Джон Браннер

Всем стоять на Занзибаре

КОНТЕКСТ (0)

МОДАЛЬНОСТЬ ИННИСА[1]

«В модальности Инниса нет ничего надуманного или произвольного. Если перевести эту форму изложения в конвенциональную линейную прозу, она не только потребовала бы огромного пространства, но было бы утеряно интуитивное понимание во взаимодействии различных форм структурирования материала. Ради этого интуитивного понимания Иннис пожертвовал престижем и фиксированной точкой зрения. Фиксированная точка зрения становится опасной роскошью, когда подменяет собой интуицию и понимание. Разрабатывая этот подход, Иннис в своем представлении информации совершенно отбросил эту «точку зрения». Связывая изобретение парового катка с «консолидацией национальных языков», подъемом национализма и революциями, он не излагает точку зрения отдельного лица и менее всего свою собственную. Он выстраивает мозаичную конфигурацию или галактику интуитивного понимания… Иннис не стремится «разъяснить» взаимосвязи между компонентами своей галактики. В своих поздних работах он не предлагает удобных клишированных теорий, а только инструментарий для построения таковых… »

Маршалл Маклухлан. «Гутенбергова галактика»

КОНТЕКСТ (1)

СКАНАЛИЗИРУЙ, МАТЬ ТВОЮ

Сигнал заставки АУДИО: «В эфире СКАНАЛИЗАТОР, уникальный обзор всего-всего на планете от «АнглоСлуСпуТры», ваше Объективное, Общедоступное, Объемное Окно в большой мир! »

Сигнал заставки ВИДЕО: клип-монтаж, многооконный экран, ударный материал: новый тур мистера и миссис Повсюду (сегодня ПРИМА), обзорный репортаж (сегодня – свободный полет), мимоходом перевозки (сегодня – Разгонотунель Симплтона), в деталях (сегодня, как всегда, домокадры с автокриком).

Сигнал автокрика: «События, события, события! СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР… »

Сигнал заставки ВИДЕО: клип-монтаж, полный экран, планета Земля крутится-вертится, проступают меридианы Гринвичский, Восточного стандарта, Западного побережья, Зоны Тихоокеанского конфликта.

Сигнал прямого эфира АУДИО: «Шесть папа-мама – для тех, кто сверяет время по гадкому Старику Гринвичу, – гм, сами знаете, каким гадким бывает время. Ноль в ноль, начиная с сигнала «бип», обратный отсчет после эс-ой-ик – прощу прощения – эс-и-к – мы сверяем по оригиналу! Мы знаем, что в мире происходит происходит ПРОИСХОДИТ, но этот обзор всего-всего на планете только для вас, мистер и миссис Повсюду – или мистер и мисс, или мисс и мисс, или мистер и мистер, сами решайте, ха-ха! Обратный отсчет от одного папа-мама по старому доброму восточному стандартному времечку. Десять ноль одна антиматерии на Западном побережье. У всех, кто в одиночку ведет правый бой посреди океана, – семь ноль одна антиматерии – БИ-И-ИП! »

Сигнал часов: 5 х 1 сек. , обратный отсчет секунд – соль в альтовом ключе, минут – до в альте.

Сигнал «плага»: «Для событий нет лучше времени, чем настоящее, и нет часов лучше, чтобы сверять по ним время, чем критониевые часы «Дженерал Текникс», такие точно-преточные, что по ним рассчитывают звезды».

Сигнал заставки ВИДЕО: клипы, многооконный экран, выдержки сводок новостей.

Сигнал прямого эфира АУДИО. «Нет ничего лучше, если хотите держаться на плоту – прощу прощения, плаву, – чем СКАНАЛИЗАТОР!»

Вставка сигнал автокрика. (Если вы до сих пор не выключили, то выключите теперь.)

Сигнал «плага»: «СКАНАЛИЗАТОР единый ЕДИНСТВЕННЫЙ в своем роде обзор новостей в обработке знаменитого компьютера Салманассар «Дженерал Текникс», который все видит, все слышит, все знает, кроме того, что ВЫ, мистер и миссис Повсюду, решили от нас утаить».

Сигнал заставки: события.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (1)

ЧИТАЙТЕ ИНСТРУКЦИИ

Сегодня, третьего мая, двадцать десять по Манхэтену, под Фуллеровым куполом ожидается мягкая весенняя погода. Дитто на Дженерал-Текникс-плаза.

… но Салманассар[2], – микриориогенный® компьютер, погруженный в жидкий гелий, в его бункере жуть как холодно.

(ДИТТО. Употребляйте это слово! Задействуемый мыслительный процесс в точности аналогичен редукции частот в вашем телефоне. Заметили – значит увидели: новой информации слишком много, чтобы тратить время, задерживаясь на слове или предмете. Употребляйте «дитто». Употребляйте!

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

Не совсем машина, не совсем человек, но понемногу того и другого, Джоржетта Толлон Бакфест в свои девяносто один год функционирует в основном благодаря протезам.

Если вы в «ПОЛНОМ УЛЕТЕ», это потому что «Хапка Спелость» из Калифорнии специально выведена, чтобы на дюйм вы получали меньше ствола, больше мясистого листа. Спросите «Чувака Чухавшего Чуйку».

Эрик Эллерман – специалист по генетике растений с тремя дочерьми, которому очень страшно, ведь у его жены вырос перманентный пивной живот.

«… и Пуэрто-Рико сегодня стал последним штатом, ратифицировавшим нашумевшую поправку о дальтонизме к закону о евгенике Соединенных Штатов. Теперь для тех, кто желает рожать неблагополучных детей, осталось только два пристанища: Невада и Луизиана. Поражение лобби младенцефермеров стирает давнее клеймо со светлого чела Младшенького штата, и дата выбрана как нельзя более уместно, поскольку присоединение Младшенького к всеобщему большинству почти день в день совпало с принятием первого евгенического закона касательно гемофилии, фенилкетонурии и врожденной имбецильности… »

Мак Шелтон годами мечтала о чудесах, а теперь чудо творится в ее теле, а в мечты вторгается реальный мир.

ТРУДНОЕ МЫ ДЕЛАЕМ СРАЗУ. НА НЕВОЗМОЖНОЕ ТРЕБУЕТСЯ ЧУТЬ ДОЛЬШЕ Базовая версия девиза «Дженерал Текникс»

Норман Ниблок Хаус – младший вице-президент по набору персонала и кадрам «Дженерал Текникс».

«Прошу прощения – слушатель в прямом эфире. Помните, только звонки слушателей СКАНАЛИЗАТОРА обрабатываются Салманассаром «Дженерал Текникс», давая наиболее адекватный отклик в кратчайшее квантумное время… »

Настоящая фамилия Гвиневеры Стил – Двиггинс, ну и можно ли ее винить?

Ваши слаксы достаточно отражают вашу природную мощь – с первого взгляда?

Если на вас «МасКью-лайны», то ответ «да». Устав от полумер, мы в «МасКью-Лайн, Корп.» вернули мошну на законное место, чтобы показать теркам: с чуваками не шутят.

Шийна и Фрэнк Поттер уже сложили чемоданы ехать в Пуэрто-Рико, так как для Фрэнка что красный, что зеленый – все едино.

«Два звонка слушателей! Номер первый: прости, дружок, но нет… Мы не ошиблись, сказав, что с решением Пуэрто-Рико для диссидентов остается всего два убежища. Изола действительно имеет статус полноправного штата, но весь регион Тихого океана, в котором расположены составляющие его острова, находится на военном положении, и по надобности иной, нежели военной, пропуск туда не получишь. Но спасибо за вопрос, такова жизнь: ты моя среда обитания, я – твоя, вот почему мы используем СКАНАЛИЗАТОР как двусторонний процесс…»

Артур Иди-с-Миром не расстраивается, когда не может вспомнить, куда что положил. Разыскивая одни вещи, он всегда находит другие, о существовании которых позабыл вовсе.

ТРУДНОЕ МЫ СДЕЛАЛИ ВЧЕРА. НЕВОЗМОЖНОЕ МЫ ДЕЛАЕМ СИЮ МИНУТУ Текущая версия девиза «Дженерал Текникс»

Дональд Хоган – шпион.

«Вопрос номер два: дальтонизм – медицинский термин для обозначения неспособности различать цвета, и уж поверьте, это самое настоящее увечье. Спасибо вам, дорогой участник, спасибо».

Жер (сокращенное от Жеребец) Лукас – золотце, подлинный чудо-мальчик: расчетлив, осмотрителен и в свободном полете на всю катушку.

(НЕВОЗМОЖНОЕ Означает: 1. Мне бы это не понравилось, и когда оно случится, я буду против. 2. Не надо меня этим донимать. 3. Бога нельзя этим донимать. Значение под номером «3», возможно, обосновано, но остальные – на 101 % дерьмо собачье.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

Филипу Питерсону двадцать лет.

Вам действует на нервы устаревшая приставка автокрика, которую нужно постоянно перепрограммировать вручную, чтобы она не звала вас смотреть репортажи, уже неделю как снятые с программы?

Мы совершили переворот в мире приставок: новый автокрик «ДжТ» программирует себя сам!

Саша Питерсон – мать Филиппа.

«На смежную тему: бесчинствующие толпы атаковали сегодня правокатолическую церковь в Мальмё, Швеция, во время утренней службы. Согласно списку пострадавших, число жертв перевалило за сорок, среди погибших – священник и многие дети. Из своего дворца в Мадриде папа Эглантин обвинил конкурирующего папу Фому в намеренном подстрекательстве к этому и подобным выступлениям, что встретило решительные опровержения представителей Ватикана».

Виктор и Мэри Уотмог родились в одной и той же стране и прожили двадцать лет в браке: она – во втором, он – в третьем.

Что вам хочется сделать, когда вы видите ее в мини-платье от «Форлорн amp;Морлер Максес»?

Хочет ли она, чтобы вы это сделали, когда увидите ее в мини-платье от «Форлорн amp;Морлер Максес»?

Если бы не хотела, то его не надела бы.

Максимальная доступность в «МАКСЕС» – не преувеличение.

На картинке – модель «Крутезанка».

То ли еще будет, когда увидите «Потаскушку»!

Все, что в ней есть.

Элайху Мастерс – нынешний посол Соединенных Штатов в некогда британской колонии Бениния.

«В ответ на обвинения Сенатор от Южных штатов Лоуэл Кайт в этот анти-материя заявил, что нарки сегодня несут ответственность за девять десятых правонарушений, совершаемых, как он выразился по-латыни, per anum[3] – прошу прощения! – per annum[4] в его родном штате Техас и что усилия федеральных властей решить проблему провалились. В частной беседе представители отдела по борьбе с наркотиками выразили озабоченность тем, какую популярность приобретает у нарков новый продукт «ДжТ» трип-улет».

Джерри Линдт – новобранец.

