии. Лишившись рук и ног, она все еще пыталась встать, опираясь на культю правой руки.

Гартан ударил мечом по горлу.

Сзади что-то кричали, но Гартану было не до восторга зрителей, он нащупывал лезвием край позвонка. Надавил и рванул меч на себя, словно тот был просто огромным ножом.

Чавкнуло — голова отделилась от туловища.

Воздух перестал сдерживать движения Гартана, снова стал привычно неощутимым. Гартан с трудом удержал равновесие, оперся о меч, как о клюку, и выпрямился.

Коготь, замерший на бегу, устоять не смог — рухнул в грязь, выронив меч. Канта бросилась мимо него к Гартану.

— Милый, — крикнула она, обхватила его за шею и замерла, прижавшись всем телом. — Милый…

Наверное, она хотела еще что-то сказать, но не могла произнести ничего, кроме этого слова. «Милый, милый, милый», — шептала Канта, покрывая его лицо поцелуями.

— Ничего, — сказал Гартан хрипло. — Все уже закончилось… Все закончилось…

Егеря свистели, Лис бросился мимо наместника и его супруги к Когтю, который все еще не мог встать: руки шарили по земле, но не могли нащупать опору.

— Еще бы чуть-чуть… — сказал кто-то из егерей, подойдя к наместнику.

Кажется, его зовут Черный, отстраненно подумал Гартан. Еще бы чуть-чуть?.. Это он о чем? О том, что они чуть не опоздали?

Продолжая гладить жену по волосам, наместник оглянулся и замер — он действительно успел в самый последний момент. В самый-самый…

Болотные твари не охотятся в одиночку. Не охотились, когда были живы, и поднятые из мертвых так же не стали нарушать своих привычек. Их было полтора десятка. Пока Гартан дрался с одной из них, остальные успели полукольцом охватить воинов, стоявших на площади. Похоже, твари умерли одновременно с той, что убил Гартан. Успел убить. Еще немного, и никто бы не ушел из деревни.

— Наверное, — сказал Черный, — это чудище было главным…

— Наверное, — прошептал Гартан. — Наверное…

Он почувствовал, как слабость охватывает все его тело. Если бы не Канта, он, наверное, осел бы на землю.

В глазах потемнело.

— Ничего здесь не трогать! — прохрипел рядом Коготь. — Ничего не трогать… Тощий, Мрак и Камень — на коней и галопом в соседние деревни. Можете загнать лошадей, но чтобы люди из деревень были здесь не позднее полудня.

— А если не поедут? — спросил кто-то.

— А ты им расскажи, что тут случилось… Все опиши и дай свои штаны понюхать, обдристанные… Скажи, что хоронить нужно поселян, пусть пришлют того, кто обряды знает. И если есть, ведун, колдун, чародей — кто угодно, чтобы упокоить этих… на всякий случай… Живо…

Гартан стоял, зажмурившись и обнимая Канту за плечи.

Земля под его ногами покачивалась, а в голове прыгали, будто мячики, слова: «Еще бы чуть-чуть…»

Еще бы чуть-чуть… Еще бы чуть-чуть… Еще бы чуть-чуть…

— Ваша милость…

— Что? — Гартан открыл глаза и посмотрел на Когтя, стоявшего перед ним. — Чего тебе?

— Вы езжайте в замок, ваша милость, — сказал сотник. — А я тут с парнями задержусь… Нужно тут это… осмотреться нужно… и с местными… из соседних деревенек потолковать… А вы езжайте, отвезите ее милость…

— Хорошо, — сказал Гартан, не двигаясь с места. — Хорошо.

— Да не хорошо, а езжайте… — Коготь махнул рукой, егеря подвели коней, помогли взобраться в седло наместнику и посадили в седло его супругу. Двое егерей поехали вместе с ними: один поддерживал Канту, а второй скакал рядом с Гартаном, чтобы, если вдруг тому станет совсем плохо, подхватить.

Но до замка они добрались без происшествий.

Канту во дворе сняли с седла и отнесли в спальню. Гартан поднялся сам, неуверенно ступая по лестнице ослабшими ногами. Ему казалось, что стоит только лечь, как придет забытье, но все было не так. Кровать раскачивалась, как корабль в бурю, по каменным стенам перекатывались волны, пол, вздыбливаясь, подбрасывал кровать кверху, а потом, поймав ее снова, расступался, роняя в бездну.

Тошнота подступила к горлу наместника, он с трудом встал с кровати, подошел к окну, отодвинул в сторону висевший вместо ставней ковер и сделал несколько глубоких вдохов.

А он ведь раньше не верил в то, что может противостоять магии. Не верил. Слышал это неоднократно, читал в семейных хрониках о том, как его предки побеждали магов и преодолевали заклятия и наговоры, но не верил…

И в бой сегодня бросился не потому, что знал — может победить, а потому, что не представлял себе жизни без Канты. Получалось, что не за победой он шел, а за смертью.

Только сейчас он понял, что именно скрывалось за девизом Ключей: «Никто, кроме императора и чести». Только император и честь могут заставить что-то сделать мужчину из рода Ключей против его воли. И магия — тоже входила в это «никто».

Пальцы на руках дрожали, Гартан с удивлением посмотрел на них. Он ведь не испугался, нет. Он просто не успел испугаться — выхватил меч, отдал приказы и бросился в бой… а должен был… должен был осмотреться, выяснить, нет ли рядом еще тварей…

Что с того, что все обошлось?

Это не благодаря тебе, господин наместник, а вопреки. Вопреки. Ты должен был отправить прочь всех, кто приехал с тобой. Если бы у тебя не получилось, то хотя бы они выжили. Им не нужно было умирать там, это только ты не можешь жить без Канты, а они… Они просто хотят жить…

Коготь… Коготь бросился на помощь Канте, но он просто не знал, кого может там встретить. Не знал. Если бы знал — никогда не полез бы в ловушку. И никто не мог бы потребовать у него этого. И даже благодарить его за это нельзя. И нельзя принимать от него благодарности за спасение — не его спасал наместник.

Я даже успел там пожелать, чтобы тварь напала на сотника, а не на Канту. Успел пожелать, сказал себе Гартан.

Он услышал легкие шаги у себя за спиной, но не оглянулся.

— Прости, — сказала Канта, прикоснувшись к его плечу.

Гартан вздрогнул, как от холода, Канта отдернула руку.

— Я не должна была туда ехать, — сказала Канта тихо. — Без твоего разрешения…

— Я не разрешил бы тебе ехать в одиночку… И вообще — ехать, — Гартан смотрел перед собой: на людей, суетившихся внизу, на часового, стоявшего на башне и вглядывавшегося куда-то в даль.

Наместнику было холодно и одиноко.

— Я… — голос Канты дрогнул, но она не заплакала. — Я вчера была там с девушками… Помнишь, ты разрешил? С арбалетчиками и даже с самим капитаном… Я не сказала тебе, что отстала от всех… Случайно… Нет, извини… Я специально отстала, увидела маленькую девочку, которая спряталась от нас за деревом… Вот к ней я подошла и заговорила. Она ответила — совсем еще маленькая, лет семь, не больше… Я спросила, что она там делала, а девочка сказала, что пошла с подружками гулять, испугалась птицы… подумала, что гарпия… побежала, а теперь вот боится выйти из рощи… Я посадила ее на Летягу перед собой и быстро-быстро отвезла к деревне… той самой деревне… Ее мать так обрадовалась! Я подарила девочке серебряную цепочку, ее матери — кольцо… ты же говорил, что с поселянами нужно найти общий язык… Мать звала меня в гости, я думала поехать вместе с тобой или с моими девушками… А потом услышала, как вы вчера разговаривали… и решила съездить сегодня… пораньше…

— Съездила? — спросил Гартан чужим голосом.

Канта всхлипнула.

Часовой что-то крикнул во двор, несколько арбалетчиков бросились к проходу в стене и стали растаскивать в стороны сколоченные недавно рогатки. Ворота в замке сделать так и не успели.

Во двор въехал Лис, отдал несколько приказов, не спешиваясь. Егеря стали торопливо запрягать лошадей в повозки. Лис, заслонясь ладонью от солнца, посмотрел на донжон — Гартан отстранился от окна.

Не хотел он сейчас, чтобы его видели. Пусть обойдутся без господина наместника. Сами справятся. Вот если снова понадобится сделать глупость, то тут, конечно, лучше его и ее милости никто не справится. Глупости у наместника и его супруги получаются великолепно.

— Прости меня, — попросила Канта и обняла его за плечи. — Я больше никогда-никогда не поступлю так… Я всегда буду спрашивать у тебя разрешения, честное слово!

Она гладила его по плечам, а он стоял, зажмурившись и запрокинув голову, сдерживаясь из последних сил, чтобы не закричать. Или не разрыдаться.

Внизу, во дворе всхрапывали лошади, кто-то затейливо ругался, что-то звенело и стучало. Люди продолжали жить. Точно так же они жили, если бы Гартан не успел утром в деревню… Или не смог бы преодолеть магию… Или запоздал с последним ударом…

Они бы жили — эти егеря, арбалетчики, возчики, девки, приехавшие вместе с Кантой то ли свитой, то ли служанками. А Канты бы не было.

Канты бы не было.

Если бы он опоздал, примчался, когда все на площади уже закончилось? Ну убил бы он тварь. Увидел бы, что та сделала с его женой… Что дальше? Что дальше?

Гартан застонал, поняв, что не может ответить на свой вопрос. Не может.

Умер бы?

Смог бы перерезать себе горло?

Или чувство долга пересилило бы горечь потери? Он, Гартан из Ключей, не смог бы оставить своих людей, не смог бы обмануть доверие императора и продолжил бы жить… Без Канты, без смысла…

— Я прошу тебя… — плакала Канта. — Прости меня… пожалуйста, прости…

Она вдруг повернула Гартана к себе лицом с силой, неожиданной для ее хрупкой фигуры.

— Посмотри мне в глаза, — потребовала Канта. — Посмотри мне в глаза!

Гартан открыл глаза.

— Я… я не знаю, что еще могу сказать! — твердо произнесла Канта. — Я не знаю, как просить у тебя прощения, не знаю, как докричаться до тебя. Я тебя люблю. Я хотела сделать для тебя… ну, что было в моих силах. Я же не могла знать, что эти чудовища именно сегодня утром… сегодня утром…

Губы Канты задрожали, но она снова взяла себя в руки.

— Вначале я не поняла, что там происходит, а когда сообразила, то было уже поздно. Я стояла… стояла-стояла-стояла и думала только об одном… Жалела только об одном. О том, что прошлой ночью мы с тобой… Жалела, что прошлой ночью ты не обладал мной, что я не дождалась, когда ты придешь и уснула, а ты… ты меня не разбудил… или не овладел спящей… И еще я жалела, что так и не рожу тебе сына… А больше ни о чем я не жалела. Потому что у меня ничего, кроме тебя, в жизни не было…

Канта оглянулась на завешанную ковром дверь, решительно взяла мужа за руку и повела… нет, потащила его за собой к кровати.

Гартан попытался остановиться, ему вдруг показалось дикой мысль заниматься ЭТИМ сейчас, когда они чуть не погибли… Когда сотня людей, жители той деревни, умерли и еще, наверное, не похоронены…

Канта, словно услышав его мысли, вскочила ногами на кровать, повернулась к нему — теперь ее глаза были как раз напротив его глаз — и произнесла, отделяя одно слово от другого:

— Мы — живы. Мы любим друг друга. Мы всегда будем вместе, что бы ни случилось. Ты — мой супруг. Ты спас меня от смерти. И я… я…

Выдержка все-таки оставила Канту. Слезы потекли по ее щекам одна за другой, но Канта не вытирала их, а смотрела в глаза мужу с мольбой… с отчаянной мольбой…

Гартан шагнул вперед, обнял Канту, поцеловал в соленые от слез губы.

— Я хочу тебя, — прошептала Канта. — И хочу, чтобы ты меня хотел… Всегда. Всегда…

И весь мир исчез для Гартана. Было только ее тело, ее губы, ее руки…

Потом они уснули.

Когда Гартан проснулся и осторожно, чтобы не потревожить Канту, встал с кровати, подошел к окну и выглянул наружу, уже была ночь.

Последняя Сестра плыла по звездному небу. В Ключах ее называли Лохматой, а лесорубы — Росомахой. В ученых книгах она значилась как Огненная — за красноватый цвет, за форму, похожую на язык пламени, который оторвался от гигантского факела и взлетел высоко в небо, и за то, что после ее ухода с неба, начиналась сушь.

Скоро Лохматая уйдет, и будет совсем жарко. До самого Возвращения.

Гартан посмотрел на стену замка — по ней прогуливался, кажется, Коготь. Точно, Коготь.

Наместник торопливо оделся, вышел из донжона и чуть было не вернулся назад, подумав, что это становится нелепой традицией: он бросает все на Когтя, уединяется с женой, а потом вскакивает, как провинившийся мальчишка, и бежит к сотнику за прощением. На мгновение замешкавшись, Гартан махнул рукой и взбежал на стену.

— Добрый вечер, ваша милость, — сказал Коготь.

— Это ты вызывал повозки? — спросил Гартан.

— Я. У нас теперь есть фураж, еда, инструмент всякий тоже имеется… Я парней из своих и ребят Картаса отправил в деревню, вашим именем приказал капитану все там обыскать и собрать. До гвоздя, каждую щелку осмотреть, захоронки их деревенские вынюхать. Картас — зануда, до всего докопается. А в подмогу ему я Хитрована послал, тот погулял в вольных ватагах, он все эти тайники носом чует… — Коготь сел на парапет между зубцов. — Поля вокруг деревни, огороды… Пасеки даже осмотрят да оценят. Наследство нам вроде как выпало.

— А если жители других деревень обидятся? — спросил Гартан, присаживаясь рядом с сотником.

— Не обидятся. Я специально за ними посылал. Чтобы, значит, они посмотрели, что творится в долине и понятие имели. Чтобы, значит, за округой следили и если кого чужого заметят, особливо колдуна какого, так чтобы сразу сюда летели. — Коготь хмыкнул. — Людишки здешние таких уродов, как те, что в деревне, отродясь не видывали, но слышали и о них, и о том, что можно поднимать всякую мертвечину… если умеючи. А тут, вы уж простите, еще и герой есть, который почти голыми руками может нежить убить. Как тут селянам наместника не полюбить? Завтра они сюда придут договариваться. Я так полагаю, что их особо жать не стоит, но и спуску давать не следует. Кого и выпороть, если за дело, а кого и наградить. Тоже по поводу, понятно… Это ничего, что я вам, ваша милость, вроде как приказываю?

— Ничего, — сказал Гартан.

— Вот и я так думаю, ваша милость. Значит, завтра нужно отправлять людишек в крепостцу перед дикими землями, на Порог и к броду, как вечор договаривались. Только теперь местные пусть лошадей дают, провизию… Не всю — половину, но обязательно. И мальцов пусть приставят к нашим, чтобы другие села видели — все у нас полюбовно. А там, глядишь, большой совет тутошний соберем… — Коготь снова хмыкнул, вроде как с насмешкой. — Странная штука жизнь, ваша милость. Странная… казалось, сколько народу погибло, самих чуть не сожрали, а выходит, что все это в нашу пользу и повернулось. Еще вчера голову ломали, что жрать будем, чем лошадей кормить да как от населения местного стрелу в спину или еще какую гадость не получить, а теперь…

— Что теперь? — быстро спросил Гартан.

— А ничего теперь, — тяжело вздохнул после паузы сотник. — Денег на наемников местные все равно не дадут. Да и не смогут: они тут, считай, без денег обходятся… И еще одно…

— Что?

— Пока мы послов из деревень ждали, я прошелся по округе, посмотрел… — голос Когтя стал глухим, с хрипотцой. — Значит, встали твари из земли к западу от деревни. Не близко… И что странно: там ведь другая деревенька была, почти вдвое ближе… Но зверюги как встали из земли, так и пошли, будто кто их за руку вел. Не странно?

— Странно, — согласился Гартан. — И еще учти, сотник, что супруга моя вчера была неподалеку от тех мест, потом заезжала в деревню и договорилась, что сегодня снова приедет, да еще, может, со мной.

— То есть аккурат к этому твари подгнившие подгадали… — протянул Коготь. — Будто кто-то узнал про встречу и решил, что нечего нам с местными дружить…

— Или местным с нами… — добавил Гартан.

— Думаете, ваша милость, это кто-то из местных мертвячеством балуется?

— Некромантией, Коготь, некромантией. И думаю, что кто-то из местных. Не селяне, нет. Ты ведь сам говорил, что в этих местах много всяческих колдунов поселилось за пять веков… Вот они — точно не в восторге от нашего прихода.

— Что да, то — да, — кивнул Коготь. — А тут еще инквизитор гуляет. Сегодня к вечеру снова кого-то жег. Или что-то. Как бы не поселок — уж больно дым был густой. А колдуна нам нужно найти, ваша милость. Если у самих не получится, то за инквизитором, не к ночи будет помянут, посылать придется… Только как бы нам, как говорится, из огня да в полымя не влететь. У инквизиторов с огоньком, сами понимаете, просто.

Гартан промолчал.

— Ладно, — сказал Коготь. — Пора спать. Завтра с утречка работы много и у меня, и у вас…

Коготь встал, покрутил головой.

— Стрекач! — негромко позвал сотник.

— Я, — из темноты вынырнул егерь, видимо, охранявший стену.

— А прогуляйся-ка ты, сынок, вниз. И часовых с собой от ворот захвати… Ну, хоть к конюшне сходите. Я тут за вас погляжу. Только особо там не расслабляйтесь, я вас мигом обратно кликну…

Егерь сбежал во двор, что-то сказал часовым, и они вместе ушли в глубь двора.

— Я сказать вам хотел, ваша милость, — как-то неуверенно произнес Коготь, будто смущаясь.

Гартан вздохнул. Не хватало еще выслушивать благодарности от сотника. Тот, наверное, весь день себя переламывал, убеждал, что можно и нужно спасителя поблагодарить.

Спасителя…

Гартан хотел сразу оборвать сотника, но в последний момент сдержался — Коготь, в конце концов, не виноват ни в чем. Он бросился спасать Канту. Значит…

— Ну раз уж мы по-свойски так поболтали… — все так же неуверенно произнес Коготь. — Раз уж так получилось… Можно, я по-простому скажу? Без церемоний?

— Говори, — обреченно вздохнул Гартан.

— Значит, так… — Коготь подошел к наместнику вплотную, словно собирался обниматься.

Гартан невольно попытался отступить, но Коготь вцепился в его ремень и удержал на месте.

— Значит, так, — жестко начал Коготь. — Если ты, сопляк, еще раз такое выкинешь… даже если только попробуешь… я, мать твою, слезами от жалости изойду, но рожу твою неумную начищу так, что блестеть будет — куда там медному тазу. Ты, придурок высокородный, сюда послан людей охранять да порядок блюсти, так вот блюди и охраняй… В следующий раз увидишь что-нибудь такое — не вздумай лезть. Последний раз предупреждаю, твоя милость…

Гартан потрясенно смотрел в лицо сотника. Собственно, лица не было: была мешанина красных отсветов факелов и теней, отбрасываемых морщинами и складками кожи на лице Когтя. И огоньки, вспыхивающие время от времени под его густыми бровями.

— Да ты… — задыхаясь, начал Гартан, но Коготь снова тряхнул его за ремень.

— Это я по-свойски, — ощерился неприятно Коготь. — Если думаешь, что я теперь тебе по гроб благодарен буду — даже и не надейся. Если мне выбирать придется — ты или мои парни… или даже арбалетчики, то я выберу их. Усек?

— Я…

— Усек. И самое последнее… — губы Когтя оказались у самого уха наместника. — Чтобы совсем по-свойски. За бабой своей следи, дурило! Это в столице мужик — голова, а баба — шея, куда повернется, туда голова и пялится. И все довольны. Здесь, твоя милость, чтобы голову срубить, по шее бьют. Топором, мечом, ножичком или просто петельку захлестнут — и нет головы, сдохла. Так ты уж думай, голова, и шею охраняй. И лучше ты сам по ней врежь, чем дождешься такой услуги от других…

Кровь бросилась в лицо его милости наместника Гартана из рода Ключей. Рука легла на рукоять меча, сталь скрипнула о ножны.

— Не дергайся, сопляк, — Коготь все так же стоял, почти прижавшись к Гартану. — Это тебе не турнир.

Холодное лезвие ножа прикоснулось к шее наместника.

— Тут никто в позицию становиться не будет, парень! Тут ты даже меч вытащить не успеешь. И тут не обижаться нужно, а думать. Ты ведь наместник, а не герой доблестный. Думай.

Коготь сунул нож за пояс, отошел на два шага в сторону и поклонился, впрочем, не слишком низко.

— Какие будут распоряжения на завтра?

Гартан разжал пальцы, отпустил рукоять меча.

— Значит, как вы и велели, я людишек завтра прямо с утра отправляю, — сказал Коготь.

— Да, — кивнул Гартан.

— Значит, пошел я… — Коготь еще раз поклонился и спустился во двор, кликнув часовых.

Глава 5

Деревня называлась Дикий Угол. Большая деревня, жителей в ней было почти четыре сотни — старики, дети, женщины. Они стояли перед своими домами, старательно отводя взгляды от брата Фурриаса.

Инквизитора это нисколько не заботило. Ему было неинтересно смотреть в глаза селян, наполненные страхом и ненавистью. Пустым страхом и бессильной ненавистью. Они не пытались бежать — и это было хорошим знаком. Даже до местных дикарей стало доходить, что от инквизиции не сбежишь и не спрячешься.

Раньше селяне пытались прятаться.

Выставляли вокруг деревень в дозор мальчишек и, как только те замечали приближение отряда инквизиции, пускались наутек, прихватив с собой самое ценное. Но брат Фурриас в погоню не бросался. Войдя же в опустевшую деревню, он приказывал забить весь скот, от коров до кур, затем его люди поджигали дома и уходили прочь.

А вот в деревне Смоляки брат-инквизитор поступил по-другому. Ему не пришлось в пустой деревне жечь хибары и убивать скот, он, прежде чем направиться к Смолякам, расставил арбалетчиков и монахов-воинов так, чтобы те перекрыли пути к отступлению. А потом, не таясь, пошел в эту самую деревню.

Люди побежали от инквизиторов и натолкнулись на засаду. Полтора десятка селян были убиты стрелами, еще три десятка погибли от мечей и рогатин. Пленным — Фурриас особо приказал схватить как можно больше пленных — отрубали кисти рук, выжигали по одному глазу и отправляли в соседние поселки, с посланием. С предупреждением, что так будет с каждым, кто попытается уклониться от расследования Ордена инквизиции.

Людям предписывалось ожидать инквизиторов, выдать все заговоренные, зачарованные предметы и не мешать наказанию виновных. Остальные, пообещал брат Фурриас, не пострадают. И слово свое держал.

Поселяне быстро поняли, что лучше подчиниться. И теперь было достаточно предупредить очередную деревню или поселок, заодно потребовав, чтобы никто не смел покидать своего двора под угрозой наказания соседей.

Вот сейчас обитатели Дикого Угла больше всего на свете хотели бы оказаться подальше от своих домов, но тем не менее стояли неподвижно, позволяя себе разве что время от времени переминаться с ноги на ногу.

Было жарко — Четвертая Сестра ушла с неба, предоставив солнцу возможность беспрепятственно обжигать землю и ее обитателей. Раскаленный воздух дрожал над деревней, раскаленный ветер раскачивал ветки посеревших от жары деревьев, швырял раскаленную пыль в лица поселян. Но те стояли, не пытаясь прикрыться от солнца, ветра, пыли.

Даже грудные дети на руках матерей молчали, а те, что постарше, обычно неугомонные непоседы, стояли вместе со взрослыми, разом даже не повзрослев — постарев. Серые от пыли лица, по которым капли пота прокладывали черные дорожки.

Брату Фурриасу тоже было жарко, но он не стал сдвигать капюшон. Он старался вообще не открывать лицо и голову даже перед своим отрядом. К его внешности трудно привыкнуть, а у нового человека она неизменно вызывала ужас и отвращение.

Достаточно того, что в Последней Долине его и так стали называть Черным Чудовищем. Ну и пусть называют, лишь бы подчинялись или хотя бы не мешали его работе.

Вот как сейчас: взяли и выложили свой нехитрый магический скарб на землю, все — обереги, талисманы, найденные в лесу разноцветные камешки и позеленевшие от времени куски металла и просто инструменты, украшенные даже не ритуальными узорами, а обычными фигурками зверюшек и людей. Рисковать селяне не хотели.

Странно, но по-настоящему опасных, черных предметов почти не было. Пройдя половину деревни, Фурриас приказал забрать только бронзовую подвеску в виде гарпии, каменного божка, неизвестно как попавшего в эти края с Севера, топор со следами заговора на кровь и два плетеных кожаных пояса с узором, сильно смахивавшим на магические руны. В другое время брат-инквизитор на пояса и внимания бы не обратил, но сейчас приказал забрать и отнести на деревенскую площадь.

Над Диким Углом висело не только серое марево горячей пыли, над деревней плавали черные нити магии, и это заставляло брата Фурриаса проявлять особую осторожность.

Что-то здесь было, что-то черное таилось за этими саманными стенами, пряталось в опущенных глазах жителей деревни, носилось в воздухе, заставляя сердце инквизитора биться быстрее, чем обычно. Своим людям брат Фурриас приказал держаться чуть позади, чтобы удар, если он последует, пришелся на него.

Магия была не слишком мощной, но, безусловно, черной. Фурриас полагал, что справится с ней. Был уверен, что справится.

Следующий дом, шесть человек — старик, старуха, молодая женщина и трое детей, похоже, погодки. Двое стоят, схватившись за юбку матери, а третьего она держит на руках и кормит, не скрываясь, грудью. Перед ними на земле то, что, по их мнению, имеет колдовскую силу. Ерунда, неспособная ни отогнать, ни привлечь магию. Фурриас хотел уже идти дальше, даже сделал шаг, но вдруг замер, прислушиваясь к своим ощущениям.

Есть. Тут что-то есть… Но не среди хозяйственной мелочи в пыли. И даже не черная магия… Фурриас, сосредоточившийся на черной ауре, чуть не проглядел легкое золотистое свечение возле самой стены хижины.

Камень под деревянным корытом. Обитатели саманной хибары, по-видимому, даже и не предполагали, на чем стирают белье.

— Камень под корытом, — тихо, чтобы не пугать звуком своего голоса селян, сказал Фурриас. — Принеси…

Служка бросился вперед, селяне шарахнулись от него, младенец заплакал. Старик вздрогнул, но, увидев, зачем бежал человек в серой сутане, выдохнул с облегчением. Корыто отлетело в сторону, разлилась вода, тряпка со шлепком упала в пыль, служка поднял камень и принес инквизитору.

Камень оказался плоским и светлым, почти белым мрамором. Это даже не камень — плитка, какими обычно облицовывают храмы и дворцы. Откуда она здесь, где вершиной архитектуры является хижина, сложенная из глины, смешанной с измельченной соломой? Здесь сам мрамор был редкостью, а то, что он нес на себе след магии Светлого Владыки, делало его появление в этой дыре вообще немыслимым.

Осмотрев мрамор, брат Фурриас сделал несколько шагов к селянам и остановился перед стариком.

— Откуда этот камень? — стараясь говорить тихо, спросил Инквизитор.

Старик вздрогнул и побледнел.

— Тебе ничего не грозит, — сказал брат Фурриас. — Я только хочу знать, откуда вы взяли этот камень.

— А тут… — старик оглянулся на лес, начинавшийся почти сразу за его домом. — Во-он там, за горой.

Дрожащим узловатым пальцем старик указал на поросший лесом холм.

— Аккурат за ним — Каменная Горка… Там таких много… мы туда не ходим, только мой сын, когда еще мальцом был… принес как-то, а бабы в хозяйство приспособили… Я не знал…

— Ничего, — сказал Фуррриас, стараясь говорить мягко. — Все хорошо. Все хорошо…

Брат-инквизитор приказал служке унести камень в повозку, а сам пошел дальше вдоль домов. И у следующего же двора остановился.

Маленькая девочка… Лет пять, не больше. Нет, она не была средоточием черной силы, но что-то было возле нее, какой-то странный оттенок… словно серый огонек тлел у нее над головой.

Фурриас закрыл глаза, сосредотачиваясь. Ему не показалось. Нет, не показалось… Тончайшая, во много раз тоньше паутины, нить висела в воздухе, легко касаясь лба девочки. Нить была настолько тонкой, что и цвет ее невозможно было разглядеть.

Нить касалась девочки и уходила прочь, плавной дугой поднимаясь к небу. Фурриас не смог рассмотреть, куда она тянулась. И это было не очень хорошо. Совсем нехорошо, если подумать.

А ведь он вполне мог уже проглядеть такую же нить, исходящую от кого-то из жителей деревни. Мог. Вернуться? Нет, не стоит. Нужно закончить осмотр, и, если ничего подобного обнаружить не удастся, вот тогда придется идти обратно…

Не придется.

Перед следующим домом стоял только один человек. Крепкий еще на вид старик с окладистой черной бородой, аккуратно подстриженными волосами, в добротной одежде и даже в сапогах, что было редкостью для обитателей не только Дикого Угла, но вообще деревень и поселков Последней Долины. Люди здесь обычно ходили босиком.

Старик не опустил глаз — смотрел на Фурриаса спокойно, без страха или смущения. Уверенный в себе человек, подумал инквизитор. Очень уверенный. В самой такой уверенности не было ничего страшного, если бы только не чернота, которая плескалась в глазах старика, да нити, что тянулись к его груди. И значило это, что Фурриас нашел то, что искал.

Одна из нитей, похоже, тянется от той пятилетней девочки. И здесь эта нить гораздо толще, настолько, что виден ее цвет — глубокий черный цвет. Черная магия.

— Взять его, — чуть помедлив, приказал Фурриас.

Служки бросились вперед, схватили старика за плечи, быстро связали руки за спиной. Если бы Фурриас сказал: «Вот он», то первыми начали бы действовать арбалетчики и стреляли бы наверняка, насмерть.

— Как тебя зовут? — спросил инквизитор, когда связанного старика подвели к нему.

— Лекарь, — усмехнувшись, ответил старик.

— Настоящее имя, — потребовал Фурриас, понимая, что честного ответа не получит, но давая схваченному шанс. — Иначе я буду вынужден…

Лекарь молча покачал головой, так и не убрав с лица усмешку.

— Ты сам выбрал свою судьбу, — сказал Фурриас.

— А за тебя это сделал кто-то другой? — не скрывая издевки, поинтересовался Лекарь. — Мы все выбираем сами… Кроме тех, у кого не хватает для этого ума… Рановато ты пришел, убийца… если бы к зиме… ко времени Четырех Сестер, вот тогда бы все могло быть иначе… Хотя и сейчас не все так плохо…

— Для тебя — плохо, — сказал Фурриас.

— Это ты так думаешь, убийца. Наверное, увидел нити?

— Да.

— А ты понял, что это такое?

Фурриас не ответил. Его не интересовало, чем именно были эти нити. Он знал, что Лекарь не должен жить. Вот и все.

— Отведите его на площадь, — сказал Фурриас.

Как только служки повели Лекаря к деревенской площади, тот вдруг изогнулся и закричал высоким, пронзительным голосом:

— Люди, меня хотят убить, люди!

Один из служек оглянулся на брата-инквизитора, тот молча указал рукой на площадь.

— Люди! — кричал Лекарь, уже даже не кричал — визжал, разбрызгивая слюну. В уголках рта его появилась пена, глаза закатились, а тело билось в судороге, словно у Лекаря случился приступ падучей. — Помогите, люди!..

Он рванулся, от неожиданности служки позволили ему упасть на землю, Лекарь задергался, взбивая клубы пыли, потом вдруг затих и замер.

Его подняли, но идти он не мог, голова запрокинулась и бессильно качалась из стороны в сторону. Служки подхватили его под руки и потащили к площади. Ноги Лекаря оставляли в пыли извивистый след, словно там проползла громадная змея.

Жители Дикого Угла пришли на площадь. Им было страшно, это Фурриас заметил с первого взгляда, но тем не менее они пришли, обступили инквизиторов и неподвижного Лекаря живым кольцом.

Служки и монахи приготовились к схватке.

— Что вы хотите? — спросил брат Фурриас у людей.

— Отпустите Лекаря, — попросил высокий старик с посохом в руке. — Он не сделал никому ничего худого… он только лечил людей.

— Он будет казнен, — ответил Фурриас. — Он не имеет права жить…

— Он спасал людей, — повторил старик чуть дрожащим голосом.

Старику было страшно — так страшно, как никогда, он ведь спорил с самим Черным Чудовищем, но — спорил, не отводя взгляда от тени под его капюшоном.

— Давно он у вас? — спросил Фурриас.

— Чуть больше года, — ответил старик. — Как раз только снег сошел, он и появился… Ветка захворала. Провалилась в яму с водой, пока домой добежала, хворь и прицепилась… Мы уж и отвары пробовали, и парили — не помогло. В Выселки ходили, к Заморокам — никто не смог помочь… А тут — он. Дал ей снадобье, к вечеру жар ушел и лихоманка пропала…

— Где она?

— Кто? Лихоманка? — опешил старик.

— Ветка ваша где, — сказал Фурриас и загадал, если они ее не покажут, то прямо сейчас прикажет убить лекаря.

— А вот она, — старик оглянулся, пошарил взглядом по толпе и указал рукой. — Вот она. Иди сюда, Ветка!

Люди расступились, и вперед вышла крепкая молодка. Высокая, статная, с крупной грудью, крепкими ногами и с черной нитью, касающейся ее груди напротив сердца.

— Кого еще он вылечил? — спросил Фурриас, уже не понижая голоса, и люди, услышав скрежет, вылетающий из-под черного капюшона, попятились на пару шагов. — Кому он еще жизнь спас? Я не трону, выходите… Слово даю!

Люди стали выходить вперед. Десяток, второй… Тридцать один человек: полтора десятка детей, стариков и старух пятеро, остальные — женщины.

— А Желудевы чего не вышли? — спросил Лекарь.

Он, оказывается, уже в себя пришел, приподнялся, опершись связанными руками о землю, и даже, кажется, снова ухмылялся.

— Желудевы, чего спрятались?

Вышли еще пятеро — пожилая женщина, молодка с двумя грудняками на руках и мальчонка лет трех.

— Чуть вся семья не померла, — сказал Лекарь, повернув голову к Фурриасу. — Муж чего-то принес из лесу, камень какой-то особый, они и стали помирать… Я спас.

— Я вижу, — ответил Фурриас.

Он и вправду видел. Черная нить словно пронизывала Желудевых, прошила насквозь — вся семья была, будто рыба на кукане. Одна нить для всех.

Он не сможет ничего объяснить селянам, как и своим людям. Сейчас все видят только Черное Чудовище и испуганных людей перед ним. Они даже наглую вызывающую ухмылку, спрятанную в густой бороде Лекаря, рассмотреть не могут, что уж говорить об этих проклятых нитях…

— Они ведь за меня драться будут, — усмешка Лекаря стала шире. — Бабы и старики с детками… Все. Я их надежда, понимаешь? Ты должен понимать, убийца… И ты понимаешь, что случится, если ты меня…

Некоторые полагали, что брат-инквизитор всегда убивает чужими руками. Даже в его отряде были люди, которые не знали, на что способен брат Фурриас. Вот и сейчас движение его правой руки заметили не все. Только когда Лекарь вдруг дернулся, когда его речь вдруг превратилась в хрип, а из пробитого ножом горла потекла густая черная кровь, люди поняли, что брат-инквизитор решил поставить точку в разговоре своей рукой.

Тело Лекаря выгнулось, заваливаясь набок, он засучил ногами, словно пытался убежать, но с места, понятное дело, так и не сдвинулся.

Толпа вздохнула, монахи и воины схватились за оружие, становясь между братом-инквизитором и жителями Дикого Угла. Нет, воины и тем более монахи не осуждали своего предводителя, они не привыкли сомневаться в его действиях, но сейчас все было слишком неправильно… нелепо как-то. Лекарь, человек несущий добро. И не было у него ничего магического, иначе инквизитор приказал бы это отобрать или заткнуть тому рот, чтобы не смогли вырваться проклятия…

Брат Фурриас просто убил этого человека, даже как-то торопясь, суетливо, что ли… Зачем? Теперь придется убивать еще людей… Неповинных людей.

Желудевы рухнули на раскаленную землю разом, словно кто-то невидимый рванул их за ту самую черную нить. Мать так и не выпустила детей из рук, упала вместе с ними, подняв клубы пыли. Упала и застыла, будто умерла, еще стоя на ногах. И старуха рядом с ней упала, как подкошенная, глухо ударившись головой о землю, и мальчик умер, но опустился мягко, положив голову на колени мертвой матери, будто заснул…

Жители деревни даже не закричали — вздохнули, словно у всех одновременно перехватило дыхание.

Вздохнули и смотрели потрясенно, как умерли еще люди — тридцать один человек: полтора десятка детей, от пяти до десяти лет, пятеро стариков и женщины. Без стона, без вскрика — они просто падали-падали-падали…

Воины выхватили мечи, арбалетчики подняли оружие, но жители Дикого Угла не пытались броситься на инквизиторов, просто стояли, потрясенно глядя на своих мертвых односельчан.

— Всем вернуться к своим домам и ждать, когда я разрешу разойтись! — крикнул в полный голос Фурриас. — Немедленно!

Люди разошлись, остались только мертвые. Даже матери, чьи дети сейчас лежали бездыханными в пыли, не посмели возразить или попытаться забрать тела.

Брат Фурриас стоял неподвижно, опустив голову. Могло показаться, что он наслаждается победой или чего-то ждет, никто даже подумать не мог, что Черное Чудовище сейчас пытается совладать со своим сердцем, пытается взять себя в руки, унять дрожь во всем теле.

Виновные должны погибнуть. Виновные должны погибнуть… Виновные.

А здесь…

Виновный был один. Только один. И он должен был умереть. И он умер. Но вместе с ним умерли ни в чем не повинные люди. Люди, которых Орден инквизиторов призван был защищать. Но не было иного выхода. Не было.

Брат Фурриас повторил это несколько раз, а стоящим рядом с ним воинам показалось, что он молится, еле слышно проговаривая слова очищения.

Руки перестали дрожать.

Брат-инквизитор подошел к телу Лекаря, наклонился, выдернул свой метательный нож из его горла, вытер двумя движениями лезвие об одежду убитого. Очищенное оружие исчезло под черной одеждой Фурриаса.

Не говоря ни слова, брат-инквизитор двинулся по деревне, от дома к дому, а люди стояли перед жилищами и ждали своей судьбы.

Оставалось два дома, когда к Фурриасу подбежал один из служек.

— Возле деревни — чужие, — прошептал он так, чтобы не слышали местные жители. — Двое — возле самой околицы, еще несколько человек — в роще.

— Прячутся? — спросил брат Фурриас.

— Скорее нет. Стараются не шуметь, но и не ползают, пришли, стоят, будто ждут…

— Хорошо, — сказал Фурриас. — Посмотрите, нет ли с других сторон.

— Нет, мы смотрели, — быстро ответил служка. — Только с запада…

— Ладно, предупреди палачей и арбалетчиков, пусть осторожно смещаются на западную окраину. Прятаться не нужно, но и внимания пусть не привлекают… Чужие без знаков?

— Зеленые куртки, луки, короткие мечи…

— Егеря, — тихо сказал Фурриас. — Разговор все равно должен был состояться.

Он, не торопясь, закончил осмотр деревни, потом вернулся к дому старейшины, подозвал его и велел передать всем жителям деревни, что они могут вернуться к своим обычным занятиям, могут похоронить родных и соседей и что отныне им запрещается иметь какие-либо зачарованные предметы. За ослушание — смерть.

Старик молча кивнул, дернул кадыком, глаз от земли так и не подняв.

— Лекаря — сжечь, — приказал Фурриас. — Вместе с домом.

Воины схватили мертвое тело за ноги, оттащили его к дому и бросили внутрь, так и не переступив порога. Несколько раз ударили кресалом, зажгли факел и, дав разгореться, бросили его в дом.

— Не гасить, — проскрежетал Фурриас. — Пока не прогорит.

Когда брат Фурриас подошел к западной окраине деревни, весь его отряд уже был там, кроме двоих, что уничтожали магические предметы.

Егеря, стоявшие до этого в тени дерева, перебросились несколькими словами, потом один, не торопясь, ушел в рощу, а второй, так же не поспешая, двинулся к деревне. На полпути между деревьями и крайним домом остановился, заложив руки за пояс.

У него на груди, на толстой серебряной цепи, висел знак сотника. Сам сотник был невысокий, сухой, широкоплечий. И немолодой, что свидетельствовало о недюжинном уме и везении. Егеря обычно долго не жили.

Брат Фурриас пошел к сотнику, чуть приподняв край плаща, чтобы тот не цеплялся за высокую сухую траву. Помимо своей воли, он почувствовал к егерю нечто вроде симпатии. Предводители отрядов инквизиции также жили недолго. Фурриас был одним из самых опытных. И самым пожилым из братьев-инквизиторов. В какой-то мере это роднило его с сотником егерей.

— Мир тебе, — сказал инквизитор, остановившись в двух шагах от сотника.

— И тебе, — согласился сотник.

— Ты пришел, — сказал Фурриас, предоставляя тем самым егерю начать разговор.

— Да. Пришел, — сотник хмыкнул, переступил с ноги на ногу. — Тут такое дело…

— Как тебя зовут? — спросил инквизитор. — Тебя спрашивает Старший брат Ордена инквизиторов Фурриас. Как тебя зовут?

— Коготь, — сотник прищурился. — Или станешь требовать истинное имя? Тогда…

— Что тогда?

— Тогда разговор не получится. — Сотник постучал пальцами по рукояти кинжала. — Ты же знаешь, что имя егеря оставляют дома, когда на службу нанимаются… Привилегия, мать ее так… От императора.

— Мать ее так, — согласился Фурриас.

— Ага, — кивнул сотник. — Не в обиду тебе будет сказано, брат-инквизитор, но голосок у тебя… Ты уж, если придется нам еще встречаться… вот так… спокойно, при лошади моей помолчи, а то ведь сбежит. Она у меня пугливая…

— Ты хочешь казаться уверенным… — проскрежетал инквизитор. — Но у тебя плохо получается. Не нужно ломать комедию ни передо мной, ни тем более перед собой…

— Лады, — кивнул сотник. — Без комедии, так без комедии… Может, в тень отойдем? Палит — сил нет.

— Хочешь — можем пойти в деревню, — предложил Фурриас. — Твои не забеспокоятся? Если пойду с тобой к роще, то мои — точно двинутся за мной.

— Ладно, потерпим. Тебе, может, в балахоне пожарче будет, чем мне…

— Может…

— Значит, такое дело… Его милость, господин наместник Гартан из Ключей…

— Известный род, — сказал Фурриас, — уважаемый Орденом.

— Тем более, — вроде как обрадовался сотник. — Так вот, господин наместник велел передать, чтобы ты, брат-инквизитор, чудить перестал и…

— Так и передал, чтобы брат-инквизитор перестал чудить? — осведомился Фурриас.

— Он другими словами передавал, только все одно это значило, чтобы ты не чудил… Всю долину закоптил кострами… Дышать нечем, честное слово.

— Тебе?

— Жителям местным, подданным императора, между прочим. Им уже дышать нечем, ночами не спят, детей тобой пугают. Наместник приказывает тебе прекратить казни без суда. Велит доставлять всех обвиняемых к нему в замок, на справедливый суд…

Инквизитор издал странный высокий звук, будто кто-то провел ножом по стеклу. Коготь не сразу сообразил, что это инквизитор так смеется.

— И еще приказал, чтобы ты не смел нападать, а тем паче убивать людишек, что старые могильники раскапывают…

— А это уже не смешно, — сказал Фурриас.

— Так оно и раньше все не для смеху сказано было, — пожал плечами сотник. — И его милость не смеялся, и я вроде не хохотал… Тебе сказано, ты выполняй, всего делов…

— Кто смеет указывать, что делать, а чего не делать брату-инквизитору? — Фурриас снова засмеялся. — Орден, если ты забыл, может даже приказы императора не выполнять, если решит, что так нужно… Ты разве не слышал?

— Отчего же, слышал. И даже как-то видел, как ваших ребят в сером на деревьях развешивали по приказу наместника Гиблых Круч. Они там решили, что лучше императорского наместника могут знать смысл жизни…

— Тогда ты должен знать, что произошло в Гиблых Кручах после этого. Братьев и служек вешали между Второй и Третьей Сестрой, а к зиме никого в провинции в живых уже не осталось… Удивляюсь, как ты уцелел.