Когда мы в «ДжТ» говорим «общий», мы имеем в виду ВСЕОБЩИЙ. Мы предлагаем головокружительную карьеру любому, кто интересуется астронавтикой, биологией, вакуумными технологиями, гидравликой, динамикой, евгеникой, зоологией, илемом, кваркологией, кинетикой, менеджментом промышленности, металлургией, оптикой, патентным правом, работой, реактивными двигателями, рентгеновским излучением, робототехникой, сверхзвуковыми двигателями, синтезом материалов, телекоммуникациями, ферромагнетизмом, химией юриспруденцией, ядерной физикой…

Нет, ваш конек мы не пропустили. Просто не хватило места в этом объявлении.

Доктор медицины, профессор Сугайгунтунг – декан факультета тектогенетики Университета Патриотизма в Ведомой к Социализму Демократически Республике Ятаканг.

«Распространение мокеров по-прежнему остается в центре внимания: вчера во Внешнем Бруклине мокер застрелил двадцать одного человека прежде, чем узи-вузи его зафьюзили. Все еще в бегах мокер из Эванстоуна, штат Иллинойс, на чьей совести в общей сложности девять убитых и трое раненых. По ту сторону океана: в Лондоне мокерша прикончила четверых и своего собственного трехмесячного ребенка прежде, чем ее поколотили сознательные прохожие. Сходные сообщения, поступившие из Рангуна, Лимы и Окленда, увеличили число жертв за сегодняшний день до шестидесяти девяти».

Грейс Роули – семьдесят семь лет, и она теряет память.

Сегодня здесь, завтра прошлое – уже не подходит современному человеку.

Сегодня здесь, сегодня прошлое – вот наша феня.

Достопочтенный Зэдкиэль Ф. Обоми – президент Бенинии.

«Несколько западнее: в этот анти-материя Вашингтон получил суровую ноту от правительства Ятаканга, в которой утверждалось, будто подразделения с морских баз на Изоле вторглись в территориальные воды Ятаканга. Официальный ответ будет учтивым, но ни для кого не секрет, что сто островов, составляющих территорию Ятаканга, постоянно предоставляют убежище китайским аквабандитам, которые, выскальзывая из так называемых нейтральных портов, в открытом океане нападают на патрули США…»

Олива Алмейро – самая преуспевающая младенцефермерша в Пуэрто-Рико.

Вы встречали чуваков, которые держат по две-три терки на приколе? Вы встречали терок, которые каждые выходные сваливают с новым чуваком? Завидно?

Не стоит.

Как и любые другие, эти навыки можно приобрести. Мы преподаем их на курсах, специально подогнанных под ваши личные предпочтения.

Мемориальный фонд миссис Гранди (пусть она перевернется в гробу).

Чад С. Муллиган был социологом. Он сдался.

В качестве причины пожаров в Государственном заповеднике Западного побережья, на прошлой неделе опустошивших сотни квадратных миль ценных лесоматериалов, предназначенных для производства пластмасс, бумаги и органических химикатов, сегодня была официально названа халатность инспектора лесохозяйства Уэйна С. Чарльза. Пока не ясно, кто несет вину за нанесенный ущерб: это называющие себя партизанами предатели внутри страны или проникшие извне красные».

Джога-Джонг – революционер.

Главное слово – ОПУСТОШАТЬ.

Не ищите его в словарях.

Для них оно слишком новое.

Но лучше бы вам поскорее узнать, что оно значит.

ОПУСТОШАТЬ.

Мы делаем это с вами.

И Пьер, и Жанин Клодар – дети pieds-noir[5], что, впрочем, неудивительно, ведь они брат и сестра.

«Прогнозы торнадо по следующим штатам… »

К Западу от Скалистых гор Джефф Янг – лучший спец, если вы ищете весьма специфический товар, который он поставляет: дистанционные взрыватели, взрывчатка, термитные заряды, кислоты и саботажные бактерии.

«Сплетница»: снова прошел слух, что небольшое независимое африканское государство Бениния на грани экономического хаоса. Президент Кот-Дагомелиа в своей речи в Бамако предостерег страны РЕНГ против попыток обратить ситуацию себе на пользу, в противном случае будут приняты все меры…»

Генри Мясник – вдохновенный проповедник панацеи, в которую верит.

(СЛУХ. Верьте всему, что слышите. Ваша жизнь, возможно, не станет от этого лучше, чем у болванов по соседству, зато намного разнообразнее.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

Человека, известного как Беги, определенно нет в живых. С другой стороны, хотя бы в одном смысле он не мертв.

«Поговаривают, что Бертон Дент снова подался на сторону, в последние анти-материи его видели в обществе бывшего нефтяного магната Эдгара Джевела. Тем временем, по Тихоокеанский анти-материи, его супруга на протяжении последних трех лет Фенелла Кох, похоже, погрузилась в розовые мечты на супружеском ложе – со «сливочной мечтой» Зоей Лейг. Как говорится: все мы равны, почему бы – бога в душу мать! – и нет?

Мистер и миссис Повсюду – личности-конструкты, эквивалент Джонсов нового тысячелетия, вот только вам не нужно за ними гнаться. Покупаете персонализированный телевизор с приставкой домомонтажа, а та гарантирует вам, что мистер и миссис Повсюду будут выглядеть, говорить и двигаться в точности как вы.

(ГИПЕРПРЕСТУПЛЕНИЕ. Вы уже совершили его, открыв эту книгу. Продолжайте в том же духе. Это наша единственная надежда.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

Бенни Ноукс сидит перед настроенным на СКАНАЛИЗАТОР теликом и, балдея с «трип-улета», все повторяет: «Ну и воображение у меня, мать твою! ».

«В завершение выпуска: Раздел Слабых Утешений. Один умник только что сообразил, что, если на каждого чувака, терку и «зеницу ока» выделить по клочку земли один на два фута, все человечество можно поставить бок о бок на шестиста сорока квадратных милях – территории острова Занзибар. Сегодня, третьего мая, двадцать десять, ждем вас снова! »

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (1)

ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ

Достопочтенный Зэдкиэль Ф. Обоми чувствовал, как ночь навалилась на него черной тяжестью, пуховой периной облепила голову с седым ежиком курчавых волос, – ощущение было сродни гнетущей тишине в камере сенсорной депривации. Он сидел в парадном кресле с резным орнаментом, воспроизводящим, но не копирующим стиль мастеров-резчиков шестнадцатого века; по меньшей мере один из них был его предком… предположительно. В истории страны зияло обширное белое пятно, период, когда всем было не до генеалогий.

На столе перед ним – его руки, похожие на два дряблых овоща. Одна – розовой ладонью к потолку, так что был виден узор линий, поглядев на который много лет назад, когда он был совсем маленьким, женщина, наполовину француженка, наполовину шанго, предсказала ему героическое будущее. Другая лежит к верху тыльной стороной цвета красного дерева, с узловатыми, согнутыми пальцами, будто изготовившимися выстучать нервный ритм.

Она не шевелилась.

Высокий лоб интеллектуала и линия носа были, вероятно, берберскими. Но за переносицей ноздри широко расходились и сплющивались, большой рот был под стать пухлым щекам, округлому подбородку и сильной пигментации. Все это – от шинка. В те дни, когда еще было время на шутки, он нередко говаривал, что лицо у него – как карта его страны: захватчик до глаз, местный ниже.

Но сами глаза, составляющие пограничную линию, были просто человеческими.

Левый почти прятался под опущенным веком: после попытки покушения в 1986 году он стал бесполезен, длинный шрам до сих пор стягивал кожу на скуле и виске. Правый был блестящим, острым и быстрым – сейчас расфокусированным, поскольку на второго человека в комнате господин президент не смотрел.

Мертвая ночь душила Зэдкиэля Ф. Обоми, семидесяти четырех лет, первого и пока единственного президента бывшей британской колонии Бениния.

Не видя, он чувствовал… За спиной – колоссальная пустота Сахары, до нее более тысячи миль, и все же, чудовищная и зловещая, она громоздилась в подсознании, будто грозовой фронт. Перед ним – за стенами, за шумным городом, за портом – ночной бриз Бухты с запахом морской соли и пряностей с кораблей на рейде. По обе стороны – кандалами, приковавшими его руки к столу, мешающими – вопреки наполовину осознанному желанию – шевельнуться и перевернуть следующую страницу в пачке подлежащих рассмотрению документов, – бремя процветающих стран, которым улыбнулась судьба.

Население на планете Земля насчитывает многие миллиарды.

В Бенинии, спасибо колониальному правительству, расчертившему границы, живут всего девятьсот тысяч человек.

Богатство планеты Земля невообразимо.

У Бенинии, по той же причине, чуть меньше, чем нужно, чтобы не дать своему населению умереть с голоду.

Размер планеты Земля… пока достаточен.

Бениния принуждена метаться на узком пятачке, и пространства для маневра становится все меньше.

В памяти у него звучат тихие вкрадчивые аргументы.

С французским акцентом: «За нами география: расположение земель подсказывает, что Бенинии логично было бы присоединиться к Дагомалии; речные долины, дороги в предгорьях… »

С английским акцентом: «За нами история: у нас общий язык; в Бенинии шинка говорят с голани, а иноко с кпала на том же пиджине, на каком йоруба говорят с ашанти; присоединяйтесь к Республиканскому Единству Нигерии и Ганы, станьте еще одной РЕНГ… »

Внезапно на него накатила ярость. Ударив ладонью по кипе бумаг, он вскочил на ноги. Второй человек вскочил тоже, на его лице отразилась тревога. Но не успел он открыть рот, как господин президент вышел из комнаты.

Наверху одной из четырех башен дворца, той, которая была обращена внутрь страны и из которой была видна пышная зелень предгорий Мондо, но ощущалась суровая безысходность Сахары за ними, находилась комната, ключ от которой имел только господин президент. Часовой на пересечении двух коридоров отсалютовал ему коротким взмахом церемониального копья; господин президент кивнул и прошел мимо.

Как всегда, он закрыл и запер за собой дверь прежде, чем включить свет. Несколько секунд он постоял в полной темноте, потом его рука легла на выключатель, и он моргнул здоровым глазом, когда комната внезапно осветилась.

Слева на низком столике рядом с молитвенной подушкой покоился Коран, переплетенный в зеленую кожу, с ручным тиснением золотой арабской вязью, перечислявших все девяносто девять почтенных имен Единого.

Справа – с традиционной резьбой prie-dieu[6] из бенинского дерева повернута лицом к стене с висящим на ней распятием. Прибитая к дереву жертва – такая же черная, как само дерево.

А лицом к двери – черные маски, скрещенные копья, два барабана и священная жаровня, увидеть которую без покрывала из пятнистых шкур дозволялось только посвященным ордена «Клеймо леопардова когтя».

Господин президент тяжело вздохнул. Потом подошел к низкому столику и, взяв Коран, методично порвал все страницы в клочья. Под конец он разодрал по корешку зеленый переплет.

Повернувшись на каблуках, он снял с гвоздя и сломал пополам распятие. Распятый упал на пол, и он раздавил куклу ногой.

Он сорвал со стены обе маски. Вырвал им цветные гривы из соломы, выколол драгоценные камни глаз, выбил зубы слоновой кости. Обеим барабанам проткнул копьем кожу.

Завершив работу, он выключил свет, запер комнату и в первый же мусоропровод выкинул единственный ключ от нее.