— А я там проездом был. Уехал еще до первых заморозков. И что там случилось потом — только слышал. Говорили о демонах и еще о чем-то таком…

— Правду говорили. И если бы наместник не вмешался в дела Ордена, до сих пор был бы жив… Братья могли предотвратить…

— А братья… Ты вот можешь предотвратить нападение кочевых на Долину? Можешь? Вон, я гляжу, у тебя два палача, два десятка вооруженных монахов, служки… Ты сможешь остановить кочевых, если им в их пустые головы придет вломиться в Последнюю Долину? — Сотник, словно забывшись, до половины вытащил кинжал из-за пояса, глянул через плечо инквизитора на деревню и быстро сунул оружие на место. — Если не сможешь — не трогай тех, что копают.

— Вы пытаетесь найти оружие, способное остановить нашествие?

— Мы пытаемся найти штуки, которые можно продать за большие деньги, а за денежки нанять войско, которое…

— Мне казалось, что в роду Ключей мужчины были умнее и осторожнее, — прервал сотника Фурриас. — Пытаться факелом гасить пожар — безумие. Вы не знаете, что в захоронениях может быть…

— Золото там может быть, оружие старое, эти, артефакты… ничего опасного мы пока не нашли. А вот ты… твои людишки, сколько народу уже убили на могильниках да в руинах? Мы знаем почти о трех десятках. А сколько на самом деле?

— Я не считаю. И не собираюсь считать. И не собираюсь разрешать…

— А ответить готов? — зло спросил сотник. — За убитых, за сожженных, за искалеченных? Это ты ловко придумал — руки рубить да глаза выжигать… А старейшины тебе что плохого сделали? Наместник попытался совет собрать, так отказались старейшины приезжать… Те, что живы до сих пор, отказались. Говорят, Черное Чудовище уже десятерых увезло. И ни один старик не вернулся. Ты с ума сошел, брат-инквизитор? Как можно долиной управлять, если договариваться не с кем? Или у тебя под капюшоном головы нет, темнота одна?

— Это тоже наместник передать велел? — холодно поинтересовался Фурриас. — Про голову?

— Считай, да! — отрезал сотник. — И считай, что про голову — это намек тебе. Был отряд инквизиторов — и не станет. Полагаешь, кто-то станет об этом доносить в Орден? Они там тебя вычеркнут из свитков и забудут. Ты хочешь умереть?

— Я хочу очистить эту землю от скверны, — медленно, отделяя слова одно от другого, проговорил Фурриас. — И если придется умереть, то умру я с мыслью, что оставляю я этот мир чище, чем он был до меня…

— Можешь мыслить, чего заблагорассудится, но только запомни: я передал тебе приказ наместника, и ты обязан его выполнить… И… что?

Коготь замолчал, увидев, что инквизитор протягивает к нему руку, затянутую в черную шерстяную перчатку.

— Давай приказ, — сказал Фурриас. — Наместник — не базарная баба и не сотник егерей, все его повеления закрепляются на свитках и заверяются печатями. Только получив такой, я начну думать над тем, выполнить или не выполнить его. А до тех пор… До тех пор я буду делать то, что сочту нужным. Получив приказ, я тоже буду делать то, что сочту нужным.

— Ты подохнешь, — тихо-тихо сказал сотник. — Я сам тебя убью.

— Может быть. Все может быть. А может, я тебя убью… Или мы оба останемся в живых. Или оба подохнем, если я не успею предотвратить…

— Что предотвратить?!

— Не знаю… Пока не знаю.

Коготь что-то пробормотал, инквизитору показалось, что сотник грязно выругался, но переспрашивать брат Фурриас не стал.

— Возвращайся к его милости, господину наместнику, возьми у него письменный приказ, привези мне, и тогда мы сможем говорить о деле, а не болтать о своих чувствах. Если ты не можешь серьезно говорить, пусть наместник приедет сам. Или пришлет с грамотой кого-то, кто способен видеть чуть дальше собственного носа… Тебе все понятно, сотник, из того, что я говорю?

— Почти, — кивнул Коготь, твердо глядя под капюшон инквизитора. — Голосок твой дребезжащий, конечно, мешает, но я стараюсь… Ты тут с селянами воюешь, а не сталкивался с поднятыми из мертвых Болотными тварями? Не сталкивался?

— Болотные твари? — переспросил инквизитор. — Они же…

— Вымерли хрен знает сколько лет назад. Это даже мне понятно и его милости… Только меня самого и супругу наместника как раз перед Последней Сестрой твари чуть не сожрали… Всех жителей деревеньки — слопали. А меня и госпожу Канту наместник спас. На него, оказывается, колдовство да магия не действуют…

— Я слышал об этом…

— О том, что он мечом убил мертвую Болотную тварь?

— О том, что мужчины из рода Ключей могут противостоять магии… И кто поднял Болотных тварей?

— А я почем знаю? Только поднял, да так, чтобы не дать нам с местными договориться.

— Не дал?

— А хренушки! Наоборот. Он не знал, что наместник такое может… А люди местные как увидели, так просто повалили к замку, просили, чтобы, значит, под свою защиту принял… Но ведь кто-то пытался? Ты бы этим занялся, Черный!

— Меня зовут брат Фурриас, — сказал инквизитор.

— Да хоть Пеньком пусть зовут! — выкрикнул сотник. — Хоть Ручкой от метлы! Тебе не селян жечь, а этого… мертвячника искать…

— Некроманта, — поправил Фурриас.

— Вот-вот, и наместник так говорил.

— Он просит моей помощи? — спросил Фурриас.

— А тебя нужно просить об этом? Ты не забылся немного, инквизитор? Я старенький, с памятью у меня не шибко хорошо, но могу вспомнить что-нибудь из «Указа об инквизиции»… Напомнить?

— Странно, — выдохнул инквизитор. — Очень странно…

— Что странно?

— Ты — странный, сотник. Начал разговор ты обычными для егеря словами, косноязычно и просто, но по мере того, как злился, слова у тебя стали вырываться… разные… такие, что обычный егерь и не понял бы, наверное. Ну а предложение процитировать «Указ об инквизиции», изданный императором еще полторы сотни лет назад, — это ты совсем осторожность потерял, сотник. Может, расскажешь мне, откуда ты такой взялся?

— Пошел ты!..

— А наместник знает о твоем прошлом, Коготь?

— И снова скажу — пошел ты, убийца!..

— Так меня только что называл колдун. Перед тем, как я его убил. Он так нравился обитателям этой деревушки… Жизни им спасал. И привязывал их жизнь к своей. Пока только привязывал, но со временем… Со временем он бы стал ими управлять… Сделал бы их своими придатками… Но люди этого не знали. И сейчас не знают. Для них я — убийца доброго лекаря и трех десятков их односельчан… Привязанные — умирают вместе с тем, кто их привязал. Меня и раньше не любили в этой деревне, а сейчас — ненавидят. И знаешь, что я по этому поводу думаю?

— Нет.

— А мне плевать! Пусть ненавидят, пусть боятся — пусть. Я знаю, что я должен делать. И мне очень жаль, что я не успею побывать во всех поселках и деревнях Последней Долины…

— А жителям Долины-то как жалко…

— Мне и на это наплевать… Так и передай наместнику. И то, что я тебе говорил, тоже передай. Я последний раз трачу время на человека, не подтвердившего свое право говорить со мной подобным тоном. Ты можешь идти, сотник Коготь. И пусть оградит тебя Светлый от Бездны. Ступай с миром!

Фурриас отвернулся и пошел к деревне.

Коготь постоял пару мгновений, прикидывая, не сказать ли что-нибудь обидное вдогонку Черному Чудовищу, но потом махнул рукой и двинулся к лошадям.

Ведь с самого начала было понятно, что инквизитор ничего не выполнит. Их можно убить, но заставить — нельзя. Этим они похожи на Гартана.

Письмо им, видите ли, подавай! Или целого наместника!

Коготь и сам бы сейчас хотел увидеть его милость, спросить у безголового… сотник осекся, одернул себя, приказал такого даже в мыслях не произносить… спросить у бестолкового, о чем тот думал, когда поперся к кентаврам на переговоры. К кентаврам, после первого же приглашения, не потребовавши заложников или не назначив места встречи на своей территории. На лошадке поехал, как светлый паладин, чтобы, значит, глаза в глаза с кентавром. На равных…

А для кентавров равный только тот, кто обмануть себя кентаврам не дал.

И где теперь наместник… и жив ли? Считай, пять дней прошло с тех пор, как кентавры увезли его в дикие земли. Какое уж тут письмо!

Счастье, что Канту в замке удержали без мордобоя. В смысле, она-то как раз пару носов разбила, и даже капитану Картасу досталось; забавное получилось зрелище — капли крови на кончиках холеных усов… а ее, Канту то есть, удалось без побоев на месте удержать. Пообещал ей Коготь, что лично поедет в дикие земли для переговоров.

Канта думает, что сотник сейчас с двумя десятками егерей гоняется за тремя сотнями кентавров на их землях… И ведь рано или поздно придется ей сказать, что чудес… таких чудес не бывает, что только в книгах герои возвращаются к прекрасной даме из самых невероятных переделок…

Возле лошадей Коготь остановился, чуть не хлопнув себя ладонью по лбу. Прав таки инквизитор Фурриас, мать его… За языком следить нужно, какие романы, какие герои, кто из знакомых Когтю сотников прочитал хоть одну книгу? Совсем перестал за собой следить.

Коготь вскочил в седло, оглянулся на деревню — над ней поднимался столб черного дыма.

— Глянь! — Лис ткнул пальцем на запад, в сторону замка.

Там тоже поднимался столб дыма. Не над замком, понятно, от деревни, как ее… Кобыляки. Договорились они с местными о сигналах. Известия теперь из одного края долины до другого почти сразу долетают. Если дым — значит, требуется ехать туда. И не в Кобыляки, понятное дело, в замке что-то приключилось. Сейчас — в замке.

А семь дней назад — у крепостцы перед дикими землями.

И наместник бросился туда с двумя десятками егерей и тремя десятками арбалетчиков. А Когтя с собой не взял. Не было Когтя тогда в замке, был у тракта, следил, как мытарню ставили.

Вернулся, а наместника уже и нет. Пропал. Бросился Коготь к крепости, там ему все и рассказали. Глупая, в общем, история, хоть и обычная.

Гордость и благородство — штуки, конечно, хорошие, только среди тех, кто и сам любит ими похвастаться. А тут, да еще и с кентаврами… Им человека за ногу схватить да за собой по степи протащить пару-тройку полетов стрелы — шутка. Животики надорвать. А если нога при этом оторвется у человека или рука — хохоту на целый день. Однажды кентавр из наемников со смехом рассказывал, как в шутку врезал человеку по затылку, да так, что у того глаза вперед вылетели и на жилках повисли. Шутники.

А наместник сел на коня да поехал к ним на встречу, поговорить.

Одним ударом его выбили из седла, потом кентавры обступили упавшего, поднялась пыль, и егеря так и не увидели, что дальше было с Гартаном из рода Ключей. Когда кентавры умчались прочь, на месте не оказалось ни коня, ни Гартана. Крови, правда, тоже не было, поэтому рассвирепевший Коготь никого в крепостце не убил, оставил несколько рубцов от кнута на виноватых рожах и уехал на поиски инквизитора.

Наместника нет, но жить-то все равно нужно.

Хотя пацана, конечно, жалко. Из него что-нибудь настоящее могло получиться. А так…

Коготь пришпорил коня. Сотника звали в замок.

По дороге нужно придумать, как объяснить Канте, что не стал искать наместника. И как после этого остаться в живых.

«Я не умру, — пробормотал Гартан. — Не умру». Солнце слепило, но слезы уже не текли: влаги в теле наместника ни на пот, ни на слезы уже не осталось — все выпили солнце и горячий ветер.

Еще немного, и он упадет. И больше не встанет.

Нет, можно, конечно, попросить воды… Нельзя. Он не имеет права показать свою слабость. Он подохнет здесь, в выжженных безумным солнцем диких землях, но не позволит кентаврам потом рассказывать, что они смогли сломить гордость мужчины из рода Ключей. Лучше умереть.

Хватит и того, что он так глупо попался в ловушку.

— Я не буду разговаривать с кем попало! — надсаживаясь, проорал кентавр, гарцуя перед крепостцой. — Предводитель трех сотен воинов не будет разговаривать с десятником! А если ваш наместник струсил — пусть даже не показывается возле наших земель, не оскорбляет воздух своим дыханием!

Красиво говорил кентавр с алыми лентами, вплетенными в хвост. И обидно. Примчавшийся на выручку гарнизону Гартан смог вытерпеть совсем недолго. Он видел испуганные, обожженные страхом лица тех, кто двое суток сидел за невысокими стенами в ожидании последнего броска кентавров, уворачиваясь от зазубренных стрел, которые легко выбивали камни с гребня стены и насквозь прошивали столбы навесов, заменявших в крепости дома.

Для кентавров это было развлечение: они разбили свой лагерь на расстоянии полета стрелы — своей стрелы из своего лука — от крепости, жгли костры, жарили на них, судя по запаху, мясо и постоянно гарцевали перед стенами, вызывая людей на соревнование.

У десятника арбалетчиков хватило ума не высовываться, не пытаться подстрелить обидчика и не демонстрировать свою воинскую гордость… да и какая может быть воинская гордость — двумя десятками напасть на три сотни? Глупость одна. И все.

Как только из степного марева появились кентавры и стало понятно, что уходить они не собираются, десятник приказал зажечь сигнальный костер; убедился, что почти сразу за тем, как столб черного дыма поднялся к выгоревшему на солнце небосводу, второй такой же поднялся на северо-западе; и приказал арбалетчикам и егерям не высовываться и даже не переругиваться с людозверями.

Вот приедет наместник, он разберется. Так было приказано Гартаном, и точно выполнить приказ было как никогда правильно и удобно.

Наместник с подкреплением примчался на взмыленных конях через двое суток. Наверное, так спешить было неправильно: если бы вдруг начался бой, то измотанные кони стали бы падать от усталости и жары раньше, чем от стрел и копий. Но Гартан обещал, что прибудет вовремя. И обещание выполнил.

За ним следовало его знамя, поэтому кентавры сразу поняли, что не просто конные воины прибыли, а это наместник с ними вместе приехал, человек, который должен блюсти свою честь и честь императора.

— От него воняет трусостью! — крикнул кентавр с алыми лентами, приблизившись к стене. — Как от гниющего трупа… Неужели император стал нанимать трусов?

Кентавр иноходью пробежал мимо стены, встал на дыбы, раскинув в стороны руки с узловатыми мускулами, рухнул на передние ноги, брыкнув задними и промчался в обратную сторону, на этот раз — галопом, распластываясь в воздухе.

Все это еще можно было терпеть: Гартан расспрашивал десятника о том, что именно здесь происходило и как вели себя пришельцы, стоял, демонстративно повернувшись спиной к диким землям. Но тут кентавр снова поднялся на задние ноги и двинулся к крепости, смешно переступая копытами, будто дрессированная лошадь в цирке.

— А Ключи стали жуликами! Были ключами, а стали отмычками! — проорал кентавр. — Они поставляют императору порченую кровь. Я никогда не слышал о трусах из рода Ключей. А теперь у трусости есть имя — Гартан!

И все кентавры, стоявшие напротив крепости, развернувшись в линию, разом закричали и заулюлюкали, размахивая оружием:

— Трус! Гартан! Ключи! Трус!

Кровь бросилась Гартану в лицо, когда он понял — или ему показалось, — что его воины отводят смущенные взгляды.

Им стыдно смотреть на позор наместника.

Гартан, ни на кого не глядя, молча вскочил в седло. Стены были невысокими, еле скрывали стоящего человека, поэтому кентавры сразу увидели, что наместник собирается выехать.

— Струсил? — прокричал кентавр с красными лентами, подъехав еще ближе. — И правильно, зачем рисковать? Беги, передай своим детям ядовитую, отравленную страхом кровь!

Гартан тронул бока своего коня шпорами, Гром медленно выехал из крепости сквозь неприкрытые ворота, обогнул ее, повинуясь узде, и медленным шагом двинулся в степь.

— Ваша милость! — взмолился кто-то из егерей, но Гартан даже не повернул головы.

Никто не имеет права упрекать его в трусости. Никому не позволено подозревать мужчину из рода Ключей в том, что тот не посмеет…

Удар, вспышка, темнота.

…Вода ударила Гартана в лицо, он вдохнул, закашлялся, попытался коснуться рукой груди и понял, что связан. И что лежит на чем-то твердом, воняющем шерстью. Мокрой шерстью.

Гартан открыл глаза.

Шатер. Он лежал в шатре. Разве бывают у кентавров шатры? Разве не ночуют они под открытым небом, как обычные кони? И уж точно им не нужны ковры и подушки… пусть даже такие истертые ковры и тощие подушки, на которых сейчас лежал Гартан.

Связанные руки и ноги успели затечь, их Гартан почти не чувствовал. Жутко хотелось пить, во рту пересохло, губы потрескались и запеклись.

В шатре было душно и жарко. Солнце, насколько можно было судить сквозь ткань шатра, стояло низко. Выходило, что в беспамятстве Гартан провел не так уж много времени.

— Очнулся? — удовлетворенно произнес юношеский голос.

Гартан повернул голову, чуть не вскрикнув от ломоты в затылке. Боль была ослепительной, резкой, но наместник сумел подавить стон. Они не дождутся от Гартана из рода Ключей проявления слабости. Он покажет им, как умеют умирать мужчины из его рода. Он…

Над Гартаном стоял молодой парень, не старше семнадцати лет, с кожаным ведром в руках.

— Скажи хоть слово, наместник! — парень засмеялся. — Или от удара ты лишился языка?

Гартан не ответил.

— А мне плевать, — сказал юноша. — Молчи, говори… Я предлагал сразу тебя убить, но брат хотел с тобой поговорить…

Юноша подошел к выходу, отдернул завесу и высунул голову наружу.

— Барс! — позвал юноша. — Он очнулся… Куда его? Сам подойдешь? Давай, только имей в виду, он молчит и глазами пылкает… Злится, понятно дело. Может, прирезать — и всех делов?

Юноша отступил в сторону, пропуская Барса.

— Здравствуй, — сказал Барс, опускаясь на ковер неподалеку от Гартана. — Голова болит?

Гартан отвернулся.

— Я же говорил — молчит! — радостно выкрикнул юноша. — Тут либо сразу убить, либо начать шкуру сдирать…

— Ты, Котенок, слишком долго был с кентаврами, — сказал с улыбкой Барс. — Кричишь, словно Гнедой… И повадки, смотрю, перенимать стал. На четвереньках еще не бегаешь?

Котенок насупился.

— Ты вот сам стал бы разговаривать со связанными руками? — спросил Барс уже с серьезным лицом. — Стал бы?

— Нет.

— Вот видишь — не стал бы. Ты, мальчишка из Последней Долины. А он — наместник императора, он может с ходу назвать пятнадцать поколений своих предков. И умереть готов, но не посрамить своего рода… — Барс покачал головой. — Не будет он разговаривать связанный.

— Так развяжи, — предложил Котенок.

— Успеем, — улыбнулся Барс. — Ты пойди пока, погуляй… найди Гнедого, скажи, что я скоро наместника наружу выведу, чтобы он с кентаврами мог поговорить.

— А что Гнедого искать? Или возле котла, или возле бурдюков, — пожал плечами Котенок.

— Ну так пойди и поищи, — с нажимом сказал Барс. — Хорошо поищи, пока я не позову.

— Так бы и сказал, чтобы я убирался. — Котенок повернулся и вышел из шатра.

— Молодой, глупый, — словно извиняясь, сказал Барс. — Ничего, со временем пройдет.

Барс приподнялся, схватил Гартана за плечи и посадил перед собой, оперев спиной о кожаный мешок. Наместник попытался отстраниться, но Барс удержал его, пристально посмотрел в глаза и сказал тихо-тихо, почти прошептал:

— Если не пытаться холить свою гордость в мелочах — и в большом ущерба не будет. Нет?

Гартан выдержал взгляд Барса, не моргая и не отворачиваясь.

— Вот так лучше, — удовлетворенно произнес Барс. — Так мы сможем поговорить…

Презрительная улыбка искривила губы наместника.

— Полагаешь, нам не о чем говорить? Или связанные руки не позволяют шевелить языком? Ничего, пока буду говорить я. А потом — посмотрим.

Барс протянул руку в сторону, взял кожаную флягу, открыл пробку — запахло вином. Барс сделал два глотка, протянул флягу наместнику. Тот продолжал смотреть в лицо Барса.

— Как знаешь, — Барс заткнул флягу пробкой и положил на ковер. — Тогда начнем разговор… Меня зовут Барс.

Губы наместника брезгливо изогнулись.

— Извините, ваша милость, у нас не принято истинное имя кому попало называть, — усмехнулся Барс. — Значит, дальше. Я — предводитель ополчения Последней Долины. И я командовал ополчением в битве у брода…

— В битве? — не удержавшись, переспросил Гартан презрительно. — Вы сражались против Драконов — скольких убили? Или ранили?

Барс вздохнул.

— Ах, извините, господин предводитель… — Гартан сплюнул — попытался сплюнуть, но слюны на плевок не хватило.

— Нужно было винца хлебнуть, тогда бы даже в рожу мне плюнуть получилось, — сказал Барс. — Вот вечно так с гордыми мальчишками: не подумавши, отказываются или наоборот — делают, а потом понимают, что по-другому было бы лучше… Вот не стал бы выкобениваться, заговорил бы сразу, слово за слово, уже бы все и узнал, так нет — губу выпятил, глазами стреляет…

— Жаль, я не могу тебя убить, — процедил Гартан. — Пожалуй, я сейчас бы убил тебя без предупреждения, не бросая вызова. Сделал бы исключение…

— Вот как? Может, и в спину бы ударил? — недоверчиво покачал головой Барс. — Ты делаешь успехи. Еще немного, и ты бы не попался Гнедому. Хотя он действительно мастер на обиды и оскорбления. Уж на что кентавры в этом деле умельцы, но Гнедой любого за пояс заткнет… Но мы не об этом, ваша милость. Мы о том, что нужно все делать вовремя. Тебе ведь говорил неглупый, как я понимаю, человек. Послушался бы его и сейчас бы не сидел на моем ковре. И шишки на затылке бы не было… Решил, что собственность легиона Зеленого Дракона нельзя трогать? Теперь расплачивайся…

— Ты? — удивленно спросил Гартан.

Он совершенно не запомнил лица того, кто висел на кресте возле тракта. В памяти остался только крест и вонь гниющей плоти.

— Нужно было послушать старика, — сказал Барс серьезно. — Не пришлось бы так скоро умирать…

— Думаешь меня испугать? — Гартан чуть не засмеялся, такой смешной ему показалась эта мысль.

Оказывается, еще есть на свете глупцы, полагающие, что мужчина из рода Ключей может испугаться. Нет, Гартан мог бояться, он это знал, но с самого детства его учили, что бояться — это одно, а испугаться — совсем другое.

— Я не собираюсь тебя пугать, — Барс снова открыл флягу и отхлебнул вина. — Я хочу рассказать тебе, что именно сейчас случилось. Дикие кентавры захватили в плен наместника и увели его в степь. Не убили, заметь, а захватили. То, что они это сделали по моей просьбе, никто не знает. Так что жителям Последней Долины никто мстить не будет.

— Придет другой…

— Конечно. Придет. Но когда? Пока отправят письмо в столицу, пока там его прочтут… Ты ведь знаешь, сколько провинций в империи Востока. Много. Множество. И в каждой — наместник. И у каждого что-то случается. Налетел дракон, расплодились гарпии, людоеды или даже циклопы бушуют… И по каждому письму что-то нужно предпринять, нужно выбрать, что приказать… Морока и суета. — Барс вздохнул. — А там — сушь закончится, Сестры станут возвращаться на небо… Тут до возвращения Первой осталось всего двадцать дней. Потом — взойдет Мышь, за ней — Водяная, начнутся дожди. У нас дожди — это еще туда-сюда, а в Драконьей Пади — так просто ужас. Наводнения, заливает все, и тракт тоже. Да и у нас брод перестает быть бродом до Четырех Сестер и мороза. Разве что пошлют тебе замену зимой… Хотя — вряд ли. То есть к весне. А до этого времени много чего может случиться и измениться… А если и приедет новый, то опять-таки всякое может выйти…

— Например, Болотные твари снова восстанут из мертвых? — уточнил Гартан. — Не думал, что в такой глуши может оказаться опытный некромант…

— Действительно, странно, — кивнул Барс. — Ты, кстати, поэтому еще жив. Понимаешь, в чем дело… Раньше у нас такого не случалось. Много всяких там колдунов да магов в Долине обитает, только они все больше тихонько живут, с селянами обмениваются… Они им — заговор какой простенький или оберег…

Барс замолчал неожиданно, поморщившись, будто вспомнил что-то. Мотнул головой, отгоняя воспоминания, и продолжил:

— От болезни вылечат, если нужно. А селяне им взамен еду, шкуры, посуду… Ни разу такого не было, чтобы вот так вот… целую деревню.

— Нас хотели прогнать. Не дать помириться…

— Да кому вы нужны! — махнул рукой Барс. — Я ж тебе говорил — все можно было решить проще. Ты удивишься, сколько у нас тут всякого зелья произрастает. Хоть отравить, хоть дураком сделать — только руку протяни. Или наговор, порчу опять же на тебя навести — и всех чудес. А тут — целую деревню… Что-то тут не так.

— А что тут может быть другое?

— Не знаю. Но и не это главное сейчас… Не это.

— А что? — не выдержав, закричал Гартан.

— Я хочу, чтобы ты немного с нами попутешествовал, твоя милость… День туда, день оттуда…

— Пошел вон! — ощетинился Гартан.

— Нет, не пошел, а поехал. И ты — со мной. Я хочу, чтобы ты поехал со мной и кентаврами. И ты поедешь, связанный или нет, — Барс почесал бровь. — Можно было тебя просто так отвезти, но не хотелось бы унижать без нужды.

— Ничего, я стерплю. Пока, — пообещал Гартан. — Вези, если хочешь. И следи внимательно, чтобы я случайно не остался в живых. Иначе…

— И в спину ножом ткнешь, я помню, — сказал Барс. — Я все помню… Ладно.

Барс встал, потянулся, разминая спину.

— Сейчас с тобой хотел поговорить Гнедой… Я прикажу развязать тебе ноги…

— Я никуда по своей воле не пойду, — быстро сказал Гартан.

— Имеешь полное право. Только как будет выглядеть связанный наместник, которого будто тюк с барахлом перетаскивают с места на место… Вот кентавры посмеются. Разговоров будет на долгие годы… — Барс протянул руку к завесе на выходе из шатра, но продолжал выжидающе смотреть на Гартана. — Или все-таки развязать ноги?

Гартан зажмурился, представил себе, как гогочут кентавры, как тыкают в него, связанного и беспомощного, пальцами… Увидел будто наяву, как перебрасывают друг другу орущего от ненависти наместника…

— Развяжи, — сказал Гартан.

— Может, и поедешь с нами своей волей? — спросил Барс. — Слово дашь благородное, и поедем…

— Развяжи ноги, — повторил Гартан.

— Как скажешь. Но ехать — все равно придется. А там… там мы с тобой решим — останешься ты живым или как…

Солнце… Безжалостное солнце пытается свалить Гартана, прожигает веки, глаза, кажется, скоро закипят и струйками пара улетят вверх, к небу… и стервятникам нечего будет выклевывать…

Гартан споткнулся, взмахнул руками, понимая, что не сможет устоять на ногах и не сможет встать, если упадет… Кто-то подхватил его под руки, удержал, к губам поднесли флягу, упоительно пахнущую вином… Гартан махнул рукой, пытаясь ударить и выбить флягу, но не попал.

Еще шаг. И еще…

Он сильнее их… Он сможет… Он сможет…

Гартан споткнулся и рухнул лицом вперед, в ломкую сухую траву. Ударился и не почувствовал боли… Как не почувствовал, что его подняли, что влили в полуоткрытые губы вина, что облили водой из бурдюков, подсадили в седло… Он бы упал, если бы его не привязали и не поддерживали все время, пока ехали к крепости.

— Дурак упрямый, — сказал кто-то, когда крепость вынырнула из дрожащего марева. — Ему бы еще ума…

Гром медленно пошел вперед, осторожно переступая, словно боясь потерять седока.

Его заметили из крепости, бросились навстречу.

Гартан что-то шептал побелевшими губами, но его никто не слушал. Быстро соорудив носилки и подвесив их между двумя лошадьми, егеря повезли наместника в замок, не останавливаясь даже на ночевку.

Глава 6

Человек кричал, кровь из прокушенной губы и пена стекали по его подбородку и капали на сухую землю. Но никто, кроме Гартана, на крик внимания не обращал. Все почти зачарованно смотрели на раскаленный докрасна прут, медленно входящий под кожу человека.

Кентавр, державший прут в руке, был, по-видимому, большой мастер — железо двигалось плавно, не вспарывая кожу и не разрывая плоть, скользило, оставляя черный след, татуировкой проступающий на коже. И казалось, что прут будет двигаться долго-долго, что он стал гибким и палач сможет, начав с руки, провести орудие пытки через плечо и спину к ногам.

Но вот прут замер, кентавр оглянулся на стоящих вокруг сородичей и людей, перехватил короткими крепкими пальцами деревянную ручку, чуть присел перед привязанным к столбу человеком и рванул прут вверх, разрывая кожу.

И ни капли крови не пролилось на землю, когда палач вырвал прут из тела. Все запеклось.

Восторженно кричали кентавры, и люди тоже что-то кричали, размахивая оружием. Гартан рванулся, но у него не было ни единого шанса — два кентавра, каурый и буланый, держали его сзади за связанные руки. Как только Гартан попытался шагнуть вперед, его подхватили под локти и приподняли. И никакой дыбы не было нужно, чтобы затрещали суставы и чуть не вырвался крик у наместника.

Кентаврам вовсе не надо было так резко останавливать Гартана и так высоко вздергивать его вверх, они вполне могли его просто удержать, но зверолюдям очень хотелось услышать хотя бы слабый стон глупого человека, так наивно попавшегося на простенькую подначку вожака.

Гартан понимал это и делал все, чтобы обмануть ожидания охранников. Он умрет молча. Он сможет… Гартан посмотрел на рану человека у столба, вдохнул горько-приторный запах обугленной плоти и сказал себе, что сможет, что постарается не проронить ни звука. Сделает все возможное.

Боль в плечах становилась невыносимой, в глазах потемнело.

— Поставьте, — услышал Гартан. — Еще раз такое сделаете — убью.

Это Барс, узнал наместник. Он умеет обращаться с кентаврами. Они его слушают и выполняют то, что он требует. Гартан о таком и не слышал никогда. Он читал в книгах, что кентавры — неуправляемые злобные полуживотные, мечтающие обмануть, предать, ударить в спину…

А он им поверил. Дурак.

Дурак, в который раз признал Гартан.

Кентавру-палачу принесли новый прут с жаровни. В темноте заостренный конец прута был белым. Кентавр схватил орудие, встал на дыбы, потом тяжело опустился на передние ноги так, что конец прута пронесся перед самым лицом человека, привязанного к столбу.

Нет, не пронесся: через мгновение в неверном свете костра Гартан увидел тонкую черную полоску на щеке человека. И снова — ни капли крови.

Кентавры снова восторженно заорали. И люди — тоже. Их было десятка два — крепкие, рослые. Гартан не думал, что кто-то из взрослых мужчин выжил в Долине. Оказалось — выжили, немного, но ведь выжили.

Он даже смог преодолеть себя и спросить у Барса, как эти люди уцелели в резне у брода. Тот чуть помолчал, а потом сказал, что их в битве не было. Их Барс отправил к кентаврам с приказом не идти на призыв старейшин.

— Ты так бережешь своих четвероногих приятелей? — удивился Гартан.

— Я не хотел, чтобы еще и кентавры напали на Долину, — ответил Барс. — Если бы они погибли от рук людей императора, то их соплеменники пришли бы в Долину еще до Последней Сестры. Они не стали бы ждать Второй Половины, Возвращения Сестер, как это делают кочевые. Кентавры мстят сразу. И тебя убили бы, и твою жену — всех.

— Так это ты меня спасал? — не смог удержаться Гартан, понимая, что выбрал неправильный тон, но не способный ничего с собой поделать.

Глаза Барса потемнели, рука на поводьях дернулась, конь недовольно мотнул головой, но предводитель ополчения смог удержаться, не проявить раздражение и не сорваться в ярость.

— И тебя тоже, — тихо сказал Барс. — И своего брата. И Последнюю Долину… Я хотел сдаться императору… Хотел…

— И что же тебе помешало? — с некоторой брезгливостью спросил Гартан.

Он не мог даже представить себе ситуацию, когда бы ему в голову пришла эта подлая мысль — сдаться. Лучше умереть.

— Не суждено было, — серьезно ответил Барс. — Не суждено…

Потом они приехали на стоянку кентавров, потом старейшины кентавров (или как там они у них называются) обступили Гартана и рассматривали его как странного зверька, переговариваясь на своем гортанном наречии, потом наместника привели к столбу, вкопанному между двух костров посреди круглой площадки.

И Гартан увидел избитого человека, привязанного к столбу. Человек был бородат, космат, тело покрыто странными голубыми и красными рисунками, из одежды на нем оставили только бурые кожаные штаны до колен.

Из кочевых, понял Гартан и вспомнил, что кочевые — заклятые враги кентавров. Об этом он читал в книгах, это ему и братьям рассказывал отец. Если кентавры берут в плен человека, то тот долго не живет, сказал отец, его убивают быстро и страшно. Но если попадает кочевник, то…

Этого кочевника почти не били до появления Гартана. Так, всего несколько синяков и кровоподтеков. Только когда привели Гартана, кентавры обступили площадку и палач взялся за прут…

Кочевник кричал, но на вопросы отвечать отказывался. Время от времени к нему подходил Котенок и что-то спрашивал. Кочевник мотал головой, однажды даже плюнул в лицо парня кровью, но тот не уклонился — вытер и что-то крикнул на наречии кентавров. Те захохотали.

— Мальчишка совсем отбился от рук, — тихо, как будто себе самому, сказал Барс.

— Ему это нравится, — произнес Гартан.

— А почему нет? — спросил Барс. — Ему было семь лет, когда кочевые вломились в Долину. Он видел, что они творили в деревнях, видел, что оставили после себя… Это — даже и не тысячная доля того, что получали наши люди, попав к кочевым. Они охотятся за детьми. Шаманы приносят их в жертву во время своих ритуалов… Обычно — четверо детей не старше четырех лет. Вначале их укладывают на жертвенном камне, голова к голове. Потом шаман поддевает острием ножа кожу на ноге того ребенка, что лежит с восточной стороны, и медленно вспарывает ее до горла… но не убивает… Один надрез, потом — второй, с левой ноги… Ребенок кричит от боли, шаман переходит к тому, что лежит с запада… потом с севера… с юга… Течет кровь, но никто не собирает ее, не приносит в жертву. Это ритуал Предотвращенной опасности. Они так узнают, с какой стороны ожидать нападения. Какой ребенок умрет последним, с той стороны может прийти враг…

Барс говорит тихим, ровным голосом, будто рассказывал что-то простое и обыденное. Даже в рассказе о рыбалке он, наверное, проявил бы больше эмоций. А так — спокойная интонация, пустые слова.

Гартан сглотнул комок, подступивший к горлу.

Палач тем временем перешел к левой руке кочевника и так же, как и правую, вскрыл ее до шеи. Без крови.

Снова подошел Котенок, задал вопрос и снова ничего не услышал в ответ. Кочевник даже перестал кричать, возможно, берег силы. Он не ждал быстрой смерти.

— Ладно, — сказал Барс. — У нас мало времени, и мне совершенно не интересно смотреть на это…

Барс оглянулся, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Кентавры и люди замолчали, посмотрев на Барса. Тот поднял руку.

Наступила тишина. Ветра не было, из темноты донесся странный звук, Гартан не сразу понял, что это собачий лай.

— Ты хорошо держался, дикарь, — сказал Барс, подходя к кочевнику. — Ты надеялся, что кентавры просто отберут у тебя эту жизнь и позволят тебе уйти в другую, лучшую…

Кочевник, не отрываясь, смотрел на Барса, и красные отсветы костров отражались в его глазах.

— Ты, наверное, понял, кто я… — сказал Барс.

— Ты… Ты — дьявол! — выкрикнул кочевник. — Ночной демон!

— Меня зовут Барс, но ты прав — кочевые меня так называют. А речные бродяги называют меня Молотом. — Барс сказал это без угрозы, но по лицу кочевника Гартан понял, что тот и так напуган до последней степени.

— Ваши шаманы говорят, что любая пытка — всего лишь дверь в блаженство. И чем она дольше, тем выше наслаждение в будущем… Но есть замок, который навсегда закрывает дверь в иную жизнь. Собака. Кочевник, погибший от клыков пса, умирает навсегда… и не просто умирает — отправляется в Бездну, где его уделом навечно становится боль, страх и унижение… Это так?

Кочевник не ответил, по его лицу струился пот, будто кто-то плеснул на него воду.

— У кентавров нет собак, — сказал Барс. — Кентавры не любят собак. Но я — не кентавр. И у меня специально для таких, как ты, есть пес — Клык. Его уже ведут сюда, мне некогда дожидаться конца Бескровной казни… И все, что я могу для тебя сделать, — это предложить выбор. Простой выбор.

Барс вынул из-за голенища сапога нож с длинным узким лезвием.

— Ты не отвечаешь на мои вопросы, и приходит Клык. Он не станет перекусывать тебе глотку. Он натаскан на другое. Вначале он разорвет тебе брюхо, выпустит наружу кишки и станет медленно их пожирать… Ты будешь смотреть, как нечистое животное, посланец Бездны на земле, тащит тебя за твои потроха от новой жизни к вечным мукам… — Барс хлопнул себя лезвием по ладони. — Но если ты отвечаешь на мои вопросы…

Пес снова залаял, срываясь на вой, уже значительно ближе; если бы не толпа, то кочевник уже мог бы его рассмотреть. Но сейчас он, не отрываясь, с надеждой смотрел на нож в руке Барса.

— Я скажу, — выдохнул кочевник. — Я скажу…

— Ваша милость! — оглянувшись, сказал Барс Гартану. — Подойдите сюда. Вам будет интересно это услышать… Ваша милость! Ваша милость!

Гартан открыл глаза и снова торопливо их закрыл. Он бредит, понятное дело. Он упал там, в диких землях, и проклятое солнце вскипятило его мозги, уронило в душу безумие… И сейчас ему кажется, что он в замке. В своем замке. В своей спальне.

Окно напротив кровати — распахнуто.

Гартан медленно открыл глаза.

Его спальня, окно, облака, скользящие по небу. Перед кроватью стоит человек, Гартан сразу не смог рассмотреть его лица.

— Ваша милость! — снова повторил человек.

И голос его был незнаком. Высокий голос немолодого человека. Голос человека, умеющего быть и властным и вкрадчивым. Такие голоса Гартан слышал в столице, когда чиновники наперебой объясняли ему и Канте, как именно следует вести себя в присутствии императора.

— Я рад, ваша милость, что вы пришли в себя, — сказал неизвестный и приблизился к кровати.

Гартан его никогда прежде не видел. Лет шестидесяти на вид, лицо покрыто мельчайшими морщинами, тонкие усы соединяются с небольшой седой бородкой клинышком. Черная шелковая куртка расшита знаками императорского дома. На груди — золотой знак канцелярии.

— Советник Траспи к вашим услугам, — старик легко поклонился, коснувшись рукой носков своих туфель. — Император прислал меня и людей на помощь наместнику Последней Долины.

— Сколько… — Гартан откашлялся. — Сколько человек?

— Четыре сотни, — ответил советник. — Мы приехали за день до вашего чудесного появления. Я рад, что мне не пришлось даже временно возлагать на себя ваши полномочия…

— Мои полномочия? — Гартан оглянулся по сторонам. — А где моя жена? Где Канта?

— Ваша достойная супруга только что вышла во двор, чтобы отдать распоряжения по хозяйству. И я, простите, воспользовался этой возможностью, чтобы представиться вам… Ваша супруга никого не допускала сюда, я сам видел, как она ударила по лицу одну из своих девушек, когда та что-то крикнула под вашим окном. У вас очень заботливая супруга, господин наместник. И еще — очень преданные слуги. Ваш сотник… Кажется, его зовут Коготь, приказал выпороть троих из тех, кого я привел сюда. Они, видите ли, слишком шумели. И их выпороли, я не стал возражать. Хотя, конечно, это самоуправство со стороны сотника егерей…

— Я хочу встать, — сказал Гартан, шаря руками по одеялу. — Позовите кого-нибудь мне помочь…

— Извините, ваша милость, но госпожа Канта приказала убрать отсюда всю вашу одежду. И запретила под страхом смерти кому-либо приносить ее сюда без приказа госпожи, — советник улыбнулся. — И, знаете, оба ваших лекаря с ней согласились.

— Оба моих лекаря? — переспросил Гартан. — У меня нет…

— Теперь есть. Теперь, по милостивому приказу императора, у вас есть все, что должно быть у наместника. Парикмахер, портной, лекари, кузнец, повара… А еще церемониймейстер и два секретаря, не считая моей канцелярии…

— Какой канцелярии? — еще не до конца осознав услышанное, спросил Гартан.

— Моей, — снова поклонился советник. — Вы разве не знали, что наместники в провинциях занимаются всем, кроме налогов? А налоги, перепись населения, учет поступлений в казну — это забота советника и его канцелярия. То есть — вашего покорного слуги и моих людей.

— И вы уже ходили по деревням?..

— Нет, мы успели переночевать, потом привезли вас, и оказалось, что вы счастливо отделались лишь истощением и солнечными ожогами… мы все с нетерпением ожидаем вашего рассказа о спасении из плена кентавров и проведения церемонии Посвящения, — советник замолчал, чуть наклонив голову влево, словно прислушиваясь к чему-то. — Кажется, сейчас над моей бедной головой разразится буря. Похоже, приближается ее милость…

Распахнулась дверь — Гартан только сейчас сообразил, что в спальне появилась настоящая деревянная дверь вместо ковра, — и в спальню вбежала Канта.

— Да как вы посмели! — крикнула она, взглянув на старика и вскинув над головой руки, сжатые в кулаки. — Да я вас…

— Милая, — сказал Гартан и протянул руку к жене. — Я…

Канта бросилась к нему, обхватила за шею и стала целовать, бормоча что-то неразборчиво. Краем глаза Гартан увидел, как советник Траспи скользнул к выходу и исчез, осторожно прикрыв за собой дверь.

Прошло немного времени, и со двора донеслись радостные крики, свист и улюлюканье — советник объявил о том, что его милость проснулся.

— Я знала, — прошептала Канта. — Я знала, что ты вернешься… Коготь меня обманул, сказал, что поедет за тобой, а сам отправился к инквизитору… Признался, когда ты вернулся. Я поначалу хотела его убить собственными руками, но потом решила, что это не важно, что ты не мог пропасть или погибнуть… Тебя защищает моя любовь…

— Да, — шепнул Гартан. — Твоя любовь.

Он чуть не добавил «и моя злость», но вовремя спохватился. Он решил, что не станет рассказывать Канте о том, что открыл кочевник. И не расскажет ей о своем выборе. Он даже представить себе не мог, что скажет жена, узнав обо всем. Понимал только, что если она услышит правду, то никуда не уедет из Последней Долины. Ее можно попытаться только обмануть. Придумать очень важную причину, чтобы она уехала… Бежала.

— Что случилось? — спросила Канта встревоженно, почувствовав, как напрягся Гартан. — Тебе больно?

— Нет, — торопливо ответил наместник, проклиная себя за эту предательскую торопливость. — Я еще не очень… еще кружится голова, особенно в твоих объятиях…

Канта осторожно помогла Гартану опуститься на подушки. Поправила одеяло.

— Ты прикажи, чтобы мне принесли одежду, — попросил Гартан.

— Нет.

— Я прошу тебя, мне нельзя долго лежать… — Гартан взял руку Канты в свои пальцы. — Этот советник…

— Траспи, — со странным выражением сказала Канта.