КОНТЕКСТ (2)

ОТ РЕДАКЦИИ

Сигнал заставки ВИДЕО: клип-монтаж, полный экран, аэросъемка, смонтировано: сперва кадры аэросъемки, съемки с вертолета и джем светофоров Тернпайк в Нью-Джерси 1977 г. (на съемочной площадке потребовалось разбить три четверти миллиона машин, по шестнадцать с чем-то тысяч в одну сторону), перебивка – панорамная съемка ситуации в час пик на Пятой ав., Оксфорд ст., Красной пл.; затем наезд камеры, панорамная съемка, средний план: дауны, имбецилы, олигофрены.

Сигнал прямого эфира АУДИО: «Сегодня мы поздравляем Пуэрто-Рико с поражением лобби младенцеферм. Только что «отпраздновавшим свой двадцать первый» трудно поверить, что всего тридцать лет назад автотрассы и города задыхались от груд якобы движущегося металла, которые настолько мешали друг другу, что мы наконец одумались. К чему беспокоиться о двух тоннах мудреной техники, которые совсем вам не нужны, когда вы доберетесь до места, – которые даже не довезут вас туда в разумное время? И что еще хуже, которые значительно сокращают вашу жизнь, подвергая вас риску заболеть бронхитом и раком из-за воздействия выхлопных газов!

Как живые существа, автомобили испустили дух, когда перенасытили свою среду обитания собственными экскрементами. Мы тоже живые существа. Мы не хотим, чтобы то же случилось и с нами. Вот зачем нам евгеническое законодательство. Хвала Младшенькому, наконец присоединившемуся к большинству, которое давно распознало надвигающуюся опасность и пошло на мелкие неудобства, вызванные решением контролировать человеческий элемент в огромной среде нашего обитания.

С вами была редакция «Большой Нью-Йорк таймс».

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (1)

СЕКЬЮРИТИ, УСИЛЕННАЯ ВИНОЙ

Все в Нормане Ниблоке Хаусе было рассчитанным и размеренным: как черточки на линейке, как деления на циферблате. Пункт первый: насколько следует осветлять кожу и распрямлять завитки бороды и волос, чтобы извлекать выгоду из инстинктивной реакции коллег, но при этом не упускать наиболее подходящих для его стояка терок. Пункт второй: сколько эксцентричности в поведении можно себе позволить – ровно столько, сколько при прочих равных стерпят от младшего вице-президента крупной корпорации, но чтобы ясно дать при этом понять, перед вами человек, с которым шутки плохи. Пункт третий: объем работ, который он умудрялся проводить через свой офис, задания и проекты – подбирались так, чтобы, заглядывая к нему, другие топ-менеджеры всегда заставали его за крайне важными переговорами.

Работу он получил благодаря поправке к «Акту о равных возможностях», который обязывал крупные корпорации вроде «Дженерал Текникс» нанимать белых и афроамериканцев в той же пропорции, в какой они представлены в населении всей страны, плюс-минус пять процентов. Не в пример найму во многих других «поправщиках», здесь его приход был встречен вздохом облегчения тогдашним вице-президентом по персоналу и кадрам, который почти оставил надежду найти достаточно афрамов, готовых жить по корпоративным стандартам («Докторская диссертация? Что такое диссертация? Подтирка для бледножопых!»).

Норман Н. Хаус со степенью доктора социологии был просто находкой. Сознавая это, он заставил работодателей попотеть.

В третий раз в жизни проявив проницательность (в первый – в выборе родителей, во второй – подставив подножку единственному претенденту на занимаемый им ныне пост), вице-президент заметил, что его новый подчиненный обладает способностью производить впечатление на людей, которых никогда не встречал раньше и скорее всего больше никогда не увидит. Иными словами: сам легко забывая других, он терпеть не мог, когда другие забывали его. Позже эту манеру стали называть стилем Хауса.

Завидуя этому таланту, вице-президент принялся обхаживать Нормана в надежде, что часть этого умения перейдет и на него. Его надежда была безосновательна. С таким даром или рождаются, или учатся ему, специально оттачивая на протяжении двадцати лет. Норману тогда было двадцать шесть, и он уже тренировался требуемые два десятилетия.

Но вице-президенту перепало несколько ценных крошек.

«Что я о нем думаю? Ну, рекомендации у него хорошие (говорилось рассудительно, с готовностью принять во внимание и оправдать), но, на мой взгляд, мужик, который вынужден носить «маскью-лайны», пожалуй, не уверен в собственной компетенции. В этих слаксах есть прокладка по переду, сами понимаете».

Вице-президент, у которого их было шесть пар, ни одной больше не надевал.

«Что я о ней думаю? Экзамены она сдала неплохо, но, по-моему, герла, которая носит прозрачный топ от «Форлорн amp;Морлер Максес» с глухими слаксами, никогда не доведет начатого до конца».

Вице-президент, который пригласил ее на обед и ожидал получить плату расхожей монетой, извинился под предлогом вымышленной болезни и, ворча, отправился ночевать домой к жене.

«Что я думаю о годовом отчете? Ну, по сравнению с прошлым годом график идет вверх, но шумиха вокруг этого проекта позволяет предположить, что он мог бы быть процентов на десять – пятнадцать выше. Интересно, как долго он протянет? »

В смятении вице-президент решил уйти на пенсию в пятьдесят лет, взяв премиальный пакет акций первой степени, а не продержаться еще, чтобы получить компенсаторную третью степень (вдвое больше), положенную в шестьдесят. Акции он продал, как только получил, а потом кусал локти, глядя, как они месяц за месяцем ползут вверх. В конечном итоге он застрелился.

Прикончило его подозрение, что акции «Дженерал Текникс» стали расти только из-за замены его на Нормана.

Норман быстро шел к общему лифту. Он с самого начала отказался пользоваться тем, который вел в его кабинет прямо с улицы: «Правда нелепо, если тот, чья специальность – люди, не встречается с теми, с кем имеет дело?»

В последнее время по меньшей мере один старший вице-президент тоже перестал пользоваться личным лифтом.

Как бы то ни было – он поднимался.

У дверей ждала одна из корпоративных терок. Она ему улыбнулась: не потому что они были знакомы (сразу по приходу в «ДжТ» он дал знать, что настоящий мужик, такой как Норман Хаус, способен найти себе терку и без помощи фирмы), но потому, что время и силы, которые он вложил в мелочи вроде отказа от личного лифта, вернулись ему сторицей в общем убеждении, что мистер Хаус самый доступный и дружелюбный изо всех двадцати вице-президентов компании. Это мнение разделяли, в глаза его не видев, даже грузчики, таскающие ящики на заводе электроники «ДжТ» в западной Виргинии.

Улыбка, которой он автоматически ответил, вышла натянутой. Ему было не по себе. Приглашение на ленч на президентском этаже в обществе воротил «ДжТ» можно было объяснить двояко: назревает повышение, хотя по сети слухов, которую он усердно поддерживал, ему не пришло и намека, или, что более вероятно, планируется новая инспекция системы подбора кадров. С тех пор как он унаследовал свою нынешнюю должность, он таких инспекций пережил уже две, и обе они были сущей докукой, пару раз ему даже не удалось сохранить кое-кого из своих людей, а ведь продвижение их на влиятельные должности потребовало несколько месяцев интриг.

«Дерьмо! Но с этими бледнозадыми я справлюсь. Не впервой».

Над дверьми лифта зажегся огонек «вниз», негромко тренькнул звонок. Норман вернулся мыслями к настоящему. Часы наверху, настроенные, как и все прочие в небоскребе «ДжТ», на знаменитые критониевые главные часы, показывали 12:44 папа-мама. Если он пропустит вперед направляющуюся вниз терку, то ровно на отмеренную минуту опоздает на ленч со СверхVIРами.

Вот так, пожалуй, и надо.

Когда двери раскрылись, он махнул герле проходить.

– Мне наверх, – сказал он.

Что бы они там ни задумали, он двигался наверх.

С рассчитанным полутораминутным опозданием он вышел на президентском этаже. Синтетическая трава шуршала У него под ногами, пока он шел к группе у плавательного бассейна. В воде резвилась голышом четверка самых хорошеньких корпоративных терок. Ему вспомнился периодически всплывающий шуточный вопрос: «Почему бы «ДжТ» не стать первой компанией, которая заведет себе корпоративных чуваков? », и он едва-едва успел подавить улыбку, когда его приветствовала сама Старушка ДжТ.

Глядя на Джорджету Толлон Бакфаст, никто бы не догадался, что она экстраординарная личность и экстраординарный артефакт. Только много позже вы узнавали, что ей за девяносто. Выглядела она самое большее на шестьдесят: пухленькая, хорошо сложенная и сохранившая достаточно собственных русых волос, чтобы опровергнуть обвинения, будто она скорее мужчина, чем женщина. Верно, при внимательном рассмотрении в ее бюсте замечалась некоторая несоразмерность: это выпирал элекростимулятор сердца, но в наши дни многие обзаводятся подобными аксессуарами к семидесяти или даже раньше. Только благодаря дотошным расспросам Норман разузнал и про трансплантат легочной ткани, и про пластмассовые венозные клапаны, и про пересаженную почку, про штыри в костях и про замену голосовых связок после удаления раковой опухоли.

По сведениям из надежных источников, она была немного богаче британской королевской семьи. С такими деньгами можно купить здоровье, пусть и имплантированное.

Возле нее стояли Гамилькар Уотерфорд, казначей компании, много моложе Старушки ДжТ, но с виду – старше; Рекс Фостер-Стерн, старший вице-президент по проектам и планированию, мужчина одного с Норманом роста и сложения, рано заведший себе баки а-ля Дандрери[7] и то, что «Поколение X» называет беспартийным загаром. Еще тут был афрам с мучительно знакомым лицом, хотя Норман его в небоскребе «ДжТ» прежде не видел: – под пятьдесят, приземистый, лысый, бородка как у Кеньятты[8], вид усталый.

Норману пришла в голову новая причина, зачем его пригласили на этот ленч. В прошлый раз, когда его на подобном приеме представили средних лет незнакомцу, им оказался адмирал в отставке, которого ДжТ подумывала взять на борт ради связей в адмиралтействе. Он же ушел к производителю ховеров, поэтому ничего не вышло. Но если это еще один такой, Норман собирается вести себя насколько возможно нахально, но так, чтобы не дай бог не повредить карьере. Никакой больше Дядя Том с артритом не сядет в кресло совета директоров через голову Нормана Хауса. Тут Старушка ДжТ сказала:

– Элайху, позвольте представить вам Нормана Хауса, нашего вице-президента по подбору персонала и кадрам.

И все сместилось в другую плоскость.

«Элайху. Элайху Родан Мастерс, профессиональный дипломат, посол США в Бенинии. Но на что, черт побери, сдалась ДжТ эта полоска земли, колом застрявшая в Африке? У них же нет ни рабочих рук, ни природных ресурсов, чтобы их разрабатывать? »

Но нет и времени гадать. Он протянул руку, этим жестом обрывая объяснения ДжТ.

– Совершенно незачем представлять мистера Мастерса, мэм, – решительно сказал он. – Человек таких личных качеств – составляющая мировосприятия любого из нас, и мне кажется, я хорошо знаю мистера Мастерса, хотя мне никогда не выпадала честь пожать ему руку.