— Да, Траспи… Он сказал, что прибыл проводить перепись и собирать налоги… У сирот и вдов… И ему наверняка все равно, что у них нет кормильцев и что если в этом году они найдут чем заплатить, то на следующий год ни заработать, ни посеять-собрать они не смогут… — Гартан замолчал, чтобы не сказать лишнего, чтобы не вырвалась страшная правда. — Его нужно как-то удержать… остановить…

— Я уже с ним разговаривала, — вздохнула Канта. — И Коготь говорил, даже Картас, как мне кажется, собрался что-то сказать. Представляешь? Наш невозмутимый капитан! Но у Траспи есть предписание и инструкции. И он сделает все, чтобы их выполнить. Он и его люди.

— Четыреста человек…

— Да, четыре сотни, — кивнула Канта. — Четыре сотни бездельников. Тебе прислали целый двор. Слуги и надсмотрщики. Представители гильдий — торговой, горной, строителей, кузнецов… Почти сотня девок, по сравнению с которыми мои безголовые девчонки — образец благочестия и благонравия. Несколько приехали уже беременными, подхватив деток где-то по дороге сюда… За двое суток пребывания здесь девки, кажется, переспали со всеми егерями и арбалетчиками, стали причиной десятка драк и сотни ссор… А еще три десятка обязательных пажей, присланных для выслуживания рыцарского звания ко двору одного из самых блестящих наместников империи…

— Прости, — не поверил собственным ушам Гартан. — К кому?

— К тебе. К одному из самых блестящих и самому перспективному… — улыбнулась печально Канта. — Советник ведь привез тебе личное послание от императора, подарки и, как намекнул Траспи, полный доспех Мантикоры. Полный, даже с поясом и шпорами. «Вы ведь знаете, какая это редкость и ценность — полный доспех Мантикоры», — произнесла неприятным голосом Канта, явно пытаясь подражать советнику. — И планируется церемония Посвящения, церемониймейстеры замучили меня и Картаса своими разговорами и требованиями… Коготь одного из них взял за грудки, выбил его спиной только что поставленную дверь и уехал к Броду, чтобы там навести порядок. Приезжал арбалетчик, ну тот, что в Драконьей Пустоши с коня упал… высокий такой, бестолковый… Впрочем, не важно. Так он сказал, что на тракте творится что-то невообразимое, люди толпами валят с востока на запад и с запада на восток. Появились какие-то торговцы, бродячие артисты. Ярмарка появилась у Брода, чтоб вы знали, господин наместник. Вот сотник и поехал разбираться и наводить порядок. И наемников поискать. Потому что помощи от императора ждать больше не приходится…

— Ну да, четыре сотни помощников… — Гартан вздохнул, глядя в потолок. — Где их селить?

— Это как раз — наименьшая проблема, — отмахнулась Канта. — Сейчас перед замком, за стеной, стоит табор — лагерем это не назовешь. Плотники вместе с егерями и арбалетчиками валят лес на дома…

— Где?

— В ближней роще, — сказала виновато Канта. — Я знаю, что местные роще чуть ли не поклонялись, но выбора-то нет… в палатках люди не перезимуют, нужны дома. И дрова нужно заготовить… Я приказала, чтобы не все рубили, выборочно. И чтобы нашли еще места, где есть строевой лес…

— Ты разбираешься даже в лесе?

— Ты забыл, что нашел меня в лесу неподалеку от деревни лесорубов? — Канта наклонилась и поцеловала мужа в висок. — Скажу тебе по секрету, когда в детстве я вела себя особенно хорошо, то мне разрешали поработать пилой. Вначале — лучковой, а потом, когда мне исполнилось десять лет, то и двуручной… Я умею готовить в котле на два десятка голодных мужиков, могу сварить любое зелье, могу приготовить съедобное блюдо из травы и листьев… Ты просто не знаешь, какое сокровище тогда подобрал на лесной дороге. И если ты к вечеру не восстановишь силы, чтобы исполнить свой супружеский долг, то я опою тебя хитрым отваром, от которого ты и сам всю ночь не уснешь и мне не позволишь…

Гартан улыбнулся помимо своей воли, притянул к себе жену, поцеловал в шею, рукой нащупал грудь, почувствовал, как напрягся у нее сосок…

— Нет-нет-нет… — торопливо отстранилась Канта, поправляя одежду. — Вечером, ваша милость, я буду к вашим услугам. Вы пока можете придумать, как именно вы хотели бы меня любить, в какой позе…

Канта засмеялась и увернулась от рук Гартана, вскочила и отбежала от кровати.

— А тебе еще можно? Ведь ты уже на четвертом месяце…

— Пусть мой господин не волнуется, его покорная жена будет с ним, на нем, под ним столько, сколько он захочет, и в любой срок. — Канта, придерживая края юбки, присела и церемонно поклонилась. — Все будет так, как вы захотите… И помните о том, что я почти ведьма, ваша милость. Если вы не захотите, то я сама все решу. Скоро будет обед, а пока вы отдыхайте и копите силы. Я очень-очень-очень-очень соскучилась по вам.

Канта, торжественно ступая, подошла к двери, по-девичьи хихикнула и выбежала из комнаты.

Гартан улыбнулся.

Не все так плохо. Не все. Что бы он делал без нее?

Улыбка сползла с лица.

И придется ее обмануть, чтобы заставить уехать. Увезти их будущего сына. Если будет нужно, обвинить Канту… пусть даже в измене, развестись и отправить в Ключи до рождения ребенка, до того момента, когда можно будет понять — похож он на Гартана или нет. Канта проклянет его… Проклянет, но останется живой. А здесь… Здесь она может и не выжить. Все в Последней Долине могут умереть еще до окончания зимы.

Кентавры хотели прорываться в Долину с боем. Гнедой предлагал перепрыгнуть невысокую стену крепости и погонять людишек в загоне, потом выпороть, ободрать до нитки и гнать перед собой до самого замка. Братья Гнедого, принимавшие участие в военном совете, мысль старшего поддержали и были разочарованы тем, что Барс приказал им заткнуться и решил вначале поговорить с воинами наместника.

Те, впрочем, не проявили особого желания ни общаться, ни, тем более, спорить и возражать.

Барс медленно подъехал к крепости, не требуя, чтобы кто-то выехал к нему навстречу. Заглянул внутрь, чуть приподнявшись на стременах, и сообщил о своем желании проехать в Долину.

Если житель Последней Долины, озвучил общее мнение десятник арбалетчиков, или даже два десятка жителей Долины решили вернуться домой, то почему бы им и не проехать мимо крепости? Они — подданные императора, наместник тут для того, чтобы их защищать… Наместник вообще сейчас ломает голову, где набрать людей в новое ополчение, а тут, что ни говори, два десятка крепких парней, конных, вооруженных, да еще и, похоже, приятелей целого табуна кентавров, гарцующих совсем рядом — руку протяни. А желающих протянуть руку в сторону зверолюдей среди двух десятков гарнизона крепостцы не было — ни среди егерей, ни среди арбалетчиков. И это был редчайший случай, когда мнение и тех, и других полностью совпадало.

— Значит, мы можем проехать? — уточнил Барс и получил подтверждение, мол, да, катись, делай что хочешь.

Барс помахал рукой кентаврам, прощаясь, но те остались на месте до тех пор, пока люди Барса не проехали мимо крепости.

— Не бойтесь! — крикнул Котенок, проезжая мимо крепости. — Они без разрешения брата не проедут. Можете спать и дальше… Пока кочевые вас не порежут. Они знаете как любят дозорных да сторожей резать?

Котенок придержал коня, явно намереваясь подробнее рассказать воинам наместника, что и как именно делают кочевники со сторожами и дозорными, но Барс молча хлестнул его плеткой по голенищу сапога.

Котенок засмеялся в ответ.

— Куда сейчас? — спросил он, когда невысокие стены крепости скрылись с глаз.

— В Семихатки, — ответил Барс. — Мать, наверное, уже вся извелась, где ее Котенок, жив ли, не промочил ли ноги…

— Обо мне-то она как раз и не печалится, знает, что меня так просто не убьешь, а вот ты… Когда нам сказали, что ты в Кустах раненый и полумертвый лежишь, вот тут она заголосила и меня чуть не коромыслом погнала за тобой. Я только приехал, только-только с Жука слез, а тут — мальчишка из той деревни прибежал. Так мама у меня ковшик с отваром прямо из рук выхватила. А потом не отходила от тебя, пока ты глаза не открыл…

Барс ничего не сказал, кивнул молча и пришпорил коня.

Он тогда очнулся дома, раны были заботливо перевязаны, деревенский травник наварил ему снадобья и приготовил лечебные повязки. Мать и сестры хлопотали рядом, а брат хоть и скрывал старательно свою тревогу, но таскал постоянно Барсу то дичь понежнее, то рыбу свежую из озера.

Немного окрепнув, Барс попытался разыскать старейшин, голосовавших на совете за битву, но никого не нашел. Кто-то, как Дарень из Моховки, скрылся в пещерах или лесу, а кто-то, такой же невезучий, как Старый Укор, попал в руки инквизитора, Черного Чудовища.

И погибли.

Странно, подумал тогда Барс, что инквизитор взялся именно за тех старейшин, к кому и у самого Барса накопилось очень много вопросов. Но если Черное Чудовище и узнало что-то важное от старейшин, то Барсу ничего не сообщило.

Нужно было выследить Дареня, можно было даже облаву устроить — два десятка дружинников вместе с Котенком вернулись от кентавров; но тут прилетела птица от Гнедого. И пришлось, все бросив, ехать в дикие земли. Потом идти к реке и дальше, к летним Стойбищам, чтобы своими глазами увидеть то, о чем рассказывали кентавры.

В общем, ничего хорошего Последнюю Долину не ожидало. Совсем. Даже если бы все ополчение не полегло у Брода, то и тогда нужно было бы устраивать нечто совсем уж безумное, чтобы упредить кочевых, отбить у них охоту нападать.

Был способ — Барс с Гнедым все обдумали, прикинули, потом рассказали вождям кланов. Те, поразмыслив, согласились, что все может получиться. И даже были готовы по старой памяти и ради трех четвертей возможной добычи принять участие. Оставался совсем пустяк — к Третьей Сестре, не позднее, собрать тысячи три конных воинов. Пусть даже легких… даже лучше легких.

Найти в Долине стольких конников было невозможно и до резни. Выходило, что требовалось всего лишь нанять войско. Найти для этого денег и придумать способ выгнать наемников из Долины после того, как нужда в них отпадет. То есть нужно было договариваться с наместником. У того могли быть деньги. А еще он мог властью императора приказать наемникам выполнить условия договора.

Барсу донесли, что наместник приказал раскопать все древние захоронения, обшарить все руины. Было объявлено всем жителям Последней Долины, что его милость требует принести все древности и магические предметы в замок. Люди поначалу особо не спешили, но потом надавил инквизитор, который ничего не предлагал взамен, а просто убивал слишком уж бережливых и непослушных. Кто-то из поселян понес опасные предметы в замок, кто-то стал прятать.

Оставалось убедить наместника. Его выманили, похитили, специально для него выпотрошили пленного кочевника — и все это только для того, чтобы услышать отказ.

Проклятый чистоплюй! С той ночи, когда Барс все рассказал наместнику, прошло уже несколько дней, но Барс никак не мог успокоиться и смириться с тем, что все может рухнуть из-за ерунды. Из-за чьего-то нежелания марать руки.

Да остались бы его руки чистыми, всю грязную работу Барс и так брал на себя — и временный договор с кочевыми, и его предательское нарушение. Подлость? Да — подлость! Но она может спасти тысячи жизней. Тысячи!

А ведь поначалу показалось, что наместник все понял правильно. Все понял и принял.

Мальчишка и в самом деле очень серьезно относился к тому бреду, что наместник должен защищать и опекать. Если бы все остальные наместники империи были такими чистыми и благородными… Пусть все были бы чистыми и благородными паладинами, а к ним в Последнюю Долину попал бы мерзавец, способный врать, обманывать, подличать… Так нет же, все вышло наоборот.

Выслушав, что именно ответил кочевник на вопросы Барса, наместник побледнел — даже в полумраке возле костров было заметно, как ярче проступили веснушки на щеках и носу Гартана, как пот выступил бисеринками на верхней губе и на висках…

Он не испугался — мальчишка и в самом деле умеет подавлять свой страх, — он ужаснулся, осознав, что, как бы ни старался, ни бился, ни строил планы, от него уже почти ничего не зависит.

Ровным счетом ничего.

Кочевники готовились давно. Уже три года от племени к племени, от стойбища к стойбищу носились посланцы, перевозились дары и переходили заложники. Готовились запасы провизии, стрел, веревок — а как же без веревок, ведь в Долине столько живого товара для торговли и обмена! То, что Долина осталась без защиты именно сейчас, перед самым нападением, не значило ровным счетом ничего. Кочевые снесли бы и ополчение, втоптали бы его в грязь только своим числом.

Тридцать тысяч конных воинов. Тридцать тысяч — и три тысячи ополченцев. Это два месяца назад — три тысячи. А сейчас… Барс, Котенок и два десятка молодых дружинников. Настолько молодых, что легко бросятся на кочевых, легко умрут… Но не остановят, нет, не остановят…

И чистоплюй-наместник со своими двумя сотнями ляжет смятой травой под копыта дикой конницы, и инквизитор со своими убийцами, даже если не выйдет на бой вместе со всеми, тоже умрет, куда бы ни спрятался.

В Последней Долине все решится дней за пять. Орды вломятся сюда, проглотят тех, кто попытается сопротивляться, а потом растекутся от деревни к деревне, от восточных скал до западных развалин…

Тех, кому повезет, кочевые просто убьют. Остальных — уведут. Кочевник, в ужасе перед страшной смертью, торопливо рассказывал, что шаманы увидели знамение об исполнении древних предсказаний — в общем, нес всякую чушь. Но было видно, что в эту чушь он искренне верит, и все кочевые верят и готовятся уже три года к будущей зиме, которая может стать последней зимой этого мира…

Шаманы уже подготавливают большую жертву. Три года они не убивают пленников, собирают их, охраняют до предначертанного дня, чтобы потом убить всех, выпустить реки крови, вырвать тысячи сердец, чтобы остановить гибель мира…

Когда кочевник стал рассказывать это по третьему разу, Барс исполнил свое обещание — вспорол брюхо пленному и оставил умирать у столба. Он не мог его отпустить быстро и безболезненно — кентавры не простили бы это даже Барсу, — и в то же время кочевник должен был осознать, увидеть, что Барс не солгал, что дал ему уйти в другую, счастливую жизнь…

И умер кочевник с улыбкой на окровавленных губах.

Барс, не дожидаясь его смерти, отвел наместника в сторону, чтобы никто не мог услышать их разговора.

Правильнее было подождать до утра — ночью нельзя делиться секретами, ночью кто угодно может подкрасться и подслушать, — но не было времени. И нужно было все объяснить мальчишке, пока еще тот не пришел в себя после услышанного. Пока еще ужас предстоящего мог заставить его принять план Барса.

Но не получилось.

Гартан, дослушав торопливый рассказ Барса, медленно покачал головой. Медленно, словно в забытьи, качнул ею из стороны в сторону, глядя в темноту невидящими, остекленевшими глазами.

— Нет, — сказал наместник. — Нет, никогда.

Он попятился от Барса, будто тот держал в руках оружие и собирался вонзить клинок в сердце Гартана из Ключей. Но споткнулся и упал, неловко дернув связанными спереди руками.

— Нет, нет, нет… — шептал наместник, когда его подняли и поставили на ноги. — Ты не можешь… если ты попытаешься, я тебя уничтожу… Я убью тебя, Барс из Последней Долины.

И столько ужаса, столько твердости и непреклонности было в голосе мальчишки, что Барс даже не попытался уговаривать или объяснять. Гартан все понял, это было ясно; именно то, что он все понял, и сделало его невосприимчивым к уговорам и доводам рассудка.

Барс махнул рукой, позвал Котенка и приказал развязать руки чистоплюю, отдать ему коня и дать воды на дорогу. Но и это сделать наместник не позволил.

Как только ему развязали руки, он оттолкнул тех, кто поддерживал его с боков, и упал на колени, закрыв лицо руками. А когда привели коня, нагруженного бурдюками с водой, Гартан встал и крикнул срывающимся голосом, глядя в лицо Барса:

— Я ничего у тебя не возьму! Ты взял меня в плен, перехитрил… Мне не нужны от тебя подачки. Я проиграл — забери моего коня! Гром достался тебе по праву сильного. И еще…

Гартан рванул на себе куртку, обрывая крючки, стянул ее с себя и бросил под ноги Барсу.

— И это — тоже твое! Забирай! Или отдай своим хвостатым приятелям… — Гартан оглянулся, задрал голову, пытаясь по звездам понять, в какой стороне Последняя Долина, потом повернулся и пошел, нетвердо ступая.

Барс окликнул его, просил не делать глупости, но Гартан шел и шел, не останавливаясь, а Барс ехал за ним верхом и вел за собой коня наместника. И рядом с ним ехали Котенок с дружинниками. И десятка три кентавров рысили рядом, споря, когда упадет двуногий, утром или поближе к полудню следующего дня.

Когда один из них, белый с черными бабками и с длинной гривой, предположил, что человек доберется до крепости, остальные долго смеялись, но постепенно смех прекратился. Гартан шел без остановки, без воды, даже не пытаясь прикрыть голову от солнца.

Рубаха на нем порвалась после нескольких падений, лицо покрылось волдырями, губы запеклись — он должен был упасть и умереть. Не упал и не умер. Не упал ни к утру, ни к вечеру следующего дня, ни к полудню еще одного — шел и шел, шел и шел…

Кентавры молчали. И люди молчали. Только уставшие кони недовольно фыркали. Приходилось останавливаться и поить их. Кентавры пили на ходу, на ходу ели — кентавры вообще много едят, им приходится наполнять лошадиные туловища через человеческий рот, а это не просто. Совсем не просто.

Котенок обмотал голову смоченной тряпкой, Барс ехал с непокрытой головой, для него стало делом чести хоть так не уступить изнеженному мальчишке в этом странном соревновании.

Когда Гартан упал, люди бросились к нему с облегчением, получили возможность спасти этого упрямца без его ведома, не преодолевая сопротивления. Никто даже не усомнился, что, останься у Гартана хоть капля силы, он бы не принял помощи, не сделал бы ни одного глотка.

Его посадили в седло Грома, привязали и сопроводили галопом почти до самой крепости, и, только убедившись, что Гартана заметили и бросились навстречу, дружинники и кентавры отъехали в степь.

Когда один из дружинников, Молчок, сказал что-то насмешливое в адрес наместника, Котенок молча одним ударом кулака выбил его из седла, и никто — ни люди, ни кентавры — не возмутились по этому поводу. Даже Молчок, поймав своего коня и сев в седло, пробормотал что-то вроде «извини».

Наместник был чистоплюем и дураком, но дураком и чистоплюем упрямым и сильным. А за это в диких землях уважали.

— Смотри, Барс!

Барс вскинулся, оглянулся вокруг — он задумался и перестал следить за дорогой.

Котенок указывал пальцем вперед, в сторону Плетней, небольшой, даже по меркам Последней Долины, деревеньки. Пять домов на берегу Пустого болота.

Жители Плетней, болотники, добывали в Пустом болоте почай-траву и зеленую глину, обменивали их на еду и одежду, охотились на уток и слыли среди соседей тугодумами и жмотами.

Над Плетнями поднимался столб дыма. И это не был дымовой сигнал — что-то горело.

Барс пустил коня рысью, потом перешел в галоп, дружинники растянулись в линию справа и слева от него.

Это было неправильно, так можно было напороться на засаду… даже не на засаду, а просто на расторопных стрелков, которые, услышав топот копыт, просто развернулись бы на звук и выстрелили. Шагов с пятидесяти по всаднику, несущемуся по прямой, промахнуться очень трудно. Два десятка… даже десяток лучников успели бы проредить отряд вдвое, пусть поразив не всадников, а лошадей, — но человек, упавший на землю на таком аллюре, мало чем отличается от раненого или ушибленного. Пятьдесят шагов, десяток лучников, по три стрелы…

Но Барсу повезло — инквизиторы не ждали нападения. За месяц странствий по Долине незваные гости уже привыкли, что селяне не сопротивляются. Они способны только убежать, но в последнее время они даже бежать не пытаются — ждут, когда люди Черного Чудовища обыщут дома и уведут на казнь тех, кого выберут.

Брат Фурриас все время напоминал об осторожности, говорил, что даже заяц, загнанный в угол, начинает отчаянно отбиваться, но каждодневная рутина, изо дня в день повторяющиеся действия — приехать в деревню, окружить, войти, обыскать, взять виноватых и наказать — все это неизбежно делало свое дело.

Воины и монахи не становились ленивыми, они становились небрежными. Особенно когда, как в этот день, сам брат Фурриас лишь мельком глянул на хижины и проехал мимо, к деревне за холмом, оставив троих монахов и десяток воинов собирать запретные вещи в безопасной деревне.

В одном брат Фурриас был прав — черной магии в Плетнях не было. Там были только жители, но это были болотники, не способные добровольно отдать из нажитого даже нитки.

По причине своего жмотства никто из мужчин болотников в ополчение не пошел. Поэтому, когда монахи в сопровождении воинов прошли по деревне, выкрикивая всех на сход, кроме стариков, детей и женщин, на поляну между домами пришли и восемь мужиков с топорами и рогатинами.

Монаху бы сообразить, что лучше уехать, предупредить брата-инквизитора, но он решил, что справится; да и мужики выглядели медлительными тугодумами, не особо опасными для опытных воинов… Может, так оно и было на самом деле, если бы монах, объявив приказ брата-инквизитора, не увидел на груди одной из женщин медальон со знаками Дракона. Он, не задумываясь, шагнул вперед, протянул руку и попытался опасный медальон сорвать.

И остался без руки.

Остальные инквизиторы даже не заметили, как младший болотник взмахнул топором, а монах сразу и не понял, что случилось. Его руку ошпарило будто кипятком, земля под ногами качнулась, небо, деревья, дома, люди — все вдруг завертелось вокруг. А кисть, кисть его правой руки лежала в грязи, не просыхавшей в деревне даже во время бесконечного зноя.

Осознав невосполнимую потерю, монах закричал, арбалетчик, не раздумывая, всадил болт в грудь младшего болотника, тот захрипел и упал навзничь. А вслед за ним, без звука, рухнул и арбалетчик с разрубленной головой — местные с детства учились метать топоры.

Закричали женщины болотников, но не побежали прочь, а бросились на пришельцев, выхватывая ножи и тесаки для рубки овощей. В Плетнях все были готовы отстаивать свое барахлишко.

Пока инквизиторы поняли, что опасность грозит отовсюду, еще трое воинов упало на землю — один убитый и двое раненых. И вот тут инквизиторы начали драться по-настоящему. Все-таки опыт в таких делах значит куда больше силы.

Дети болотников бросались под ноги инквизиторам, один раз у них даже получилось опрокинуть воина, и его добили женщины. После этого дети перестали быть детьми. Для инквизиторов все вокруг стали врагами — врагами покрупнее и помельче, но одинаково опасными.

Десятилетний мальчик зубами впился в ногу латника, под коленом, тот, не глядя, махнул мечом, а следующим ударом раскроил череп матери мальчишки, потом получил от его отца удар топором в предплечье, но устоял, увернулся от нового удара и проткнул мужику живот.

Те из болотников, кто уцелел, бросались порознь, не пытаясь ни поддержать друг друга, ни прикрыть, а опытные люди инквизитора стали плечом к плечу, так что шансов у болотников не осталось, даже призрачных.

Монах выкрикнул команду — и воины двинулись вперед, отражая и нанося удары. Схватка могла продолжаться, самое большее, еще несколько мгновений — как бы яростно ни бросались жители Плетней, но простые селяне не могли долго выстоять перед строем опытных воинов. Не могли…

Раздался женский вопль. И все разом замерли, словно их поразило громом. Женщина кричала протяжно и отчаянно, ее голос перекрыл все выкрики сражающихся и стоны умирающих. Это был крик нестерпимой боли, какую сталью причинить невозможно.

Люди оглянулись на вопль — женщина, не переставая кричать, медленно опускалась на колени. Ее лицо было залито чем-то зеленым. Полупрозрачные зеленые капли сползали по шее и рукам, оставляя за собой багровые полосы.

Женщина запрокинула голову, упала на спину. Она уже не кричала, зеленая вязкая жижа пузырилась на ее губах, тело дрожало, его била крупная дрожь. А сзади, со стороны Пустого болота, хлюпая и раскачиваясь из стороны в сторону, к умирающей медленно приближалась зеленоватая туша, похожая на улитку без ракушки, — громадная, в половину человеческого роста высотой. И на земле за ней оставался блестящий, липкий на вид, след.

— Слизень, — прохрипел болотник, забрызганный кровью. — Откуда, мать его так?

Несчастная еще билась в агонии, когда слизень медленно стал пожирать ее тело, издавая утробные звуки.

— Калина! — закричал молодой парень с рогатиной в руках и бросился к слизню. — Калина…

Лезвие вошло чудовищу в бок, рассекло вздрагивающую плоть. На землю, на откинутую руку женщины потекла слизь, болотник рванул рогатину в сторону, раздирая слизня, но тот, казалось, ничего не почувствовал и не замечал ничего, кроме тела, которое пожирал.

Щелкнула тетива арбалета, болт ударил в слизня, вошел по самое оперение и завяз в полупрозрачном теле. Монах отдал новую команду, и еще два уцелевших арбалетчика выпустили болты в чудовище.

Не переставая звать жену, молодой болотник кромсал тушу, клочья летели в стороны, но слизень все еще жил. К нему бросились остальные жители.

Слизня окружили. Вздымались топоры и рогатины, что-то кричали женщины, визжали дети, монах приказал зарядить арбалеты и не лезть в кашу. Монаху уже приходилось встречаться с ядовитыми слизнями: он видел, как почти пять десятков кольчужных воинов сражались с десятком слизней, и помнил, что пережили эту схватку всего девять человек, те, кому повезло — яд либо не попал на них, либо они успели сбросить с себя доспехи, пока ядовитые зеленые капли разъедали металл.

Слизни не живут в одиночку, они образуют семьи и семьями же охотятся. Не меньше пары, не более… Болтали о семьях в сотню слизней.

Инквизиторы подобрали четверых раненых и оттащили их к своей повозке, стоявшей у крайнего дома. Правильнее всего было бы уходить, пока не появились другие слизни. Но брат Фурриас неоднократно говорил, что инквизиторы — не убийцы, а защитники. И наказывал тех, кто уклонялся от боя.

Осторожно положив раненых на повозку, инквизиторы вернулись к месту сражения. И, как оказалось, вовремя. Болотники, все еще убивавшие слизня, не заметили, что от болота к ним приблизились еще две лоснящиеся туши.

Монах приказал протрубить в рог, но болотники не обратили на хриплые звуки никакого внимания. Слизень выплевывал яд на десяток шагов, это знали все в отряде инквизиторов и прекрасно понимали, что еще немного — и яд обрушится на жителей Плетней.

— Огонь… — сказал монах, озираясь. — Огонь!

Один из арбалетчиков подбежал к ближайшему дому, несколько раз торопливо ударил кресалом над пучком пересохшей соломы, который выдернул из крыши. Пучок загорелся, арбалетчик быстро раздул пламя и сунул его под крышу. Огня нужно было много, а времени разводить костер — не было. Соломенная крыша вспыхнула, высокое пламя, обрамленное черным дымом, взметнулось над домом.

Инквизиторы бросились к нему, хватая палки, выдергивая солому из крыш соседних домов и наскоро скручивая из соломы подобие факелов.

— Быстрее! — крикнул монах-командир.

Слизни подползали все ближе.

— Прикрывайтесь плащами! — приказал монах, сорвал плащ с себя, намотал его край на левую руку и бросился к слизню, держа факел в правой руке. Раз или два он выглянул из-за плаща, рискуя получить ядовитый плевок прямо в лицо.

Слизень плюнул, когда противнику до него оставалось пять шагов. Монах почувствовал удар по ткани плаща, прыгнул вперед и ткнул факелом в блестящий на солнце бок слизня.

Раздался звук, похожий на хлопок, факел зашипел, но не погас; монах ударил горящей соломой снова, слизень, кажется, завизжал — из-за криков монах не разобрал. Солома прогорела, нужно было отходить.

На плаще появилась дыра, края которой быстро чернели и отпадали, рассыпаясь в пыль. Монах побежал, отшвырнув плащ в сторону. Мимо него пролетели два горящих болта; латник, прикрываясь сорванной с дома дверью, медленно шел вперед, размахивая граблями с намотанной на них горящей соломой…

Наконец слизней заметили и болотники.

Снова закричали женщины, но на этот раз от ужаса. Болотники попятились прочь, увидели горящий дом и воинов, с огнем атакующих слизней. Объяснять ничего не пришлось: женщины и дети бросились делать факелы, а мужики стали рвать из плетней колья.

— Десяток слизней, — прохрипел старший болотник, ударив монаха рукой по плечу. — Десяток!

— Они тут у вас… — монах перевел дыхание. — Их тут у вас много?

— Какого… Болото потому и называется Пустое, что нету ничего…

Горящие стрелы пригвоздили одного из слизней к земле — полупрозрачное тело извивалось, но с места не двинулось.

— Мой дед говорил, что при его деде вывели последнего… — Болотник вытер с лица кровь, сплюнул. — Откуда они взялись…

— У меня всего три арбалетчика, — сказал монах. — Пока арбалеты взведут… Не остановим мы слизней…

— Не догонят… — отмахнулся Болотник. — Не…

Один из болотников, что лежали на земле после схватки, вдруг приподнялся, что-то крикнул, наверное, звал на помощь, но никто ничего сделать не успел — туша слизня навалилась на раненого сверху.

— Меньшак… — протянул болотник, оглянулся и бросился вперед как раз вовремя, чтобы перехватить молодую женщину. — Не поможешь, дура, стой… Стой, я тебе говорю!

Болотник ударил молодку и отшвырнул ее к селянам:

— Не отпускать дуру!

— Слизни! — закричал кто-то сзади.

Монах вначале хотел оборвать кричавшего, но, оглянувшись на крик, понял, что все еще хуже, чем ему казалось. Слизни каким-то образом окружили людей. Безмозглые твари сообразили, как можно устроить засаду и захватить всех.

— К горящему дому! — срывающимся от напряжения голосом крикнул монах. — К дому!

Пора прорываться — это понятно. Пока не поздно — нужно вырываться из обреченной деревни, но для этого придется приблизиться к слизням, как-то укрыться от яда и проскочить мимо них. Как?

— Стреляйте в тех, что на улице, — приказал монах арбалетчикам. — По одной горящей стреле в тушу.

Воины торопливо крутили вороты на арбалетах.

— Быстрее, — попросил монах. — Быстрее…

Времени уже не было. Более трех десятков слизней вместе с уже убитыми насчитал монах — десяток со стороны болота и восемнадцать монстров между домами. И сколько их там еще…

Арбалетчики выстрелили — два болта пронзили двух слизней, а третий ударился в пересохшую землю и рикошетом ушел в стену дома.

— Слышь, мужик, — монах толкнул старшего болотника. — Ты своих собирай до кучи… Мои еще нескольких слизней убьют — будем прорываться. Если кто упадет, не останавливаться, не подбирать, иначе все там останемся… Понятно?

— Чего там — понятно, — кивнул болотник. — Как скажешь, так побежим. А уж кто добежит… Только вот…

— Что?

— В домах грудняки остались. Семеро. Вышли-то мы потолковать, а вон как получилось…

Монах выдохнул.

— В каких домах?

— А во-он в тех… — указал пальцем старший болотник. — Возле них как раз слизни сейчас и ползут. С детьми девчонки две… Вроде не совсем дуры, не должны прямо сейчас выскочить, но если мы побежим, то…

— Они не уйдут, — сказал монах.

— Оно вообще и не так чтобы страшно — новых сделаем, если что… И так вон, спасибо вам, скольких наших положили… — Болотник высморкался, зажав одну ноздрю. — Ты уж не обижайся, но ежели выберемся, то я тебя найду все равно. Найду и убью. Сегодня не трону, а с завтрева и начну…

— Хорошо, — кивнул монах. — Договорились. Так, значит, детей забирать не будете?

Болотник пожал плечами, но ответить не успел — десятка два стрел обрушились на улицу, с влажным шлепком вонзаясь в слизняков и сухо ударяясь о землю.

И снова — дождь стрел. И снова. И снова.

Слизни между домов теперь походили на ежей и больше не шевелились. Мимо них торопливо пробежали дружинники Барса, прикрыли уцелевших людей от слизней, ползших со стороны болота.

— Огнем, — сказал монах Барсу, опознав в нем старшего по знаку на груди. — Стрелы зажгите.

— Огнем! — крикнул своим Барс. — Зажечь стрелы!

Жители Плетней принесли дружинникам солому и огонь.

Они перебили почти всех слизней, когда в деревню вошел отряд инквизиторов.

— Такие дела, — сказал Барс, когда со слизнями было покончено. — Значит, управились…

— Управились, — подтвердил болотник. — Значит, спасибо, конечно, но…

— Я помню, — махнул рукой монах, успевший все объяснить брату Фурриасу. — С завтрашнего дня ты меня будешь убивать.

— Да, — кивнул болотник и пошел было к своим помогать собирать мертвых — некоторых приходилось вытаскивать из-под туш убитых слизней.

— Подожди, — окликнул его брат Фурриас.

— Чего?

— Ты вот этого случайно не знаешь?

Два воина подвели мужика средних лет в добротной одежде и крепких сапогах. Мужик затравленно озирался и шмыгал носом.

— Вот этого?.. — переспросил старший болотник. — Как же, знаю. Третьего дня у нас гостевал. Торговый человек. Пришел ближе к полудню, выставился, как положено, угощение принял, подарки старшим сделал. Хотел почай-траву у нас покупать. И даже купил на пробу мешок… Заплатил хорошо. Переночевал и вчера ушел. А что?

— Вчера… — брат Фурриас повернулся к купцу.

Тот попытался рассмотреть под капюшоном лицо инквизитора, не смог, побледнел и дернулся, отстраняясь.

— Сколько времени проходит от момента, как слизень появляется из икры, до того, как он достигает такого размера? — Фурриас указал рукой на мертвого слизня.

Мужик гулко сглотнул, но не ответил.

— Он управлял слизнями, — проскрежетал Фурриас. — Я его заметил неподалеку, приказал схватить на всякий случай. А в сумке у него оказались склянки с икрой слизней. Он — монстролог. И он каким-то образом смог вырастить за одни сутки этих тварей. Никто не хочет узнать подробности?

— Я бы поинтересовался, — прищурился Барс. — Ты ему сам жилы мотать станешь или мне позволишь?

— На вопросы палачей Ордена отвечают все. — Фурриас жестом подозвал служку и шепотом отдал ему приказ.

— У меня тоже не молчат, — недобро усмехнулся Барс, рассматривая побелевшее лицо монстролога. — Предлагаю так: до полудня твои с ним работают, после полудня — я.

— Хорошо, — брат Фурриас внимательно посмотрел на Барса.

— Что-то на мне увидел? — поинтересовался Барс.

— А ты должен был умереть на кресте.

— Хочешь попробовать вкопать новый? — Барс как бы невзначай тронул кинжал за поясом.

— Нет. Если ты остался жив, значит, так было угодно…

— Кому? — быстро спросил Барс.

— А это я у тебя узнаю как-нибудь, — проскрежетал инквизитор.

— На вопросы палачей Ордена отвечают все?

— Ты меня правильно понял.

— Не сегодня, — сказал Барс.

— Не сегодня, — согласился инквизитор. — Сегодня мы узнаем, кто послал монстролога и какие болота он успел заразить.

— Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу? — Барс обошел пойманного мужика.

— Чего? — спросил, подыгрывая, брат Фурриас.

— Чтобы эта тварь допрос твоих палачей выдержала. Чтобы я мог из него все вынуть своими руками, жилка за жилкой… жилка за жилкой… Это ж он от Порога сюда добрался, а там еще есть болота… нужно людей предупредить, пока ему язык развяжем. Пусть осторожно живут. Очень осторожно… — Барс обернулся, его глаза встретились с глазами Котенка. — Ты все понял, братан?

— Все. — Котенок, который на самом деле очень хотел попросить, чтобы именно ему брат позволил допрашивать пришлого мужика, спорить не стал, кликнул двоих дружинников и, вскочив на коня, исчез за домами.

Подошел палач с кожаной сумкой, в которой что-то металлически позвякивало.

— Огонь есть, — проскрежетал брат Фурриас. — Можем приступать.

— Ты смотри, тварь, не поддавайся сразу, — Барс похлопал монстролога по плечу. — Дождись меня…

Тот заговорил сразу, не дожидаясь начала пытки; говорил быстро, повторяясь, торопился, надеялся, что до металлических крючьев, которые медленно раскладывал на сумке палач, дело не дойдет. Но он забыл, что добровольное признание в инквизиции всегда проверяется пыткой.

Пытка закончилась к вечеру, когда солнце уже ушло за горы и сумрак выполз из щелей, в которых прятался весь день.

— Значит, — сказал брат Фурриас Барсу, — настало время мне познакомиться с наместником. Мальчику пора узнать, что жизнь не так проста, как кажется…

— А не боишься, что он тебя того… — Барс сделал движение рукой, будто захлестывал у себя на шее петлю. — Бывали, знаешь, случаи…

— Не боюсь, — ответил инквизитор. — Все мы в руках Светлого…

— Ты не подумай, что я о тебе беспокоюсь… — внимательно глядя в темноту под капюшоном инквизитора, сказал Барс. — Если наместник тебя прикажет убить — ты перестанешь людей Долины изводить, Черное Чудовище. Если из замка живым уйдешь — я тебя все равно остановлю, ты так и знай, Черный.

— Буду знать.

— Вот-вот… А лучше просто уйди из Долины, я ведь слов на ветер не бросаю…

— Ты сможешь приказать стреле в полете изменить направление или вернуться? — в страшном, скрежещущем и дребезжащем голосе брата Фурриаса прозвучало даже что-то вроде насмешки. — Я буду делать то, что должен. А ты… и наместник, и сотник Коготь — можете делать то, что хотите… И…

— Ладно, — перебил его Барс. — Езжай. Разговор все равно дурацкий получился. По дороге туда, в замок, я тебя не трону. И по дороге из замка к Порогу и до тракта — тоже не трону. А вот если ты пойдешь назад, да еще, упаси тебя Светлый, снова в деревни вернешься — жди от меня подарка. Я не рыцарь, сам понимаешь, так что вызова не пошлю…

— Да я и не приму. Братья-инквизиторы в поединках не участвуют.

— Тем более. Так что жди стрелу, яму-ловушку, яд в чашке…

— А ты думаешь, чем я всю жизнь занимаюсь? — спросил брат Фурриас и захохотал, будто лезвием по стеклу кто провел.

Своих мертвецов инквизиторы увезли с собой.

Люди Барса проследили, что отряд разделился — сам Фурриас с палачом и десятком воинов конными уехали в сторону замка, а остальные ушли к горам. Когда один из дружинников двинулся было следом за обозом инквизиторов, из-за дерева вылетела стрела с черным оперением и ударилась в землю возле ног дружинника, ясно давая понять, что соглядатаев инквизиторы не потерпят.

Ну и ладно, решил Барс. В конце концов, главное — срубить голову Черному Чудовищу. А откуда он будет ехать — Брасу точно известно. Отсюда до замка — двое суток езды. И от замка сюда, понятное дело, столько же. Будет время и подготовиться, и перехватить.

Времени хватит.

Если бы Барс сказал это наместнику, тот вряд ли бы с ним согласился. Наверняка не согласился, посмотрел бы в глаза изумленно или даже засмеялся прямо в лицо.

Время? Планы на год вперед?

Гартан еле сдерживался, когда советник Траспи, обсуждая подробности торжественной церемонии, пустился в рассуждения о блестящем… нет — фантастическом будущем его милости наместника Последней Долины. Через год, сказал Траспи, когда император Запада будет окончательно повержен, лучших из лучших призовет к себе император Востока и наградит каждого по заслугам его.

И, насколько знал Траспи, Гартан будет награжден одним из первых. Вообще, сказал советник Траспи, нужно провести церемонию поскорее, можно даже сегодня вечером. Сразу после захода солнца.

— В принципе ведь все готово, — сказал Траспи, перебирая суетливыми пальцами цепь на груди. — С капитаном Картасом все обсуждено, и со своими людьми тот все уже подготовил…

Вальяжный кивок в сторону капитана и ответный кивок Картаса — сухой и четкий.

— И повара уже трудятся на кухне, — продолжил Траспи. — Как только я убедился, что вы уже проснулись и можете ходить, то сразу же отдал распоряжение… И госпожа Канта не возражала…

Траспи встал со стула и поклонился Канте, а та, вопреки ожиданию Гартана, не возразила, не сказала, что ее супруг нуждается в отдыхе, а лишь спокойно улыбнулась. Даже не спокойно — Гартан задумался, подбирая правильное слово — кротко. Именно — кротко.

Значит, церемония состоится, обреченно понял Гартан, и у него нет никакой возможности уклониться от нелепого действа.

Пришлось терпеть, когда Канта помогала ему надеть неудобную праздничную одежду, привезенную Траспи из столицы. Терпеть, проходя мимо строя арбалетчиков в начищенных кирасах и шлемах. Терпеть радостные крики обитателей замка, когда советник зачитал торжественным тоном письмо императора, делая многозначительные паузы после каждой фразы.

Оказалось, что даже музыкантов прихватил с собой советник Траспи, и оркестр в меру сил принялся услаждать слух участников пира. Столы были накрыты во дворе, к блюдам подавали вино, привезенное из столицы, местные пиво и мед.

Факелы горели ровно, ветра не было. И жарко не было, камни двора и стен, казалось, не нагрелись за день на безумном солнце, поскольку источали прохладу.

Траспи сел по правую руку от наместника, Канта сидела слева. Картас устроился почти в самом конце стола, а напротив Гартана находились представители гильдий. Рудокоп просил передать ему право на разработку местных рудников, кузнец сулился наладить производство хорошего оружия.

— Местные просто ничего не смыслят в стали, — сказал невысокий, коренастый оружейник. — Вы только дайте приказ да разрешите, так мы мигом все устроим…

— А мы, — подхватил дородный представитель гильдии торговцев, — и руду продадим, и готовое оружие… И красное дерево, которого тут полно, и травы-снадобья — и года не пройдет… ну самое большее — полтора, как потечет богатство в Последнюю Долину, как есть потечет.

Гартан даже не запомнил их имен. Они так и остались для него рудокопом, кузнецом и торговцем. Какой смысл запоминать имена тех, кто умрет еще до окончания года. Они строят планы, они уже предвкушают барыши и прикидывают, где будут ставить дома и лавки… Они уже успели пожаловаться на какого-то Свечкаря, который ярмарку устроил и денежки у людей собирает, а в казну его милости ничего не отдает…

А его милость пил вино, осушая кубок за кубком, а оно не действовало, вливалось в него, словно вода. Даже советник Траспи заметил, что господин наместник не слишком заинтересован застольной беседой.

— Светлый! — вскричал советник, демонстративно хлопнув себя по лбу. — Как я мог забыть?!

Советник вскочил из-за стола и почти бегом бросился в донжон, взбежал по ступеням и исчез внутри. И тут же вынырнул обратно.

Только теперь в его движениях не было торопливости и суеты. Советник шел медленно и торжественно. За ним следовали писари из его канцелярии.

Процессия обошла столы так, чтобы все, сидевшие за ними, могли увидеть, что писари несли на руках. Это и вправду было редкостным зрелищем — полный доспех Мантикоры. Знающие люди говорили, что по своей цене этот доспех равен одной большой провинции. Или даже двум средним.

— Гартан из рода Ключей! — провозгласил советник, приблизившись к наместнику.

Тот встал, пошатываясь. Канта быстро встала рядом с ним, поддерживая супруга под руку. Вскочили все, сидевшие за столами.

— Император повелел передать доспех, несколько столетий хранившийся в его сокровищнице, достойнейшему представителю древнего рода… одному из величайших героев наших дней… — голос Траспи дрожал, будто советник и вправду был искренне потрясен той честью, которая была оказана ему, простому чиновнику.

Он стал посланцем самого императора к наместнику, к самому наместнику, герою из героев, рыцарю из рыцарей…

Гартан икнул, покачнулся.

— Я… — выдавил, наконец, юноша, — я п-потрясен… Я не могу придумать, как отплачу императору, Благосклонному и Сокрушительному… за честь… и это… еще за доверие…

Гартан протянул руку, похлопал по плечу советника.

— И тебе спасибо, советник Траспи… За все спасибо, хоть ты и…

Канта что-то прошептала, мило улыбаясь советнику, Гартан удивленно посмотрел на нее.

— И ладно… — пробормотал Гартан. — И пожалуйста… А я пойду, наверное, спать… А вы тут веселитесь…

Гартан медленно двинулся к донжону. Остановился возле доспехов.

— А Мантикору вы того… несите за мной… Все-таки подарок Благосклонного и Сокрушительного, а не хвост собачий… И ты, советник, за мной! За мной! Ты ведь поболтать хотел, вот и поговорим… Дай мне руку, Траспи! — Гартан схватил советника за плечо. — А моя супруга, благородная Канта, проследит тут, чтобы никто ни в чем не испытывал нужды…

Подождав, когда советник выйдет из башни, Канта быстро поднялась в спальню — Гартан был трезв. Он стоял перед открытым окном и, казалось, что-то рассматривал в ночном небе. Или пытался прочитать что-то по звездам.

— Что случилось? — тихо спросила Канта, обнимая мужа.

— Все хорошо, — ответил Гартан безжизненным голосом. — Все — прекрасно. Я — обладатель доспеха Мантикоры. И еще я рыцарь из рыцарей и герой из героев… Правда, здорово?

— Что тебе сказал Траспи?

— Траспи? Этот замечательный старик? Он перед самой церемонией просил меня о беседе с глазу на глаз, вот я его и пригласил. Поговорили…

— О чем?

— О жизни, — сказал Гартан. — Бессмертии… Представляешь? Мне было предложено бессмертие. Из рук императора Востока. Я ведь герой из героев… Вот мне и было предложено стать одним из героев императора — предводителем Пятой армии императора Востока…

— Это же прекрасно! — прошептала Канта. — Это же…

— Я сказал — нет.

— Что? — Канта привстала на цыпочки и заглянула в глаза мужа. — Как это — нет?

— Вот так… — Гартан развел руками. — Просто — нет! Стать героем, это значит потерять тебя… А я не хочу тебя терять. Понимаешь?

— Ты меня не потеряешь, — серьезно сказала Канта.

— Только вместе с жизнью, — прошептал Гартан. — Только вместе с жизнью.

Глава 7

Время шло быстро. Казалось, только вчера Гартан впервые вошел в замок — в свой замок. Ну не вчера, а несколько дней назад. Совсем недавно.

Казалось. Только казалось.

В небе плыли Две Сестры, вернувшиеся из путешествия в никуда. Гартан осторожно, чтобы не разбудить Канту, встал с кровати и подошел к окну. По ночам уже было прохладно, приходилось закрывать ставни.

На стене горели факелы и прохаживались часовые, рыжие огни отражались в начищенных доспехах воинов — Картас строго спрашивал с гарнизона за небрежность и неряшливость.

До зимы осталось совсем немного времени. Совсем немного. Гартан оглянулся на кровать, но Канту не увидел — было темно, свет факелов не проникал в спальню. Он так и не придумал повода отправить жену в Ключи. Уговорить — не получилось, а обвинить в измене, как думал поначалу, — просто не смог. Язык не повернулся.

Живот Канты округлился, походка стала другой, тяжелее, но усидеть на месте Канта все равно не могла, с самого утра начинала она обход замка, потом садилась в повозку и ехала в ближайшие к замку деревни и поселки. Гартан попытался запретить эти поездки, но Канта настояла.

— У всех есть обязанности, — сказала Канта. — И у меня тоже. Женщины доверяют мне и говорят куда больше, чем тебе и твоим людям. Это ведь я узнала, что в Долине появился бродячий маг. Ведь я?

— Ты, — подтвердил Гартан.

— И про василиска в дальнем лесу — тоже я.

— Ты.

— Вот и получается, что я должна бывать в поселках. И мне нравится возиться с детьми, помогать женщинам в родах…

— Я все это понимаю, но если вдруг…

— Не может быть ничего такого, — улыбнулась Канта. — Я ведь осторожная, ты же знаешь.

— И еще — ведьма, — кивнул Гартан.

— И ведьма!

Гартан сдался, но приставил к жене охрану — десяток воинов, не считая пажей, приехавших с советником Траспи и поголовно влюбленных в супругу наместника. Восторженные мальчишки даже умудрились устроить два поединка, в результате одного четырнадцатилетний воздыхатель получил порез на руке, а оба участника второго были тщательно выпороты в назидание остальным.

Часовой на стене замка крикнул, ему ответил страж со двора. Канта вздохнула, но не проснулась. Все это: перекличка часовых, громкие голоса дозорных, уезжающих из замка или возвращающихся в него, крики женщин, принесших в замок свежую зелень, молоко, яйца и только что выпеченный хлеб — все это стало привычным незаметным шумом.

Гартан оделся, вышел из спальни, осторожно переступив через пажа — мальчишки каждую ночь несли службу возле порога опочивальни дамы их сердца и строго следили за очередностью. Поначалу наместник хотел запретить это — из их спальни звуки могли доноситься разные; но Канта посоветовала завесить дверь ковром, и пажи могли нести службу, не рискуя ни своим душевным спокойствием, ни юношескими иллюзиями.

В донжоне было тихо. Снизу, от входа, тускло светила лампа, распространяя запах горелого конопляного масла, Гартан поколебался мгновение, потом медленно, стараясь ступать бесшумно, пошел наверх, хотя больше всего сейчас хотел бы спуститься в подвал.

И, возможно, должен был спуститься в подвал, но не мог найти в себе силы.

Много чего произошло в Последней Долине со времени церемонии и страшного предложения советника Траспи. Вернее, предложение исходило от императора, советник его только передал, но менее страшным от этого предложение не становилось.

Бессмертие.

Гартан по пути в Последнюю Долину несколько раз видел предводителя Третьей армии императора Востока. Но если бы Гартана попросили сейчас описать его, то ничего бы не получилось. Высокий? Да, наверное… Могучий? Скорее всего… И ощущение ужаса, нечеловеческой силы, окружавшее героя.

Стать таким же? Перестать быть человеком?

Нет. Никогда. Как бы его ни уговаривала Канта, Гартан никогда не согласится на это. Никогда.

Гартан поднялся по каменным ступеням на самый верхний этаж донжона, подошел к люку, закрытому дубовой крышкой, уперся руками. Крышка люка медленно поднялась, Гартан напрягся и опрокинул ее. Гулкий удар окованного дерева по камню пронесся до первого этажа донжона.

— Кто? — спросил из темноты дозорный.

— Я, — ответил Гартан.

— Ваша милость… — дозорный бросился к люку. — Вы бы постучали, а я бы открыл…

— Зачем? Думаешь, я слабее тебя? — Гартан преодолел последние ступени и поднялся на площадку.

— Ну что вы, ваша милость… — замялся дозорный егерь. — Как можно… Вы…

— Я, — оборвал Гартан егеря и подошел к ограждению. — Как ночь идет?

— Ну… Идет, — сказал егерь. — На востоке что-то полыхнуло раза два, но не пожар… Может, снова какой-то маг огненными шарами балуется… Или зверя какого отгоняет…

— Или убивает кого-нибудь, — сказал Гартан, пытаясь хоть что-то разглядеть на востоке Долины.

Темнота.

Лишь несколько огоньков светилось в той стороне — люди стали уходить с востока, их вытесняли невесть откуда взявшиеся чудовища. Зато пришлые маги и чародеи, похоже, стали чувствовать себя там как дома. И даже, не таясь, ночью пользовались огненной магией.

Куда смотрит инквизиция? Брат Фурриас совсем уже…

Гартан передернул плечами, словно что-то холодное коснулось его спины.

Брата Фурриаса за все время он видел трижды, первый раз через день после церемонии…

Гартан поймал себя на том, что вся жизнь у него теперь делится на «до церемонии» и «после». И это было, наверное, неправильно. Правильнее было бы делить «до того, как он узнал о нашествии» и «после того, как узнал», но ничего с собой Гартан поделать не мог.

Через день после церемонии к замку приехал сам брат-инквизитор. Но внутрь въезжать не стал.

Гартан поначалу решил — инквизитор не доверяет ему, боится, что его обратно не выпустят, но брат Фурриас, когда наместник сам выехал без сопровождения к нему навстречу, сказал, что предпочитает не входить в здания, настолько пропитанные черной магией.

Инквизитор сидел на коне неподвижно, как изваяние. И конь его стоял неподвижно, не переступая с ноги на ногу и даже не отгоняя хвостом налетевших мух.

— Я храню в замке найденные в Долине артефакты, — сказал Гартан, надеясь, что это не было похоже на оправдание.

— Тогда я вынужден вас огорчить: среди них есть отмеченные Хаосом, — произнес Фурриас.

Услышав его голос, Гартан поначалу решил, что инквизитор говорит так специально, чтобы пугать собеседника.

— Хаос? — переспросил юноша.

Фурриас не ответил.

— Я в ближайшее время вывезу артефакты… Как только найду покупателей… — и снова возникло чувство, будто наместник оправдывается перед инквизитором, такое неприятное, что Гартан поморщился, словно от боли.

— Ваша милость стали торговать смертью? Вы хотите открыть Хаосу путь в этот мир?

— Я хочу продать старье, чтобы нанять воинов… Мне нужно защищать Долину…

— Нам нужно защищать мир, — сказал брат-инквизитор. — Весь этот мир. И не от кочевников или монстров, а от Хаоса. Только это имеет смысл.

— Ты, брат-инквизитор, хочешь войти в замок, чтобы отобрать опасные вещи? — с несколько преувеличенной иронией спросил Гартан, почти не угрожая и не намекая на трусость инквизитора.

— Я подумаю, — каркнул брат Фурриас.

— Тебе придется думать очень быстро, я не стану повторять свое предложение.

Гартан оглянулся на замок — между зубцов мелькали заинтересованные лица, всем хотелось взглянуть на страшного инквизитора.

— Нам всем придется думать очень быстро, — ответил инквизитор. — Я приехал, чтобы предупредить тебя.

Фурриас рассказал о том, что произошло в Плетнях. И о том, что открыл под пытками монстролог, который на самом деле был не монстрологом, а слепым орудием чьей-то воли. Бедняга и сам толком не знал, чьей именно.

Какой-то господин из богатых предложил бродяге заработать. Его переодели, научили обращаться с икрой слизней и управлять монстрами, когда те вырастут. И объяснили, куда идти и что делать.

Он и делал. Правда, ему не повезло, успел он заразить только одно болото. И тут же отправил весь выводок ядовитых слизней на охоту. Не повезло ему, а людям Последней Долины — повезло. Наверное. И только в этот раз.

Ведь понятно, что таких мерзавцев можно присылать десятками. И это значило, что следует проверять каждого входящего в Долину, значило, что Порог нужно охранять тщательно. Если уже не поздно.

— Я не знаю, против кого направлены эти действия, — сказал в заключение инквизитор. — Или кто-то просто хочет уничтожить Последнюю Долину… Или пытается не допустить, чтобы Долина и дальше оставалась имперской провинцией… Или даже кто-то замыслил нечто против вас лично, ваша милость. Этого я пока не выяснил. Пока. Но, полагаю, вам стоит иметь все это в виду и быть начеку. В общем, это все, что я хотел вам сказать.

Гартан выслушал молча, не перебивая. Потом, когда инквизитор замолчал, спросил у него, а почему это преступник не был привезен в резиденцию наместника.

Брат Фурриас не ответил. И молчание у него получилось насмешливым и вызывающим.

— Я передавал тебе приказ, — сказал Гартан, повышая голос. — И я приказал не казнить никого из подданных императора без решения моего суда!..

Инквизитор молчал.

— И если ты еще раз попытаешься…

— Гартан! — донеслось от замка.

Гартан оглянулся — из ворот замка на Летяге выехала Канта.

Капюшон Фурриаса и темнота под ним тоже медленно повернулись в ее сторону.

— Кто это? — спросил инквизитор.

— Это моя жена, — ответил Гартан. — Канта из рода Стражей.

— Тебе придется думать еще быстрее, наместник, — проскрежетал инквизитор. — Иначе Хаос пожрет тебя…

Не произнеся больше ни слова, Фурриас развернул своего коня и скрылся за деревьями.

— Он такой страшный, — прошептала Канта, подъехав к мужу. — От него просто разит угрозой… Как смрадом от падали…

— Он инквизитор, — сказал Гартан, словно это было оправданием.

А может, это и было оправдание.

В тот день Гартан никуда не отпустил жену. А Фурриас больше не приезжал к замку. Но перехватывать людей, раскапывающих старые могильники и роющихся в руинах, — не перестал. Вдоль дорог висели казненные, то тут то там вспыхивали костры, жители Долины, доведенные до крайности, приходили к замку и требовали остановить Черное Чудовище…

— А вот, ваша милость, скажем, Четыре Сестры… — Гартан вздрогнул и оглянулся на дозорного. — Вот что такое — Четыре Сестры? И куда они по небу ходят?

— Ну… — протянул Гартан, усаживаясь на парапет между зубцами. — Ты, брат, вопросы задаешь…

— Да я уже у всех спрашивал, у кого можно. Даже у Когтя…

— И что сказал Коготь?

— Я и повторить не берусь перед вашей милостью того, что Коготь сказал. Если по-приличному, то, считайте, ничего и не сказал. Ну разве чтоб я не лез к нему не вовремя…

— Ну да, а сейчас — самое время, — усмехнулся невесело Гартан.

— Простите, ваша милость…

— Да ничего, — отмахнулся наместник. — Я все равно не сплю, пришел сюда, тебя отвлекаю… Хорошо, что Коготь нас с тобой не заметил, а то бы досталось и тебе, и мне… Сотник все еще на тракте?

— А вы разве не слышали? — удивился дозорный. — Коготь приехал этой ночью. Велел вас не будить, сказал, что до утра все терпит, а ему нужно выспаться… Он в слободу привел сотню наемников.

— Да? — обрадовался Гартан. — Сотню?

— Ну, я отсюда слышал, как он говорил, что сто семнадцать дармоедов привел. Тут все хорошо слышно: внизу хоть шепотом скажи, а сюда долетит…

— Еще сто семнадцать воинов, — пробормотал Гартан.

Первое чувство, которое он испытал, была радость. Он стал сильнее. А потом к горлу подкатила тоска. Еще сотня. Вместе с теми, кто уже пришел в Долину, — чуть больше пятисот. Это не считая тех, что погибли. Может быть, даже этой ночью.

В той стороне, где полыхало, как раз стояла застава — частокол, обведенный рвом и валом. Сотня наемников и десяток егерей, для присмотра. И тот чародей, что баловался огнем, вполне мог ударить по ним. Хотя тогда застава занялась бы пожаром, и зарево отсюда было бы заметно.

Вот когда загорелась Срединная застава… Два десятка обугленных трупов, десяток обожженных, но выживших солдат и посаженный на кол чародей… Его лично Коготь на кол надел — за пятерых погибших егерей мстил. А Гартан не вмешивался, стоял рядом и слушал, как воет от боли тщедушный плешивый человечек, размахивает обрубленными по локти руками… Язык у него вырвали сразу же после короткого допроса, чтобы не схлопотать предсмертное проклятие.

Допрос хоть и был коротким, но правду выбить из чародея удалось. Была эта правда куцая и непонятная. Кто-то нанял его, приказал идти в Последнюю Долину и просто пакостить… Так чародей и сказал — пакостить. Он и пакостил. Подохший скот, сгоревшее поле, убитые люди… Он бы, наверное, мог и дальше бродить по Долине, рассказывая людям, что все несчастья — из-за наместника и обитателей замка, если бы не сунулся к заставе.

Войско у Гартана теперь было побольше, только его все равно не хватало. Нужно было держать людей у Брода, на Пороге, на границе с дикими землями, в четырех заставах, охранять купцов и сборщиков налогов, постоянно разведывать леса, чтобы вовремя заметить новую напасть вроде пауков или василиска да предупредить людей…

А тут еще нападения местных… Барс умел выбрать место и время для удара так, чтобы получилось побольнее. Спасибо, что хоть инквизитор отвлекал внимание бывшего предводителя ополчения. Фурриас и Барс будто в прятки играли, кружа по Долине, норовя застигнуть врага врасплох или заманить в ловушку.

Соглядатаи Барса сообщали ему о каждом движении инквизиторов, но в открытый бой ополченцы не вступали — не было ни малейшего шанса выстоять против шести десятков бронированных воинов инквизиции да еще и при пяти палачах.

Орден, как с некоторой завистью думал Гартан, не разменивался на знаки внешнего величия, и помощь, присланная Фурриасу, состояла из воинов, а не из всякой дворцовой швали, приведенной советником Траспи к Гартану.

Барс нападал из засад, обстреливал инквизиторов из луков и самострелов, убивал лошадей и ранил людей, но остановить не мог. А инквизиторы с каждым днем становились все кровожаднее и беспощаднее.

Снова начали гореть поселки. Жители трех деревень были уничтожены поголовно, письма и посланцы от наместника на брата Фурриаса никакого впечатления не производили — он кромсал кровоточащее тело Последней Долины, будто лишился разума… Будто тоже лишился разума.

Иногда Гартану казалось, что на всю Последнюю Долину навалилась эпидемия безумия. Или кто-то проклял Долину и ее обитателей… Он пытался понять, зачем все это происходит, по какой причине, но ничего не мог придумать. Он даже попробовал представить себе, кто мог затаить такую злобу против него, Гартана из Ключей, где вообще может находиться этот противник, — но ничего в голову не приходило.

Поначалу решил, что враг рядом, живет вместе с ним в замке и творит зло, затаившись. Кто?

Да и не мог этот кто-то, прячась здесь, одновременно творить черные дела вне замка, на другом конце Долины. Не мог нанять монстролога и чародея или подослать банду разбойников… Вообще получалось, что не один это человек, что целый заговор существует против Гартана. Который и наместником-то Последней Долины стал совершенно случайно. Получалось, что это не против него все устроено, что это как-то связано с Долиной или с кем-то из ее обитателей.

Козни императора Запада? Он решил таким образом перерезать пути снабжения Третьей армии? Но ведь проще тогда было бы все это устроить в Гнилых Хлябях, там тракт идет как раз через провинцию, а не так, как в Последней Долине, лишь цепляет по самому краю. Если даже вся Последняя Долина заполнится монстрами и кочевниками, то тракт удержать будет легко. Ну, достаточно легко.

По нему сплошным потоком идут войска — подкрепления для армии, и отразить наскок пусть даже многотысячной орды будет делом пустяковым. Да и кочевые не полезут на бронированные колонны. Незачем им делать такую глупость. Они хотят захватить Последнюю Долину, увести ее жителей, принести всех в жертву своим богам…

И вот тут им никто не сможет помешать.

Гартан почти тридцать дней назад выехал к тракту, выждал, когда через Брод переправится очередной военачальник, и, представившись, спросил, как можно привлечь войска для защиты Долины. И услышал в ответ то, что и сам прекрасно знал. Только с ведома императора и по его прямому приказу.

А на письма Гартана канцелярия императора отвечала, что все наместники служат Благосклонному и Разрушительному, опираясь на те средства, которые получили и которые могут изыскать сами. А если не чувствуют в себе сил для служения, то просят императора об отставке. Наместник Последней Долины просит об отставке?

А то, что какие-то кочевые вроде бы собираются напасть на провинцию в совершенно невероятном количестве… Такие слухи всегда ходили и будут ходить. И не только у Гартана проблемы, и у других наместников новых провинций масса забот. Чудища и монстры? Вы об этом поговорите с наместником Гнилых Хлябей. Набеги врагов — приморские провинции знают об этом не понаслышке.

На то вы и наместники, господа! Сражайтесь во славу императора, и каждого ждет достойная награда. Сражайтесь.

— Сражайтесь, — пробормотал Гартан еле слышно.

Конечно, он готов сражаться. Он и сражается. Полез в схватку с разбойниками, лично срубил почти десяток мерзавцев и остался в живых только благодаря подарку императора. Доспех Мантикоры держал удары мечей и стрел, не получая даже царапин. А потом Гартан вступился за инквизиторов.

Нет, все правильно, по закону.

Инквизиторы попали-таки в засаду Барса.

Тот смог настичь Фурриаса, когда инквизитор ехал только с частью своего отряда — с одним палачом и десятком воинов. Застав инквизиторов на дне оврага, ополченцы вначале уничтожили коней, потом принялись расстреливать людей Черного Чудовища.

Барс приготовил тяжелые стрелы, способные пробить доспех, шансов выбраться у брата-инквизитора не было никаких, но ему повезло. Несказанно повезло — неподалеку с отрядом проезжал наместник.

Если бы было время на раздумья, может, он бы и не бросился сломя голову на помощь Черному Чудовищу. Так, по крайней мере, после схватки прикидывал Гартан. Хотя… Нет, даже в этом случае он бы полез в драку, закон требовал защищать порядок, а то, что инквизиторы не желают подчиняться наместнику, закон не предусматривал. Или для закона это было не важно.

Для закона были бандиты, пусть даже сражающиеся против обезумевших убийц за жизни своих соплеменников, и были служители уважаемого Ордена, пусть даже потерявшие рассудок от жажды крови.

…Пустив Грома в галоп, Гартан перехватил копье и опустил острие. Он не собирался предупреждать врага криком или сигналом. Наместник сейчас сражался не с благородным противником, достойным вызова, а с ничтожеством, дерзнувшим выступить против власти императора и его законов.

Гартан даже сумел заставить себя ударить первого из врагов копьем в спину, точно между лопаток. Тот умер сразу, тело обмякло, лук, из которого разбойник только что стрелял, выпал из его руки. Наместник, чуть придержав коня, выдернул копье из трупа. Кровь капала с острия.

Второй разбойник успел оглянуться и даже попытался уклониться. Он начал приседать, намереваясь пропустить копье над головой, но не успел — копье, вместо того, чтобы пронзить ему грудь, ударило в лицо, под легкий кожаный шлем, пробило голову и застряло.

Гартан выпустил из пальцев древко и выхватил меч.

В щит вонзилась стрела, Гром смял лучника, тот закричал истошно, но Гартан уже бросился на следующего, облаченного в блестящую кольчугу, сплетенную явно не местными мастерами. И меч, которым разбойник попытался достать Гартана, тоже был не здешний — не переломился и даже не согнулся, ударившись о меч Мантикоры.

Разбойник отпрыгнул, ловко прокрутив оружие в руке, пригнулся, ожидая, видимо, что Гартан будет бить сверху. Но тот, воспользовавшись короткой паузой, спрыгнул с коня. Пехотинцы в бою против конного противника всегда в первую очередь пытаются подрубить коню ноги.

Такой возможности Гартан ему предоставить не собирался.

Щитом отбив удар меча, наместник шагнул вперед. Еще удар. И еще. Противник торопился: у него не было щита, и надеяться он мог только на свою подвижность. Но за спиной у него был обрывистый край оврага.

Глаза разбойника сверкали в прорези шлема. Солнце находилось за спиной наместника. Разбойник сделал ложный выпад, демонстрируя, что вот сейчас, через миг, бросится влево. И попытался обойти Гартана справа.

Попытался.

Тот даже не ударил: выставил меч — и разбойник напоролся на него животом. Кольчуга не выдержала, клинок разорвал кольца и вошел под нагрудную пластину. Разбойник всхлипнул, будто от удивления, а не от боли, его тело разом обмякло; Гартан почувствовал, как тяжесть наваливается на меч, тянет его к земле.

Наместник выдернул оружие и шагнул назад. Его противник упал лицом вниз. Из-под тела потекла кровь. Гартан оглянулся: на этой стороне оврага было всего с десяток разбойников, троих поразил он, еще троих — егеря. Остальные побежали, скрылись в густом подлеске.

Гартан подошел к краю оврага — уцелевшие инквизиторы выбрались наверх, в шипастых доспехах палача торчало несколько стрел, двоих воинов перевязывали, один хрипел, отходя, и монах с окровавленной повязкой на левой руке стоял перед умирающим на коленях.

Брат Фурриас маячил в стороне. Гартан хотел подойти к нему, сказать что-нибудь резкое, обидное, может быть, бросить в лицо оскорбление, но разбойник, раненный в живот, застонал тонким, почти детским голосом.

С такой раной он не может выжить, это понимал Гартан, это наверняка понимал и сам разбойник. Он лежал в луже своей крови, держась обеими руками за живот, и стонал, выдыхая со стоном или пытаясь удержать воздух в груди… Может, он боялся, что на следующий вдох сил уже не хватит?

Гартан опустился на колено возле него, осторожно перевернул на спину. Рана была покрыта песком, кровь текла сквозь пальцы, превращая песок в грязь. В черно-алую грязь.

Протянув руку, Гартан нащупал застежку под шлемом умирающего, расстегнул, осторожно стащил.

Котенок.

Гартан несколько раз вдохнул и выдохнул, закрыв глаза. Сколько раз он представлял себе, что настигнет наглеца и накажет его и за оскорбления, и за удары — за все накажет. Или даже убьет.

И убил.

Котенок попытался что-то сказать, губы шевельнулись, но вместо слов из них появилась кровь.

Не так все это себе представлял Гартан, совсем не так.

Да, он желал мести, он хотел, чтобы Котенок рухнул, поверженный, чтобы, может быть, просил пощады, но не было в мечтах Гартана такой боли на лице мальчишки, не было капелек пота на лбу, не было густой алой жижи, вытекающей изо рта.

Парень снова что-то попытался сказать. Одно слово. Только одно слово — и Гартан угадал его. Просто попытался представить себя на месте Котенка и понял, что именно сам сказал бы в этот момент.

Добей.

Ему сейчас больно. Очень больно. И он знает, что выжить невозможно, даже если бы тут сейчас оказался лекарь или волшебник. Такие раны не лечатся даже волшебством.

Ему больно, и он просит у своего врага о последней милости. И это единственная просьба — мольба, которую не стыдно обратить к победителю.

Добей.

Гартан медленно положил меч на землю. Не отводя взгляда от глаз умирающего, нащупал на поясе кинжал. И нанес один удар, снизу вверх, под нижнюю челюсть. Мальчишка вздрогнул, по телу пробежала судорога…

И все.

Глаза погасли, словно на них опустилась пыль.

Гартан опустил убитому веки и встал.

Он совершил свою месть. Он хотел и осуществил свое желание. Он убил преступника. Он защитил закон. Он все сделал правильно. Если бы Гартан не убил его, то погиб бы сам.

Но легче от этого не становилось.

Удар обрушился на голову наместника. Гартан покачнулся, хватаясь латной рукавицей за шлем, но на ногах устоял. Расщепленная стрела упала на землю, в лужу крови.

Наместник оглянулся и увидел Барса, в полный рост стоящего на другой стороне оврага с луком в руках. Барс что-то крикнул, снова вскинул лук, но егеря уже заметили его, бросились вперед, прикрывая наместника и выпуская стрелы, одну за другой.

Барс исчез за деревьями.

На следующий день он напал на обоз сборщиков налогов. На следующий — подстрелил трех наемников у Северной заставы, поджег огненными стрелами крышу дозорной башни заставы, повесил пятерых рудокопов, застигнутых врасплох неподалеку от шахты…

Так продолжалось почти двадцать дней.

А потом судьба свела их снова, предводителя разбойников и наместника. И снова неожиданно до нелепости.

Брат Фурриас узнал о родной деревне Барса — Семихатках. И отправился туда, не слишком торопясь, но и не мешкая. Окружив деревню, он даже позволил мальчишкам, стоявшим в дозоре вокруг Семихаток, сбежать. Собственно, на это он и рассчитывал. Они сбегут и предупредят Барса. А тот сможет выбрать — отдать родную деревню на растерзание или попытаться остановить Черное Чудовище.

На раздумья Барсу брат Фурриас времени не оставил. Большая деревня, много народу — старики, женщины, дети. Два дома на окраине Фурриас приказал зажечь. Жителей согнали в середину деревни. Так или иначе, а до вечера Барсу что-то нужно будет решать. И победить инквизиторов у Барса с его двумя десятками ополченцев не могло получиться никак.

Но Барс пришел.

Инквизиторы стояли пешими, лошадей, чтобы не рисковать, они оставили позади строя. На всех были доспехи, все прикрывались щитами, понимая, что Барс попытается достать их на расстоянии стрельбой из луков.

Стрелы ударялись в шлемы, застревали в щитах, но линия инквизиторов не дрогнула ни на мгновение. Не повезло одному монаху — стрела пробила ему ногу как раз над сапогом, монах шагнул вперед, споткнулся, упал — и несколько стрел торопливо воткнулись ему в спину, пригвоздив к земле.

Палачи с топорами-бабочками в руках выдвинулись вперед и ожидали редкую линию ополченцев, опустив головы, чтобы не дать лучникам поразить их в прорези шлемов.

Если ополченцы хотели жить, то им нужно было отступать, но тогда они отдавали убийцам селян. Ополченцы наверняка хотели выжить, но и бросать своего предводителя они не собирались.

До конца жизни им оставалось всего два десятка шагов, когда возле Семихаток появился наместник во главе полутора сотен воинов. Прибыл Гартан, привлеченный дымами, понял все с первого взгляда и решительно вклинился между ополченцами и инквизиторами.

Он мог приказать окружить отряд Барса, но не сделал этого. Он не мог, не хотел, не имел права пользоваться самой подлостью. Мужчины из рода Ключей никогда не брали заложников, никогда не воевали с женщинами и детьми.

И Гартан не собирался стать первым подлецом в роду.

— Я приказываю уйти из деревни, — громко крикнул наместник, подняв забрало шлема и подъехав к брату Фурриасу. — Иначе…

— Что — иначе? — проскрежетал инквизитор.

— Я знаю, что ваши люди умеют сражаться с кое-как вооруженной толпой — один против десятка, — сказал Гартан. — Ваши палачи даже в одиночку могут противостоять легковооруженному сброду. Вы хотите попытаться проделать это против латников? Полторы сотни людей, защищенных броней и не испытывающих к инквизиторам ни малейшей жалости, ожидают только моего приказа. Пятьдесят луков и арбалетов. Вас устроит такое соотношение сил?

Инквизиторы стояли неподвижно. Палачи держали топоры в опущенных руках, солнце отражалось в полированной стали шипастых доспехов. Горячий ветер трепал плащи.

— Вы себе даже представить не можете, скольких своих людей оставите здесь, — скрежещущий голос Фурриаса взлетел над деревней, брат-инквизитор хотел, чтобы его услышал каждый из полутора сотен воинов наместника.

— Это не мои люди, — с презрением в голосе сказал Гартан. — Это — наемники. Я плачу им не каждому, а всю сумму на всех. И после боя они ее поделят на меньшее количество бойцов. Полагаете, потери их опечалят больше, чем меня?

Наемники оценили шутку наместника и загоготали.

Не часто удается добраться до инквизиторов, да еще не рискуя потом ответить перед законом. А тут сам его милость наместник приказывает убить убийц.

— Чего тянуть? — крикнул кто-то из наемников, и остальные подхватили, что да, чего там ждать, вырубить кровавое племя под корень. А пленных — на костер.

— Поджарим инквизитора! — заорали наемники.

— Мне нужен только Барс, — сказал Фурриас. — Если я получу его, то не трону деревню.

— Ты и так ее не тронешь, — провозгласил Гартан. — Я клянусь честью моего рода, что не успокоюсь, пока не настигну и не уничтожу тебя, если хотя бы один человек в Семихатках пострадает от твоей руки… Без моего разрешения, — добавил Гартан. — Без приговора наместника.

— Ты пожалеешь о содеянном, — прорычал Фурриас.

— Может быть, — согласился Гартан. — Но будет так, как я сказал.

— Ты совершаешь ошибку, — проскрежетал инквизитор.

— Человек не может совершить ошибку. Он может только поступать по совести и чести или против них.

— Ладно, — помедлив, проговорил Фурриас. — И пусть помилует Светлый тех, кого ты только что обрек на смерть. И на то, что хуже смерти. Мы уходим.

Брат-инквизитор повернулся спиной к наместнику и пошел без спешки прочь от деревни. Его воины, палачи, монахи и служки пошли за ним, спокойно подставив спины под удар. Будто никто из них не боялся смерти.

Гартан повернулся к ополченцам — те стояли на месте, даже не пытаясь убежать.

— Барс! — позвал наместник.

Барс положил на землю лук, вынул из ножен меч, из-за голенища нож, уронил их в траву и подошел к Гартану.

— Ты сражаешься против закона, — сказал Гартан. — Ты не можешь победить.

Барс не ответил, молча смотрел под ноги коня наместника.

— Я должен был бы тебя наказать… — сказал Гартан. — И твоих людей тоже…

— Меня, — тихо поправил Барс.

— Тебя и твоих людей, — с нажимом повторил Гартан. — Но я не стану этого делать. Я разрешу тебе уйти, если ты поклянешься больше не поднимать оружия на слуг императора. И не станешь мешать жизни провинции Последняя Долина. В этом случае я не стану преследовать тебя и твоих людей. Я даже приму их на службу к императору.

Барс наконец поднял глаза, криво усмехнулся.

— Ты убил моего брата… — сказал Барс.

— В бою.

— Ты убил моего брата. И ты добил его…

— Я…

— Ты избавил его от мучений. Но это ты его убил.

— И что?

— Повесить урода, — засмеялся наемник рядом с Гартаном; тот, не оборачиваясь, хлестнул плеткой, попал по крупу лошади наемника; лошадь взвизгнула от незаслуженной обиды, встала на дыбы и сбросила седока.

Наемники вокруг засмеялись. Упавший остался лежать неподвижно.

— Ты защитил мою семью, — словно через силу произнес Барс. — Я — твой должник. Твой, а не императора. Если я откажусь от твоего помилования, что будет с моими воинами?

— Они вольны либо уйти, либо поступить на службу.

— А я…

— Если ты попытаешься воевать против императора и дальше — я тебя казню. Если ты приблизишься без разрешения к замку или к любой из застав — я тебя казню. Если ты еще хотя бы раз попытаешься нарушить законы империи — я тебя казню. Тебе все понятно?

Барс снова усмехнулся, кивнул и пошел к поросшим лесом холмам поодаль. Он так и не оглянулся на ополченцев, лишь остановился на мгновение, чтобы подобрать оружие.

— Так это… — протянул кто-то из ополченцев. — Мы могём уйти?

— Да, — сказал Гартан. — Если решите прийти ко мне на службу — в любой день, только по одному и без оружия.

Наместник искренне надеялся в тот момент, что больше никогда не увидит Барса. И ошибся…

Гартан скрипнул зубами и бросил взгляд на дозорного. Парень стоял в стороне, задрав голову, и смотрел на темное небо. Похоже, его и вправду очень интересовало то, что там происходило.

— Вот будто кто лепешку на куски порвал да в небо забросил, — пробормотал дозорный. — Какие, к бесам, Сестры? Солнце — круглое, самостоятельное, как навроде голова… Ладно, пускай… А Сестры? Обрывки и обрывки… Тоже мне, се-естры…

Гартан вздохнул.

— Тебя как зовут?

— Бормотаем, — дозорный ответил испуганно, подумав, что завтра наместник будет разговаривать с Когтем, помянет его, Бормотая, а сотник потом с ним разберется. И еще как разберется!

— Ты, Бормотай, разве в детстве сказку про брата и четырех сестер не слышал? Бабка не рассказывала?

— Отчего не рассказывала? Рассказывала. То есть дед рассказывал, это он у нас был сказочник. И про то, как брат с сестрами ссорился, и как они его убить хотели, а он от них на небо утек… И что теперь они от него прячутся. Как поссорятся друг с дружкой, так слабеют и прятаться начинают, а как помирятся, то его ловят. Оттого у брата то сила больше, то меньше… Рассказывали, да только разве ж так бывает? Не, я понимаю, что сказка такая и должна быть, непонятная, как про зайца и корову или про камень молчания — понимаю, там ведь не проверишь, а тут? Глянешь на небо — вон, пожалте, солнце-брат, а вот — сестры: Первая, Мышь, Водяная, Лохматая…

— Она же Росомаха и Огненная.

— Во-во! — радостно подхватил Бормотай. — Даже имена разные, так же у людей не бывает? Имя, понятное дело, никому не говорят, но прозвища менять — не бывает. Да и какая разница, какое прозвище? Вот меня как прозвали в деревне, так и хожу… Бормотай и Бормотай… А тут — Четыре Сестры… А я к кому ни подойду спросить, каждый норовит посмеяться да обидеть… Я уж даже в морду один раз дал, чтобы не ржали… Так хоть у благородных людей, думаю, узнать, что там происходит на небе? А тут, окромя вас, ваша милость, благородных, считай, и нет… Разве только супруга ваша, да к мужней женщине, да еще и благородной даме кто полезет с расспросами? Я бы первый такому гаду сопатку бы раскровенил, вы уж будьте благонадежны…

— А советник?

— Гниловар, что ли? — дозорный ляпнул и замолчал испуганно, сообразив, что сболтнул лишнего.

— Советник Траспи что-нибудь говорил? — Гартан сделал вид, что ничего не услышал, хотя не мог не признать, что прозвище советнику прилепили точное.

— А я и не спрашивал. Он же сквозь нас всех смотрит… Он и вам вслед с прищуром глядит, будто целится из самострела. Не мое это дело, да только вы бы его не подпускали слишком близко… — Беднягу Бормотая, изнывавшего в одиночестве на верхней площадке донжона, понесло, и остановиться он сам, по-видимому, не мог.

Придется помочь парню, подумал Гартан и кашлянул тихонько. Дозорный замолчал на полуслове.

— Видишь ли, Бормотай, — начал Гартан, помимо воли подражая голосу и манере говорить своего бывшего учителя. — Что там на самом деле творится в небе, никто точно не знает…

— Вот и я… — выпалил Бормотай, но вовремя догадался замолчать.

— Есть солнце, — сказал Гартан. — И солнце это ходит вокруг земли, освещая ее и согревая…

— Понятно, — кивнул Бормотай серьезно, будто услышал откровение какое.

— Тогда тебе должно быть понятно, что глянуть на солнце мельком — можно. Даже рассмотришь, что оно круглое. Но если долго смотреть станешь, то…

— И ослепнуть можно, ваша милость! У нас мальчишки на спор на солнце глядели, кто дольше, так один ослеп почти. Еле знахарь вылечил.

— Если бы солнце все время светило, без помех, то и все вокруг бы выгорело. Прикинь, если бы сушь продолжалась весь год…

— Сгорело бы… — потрясенно выдохнул Бормотай.

— А Четыре Сестры землю от него защищают. Но так, чтобы порядок был для жизни удобный. Вот смотри, после суши, когда ничего землю от солнца не защищает, появляется Первая — и сразу же становится прохладнее, она так скользит, что часть солнечных лучей задерживает. Потом — Мышь, и становится еще прохладнее, как сейчас. Потом — Водяная, становится так холодно, что вода, за сушь испарившаяся, снова падает на землю…

— Только не вся, немного остается, чтобы потом снегом выпасть, — сказал рассудительно Бормотай.

— Точно. А вот когда приходит Лохматая, вот тогда света до земли совсем мало добирается и начинается зима. Это пока Сестры далеко друг от друга в небе кружат, но когда они сближаются, то начинаются Стылые Ночи. Потом — Прощание Сестер, уходит Лохматая и начинается весна, потом по очереди убегают остальные Сестры — и так пока снова не начнется сушь.

— То есть если Сестры не вернутся, то все высохнет и сгорит?

— Да.

— А если они встретятся да не попрощаются, то все замерзнет?

— Точно!

— Это ж кто так все сложно придумал да сделал? — с осуждением в голосе спросил Бормотай. — Нет чтобы проще. Там, одно солнце да одна Сестра. Или две, чтобы всегда была весна.

— Не знаю, — пожал плечами Гартан. — Может, для чего-то это нужно… Чтобы люди помнили, что за тьмой всегда наступает свет? Или чтобы знали, что свет и тень одинаково нужны людям… Ты, кстати, имей в виду, что есть и такие, кто думает, будто Сестры — это такие же земли, как наша. Не совсем такие, но похожие. Скажем, Первая оттого имеет белый цвет, что на ней холодно, снег и лед. А Мышь зеленая — лесов много. Водяная — синяя из-за морей, а Лохматая — красная от пустынь. И там на них тоже люди живут и смотрят на нас, думают, отчего это…

— Отчего это, думают они, — прозвучало на площадке сердито, — дозорный вместо того, чтобы наблюдать, языком чешет как попало? И еще думают с ужасом, что же этого дозорного ждет сегодня утром?

Наместник и дозорный одинаково испуганно оглянулись на люк. Возле него стоял Коготь, уперев руки в бока. Его силуэт был четко виден на фоне светлеющего на востоке неба.

— Я… Это… — Бормотай шмыгнул носом.

— Понятно, — кивнул Коготь. — Как же иначе? Ясное дело. Так ты, чтобы языку дать отдохнуть, сбегай в слободу и обратно. Только, чур, по ступенькам не грохотать, во дворе у часовых возьмешь факел, чтобы я видел, как ты бежишь. До слободы доберешься, вокруг нее три круга сделаешь и назад. Если факел погаснет, еще трижды туда-сюда бегать будешь… Все понятно?

— Все.

— Тогда — пошел!

Бормотай исчез в люке.

— Вот если бы еще и собеседника его с ним отправить, чтобы скучно не было… — задумчиво произнес Коготь, глядя на восток. — Так нет же, не бывает в жизни полного счастья…

Гартан промолчал.

К разговорам с Когтем на башнях он стал относиться с опаской. После того, памятного, они с сотником до Первой Сестры не разговаривали нормально, только через приказы, вопросы короткие и ответы скупые.

— Как там на тракте? — спросил Гартан, помолчав.

— Хреново там на тракте, — ответил Коготь. — Не то чтобы совсем хреново, но хреноватенько.

— Что именно?

— Люди назад с запада на восток пошли. Раньше оно как — больше шло за войском, чем от него возвращалось. Возле войска и заработок, и возможности разные. Вояки добычу не считают, за выпивку да за ласку могут столько отвалить, что в другое время им бы на год жизни хватило. Сами же видели в лагере, сколько таких прихлебателей ошивалось… И потому по тракту туда — река, оттуда — ручей. А теперь… Я поначалу подумал, что показалось, глазами ослаб на старости лет. Потом глянул в книгу записи у мытарей — так и есть: туда стали переправляться меньше, чем десять дней назад. А оттуда — больше, чем десять дней назад. Если и дальше так пойдет, то получится, что объедалы отчего-то решили от победоносного войска уходить. Не знаю, как вам, а мне так показалось, что плохая примета. Что думаете?

— Не знаю, — задумчиво сказал Гартан. — Если ты прав, то что это может значить?

— Например, Третья Победоносная армия императора Востока где-то там получила по зубам и остановилась. Вот те, что посмышленнее, и побежали… — Коготь оперся руками о парапет, посмотрев вниз, крикнул вполголоса: — Бегом, я сказал. Не шагом, как старуха на сносях, а бегом. Ворота там ему откройте, болезному, дело у него очень важное…

Лязгнули ворота, часовые что-то крикнули Бормотаю — Гартан не вслушивался. Он думал о том, что могло произойти на старом торговом тракте.

Армия получила по зубам, как изящно выразился Коготь?

От кого?

Гартан помнил бесконечные колонны бронированных конников, орды наемных лучников, копейщиков, арбалетчиков — тысячи, тысячи, тысячи… Чтобы остановить… даже не остановить, а задержать эту махину, ей нужно было противопоставить силу не меньшую. Император Запада сумел разгадать замысел противника и нанес встречный удар? И остановил Третью армию? Или победил ее, и это значит, что сейчас армия Запада начнет движение вдоль старого тракта и рано или поздно достигнет Последней Долины?

Что там произошло? Что там могло произойти? Или это просто наевшиеся от пуза прилипалы, отвалились сыто от дракона и поползли-полетели в свои норы, все проглоченное переваривать?

— Хорошо побежал! — одобрительно произнес Коготь и отошел от парапета. — Ну, что-то придумали, ваша милость?

Гартан покачал головой. Солнце должно было скоро показаться из-за гор, стало уже почти совсем светло, можно было рассмотреть каждый жест собеседника, заметить самую легкую гримасу на его лице.

Коготь выглядел уставшим и постаревшим. И то ли обида, то ли горечь залегли у него в складках у рта.

— Еще что-то? — спросил Гартан.

— Еще что-то… — кивнул сотник. — Еще половина людей в заставе у Порога померли в одночасье. Тридцать семь человек.

— Что?! Как это?..

— А вот так… Сели покушать, они там в два захода едят, чтобы дозоры не снимать. Покушали. У них столы в сарае стоят, сами знаете…

Гартан кивнул.