На лице Старушки ДжТ (эта женщина построила себе гигантскую корпорацию и огромное личное состояние, но на удивление плохо контролировала мимику) Норман прочел раздражение, что ее прервали, и удовлетворение, что комплимент вышел таким изящным.

Выпьете что-нибудь? – наконец спросила она: удовлетворение победило.

Спасибо, нет, мэм, – ответил Норман. – Это противоречит завету пророка, сами понимаете.

«Бениния… гм… Как-то связано с созданием африканского рынка для ПРИМА? В него уже вложено полмиллиарда баксов, а продукцию этого богатейшего со времен Сибири месторождения минералов продавать некуда – так продолжаться не может. Но, насколько я слышал, Бенинии не по карману даже накормить собственное население… »

Явно сконфуженная тем, что забыла или не знала, что один из ее собственных вице-президентов мусульманин.

Старушка ДжТ ударилась в раздражительность. «Стиль Хауса» против нее – как пуленепробиваемый жилет. Довольный поворотом разговора, чувствуя на себе взгляд Мастерса, Норман вовсю наслаждался десятиминутной беседой, предварявшей гонг к столу. Если уж на то пошло, то и гудение телефона, раздавшееся в одну или две минуты второго, он воспринял как сигнал к подаче блюд и продолжал рассказывать анекдот – шутку со слабым антиафрамским подтекстом, уместную в смешанном обществе и с перчинкой в виде уничижительно эпитета «коричневоносый», – и очнулся лишь когда ДжТ крикнула ему во второй раз:

– Хаус! Да Хаус же! Проблемы с группой экскурсантов в зале Салманассара! Это ведь ваша епархия, так?

Рефлекторно сохраняя внешнее спокойствие, Норман встал с поликресла.

«Если они это выдумали, чтобы меня подставить, я им такой обед устрою. Я их… »

– Прощу прощения, мистер Мастерс, – скучливым голосом сказал он. – Уверен, это займет всего пару минут.

И, весь кипя, двинулся к лифту.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (2)

ЧУДО-МАЛЬЧИК

«Талдычат все про окна пуска а я те'гв'рю какой-то админ поганый подергал за ниточки Салманассара-шмасера какого черта время тратить всю дорогу в Нью-Йорк тащиться погода дрянь даже без купола тут мошну отморозишь а терки лучше и носят меньше и травка крепче а то восемь сегодня и часа папа-мама нет ни одного барыги с сеном!»

В вестибюле перед бункером Салманассара – холодно. Стадо из ста девяти голов (в основном туристы, из них – одни подлинные потенциальные рекруты, которых заманили сюда листовками и телеплагами «ДжТ, Корп.», другие так часто видели себя тут в облике мистера и миссис Повсюду, что уже не могут сказать, зачем в реальности потащились в такую даль; но есть и другие кое-кто – подсадные утки «ДжТ», натасканные в нужный момент подавать реплики и создавать видимость событий) ждет «окна пуска», этакий эвфемизм того момента, когда гид «ДжТ» прочухается и готов будет начать, и от одного этого кое-кто уже решил не проявлять интереса, что бы ему ни показали.

Холодно! В мае! Под Фуллеровым куполом Манхэттена!

Одеты в нейлопенопластовые кеды, «маскью-лайны», мини-юбки и мини-платья от «Форлорн amp;Морлеп», увешаны япскими голокамерами с «встроенками вашим-нашим Нориск Лазилазер» монохромными лампочками, долгоиграющими «Сейян в ухо» диктофонами; карманы оттянуты «япскими газовыми баллончиками», «Се-Кьюри-шоккерами», «каратандами», которые на руку «вы наденете так же легко, как ваша бабушка надевала перчатку».

Беспокойные, следят за теми, с кем свел их случай на этой экскурсии с гидом.

Упитанные.

Глазками рыщущие, транки забрасывающие в чав-чавпасти.

Чертовски привлекательные.

Боящиеся, что какой-нибудь из притирающихся поближе соседей вот-вот обернется мокером.

Новые нищие мира событий.

Жеру Лукасу совсем не понравилось, каким взглядом окинул экскурсию соизволивший наконец появиться гид. Так, водя глазами по толпе, не увидишь Жера Лукаса, индивидуума: возраст – двадцать, рост – шесть, одет в «сэр-фэр докмартенсы» на платформе, могул-слаксы и чешуйчатую куртку-крокодиловку цвета «кровавый оникс» с клепками из чистопробного золота.

А увидишь с беглого взгляда заскучавшее стадо неудачников, бродяг и пионэров, в котором, правда, можно выделить несколько подвидов. Жера и его запасок из Калифорнии, к примеру: они-то приехали туром «день – две ночи» от «Рекакт-экс-Курсия», хотели кайфа, и здрасьте вам. Мир так съежился, что поверх ботинок можно натянуть, и все равно эффект расстояний…

Больше ста голов и только четыре стоящие телки: одна закинутая, сейчас уже даже понятия не имеет, не только в каком здании находится, но и на каком астральном уровне пребывает; две висят на локте своих чуваков, не оторвешь; одна словно только сегодня прилетела из РЕНГа: с дредками и черничной кожей, правда, Жеру ни к чему, чтобы видели, как он с ней трется.

Остальные – такое дерьмо, просто не верится, откуда их столько взялось. Мусор – все до последнего, точнее, последней в бесформенном буром мешке вместо прикида и с тяжеленным раздутым ридикюлем, волосы стрижены ежиком, нервное лицо лоснится – там, где не в рябинах от угрей. Скорее всего божья дщерь. Только религия способна заставить нормальную герлу так себя испоганить.

– Да где ж, мать их, терки? – пробормотал себе под нос Жер. – Ну, ясен пень, в офисах. Изо всех мегаполисов кормежка и зарплата в Нью-Йорке лучше всего. И в Эллейе те же дела, только наниматель там – правительство: сплавляет призывников в зону тихоокеанского конфликта, но кто ж богаче правительства-то?

Ладно, убиваем время. Ладно, миримся с дерьмовой идеей потащиться в холодильник. Всего-то и осталось, что дождаться завтрашней анти-материи, когда самолет унесет Жера и запасников назад к «люби на пляже Залива гаже».

– Хм… и где это они держат Терезу? – пробормотал Цинк Ходес, запаска, ближе всех оказавшийся к Жеру. Он говорил о легендарной подружке Салманассара, предмете бесконечных скабрезных шуток. Жер не удостоил его ответом. Цинк вчера прошвырнулся по магазинам и теперь был одет в «нейлотайп»-прикид. Жер недовольно нахмурился.

Впереди – пара не с одним или двумя, а – считайте: раз, два, – три! – тремя волочащимися за ними бэбиками. Смущенные вниманием обзавидовавшихся соседей в толпе, предки громогласно объясняют: мол, это не все их, просто они взяли на день и «зеницу ока» кузины, что несколько задабривает людей вокруг, но не настолько, чтобы они не утихли последними, когда гид наконец позвал к себе экскурсантов.

– Добрый день и добро пожаловать в небоскреб «Дженерал Текникс». Нет необходимости рассказывать кому-либо о «ДжТ»…

– Тогда почему бы тебе не закрыть варежку, а? – прошептал Цинк.

– Потому что она – составляющая мировосприятия для всех в нашем полушарии и даже за ним, от Лунной базы Ноль до ПРИМА, нашего Проекта Разработки Ископаемых Минералов в Атлантическом океане. Но один аспект нашей многосторонней деятельности всегда привлекает вас, дорогие мистер и миссис Повсюду, и вот его-то мы вам сегодня покажем.

Вот-вот, притягивает намертво, точно магнит, – пробормотал Цинк.

Щелкнув пальцами, Жер подозвал еще пару запасок, шедших на шаг впереди, и жестом приказал им подпереть Цинка с обеих сторон.

– Тут тебя оставим, – сказал Жер, – фанатик нейлоновый. Или на тридцати тысячах из самолета высадим, да еще под зад дадим для мягкой посадки.

– Но я…

Восторгайся, – посоветовал Жер, и Цинк, испуганно выпучив глаза, повиновался.

Обратите внимание на гранитную плиту, под которой вы сейчас проходите, и надпись, выгравированную с помощью разработанного «ДжТ» процесса высокоточных направленных взрывов. Говорили, природный камень невозможно обрабатывать взрывами, поэтому мы сделали это, тем самым воплотив в жизнь девиз компании, который вы видите в самом верху.

Придурок рядом с Жером беззвучно шевелил губами, пытаясь разобрать надпись над головой и вверх ногами.

– Ниже собраны лучшие образчики заблуждений человечества, например, вон там сами видите: дескать, на скорости более тридцати миль в час люди не способны дышать, шмель летать не может, а на межпланетные пространства Господь наложил карантин.

Несколько подхалимских смешков. Услышав слово «Господь», божья дщерь в нескольких шагах перед Жером перекрестилась.

– А почему тут так чертовски холодно? – воскликнул кто-то в первых рядах, поближе к гиду.

– Если на вас, как на мне, одежда из нового материала «ДжТ» «поликлимат», вы холода не почувствуете, – как по подсказке оттарабанил гид.

«Опять «подсадки» хреновы. Интересно, сколько в этом стаде тех, кому, наняв их по распоряжению правительства, дали эту дурацкую работу, поскольку ни на что больше не годны?»

– Но это напомнило мне про другой прекрасный пример того, как мы можем ошибаться. Семьдесят – восемьдесят лет назад говорили, что если построить компьютер, сравнимый с человеческим мозгом, понадобится небоскреб, чтобы его разместить, и Ниагарский водопад, чтобы его охладить. Вот этого-то на плите вверху нет, потому что они ошиблись только наполовину – относительно охлаждения. Ниагара не подойдет – водопад недостаточно холодный. Мы используем несколько тонн жидкого гелия. А вот насчет небоскреба они попали пальцем в небо. Подойдите к перилам, и я покажу вам почему.

Сто девять голов покорно разошлись по подковообразному балкону над студеным круглым залом. Внизу ходили взад-вперед идентичные с виду мужчины и женщины, временами без особого интереса поглядывая наверх. Десяток-другой из ста девяти обиженно решили, что бы ни случилось, все равно интереса не выказывать.

Жер колебался. Его взгляд скользил по расставленному внизу оборудованию, разложенному футов на восемьдесят, а то и на все девяносто: кабели, трубы, клавиатуры, дисплеи и датчики, пульты военного образца, устройства с бобинами перфоленты, стеллажи, заставленные поблескивающими металлическими всякостями.

– Хотя ему целый небоскреб и не нужен, он все же довольно большой, – восхитился кто-то. Как пить дать еще одна «подсадка» хренова. Когда Цинк шумно зашаркал ногами, Жер воздержался от замечаний.

А вот и нет. – отозвался гид и повернул смонтированный на перилах прожектор. Перепрыгнув людей и механизмы, луч остановился на ничем не примечательном конусе тускло-белого металла.

– Вот он, – торжественно объявил гид, – Салманассар.

– Вот эта штука? – послушно воскликнул «подсадка».