— Вот зашли, поели. Пива выпили. Сторожа от ворот ждут, когда их кто-то подменит, а никто и не идет. Один от ворот отошел, в сарай… в столовую заглянул, а там… Отраву кто-то хитрую подмешал, люди не сразу померли, а так, немного погодя, чтобы все поесть успели… Успели… Моих восемь душ, остальные — наемники.

— Кто? Кто мог?

— Вот и я спрашиваю — кто? Бочки привезли отсюда, из замка. Те, что хранились в подвале этой башни. — Коготь топнул ногой. — Вот этой самой. Пиво привезли вчера, поужинали, сразу и выпили… Я приехал как раз к ночи, все увидел да сюда поехал, чтобы предупредить, чтобы пивка тут никто не пил… А тут — все нормально. Все живы, хотя пиво пили и вчера, и сегодня… Правда, странно?

— Может, по дороге отравили? — предположил Гартан. — Кто-то из тех, что вез. Там же и местные были, сейчас же они у нас тут везде… Я помню, что два старика в погонщиках были, из деревни… из этой, у озера…

— Были два старика, — кивнул Коготь. — Они тоже пивка выпили. Вместе с остальными. И вместе с остальными там остались. Бочки же опечатаны, ваша милость! Сами же вы и приказали, чтобы соблазна ни у кого не было. Нет, с той бочки, из которой пили, печати, ясное дело, сорвали — и с крана, и с крышки, — да только и вторая, нераспечатанная, оказалась отравлена. Я взял грех на душу, собаку напоил. Налил ей, значит, в плошку пивка, хлебушка покрошил, она съела, а я и давай считать. Досчитал до ста — она с ног свалилась, до ста пятидесяти досчитал, она забилась, пустила пену и подохла… В опечатанной бочке яд был, ваша милость, я проверил. Ваша печать стояла, без обмана и нарушения.

— Моя печать… Как это возможно?

— Да откуда я знаю? — не выдержав, взорвался Коготь. — Я откуда могу это знать? Я умерших похоронить велел, сел в седло да сюда. Думал, шею свернем — и я, и конь. И еще думал, что прискачу сюда, а ворота закрыты, а за воротами — все мертвые. В пене, значит, с руками-ногами скрюченными… Прискакал — а все живы. Поспрашивал — нет, все пиво пили. И весь запас, что был в подвале, подчистили. И никто не умер. А на Пороге…

Сотник замолчал и помотал головой.

— Я же вас всех похоронил, — почти простонал Коготь. — Каждого вспомнил, пока доехал. И пока ехал, все думал и думал… Не яд был в пиве. Не яд — наговор на него был. Колдуны так могут — наложить заклятие, не прикасаясь к напитку или к еде… Им все равно — открытая бочка или закрытая. Пиво, мясо или пшеница с яблоками… Колдун, так его… Или ведьма. Только чего эта тварь может хотеть? Убить бы хотела — всех бы отравила. Вас извести намерилась бы — уже давно бы извела, жену вашу… Тогда, в деревне, с Болотными тварями, может, и в самом деле на госпожу Канту ловушка была поставлена? Или случайно так совпало? Теперь же получается что — мы все… каждый… в любой момент можем умереть прямо здесь? От яблочка или от куска хлеба? И теперь все будут по сторонам смотреть, яда или наговора опасаться? А слух пойдет… обязательно слух пойдет. Я новых наемников привел, только они невесело на мертвых глядели, прикидывали небось, как сами бы за тем столом в сарае смотрелись бы… И я не удивлюсь, что завтра…

Коготь, заслонившись рукой, глянул на восходящее солнце.

— Сегодня с Порога кто-нибудь сбежит, и слух пойдет, что опасно сюда наниматься, умереть можно… или еще хуже, скажут, что наместник вместо платы ядом потчует…

— Я? — вспыхнул Гартан.

— Угу, ты! Честное слово всякому прохожему давать будешь, мол, нет, я не убивал? Полагаешь, эти типы, что сами готовы кого угодно обмануть, в эту мыслишку подлую не поверят? Еще как поверят, у них жизнь опасная, а служба хитрая. Тебе отец не рассказывал, как в пограничных провинциях вначале наемное войско собрали, а потом, чтобы не платить, всех убили?

— Рассказывал.

— Вот то-то и оно… То-то и оно… — Коготь прошелся по площадке, держась за поясницу. — А я уже старый. Сколько тут в седле проехал, а спина вон как болит. Думал в Долине на покой уйти, дом построить, молодку какую или вдовушку взять… Да, как же, взял…

— А хочешь баронство? — спросил Гартан.

— Чего?

— Баронство, спрашиваю, не хочешь? — повторил Гартан. — Мне вчера советник Траспи рекомендовал. Предложил клич бросить всем, кто хотел бароном стать. Чтобы ехали в Последнюю Долину, выбирали себе надел, который охранять и защищать смогут, да жили себе баронами. А я чтобы в столицу послал письмо с нижайшей просьбой этим баронам даровать наследные титулы… Или по весне чтобы вырезал их всех к бесам дьявольским. Так и сказал — к бесам дьявольским. Вот я до сих пор думаю, может, он прав? Может, объявить на тракте? Желающие сюда и повалят, будет у меня чем от кочевых обороняться…

Гартан вспомнил, что не рассказывал Когтю ничего о своем пребывании у кентавров. Ни Когтю, ни Канте, ни Траспи. Канту он не хотел пугать и огорчать, да и понимал прекрасно, что она все равно никуда от него не уедет, а Когтю и Траспи не сказал ничего потому, что они-то как раз предложение Барса поддержали бы. Они бы не стали ломать голову. Если есть способ спасти хоть кого-то — нужно действовать. Погубить сотни, чтобы спасти тысячи — какие могут быть вопросы?

Даже капитан Картас с ходу согласился бы: для него соотношение потерь и приобретений — всего лишь арифметика войны. Если второе больше первого — что еще нужно? Вперед!

Поэтому Гартан никому ничего и не сказал тогда, и сейчас ничего не сказал Когтю. Хотя тот, почувствовав в голосе наместника боль, смотрел внимательно и с ожиданием.

— Ладно, — как можно спокойнее сказал Гартан, хотя какое тут может быть спокойствие после того, что произошло на Пороге. — Уже утро. Пора спускаться…

— А… да, точно… У вас же работы много, ваша милость. Я видел виселицу — ладненькая такая, удобная. То есть на дереве просто вздернуть вы его не захотели и меч об его шею тоже марать не стали… За что ж вы его так?

— Я его предупреждал, чтобы без моего разрешения он не смел приближаться к замку. Иначе…

— Ага, ну да… А он, значит, приблизился?

— Да. И не просто приблизился, смог попасть во двор замка. Его опознала служанка из местных, закричала, подняла тревогу… Он ее ткнул ножом и попытался бежать. Как ты думаешь, что ему за это положено?

— Девушку ножом ткнул? — переспросил Коготь. — Вот так вот, с испугу? За то, что она тревогу подняла?

— Да. Так получается.

— Получается… А он сам что говорит?

— А ничего он не говорит. И я полагаю, что и под пытками он говорить не станет.

— Не станет… Так вы его не пытали? Хоть тут поступили правильно. Только чего ж так долго тянули?

— Вначале — я разбирался в этом деле, потом послал за родителями девушки, потом оказалось, что ее деревню выжгли инквизиторы, потом попытались найти каких-нибудь родственников…

— Чтобы они могли помиловать его? — с пониманием спросил Коготь.

— А хотя бы… только не осталось родственников, один старейшина ее деревни выжил, прятался, как оказалось, от него с самой Резни. Дарень из Моховки. Старик потребовал, чтобы убийцу казнили.

— Вот и решили сегодня утром…

— Да, решили сегодня утром, — Гартан потер лоб. — Сегодня утром он будет повешен. И ничто уже не сможет этому помешать. Я должен выполнять законы. И я должен быть беспристрастен. Есть закон, и нет никакой возможности его обойти. И это… Это правильно. Иначе быть не может. Что-то не понятно?

— Понятно, чего тут не понять? А что сказала госпожа Канта?

— А госпожа Канта сказала, что человек, струсивший настолько, что поднял руку на женщину, не должен был рождаться. И уж жить он не должен во всяком случае… — Гартан зажмурился. — Но если бы она сказала что-то другое, если бы попросила бы для него помилования, то я…

— То вы бы ей отказали? — предположил Коготь.

— Да, отказал бы, — в голосе наместника звякнул металл. — Да он, кажется, и сам не хочет жить. Он даже не попытался защищаться, бросил оружие и позволил себя связать.

— Они такие, эти трусы, — губы Когтя изогнулись в ироничной улыбке. — Готовы убить девушку, поднявшую тревогу, а потом без возражений пойти на эшафот.

Гартан не ответил.

Ему нечего было сказать, он ничего не смог придумать в оправдание Барса из Последней Долины.

Ничего.

А тот даже пальцем не пошевелил, чтобы спастись, сидел молча в подвале донжона и смотрел на огонь масляной лампы. Он даже есть отказывался первые дни, потом, правда, согласился.

Похоже, он просто не хотел жить. Просто не хотел жить.

И ничто не могло его заставить изменить решения.

Барс хотел умереть, думал Гартан.

А Барс умирать не хотел, но у него не было выбора. Его честь не позволяла ему ни объяснить что-либо наместнику, ни попытаться спастись. Он ведь в замок не просто так пришел, он специально девчонку из Моховки искал. Хотел долг наместнику отдать. И отдал. И как всегда, не так, как хотел.

Барс случайно узнал, что Рысь не просто так в услужение в замок пошла, с умыслом. Или присоветовал кто, или своим умом дошла, только решила она отомстить пришлым за резню у Брода, за поборы, за безнаказанность инквизиторов. Ясно ведь, что все это с попущения наместника творится, что он во всем виноват. Вот и пошла девка, яд приготовив, за все обиды мстить.

Вначале стирала в слободе, потом потихоньку познакомилась с кем-то из гарнизона замка, постаралась, хорошо постаралась, чтобы любовник ее к себе забрал, разрешение у Канты выпросил. Стала на кухне помогать, ее даже к господской еде допускать стали. Еще бы немного — и все бы у нее получилось.

Нельзя было мешкать, Барс в замок пробрался, нашел Рысь, стал уговаривать, а она… Она закричала, стала звать стражу, и что оставалось? Объяснять? Гнуть спину перед наместником и рассказывать, что ради спасения его милости от дуры-девки сюда явился? А ее бы все равно казнили за умысел. Не могли не казнить, так закон велит. Когда Барс по молодости в столице да в старых провинциях счастья искал, законы хорошо изучил.

И суть наместника тоже хорошо понял. Потому и ударил Рысь ножом. Так она хоть без пытки умерла и без четвертования…

Когда за ним пришли и дверь камеры открылась, Барс двумя пальцами загасил фитиль лампы, встал с охапки сена, служившего ему постелью, и вышел в коридор.

Ему даже руки не стали связывать, чувствуя, что он не побежит.

Советник Траспи, склонный к церемониям, выгнал к виселице барабанщиков, приказал собрать население слободы и тех людей Последней Долины, что жили сейчас возле замка и обслуживали его обитателей. Он бы даже речь сказал, если бы Гартан прямо не запретил ему устраивать из казни балаган.

— Просто повесить, — сказал наместник.

Коготь тоже не пошел к виселице, встретил Барса у замковых ворот, молча посмотрел ему в глаза и коротко кивнул.

Эшафот поставили на восточном краю слободы, подальше от замка. По законам империи повешенного убийцу не снимали до тех пор, пока не обрывалась веревка или шея. Как у добытого фазана.

Гартан не хотел еще долгие дни видеть труп Барса.

Просто не мог.

С двух сторон Барса сопровождали наемники. Они не знали, кого именно вели на казнь, понимали только, что человека необычного. Не рядового.

И жители слободы не слишком радовались зрелищу. Большинство из них без приказа советника к месту казни даже не приблизились бы.

Барс подошел к виселице. Остановился перед свежевыструганными ступеньками, огляделся. Люди примолкли, ожидая, что он сейчас скажет последнее слово, но Барс ничего не сказал, а легко взбежал на эшафот. Встал на люк, палач из свиты Траспи набросил ему на шею петлю, затянул.

Стрела ударила палача в лоб. Палач замер, удивленно глядя перед собой, потом медленно опустился на помост, лицом к небу. С десяток людей в серых плащах метнулось из толпы к эшафоту, расшвыривая зевак и оглушив стражников. Двое взлетели на эшафот, сорвали с ошеломленного Барса петлю и силой сволокли его прочь.

Люди закричали, бросились врассыпную, кто-то догадался побежать к замку крикнуть часовым, что приговоренного отбили.

Гартан, Коготь и Картас на конях в сопровождении воинов примчались к месту несостоявшейся казни.

— Кто это был? — спросил Гартан у барабанщика, который так и сидел на земле, обнимая пробитый барабан. — Кто? Это? Был? Разбойники?

Барабанщик помотал головой.

— Кто?! — Коготь, свесившись с седла, приподнял его за шиворот, встряхнул. — Кто это был?

— Инквизиторы, — дрожащим голосом прошептал музыкант. — Инквизиторы.

— Все-таки брат Фурриас его настиг, — сказал Гартан.

— Прикажете в погоню? — осведомился Картас, поправив правой рукой поочередно кончики усов.

— Нет. Он приговорен к казни. Инквизиция имеет право забирать приговоренных по своему желанию для тренировки собственных палачей, — голос Гартана был тих и лишен жизни. — И я ничего не могу здесь поделать.

— Но палач… — начал подбежавший Траспи и замолчал, посмотрев на палача.

Тот сидел на помосте, разглядывая тупую стрелу, которую держал в руке. На лбу его вспухала гигантская шишка.

— Так они его вешать не станут, — тихо сказал Коготь.

Целый день Гартан боролся с собой. Он хотел послать Когтя в погоню за Барсом, но сумел убедить себя, что нелепо было бы вырвать человека из лап инквизитора только для того, чтобы повесить. Нелепо и неуместно.

Целый день, до самого заката, да и всю ночь, Гартан думал о случившемся, а потом так получилось, что размышлять о подобных пустяках стало некогда.

Человеческий ручеек с запада на восток разом превратился в поток.

Третья армия императора Востока погибла.

Все произошло внезапно и быстро. Достигнув моря, войска погрузились на корабли. Буря разразилась как раз тогда, когда авангард высадился на вражеский берег, а море кишело от кораблей, забитых людьми и лошадьми.

Длилось все это недолго: вот только-только светило солнце, потом вдруг все разом потемнело — небо стало черным, море стало черным, морская вода, казалось, смешалась с тучами. Рев ветра, удары волн, крики людей; и невозможно было понять, что было громче — треск рвущихся парусов, грохот ломающихся мачт и бортов, ржание лошадей или вопли тысяч и тысяч пока еще живых людей, понявших вдруг, что это конец, что через мгновение их не станет…

И снова — чистое небо. И гладкое, искрящееся под солнечными лучами море, покрытое щепой, бочками, трупами, тряпками…

Рассказывали, что предводитель Третьей армии на берег выбрался. Видели, как он выполз из воды и замер на песке. К нему не подошли — боялись. Он лежал так почти до вечера, потом медленно встал, осмотрелся и подошел к воинам, все это время стоявшим поблизости.

Кажется, предводитель приказал готовить новые корабли. Но ничего сделать не успели — на остатки армии обрушились драконы. Те, кто не погиб в воде, сгорали заживо, вместе с деревьями, домами, даже камнями — камни горели и плавились в драконьем огне.

Солнце село, из моря и лесов вдруг полезли чудовища, выискивая среди обугленной плоти спасшихся людей.

Предводитель сумел собрать выживших, смог сплотить и до утра сдерживал натиск клыков, щупалец, когтей, давая возможность уйти обозу, людям, сопровождавшим армию, купцам, проституткам, чиновникам, кандидатам в наместники, так и не получившим своих провинций…

С рассветом жалкие остатки армии стали отступать по старому тракту. Только все вокруг стало другим — враждебным и смертоносным. Гарпии и василиски, пауки и слизни нападали и рвали на части все живое вокруг…

Они даже не пожирали тех, кого убивали, обочины тракта были завалены трупами… кусками тел… обрывками плоти и осколками костей…

Трупы гнили, рои мух вились над зловонными массами…

А потом пришел мор.

Вначале человека охватывал жар, жажда, потом — холод и озноб. И вскоре наступала смерть. Умерших не хоронили — сталкивали с тракта и торопливо уходили на восток. Потом стали бросать еще живых. Но это не помогало — мор опередил отступающих и бежал по тракту, кося на своем пути тех, кто все еще двигался на восток к армии, кто еще даже не знал о поражении.

Мор, чудовища и люди, обитавшие в новых провинциях. Увидев, что армия бежит, новые подданные императора Востока обрушивали свой гнев на тех, до кого могли дотянуться, — резали, вешали, сжигали. Наместников, инквизиторов, сборщиков податей, купцов, ремесленников и жрецов, явившихся вместе с войском…

Человек от Брода примчался в замок на взмыленном коне, и Гартан, позабыв обо всем, бросился к тракту, нет, не для того, чтобы остановить бегущих или навести порядок у реки. Он хотел увидеть собственными глазами то, что происходило, убедиться, что все это творится на самом деле…

Может быть, он надеялся встретить предводителя и просить его… умолять принять под защиту Последнюю Долину. Даже тех жалких остатков армии могло хватить, чтобы отразить нашествие кочевых. Даже небольшой части этих жалких остатков…

Но ничего не получилось — тело героя провезли мимо потрясенного Гартана в повозке, запряженной громадными, размером с быков, конями. Повозка двигалась по тракту, окруженная десятком всадников и странным, почти осязаемым ореолом страха…

Нет, не страха. Каждый, кто хотел приблизиться к телу героя, испытывал не страх, не отвращение, он вдруг понимал, что ближе подойти нельзя, просто невозможно… Никто и ничто не может, не имеет права на это…

Гартан подождал, когда повозка и ее эскорт пересекут реку, потом попытался останавливать воинов, бредущих по тракту. Те шли молча, понурив головы, не обращая внимания на крики Когтя, Картаса и их людей. Когда одного из отступающих силой притащили к наместнику, Гартан отшатнулся, заглянув в его глаза — столько в них было безысходного ужаса.

Несчастного отпустили и молча смотрели на бесконечный поток страха и страданий, текущий мимо холма. Того самого холма, на вершине которого когда-то — миллионы лет назад — возвышался крест с умирающим Барсом.

Через два дня поток почти иссяк, по тракту двигались только больные, и Коготь приказал своим людям убивать всякого, кто попытается свернуть с дороги к Последней Долине.

Гартан не возразил. И не стал вмешиваться, когда первая стрела пробила грудь несчастного, шагнувшего к Долине. Скорее всего, высокий, исхудавший мужчина просто не удержался на ногах и, пытаясь сохранить равновесие, сделал несколько шагов в сторону.

Коготь выпустил первую стрелу. Мужчина упал. Люди шли мимо него, не обращая внимания, обходя или переступая, если хватало сил.

Потом с тракта попыталась сойти женщина, одетая в когда-то красивое и дорогое платье. Может быть, она даже была супругой наместника. Женой купца или ремесленника.

Болт пробил ее голову. Картас, опустив арбалет, пробормотал что-то неразборчиво.

— А вы езжайте, ваша милость, — сказал Коготь. — И я поеду, у нас с вами очень много дел будет. А капитан наш Картас тут справится… Правда, капитан?

— Справлюсь, — ответил капитан. — И я, пожалуй, послежу, чтобы сюда не лезли мародеры… И если кто-то придет с востока, то попытаюсь нанять или завербовать.

— Хорошо, — тихо согласился Гартан.

Тетива щелкнула по кожаному наручу егеря — человек возле тракта упал.

— Думаю, оставить капитану нужно сотню… — вполголоса предложил Коготь. — Арбалетчиков и моих ребят… Наемников лучше увести…

— Да, — кивнул Гартан, словно во сне. — Так и сделаем…

До замка они добрались без остановок, чуть совсем не загнав лошадей. Коготь ехал рядом с Гартаном, поглядывал на него искоса, будто что-то хотел сказать, но не решался.

Первым не выдержал Гартан.

Уже перед самым замком, когда они проехали слободу, наместник придержал своего Грома и повернулся к Когтю.

— Говори.

— А что говорить? — вроде как удивился сотник. — Разве вашей милости и так не понятно? Армии больше нет, предводителя повезли воскрешать… Полагаю, что и провинций на запад по тракту тоже больше нет…

— И что? — Гартан вздернул давно не бритый подбородок.

— Ничего… — пожал плечами Коготь. — Разве что одно — бежать отсюда нужно, все бросить и бежать. Послать гонцов по Долине, чтобы, значит, они всех предупредили… Или просто самим собираться и уходить. Нечего нам тут больше делать, ваша милость. Подохнуть разве что… Понятно ведь, что наместники на восток от нас на месте не усидят, все бросят и отправятся к столице… и никто их за это…

Коготь увидел горькую усмешку на лице Гартана и замолчал.

— Ты хочешь уехать? — осведомился Гартан у сотника. — Хочешь попросить отставки?

— Дурак ты, ваша милость, — усмехнулся наместнику в ответ Коготь. — Двадцать два года тебе, недоумку, а ничего ты в людях не понимаешь… Знаешь, если ты эту зиму не переживешь, оно, наверное, и к лучшему…

— Почему?

— Сколько людей потом уцелеет и выживет без тебя… без твоей чести и достоинства… — Коготь сплюнул. — Ты же не просто сам себя убить хочешь и жену свою с дитем неродившимся, ты же и остальных за собой тащишь.

Гартан тоскливо вздохнул.

— Плюнуть на все — и уходить. Бежать, пока не поздно… — сказал Коготь, почти простонал. — Из моей сотни половина осталась в живых, пятьдесят три человека я уже здесь схоронил. Своих мальчишек… Моя жизнь — ерунда, плюнуть да растереть, но им за что умирать? За твою родовую спесь?

— Тебе не понять… Не понять… Десятки поколений моих предков умирали на посту, не отступив и не предав… И еще десятки или даже сотни поколений в моем роду будут знать, что никто, никто из Ключей не струсил и не сподличал… А если ты попытаешься сбежать, то я велю тебя казнить. За трусость. И всякого, кто побежит… — голос Гартана дрогнул. — Своей рукой…

— Ты думаешь, что раз семью свою убиваешь, то имеешь право и остальных смерти предать? — прошипел Коготь. — Я ведь… я могу тебя прямо тут порешить, одним движением руки… И никто на меня не обидится, разве что госпожа Канта. Все с радостью уедут из Последней Долины…

— Хочешь — убей, — Гартан развел руки, словно приглашая Когтя к убийству. — Убей, спаси всех остальных.

Коготь медленно опустил правую руку к голенищу, пальцы нащупали рукоять ножа. Сотник не сводил взгляда с лица Гартана, а тот ждал. Просто ждал, когда удар клинка освободит его от страшного выбора. И, может, спасет Канту и ребенка… Он не мог просить Когтя об этом, мог только надеяться, что старый сотник сам все поймет и сделает.

— Как знаешь, — сказал Коготь, отпуская нож. — Как знаешь…

Они въехали в замок.

Вечером на небе взошла Третья Сестра, Водяная. На Долину обрушился ливень. И стало понятно, что спор у наместника и сотника получился бессмысленным. Переправиться через Рубежную реку в такую пору было невозможно. Все ручьи в Долине превратились в бурные реки, с гор загрохотали водопады, болота наполнились водой и стали затапливать окрестные леса и луга.

Люди продолжали готовиться к зиме.

Через день после возвращения Гартана от тракта дозорный наткнулся на сгоревшие человеческие останки. Для Долины такие находки уже давно перестали быть редкостью, но на этом трупе была оплавившаяся серебряная цепь со знаком предводителя ополчения.

Получилось, что Фурриас не стал тратить времени и сил на Барса, просто убил. А еще через несколько дней наемники на Пороге заметили группу конных, едущих из Долины, человек пять.

Наемники попытались их остановить, но всадники бросились вскачь. Ливень лил уже десять дней, земля раскисла, кони еле вытаскивали ноги из грязи, поэтому наемники успели расстрелять беглецов из самострелов.

Один из конных был в черном плаще с глубоким капюшоном. Он был еще жив, когда его подняли, болт вошел в спину и прошел насквозь, пробив легкое. Капюшон стащили с головы — о Черном Чудовище слышали все, и каждый хотел, наконец, увидеть его лицо.

На вид брату Фурриасу было лет тридцать пять, и ничего особо выдающегося в его лице не было. Шрам над бровью — но у кого нет шрама?

Брат-инквизитор был еще жив, на губах пузырилась кровь, наемники переглянулись, посмотрели на десятника егерей, бывшего старшим на Пороге.

— Вот и все, — сказал Лис.

В его руке откуда-то появился нож, лезвие легко вошло в горло Фурриаса. Еще двоих раненых добили наемники. Наместнику сообщили, что инквизиторы попытались пробиться с боем и были убиты.

…Тучи с неба так и не ушли до самых заморозков. Просто вместо дождя из них пошел снег. Много снега. Очень много снега.

И начались морозы.

Глава 8

— До свидания, милый, — Канта губами легонько коснулась щеки мужа. — Я вернусь засветло.

Гартан что-то пробормотал и перевернулся на другой бок.

Он сильно исхудал, подумала Канта, быстро одеваясь возле кровати. Обострились черты лица, у губ залегла складка. Он стал совсем взрослым. Слишком много всего навалилось на ее мужа. Слишком много. Ну ничего, скоро все пройдет… Она родит ребенка, и пусть это будет сын, еще один благородный воин из рода Ключей.

Канта надела подбитый мехом плащ, набросила капюшон — даже в спальне было прохладно, несмотря на плотно закрытые окна и жаровню с углями, а за дверью, на лестнице, совсем холодно.

Морозы, сковавшие многострадальную землю Последней Долины, не собирались отступать. Местные, с которыми теперь много и часто общалась Канта, говорили, что таких суровых морозов здесь не было давно. Старики не помнят такого.

Не иначе к концу света, говорили старики, качая головами. У стариков все всегда к концу света.

Канта приоткрыла дверь и выскользнула из спальни. На пороге никого не было, пажам строго-настрого запретили ночевать на лестнице в морозы — теперь мальчишки по очереди караулили даму своего сердца на первом этаже, возле камина.

Сегодня была очередь Мистафа, белобрысого пятнадцатилетнего мальчишки, которого приятели прозвали Щенком. Услышав легкие шаги Канты, он бросился наверх по лестнице, чтобы помочь спуститься.

— Доброе утро, моя госпожа, — сказал Щенок, протягивая Канте руку, не забыв при этом обернуть ее плащом.

Рыцарь не может прикоснуться к даме своего сердца, как бы ему этого ни хотелось. В этом — важнейшая часть служения.

— Здравствуй, Мистаф, — улыбнулась Канта, опираясь на руку пажа. — Ты не знаешь, готовы сани?

— Да, конечно. — Щенок гордо вскинул голову и приосанился, он трижды уже выбегал на улицу, напоминал конюхам, что ее милость этим утром собирается ехать в Овраги, что нужно все приготовить и держать лошадь запряженной, чтобы госпожа не мерзла на морозе, ожидая, пока все будет подготовлено. — Я проверял, все сделано. И воины тоже дожидаются…

Стражник у двери поклонился Канте, грохнул засовом, открывая дверь. В донжон ворвались клубы пара — как бы холодно ни было в башне, на дворе было холоднее.

— Вы бы сегодня не ехали, ваша милость, — пробасил стражник. — Только-только метель улеглась, как бы не вернулась…

— Ничего, — засмеялась Канта. — Не вернется. Да здесь и недалеко — до вечера успею обернуться.

— Повадились бегать в замок, — пробормотал стражник. — Что им госпожа — повитуха, что ли? Сами бы и принимали роды, честное слово… Ну как так можно?

— Женщины рожают, — сказала Канта. — Ты разве не знал? И никак ты этого не остановишь. Муж у нее погиб летом, а ребеночек появится. Разве это плохо?

— Да не плохо, не плохо, только вы и сами в тягости… — стражник кашлянул смущенно. — Вам как бы поберечься нужно. А что, если в дороге начнется? Этот сопляк, что ли, вам поможет?

Паж покраснел до корней волос, задышал часто, собираясь что-то ответить обнаглевшему арбалетчику, но Канта чуть сжала пальцы на руке мальчишки, и тот успокоился.

— Еще не сегодня, — сказала Канта. — Я знаю. У меня еще есть время съездить в Овраги, принять первые роды у Светлой и вернуться. Не беспокойся за меня, Власт.

— Вы на ступеньках поосторожнее, — стражник и сам бы проводил госпожу по скользким ступенькам из башни во двор, но и его милость, и Коготь, будь он трижды неладен, грозились наказать каждого, кто отойдет с поста пусть хоть на шаг.

— Я буду очень осторожной, — пообещала Канта. — Очень-очень…

Сани стояли напротив ворот, пять оседланных лошадей были привязаны к коновязи рядом. Стражник от ворот что-то крикнул, из деревянной будочки выбежали воины, назначенные на сегодня сопровождать ее милость.

Прежде чем вскочить в седло, каждый подбегал к Канте, кланялся и здоровался. Госпожа отвечала, улыбаясь с искренней теплотой.

Ей помогли сесть в сани, укутали медвежьими шкурами, неоднократно спросили, не жмет ли где и не холодно ли. В общем, как всегда перед выездом.

Канта оглянулась на окно спальни, на всякий случай помахала рукой. Она запретила мужу каждый раз провожать ее до ворот.

— Ты выглядишь смешным, — сказала Канта, целуя его в лоб. — Такой испуганный наместник получается, бегает, как привязанный, за юбкой жены…

Пажа заставили надеть овчинный тулуп, ткнули в бок кулаком, пока Канта отвернулась, — мальчишка собирался ехать в плаще поверх куртки. Он с утра вообще требовал себе коня и никак не соглашался ехать в одних санях с госпожой.

Рядом с возчиком сел паренек лет тринадцати из тех самых Оврагов. Вчера почти уже ночью прибежал он в замок и рассказал, что его сестра, Светлая, собралась рожать, что ночь-то она потерпит, говорила мама, а к полудню, по всему похоже, рожать будет…

Ворота со скрипом открылись, вначале выехали всадники, за ними — сани.

Канта закрыла глаза.

Сани ехали гладко, без толчков и рывков, дорога до Слободы была наезжена, а за ночь ее присыпало снегом. Ветра не было, и мороз почти не чувствовался.

Возчик что-то напевал себе под нос, всадники переговаривались вполголоса. Птицы еще молчали.

Канта оглянулась на замок — несколько факелов трещало над черной стеной, в донжоне все окна и бойницы были темными, только на самой верхней площадке между зубцов горел факел.

Наверное, солнце уже встало довольно высоко, но из-за низких туч его не было видно. Стены замка сливались со скалами, скалы, казалось, срослись с тучами…

Гартан все еще боится ее отпускать из замка. Раньше он вообще требовал, чтобы ее охраняло не меньше десятка воинов, и лишь совсем недавно согласился на пятерых. Не потому, что меньше опасается, нет, просто у него не хватает людей.

Раньше Канта тоже боялась. Скрывала свой страх от мужа, чтобы тот не запретил ее выезды. Но после того как погиб инквизитор, а останки его отряда нашли у Пожарища, бояться Канте стало некого.

Всего один раз видела Канта брата Фурриаса, но этого ей хватило, чтобы несколько раз вскакивать на постели в холодном поту. Она сказала Гартану правду — от инквизитора разило угрозой. Смертельной угрозой.

Она так и не увидела его глаз, но почувствовала холодный огонь его взгляда на своем лице и не могла забыть этого мерзкого ощущения. Еще она боялась Барса. Сама не знала почему, но еще тогда, у креста, кто-то словно прикоснулся к ее сердцу холодными пальцами. Канта искренне пожалела Барса, хотела напоить вином из своей фляги, но, съезжая с холма, все время чувствовала, как что-то идет рядом с ней. Что-то холодное, невидимое и опасное.

Фурриас убил Барса, наемники убили Фурриаса, и теперь Канта никого в Долине не боялась. Она даже рожать не боялась. Сколько она уже приняла детей? Два десятка? Три? Канта не считала. Теперь она делала все необходимое, не задумываясь, руки сами подхватывали новорожденного, перевязывали и отрезали пуповину…

Если придется рожать одной, без помощников, то Канта справится. Наверняка справится. И приведет в этот мир продолжателя рода Ключей.

Они уже проехали слободу, ворота деревянной ограды закрылись за ними, пронзительно заскрипев. Возчик щелкнул кнутом, лошадь побежала быстрее.

Паж крутил головой, озираясь по сторонам. Он очень серьезно играет свою роль, роль защитника и охранителя. Впрочем, как и все остальные мальчики. Ее рыцари.

Канта улыбнулась помимо своего желания. Она понимала, что все это глупо, нелепо, но ничего не могла с собой поделать — ей это нравилось. И она с удовольствием подыгрывала пажам.

Над головой что-то прокаркала ворона. Еще несколько птиц подхватили этот крик, зашумели крылья — сотня ворон слетела с вершины громадного дуба и полетела в сторону Порога.

От лошадей шел пар. Всадники, переговариваясь, выдыхали белые клубы. Ветки деревьев, отягощенные свежим снегом, склонялись к самой дороге.

Канта почувствовала, как ребенок шевельнулся в ней, толкнул ногой. Ощущение было болезненным, но приятным.

— Потерпи, — прошептала Канта и осторожно погладила себя рукой по животу. — Немного осталось…

Всего день или два.

Они потерпят: и она, и ребенок. Сын, торопливо поправила себя Канта. Это будет сын. Гартан хочет сына, и ей тоже нужен сын. Сын.

Ребенок успокоился, Канта задремала. Не крепко: сквозь дрему она слышала тихие голоса охранников, заунывный напев возчика, удары копыт по свежему снегу…

Странный звук, похожий на звук струны, Канта тоже услышала. И чей-то вскрик. И еще один. А потом завизжала лошадь, с хрустом рухнув на бок в замерзшие кусты.

Канта открыла глаза — мимо саней пронеслась лошадь с пустым седлом. Возчик на санях приподнялся, взмахнул кнутом и замер — стрела насквозь пронзила его шею. Возчик покачнулся и завалился на спину. Кровь алой струйкой выплеснулась из раны на шкуры в санях.

Паж вскочил, выхватив кинжал. Мальчишка был бледен, глаза лихорадочно блестели.

— Ваша милость… — сказал Щенок. — Нужно…

Что-то темное мелькнуло перед глазами Канты, ударом выбросило мальчишку из саней. Человек, поняла Канта. Не зверь, не кентавр — человек.

Он подхватил оброненные умирающим возчиком вожжи, хлестнул лошадь. Сани понеслись куда-то в глубину леса. Человек, погонявший лошадей, оглянулся. Канта прикусила губу, чтобы не закричать. Это был Барс.

… — Барс это был, ваша милость! — егерь упал перед Гартаном на колени. — Вы простите меня, ваша милость, не доглядели… Мальчишка, гаденыш, нас в засаду завел, а сам с саней спрыгнул да исчез… И понять ничего не поняли, как трое наших уже полегло, а меня как оглоблей из седла вынесло. Очнулся — меня везут связанного поперек седла. Потом скинули в снег. Меня и Щенка, пажа, значит, ее милости… Подошел Барс, поставил меня на ноги, в глаза посмотрел. У него глаза желтые, звериные. Посмотрел и говорит, мол, передай наместнику, что поговорить нужно. Что пусть он… то есть вы, ваша милость, приехали непременно один…

— Куда? — рявкнул Гартан, хватая егеря за воротник полушубка. — Куда приехать?

— Значит, к дереву… Ну, такой дуб здоровенный над рекой. Самый большой.

— Знаю, — кивнул Гартан.

— Чтобы приехали и ждали… Вам скажут, куда дальше ехать. Но только если будете один. А если с кем-то… — егерь рванул полушубок на груди, словно задыхался. — То убьют госпожу.

— Барс убьет? — мертвым голосом спросил Гартан.

— Я тоже так спросил… У самого неужели рука поднимется? А он не ответил, только глянул мне за спину, я тоже оглянулся, а там… Там этот стоит, черный. И говорит голосом своим невозможным… Тут не спутаешь… Никак не спутаешь…

— Что он сказал?

— Сказал, что сам, своей рукой убьет… — егерь замолчал.

— Убьет?

— Вы меня простите, ваша милость, — егерь тяжело вздохнул. — Это не я говорю, это он сказал. Как сказал, так я и повторяю… Я, говорит, своей рукой убью тварь, отмеченную Хаосом.

— Тварь… — тихо сказал Гартан. — Отмеченную Хаосом…

— Так и сказал…

…И Барсу то же самое говорил Фурриас. Как только выхватили Барса из-под петли и привезли к брату-инквизитору, так он и сказал — Тварь, отмеченная Хаосом.

— Она уже не человек, — проскрежетал Фурриас. — Хаос живет в ней, разъедает изнутри, заставляет повиноваться… Я чувствую это. Я знаю это.

— Ты рехнулся, — только и смог сказать Барс. — Какой Хаос? Она — просто женщина. Какой Хаос? Ее в Долине любят. Ты понимаешь? Ее, жену наместника, которого готовы убить голыми руками, искренне любят! Она же людей выхаживает, принимает роды… Если бы не она…

— Она может все это делать, — голос Фурриаса стал пронзительным. — Она это делает, но никто не знает — зачем. Она сама может этого не знать…

— Чушь! — выкрикнул Барс. — Ты сошел с ума.

«Ты сошел с ума», — повторял Барс на все, что говорил ему инквизитор. Сошел с ума, сошел с ума, сошел с ума…

— Хорошо, — почти прошептал брат Фурриас. — Ладно. Ты мне не веришь…

— Не верю. Ты захлебнулся кровью, ты больше не понимаешь, что и зачем творишь…

— Нет, понимаю. Я знаю, что и ради чего делаю… — Инквизитор сел на землю возле связанного Барса. — Когда я ехал в Последнюю Долину, то действительно не понимал, что меня здесь ждет. Орден не знал, что здесь произойдет… и произойдет ли что-нибудь. Все могло и на самом деле быть тем, чем казалось — обычным походом… Самым обычным походом… Я знаю, что ты повидал на своем веку многое. Сколько тебе лет?

— Сорок.

— Сорок лет… Ты ведь не все время был здесь?

— Нет, я ушел из Долины, когда мне было шестнадцать. Сбежал против воли отца. Побродил, посмотрел… — Барс говорил и удивлялся, зачем все это рассказывает. Сидящий рядом с ним человек… нет, не человек, сидящее рядом с ним Черное Чудовище не заслуживает разговора. Инквизитор хочет заманить его куда-то, опутать, оплести и обмануть. — И ваших видел, видел то, что вы творите…

— Костры видел? Вычищенные от всего живого деревни видел? — когда Фурриас говорил тихо, то казалось, что это шипит громадная змея.

— И то видел, и это…

— А видел, как люди приносят в жертву друг друга только для того, чтобы приоткрыть проход в Бездну и выпустить в этот мир демонов? Видел?

— Ни разу, но много слышал от таких, как ты, эту сказку. Твои братья хватали первого встречного и мучили его, рассказывая всем, что в несчастного… или несчастную вселился бес… Но беса того никто не видел, видели только мертвое тело, изуродованное пытками, — Барсу очень хотелось пить, но он не попросил воды. Вспомнил наместника, умиравшего от жажды в диких землях, и решил не просить. — Вы не оставляете после себя никого, братья из Ордена инквизиторов. Никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть ваших слов… Вам должны верить, а тех, кто не верит, вы всегда сможете убедить…

— Я знал, что ты словам не поверишь, — брат Фурриас стал говорить так тихо, что Барс с трудом разбирал слова. — И я приготовил доказательства… Я их давно приготовил, еще до нашей последней встречи у Семихаток. Мне был нужен только ты, мне нужна твоя помощь…

— Что? — Барс от неожиданности засмеялся. — Что ты сказал?

— Мне нужна твоя помощь, — повторил инквизитор.

— А поцелуй меня в задницу! — шепотом попросил Барс. — Я могу петельку на твоей шее затянуть или кишки твои на кол намотать, чтобы они на землю не выпадали… А другой помощи от меня ты не дождешься…

— Дождусь, — сказал Фурриас. — Дождусь.

Инквизитор поднял руку, указал вперед:

— Ты знаешь, что это за деревня?

— Холмовка.

— Холмовка… — протянул Инквизитор. — Ты давно здесь был?

— Давно. Еще перед битвой у Брода… А что?

— Я прошу у тебя слова, что ты до заката солнца не попытаешься бежать, — сказал Фурриас. — Только до заката солнца.

— А если я не дам его? Или дам, но убегу?

— Если не дашь — тебя понесут на руках в Холмовку. А если дашь, но побежишь… Тебя убьют. И ты не узнаешь, прав я был или нет.

— Если я дам слово и дождусь заката, что будет?

— Я тебя отпущу.

Барс недоверчиво хмыкнул.

— Я своих обещаний не нарушаю, — проскрежетал Фурриас. — Обо мне говорят разное, но во лжи меня никто еще не обвинял. Давай: мое слово против твоего. Если к вечеру ты не согласишься мне помочь, то я тебя отпущу.

Барс помотал головой, словно отгоняя наваждение.

— Согласен?

— Согласен, — кивнул Барс. — До заката.

Его развязали, веревки аккуратно свернули и унесли.

— Тебе самому ничего не показалось странным? — спросил Фурриас, когда они с Барсом медленно двинулись к деревне, маячившей вдалеке.

— Где?

— В Долине. В Последней Долине, до битвы, после битвы…

— Во время битвы…

— А что-то было во время битвы? — Инквизитор на мгновение остановился. — Что именно?

Барс рассказал о стреле, поразившей Дракона. И о том, как старейшины послали ополчение на смерть.

— Это достаточно странно?

— Достаточно, — согласился Фурриас. — Я разговаривал с некоторыми из членов Совета. С тем, что от него осталось. Вначале я просто вошел в деревню и понял, что старик… старейшина находится под чужой властью…

— Понял?

— Увидел. Это как будто черное облако окружает его голову. Полупрозрачное черное облако, будто мошкара… Это трудно описать, извини.

Воины инквизитора шли справа и слева от Барса и Фурриаса, но не сторожили, не пытались перекрыть Барсу дорогу к бегству. Инквизиторы словно ждали нападения. Арбалеты были взведены, стрелы наложены на луки. Солнце отразилось от доспеха палача и больно кольнуло Барса в глаза.

До деревни оставалось еще с полторы сотни шагов, когда Фурриас выкрикнул какую-то непонятную команду, его воины разошлись в стороны, словно собираясь охватить Холмовку кольцом.

— Надеюсь, днем они не станут нападать, — сказал инквизитор. — Днем они не так подвижны…

Воины двинулись к домам, Барс и Фурриас шли за ними. Сейчас, наверное, если бы Барс побежал, то никто не смог бы его остановить. Но Барс не побежал.

Он пытался придумать, что такое может быть в деревне, что заставит его поверить в бред инквизитора о жене наместника.

Она не человек… Она уже захвачена Хаосом… Тварь, которую нужно убить…

Два десятка шагов до крайнего дома.

— Я поговорил со стариком… Провел обряд, чтобы освободить его… — продолжил Фурриас. — Но он умер, так ничего толком и не сказав. Тогда я стал искать других членов Совета… Находил, допрашивал…

— Убивал… — подсказал Барс.

— Они умирали… — сказал Инквизитор. — А люди в их поселках и деревнях… Люди уже не хотели оставаться людьми… Люди… Люди…

Тонкий вой взлетел над деревней, достал до неба, завибрировал, сломался и звенящими осколками обрушился за дома.

— Нападут, — пробормотал инквизитор. — Они окрепли за последнее время…

Фурриас поднял над головой руку, к нему подбежал один из служек, протянул меч. Инквизитор указал на Барса, и служка протянул меч ему, рукоятью вперед.

— Не стоит сейчас быть без оружия, — сказал Фурриас. — Бери, это твой меч…

— Давать слово?

— Просто возьми оружие.

Рукоять привычно легла в руку Барса. Меч был хороший, надежный, достался Барсу в бою. На нем была его, Барса, кровь. И кровь бывшего владельца.

Один из воинов что-то крикнул, вскидывая арбалет. Болт ударил в саманную стену дома, пробил дыру и исчез внутри. А что-то небольшое, визжащее, неслось на четвереньках к инквизиторам, стелясь над землей.

Щелкнула тетива лука, визг на мгновение прервался, тело метнулось в сторону, огибая воткнувшуюся в землю стрелу.

Прыжок.

Лучник бросился в сторону, а на его месте оказался монах с охотничьей рогатиной. Изменить направление в полете нападавший не смог — широкое лезвие с хрустом вошло в плоть. Монах напрягся, расставил ноги, чтобы не упасть, — таким сильным получился удар.

Тело замерло на рогатине, руки и ноги повисли, но лишь на мгновение. Тварь закричала, завыла, руки схватились за древко и попытались подтянуть тело вперед, к монаху, державшему рогатину в руках.

Из-за ограды показались новые существа, их многоголосый вой хлестнул по ушам, Барсу показалось, что земля под ногами качнулась.

Он бросился вперед, ударом наотмашь снес голову у той твари, что визжала на рогатине, проткнул следующую, обрубил руки — или все-таки это были передние ноги? — еще одной.

Вой, визг, утробный стон, щелчки тетивы, лезвия с хрустом входят в тела и с чавканьем выходят из них… Удары, удары, удары…

И тишина.

Нападавших было почти три десятка. Только сейчас Барс рассмотрел, что были они небольшими… крохотными. Мечом Барс перевернул одно тело, почти разрубленное пополам.

Это был ребенок. Грязный, испачканный грязью, кровью и испражнениями, с лицом, изуродованным свежими шрамами, — но ребенок. Мальчишка лет десяти. И остальные тоже были детьми. Мальчиками и девочками. Не старше двенадцати лет и не младше семи-восьми.

— Я так понимаю, это началось довольно давно… — Фурриас подошел к Барсу и стал рядом. — Может — год. Может — больше. Игрушки. Кто-то давал детям игрушки, которые исподволь детей меняли… Переделывали. Когда я пришел сюда, взрослых тут уже не было, только дети. То, что раньше было детьми. Мы захватили одного, я провел обряд… Кое-что узнал, прежде чем мальчишка погиб. Полагаешь, это я придумал?

Барс не ответил.

— Мы можем сходить к горам, заглянуть в рудники. Ты посмотришь, что там творится… Рабочих поразила болезнь, большинство умерло, но некоторые выжили… к сожалению.

Капля сорвалась с конца меча. Барс вздрогнул и торопливо вонзил клинок в землю, стирая кровь. Раз и еще раз. Вытер лезвие рукавом.

— Я сжег более десятка деревень и поселков за последние двадцать дней, — Фурриас тоже вытер свой меч, спрятал его в ножны.

— Но при чем здесь Канта? — Барс повернулся к инквизитору, попытался заглянуть под капюшон. — Она здесь при чем?

— Из тех, что пришли в Долину, только на ней я заметил отметину Хаоса. Только на ней… Полагаешь, это случайно?

— Но ведь ты сам сказал, что и до ее появления в Долине творились эти… — Барс мотнул головой в сторону деревни. — Канта живет в замке, она не может нанимать людей в старых провинциях и отправлять сюда… Ты же помнишь, что говорил тот монстролог? Не она его наняла.

— Не она… И не она спланировала этот поход, — сказал Фурриас. — Вроде бы случайно повелитель Запада обнажил побережье возле своей столицы… На одни его дальние провинции обрушились всякие твари… на другие — орды нелюдей… Так совпало, понятно.

Инквизитор поднял руку, затем указал на мертвые тела. Служки, монахи и воины пошли от одного трупа к другому, отделяя мечами головы от тел.

Барс отвернулся.

— И так совпало, что несколько провинций вдоль Старого торгового тракта вдруг обезлюдело. Вот так — раз, и никого не стало в селах и деревнях… Тоже случайно? — Фурриас засмеялся, Барс уже научился узнавать в этом скрежете смех. — Потом была еще целая цепочка случайностей: Гартана, нынешнего наместника Последней Долины, в самый последний момент вызвали в столицу… Не собиралась канцелярия его отправлять, но кто-то там случайно погиб на охоте, кто-то умер от внезапной болезни… Поехал Гартан. Понимаешь? А в роду Ключей из поколения в поколение передается одно магическое свойство… По мужской линии. Они не поддаются магии. Их можно убить магическим клинком или волшебством обрушить на него скалу, но заклятия на них не действуют. И подчинить их волю своей не сможет даже самый сильный волшебник… Мы следим за такими людьми… Орден следит за ними. И когда случайно начался поход, в который случайно отправился мужчина из рода Ключей, Орден решил проверить, насколько это случайно…

Раздался визг. Барс обернулся и увидел, как двое воинов, торопливо взмахивая мечами, бьют по небольшому тельцу, которое извивается, но не пытается скрыться, а тянется к людям, выставив когти — громадные когти, отблескивающие на солнце.

— Они очень живучи… и хитры, — словно извиняясь, проскрежетал Фурриас. — Да… Меня послали выяснить, куда именно приведут Гартана. В какое место… И понять — зачем. Или убедиться, что это действительно случайность. Оказалось, что Последняя Долина заражена порождениями Хаоса. Давно заражена… И оказалось, что Гартан стал ее наместником опять-таки случайно. Трижды ему назначалась провинция, и трижды что-то мешало ему стать там наместником. Тоже случайно?

Барс не ответил.

— Вот и я подумал, что вряд ли… Чем больше я искал, тем больше убеждался, что в Долине должно что-то произойти. Нечто странное… Страшное.

— Повелитель Запада заманил армию императора Востока в ловушку, — Барс наклонился, сорвал травинку и сжал ее зубами. — Не сегодня завтра нанесет удар и двинется по тракту к столице, захватывая слабые провинции… Нет?

— Может быть…

— И Гартан здесь ни при чем… К тому же… — Барс выплюнул горькую травинку. — К тому же тут еще одна штука… когда прибыл этот советник, Траспи, на пиру он говорил с наместником… думал, что без свидетелей… Но у меня есть люди в замке. Так вот, он предлагал Гартану стать героем. Бессмертным героем… Может, его милость сюда завели для этого? Чтобы испытать и подготовить?

— Героем? — переспросил Фурриас. — Я не знал… странно.

— Вот видишь!

— Ничего я не вижу. Кроме знака Хаоса на жене наместника. И я должен в этом разобраться. Обязан. Ты воспринимаешь все очень просто… Сражаются два властелина за обладание нашим миром. Если что-то происходит во вред одному, значит — на пользу другому…

— А это не так? Их осталось двое, так что выбор невелик…

— Чушь! — выкрикнул Фурриас. — Чушь, чушь! Все эти войны, дрязги, интриги, хитрости и подлости — чушь. Мелкая досадная чушь! Идет война… Многие века идет война между Хаосом и Порядком… Ты можешь это понять? Хаос ищет любую лазейку, самую крохотную щелку, чтобы ворваться в наш мир, разрушить его и поглотить… Все монстры, живущие в нашем мире, все расы и народы, самые кровожадные и злобные — ничто по сравнению с Хаосом. Монстры уничтожают людей, разрушают города, но они не могут нанести вред миру, потому что сами являются его частью… Хаос никогда не успокоится… Не отступит. Он ждет возможности нанести удар. И есть люди, готовые отдать ему этот мир, разрушить этот мир…

— А сами они уцелеют?

— Нет, но им это и не нужно — Хаос уже проник в их души, исказил понятия о добре и зле… Поэтому Орден инквизиции ведет постоянную борьбу, не щадя ни себя, ни других…

— Пока я видел, как вы не щадите других…

— Я уже потерял половину моего отряда, — сказал Фурриас. — И боюсь, все остальные… и я тоже… Нам, скорее всего, отсюда не уйти. Но не в этом дело. Дело в том, что мы должны выполнить свое предназначение… Кажется, я нашел разгадку Последней Долины… Мы были в Диком Углу… Помнишь такую деревню?

— Конечно.

— В одном дворе мы нашли каменную плиту из Храма Светлого… Местные называли руины Каменной Горкой. Я долго осматривал развалины… Возвращался туда при любой возможности, заглядывал в каждую трещинку и щель. Мои люди очистили каждую пядь каменного пола и уцелевших стен. Я долго не мог понять, что изображено на полу. Очень долго… Черные линии переплетаются с белыми, завязываются в узлы, снова разбегаются. Потом, как озарение — я вдруг понял, что передо мной лежит карта Долины. Почти всей Долины, кроме западной части. Там пол разрушен, каменные плиты раздроблены на мелкие кусочки. А узлы на карте… черные узлы. Это деревни и поселки Последней Долины. Я проверил — почти все переплетения черных линий соответствуют нынешнему положению сел, хуторов, деревень… Но ведь храму — почти тысяча лет. Тысяча. А люди живут в Долине всего пятьсот. Я вначале не поверил себе, своим глазам, своим мыслям, еще раз проверил… В Долине много руин, святилищ, захоронений. Слишком много. Ни в одном другом месте я не видел столько. И руины эти, захоронения и святилища… то, что от них осталось, тоже находятся на месте черных узлов. А я не чувствую их. Должен — а не чувствую эти линии и эти узлы… Я даже представить себе не мог, что такое возможно… Сюда приходили люди и нелюди, селились, жили, умирали, исчезали, снова приходили… Почему? Зачем?

Барс сел на землю, положил меч рядом с собой.

Наверное, инквизитор действительно сошел с ума и пытается теперь выговориться, выплеснуть свое безумие на кого-нибудь другого. Это бред. Бред, понятно… но отчего кровь у Барса стынет в жилах? Почему дрожат руки?

Барс начинает верить? Сам превращается в безумца?

— Белые линии на карте исходят из Храма, они проходят через черные узлы, словно пытаются перечеркнуть их, лишить силы. Такое бывает — святилища строят на местах черных капищ, чтобы лишить это место силы, парализовать зло, исходящее от них… И здесь, в Последней Долине, кто-то пытался исправить зло, содеянное тысячу лет назад… Кто-то пытался набросить сеть на эту землю. А потом я понял… Совсем недавно, к сожалению, понял, что черные линии тоже сплетаются в сеть. И уходят за край уцелевшей карты. Может, к замку?

— Мы называем его руинами, — сказал Барс. — Там никогда и ничего странного не происходило. Да и не может быть ему тысячи лет… ты ведь видел стены? Это не древние стены…

— Или они не стареют… — прошептал брат Фурриас. — Я был возле замка, я почувствовал зло, даже печать Хаоса почувствовал… но Хаос не так силен в замке, чтобы управлять черной сетью Долины. Потом… Потом я увидел Канту… И увидел клеймо Хаоса на ее теле… и отметину Хаоса на ее душе… Тоже не очень сильные, не способные дать могущество и настоящую власть. Но ведь они были. Они есть. И я должен узнать… Любой ценой должен узнать, зачем Канта пришла сюда…

— А если ты ошибаешься? Если все это чудовищное совпадение? Ты ведь понимаешь, что наместник не простит тебе этого. И, убив его жену, ты обречешь себя на смерть. И не сможешь разгадать тайну Долины… Ты об этом подумал?

— Подумал. И для этого мне нужна твоя помощь.

Инквизиторы стащили мертвые тела в кучу, Фурриас подошел к ней, протянул руки. Между ладонями полыхнул лиловый огонь, яркий даже при свете солнца. Тела загорелись.

Барс вскочил на ноги и подхватил меч:

— Какая помощь?!

— Ты — местный. У тебя есть верные люди в деревнях и в замке… Мы с тобой исчезнем для всех, а они будут нашими глазами и ушами. И наступит день, когда мы поймем, что медлить больше нельзя…

…И этот день настал.

Начались и закончились дожди. Выпал снег. Наместник отвел своих людей к замку, пытаясь сохранить и удержать хоть что-то, хоть несколько деревень. Старый торговый тракт обезлюдел.

Фурриас и Барс посылали своих разведчиков на восток по тракту, вернулся только последний, не пошел дальше Брода, вернулся и рассказал, что мытарня уничтожена. Мытари убиты, и, как показалось разведчику, они убили друг друга.

Застава на Пороге тоже была заброшена. Все, кто искал безопасности у наместника, жили теперь в слободе, под не слишком надежной защитой деревянной ограды, построенной осенью.

Несмотря на морозы, леса кишели чудовищами и смертоносными тварями. Люди, все еще жившие в деревнях, словно лишились разума. Деревня воевала с деревней, проигравших убивали, и не просто убивали: Барс видел несколько жертвенников, заваленных человеческими черепами; деревья, увешанные флагами из человеческой кожи; ритуальные ограды, составленные из костей…

Оконные проемы в руинах древних башен горели зловещим светом, молнии и огненные шары обрушивались на всякого, кто пытался к башням приблизиться.

Последняя Долина не умирала, она уже умерла, но кто-то могущественный и злобный продолжал поддерживать в ее мертвом теле видимость жизни.

Барс ждал наместника возле старого дуба. В юности бегал сюда на свидание с девчонками, теперь вот…

Он медленно ходил вокруг дерева, протаптывая в снегу дорожку. Барс сам вызвался на эту встречу. Ему нужно было успеть переговорить с Гартаном до того, как тот увидит свою жену. Потом разговор может и не получиться. Канту привязали к осине и обложили хворостом. Канте заткнули рот. Вряд ли муж будет спокойно разговаривать с теми, кто так поступил с его женой.

От леса послышался свист. Барс оглянулся — на опушке гарцевал всадник. Барс поднял руку, махнул. Всадник приблизился.

Это был Гартан.

От коня валил пар, с удил капала пена, наместник торопился.

— Здравствуй, — сказал Барс.

— Где она?

— Рядом.

— Я хочу ее видеть!

— Подожди, я хотел тебе сказать…

— Я хочу ее видеть! — повторил Гартан. — Немедленно!

— С ней ничего не случилось. Пока не случилось. Я должен тебе сказать…

Гартан скрипнул зубами, хлестнул себя нагайкой по сапогу.

— Говори.

— Набега кочевых не будет.

— Что? — не понял Гартан.

— Набега кочевых не будет, — Барс повысил голос, словно наместник был далеко от него. — Они не придут в Долину. Они вообще уходят к реке…

Гартан недоуменно смотрел на Барса, пытаясь понять, что тот говорит. Какие кочевые, когда Канте, его Канте, угрожает смерть? Какой набег?

Гартан свесился с седла, набрал пригоршню снега и с силой потер лицо.

— Ко мне приходил Гнедой, — медленно, отделяя слово от слова, проговорил Барс. — Он сказал, что кочевым не до нас, вымирают кочевые. Целыми стойбищами мрут, трупы валяются по всем диким землям. Словно проклял их кто-то. А Старшие кентавров — их к Долине тоже не пускают, говорят о какой-то Темной Дороге, которая раз в тысячу лет ведет к Концу Мира… И говорят, что эта Дорога откроется через несколько дней. И что если мир не погибнет, то придет человек, который…

Наместник смотрел на Барса не мигая. Вода замерзла у Гартана на бровях и на многодневной щетине. Он не понимал ничего. Он хотел видеть свою жену. Свою Канту.

— Ладно, — сказал Барс. — Поехали.

Он махнул рукой, из-за деревьев дальней рощицы на коне появился один из его ополченцев. Подвел Барсу коня и умчался прочь.

— Ты один? — вскакивая в седло, спросил Барс.

— А вы мне оставили выбор? — вопросом ответил Гартан. — Ты бы привел с собой кого-нибудь?

— Только не дергайся, — предупредил Барс, когда они подъехали к осине. — Все не так страшно, как выглядит…

Но может быть гораздо страшнее, мысленно добавил Барс.

Фурриас решил провести обряд экзорцизма в присутствии наместника. Чтобы он понял, сказал инквизитор. Чтобы сам увидел и услышал. Тогда он точно поймет, сказал инквизитор.

Барс возражать не стал.

Он успел убедиться, что Фурриас просто не слышит возражений, если уже принял решение. И еще Барс убедился, что инквизитор и в самом деле может видеть магию, чувствовать ее. Фурриас неоднократно отводил от своих людей смертельную опасность. Правда, и на смерть своих людей он тоже посылал неоднократно.

Барс был потрясен, когда один из монахов, надев на себя черный плащ, обсуждал с Фурриасом свою смерть. Он должен был погибнуть у Порога, чтобы дать инквизитору время для поисков. И погиб.

И когда нужно было кого-то оставить на верную смерть в узком тоннеле шахты, трое воинов Фурриаса молча обнажили мечи и остались умирать в неверном свете факелов.

Они верили.

Они искренне верили в то, что их дело — важнее их жизней. Они пытались противостоять Хаосу. И Барс тоже начинал верить, что они смогут его остановить.

Гартан побледнел, увидев жену, но не метнулся вперед, не соскочил с коня, не попытался броситься в драку.

— Здравствуйте, ваша милость! — проскрежетал Фурриас, подходя к нему, и Барс с изумлением распознал в этом скрежете сочувствие. — Мне очень жаль, что мы…

— Ты мог убить Канту и без моего присутствия, — мертвым голосом произнес Гартан. — Ты мог сделать это еще утром.

— Я не хочу ее убивать… Я хочу узнать правду.

— Какую правду? Ты ведь уже все знаешь… все решил.

— Я хочу, чтобы ты мне поверил. Чтобы ты тоже узнал правду… — Фурриас резко повернулся к наместнику спиной и пошел к осине.

Барс увидел, как рука Гартана потянулись к мечу. Пальцы коснулись рукояти и замерли. Один из воинов инквизитора поднял арбалет и прицелился в спину наместника.

— Убери руки от железа, — выдохнул Барс.

Гартан медленно повернул голову на звук.

— Я говорю, не делай глупостей… — сказал Барс.

Фурриас подошел к Канте, осторожно вытащил кляп из ее рта. Канта, не отрываясь, смотрела на мужа. По щеке потекла слеза, превращаясь в льдинку.

Инквизитор достал из сумки на поясе темно-синий кристалл, зажал его между указательным и большим пальцем правой руки.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил Фурриас у Канты.

Та не ответила. Она, наверное, даже не услышала вопроса.

— Не делай этого! — крикнул Гартан.

Фурриас оглянулся и покачал головой.

— Я должен, — скрежет вылетел из-под капюшона и взлетел к низкому небу, затянутому тучами. — Она отмечена Хаосом. На ней его след. На теле и на душе…

— Нет, не смей! — Гартан спрыгнул с коня и побежал к Фурриасу.

Воины бросились к нему наперерез, от двоих он увернулся, но его подсекли, свалили, заломили руки за спину, до хруста, до стона.

— Не смей, не смей… Она носит моего ребенка… — прохрипел Гартан. — Она не виновата в том, что на ней знак… Это след раны. Раны!

Глотая слова, сбиваясь и повторяясь, Гартан рассказывал… кричал о том, как впервые встретился с Кантой. О том, что тварь из Бездны напала на них, о том, что удар пришелся в плечо, оставил отметину, и все были уверены, что Канта умрет…

Наместника уже отпустили, он рухнул коленями в снег, но все говорил и говорил, рассказывал, как сидел возле постели умирающей, как водил ее в Храм и как жрецы ему сказали, что теперь она всегда будет отмечена черным знаком… Но чернота эта не коснулась ее сердца. Не коснулась!

Гартан пополз на коленях вперед, к Фурриасу. К жене. Он плакал и не стыдился своих слез, он отбросил в сторону свой меч, он полз, извиваясь, словно собака с перебитым хребтом.

— Посмотри, сам посмотри… На левом плече, возле ключицы… Посмотри… — Гартан замер в снегу, потом медленно поднялся на колени. — Я молю тебя…

Фурриас снова покачал головой, кристалл между его пальцами стал наливаться светом.

— Нет! — закричал Гартан, бросился на инквизитора, но монахи снова свалили его, прижали к земле. — Нет!..

Кристалл медленно приближался к лицу Канты. Медленно, словно сам инквизитор не мог решиться изуродовать эту красоту.

Барс прыгнул вперед, ударил по руке брата-инквизитора. Кристалл описал дугу и упал в снег, зашипев. Схватив Фурриаса за одежду, Барс оттащил его шагов на двадцать от Канты, швырнул на снег.

— Назад! — прорычал Барс, выхватывая меч и кинжал. — Отойдите от нее и отпустите наместника…

С ним было все ополчение Последней Долины — все двенадцать ополченцев. И все они через мгновение оказались рядом, стояли плечом к плечу напротив инквизиторов. Напротив десяти инквизиторов. Два палача медленно двинулись к Барсу.

— Проверь! — крикнул Барс. — Слышишь, ты, Черное Чудовище? Проверь то, что он говорит. Может, у нее и вправду шрам…

— Шрам… — проскрежетал Фурриас, поднимаясь. — А еще у нее голубые глаза, очаровательные ямки на щеках… Она красива, молода, умна и добра…

Инквизиторы приближались.

Двое лучников из ополченцев вскинули луки.

— А та девочка была совсем крохотной… Вот такой, — Фурриас показал, какой маленькой была девочка. — И у нее тоже были голубые глаза и светлые волосы. А мне было всего восемнадцать лет, я просто не знал, как может притворяться зло… Девочка молила о пощаде… И мое сердце — у меня тогда еще было сердце — мое сердце тоже просило помиловать девочку… Стоять!

Инквизиторы замерли, подчиняясь приказу.

— Отойдите, — уже тише сказал Фурриас. — Отойдите…

Инквизиторы отошли на несколько шагов.

— Нас было двое — она и я. Больше никого. Уже больше никого. Деревня сгорела. Отряд, в котором был я, — сгорел. Были только она и я. Маленькая девочка лет семи, и восемнадцатилетний служка Ордена инквизиторов. Меня оставили с лошадьми, пожалели, наверное… Но когда возле деревни полыхнуло, когда крик сгоравших заживо людей взлетел до самого солнца, я бросился туда, к черным столбам дыма. У меня был кинжал, и я думал, что смогу убить порождение зла… Но там, среди обугленных тел и сгоревших домов была только маленькая девочка… Маленькая милая девочка… — Фурриас говорил, словно в забытьи, и Барс слушал его, словно завороженный. — Таких хочется спасать… Я и бросился к ней… я был слишком молод, а она была еще ребенком. Ей не хватило хитрости… А может, просто ей нравилось убивать? Я уже почти добежал, когда она протянула ко мне руки, словно выпускала невидимую птицу… Только это была не птица, нет. Огненный комок… сгусток пламенеющей ненависти… Я не успел уклониться. Не успел… Огонь ударил мне в лицо и превратил его…

Инквизитор одним движением сорвал со своей головы капюшон.

Голый череп, багровое лицо, глаза, наполовину закрытые веками без ресниц. Дыра вместо носа, зубы, выглядывающие из-под короткой верхней губы. Сморщенные багровые комки вместо ушей.

Барс отвел взгляд.

— Я успел зажмуриться, — проскрежетал Фурриас, — но не догадался задержать дыхание. Я вдохнул огонь. И я не помню, что было дальше. Мне рассказали, что нашли меня возле мертвой девочки. Я держал в руке кинжал, а лезвие этого кинжала было в ее сердце. Когда клинок извлекли, он оказалось оплавленным…

Фурриас говорил и продолжал медленно идти, очень медленно. Ополченцы опускали оружие и отводили глаза, чтобы не видеть багрово-лиловую маску инквизитора.

Даже Гартан отвернулся, не выдержав.

Это было неправильно, понял Барс. Они ведь только что пытались не допустить инквизитора к Канте, а теперь… Вот он медленно поднимает правую руку, широкий рукав черного одеяния открывает запястье…

Барс взмахнул мечом одновременно со взмахом руки инквизитора. Нож, брошенный Фурриасом, со звоном натолкнулся на клинок и отлетел в сторону.

— Тварь… — выдохнул Барс, прыгнув вперед.

Острие меча коснулось горла инквизитора.

— Только шевельнись, — попросил Барс. — Только шевельнись.

Он видел, как инквизиторы подняли арбалеты и луки. И понял, что целятся они не в него и не в ополченцев, а в Канту. И понял, что не сможет остановить стрелы, направленные в ее лицо и грудь. Его парни, ополченцы, могут броситься за Барса в драку, могут даже жизнью пожертвовать, но за него, а не за приезжую бабу. Пусть она даже такая хорошая, помогает местным женщинам, лечит больных… Умирать вместо нее никто не станет.

— Прикажи им опустить оружие, — сказал Барс.

Фурриас засмеялся.

— Я перережу тебе горло, — сказал Барс.

Фурриас продолжал смеяться.

— Но ты так и не узнаешь…

— Я сделаю то, что смогу, — ответил инквизитор, его глаза блестели, безгубый рот кривился, открывая желтые неровные зубы. — Никто из нас не способен на большее… Если бы мне предложили такой обмен раньше, то я бы согласился.

— Ты хочешь убить обычную женщину…

— Она — служанка Хаоса!

— Но ты этого не знаешь…

— А кроме нее, просто некому. Есть кто-то… есть много людей, решивших служить Хаосу. Что-то должно произойти здесь, в Последней Долине… И скоро. Ты мне рассказывал о Темной Дороге, о той, что раз в тысячу лет ведет к Концу Мира… И кочевые решили не идти в Долину… Вначале собирались, а потом передумали… Может, убив ее, я все это остановлю?

— Или ты ошибся… И это не она…

— Больше некому…

— Есть! Есть другой! — Гартан вскочил и бросился к Фурриасу. — Есть другой, и он… он… Барс, кто тебя спас с креста? Скажи, кто снял тебя с креста?

Барс, не опуская меча, задумался.

Темный силуэт, плащ, надвинутый капюшон и глаза, сверкнувшие голубым огнем из-под этого капюшона.

— Он ведь был один? — спросил Гартан, лихорадочно переводя взгляд с лица Барса на лицо Фурриаса и обратно. — Он был один?

— Один… — кивнул Барс.

— Он в одиночку выдернул крест из земли… И осторожно положил его на землю… Иначе… иначе твои руки были бы сломаны — Коготь мне еще тогда сказал, что тот, кто тебя спас, имел нечеловеческую силу. Он ведь голыми рукам и вытащил гвозди… Голыми руками, Барс! Такое под силу обычному человеку? Скажи, Барс! И ты, инквизитор, подумай! Кто пришел в Долину одновременно с нами, со мной и тобой… И этот кто-то обладает силой… невероятной силой… — Гартан закашлялся. — Он… он снял с креста преступника… И это значит, что к воле императора он относится без трепета.

У Барса чуть не вырвалось, что неизвестный спаситель знал наизусть законы империи. Барс закусил губу. Лучше промолчать. Одно его слово сейчас может погубить Канту. А тот неизвестный… Он и вправду необычный человек. Если человек вообще. Его глаза…

— Неизвестный… — пробормотал Фурриас. — Почему Барс мне об этом не рассказал?

— А ему было не до того, — зачастил Гартан, понимая, что вот сейчас, сейчас все решится. — Барс был в диких землях с кентаврами… Они следили за кочевыми… Барс, ты рассказывал инквизитору, что собирался сделать для спасения Последней Долины? Рассказывал? Фурриас, он тебе говорил, что собирался отдать кочевым несколько тысяч женщин и детей Долины, чтобы их принесли в жертву? Он тебе это говорил? Барс меня уговаривал ему помочь в сборе жертв. Вначале отдать женщин и детей, а потом, когда жертва будет принесена, внезапно ударить по стойбищам кочевых, они собрались бы вместе… Ударить, вырезать женщин, детей, стариков… Безжалостно, под корень… Так, чтобы даже кочевые ужаснулись и отступили… Он тебе говорил о своем плане? Он даже сговорился с кентаврами, дело оставалось только за мной. Я должен был принять решение… И я принял…

Гартан зажмурился, словно пытался что-то вспомнить. Или наоборот — забыть.

— Но я не об этом… не об этом. Он просто не успевал вспомнить о своем спасителе. И я тоже забыл, я не пытался его найти… выяснить, кто это… У нас не было времени на размышления, нас волокло вперед, будто течением реки… тащило и било о камни… многие погибли… и те, что были со мной, и те, которых привел ты, Инквизитор… Но ведь… Не только Канта… Не Канта, а тот, другой…

— Старик, — тихо сказал Барс. — Он что-то говорил такое странное… Я даже решил, что он выжил из ума… Он будто бы видел то, что было несколько сот лет назад. Я вспомнил… У него светились глаза… Я вспомнил.

— Очень вовремя… — гримаса улыбки снова искривила губы инквизитора. — Для того, чтобы спасти ее… Жаль, что я не смог попасть в замок сразу… Не подумал, что в нем может быть что-то такое… Я боялся, что ты станешь мне мешать, а работы было так много… В первый же день — шаман. Могущественный шаман, который одаривал жителей деревни оберегами, наполненными черным волшебством. Он отдавал им обереги, а отражения оберегов держал у себя и мог бы со временем управлять селянами… Или убить их.

— Как ты убил девчонку?

— Я? Когда?

— Она не отдала подарок своего погибшего жениха, и оберег прожег ей грудь…

— Я просто сжег все, что принадлежало шаману, сжег и отражения его даров… А то, что происходит с отражением, то происходит и с оберегом. Я ведь сказал, чтобы они отдали все…

Рука Барса с мечом устала, начала мелко дрожать, и инквизитор мог это почувствовать. Барс опустил меч.

— Ты можешь пойти в замок сейчас, — как-то слишком живо предложил Гартан.

И улыбка, появившаяся на лице наместника, была такой же фальшивой, как и его слова.

— Я мог бы поехать в твой замок, — Фурриас чуть наклонил голову, заглядывая в глаза Гартана. — Но какой теперь в этом смысл? Сейчас я могу ее убить, пусть ценой собственной жизни. И у меня есть шанс остановить то, смысла чего я даже не понимаю… Что-то страшное, придуманное Хаосом. Сейчас есть крохотная возможность… Или даже не крохотная. Совсем не крохотный шанс, что я прав. Мне достаточно только отдать приказ…

Инквизитор посмотрел на меч Барса.

— Или умереть, — сказал Фурриас. — И умрет она. А если я поверю тебе и поеду в замок, то…

— Дай ему слово! — выкрикнула Канта.

Гартан вздрогнул, и фальшивая улыбка исчезла с его лица.

— Дай ему слово Гартана из рода Ключей, что если он в замке решит, что виновата все-таки я… Что моя смерть может остановить это… Остановить то, чего мы сейчас даже и не представляем себе… Дай слово, что ты не станешь ему мешать, Гартан из Ключей!

— Молчи, — не оборачиваясь, простонал Гартан, одним движением руки разорвал ворот своей кожаной куртки и крикнул громко, так громко, что вороны испуганно взлетели с деревьев. — Молчи, не смей этого говорить!

Гартан бросился к Канте, попытался разорвать веревку голыми руками.

— Я спасу тебя, спасу… — бормотал он.

Он сорвал ноготь о заледеневшую веревку, кровь ярко-красными бусинками застучала по затоптанному снегу.

— Подожди, — спокойно, совершенно спокойно сказала Канта. — Ты ведь знаешь, что я не виновата? Знаешь?

— Знаю, и я не позволю ему прикоснуться…

— Подожди, дурачок, — Канта улыбнулась. — Он будет искать и проверять, он вынюхает все, обыщет замок, проверит те колдовские штуки, что до сих пор лежат в подвале донжона… Но он ведь ничего не найдет. Потому что нечего находить. Понимаешь? Нечего. Ты смело можешь дать слово, ведь все знают, что мужчина из рода Ключей просто не способен нарушить своего обещания… Когда ты отказался бежать из Последней Долины, ты ведь знал, что подвергаешь меня смертельному риску. Ты ведь знал?

Гартан попытался отвернуться, но не мог — взгляд Канты не отпускал его.

— Ответь, знал?

— Да.

— Но ты поклялся императору… А я поклялась тебе, что жить и умирать буду с тобой… возле тебя. И мы не нарушим своих обещаний. У твоего сына будут родители, неспособные нарушить клятву. Инквизитор!

— Да? — Фурриас надвинул капюшон на голову и снова превратился в Черное Чудовище с темнотой вместо лица.

— Ты поверишь слову Гартана?

— Да, — ни на мгновение не замешкавшись, ответил инквизитор. — Я поверю его слову.

Гартан покачал головой.

— Гартан! — Канта повысила голос.

— Хорошо, — Гартан повернулся лицом к инквизитору. — Я, Гартан из рода Ключей, клянусь, что не стану мешать… Не так.

Наместник хлестнул себя по лицу ладонью.

— Не так.

Гартан вскинул голову и торжественно, чеканя каждое слово, начал говорить:

— Я, Гартан из рода Ключей, даю слово брату-инквизитору Фурриасу. Я обещаю, что если брат-инквизитор после того, как проведет следствие в замке, решит, что моя жена должна умереть, то я сам, своей рукой, убью Канту. И я клянусь, что после этого той же рукой я убью брата-инквизитора Фурриаса и всякого, кто попытается встать между ним и моей местью. И никто не может освободить меня от этой клятвы…

— Едем в замок, — проскрежетал Фурриас. — Мы все — едем в замок. Барс, ты с нами?

Барс задумался.

В замке ему и его парням нечего делать. Все эти клятвы высокородных, все эти хитрости инквизитора — ему на них наплевать. Теперь — наплевать.

Он ведь уже поверил Фурриасу, почти убедил себя в том, что это Канта виновна в гибели Последней Долины. А теперь получается, что даже сам инквизитор в этом сомневается? Получается, что Фурриас не был уверен до конца в своей правоте, но был готов принести в жертву своей вере ни в чем не повинную женщину? Беременную женщину?

Гартан схватил протянутый кем-то из ополченцев нож и торопливо резал веревки. Канта улыбалась сквозь слезы, Фурриас отдавал приказы своим людям, чтобы те выводили повозки из леса и собирались ехать.

Они поедут в замок. Им нужно спасать мир. А Барсу… Барсу нужно ехать домой, в Семихатки. Он и так слишком долго не видел матери.

Он вначале гонялся за инквизитором и потерял своего младшего брата, потом спасал жизнь его убийце, который не дал Фурриасу уничтожить Семихатки, потом Черное Чудовище спасло жизнь Барсу, и пришлось вместе с отрядом инквизиторов…

Мир просто сошел с ума.

Все в этом мире сошли с ума.

Нужно было не уговаривать маму, сестер и остальных родственников, нужно было забирать их… пусть силой, пусть связав, и увозить отсюда. На Восток, подальше по тракту… Он ведь понимал, что ничего хорошего Долину уже не ждет, что нужно спасать своих, раз уж не получилось спасти всех…

А он пытался уговорить, пытался придумать, как можно защитить людей Долины, понимая глубоко в душе, что ничего нельзя сделать. Он ведь все это прекрасно знал.

Барс называл наместника слюнтяем и слабаком, но ведь сам не был до конца уверен, что сможет отдать под нож сотни невинных, чтобы спасти остальных.

Совсем не был уверен.

Наверное, он должен быть благодарен этому слабаку за то, что тот испугался крови на своих руках.

Пошел мелкий снег.

К осине подогнали сани, Гартан посадил в них свою жену, укутал шкурами, привязал к саням своего Грома, а сам взял в руки вожжи.

Барс стоял неподвижно, глядя, как сани исчезли в белой пелене. Фурриас окликнул его, проезжая мимо, но Барс даже не повернул головы — их пути разошлись. Инквизитор хотел все выяснить — пусть выясняет.

А Барсу остается только ехать домой, чтобы вместе с родными принять то, что уготовано Последней Долине. Ни больше ни меньше.

Так Барс и сказал ополченцам. Почти все они были из Семихаток, отправляя Котенка к кентаврам, Барс отослал вместе с ним земляков. Так было надежнее. И не мог он рисковать жизнями односельчан в бессмысленной схватке. А еще — он ведь хотел предать… продать Последнюю Долину императору, а при своих это было бы еще труднее. Стыдно было бы становиться предателем на глазах у брата и соседей.

Из двенадцати выживших ополченцев — десять были из Семихаток, а двое с Дальнего Хутора, братья Тополи, старший Тополь и младший. Но Дальний Хутор был пуст. Братья, вернувшись домой сразу после Третьей Сестры, так и не смогли ни понять, ни выяснить, куда подевались все жители Хутора. Вся их семья.

Так что Тополя тоже ехали в Семихатки. Так решили сами братья.

До родного села Барса было недалеко. Солнца видно не было, но и так было понятно, что уже далеко за полдень. Они успеют приехать в деревню до темноты, надеялся Барс. Если снова не начнется ураган.

Ураган не начался, снег вообще стих, зато поднялся ветер. Налетев со стороны диких земель, ветер бил всадников в лицо, выдувал из-под одежды тепло, жестко, со злобой бросал в лица сухой снег. Приходилось прятать лица в воротники, заслоняться рукавицами или плащами. Все так были поглощены борьбой с ветром и снегом, что не заметили, как с неба исчезли тучи.

Только когда ветер стих, а впереди замерцали огоньки Семихаток, Барс увидел черное звездное небо. И Четырех Сестер.

Барс почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Руки ослабли.

— Сестры, — только и смог выговорить Барс.

— Что — Сестры? — спросил Сирота, посмотрел вверх и вскрикнул от неожиданности.

Сестры были громадными, в два… нет, в три раза крупнее, чем обычно. И они не собрались в круг, как делали в эту пору всегда. Сестры словно гнались друг за дружкой… Или шли похоронной процессией…

С юго-востока на северо-запад шла эта процессия. Между Сестрами все еще было расстояние, но стоило задержать на Сестрах взгляд, как становилось понятно, что скоро, очень скоро, Сестры прикоснутся друг к другу… Или нет: вон Водяная вроде как зацепила край Второй, и стало понятно, что Сестры на самом деле не скользят по неподвижному небу, а висят между ним и Землей на разной высоте. И что пока тучи их скрывали от человеческих глаз, Сестры изменили свой вековечный путь, приблизились друг к другу и Земле, образуя…

Темную Дорогу образует эта тень.

Зубы Барса скрипнули. Это — Темная Дорога, о которой ему рассказал Гнедой, Темная Дорога, о которой говорили предания кочевых. Сестры не светились, как раньше, они стали больше, но их свет почти погас, лишь по краям, вдоль изломанных линий были отблески красного, белого, зеленого и синего цветов.

А днем… Днем Сестры закроют солнечный свет. Тень от них ляжет на Землю… И протянется эта тень Темной Дорогой.

Барс попытался понять, где именно ляжет громадная тень, но не смог. Темная Дорога протянется до Конца Мира, вспомнил он.

Такое невозможно остановить. Такое сильнее любого человека, сильнее всех людей на свете. Барс почувствовал себя ничтожно мелким по сравнению с тем, что происходило сейчас на небе.

— Смотри! — Сирота вытянул руку в сторону. — Это не Борки?

Над недалеким лесом вставало зарево. В той стороне действительно были Борки. И теперь, похоже, Борки горели.

— За мной! — скомандовал Барс и стегнул коня плеткой.

Конь провалился почти по грудь, как только сошел с дороги. Ему тяжело было пробиваться сквозь снег, но Барс был неумолим, все погонял и погонял коня, безжалостно работая плетью. Когда они проскочили лесок и стали видны Борки, конь был потным, будто скакал целый день.

Борки горели, каждый дом, каждый сарай, деревья и кусты — все полыхало ярко-оранжевым пламенем. И на его фоне метались люди. Барсу поначалу показалось, что жители тушат деревню, но, присмотревшись, он понял, что люди не борются с огнем, люди убивают друг друга.

Женщины и старики. Дети.

Они бросались с остервенением на соседей и даже, наверное, на родственников. Кто-то дрался голыми руками, люди падали, сцепившись, и катались в снегу, завывая и рыча, словно звери. К двум девушкам, упавшим в сугроб, подбежала старуха с вилами, замахнулась и ударила. Раз и еще раз.

Когда она поднимала вилы для второго удара, было видно, как с них сорвались и полетели в огонь темные капли крови.

Старик замахнулся на мальчишку топором, но захрипел и осел — молодка в одной нательной рубахе походя полоснула старика косой по горлу.

— Что ж это творится? — растерянно спросил кто-то из ополченцев, Барс не понял, кто именно — таким испуганным и жалким был этот голос. — С ума они посходили, что ли?

Барс не ответил. Не нашел ответа. Да и не успел — Сирота вдруг ударил его в плечо и что-то просипел.

— Что? — спросил Барс и увидел глаза Сироты, в которых отражался огонь пожара. — Что такое?

Дрожащей рукой ополченец указал на опушку леса, туда, где был сельский погост. Барс глянул и подумал, что кто-то все-таки выбрался из обезумевшей деревни и пытается спрятаться на кладбище.

Но это были не спасшиеся. Это даже были не люди. Это не могли быть люди.

Ожившие мертвецы. Скелеты, покрытые остатками плоти. Трупы, лишь тронутые разложением, похороненные, наверное, недавно. Все они поднимались из-под снега, вскакивали, будто кто-то выталкивал их из промерзшей земли и гнал вперед, к огню.

Мертвецы шли медленно, раскачиваясь, издавая странные, ухающие звуки. Они шли к домам, к людям, убивающим друг друга на освещенном огнем пространстве, но жители деревни их не видели. Жителям Борков было некогда оглядываться по сторонам.

— Да что же это такое… — простонал Сирота, схватил лук, вытащил из сумки стрелу. — Надо же что-то…

— Уходим, — приказал Барс.

Это простое слово он смог вытолкнуть из себя только со второй попытки. Во рту пересохло.

Если сейчас по всей Последней Долине, на всех кладбищах творится то же самое? Если все люди Долины обезумели?

— В Семихатки! — закричал Барс. — Скорее в Семихатки!

Глава 9

Все время, пока сани ехали к замку, Гартан мучительно пытался придумать, что же делать дальше. Он дал слово. И теперь, если вдруг… Гартан оглянулся на дремлющую под шкурами Канту. Если вдруг окажется, что инквизитор…

Нет, не найдет доказательств, он не сможет ничего такого найти, потому что Канта невиновна, она просто не может быть виновата ни в чем подобном. Но если проклятый инквизитор все-таки потребует ее смерти? Что тогда?

Гартан застонал.

Он сам себя загнал в ловушку. Канта, зачем она подтолкнула его, потребовала обещания? Или другого выбора не было? Если бы он не дал клятву, то его жена уже была бы мертва? И он был бы мертв, лежал бы сейчас в снегу, вцепившись зубами в глотку мертвого Фурриаса…

А так они еще живы. И жива Канта, что еще важнее…

Ведь теперь все будет зависеть не от того, на самом ли деле Канта служит Хаосу, а от того, решит ли так инквизитор. Не примерещится ли ему в глазах Канты отсвет бездны. И не потребует ли он от Гартана выполнения обещания.

Гартан почувствовал, как судорогой свело живот.

Он должен будет своей рукой… Или нарушить свое слово. Впервые за сотни лет мужчина из его рода нарушит слово? А если и вправду — нарушит, что тогда? Что тогда скажет Канта? Простит его? Или бросит в лицо презрительное: «Лжец!» Она ведь на что-то надеялась, когда предлагала этот ужасный договор.

На что?

Она зачем-то променяла смерть там, у дерева, на смерть в замке. Она не думала уклониться от своей судьбы, на это Канта не способна. Тогда что?

Можно было спросить у нее самой, Гартан даже набрал воздуха в грудь, но Канта спала, и легкая улыбка блуждала на ее лице. Она очень устала. Она держалась молодцом все это время — и привязанная к дереву, и раньше, когда продолжала ездить по деревням, помогала роженицам, следила за хозяйством в замке. Канта улыбалась, Канта почти все время улыбалась, но Гартан видел, что она устает. Видел, как время от времени замирает Канта, прижав руки к животу, и словно прислушивается к чему-то, а иногда даже будто разговаривает сама с собой. Или с ребенком. С его сыном.

Сын.

Кровь бросилась Гартану в лицо.

Вот почему она так решила. Вот, что отличает немедленную смерть в лесу, от завтрашней или послезавтрашней смерти в замке. Она успеет родить. Может быть, она успеет родить и, умирая, оставит Гартану сына. Ради этого она заставила мужа поклясться. Она обещала подарить мужу ребенка и свое обещание сдержит.

Канта тоже не умеет врать.

Гартан почувствовал, как по щеке потекла слеза. Как в детстве, губы задрожали, дыхание прервалось, и Гартан всхлипнул. Держаться, приказал себе наместник. Держаться.

Она ведь смогла. Она думала не о своем спасении, а о спасении ребенка. Только об этом. И это значит, что Гартан должен сделать все, чтобы ребенок выжил. Канта поняла, что это сейчас самое важное.

Кочевые решили не уничтожать Долину. И это значило, что нужно только дожить до весны. Пережить зиму.

Он попытается убедить инквизитора, сделает все, что возможно и невозможно, но если не получится, если действительно придется убить… Сын. Гартану есть ради чего жить.

Есть.

Солнце еще не село, когда они въехали в слободу.

Стражники, пряча лица от ветра в воротники тулупов, открыли ворота, пропустили сани. Гартан натянул поводья и приказал пропустить инквизиторов. Пришлось повторить дважды — стражники даже попытались закрыть створку ворот перед конем Черного Чудовища.