– Вот эта штука. Восемнадцать дюймов в высоту, диаметр у основания – одиннадцать дюймов. Это самый большой компьютер в мире, созданный благодаря уникальной запатентованной и зарегистрированной системе «ДжТ», известной как «Микриогеника». Правду сказать, это первый компьютер, который предположительно попадает в категорию мегамозга!

– Подлая ложь, – сказал кто-то в первых рядах. Выбитый из привычной колеи гид замешкался.

– Как насчет К'ун-фу-це? – не унимался доставала.

– Что? Боюсь, я не… – Гид бессмысленно улыбнулся. Это – не запланированное вмешательство «подсадки», заключил Жер и привстал на цыпочки, чтобы поглядеть, что происходит.

– Конфуций! Ты сказал Конфуций. В университете Пекина есть мегамозговой компьютер, действующая модель с…

– Заткните его! Предатель! Лживый подонок! Сбросьте его с балкона!

Вопли были рефлекторные, автоматические. Протолкавшись вперед, Цинк орал вместе с остальными. Прищурясь, Жер вытащил из кармана пачку «бей-голдс» и вставил одну в угол рта. Осталось всего четыре, с этим нейлоновым дерьмом придется экономить, а что еще можно получить на этом побережье, кроме сучьего манхэттенского сена? Он с силой прикусил кончик автоматической подачи кислорода.

Да что такого им сделал этот китаец? Или, может, их всех тут призывной пункт зацапал? Из-за чего так орать?

Корпоративная полиция выволокла прихвостня красных еще до того, как кто-либо успел съездить ему по роже, и гид с облегчением вернулся к своей стандартной брехне.

– Видите, где я сейчас сфокусировал луч? Это – консоль ввода данных для СКАНАЛИЗАТОРА. Мы вводим в Салманассар новости со всех транслирующих агентств через особое считывающее устройство. Именно благодаря Салманассару «Англоязычная служба спутниковой трансляции» сообщает вам о событиях на данный папа-мама.

Да, но ведь Салманассар был создан не только для этого? – подала голос еще одна «подсадка», и Жер передернул обтянутыми крокодиловкой плечами.

– Ну разумеется, нет. Главное назначение Салманассара – снова совершить невозможное. У нас, в «ДжТ», это – рутина. – Для пущего эффекта гид выдержал паузу. – Теоретически было доказано, что если в сложную логическую систему, какой является Салманассар, подавать информацию, то рано или поздно она сгенерирует сознание, самоозознание. И мы можем с гордостью утверждать, что уже имеются признаки…

Впереди шум и сутолока. Несколько человек, среди них Цинк, протиснулись вперед посмотреть поближе, что происходит. Со вздохом Жер остался стоять на месте. Вероятнее всего, еще одна запланированная тревога. И почему это идиотики в корпорации думают, будто люди не сумеют отличить истинного события от поддельного?

Но…

– Богохульники! Дьяволово отродье! Сознание – дар Божий, нельзя встроить душу в машину!

… такое «подсадке» «ДжТ» орать не позволят.

Обзор ему закрывал мужик: престарелый пиджак на несколько дюймов ниже и несколько фунтов легче Жера. Оттолкнув его в сторону и заслонившись от упреков Цинком, Жер перегнулся через перила. По двадцатифутовой колонне, какие поддерживали балкон, спускалась по скобам терка в бесформенном буром мешке, вот она спрыгнула с оставшихся пяти футов и стала бочком обходить встревоженных техников, которые поспешили наперехват.

– Да это же Тереза! – крикнул кто-то в потугах на остроумие и в ответ получил пару-тройку равнодушных смешков. Но среди экскурсантов на балконе разом появились все признаки паники. Ничего подобного во время туров мистера и миссис Повсюду не случалось. Те, кто хотел лучше видеть происходящее, начали расталкивать тех, кто хотел уйти, и почти тут же атмосфера сразу накалилась, послышались гневные крики.

Жер заинтересованно взвешивал и отбрасывал возможности. Ни одна божья дщерь не станет носить при себе то, что срабатывает с безопасного расстояния, – никаких арбалетов, тазеров, никакого огнестрельного оружия или фанат. Значит, идиоты, с воплями бегущие к выходу или бросающиеся ничком на пол, попусту тратят силы. С другой стороны, в мешке-ридикюле у нее на плече хватит места для увесистого…

Телескопического топора с лезвием длиной в сложенную рукоять. Гм!

Вопли: «Дело рук дьявола! Разбейте его и покайтесь, а не то будете прокляты на веки веков! Не смейте посягать на Божье… »

Бросив ридикюль в ближайшего техника, она рванулась к Салманассару. Один чувак, сохранивший ясную голову, швырнул в нее тяжеленным томом инструкций, книга ударила ее по ноге – герла пошатнулась и едва не упала. В это мгновение защитники перегруппировались, вооружились кнутами из разноцветных проводов и стояками еще не собранных стеллажей, соорудив себе шестифутовые дубины.

Но они только трусливо кружили вокруг, а приблизиться не рискнули. Жер презрительно скривил губы.

– Ату их, терка! – подстегнул Цинк. Жер промолчал. Он и сам мог бы это крикнуть, но счел для себя неподобающим.

Грохот металла о металл эхом прокатился по залу, когда герла сошлась с самым храбрым вооруженным стояком противником. Взвизгнув, он уронил дубину, словно она его укусила, а герла продолжала наступать, размахивая топором.

Его кисть – Жер ясно разглядел ее в полете – несколько раз перекувыркнулась в воздухе точно волан, а лезвие топора окрасилось кровью.

– Ну и ну, – пробормотал он и еще на пару дюймов высунулся над перилами.

Кто-то полоснул герлу из-за спины куском провода, оставив красный ожог на щеке и шее. Она передернулась, но, не обращая внимания на боль, со всего маху обрушила топор на пульт ввода. Пульт разлетелся на куски пластмассы и сверкающие электронные платы.

– Ну и ну! – повторил Жер с чуть большим энтузиазмом. – Кто следующий?

– Давайте вечерком прошвырнемся, побузим малость! – возбужденно предложил Цинк. – Я сто лет уже не видел такой трехнутой терки!

Увернувшись от свистящих в воздухе кнутов, герла левой рукой схватила что-то с тележки. Этим предметом она запустила в Салманассара – при соударении поднялось облачко искр.

Задумчиво взвесив предложение Цинка, Жер был склонен согласиться. Кровь с лезвия забрызгала бурую одежку герлы, раненый с воем катался по полу.

Он пососал кончик своей «бей-голд», чувствуя, как выкристаллизовывается решение по мере того, как дым, разбавленный воздухом один к четырем, проникал в его легкие. И задерживал его – задерживал еще девяносто секунд, – когда появился крутой.

КОНТЕКСТ (3)

ЕГО НАДО ЗАВАЛИТЬ

«Появление мокеров – не случайное стечение обстоятельств».

(СЛУЧАЙНОЕ СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. Вы обращали внимание только на одну сторону происходящего.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

История термина: обозначение «мокер» происходит от слова «амок». Не верьте тем, кто говорит, будто это переиначенное «мокрушник». После встречи с мокрушником вы, если повезет, выживете, но если хотите пережить встречу с мокером, вам лучше вообще с ним не встречаться.

До начала двадцатого столетия большая скученность населения наблюдалась почти исключительно в городах Азии. (Это исключение составляет Рим, но к нему я вернусь позже.) Когда вам под ноги попадалось слишком много людей, вы вооружались панга или крисом и шли резать глотки. Не важно, обучили вас обращаться с оружием или нет, – те, с кем вы сталкивались, пребывали в своей обычной системе координат и умирали. Вы же существовали в системе координат берсерка. История феномена: берсерки вышли из общин, которые большую часть года просиживали штаны в долинках вокруг норвежских фьордов, где по обеим сторонам – горная гряда, на которою не залезть, сверху – как крышка, ужасная серая туча, и морем тоже не сбежишь из-за зимних штормов.

У южноафриканского племени нгуми есть пословица: воина зулу мало просто убить – его надо завалить, чтобы он остался лежать. История феномена: Чака Зулу завел обычай забирать у родителей будущее ассигаи-мясо в раннем детстве и воспитывать его в условиях, сходных с казарменными, когда у детей нет имущества иного, кроме копья, щита и повязки, чтобы под ней прятать пенис, и решительно никакой личной жизни. Он сам по себе сделал то же открытие, что и некогда спартанцы.

А также именно тогда, когда Рим уже стал первым в мире городом с миллионным населением, укрепились восточные мистические культы с присущими им аскезой и членовредительством. Ты присоединялся к процессии в честь Кибелы, выхватывал у жреца нож и отрезал себе яйца, потом бегал, размахивая ими, по улицам, а когда находил дом с отрытой дверью, бросал их через порог. Тебе давали женское платье, и ты сам становился жрецом. Задумайтесь, как же людям давили на психику, если то и дело кто-то решал, что это самый легкий выход!

«Вы невежественный идиот» Чада С. Муллигана

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (2)

МЕРТВАЯ РУКА ПРОШЛОГО

Норман вышел из лифта, готовый обрушить на любого редкий, но всегда рассчитанный приступ гнева, под натиском которого виновато съеживались его подчиненные. Он еще не успел толком оценить ситуацию в бункере Салма-нассара, как носком ботинка поддел что-то на полу.

Он опустил глаза.

Это была человеческая рука, отрубленная у запястья.

«А вот мой дедуля с материнской стороны, – говорил Эвальд Хаус, – был однорукий».

В шесть лет Норман смотрел на прадеда круглыми глазами, не понимая всего, что рассказывает ему старик, но чувствуя, что это очень важно, так же важно, как не мочиться в кровать и не водить дружбу с сыном Кертиса Смита, мальчишкой его возраста, но белым.

«Не как сегодня лазерами чистенько и аккуратненько делают, – говорил Эвальд Хаус. – Не на операционном столе. Он родился рабом, понимаешь, и…

Понимаешь, он был левша. И он… он поднял кулак гнева на своего масса. Навалял ему в ручье так, что уши в коленки уперлись. Тогда масса позвал пяток ребят с плантации, и те приковали его к пню, какой был у них посреди сорокаакрового поля, потом сходил за пилой и…

И отпилил ему руку. Вот здесь примерно». Старик коснулся собственной высохшей, как чубук, трубки, руки дюйма на три ниже локтя.

«А что он мог поделать. Он же рабом родился».

Но теперь внимательно и совершенно спокойно Норман оглядел зал. Увидел стонущего и корчащегося на полу владельца руки, который, зажимая запястье, пытался в тумане дикой боли отыскать точки, надавив на которые можно остановить хлещущую из вен кровь. Увидел разбитый пульт ввода, фрагменты которого хрустели под ногами запаниковавших, потерявших голову сотрудников. Увидел огонь в глазах мертвенно-бледной белой девицы, которая, дыша как при оргазме, отмахивалась окровавленным топором от наступающих на нее техников.

Еще он увидел больше сотни идиотов на балконе.

Не обращая внимания на происходящее посреди зала, он прошел к панели в боковой стене бункера. Два поворота задвижек, и – хлоп – она отвалилась, открыв переплетение надежно изолированных шлангов и трубок, запутанных, как хвосты Крысиного Короля[9].