Люди в слободе, завидев странную процессию, замирали потрясенно, женщины торопливо уносили детей в дома, а немногие мужчины, увидев инквизиторов, молча сжимали кулаки.

В замок всех пропустили без расспросов. Но Когтя предупредить успели, он встретил Гартана сразу за воротами.

— Зачем они здесь? — спросил сотник, когда инквизиторы проехали в глубь двора и спешились. — Что им здесь нужно?

Гартан молча помог Канте сойти с саней и повел ее в донжон.

Навстречу им бросились пажи и девчонки, но, увидев выражение лица наместника, молча шарахнулись в сторону.

— Пойдем в спальню, — шепнул Гартан Канте. — Тебе нужно поспать.

— Нет, — Канта покачала головой. — Я не хочу ложиться… Я хочу… я должна быть в зале. Там, в тронном зале. Я — хозяйка этого замка. Я — твоя жена. И я буду ждать приговора на троне, а не в постели… пусть он быстрее начинает свои поиски. Пусть допрашивает людей. Прикажи разжечь в зале камин.

— Хорошо, — Гартан не стал спорить, он видел, что Канта приняла решение, и не посмел возражать. — Я провожу тебя…

— У меня для этого есть пажи, — улыбнулась Канта. — И мои девушки. А ты иди, тебя ждут.

Коготь, не перебивая, выслушал Гартана. И только когда тот закончил свой рассказ, недобро усмехнулся.

— Слово, значит, дал? — переспросил Коготь. — Своей, значит, рукой? Древняя кровь, значит, снова в голову ударила? Только то не кровь, а моча, твоя милость. Ты все продолжаешь в благородство играть там, где нужно быть человеком — мужем быть, мужчиной.

— Я не стану нарушать обещания…

— Тогда я стану! — решительно сказал Коготь. — Мне тем более не впервой… Даже ребят своих просить не стану, подойду и зарежу эту черную свинью. Хочешь, на спор? На три щелчка в лоб?

— Ты не посмеешь… Я не позволю тебе, — пробормотал Гартан.

— Ты? Да иди ты в задницу, твоя милость! — Коготь демонстративно высморкался в пальцы. — Ты уже и так всего наворотил… Теперь уж я…

— Ты не сделаешь этого! — голос наместника вдруг стал твердым, словно в мгновение заледенел. — Я так решил. И она так решила.

Коготь попытался отмахнуться и пройти мимо, но Гартан схватил сотника за руку, и тот с изумлением понял, что хватка у сопляка железная и что он на самом деле не позволит нарушить свою волю.

— Да послушай… — начал Коготь, но закончить не успел.

— Сотник егерей с почтением выслушивает распоряжения своего господина? — проскрежетало совсем рядом, Гартан и Коготь одновременно повернули головы и увидели Фурриаса, стоявшего всего в двух шагах. — Умный старик убеждает благородного юношу нарушить обещание?

— Если бы моя воля… — пробормотал Коготь. — Если бы от меня зависело…

— Но не зависит, — сказал инквизитор. — Кстати, старик, я так и не узнал у тебя… Кем ты был раньше? До того, как начал притворяться добрым дедушкой из селян?

— Чего?

— Не нужно прикидываться, мы ведь оба с тобой знаем, что ты… — Фурриас шагнул к сотнику и понизил голос: — Ты ведь из благородных, Коготь? Может, скажешь, свое родовое имя? Я ведь еще в прошлый наш разговор почувствовал в тебе что-то особенное. Помнишь, я ведь спросил тогда, а ты не захотел мне ответить. Может, сейчас? И твоему нынешнему господину будет интересно это услышать. Всегда интересно знать, что же такое скрывает твой самый верный слуга и надежный помощник. Ваша милость, вы ведь хотите знать, кем же был раньше ваш сотник? Просто младшим сыном благородного семейства или даже военачальником, проигравшим битву и прикрывшимся от позора курткой егеря? А вдруг — придворным? И окажется, что по происхождению не он должен вам служить, а вы ему? Возможны еще более смешные варианты. Знаете, сколько бастардов родилось от бессмертных героев и даже от самого императора, Благосклонного и Разрушительного? Сотник, ты случайно не ублюдок императорской крови?

— Закрой свою пасть, — сказал Коготь и положил руку на кинжал. — Еще одно слово…

Фурриас молча поднял руки.

— Ты хотел осмотреть замок, — Гартан говорил, глядя поверх головы инквизитора на тучи. — Осматривай. Сотник приставит к тебе пару егерей…

— Лис пойдет, он уже один раз брата-инквизитора убивал, — Коготь казался совсем спокойным, будто это не его пальцы выстукивали дробь по рукояти кинжала. — И Мрак. Я их предупрежу.

Коготь молча повернулся на каблуках и ушел.

— Ты все-таки расспроси его, — сказал Фурриас, повернув темноту под капюшоном к Гартану. — Он наверняка что-то скрывает…

Гартан не ответил.

— И еще… — Инквизитор тяжело, с хрипом, вздохнул. — В твоем замке — грязно. И воняет.

— Ты хочешь заняться уборкой? — приподнял бровь Гартан. — Спроси метлу у слуг.

— Ты понял, о чем я… Весь замок воняет… Когда я был возле него первый раз — такого не было. Я чувствовал, как тянет от него, разит Хаосом, но это был только намек на смрад, который сейчас источает каждый камень замка. Но чернота — здесь, — Фурриас указал на донжон. — Вся башня, каждый этаж… Все окутано черным маревом…

— И в этом виновата Канта?

— Не знаю… Пока — не знаю… Я не чувствую ее в этом облаке… Странно.

Словно во сне, инквизитор шагнул к донжону. Движения Фурриаса стали медленными, сонными. Он шел, раздвигая вязкий воздух. Он втискивал в сумерки свое тело, а стылая темнота не пускала его.

На стене, во дворе и на верхней площадке донжона зажгли факелы. Тени метались по каменным плитам двора, словно пытаясь ускользнуть, вырваться и убежать.

— Ваша милость… — тихо сказал Лис, выныривая из темноты. — Сотник передал, чтобы мы…

— И чтобы его никто не посмел коснуться, — Гартан посмотрел в глаза Лиса. — Никто. Ты — в том числе.

— Нам так Коготь и велел, — ответил Лис. — Чтобы охранять как зеницу, значит… Вы будьте уверены, ваша милость. Вам только приказать нужно…

Приказать нужно, повторил про себя Гартан. Это егерь не просто так сказал, а с намеком. Нужно только сказать, и инквизитор умрет. В подвале, возле собранного в кучу магического хлама. Или случайно упадет с лестницы, в донжоне или на крыльце…

Лис уже один раз убивал брата-инквизитора.

— Он должен быть жив, — с нажимом произнес Гартан. — Вы поняли меня?

Лис оглянулся на подошедшего Мрака, и оба молча кивнули.

— Вот и хорошо, — Гартан нашел в себе силы улыбнуться. — Идите, ребята.

Фурриас уже поднялся по ступенькам к дверям донжона. Егеря бросились наверх — стражник у двери чужому точно бы не открыл.

— В слободе — драка, ваша милость, — сказал капитан Картас. Он, оказывается, стоял у наместника за спиной и ждал своей очереди.

Последняя Долина изменила даже его. Лицо, от правого глаза до шеи, пересекал свежий шрам. Его капитан получил в подарок от мародера, застигнутого возле тракта. Клинок у мерзавца был острый, как бритва, правый ус Картаса до сих пор не отрос, но капитан не обращал на это внимание, регулярно разглаживая свои усы.

— Сейчас драка?

— Нет, уже закончилась. Где-то после полудня. Вначале сцепились бабы у колодца, вмешались старики, и пошла потеха… — Картас потрогал правый ус. — Наемники растащили дерущихся, но…

— Что «но»?

— Одного из наемников ударили ножом. В шею. Кто именно нанес удар, никто не заметил. Может, мальчишка. Или кто-то из женщин. Наемник жив, но, похоже, головой крутить не сможет.

Гартан вздохнул.

Была драка, была нанесена рана, это значило, что нужно вести следствие, найти и наказать виновного, а если виновный не назовет себя, то наказанию должен быть подвергнут весь поселок. Вся слобода.

А там сейчас обитало около трех тысяч человек.

— Я запер нескольких драчунов в чулане, — сказал Картас. — Объяснил, что нам нужен виновный. Пусть решают.

— Хорошо, — кивнул Гартан. — Спасибо.

Ветер усилился, рвал пламя с факелов на стене и башнях.

Гартан посмотрел на донжон. Нужно было куда-то идти, мелькнула мысль: подняться в зал и побыть с Кантой, но… Он будет смотреть на жену и думать о том, что должно произойти. Отводить взгляд и делать вид, что все нормально, что инквизитор походит по замку и просто уйдет. Может быть, даже извинится.

— Мне что-то хочется выпить, — сказал Гартан. — Вы мне не составите компанию?

— Разрешите пригласить вас ко мне в комнату? — светски осведомился капитан, будто речь шла действительно о жилье, достойном благородного человека, а не о выгороженном в деревянной казарме угле. — Я могу пригласить сотника?

— Да. Только сотника… Сотника не нужно.

Если они сейчас окажутся с Когтем рядом, то неизбежно всплывет вопрос, что имел в виду инквизитор. Правду ли он говорил о прошлом сотника. А Гартану сейчас не до разговоров. Ему сейчас просто хотелось напиться. Напиться и забыть обо всем.

Картас для этого — лучшая компания.

Молча налил в стаканы вино. Даже не пытаясь произнести тост, стукнул своим стаканом о край стакана наместника. Выпили залпом. Только после этого Гартан расстегнул плащ и сел к столу. Картас, не раздеваясь, сел напротив и снова налил вино.

В казарме воняло сырой одеждой, псиной, было прохладно — дрова берегли, понимая, что собранного до весны может и не хватить. При каждой возможности, ехали в лес — набрать хвороста или распилить упавшие под весом снега деревья, — чтоб не использовать пока запасов.

Иногда лесорубы не возвращались.

Гартан поднял свой стакан, подержал его перед собой, разглядывая капитана сквозь пузырчатое зеленоватое стекло.

— За весну, — сказал наконец Гартан.

— За весну! — провозгласил капитан, легонько стукнул стаканом о стакан и выпил.

— Инквизитор сказал, что все в замке провонялось черной магией.

— И? — капитан смотрел на Гартана серьезно и спокойно.

— Все здесь пропитано злом, Картас!

— Ну и что? Вокруг нас никогда не было особой чистоты и благости, ваша милость. — Картас потрогал правый ус и поморщился. — Солдата не может окружать благость и чистота. Все, что мы не хотим испачкать, мы носим вот здесь…

Картас прикоснулся ладонью к левой стороне куртки.

— Вот если там грязь, то… — капитан покачал головой.

— А вы философ, капитан.

— Я солдат, ваша милость, и, смею надеяться, хороший солдат.

— Вы — лучший солдат из тех, кого я встречал, — честно сказал Гартан. — Вы ведь могли уйти из Долины. Когда остались возле Брода. Вы ведь знали, что будущего у Долины нет. Почему вы не ушли, капитан?

— А разве был приказ? — спокойно спросил Картас. — Разве вы, мой начальник, освободили меня от присяги?

— Но ведь вы могли увести своих людей. Спастись не только самому, но и спасти еще десятки жизней. Разве это не благородный поступок?

— Благородный. Но это благородство, извините, высокообразованных людей. Это они могут найти нужные слова и уговорить себя в чем угодно. А я — солдат. И вы, простите, ваша милость, тоже солдат. Мы не умеем себя уговаривать. Мы для того и существуем, чтобы хоть кто-то не мог договориться с собой. Разве не так?

— Так. — Гартан потянулся к кувшину, но дверь распахнулась, и в каморку влетел Мрак.

— Это, ваша милость… — егерь сдернул с головы шапку. — Черный этот… Он хочет в подвале в кладовую войти… В ту самую, в которую никому, кроме вас, нельзя…

— Пусть идет.

— Так ключ-то у вас…

— Да. Конечно, — Гартан полез под куртку, к поясу, отвязал ключ и протянул его Мраку. — Вот. И что там инквизитор?

— Ничего. Ходит молча, смотрит, вынюхивает. Сунулся было в парадный зал, но соплячье наше, пажи ее милости, стеной встали, за ножички свои хватались. Один так прямо прыгнул — его Лис перехватил, да с одного, простите, леща успокоил. Немного нос ракровянил мальцу, но ему это только на пользу.

— А что Фурриас?

— Ничего. Спросил, госпожа в зале? Ему сказали, что да, она. Он кивнул своим капюшоном и пошел наверх, на площадку. Постоял, головой покрутил и пошел вниз, в подвалы. Вот я к вам за ключом и прибег…

— Прибежал.

— Ну да, прибежал.

— Хорошо, можешь идти.

Мрак ушел.

— Так нам и не пригодились все эти артефакты, — Гартан невесело улыбнулся. — Мы так на них рассчитывали, столько людей из-за них погибло… И не только от рук инквизитора… и все впустую. Лежат в подвале… А Фурриас говорил, что среди них есть и черные. Отмеченные Хаосом. Ладно, пусть он смотрит, может, скажет, какие нужно уничтожить… Или хотя бы выбросить. А мы — выпьем.

Они выпили еще по стакану, когда дверь снова распахнулась.

— Скорее, — крикнул Коготь. — Там…

Сотник махнул рукой и выбежал из казармы. Гартан и Картас бросились следом. Не останавливаясь, Коготь пересек двор, взбежал по ступеням — дверь в донжон была распахнута.

В помещении за дверью было людно. Лишь только после того, как Гартан приказал, живая стена расступилась.

На каменных плитах лежал мальчишка. Мертвый мальчишка. Он лежал лицом вниз, из-под головы текла кровь. Оказывается, пол здесь имел наклон, и кровь ручейком сбегала в отверстие в каменном полу, которое служило для стока воды.

Кровь текла и текла.

Рядом с мальчишкой на коленях стояла Канта. Ее руки были испачканы кровью. Канта плакала.

— Что случилось? — спросил Гартан.

— Мальчишки, — сказал стражник. — Я услышал шум наверху, они вроде как спорили…

— Он хотел напасть на инквизитора, — всхлипнув, сказал Щенок. — А мы… мы хотели его остановить. Он ударил… Вот, Смышленыша ударил, тот ответил… я попытался вмешаться, госпожа сказала, чтобы мы не смели перечить инквизитору… Я Смышленыша схватил за руку, а он… он стал вырываться, я отпустил, а он… наверное, поскользнулся. И упал. Руками взмахнул на краю… И упал в люк.

— Насмерть, — сказал стражник. — Высота какая… Сразу — насмерть. Его вынести нужно, а то сейчас кровь затопчут… Вы бы велели, ваша милость…

— Да. Всем выйти… — Гартан подошел к Канте и положил ей руку на плечо. — Выйдите все.

Люди пошли к выходу, старательно обходя кровавый ручеек на полу.

— Тело нужно унести, — тихо сказал Гартан.

— Да, я знаю, — ответила Канта, продолжая гладить мертвого мальчишку по щеке. — Я знаю. Я вернусь в зал. Мне нужно побыть одной. Я хочу побыть одна…

Канта всхлипнула.

— Тебя проводить?

— Не нужно. Со мной все в порядке. Я выдержу. — Канта встала и, не оборачиваясь, пошла наверх.

— Нехорошо, — проскрежетал Фурриас, когда Канта ушла.

— Что — нехорошо? — Гартан резко повернулся к инквизитору. — Что нехорошо? Что пол испачкали? Что вас отвлекли от ваших розысков?

— Нехорошо, что свежая кровь пролилась в замке. Очень нехорошо…

— Для кого?

— Для нас всех. Я был в подвале, осматривал ваши артефакты… Они и так светились сильнее, чем должны были. Но когда умер это мальчик… когда его кровь попала на камень… Черные артефакты просто полыхнули… Это жуткое зрелище — черный огонь. Сейчас в подвале этой башни полыхает черное пламя. И лучше никому, кроме меня… и вас, туда не входить. И лучше бы всем покинуть замок. Если все так будет продолжаться, то люди…

Со двора донеслись крики. Гартан бросился наружу — дрались мальчишки-пажи. Дрались с остервенением и злобой, будто были не приятелями, а кровными врагами. И выглядело это так жутко в мечущемся свете факелов, что люди стояли вокруг потрясенно и не вмешивались. Боялись вмешаться.

— Это ты виноват! — выкрикнул один мальчишка, нанося удар кулаком. — Ты его толкнул!

— Я не хотел… — Щенок отбил удар. — Я только хотел его остановить…

— Это ты, я же видел — ты. Ты специально это сделал… Я видел твое лицо… — Смышленыш снова ударил, попал в лицо. Брызнула кровь. — Ты улыбался, я видел… Ты ему завидовал, госпожа разрешила ему держать зеркало…

Смышленыш ударил и снова замахнулся. Он не видел, что Щенок держит в руке. И никто из окружавших их людей не видел. А когда заметили — было уже поздно.

Клинок кинжала вошел в живот Смышленыша.

— Вот так! — сказал Щенок. — Больше ты не будешь врать. Вот так.

Паж выдернул кинжал и ударил снова, в горло.

— Вот так! И вот так! И еще…

Кто-то из арбалетчиков бросился вперед, выбил у Щенка из руки оружие. Тот замер, недоуменно оглядываясь по сторонам. Потом взгляд его упал на лежащего на плитах двора Смышленыша.

Мальчишка будто проснулся, губы его дрогнули, по лицу пробежала судорога. Каждый из стоявших рядом подумал, что паж сейчас заплачет. А он… он вдруг захохотал истерично, ударил ногой мертвого Смышленыша в лицо. И снова ударил. И снова. И бил до тех пор, пока его не оттащили.

— Снова кровь… — прохрипел Фурриас. — Кровь… И еще…

С башни над воротами что-то крикнул дозорный. И что-то было в этом голосе такое, что все оглянулись и замерли.

Небо очистилось, и над головами висели Четыре Сестры, раздувшиеся, словно утопленники.

Женщина в толпе закричала. Гартан сжал кулаки.

— Времени у нас меньше, чем мы думали, — прошипел Фурриас. — Гораздо меньше. Я о таком даже не слышал. Даже предположить не мог…

Из-за стены донесся многоголосый крик.

— Коготь! — Гартан обернулся, высматривая сотника. — Коготь!

— Он людей поднимает, — сказал Лис. — Сказал, нужно слободу успокоить. А то такое начнется…

До утра никто не уснул. Егеря, арбалетчики и наемники метались среди домов слободы и успокаивали людей. Некоторых приходилось вязать, а двоих пришлось убить. Женщины голосили, матери пытались спрятать детей, старики молились… Скотина бесилась, десяток коров сломали ворота сараев и вырвались на улицу. Они неслись, не видя ничего перед собой, сбили с ног нескольких человек, добежали до ворот и бились в них, пытаясь проломить, пока стражники не открыли створки.

Когда наступило утро, солнечный свет в замок так и не попал. Солнце, встав из-за гор, почти сразу же скрылось за Четырьмя Сестрами. Люди видели вдали освещенные солнцем горы и лес, но замок и слобода оставались в тени.

Тень широкой полосой лежала от диких земель, через горы, к замку.

— Темная Дорога, — сказал Гартан, стоя на площадке донжона.

Отсюда было хорошо видно, как тень от Четырех Сестер застыла на земле.

— Которая ведет к Концу Мира, — проскрежетал Фурриас. — Но мне отчего-то кажется, что тень заканчивается на замке…

Голос вдруг прервался, превратился в сдавленный хрип. Гартан оглянулся — инквизитор стоял на коленях, сжимая голову руками, и хрипел.

— Что с тобой?

— Больно… — прохрипел Фурриас. — Больно… Вокруг все… все в черном… мы все горим в черном пламени… горим-горим-горим… нужно уходить… Если мы задержимся хоть на немного, то… черный огонь поглотит нас всех… Нужно бежать отсюда…

Судорога швырнула инквизитора на пол.

— Я… — выкрикнул Фурриас. — Я не понял… Не заметил…

Тело выгнулось, голова ударилась о каменные плиты.

— Сеть… Черная сеть была сплетена… это как ловушка… для людей… их сюда заманивали… заманили… чтобы… чтобы… — капюшон инквизитора сполз с головы, и Гартан видел обезображенное шрамами лицо, закатившиеся глаза, пену, кипящую в уголках рта. — Уводи всех людей, наместник! В дикие земли, на тракт, в пустоту… Здесь нельзя оставаться!

Гартан так и не смог заставить себя прикоснуться к бьющемуся в припадке Фурриасу. Стоял и смотрел, как извивается, корчится его тело и как течет кровь из разбитого о камни лица.

— Нужно уходить, — тихо сказал Гартан. — Нужно уходить…

Фурриас больше не кричал, а тихо стонал.

— Нужно уходить, — повторил Гартан.

Он собрался спуститься с площадки, когда заметил, что к воротам замка приближается несколько саней, заполненных людьми. Возле саней гарцевали десятка полтора конных. Едущих окликнули со стены. Гартан услышал ответ одного из конных и бросился по ступеням вниз.

Приехал Барс.

— Снова свиделись, — сказал Барс, помахав наместнику рукой. — Все нас жизнь сводит, может, задумала что?..

Барс спрыгнул с коня и подошел к Гартану поближе.

— Черный еще жив или как?

— Ты сомневаешься в моем слове?

— А почему я должен ему верить? — удивился Барс. — Вон, даже небо изменило себе, Сестры вместо хоровода в догонялки играют… А тут — какое-то слово какого-то мальчишки из благородных…

— Это все, что ты хотел мне сказать? — Гартан устало вздохнул.

После бессонной ночи у него не было ни сил, ни желания спорить или обижаться.

— Это я так, — скривил лицо в невеселой улыбке Барс. — Напоследок свободой балуюсь…

— Напоследок?

— Ты, помнится, меня на службу звал… — Барс говорил с усмешкой, вроде как насмехаясь над своими же словами, но глаза смотрели цепко и серьезно. — Не передумал?

— Нет, не передумал…

— А, ну да, Гартан из рода Ключей не передумывает… — кивнул Барс.

Гартан не ответил.

— Ладно, извини, — Барс оглянулся на сани и вздохнул. — Я наниматься пришел. Просителем, значит. Могу присягу принести, если потребуешь… За службу прошу одного…

Барс снова оглянулся на сани.

— Чего ты просишь? — спросил Гартан.

— Прими под свою защиту тех, кого я привел с собой. Тут — полторы сотни душ. Мужиков — двадцать три со мной. Будем драться. Еще стариков крепких — полтора десятка. Мальчишек от двенадцати годов до четырнадцати — двадцать. В общем, считай, полсотни получается. Если на стене воевать, то еще и бабы, те, что помоложе, в строй станут.

— На стене, наверное, не получится, — тихо, чтоб никто, кроме Барса, не услышал, сказал Гартан. — Нам нужно всем отсюда уходить…

— Отсюда — откуда?

— Из замка.

Барс покачал головой:

— Не получится уйти из замка. На него только надежда…

— Что значит — не получится? Если мы останемся здесь, то завтра…

— А если уйдем, то сегодня, — перебил наместника Барс, оглянулся и сказал ополченцам. — Давайте его сюда, только осторожно.

Мужики подошли к саням, стащили с них большой мешок, поднесли его к Гартану и положили на снег.

— Вот, прихватил с собой, как знал, что ты не поверишь… Ты уж извини, если подарок не понравится… Давайте, мужики! — Барс наклонился и разрезал веревку.

Мужики взяли мешок за углы, подняли, встряхнули. Оттуда медленно выползло человеческое тело. Упало на утоптанный снег. Мертвое тело. Не первый день мертвое, подумал Гартан, приглядевшись.

Он хотел спросить, что именно он должен рассмотреть в этом покойнике, как серая рука, обтянутая сухой кожей, внезапно дрогнула и согнулась. Гартан от неожиданности отшатнулся.

— Не бойся, он связан, — сказал Барс. — А так — очень даже прыткий оказался. Еле мы его увязали. Думал, придется руки-ноги обрубить. Но ничего, целенького привезли.

Оживший покойник тяжело ворочался у ног Наместника, пытался разорвать веревки, которыми были связаны его руки, елозил ногами и не сводил взгляда пустых глазниц с Барса. И такой злобой потянуло от трупа, что Гартана чуть не стошнило.

— Такие дела, ваша милость. Ты бы позвал своих полководцев… Когтя и того, что вроде палку проглотил. Им тоже забавно будет посмотреть. И полезно. Так ты меня на службу берешь?

— Беру, — коротко ответил Гартан, подозвал к себе стражника и велел привести сотника и капитана.

Коготь и Картас были где-то неподалеку, явились почти сразу.

— День добрый, — приветствовал их Барс.

— И тебе того же, — сказал Коготь, а Картас молча кивнул.

— Знакомьтесь, наш новый сотник. — Гартан вынул из ножен кинжал и протянул Барсу. — Извини, меча лишнего нет, и посвящать по всем правилам тоже некогда… Давай, быстро. Клянешься сражаться рядом со мной и подохнуть, если прикажу?

— Клянусь.

— Хорошо. Тогда объясняй сотнику и капитану, зачем звал.

Барс рассказал коротко о Борках, о том, что и возле Семихаток погост ожил и что у других деревень, пока ехали к замку, видели суету между могил. И о том рассказал, что люди, которые еще пока живы, ведут себя страшно. Несколько раз пытались напасть на обоз Барса, один раз пришлось пробиваться. А еще, похоже, лесные твари обезумевших людей не трогают. Громадный ядовитый паук напал на отряд вместе с толпой людей. Бросался только на тех, что были в обозе, а безумцев не трогал.

— Такие вот дела, — сказал Барс, закончив рассказ. — И уходить из замка сейчас — верная смерть. До Порога не дойдет никто, точно вам говорю. Я отправил четверых своих в деревни поблизости, может, кого и успеем предупредить. Если нет, то хоть разведаем.

— А зачем ты поднятого приволок? — Коготь толкнул носком сапога ожившего мертвеца.

— Да вот, чтобы вы глянули и запомнили, — Барс наклонился к покойнику и ткнул подаренным кинжалом ему между ребер слева.

Под лезвием сухо щелкнуло, но шевелиться Поднятый не перестал.

— Сердце, понятно, можно не пробивать, без толку, — Барс ударил кинжалом снова. — Печень, значит, тоже. Кишки, там, всякие… видите?

— Голова, шея, позвоночник, — сказал Картас. — Могу я попробовать?

— Давай, — разрешил Барс. — Голова.

Капитан ударил мечом в голову, между глаз. Выдернул. Мертвец заскрежетал зубами.

— Позвоночник! — скомандовал Барс.

Картас взмахнул мечом, голова отлетела и покатилась под ноги коню, запряженному в передние сани. Конь шарахнулся в сторону, чуть не сломав оглобли.

Тело мертвеца замерло.

— Либо рубить напрочь, либо голову раздробить, — Барс кинжалом подкатил голову покойника к телу. — Всем своим скажите. Если до шеи сразу не доберутся, пусть крушат ноги и руки. Получится тело разрубить — тоже можно, только они после этого еще живут. Следить нужно, чтобы они в ногу не вцепились. Где я могу своих сельчан поселить?

— В замок заезжай. — Коготь подошел к Барсу поближе и прошептал. — На деревянные стены надежда слабая, все равно придется в замок отступать. Так что лучше ты своих сразу сюда.

— Спасибо, — так же шепотом ответил Барс. — За мной должок.

— Поглядим, — Коготь хлопнул Барса по плечу. — Когда, думаешь, они доберутся сюда?

— К вечеру, может быть… К ночи — точно.

Когда Фурриас открыл глаза, был темно. Факел на донжоне не горел, только слабые отсветы по краям Сестер освещали площадку. И было тихо.

Фурриасу даже показалось сначала, что все уже закончилось, что мир прошел по Темной Дороге к своему концу и рухнул. Или стоит, балансируя над пропастью, и малейшее движение любого, самого маленького из людей, может опрокинуть мир в Бездну. В Хаос.

Тело Фурриаса было наполнено болью. Тело было словно обожжено изнутри. Черное пламя Хаоса довершило работу той девочки из прошлого, превратило брата-инквизитора в выгоревшую головешку.

Фурриас застонал. Тело немедленно отозвалось болью, ответило надсадным кашлем. Мир вокруг покачнулся, инквизитору на мгновение даже показалось, что это падает башня, рушится донжон, довершая гибель мира.

Вот сейчас я встану, подумал Фурриас, а вокруг башни нет ничего, только Хаос. Как это будет выглядеть?

Странно, подумал Фурриас, я всю жизнь пытаюсь бороться с Хаосом, но даже представить себе не могу, что это такое. Однажды попытался спросить об этом у наставника, но ответа не получил.

Наставник помолчал, а потом сказал, что этого не нужно знать. Этого не нужно представлять, потому что таким путем крохотная частичка Хаоса может проникнуть в душу… в наш мир.

Для того чтобы убивать или умирать, не нужно знать, нужно верить, сказал наставник. Фурриас поверил и перестал думать об этом.

Если бы Хаос уже победил, то Фурриас не мог бы задавать себе этих вопросов, не испытывал бы боли и головокружения. Не было бы ничего, и сумрачных пятен Четырех Сестер на небе тоже не было бы.

Фурриас перевернулся на живот, подтянул ноги. Схватился руками за парапет. Он должен встать. Встать. В ушах шумело, будто где-то рядом в пропасть обрушивался водопад. Даже сквозь перчатки инквизитор ощутил пронзительный холод камня.

Это было странное ощущение — черный огонь Хаоса все еще полыхал, все еще обжигал Фурриаса изнутри и снаружи, но руки ощущали холод. Ноги и грудь ощущали холод сквозь одежду, а лицо чувствовало ледяное прикосновение ветра.

Инквизитор встал.

Шум усилился, но теперь Фурриас понял, что это был не водопад, это кричали люди, сотни людей… Внизу, на стене замка шел бой. Деревянная слобода догорала, багровые сполохи указывали на место, где еще совсем недавно стояли дома. Ветер старательно раздувал угли пожарищ, доносил до замка запах сгоревшего дерева и смрад обугленной плоти.

Нужно идти вниз, подумал Фурриас. Он должен быть там, вместе со своими людьми. Его воины стояли на стене рядом с егерями и наемниками. Палачи… Один из них помогал подтащить к воротам сани, а второй стоял на стене и рубил-рубил-рубил… Фурриас не смог понять, с кем сражается палач, видел только, как взмывает над головами крылатое лезвие его топора, уже не блестящее, уже темное от запекшейся крови.

Из темноты за стеной вылетела стрела, ударила в доспех палача и разлетелась вдребезги. Вторая стрела пробила грудь монаха. Тот покачнулся, сделал шаг назад и рухнул со стены на головы тех, кто строил баррикаду в воротах.

На стенах были женщины. У них не было доспехов, да и сражались они вилами, серпами, лопатами… Лучники в зеленых куртках торопливо выпускали в темноту стрелу за стрелой, прячась за зубцами от ответных выстрелов.

Фурриас оглянулся — люк был открыт.

Инквизитор подошел к нему, постоял несколько мгновений, пережидая головокружение. Ему никогда не было так плохо. Раньше он воспринимал свой дар как благословение. Он мог видеть Зло, мог его ощущать и уничтожать. Но сейчас это самое Зло пропитало все вокруг, превратив дар в проклятие. У Фурриаса почти не было сил. Последние уходили на то, чтобы удержаться на ногах.

Нужно спускаться.

«Нужно спускаться», — повторил Фурриас вслух.

Здесь, наверху, хуже всего. Поток… столб черного огня, охвативший замок, уходит вверх, а инквизитор стоит на его пути.

Осторожно, чтобы не упасть, Фурриас спустился по ступеням. Лестница дальше шла по спирали. Придерживаясь правой рукой за стену, инквизитор пошел по каменным ступеням вниз, от факела к факелу, останавливаясь в каждом круге света, чтобы перевести дыхание, словно языки пламени — обычного, чистого пламени — могли поддержать его силы.

Фурриас прошел мимо парадного зала, дверь была распахнута, в камине горел огонь, но никого в зале не было. Значит, хозяйка замка пошла вниз. Она непременно будет возле своего мужа. До самой смерти.

Инквизитору случалось видеть такую верность. Не часто, но случалось.

Он спустился на следующий этаж. Идти стало легче. Похоже, он был прав, сильнее всего черный огонь на верхней площадке донжона. Следующий этаж…

Спальни наместника и его супруги, их слуг. И тоже пусто. Снизу послышались голоса. Детские крики. Стоны и возгласы боли.

Люди сидели и лежали на полу возле камина. Людей было не очень много: раненые мужчины, перевязанные окровавленными тряпками, совсем маленькие дети, за которыми присматривали старухи и несколько беременных женщин. И Канта.

Хозяйка замка лежала на охапке соломы возле дородной женщины в рваном платье. Лицо Канты было белым, на лбу выступили бисеринки пота, а губы запеклись. Канта открыла глаза и посмотрела на Фурриаса.

И в глазах ее была ненависть.

— Я могу что-то для вас сделать? — спросил инквизитор.

— Уйти, — выдохнула Канта. — Все мужчины и женщины — там. А вы, похоже, слишком любите свою жизнь… Убивать проще, брат-инквизитор? Проще?..

Фурриас не ответил, молча подошел к двери, толкнул ее, но она не открылась. Инквизитор в ужасе подумал, что у него не хватает сил, чтобы открыть дверь, толкнул сильнее, и только потом сообразил, что дверь закрыта на засов.

Он нащупал массивный засов, отодвинул его, и дверь открылась. В башню ворвался холод, лязг железа, крики людей. Фурриас вышел на ступени, закрыл дверь и привалился к ней спиной. Кто-то внутри задвинул засов.

На ступенях лежал человек. Он, похоже, полз сюда, надеясь получить помощь, но силы оставили его. Фурриас стащил с руки перчатку, присел возле лежащего и попытался нащупать пульс. Сердце не билось.

Кровь на ступеньках уже замерзла.

Фурриас спустился во двор. Две женщины под руки тащили залитого кровью латника. Обнаженная голова мужчины моталась из стороны в сторону, женщины остановились, положили латника на камни, одна из них наклонилась к окровавленному лицу.

— Все, — сказала она, выпрямляясь. — Отвоевался…

— Пошли назад, — безразлично сказала вторая, поправила растрепавшуюся косу, глянула мельком на инквизитора. — А ты чего здесь?

Фурриас зашагал к стене.

Внутренние ворота замка еще держались, но с первого же взгляда было понятно, что это ненадолго. Удары снаружи, тяжелые, мерные, раскачивали створки ворот; брус, служивший засовом, явственно хрустел в металлических скобах. Сани, груженные бочками, дровами, какими-то мешками и тюками, никак не входили под арку. Люди, сгрудившись, толкали их, руководил всем этим палач, на голову возвышавшийся над остальными.

— Еще! Еще! Еще! — кричал старик, вцепившийся в оглоблю. — Разворачивай их, навались…

Короткая линия закованных в сталь латников и арбалетчиков выстроилась напротив ворот. Капитан Картас, в окровавленных доспехах и разодранном на полосы плаще, стоял на правом фланге, опершись о меч. Он просто ждал, когда противник ворвется в замок и можно будет вступить в бой.

— Куда ты полез, мать твою! — донеслось сверху.

Это кричал Коготь. Сотник ругался последними словами, требовал, чтобы кто-то там перестал умничать, а просто стоял на своем месте. И подох там же.

Фурриас подошел к лестнице, ведшей на стену. Ступени отливали багровым в неверном свете факелов. Возле стены лежали мертвецы, мужчины и женщины. Инквизитор стал подниматься по ступеням. Медленно. Он все еще плохо держался на ногах, хотя боль уже почти отступила.

Шаг за шагом. Он должен быть там. Он уже почти поднялся на стену, когда мальчишка, один из пажей, рухнул прямо ему под ноги, зажимая живот левой рукой. В правой руке был кинжал. Мальчишка не кричал, он пытался встать, закусив губу, пытался опереться рукой с оружием о камни и подняться. Но не мог. Тело уже почти не слушалось.

— Не двигайся! — к пажу подошел наместник с мечом в руке. — Не двигайся…

Меч коснулся поочередно обоих плеч мальчишки.

— Посвящаю тебя в рыцари, — сказал Гартан. — Ты заслужил…

Мальчишка улыбнулся и лег щекой на камень.

— Извини, я должен идти… — Гартан отсалютовал юному рыцарю мечом и бросился в свалку возле зубцов.

Фурриас присел возле лежащего мальчишки, взял у того из руки кинжал. Мальчишка, не отрываясь, смотрел на Инквизитора сухими от боли глазами.

Рана была смертельная. И болезненная. Мальчишка держался из последних сил, пытаясь до самой смерти соответствовать образу настоящего рыцаря. А настоящие рыцари не кричат от боли, даже если умирают. Больше всего он хотел бы сейчас, чтобы его видела госпожа Канта. Просто увидела. И после этого можно было умереть спокойно.

— Канта… — прошептал мальчишка, впервые в жизни не прибавив к имени слово «госпожа». — Канта…

Фурриас занес руку с кинжалом, мальчишка посмотрел на него снизу вверх, покачал головой и перестал дышать, инквизитор опустил оружие.

— Решил немного развлечься? — прозвучало над Фурриасом.

Коготь был забрызган кровью, с пальцев левой руки падали алые капли, но сотник улыбался.

— Я хотел его отпустить… — сказал Фурриас, выпрямляясь. — С такой раной…

— А… ну да, конечно… — Коготь посмотрел на свою руку. — А меня, часом, не добьешь?

— Могу перевязать. — Инквизитор ножом отрезал от своего плаща полосу. — Где рана?

— Тут, над локтем. Не уберегся, старый стал… — Коготь тронул правой рукой набухший кровью рукав и зашипел. — Прямо поверх куртки и вяжи. Все равно истечь кровью не успею… Тут такое творится… Но эту атаку мы, кажется, отбили… Вырезали. Эти твари не отступают, их нужно убить, чтобы они остановились…

Фурриас перевязал рану.

— Крепче, не бойся… — попросил Коготь, а когда инквизитор потянул повязку за оба конца, затягивая, вдруг схватил его за шею и прошептал в самое ухо. — И перестань болтать о моем прошлом… это мое прошлое, понял? Мое!

Инквизитор молча отстранил сотника, завязал повязку на узел.

— К утру нужно будет ее отпустить. Иначе останешься без руки.

Снизу, от ворот, продолжали доноситься мерные удары.

— Как думаешь, сломают прямо сейчас или чуть погодя?

— Когда я проходил мимо, ворота не выглядели слишком надежно…

— Ворота никогда не бывают слишком надежными. Внешние упали от первого же удара. Петли выскользнули из камня, будто в масле сидели… Мы еле успели вторые закрыть. А то они бы…

— Кто?

— А хрен их знает кто. В темноте и не разберешь толком. Люди. Это точно. Кто-то же из луков стреляет? Стреляет. Мертвяки и скелеты так не могут. Какие-такие люди остались в Долине? Может, ты знаешь? Пауки, я видел трех… Какие-то крылатые твари напали сверху, когда эти… — Коготь мотнул головой в сторону Долины. — Когда эти деревянную стену сломали, крылатые ударили сверху, но мне так показалось, что они всех рвали — и наших, и тех… Нам еще повезло, что они не все разом нападают… Сдается мне, что они как из глубины Долины подходят, так сразу на стену лезут, не дожидаясь остальных.

Самым трудным был первый натиск, об этом Коготь говорить не стал. Когда поднятые стали выламывать бревна из ограды, многие жители слободы вдруг обрушились на защитников замка сзади. Вначале никто ничего и не понял, а потом… Потом пришлось заставлять себя убивать тех, кого еще недавно спасал, к защите которых готовился.

Положение спасли инквизиторы, которые сразу же, не раздумывая, обрушились на нового врага. У обитателей слободы не было доспехов, оружия тоже не было — так, вилы, косы… Два палача, вращая топорами, прошли сквозь толпу, не обращая внимания на ответные удары. Вперед — назад, как челнок в ткацком станке. Вперед — назад, оставляя за собой кровь и смерть. Если бы не палачи, то все, наверное, уже закончилось бы.

Об этом Коготь Фурриасу тоже говорить не стал.

— Коготь, слышь, там наместник зовет на башню, поболтать захотел… — Барс мельком глянул на собеседника Когтя, собрался пройти мимо, но потом остановился. — О, и этот здесь… А Гартан сказал, что Черное Чудовище подыхает на донжоне. Притворялся?

Фурриас, не отвечая, наклонился и поднял брошенный кем-то меч.

— Со мной будешь драться? — не унимался Барс. — Ты знал, что будет так? Знал? Это и есть твой Хаос?

— Это просто смерть, — сказал Фурриас. — Хаос… Хаос ты даже представить себе не сможешь. И я не смогу… Это — безумие, безумие, которое кто-то подготовил… Тысячу лет назад начал готовить…

— Снова скажешь, что Канта? — Барс посмотрел на донжон.

— Не знаю… Наверное, нет… Может, кто-то другой…

— А может, ты сам? — вдруг спросил Барс. — Может, это ты сам все это устроил? Ты же говорил, что отмеченный Хаосом и сам может не знать, что зреет у него в душе. Вот ты и подхватил где-то эту заразу… Ты думал, что сражаешься с Хаосом, а на самом деле… на самом деле ты его и распространял.

Меч Барса оказался у самого лица инквизитора.

— А давай мы на всякий случай тебя убьем? Ведь если ничего не делать, то шанса нет, ты сам говорил, а если убить, то появляется шанс… Ты ведь это говорил, инквизитор?

Фурриас молча ждал.

— Ну, дернись! Только дернись, Черный! Только пошевели железякой… Дай мне понять, что ты со мной согласен… Это ты! Ты!

— Делать тебе нечего? — спросил Коготь.

— Нечего. У меня пара свободных мгновений, пока твари снова не полезут на стену. Почему бы мне и не повеселиться? Ведь это может происходить из-за него? Ведь может?

— Может, — сказал Фурриас. — Я убивал, а зараза расползалась все шире и шире… Я приехал в замок, и все обрушилось… Из-за меня пролилась кровь в донжоне. Может быть, ты прав, Барс… Давай, бей!

Барс опустил меч.

— С ума сошел? — осведомился он у инквизитора. — Я ведь так сболтнул, со зла…

— Со зла многие люди говорят правду и делают открытия… — Фурриас оперся о меч, как о палку. — Я все время думаю, пытаюсь понять… Чтобы сотворить с Последней Долиной такое, нужна громадная сила… И нужен разум, эту силу направляющий. Понимаете? Вначале я думал, что это какой-то маг скрывается среди людей и готовит прорыв Хаоса в наш мир. И не просто маг, а посланец, представитель тайной секты, распространившейся по всему нашему миру. Они придумали этот поход, чтобы расчистить дорогу в Долину… они знали, что именно сейчас появится Темная Дорога… они посылали сюда своих людей, чтобы те начали готовить почву для прихода… для появления того, кто всем будет руководить… они плели паутину… черную паутину, куски паутины, чтобы потом кто-то смог связать эти незаметные куски в одну сеть… Чтобы можно было поднять тысячи мертвецов и чтобы никто не смог противостоять этой армии… Поэтому и твое ополчение послали на смерть, Барс… Я говорил со стариками, отправившими вас к Броду…

— Я знаю…

— И я думаю, что та стрела… тот лучник, о котором ты рассказывал, он не случайно попал… Заговоренная стрела, заколдованная душа… Все логично, но… — Фурриас застонал, как от боли. — Но невозможно спрятать такую мощь… От меня — невозможно. Я почувствовал бы ее сразу, еще издалека. Приехав сюда и обыскивая замок, я подумал, что, может, это он? Он — главная часть черной паутины? В нем есть сила… После пролитой крови замок словно ожил… Он заполнен темнотой, злобой и предчувствием смерти, но у него нет разума. Замок не может чего-то хотеть… Понимаете? Вы меня понимаете?

— А что тут понимать… — Коготь вздохнул. — Тут и понимать нечего. Вот там, в темноте, есть кто-то, кто хочет попасть в замок. Он для того и двинул сюда свое войско, для того его и готовил, для того и ополчение угробил… С местными жителями нас поссорить пытался, а когда не получилось, стал наших убивать, по одному, по два, чтобы сразу в глаза не бросалось. Травить нас начал, чтобы мы, значит, все бросили и ушли… Только наш благородный наместник уперся и все усложнил… Сколько Сестры себя так вести будут, как думаете?

Барс и Фурриас посмотрели на небо.

— Ну день, ну два… Не навсегда же эта красота! Время пройдет, и если не успеют тут чего сделать, то еще тысячу лет придется ждать. Так?