Вытащив вентиль квадранта, он резким движением – чтобы его не обожгло холодом – ударил по механизму ребром ладони, высвободив тем самым шланг. Прижав его к себе локтем, он потянул еще – так можно вытащить кусок побольше. Пусть не очень большой, но для его целей запаса длины вполне хватит.

Подходя ближе, он не отрывал глаз от девушки.

Божья дщерь. Зовут ее, вероятно, Доркас или Табита, а может, Марта. Думает об убийстве. Думает о том, как бы тут все разнести. Типично христианская реакция.

«Вы своего Пророка убили. Наш дожил в почете до глубокой старости. Вы своего убьете снова и сделаете это с радостью. Если бы наш вернулся, я поговорил бы с ним как с Другом».

В шести футах от герлы он остановился, шланг шуршал по полу точно чешуя чудовищной змеи. Встревоженная появлением этого чернокожего человека с холодным мертвым взглядом, она помедлила, занесла было топор, а потом передумала и как будто решила: это, наверное, отвлекающий маневр, ловушка.

Герла дико оглянулась по сторонам, ожидая увидеть того, кто приготовился напасть на нее с тыла. Но сотрудники распознали, что подтянул Норман, и украдкой отодвинулись подальше.

«А что он мог поделать… »

Рывком сдернув клапан на конце шланга, Норман отпустил его на счет «три».

Раздалось шипение, полетел снег, и что-то покрыло белым льдом и топор, и сжимающие его пальцы, запястье и саму руку за ним. Потянулось бесконечное мгновение, в которое ничего не происходило.

А потом под весом топора кисть отломилась от руки.

– Жидкий гелий, – пояснил для зрителей Норман и с лязгом уронил шланг на пол. – Окуните в него палец, и он отломится, как сучок. Мой вам совет – не пробуйте. И тому, что говорят о Терезе, тоже не верьте.

Он не взглянул на упавшую на колени девушку – потеряла сознание или, вероятно, уже мертва от шока, – а смотрел только на заиндевевшую кисть, еще сжимающую рукоять топора. Должен же он хоть что-то почувствовать, хотя бы гордость тем, как быстро нашел решение. Ничего. Его сердце и разум словно замерзли так же, как этот бессмысленный предмет на полу.

Повернувшись на каблуках, он вернулся к лифту с ужасным разочарованием в душе.

Цинк придвинулся ближе к Жеру.

– Ну и ну! – выдохнул он. – Не зря пришли, а? Пойдем, зададим вечером местным жару, поднимем китовое дерьмо с самого дня океана. Во наширялся чувак, аж меня зацепило!

– Нет, – отозвался Жер, не спуская глаз с двери, за которой скрылся крутой. – Только не в этом городе. Не нравится мне, как у них тут наводят порядок.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (2)

МЯГКАЯ КЛЕТКА

«Уже более десяти лет фонды Нью-Йоркской публичной библиотеки находятся на самом деле вовсе не в Нью-Йорке. Их истинное местонахождение засекречено, но это не сократило, а наоборот, скорее расширило возможности доступа пользователям».

Самая многогранная копировальная, когда-либо существовавшая множительная система – это «Полнографика Кодак». Переверните лист, разрежьте по указанным линиям обычными ножницами, разберите фрагменты числом не более 24 – и на каждом из них окажется до 98% информации оригинала!

В данный момент Доналд Хоган был одним из 1235 читателей, любой из которых или все разом в каждый данный момент могли просматривать ту же книгу или журнал, что и он. Однако было крайне маловероятным, чтобы кто-то читал два идентичных текста в той же последовательности, что и он. Его поисковые параметры были зашифрованы, и в качестве дополнительной меры предосторожности он носил при себе расшифровку на якатангском – трудном и непопулярном языке, схожим с японским в том, что сочетал хаос китайских иероглифов с двумя полными слоговыми азбуками, и отличным от него тем, что не развился естественно, как японская катакана. Нет, это был ублюдочный отпрыск арабского письма, завезенного на острова Южной Азии мусульманскими проповедниками на исходе средних веков.

РЕЗЮМЕ. Авторы описывают ряд случаев спорной генеалогии на основе дел, представленных на рассмотрение в Департамент евгенической обработки штата Нью-Джерси. Наиболее удачной методикой выявления генов, ответственных за рецессивный дальтонизм, является…

ОБЗОРЫ СТАТЕЙ ПО СТРУКТУРЕ КЛЕТКИ СВОДНЫЕ РЕФЕРЕТИВНЫЕ ЖУРНАЛЫ ПО БИОХИМИИ ТРУДЫ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ИНСТИТУТА ЦЕРЕБРОХИМИКАТОВ

Если вам нужна специально для вас сконструированная бактерия, способная превратить жидкую глину в высокопродуктивный источник серы, обращайтесь в «Миннесота\До-быча, Инк. » и получите наш штамм «UQ-141». Оплата почтовой пересылки первого миллиона организмов – $1000.

РЕЗЮМЕ. Компьютерное тестирование прототипа формулы яйцеклетки Nannus troglodytes. По оценкам…

Наиболее полезный справочный труд в одном томе, доступный нынешним ученым, специализирующимся на наркозависимости, – «Деформация субъективного восприятия» Фрайберга и Малера. Он включает в себя обзоры по темам: опиум и его производные, кока и ее производные, канабис и его производные, пейотль и его производные, питури[10], каапи*[11] и так далее, синтетические средства, начиная с лизергиновой кислоты[12] и кончая «ягинолом»® и «мозголомом»®. Также специальное приложение о «трип-улете»®. Микрофиша – $75 только для профессиональных врачей.

ЖУРНАЛ СОМАТИЧЕСКОЙ ЭКОЛОГИИ ДОКЛАДЫ О ВИДАХ СПОРТА И МУТАЦИИ НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ РЕПТИЛИЙ РЕВЬЮ

РЕЗЮМЕ. Анализируемый феномен перекрестно-экономических отношений в поселке в горной Боливии рассматривается как проявление синдрома Мергендалера, где стимулирующие факторы ослаблены религиозными, диетарными.

В продажу поступил изолированный «ДжТ» геноматериал Rana palustris[13] а также Rattus norvegicus[14]. Максимально возможная межвидовая контоминация менее 0, 01%.

РЕЗЮМЕ. Набрав иногда по телефону номер энциклопедической справочной, отлетевший Бенни Ноукс удивляется услышанному и говорит: «Ну и воображение… »

СИСТЕМЫ КОММУНИКАЦИИ

ТЕКТОГЕНЕТИКА ДАЙДЖЕСТ

РЕЗЮМЕ РЕФЕРАТОВ СТАТЕЙ ПО БИОХИМИИ

РЕЗЮМЕ. Доказывается, что восприимчивость к канцерогенному действию допущенного к коммерческому использованию четереххлористого углерода коррелирует с наследственной, обусловленной полом способностью определять на вкус в растворе менее 1 ppm наличие

Ничто не вызывает в современном мире большего разочарования, чем право рожать детей без способности их зачать. Мы специализируемся на имплантации уже оплодотворенной яйцеклетки…

БЮЛЛЕТЕНЬ ОБЩЕСТВА АБСОЛЮТНОГО ОРГАЗМА GRAUNCH: prosoversepix

ЖУРНАЛ СОЦИОЛОГИИ МУРАВЬЕВ, ПЧЕЛ И ТЕРМИТОВ

РЕЗЮМЕ. Когда несостоявшийся ни в чем мерзкий неудачник ХЭНК ОГМЕН изнасиловал свою мать и она забеременела (мы-то можем с почти полной уверенностью утверждать, что эмбрион уже болен фокомелией, ведь она сидела на «ягиноле»), для почтенного старосты квартала УОЛТА ЭДЛ-ШАЙНА дела стали принимать дурной оборот. Однако благодаря вмешательству в последнюю минуту знойной, разгоряченной страстью врача ИДЫ КЕЙПЛМОНТ трагедия миновала. «Как я смогу тебе когда-либо отплатить?» – вопросил Уолт, и она назвала цену, которая

Зевнув, Дональд Хоган отодвинулся со стулом от стола. Чтобы покончить с расписанными на день заданиями, ему никогда не требовалось больше трех часов. Убрав в карман блокнот с параметрами поиска, он побрел к лифтам.

КОНТЕКСТ (4)

ПРЕДМЕТ ДИСКУССИИ

РазвитыеРазвивающиесяСлаборазвитые

США, Объединенная Европа, СССР, Австралия (напр.)Китай, Ятаканг, Египет, Респуб. Единство Нигерии и Ганы (напр.)Цейлон, Бениния Афганистан, Мозамбик (напр.)

Управ. апатией обществаУправ. «революционными партиями»«Бесхребетные» правительства.

Курс валюты подвержен частым колебаниям вследствие инфляцииОфициально поддерживается мерами властейПодвержен произвольным колебаниям

Занятость на основе частных контрактовКонтролируется государствомКак повезет

СМИ и индустрия развлечений поддерживают пр-во вследствие патронажа и политической инерцииНапрямую контролируются правит. структурами, монолитное мировоззрениеСуществуют на дилетантском уровне и подвержены ляпам и безвкусицам, ненадежны

Диета разнообразна, но продукты производятся на фабриках или при помощи электричества, требуют дорогостоящих вспомогат. средствНе столь многообразна, но продукты распределяются через эффективную систему рационирования, гарантирующую сбалансированное питаниеНиже уровня необходимого для жизни, меры по рационированию неэффективны

Здравоохранение: частично бесплатное (материнство, здравоохранение детей, старость) частично платное, высокого качестваВсе здравоохранение бесплатное, безотносительно возраста, но обычно низкого качествПолностью платное, но минимального качества; в некоторых государствах прибегают к услугам знахарей

Выборочная воинская повинность; часты уклонения; лояльность призывников закрепляется психол. техникамиВсеобщая воинская повинность, число уклонившихся незначительно; лояльность навязывается климатом в обществеАрмия и флот прибежище для жертв нищеты, подвержены взрывам революционной активности и по большей части незав. от пр.

Квартиры во всех городах; отдельные дома в малонаселенных областях разрешены, но ночевки на улице не приветствуютсяКвартиры повсюду, отдельные дома для фаворитов правительства; ночевка на улице карается закономДома-лачуги, хибары, отсутствие жилищного законодательства, сильная скученность

Экспресс-самолеты, разгонотунели, скоропоезда, вертолеты, такси на солнечных батареях, автобусы на рикши, ветрогенераторах и т. д. Экспресс-самолеты, автобусы на ветрогенераторах, такси на солнечных батареях, рикши, велосипеды и т. д. Автобусы, грузовики, велосипеды, тягловая скотина и т. д.

Телефоны с видеоэкранами повсюдуНадежно работают только в городахТелефонные сети ненадежны; в ряде сетей только звук

Евгеническое законодательство против врожденного слабоумия, фенилкетонурии, гемофилии, диабета, дальтонизма и т. д.;

строгий надзор за соблюдениемПротив врожденного слабоумия, фенилкетонурия, гемофилии, и т. д.; соблюдение и надзор ограничены недостатком средствЕсли существует, то не проводится в жизнь или не может быть введено

Одежда – под влиянием моды; зачастую одноразовая из-за дешевизныОдежда выбирается и изготавливается государством, зачастую все малоноское считается роскошьюРубахи или тряпье; один предмет одежды носит несколько человек

Терпимость к гомосексуализму, амбивалентность воспринимается как само собой разумеющеесяКрайняя нетерпимость; бисексуальность карается и порицается обществомОтношение диктуется традицией или обычаями

Табак запрещен вследствие канцерогенного эффекта; марихуана легальна, постепенно становится частью социумаРазрешен, подверж. исключению канцерогенов; допускаетсяКурят; традиционно часть социума

Алкоголь – часть социума, безотнос. ЛегальностиЛегален во многих странах, но употребление порицается Самодельный

Психоделики нелегальны, отношение терпимоеНелегальны, жесто преследуютсяСлишком дороги

Ресурсы на исходеРесурсы усиленно разрабатываютПродают ресурсы за границу или распоряжаются ими некомпетентно

Население людиНаселение людиНаселение люди

ЛЮДИ\ЧЕЛОВЕК. Это вы и есть. В противном случае вы знаете, что вы марсианин, дрессированный дельфин или Салманассар.

(Если хотите услышать от меня больше, облом. Большего вам вообще никто не скажет.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (3)

НЕТ, НЕ СДЕЛАЕШЬ!

– Ну и что мы будем делать? – в сорок какой-то раз вопросила Шийна Поттер. – И не глотай опять транки, я и так не могу до тебя достучаться!

– Ты пытаешься довести меня до язвы, – ответил ее муж Фрэнк.

– Лжец поганый.

– Тогда ты делаешь это неумышленно, а значит, тебя нельзя выпускать одну на улицу, не говоря уже о том, чтобы позволить тебе рожать себе подобных. – Фрэнк говорил с возвышенной, почти олимпийской отстраненностью: подарить такую могут только пять таблеток транквилизатора, которые он принял за этот анти-материю.

– Ты думаешь, я хочу размножаться? Это что-то новенькое. Давай ты будешь вынашивать этого кровососика! Теперь такое делается: накачают тебя женскими гормонами и вживят куда-нибудь яйцеклетку. В поджелудочную полость, например.

– Опять «Видеодайджест» смотрела? Нет, пожалуй. Уж скорее услышала из СКАНАЛИЗАТОРА. Ведь это такая сенсация!

– Дерьмо! Мне Фелиция рассказала, когда я вчера была в вечерней школе…

– Много же тебе дали уроки! Ты все равно фригидна, как Тереза! Когда тебя переведут в начальную «камасутру»?

– Будь ты мужчиной, ты бы сам меня научил…

– Отсутствие реакции – недостаток пассивного партнера, а не активного, поэтому я…

– Ага! Теперь ты рекламу повторяешь, даже не программу новостей, а паршивый плаг, заткнутый этаким вонючим…

– И дернул меня черт жениться на герле, у которой было только пара нелепых школьных…

– И дернул меня черт выйти за парня с наследственным дальтонизмом…

Повисла пауза. Они огляделись в квартире. На стене между окнами светлело пятно в точности такого же цвета, какого была краска, когда они только-только въехали. Картина, закрывавшая это пятно, лежала в красном пластмассовом ящике у двери. Возле красного стояли еще пять зеленых (на ножках-трубочках с ватиновой подушкой); рядом – еще дюжина черных (на трубочках, но без подушки); было еще два белых, более или менее удобные для сидения, для чего Фрэнк с Шиной их и использовали.

В баре не было ничего. Только немного пыли и засохших винных пятен.

И в холодильнике тоже ничего не было, кроме тонкой корочки льда в морозилке, но и тот автоматически растает, когда компьютер в следующий раз перейдет в режим размораживания.

Никакой одежды в платяном шкафу в спальне. Мусоропровод тихонько что-то перемалывал. И как только не поперхнулся ворохом одноразовой бумажной одежды и двадцатью с чем-то футов скоропортящегося из холодильника?

Со щелчком закрылись на розетках автозаглушки. Никакой ребенок тут никогда не жил, но по закону все розетки должны автоматически закрываться, когда из них выдергивают штепсель.

На полу у ног Фрэнка лежала папка с документами. Внутри – два билета туристического класса в Пуэрто-Рико, два паспорта, на одном из которых стоял штамп HEREDICHRO SUSTOHEREDICHRO, дорожные чеки на двадцать тысяч долларов и письмо из Департамента евгенической обработки штата Нью-Йорк, начинавшееся словами: «Дорогой мистер Поттер, с прискорбием сообщаем вам, что начало беременности вашей женой с вашим или иным отцовством наказуемо по параграфу 12, раздел V кодекса законов о статусе родителей, вступившего в силу… »

– Откуда мне было знать, что Младшенький таких, как я, запретит? У лобби младенцефермеров, наверное, триллионы долларов, а с таким деньгами что угодно сделаешь!

Он был неопределенно привлекательным: пожалуй, худощавым, пожалуй, темноволосым, манеры и осанка человека старше, чем можно было бы ожидать от его хронологических тридцати.

– Я всегда говорила, что согласна на усыновление! Мы могли бы встать в очередь, и уже через пять лет у нас был бы ничейный ребенок!

Она была на редкость красивая блондинка, более упитанная, чем ее муж, но диетой доведшая себя до модных сегодня объемов. Ей было двадцать три.

– Какой смысл ехать? – добавила она.

– Ну не можем же мы остаться! Квартиру мы продали! И часть денег уже истратили!

– А нельзя поехать куда-нибудь еще?

– Конечно, нельзя! Сама слышала, как на прошлой неделе несколько человек пристрелили при попытке тайком пробраться в Луизиану… И сколько мы протянем на двадцать тысяч баксов в Неваде?

– Мы могли бы поехать туда, забеременеть и вернуться назад…

– И что тогда? Мы же продали квартиру, разве ты не поняла? А если мы еще будем здесь после шести папа-мама, нас могут посадить в тюрьму! – Он хлопнул себя бедру ладонью. – Нет, придется как-то выкручиваться. Придется поехать в Пуэрто-Рико и там накопить деньжат, чтобы добраться до Невады, или подкупить кого-нибудь, чтобы нам дали паспорт в Перу, или в Чили, или в…

За входной дверью раздался лязг.

Не двинувшись с места, он поглядел на жену. Потом наконец сказал:

– Я люблю тебя, Шийна.

Она кивнула и под конец выдавила улыбку.

– Я отчаянно тебя люблю. Я не хочу чьего-то другого, секонд-хэнд ребенка. Пусть даже он родится безногим, я все равно его буду любить, потому что он твой.

– А я буду его любить, потому что он твой.

Снова лязг. Он встал. Проходя мимо жены, чтобы впустить бригаду перевозки, он поцеловал ее в лоб.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (3)

ОДНО ДЕСЯТИЛЕТИЕ СПУСТЯ

Выйдя из библиотеки, Дональд Хоган поглядел сперва на север, потом на юг, в обе стороны по Пятой авеню, размышляя, в какой из десятка окрестных ресторанов пойти на ленч. На данный момент решение казалось непосильным. Своим нынешним делом он занимался уже десять лет. Почти. Рано или поздно он неминуемо выдохнется.

«Нехорошо, наверное, если величайшее твое желание исполняется на все сто, когда тебе стукнуло всего двадцать четыре… »

По всей вероятности, у него впереди лет пятьдесят, и надежный шанс еще на десять. Принимая их предложение, он не заговаривал про пенсию, тем более про отставку.

Да, на пенсию его со временем отпустят. Но он понятия не имел, позволят ли ему когда-нибудь уйти в отставку.

В последние недели его знакомые – он взял себе за правило не иметь друзей – вслух замечали, что он выглядит старше своих лет и что у него появилась манера уходить в себя. Они удивлялись, что же такое с ним случилось. Но будь у кого-нибудь возможность сказать: «Дональд спрашивает себя, сможет ли бросить свою работу», даже самые близкие из этих знакомых – человек, с которым он вместе снимал квартиру, и бесконечная череда терок – поглядели бы на него в полном недоумении.

– Работу? Какую работу? Дональд не работает. Он – дилетант на вольных хлебах.

На всем белом свете приблизительно пять человек и компьютер в Вашингтоне знали правду.

– Садитесь, Дональд, – сказал, махнув узкой рукой в сторону стула, декан.

Дональд послушался, внимательно разглядывая сидящую в кабинете незнакомку: у этой женщины едва за сорок был изящный овал лица, хороший вкус в одежде и теплая улыбка.

Он немного нервничал. В последнем выпуске университетского студенческого журнала он опубликовал кое-какие заметки, а потом пожалел, что предал их гласности, хотя, если бы на него надавили, он бы честно ответил, что действительно так считал и до сих пор считает.

– Познакомьтесь, доктор Джейн Фоуден, – сказал декан. – Из Вашингтона.

Перед Дональдом замаячила пугающая перспектива: его аспирантский грант будет отменен на том основании, что, дескать, он неблагодарный подстрекатель. Поэтому он холодно и довольно неискренне кивнул посетительнице.

– Ну, тогда я вас оставлю познакомиться поближе, – вставая, сказал декан.

Это еще больше сбило Дональда с толку. Он-то ожидал, что старый хрыч пожелает остаться и будет беззвучно хихикать на протяжении разговора: вот сейчас еще один неуемный школяр попадет под нож. Поэтому ему никак не шло в голову, зачем его сюда вызвали, а потом доктор Фоуден достала и развернула на столе тот самый студенческий журнал.

– Ваша статья произвела на меня большое впечатление, – решительно сказала она. – Вы считаете, что с нашей системой обучения не все ладно, не так ли, Дон? Можно я буду звать вас Доном?

– Пожалуйста, если я смогу называть вас Джейн, – угрюмо сказал Дональд.

Она оглядела его задумчиво. Четыре пятых нынешнего населения Северной Америки можно было считать привлекательными или красивыми: сбалансированная диета и недорогое компетентное здравоохранение наконец сделали свое. Теперь, когда вступило в силу евгенистическое законодательство, процент красивых, по всей видимости, увеличится. И все же в Дональде Хогане было что-то неординарное. Женщины обычно говорили, что это «характер». Однажды студент, приехавший по обмену из Англии, назвал это зловредностью, что Дональд воспринял как комплимент.

У него были русые борода и волосы, он был чуть ниже среднего роста и с развитой мускулатурой, носил одежду, типичную для студента на рубеже века. Внешне он во всем соответствовал среде. Но внутри…

– Мне бы хотелось узнать ваше мнение, – сказала доктор Фоуден.

– Оно в статье. Там все можете прочитать.

– Лучше расскажите. Когда видишь что-то напечатанным, слова иногда помогают иначе оценить известное.

Дональд помедлил.

– Я не передумал, если вы на это намекаете, – наконец сказал он. Вонь и треск горящих лодок были слишком живы в его памяти.

– Я прошу не об этом. Я прошу максимум краткости и связные соображения, вместо этого… этой довольно сумбурной жалобы.