— Наверное, — сказал Фурриас.

— Я в молодости видел, как человек открывал проход в Преисподнюю, вызывал демонов — не простое это дело, как я понял… Нужно было все сделать вовремя, принести правильные жертвы в правильном месте, кучу всего предусмотреть. Это тебе не дверь открыть ключом, тут нужно постараться… тот человек все предусмотрел, приготовил, но времени ему не хватило… когда стали девушки в округе пропадать, народ спохватился, бросился к наместнику, а тот… — Коготь усмехнулся и покачал головой. — Тот взял да и поверил. Как раз успел до начала представления. Человек умер, а в глазах у него была такая обида… Он всю жизнь готовился, а не успел… Так что, инквизитор, тут и думать нечего — держаться и держаться… Собьют нас со стены, уйдем в донжон. Ты же говорил, что оттуда воняет больше всего? Значит, этот… спаситель Барса в донжон пойдет. Ну что, мы пару дней не продержимся? Хотя я думаю, что дольше одной ночи эта красота в небе висеть не будет… Сестры-то никогда не могли договориться, чтобы вместе на брата своего напасть, сойдутся на время да и поссорятся, как у баб заведено… Вон, гляньте, Лохматая наползает на Водяную, над ней проскочить норовит.

Снизу от ворот донесся оглушительный хруст, потом что-то заскрежетало и закричали люди.

— А ворота они сломали, — сказал Коготь. — Сейчас такое начнется…

— Я могу их остановить. — Фурриас бросил меч на камни, тот зазвенел и отлетел к парапету. — Хотел придержать на самый крайний случай… Мне бы только со ступенек не слететь.

Барс молча протянул руку.

— Что? — не поверил своим глазам Фурриас.

— Держись, я тебя отведу. — Барс пошел вперед, поддерживая инквизитора. — Под ноги только смотри, тут скользко…

Арбалетчики Картаса целились в проем ворот поверх завала. Там что-то копошилось, хрипело, утробно рыкало, выло… Латники опустили копья. Палач все еще пытался удержать баррикаду, но сани медленно скользили по камням, как по льду, и ноги людей, упершихся в эти сани, тоже скользили. И понятно было, что долго удерживать завал не получится.

Фурриас остановился перед санями, откинул капюшон.

У него есть только одна попытка. Потом он окажется без магии почти на сутки. Нужно собрать все, что он имеет, и разом выплеснуть. Магия… За это инквизиторов тоже ненавидят: они выслеживают магов, уничтожают их, а сами используют заклинания.

Инквизитор, раздвигая людей, поднялся на сани. В лицо ударил смрад, словно гигантский зверь дышал в темноте. Фурриас поднял руки, растопырив пальцы. Закрыл глаза, сосредотачиваясь…

Сани качнулись от удара, но инквизитор не упал — его поддерживали Барс и Коготь, вставшие рядом. Фурриас вздохнул, задержал дыхание. Руки свело судорогой, в кончиках пальцев затлел огонь, стал разгораться; инквизитор выдохнул, и от этого невидимый огонь в ладонях вспыхнул, обрел реальность, закружился между пальцев, стягиваясь в огненный комок…

Пронзительно-голубой клубок ударил в темноту проема, прошил его насквозь, будто там было пусто, вырвался из-под стены огненным цветком, полыхнул, превращаясь в ярко-красное облако, и погас.

— Красиво, — после паузы сказал Коготь. — И ты такую штуку в себе носил? И не было соблазна?

Фурриас осел на мешки.

— Давай его отсюда. — Коготь и Барс оттащили инквизитора в сторону, усадили на ступеньки. — Может, воды принести?

Фурриас молча покачал головой.

Люди навалились, протолкнули сани в глубокую арку, стали торопливо таскать доски, бревна, бочки и даже сундуки, чтобы забить проход как можно надежнее.

— Вот и от инквизитора польза. — Наместник спустился по лестнице и сел на ступеньку рядом с Фурриасом. — Я видел издалека драконий огонь, но то, что ты сделал, тоже впечатлило. Еще как! Еще сможешь?

— В лучшем случае — завтра…

— Завтра… — с сомнением протянул Гартан. — До завтра еще дожить нужно… Я с башни видел сполохи в той стороне. Огненный шар ударил в деревья, они и полыхнули…

— Значит, еще и маги… — почти простонал Барс. — То есть как Черный прочистил трубу отсюда туда, так и они смогут вымести все вовнутрь замка. Как тут до завтра дотянуть?..

— Канта рожает, — сказал Гартан. — Прибегала девчонка, сказала. Я хотел сходить…

— Угу, помочь. — Коготь достал из-за пазухи флягу, зубами вытащил пробку, отхлебнул и протянул наместнику. — Выпей, чтобы она успела родить, а ты успел сына хоть на руках подержать.

Гартан сделал глоток из горлышка и передал флягу Барсу.

— Чтобы до утра дожить, значит… — сказал тот и отпил. — Чтобы все мы дожили…

Барс толкнул Фурриаса в плечо, сунул флягу в руку.

— И ты выпей, Черное Чудовище…

Фурриас выпил, перевернул флягу, на камни из горлышка упала последняя капля.

— За что пил? — спросил Коготь, отбирая флягу.

— Не знаю… — прохрипел инквизитор. — За то, чтобы успеть… пусть в последнее мгновение… как ты успел… того человека, что демонов вызывал…

— Болтаешь много, — буркнул Коготь, пряча флягу. — И я что-то разболтался.

— А вот с самого утра все спросить хочу, ваша милость, — Барс бесцеремонно подвинул наместника и сел на самый краешек ступеньки. — Где ваш доспех, который от императора? Самое ведь время надеть.

— А ты не слышал? — засмеялся Коготь. — Смешно получилось. Советник Траспи, как увидел, что толпа подкатывает к слободе, и понял, что придется драться, пал на колени перед господином наместником и стал слезно просить, чтобы, значит, тот ему позволил надеть доспехи. И ведь как все подал, стервец, красиво… Сказал, если пойдет в бой в обычном железе, старенький и слабенький, то его убьют в первый же момент и смерть его никакой пользы не принесет… А если в Мантикоре, то сможет биться долго. А его милость — человек молодой, сильный — сможет выжить в бою даже и без доспехов. Потому что ловкий и отважный.

— И наместник отдал?

— Отдал, — сказал Гартан.

— Да… — протянул Барс. — Видел я в жизни чудаков… А Траспи что?

— А Траспи… Траспи в первой же стычке пропал. Вот только-только стоял возле меня, мечом размахивал, я отвернулся, потом смотрю — нет дедушки. Только мелькнуло что-то вверху… может, его крылатая зараза какая унесла, а, может, нежить неведомая зацепила… И доспехи не помогли…

— Доспехи, — пробурчал Барс. — Ну, доспехи. Скорлупа. Только если в них нормального человека засунуть, не труса, не слабака, вот тогда все может получиться… Хотя, да, и мужик без доспехов в свалке не вытянет — бесполезный герой без доспеха. У Брода ведь как вышло? У Драконов была надежная броня, а у ополчения — что попало… И то, что среди моих ребят были рубаки — куда там Драконам, — так это никого не спасло.

Барс еще что-то хотел сказать, но со стены крикнул дозорный.

— Снова идут… — простонал Коготь, держась за поясницу. — А я старый… Мне в тепле сидеть нужно, внуков нянчить…

Люди торопливо поднимались на стену, строились возле ворот.

— Капитан! — крикнул наместник и махнул рукой.

Картас подошел.

— Похоже, что сейчас могут появиться маги, — сказал Гартан. — Или шаманы. Или некроманты… Кстати…

Гартан обвел взглядом двор возле стены. Трупы мужчин и женщин лежали там, куда упали или куда их отодвинули живые защитники замка, чтобы не мешали. Им даже глаза не закрывали — было некогда.

— Как думаете, господа, если некромант сможет провести обряд, эти трупы встанут? — задумчиво проговорил Гартан. — Может, приказать, пока не поздно, их обезглавить? Не хватало только, чтоб в самый напряженный момент они вдруг восстали…

Картас оглянулся на трупы, снова посмотрел на Гартана.

— Прикажите, капитан, пока ваши люди еще не заняты… — Наместник встал со ступеньки и пошел на стену.

За ним двинулся Коготь. Встал Барс, пробормотав что-то о заднице, которую отморозил, и пошел следом. Картас подозвал двух латников и велел рубить мертвецам головы.

Инквизитор сидел, сжимая руками голову. Фурриас пытался что-то вспомнить. Что-то очень важное. Он ведь слышал что-то важное сегодня… или вчера. Что-то, что поможет ему понять смысл происходящего. Пусть не предотвратить, но понять… Коготь все правильно рассудил. Все расставил по порядку, каждому событию нашлось место, а каждому происшествию — логика.

Кто-то пытается проломиться снаружи сюда, в замок. В то место, где сможет провести обряд. Кстати, а Коготь действительно из благородных. Неужели он и в самом деле был наместником?

Не отвлекайся, приказал себе Фурриас. Это все ерунда. Ерунда. Был он наместником или нет — сейчас не важно. Если удастся выжить, вот тогда можно будет заняться прошлым сотника. Если удастся.

А сейчас…

Кто-то, не один человек, все спланировал и организовал. Секта, тайный Орден? Если бы успеть передать известие об этом в инквизицию… Предупредить…

Приближалось время, было готово место, нужно было только отправить исполнителя. Этот исполнитель должен уметь… многое уметь, обладать силой, но тогда его бы сразу заметили. И он бы просто не добрался сюда, потому что на силу всегда найдется большая сила… Если бы этот неизвестный действительно пытался попасть в замок, то он бы сделал это сразу же, пока еще никто не ожидал его удара.

Ополчение уничтожено, значит, достаточно было поднять всего несколько сот мертвецов, чтобы захватить замок. Тех Болотных тварей, что чуть не убили Канту… их нужно было не в деревню посылать, а в замок, в котором тогда даже ворота еще не стояли. Их никто бы не смог остановить.

Разве что Гартан… Нужно было всего лишь выманить его из замка и ударить. Наместник не стал бы отвоевывать эти стены… Не стал бы…

На стене кричали, снова звенело оружие, люди со двора побежали по лестнице наверх, мимо Фурриаса, не обращая на него внимания и отталкивая как досадную помеху. Донесся грохот из арки, латники и арбалетчики Картаса бросились к завалу, только двое воинов, получивших приказ капитана, бродили между мертвых тел и рубили, рубили, рубили…

Не стыкуется что-то во всем происходящем, это Фурриас чувствовал инстинктивно, понимал, что инстинкт его не обманывает, и не мог придумать, что же из всего это следует. И ведь он знал, знал, что ответ есть… В его голове есть, нужно только вспомнить.

Вспомнить.

Человек с окровавленным лицом скатился по ступенькам, толкнул инквизитора в спину. Фурриас встал, подобрал какой-то меч, валявшийся на плитах, и медленно пошел по лестнице наверх.

Он успел зажмуриться, когда дозорная башня над воротами вдруг превратилась в факел ослепительно-белого огня. Истошно кричали люди, сгорая заживо, и те, кто стоял рядом и не успел отвернуться, — тоже кричали, только от боли в глазах, кричали, выронив оружие и схватившись руками за лицо.

Двое сразу же поплатились за это — извивающиеся щупальца взметнулись из-за стены, захлестнули людей и сдернули вниз, в копошащуюся темноту. Еще одно щупальце обвило левую руку Гартана, но Фурриас успел его отсечь. В парапет ударила молния, несколько человек рухнули с почерневшими лицами. На стену лезли ожившие мертвецы, протискивались между зубцов, бросались на защитников замка; их отбрасывали прочь, но появлялись все новые и новые.

— Скоро… — крикнул Барс, отбиваясь от двух поднятых. — Скоро все закончится…

— Не ори, дыхание собьешь, — ответил Коготь, стоявший спиной к нему.

Противник Когтя — живой человек с безумными глазами — мечом рубил часто и не обращал внимание на раны, которые ему наносил сотник. Нужно было бы бить наотмашь — порезы ничего не давали, — но замахнуться в давке на стене Коготь не мог, силы и внимание уходили на то, чтобы отбить мелькающий меч безумца.

Барс, сбросив покойников со стены, быстро обернулся, ткнул над головой Когтя мечом. Противник сотника замер, а из раны на лбу потекла густая черная кровь.

— С меня угощение… — с трудом переводя дыхание, сказал Коготь. — Я…

— Знаю, старый, — Барс снес лезущему на стену скелету голову. — А можешь стать мертвым…

— Ага, сейчас! — Коготь присел, широким движением меча подрубил ноги поднятому и, когда тот упал, отсек ему голову. — Учись… Я еще на твоих похоронах… напьюсь…

Гартан дрался молча. Расчетливо наносил удары, хладнокровно отрубал руки и головы ожившим покойникам. Наверное, ему сейчас даже было хорошо, у него не было времени думать ни о чем. Удар, выпад, снова удар.

Упал, вскрикнув, один из двух пажей, прикрывавших спину наместника. И умер пажом, времени на посвящение в рыцари не было. Удар, удар, выпад. Удар…

Когти скользнули по плечу Гартана, раздирая кольчугу и одежду под ней. Гартан ударил по лапе, меч отлетел, не причинив вреда. Гартан ударил снова — изо всех сил. И снова ударил. И снова.

Меч и кость сломались одновременно. Гартан удивленно взглянул на обломок в своей руке, потом перевел взгляд на горящие огнем глаза монстра, лезущего через парапет на стену, увидел дубину, занесенную над своей головой, оскаленную зубастую пасть. Гартан швырнул рукоять меча, она бессильно ударилась о морду и отлетела в сторону.

Монстр взревел, пасть распахнулась, дубина понеслась вниз. Наместник нырком ушел в сторону. Почти ушел, но споткнулся о лежащее тело, на мгновение потерял равновесие, и дубина обрушилась на его левую руку.

Удар швырнул Гартана на колени, от боли потемнело в глазах, вокруг не осталось ничего, кроме глаз монстра, светящихся яростью и жаждой убийства.

— Канта… — прошептал Гартан.

Меч Барса вошел в зубастую пасть, пробил кость и вышел из-под затылка. Левой рукой поднимая Гартана на ноги, Барс правой выдернул оружие из черепа противника и сунул меч наместнику.

— Крепче стоять нужно, ваша милость… — Барс обеими руками ударил в грудь забравшегося на стену мертвеца. — Крепче…

Барса сбили с ног. От удара о камни стены он задохнулся и потерял всего одно мгновение. Второго ему не дали. Человек — живой человек, — кричавший что-то хриплым голосом, навалился на Барса, пальцы вцепились в горло, сдавили.

Барс ударил противника кулаком по голове. Но тот не обратил на это внимания. Схватившись левой рукой за пальцы врага, правой Барс наносил ему удары, но боли тот, казалось, не чувствовал. Из сломанного носа безумца кровь капала на лицо Барса, пальцы на шее сжимались все сильнее…

В ушах начинало шуметь.

— Дядя… — Барс услышал мальчишеский голос и увидел худую руку, тянущуюся к нему сбоку.

В руке был нож.

Барс выхватил у мальчишки оружие, ударил противника в бок, оттолкнул разом обмякшее тело, поднялся на ноги, дико озираясь…

А латники Картаса все еще стояли внизу, ожидая удара сквозь ворота. Барс прыгнул прямо со стены, не удержался на ногах, упал на бок. Вскочил и заорал на капитана:

— Наверх, сука! Ты что, ослеп? Наверх!

Картас поднял глаза наверх.

— Всех туда! — Барс захрипел и схватился за горло. — Туда!

Картас скомандовал, его отряд бросился по ступеням наверх. Барс сел на валявшийся мешок, посмотрел на нож в своей руке.

— Правда, хороший нож?

Мальчишка сел на мешок рядом с Барсом.

— Хороший… — откашлявшись, просипел Барс.

— Это мне Черный подарил, — сказал мальчишка, и Барс его узнал.

— Тебя зовут Заяц… — прошептал Барс, все еще держась левой рукой за горло. — У тебя есть брат, Корень. А маму твою зовут Птица. Так?

— Нет мамы и брата, — спокойно, как о чем-то простом и естественном, ответил Заяц. — Еще с Третьей Сестры нет… Мы с дедом и сестрами сюда пришли. Я тебя давно заметил, но дед мне приказал не лезть не в свое дело…

— Правильно… правильно сказал. Умный у тебя дед.

— Убили его. Вон лежит, — мальчишка ткнул пальцем куда-то за спину. — Я теперь один, могу сам решать… Увидел, что ты, дяденька, погибаешь, побежал…

— Держи свой нож, — Барс протянул Зайцу нож.

— Не нужно, я себе вот меч подобрал… — мальчишка показал длинный кинжал. — А у вас нет оружия.

— Спасибо. — Барс вытер лезвие о куртку, спрятал нож за голенище.

Крики на стене затихли.

— О, наши победили, — оглянувшись, сказал Заяц. — Всех со стены поскидывали…

Стало тихо. Даже из-за стены не доносилось ни звука, будто и вправду наши победили. Барс встал и, с трудом переставляя ноги, поднялся на стену.

Картас успел в последний момент. Еще немного, и стену бы не отстояли. Дурак послушный, подумал Барс. Так и простоял бы перед воротами, выполняя приказ наместника.

Люди на стене торопливо перевязывали раны себе и друг другу. Коготь сидел, опершись спиной о парапет, Фурриас стоял на самом краю стены, словно призрак. Гартан что-то говорил Картасу, а тот кивал, проверяя время от времени на месте ли его усы. Барс подобрал топор и щит, подошел к наместнику.

— Ну и зачем все это? — спросил Барс. — Ради чего ты, я и вон Фурриас — ради чего мы жилы рвали, головы ломали, друг друга убить пытались? Защищали Последнюю Долину? Так нет Последней Долины, вот все, кто уцелел. Сколько? Сотни три, если с твоими считать? Еще десятка три в донжоне, беременные бабы и дети. Мы их должны были спасти? Так ведь не спасли. Вот оттуда еще раз накатится — и все. И все… Зачем все это было, ответь?!

— Чтобы мы здесь оказались, на этой стене, — не открывая глаз, сказал Коготь. — Ты, я, Фурриас, его милость… Вот затем погибло столько народу… Чем тебе не ответ?

— Ответ, — хмыкнул Барс. — Только неправильный… Не стоять мы здесь должны, а лежать. Мертвые.

— Как грустно, — улыбнулся Коготь. — Вот тысяч и тысяч людей не жалко, а нас с тобой — просто до слез… Нас можно было и дешевле убить. Не лить столько крови…

— Он прав! — сказал Фурриас. — Слышишь, Гартан, он прав! Я понял! Я понял!

Инквизитор бросился к Гартану, схватил его за плечи и развернул к себе лицом.

— Место, время, исполнитель… Все сходится, все правильно… Там… — Фурриас указал пальцем на донжон, и одновременно с этим жестом, словно повинуясь ему, из донжона донесся пронзительный женский крик.

Гартан побледнел.

Крик повторился. В донжоне распахнулось окно. Это было окно тронного зала. И снова крик. Боль, страх, отчаяние…

И ответом ему прозвучал вопль ярости, донесшийся из-за стены. А вслед за воплем — десятки голосов завыли, загоготали, захохотали… И были они совсем близко, всего в нескольких шагах от замка.

— Барс, Коготь! — Гартан кричал уже на ходу, бросаясь к ступеням. — Держите стену. Если станет тяжко — бегите в донжон. Картас прикроет…

Гартан пробежал через двор, взлетел по скользким ступеням ко входу в донжон, рванул дверь на себя и чуть не упал — дверь была не заперта и легко поддалась.

Наместник вбежал внутрь и замер.

Комната была залита кровью. Живых не было, только трупы. Гартан на мгновение зажмурился, потом открыл глаза и посмотрел внимательно: Канты среди убитых не было. С верхнего этажа донесся еще один крик. Гартан бросился к лестнице, но тело, лежавшее на полу, вдруг пошевелилось и подняло голову. Горло женщины было рассечено почти до позвоночника, но она медленно встала. Открыла глаза и протянула к Гартану руки.

Наместник ударил мечом наотмашь и побежал наверх. Он перепрыгивал через ступеньки, дважды поскользнулся и с трудом удержался на ногах.

Перед дверью зала стоял Щенок с кинжалом в руке.

— Назад, — крикнул он, выставив оружие перед собой. — Я не пропущу тебя к моей госпоже… Не пропущу…

Гартан отшатнулся, и острие кинжала рассекло воздух перед его лицом.

— Не сметь беспокоить мою госпожу! — Щенок сделал резкий выпад, пытаясь достать наместника в горло.

Из-за приоткрытой двери зала донесся какой-то шум и детский плач.

Гартан нанес удар — меч пробил пажа насквозь, кинжал выпал из его руки, зазвенел на каменных плитах пола. Наместник стряхнул мертвое тело с клинка и вбежал в зал.

В камине полыхал огонь, на стенах — несколько факелов. В нескольких чашах, расставленных на полу, горел странный голубой огонь. Между чаш стояла Канта. И держала на руках младенца.

— Явился? — пронзительным голосом вскричала она. — Где же ты так долго ходил? Тебя совсем не беспокоит, родила твоя женушка или нет? Живого родила ребеночка или дохленького?

Канта вдруг подняла младенца за ножки, покачала в воздухе.

— Живой или мертвый, как думаешь, мой господин? Не подходи! — крикнула Канта, увидев, что Гартан хочет броситься к ней. — Только сделаешь шаг — я разожму пальцы, и твой сыночек… кровинка твоя бухнется головой о твердый каменный пол…

Гартан замер.

— Вот так — значительно лучше, мой господин. Выполняй мои приказы, и все будет хорошо. Все будет правильно… Это тебе врали, что нельзя заставить мужчину из рода Ключей делать что-то помимо его воли… Стоило мне крикнуть, как ты все бросил, всех бросил и побежал ко мне… Прибежал спасать свою женушку и ребеночка. — Канта все еще держала младенца за ноги и раскачивала его из стороны в сторону. — Хочешь узнать, как прошли роды? Удачно прошли. Я сама приняла ребенка, сама… Потому что помочь мне уже никто не мог, все были мертвы… Их убил мой верный паж. Это было нетрудно: раненые, беременные, старые, маленькие… Они даже не сопротивлялись, потому что я так захотела. Я так захотела, понимаешь? Я и этот замок… Мой замок.

Канта захохотала, ее смех взлетел к своду зала, отразился и ледяной пылью осел на пол.

— Что-то у меня устала рука, — сказала Канта. — Пальцы ослабли. Я ведь только что родила, я еще слаба…

— Не смей, — прошептал Гартан.

— Что не сметь? Не сметь быть слабой? Но мы, дамы, должны быть слабыми и томными… Ах, я не чувствую своей руки! — Младенец заплакал, Канта подняла его повыше и посмотрела в его глаза. — А глаза на твои не похожи. Серенькие, водянистые… Хотя у всех новорожденных глаза одинаковые…

— Положи ребенка на пол… — сказал Гартан.

— Ребеночка? На холодный пол? — изумилась Канта. — Да ты с ума сошел, мой милый… как можно так жестоко обращаться с собственным ребенком? Лучше пусть он стукнется головкой о пол… Или давай я ударю им о трон. О твой трон, мой господин. Он не будет мучиться, я умею хорошо бить…

— Канта… — простонал Гартан. — Канта…

— Канта. И что из этого следует? Если ты знаешь мое имя и обладал моим телом, то имеешь на меня какие-то особые права? Ошибаешься, милый, ошибаешься… Кстати, вы часто ошибаетесь, мой господин. Вы хотели сына, наследника? Вы думаете, что это сын? — Канта тряхнула ребенком. — Ошиблись, это девочка, дочь. Предмет для меня бессмысленный и бесполезный… Я хотела от вас сына. Я надеялась, что вы подарите мне сына. А вы оказались способны только на дочь…

— Я же говорил, — Фурриас вошел в зал и остановился на пороге. — Она — отмечена Хаосом.

— Ты сумел сюда прийти, убийца? Ты о чем-то догадался? Как? — удивленно воскликнула Канта.

— В самый последний момент, — сказал Фурриас. — Ты смогла затаиться… Но сегодня я услышал о человеке и доспехах… Никто не станет бояться отдельно человека и отдельно доспехов. Только когда доспехи надеты на человека. У тебя было недостаточно сил, чтобы все это сделать, замок пропитан сейчас этой силой, но он — всего лишь груда камня.

— А вместе мы — непобедимы, убийца! Я, кстати, была уверена, что мертвецы внизу остановят любого… Моего господина они не тронули бы, а вот чужого… Как ты прошел?

— Я прорвался, — проскрежетал Фурриас. — И другие тоже пройдут…

— Кто? — засмеялась Канта. — Кто эти другие? Если ты об остатках защитников замка, то им сейчас не до нас, они сражаются на два фронта, потому что их павшие товарищи снова ожили…

— Ее нужно убить, — сказал Фурриас. — Лампы на полу — рисунок перехода. Если она успеет провести обряд и принести жертву, то погибнет весь наш мир.

— Принести жертву? — Канта снова засмеялась и сделала несколько танцевальных движений.

Плащ на ней распахнулся, открывая обнаженное тело.

— Жертвы уже принесены. Вся Долина — жертвенник. Такой жертвы не было еще никогда под этим небом, ткань мироздания вибрирует… — Канта взвизгнула и подхватила дочь на обе руки. — И ты тоже приносил жертвы, инквизитор! Ты тоже убивал. Замечательный парадокс, ты пытался все остановить, но вместо этого… Вместо этого ты мне помогал… Не двигайся, Черное Чудовище! Стой, где стоишь, иначе…

Фурриас сделал еще шаг.

— Скажи ему, Гартан! Это ведь твоя дочка!

— Если я не убью эту тварь, то твоя дочь все равно погибнет, — Фурриас продолжал идти шаг за шагом, твердо ступая по плитам. — Все погибнут…

— Все погибнут! — крикнула Канта. — Все-все-все-все погибнут… Как жалко! Не подходи!

Канта подняла плачущую девочку над головой, Фурриас занес меч.

— Нет, не так быстро, — Канта ногой швырнула горящую чашу с огнем в лицо инквизитору, а сама скользнула в сторону и оказалась за спиной Гартана. — Не так…

Канта застонала.

Гартан повернулся к ней — его жена медленно опустилась на колени, осторожно положила младенца на ковер.

— Что здесь происходит? — прошептала Канта и посмотрела на Гартана глазами, полными слез. — Что со мной происходит?

Фурриас шагнул к ней, но Гартан остановил его, схватив за руку.

— Она притворяется, — проскрежетал Фурриас. — Она испугалась и притворяется…

— Что он со мной сделал? — слабым голосом спросила Канта. — Что он хочет сделать с нашей дочкой? Он ненавидит меня… ненавидит. Он хочет меня убить. Гартан…

Канта протянула к мужу окровавленные руки.

— Это же я…

Фурриас попытался высвободиться, Гартан оттолкнул его и поднял меч, который все это время держал в руке.

— Я не позволю…

— Я… я помню… — прошептала Канта. — Я помню, что произошло со мной, с людьми внизу, с несчастным мальчишкой, моим последним пажом… Как это получилось…

— Вы обещали, Гартан из рода Ключей! — крикнул Фурриас. — Была дана клятва, и вы не можете ее нарушить…

— Гартан…

— Но вы же видите… — Гартан посмотрел на свой меч, на оружие в руке инквизитора. — Она всего лишь жертва. Жертва… Нужно ведь не допустить завершения ритуала… Можно ее связать, если хотите.

— Да, пожалуйста… я хочу жить… жить…

— Она лжет, — Фурриас поднял меч. — Если вы попытаетесь меня остановить, я вас убью.

— Не нужно драться, — быстро, словно в бреду, шептала Канта. — Не нужно из-за меня драться, пожалуйста… Свяжите меня, закуйте в цепи, закройте в подвале… только ребенка пощадите… Дайте мне хотя бы надежду… Я вас прошу…

— С дороги! — Фурриас сделал выпад, не желая убивать, намереваясь только выбить оружие из руки Гартана.

Гартан легко отвел оружие в сторону. У него болело левое плечо, сердце колотилось как безумное, но он принял решение и менять его не собирался.

Да, он дал слово. Но ведь Канта ничего не просит, кроме жизни для себя и для дочери. Для их дочери. Она не совершает ритуала, которого так боялся инквизитор.

Фурриас ударил снова, на этот раз сильно и точно — лезвие скользнуло по раненому плечу наместника. Гартан закричал и ударил в ответ. В грудь инквизитора.

Фурриас всхлипнул и выронил меч.

— Не нужно было тебе… — еле смог произнести Гартан. — Не нужно было требовать…

Инквизитор все еще был жив, пальцы скребли по полу, он даже что-то пытался говорить.

— Она будет жить… — сказал Гартан.

— Он умирает, — тихо сказала Канта. — Зачем он начал? Я ведь просила… а он…

Канта подошла к Гартану сзади, обняла за плечи.

— Я его убил, — прошептал Гартан. — И я нарушил клятву… Первый в нашем роду. Но, знаешь, Канта, я не жалею… Правильно говорил Коготь, нужно самому отвечать за свои поступки, быть не мужчиной из рода Ключей, а просто мужиком. Мужем…

— А вот в этом Коготь не прав, — тихо-тихо сказала Канта. — Совсем не прав. Мне не нужен просто муж или просто мужик. Мне нужен мужчина из рода Ключей…

Она еще на закончила фразу, а лезвие длинного тонкого ножа уже вошло в спину Гартана.

Гартан рухнул как подкошенный.

— Мне не нужен самец, — сказала Канта, переступая через мужа. — Мне нужен носитель крови Ключей.

Канта перевернула Гартана на спину.

— Это ведь не больно, правда? — Канта наклонилась к мужу и погладила его ладонью по щеке. — Совсем не больно. Ты жив, но не можешь пошевелиться. Есть такая особая травка, она даже здесь растет, в Долине… Ты же помнишь, я знаю много зелий…

Гартану и вправду не было больно. Тело было пустым и легким.

— Я знаю зелья, которое может вызвать слабость кишечника. Бедная Уртина, она думала, что это у нее от плохой воды… И Астрис так радовался твоему благородству… А на самом деле мне нужно было привести тебя в Последнюю Долину, — продолжая говорить, Канта быстро переставляла светильники, располагая их вокруг лежащего Гартана. — Согласись, у нас была такая возвышенная и романтичная любовь! Ты спас меня в лесу от злобной твари… бедная моя кошечка, она так весело играла со мной. Но я пожертвовала ею ради нашей с тобой будущей любви. Нужно было проверить твой волшебный дар — кошечка умела усыплять свои жертвы на расстоянии, но с тобой у нее это не получилось. Ну и ладно, нужно же было как-то объяснить слишком глазастым людям, откуда на мне печать Бездны. И нужно было, чтобы ты меня жалел и любил… И делал все так, как это нужно мне. Моему роду. Моему Ордену… Понимаешь, Гартан, ваш род… Он ведь не просто так не поддается чарам. С чего бы это такой подарок самодовольным тупицам? Ваша кровь — ключ к вратам Хаоса. Вот и все. Понятно? Ключ. Ты меня понял, Гартан из рода Ключей? Вы придумывали легенды и сказки о своем высоком предназначении, но на самом деле были лишь связкой ключей, оставленных хозяином за ненадобностью. И вот время пришло…

Канта подошла к тронам, уперлась руками в спинку того, что был меньше. Раздался скрежет, и резная спинка ушла в стену.

— Все, конечно, не так просто. Нужна ваша кровь, но пролита она должна быть здесь, в Замке Последней Двери… А ты думал, что он называется просто руинами? Дальше… Дальше ты все сам видел. И даже участвовал. Мне немного жаль тебя убивать, честное слово… Я бы и не стала этого делать. Мне вполне хватило бы твоего сына. И мне было бы проще все сделать: ты бы героически умирал на стене замка, а я бы вот этим ножом, — Канта взмахнула в воздухе ножом, который она достала из тайника, лезвие полыхнуло алым, словно головня на ветру, — этим ножом выпустила бы новорожденному Ключу кровь, открылись бы Врата… Не жалкие оконца, которые пытались открывать всякие колдунишки, а ворота, от неба до земли… И никто не смог бы остановить Хаос. Земли на многие дни пути вокруг опустошены, кентавры — напуганы и ушли подальше в степь… будто расстояние может спасти их от Хаоса… Кочевых больше нет. Совсем нет. Ты так боялся открыть мне правду, что чуть все не погубил. Мне поломойка рассказала о слухах. Что ринутся орды в долину… Не ринулись. Я ведьма, ты же помнишь? Здесь больше некому остановить пришествие Хаоса. Тут только залитая кровью Последняя Долина — самый грандиозный алтарь во вселенной!

Канта подошла к Гартану и снова присела на корточки, играя ножом перед его глазами.

— И все-таки мне было весело! И даже приятно. Ты умеешь доставить женщине удовольствие. Как мы тут веселились с тобой… В первый день, вот тут же, на полу. Помнишь? — Канта провела лезвием по лицу Гартана и засмеялась визгливо. — Это я подняла и привела мертвых Болотных тварей в деревню… Нужно было подтолкнуть Долину к тебе, под твою защиту. Иначе мы бы просто не дожили до Дня Темной Дороги… Правда, меня очень пугал инквизитор… Мне снились сны, что он убивает меня. Вонзает нож в горло. Или в сердце. Или в спину… Каждый раз он убивал меня во сне как-то иначе. Но наяву ничего сделать не успел. Ты его победил, мой хороший. Победил. А то ведь он чуть не сорвал все. Я так нелепо попала в плен к нему… Я так заботилась о несчастных людях Долины, лечила их, принимала их уродливых детей и все только для того, чтобы никто… никто-никто не смог меня заподозрить. И никто не заподозрил. Как можно такую милую и сердечную женщину заподозрить в чем-то плохом?

Канта наклонилась к мужу и кончиком языка слизнула кровь с его лица.

— А на вкус — ничего особенного. Я пробовала кровь, когда меня готовили ко всему этому… Я училась убивать, колдовать, составлять снадобья и накладывать наговоры… На пиво, например. Ты должен был испугаться. Не за себя, за тех, кто в твоей власти. И ты должен был отступить сюда, в замок, полагая, что это единственная защита для тебя, нас, твоего ребенка. Чуть не забыла: эти артефакты, которые ты стал свозить сюда, они очень хорошо прятали мою черную отметину. Если бы я тогда не выехала из замка прямо к Фурриасу… Но все равно получилось, только инквизитор и этот Барс, так и не умерший на кресте, все чуть не испортили… а ты очень удачно вспомнил о том, кто Барса с креста снял. Вовремя вспомнил. Чудаковатый старик давно исчез где-то в болотах… или даже в столице, но ведь пригодился, отвел от меня угрозу. Пусть на день-два, но мне хватило. Пришлось, правда, отсиживаться в этом зале, чтобы Фурриас не почувствовал запаха Хаоса, чтобы не решил, что это от меня так воняет… А потом несчастный Щенок — такой хороший, заботливый мальчик… С сердцем мягким, как грязь… Его нужно было только подтолкнуть. А он — толкнул своего приятеля, пролилась кровь, и замок стал оживать. Тут уж бедняге инквизитору стало совсем не до меня, все гремело и полыхало. Оставалось только родить мальчика и вырвать ему сердце… Представь, что я испытала, когда на свет из меня появилась девчонка. Пришлось позвать тебя…

Канта разрезала одежду Гартана, приложила холодную ладонь к его груди.

— Бьется, — сладострастно прикрыв глаза, прошептала Канта. — Бьется… Я долго училась вырезать сердце так, чтобы не повредить его. Сердца так забавно дергаются на ладони, выплевывают последние капли крови… и замирают… превращаются в куски мяса… Но зато я теперь выну твое сердце одним движением руки… Этот нож — ему тоже тысяча лет, как замку, — рассечет кости и плоть легко, будто они из воздуха… из пара… Если тебя это беспокоит, то нашу с тобой дочку я убивать не буду… пусть лежит себе, все равно весь мир обречен вернуться в Хаос… Интересно, как все это будет выглядеть? Жаль, но ты не увидишь. И Фурриас не увидит, с чем он пытался бороться…

— Ты тоже не увидишь, — прозвучало от дверей.

Канта оглянулась, вздрогнула всем телом, то ли пытаясь встать, то ли намереваясь нанести Гартану удар ножом, но ничего не успела. Клинок вонзился ей под левую грудь и вошел по самую рукоять.

— Сука, — сказал Барс.

Канта медленно завалилась на бок, дернулась и затихла.

— Тварь, — сказал Барс.

— Барс… — прошептал еле слышно Гартан. — Барс…

— Что? — спросил Барс, сев на пол возле наместника.

— Там лежит моя дочь… — Гартан закрыл глаза, сглотнул. — Моя дочь…

— Лежит, — кивнул Барс.

— Я тебя прошу… прошу… у-убей ее… — Гартан снова закрыл глаза.

— С ума сошел? — Барс даже постучал себя пальцем по лбу. — Зачем?

— Она не должна мучиться… Не должна… Когда в башню ворвутся эти твари… и ты поймешь, что осталось совсем немного… ты подари ей быструю безболезненную смерть… Хорошо?

Барс не ответил.

— Я прошу тебя… — простонал Гартан.

— А если… если мы все-таки выкрутимся? Тварь-то ведь подохла? Мы отступили от стены, набились в донжон, закрыли двери… Но если это она всем командовала, то покойники должны уже снова успокоиться…

Барс встал с пола, подошел к окну.

— Ну точно, лежат… Жаль только, что в твой замок наведались не только мертвяки… Я и не думал, что столько странного народу живет в лесах да на болоте… Вот эти нас, наверное, не выпустят… А там солнце восходит, — Барс оглянулся на Гартана, словно ожидая, что тот прямо сейчас встанет с пола из кровавой лужи и подойдет, чтобы полюбоваться восходом. — Получается, что мы все-таки остановили Хаос.

Он зачем-то посмотрел на свои руки.

— Мы его остановили… Ненадолго, всего на тысячу лет… Но это уже пусть другие дальше возятся. — Барс вернулся к Гартану, выдернул нож из груди Канты. — И ведь знаешь, что получилось? Ее ведь и в самом деле нож инквизитора порешил. Его нож, — Барс покрутил оружие в руках, хотел бросить его к телу Фурриаса, но передумал и спрятал за голенище. — Сейчас встанет солнце, еще кто-то из тварей уйдет — не все они переносят свет… А назад, может, и не вернутся… Никто их не позовет, да и незачем — ушло время. Может, выживем? Проскочим как-то… Капитана твоего жалко, так и не отступил. Мы побежали к донжону, а он остался. Дурак…

— Отнеси мою дочь в Ключи… — прошептал Гартан.

— Как ты себе это представляешь? — осведомился Барс. — По мертвому тракту или через заледеневшие дикие земли?

— Я прошу тебя…

— Хорошо, — Барс отвел взгляд от требовательных глаз наместника. — Отнесу.

— Дай слово, — потребовал Гартан.

— Слово? Хорошо, хорошо… Даю слово, что отнесу твою дочь в Ключи, если мы все выживем…

— Или убьешь ее, чтобы она не попала в чужие руки… — одними губами прошептал Гартан.

— Или убью, — легко согласился Барс.

Это у благородных слово что-то значит, а простые люди ради слова не умирают. Незачем. И не за что. А наместник умрет успокоенным.

— Сестры разошлись? — спросил Гартан.

Барс снова подошел к окну, высунул голову наружу. Сестры стали меньше, Темной Дороги больше не было.

— Разошлись, — сказал Барс.

Гартан не ответил.

Барс посмотрел на него, подошел и закрыл наместнику глаза. Захныкал ребенок, ему было холодно. Барс подобрал с пола плащ Канты, завернул в него ребенка. Девочка продолжала плакать, наверное, хотела есть. Барс вышел из зала, спустился на этаж ниже, вошел в спальню наместника, сорвал с кровати покрывало, прикинул, как из него нарезать пеленок.

За спиной у Барса скрипнула дверь. Он оглянулся и чуть не выронил девочку.

— Здравствуй, Барс, — сказал высокий старик.

Барс не ответил.

— Там, на холме, ты был разговорчивее…

— Откуда ты взялся?

— Пришел тебя спасти. Снова спасти, — усмехнулся старик. — Я привел кентавров. Пришлось их уговаривать и даже припугнуть. Там, за стеной замка, сейчас идет резня. Твои приятели убивают нечисть и всяких тварей… колдунов тоже. И кентаврам это нравится, что самое важное…

— Ты не мог привести их вчера? — спросил Барс.

— Что ты хочешь услышать, человек? — голос старика стал гулким. — Я мог привести их вчера, мог бы позавчера, но тогда все было бы напрасно… Я пришел тогда, когда это необходимо.

— Зачем?

— За ней, — указал старик на девочку. — Дай ее мне!

— Нет.

— Ты, кажется, не понял, с кем разговариваешь? — от голоса старика задрожали стены замка. — Отдай мне ребенка.

— Возьми, — сказал Барс, приставляя к шее девочки нож. — Попробуй.

— Ты дурак, я же тебя убью…

— Можно и так. Убей. Только я, пожалуй, успею. Я слово дал ее отцу, — неожиданно для себя сказал Барс. — Слово дал…

— Мне нужен этот ребенок… Слишком многое зависит от нее… от нее… И слишком много сил потрачено, чтобы девочка вообще появилась на свет. Ты думаешь, что я просто так спас тебе жизнь? Ты должен был спасти девочку и передать ее мне…

— Ты знал, что все будет так? Знал, что погибнут тысячи и тысячи людей? И ты не остановил этого? Ты же мог просто схватить Канту в любой момент, увезти, спрятать, а когда она родила бы…

— Она бы не родила… Она бы умерла и убила бы ребенка, если бы я ее схватил. Она должна была родить. И она родила…

— Я не отдам тебе девочку, — твердо сказал Барс. — Не отдам.

— Ты пожалеешь, — пророкотал старик, глаза под капюшоном сверкнули синим огнем.

— Сегодня меня трудно напугать, — ответил Барс. — Очень трудно. Ты можешь строить свои планы, можешь все знать наперед, но я думаю, что стоит послать тебя в Бездну. Можно еще тебе в рожу плюнуть, но я что-то устал.

— Это окончательное решение?

— Да.

— Тогда ты пройдешь этот путь до конца. Ты сам его выбрал.

Старик вышел из комнаты, Барс обессиленно опустился на кровать.

Девочка пискнула, Барс посмотрел на нее и улыбнулся:

— Навязали тебя на мою голову. Знать бы, где эти Ключи…

Барс спустился к выходу из донжона, уцелевшие люди стояли, тесно прижавшись друг к другу. В толпе был проход — от ступеней до сорванных с петель дверей. Там шел старик, понял Барс.

— Бабы, — сказал Барс, — дитя покормить кто-то может? Хватит молока на еще одного дармоеда?

— Хватит, — сказала какая-то женщина и протянула руки за девочкой.

— А Коготь — жив, — сообщил радостно Лис. — Глаза открывал, а когда я его спросил, то послал меня матерно… Жив сотник. А что пальцев на руке нет — не страшно. Так ведь?

— Так, — сказал Барс.

Он вышел из донжона на ступени, поднял лицо к светлеющему небу и вздохнул полной грудью. Вот уж не думал, что переживет эту ночь. Не надеялся, что сможет спасти своих односельчан. Думал — умрет. А теперь придется жить. Он дал слово.

Барс, осторожно переступая тела, поднялся на стену. Старик стоял под ней, будто специально дожидался Барса.

— Прощай! — сказал старик.

— Ты знал, что я не отдам тебе девочку.

— Я многое знаю.

— И все это произошло ради того, чтобы появилась на свет эта девочка и чтобы я ее отнес в Ключи? Все эти смерти и мучения только ради этого?

— Нам многое кажется неправильным и нелепым только потому, что мы… вы многого не знаете… — Старик повернулся к замку спиной.

— Будь ты проклят, — сказал Барс.

Старик не ответил, лишь на вершине холма он остановился, повернулся к замку лицом и помахал рукой, прощаясь.

— Будь ты проклят, — повторил Барс и посмотрел на восток.

К замку приближались кентавры. Первым, кажется, был Гнедой. Увидев на стене Барса, Гнедой испустил радостный клич, поднялся на дыбы, и пошел, приплясывая, к замку на задних ногах.

Люди из донжона вышли во двор, стали подниматься на стену. Шли молча, ставя ноги осторожно, чтобы не наступить на убитого.

Из-за гор показался край солнца.

Начинался новый день.

Content

Александр Золотько
ПРОКЛЯТИЕ ТЕМНОЙ ДОРОГИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9