– Ладно. Мое образование превратило меня и практически всех, кого я знаю, в эффективные машины по сдаче экзаменов. Я понятия бы не имел, как быть оригинальным за пределами ограниченной сферы моей специальности, и единственная причина, почему я могу таким быть, вероятно, заключается в том, что большинство моих предшественников были еще более зашоренными, чем я. Об эволюции я знаю в тысячу раз больше Дарвина, это само собой разумеется. Но где между сегодняшним днем и годом моей смерти тот промежуток, когда я мог бы сделать что-то по-настоящему мое, а не наводить глянец на чужие труды. Ну да, разумеется, когда я получу степень, в сопутствующей ей брехне будет что-то о представлении – кавычка открывается – новаторской – кавычка закрывается – диссертации, но означает это лишь то, что слова в ней будут расставлены в другом порядке, чем в предыдущей!

– У вас довольно высокое представление о собственных способностях, – заметила доктор Фоуден.

– Иными словами, я кажусь вам тщеславным. Пожалуй, да, я тщеславен. Но я говорю не об этом, а о том, что не желаю ставить себе в заслугу полнейшее невежество. Видите ли…

– И какую карьеру вы себе избрали? Выбитый из колеи Дональд моргнул.

– Ну, думаю, что-то, что займет минимум моего времени. Чтобы в оставшиеся часы зацементировать бреши в образовании.

– Ага. Вас заинтересовал бы годовой оклад в пятьдесят тысяч, при котором вы, по сути, будете заниматься лишь завершением своего образования?

Дональд обладал одним отсутствующим у большинства талантом: умением делать верные догадки. Как будто какой-то механизм в подсознании постоянно просеивал факторы окружающего мира, выискивая в них порядок, а когда такой порядок возникал, в черепе у него начинал бить беззвучный колокол.

Факторы: Вашингтон, отсутствие декана, предложение оклада, превышающего тот, на который он мог бы рассчитывать в промышленности, но за учебу, а не за работу… Были люди, люди с самого верха, которых специалисты уничижительно называли дилетантами, но которые сами величали себя синтезаторами и которые всю свою жизнь не занимались ничем, кроме установления перекрестных связей между самыми отдаленными и обособленными областями науки и знания вообще.

После того, как он приготовился услышать, что его грант отменили, в такое было трудно поверить. Дональд сложил руки – одна поверх другой, – чтобы унять дрожь.

– Вы говорите о синтезе, я правильно понял?

– Да. Я из Управления дилетантов, или более официально – Комитета по координации научных исследований. Но сомневаюсь, что у вас на уме именно то, что я собираюсь предложить. Я видела графики вашей академической карьеры, и у меня создалось впечатление, что если бы вы достаточно захотели, то могли бы стать синтезатором и не получив степень. – Доктор Фоуден откинулась на спинку стула. – Поэтому тот факт, что вы еще здесь – ворчите, но миритесь с положением вещей, – заставляет меня предположить, что вы недостаточно этого хотите. Потребуется солидная приманка, чтобы вас к этому подтолкнуть. Скажите, будь у вас такая возможность, что бы вы сделали, чтобы завершить образование?

Заикаясь и покраснев до ушей от собственной неспособности сформулировать ясные определенные планы, Дональд пробормотал:

– Ну… а… думаю… Во-первых, история, в особенности недавняя история; никто не учил меня ничему, современнее Второй мировой войны, не нагрузив лекции кучей предвзятого хлама. Потом… области, соприкасающиеся с моей собственной, например, кристаллография и экология. Включая и человеческую экологию. А что до документов, хотелось бы покопаться в письменных источниках нашего биологического вида, которому сейчас под восемь тысяч лет. Надо бы выучить по меньшей мере один не индоевропейский язык. Потом…

– Хватит. Вы очертили область знания большую, чем один человек способен охватить за целую жизнь.

– Неправда! – К Дональду стремительно возвращалась Уверенность. – Разумеется, это невозможно, если вас учат так, как меня: через зазубривание фактов! Но нужно учиться видеть взаимосвязи, учиться систематизировать! Зачем трудиться, запоминая всю художественную литературу: научись читать и держи дома полку книг. Не надо запоминать таблицы синусов и логарифмов, купи логарифмическую линейку или научись нажимать кнопки на терминале публичного компьютера! – Он беспомощно взмахнул руками. – Не обязательно знать все. Нужно просто знать, где это найти, когда понадобится.

Доктор Фоуден кивала.

– У вас, кажется, правильный базовый подход, – согласилась она. – Однако тут я должна надеть шляпу адвоката дьявола и объяснить условия, связанные с моим предложением. Во-первых, от вас потребуется бегло говорить и читать на ятакангском.

Дональд слегка побледнел. Один его друг как-то начал учить этот язык, но потом перешел на китайский мандарин как более легкую альтернативу. Однако…

Он пожал плечами.

Можно попробовать, – сказал он.

А остальное я не смогу вам рассказать, пока вы не съездите со мной в Вашингтон.

А там человек, которого все называли Полковник (Дональду не сообщили, это имя или звание), сказал:

– Поднимите правую руку и повторяйте за мной: «Я, Дональд Орвилл Хоган… торжественно заявляю и свидетельствую… »

Дональд вздохнул. Тогда ему казалось, что сбываются самые заветные его мечты. Пять дней в неделю ничего не делать, только читать и читать, и не нужно из кожи вон лезть, чтобы представить какие-либо результаты. От него требуется только отправлять по почте любые ассоциации или соображения, которые, на его взгляд, покажутся кому-нибудь полезными: например, подсказать астроному, что у агентства маркетинговых исследований появился новый метод выборочного статистического отбора, или посоветовать сообщить этимологу о новой проблеме загрязнения воздуха. Казалось бы, рай на земле, особенно если учесть, что его наниматели не только не интересовались, чем он занимается в свободное время, но и намекали, что ему нужно как можно больше новых впечатлений, чтобы не утратить остроту восприятия.

А ведь – надо признать правду – не прошло и десяти лет, как он уже начал скучать. Он почти надеялся, что они вспомнят о втором условии, том самом, из-за которого ему пришлось так долго копаться в своей душе.

«Лейтенант Дональд Орвил Хоган, вы активированы и должны немедленно, повторяю – НЕМЕДЛЕННО, явиться в распоряжение… »

О нет!

– У тебя что, с головой не в порядке, тупозадый? – прохрипел у него над ухом грубый голос. Острый локоть ткнул ему в бок, и перед ним возникло хмурое лицо. В растерянности Дональд сообразил, что, вероятно, подсознательно принял решение, в какой ресторан сегодня пойти, и забрел в толпу, запрудившую Пятую авеню.

– Что? О… нет, со мной все в порядке.

– Тогда перестань вести себя так, будто ты с катушек съехал! Смотри, куда идешь!

Разъяренный мужик, с которым он столкнулся, протиснулся мимо. Все еще несколько ошеломленный Дональд механически переставлял ноги. Несколько минут спустя он пришел к выводу, что такому совету стоит последовать. Возможно, отчасти в его проблемах повинна рутина, которой он поддался настолько, что утратил живость и интерес к миру, которые привлекли к нему десять лет назад доктора Фоуден, а в таком случае отставка становилась маловероятной. Много вероятнее (он почти этого боялся), рано или поздно под туш фанфар и гром барабанов рассекретят Салманассара, а тот предскажет, что в автоматизированном будущем устареют даже синтезаторы.

И если придется уйти с такой синекуры, он предпочел бы сделать это на собственных условиях, а не потому, что его выгнали за некомпетентность.

Он с легкой дрожью он оглядел авеню. Направляя человеческие потоки, высотные здания стиснули ее, как стены каньона, а сверху рассеянным светом светился Фуллеров купол. Разумеется, он защищал не весь Большой Нью-Йорк, а только Манхэттен, которому возвратил былое очарование и вернул жителей больше, чем район потерял из-за оттока в предместья в конце двадцатого века. Проект сооружения купола надо всем городом даже не рассматривался хотя бы из-за издержек на строительство, правда, по инженерным проектам выходило, что это вполне осуществимо.

Однако Нью-Йорк с тринадцатимиллионным населением все больше и больше терял свой прежний статус самого большого города в мире. Он не смог тягаться с чудовищными конгломератами, протянувшимися между Фриско и Эллейем или между Токио и Осакой, не говоря уже об истинных гигантах среди современных мегаполисов, Дели и Калькуттой, с пятьюдесятью миллионами голодающего населения каждый. Это уже были не города в старом понимании, не населенная семьями группа зданий, а кишащие муравейники, разрушающиеся под молотообразными ударами уличных беспорядков, вооруженных ограблений и беспричинного вандализма.

Тем не менее, пусть он съежился до – по современным меркам – средних размеров, это был город настолько крупный, насколько Дональд находил в себе силы терпеть, и до сих пор обладал определенным магнетизмом. Государство, крупнейший работодатель из всех, доминировало на Западном побережье. А здесь властвовали те, кто едва-едва до него не дотягивал: корпорации были государствами в государстве. Сейчас перед ним высился колоссальный зиккурат «Дженерал Текникс», занимающий целых три квартала, и это зрелище наполнило Дональда унынием. Если он уйдет, если ему дадут уйти после того, как выбросили на него три четверти миллиона долларов налогоплательщиков, его ждет одна дорога – вот в такой мавзолей.

«А ведь только посмотрите, в кого там превратили Нормана Хауса! »

По безмерно расширенным тротуарам люди ползли точно насекомые, толклись у входов в туннели и подземку. По центральной – только для муниципального спецтранспорта! – полосе разъезжали патрульные полицейские машины, но временами и им приходилось останавливаться или съезжать к обочине, чтобы освободить место для «скорой помощи» или пожарных. По обе стороны от центральной полосы огромные гудящие автобусы без моторов – они работали на ветрогенераторах, которые разгонялись до максимума всякий раз, когда автобус поворачивал назад в конечных пунктах своего маршрута, – тащили до двух сотен пассажиров каждый, раз в два квартала заходили на платформы подъемника, позволяя обогнать себя электрическим такси. С тех пор, как возвели купол, в городе вообще запретили двигатели внутреннего сгорания: системы вентиляции и так едва справлялись с выбросами углекислого газа и антропотоксинов, а в теплые дни выделяемая людьми влага иногда перегружала кондиционеры и оседала подобием мороси.

«Как мы это терпим? »

Он предпочел жить в Нью-Йорке, потому что тут родился и потому что этот город стоял первым в коротком списке подходящих мест проживания, из которых ему предложили выбирать. Главным условием здесь было наличие доступа к крупным и современно оснащенным библиотекам, необходимым для его работы. Но сейчас он вдруг взглянул на свой город, сосредоточенно и внимательно – впервые, быть может, за семь лет, и куда бы он ни повернулся, везде видел еще одну соломинку, нагруженную на двугорбый хребет города. Разумеется, его взгляд останавливался на бездомных, но только сейчас он заметил, что их сотни и что они катят перед собой самодельные тележки с немногими пожитками, а полиция все сгоняет их и сгоняет. Теперь люди, когда их случайно толкали, зачастую резко оборачивались и совали руки в оттопыривающиеся карманы еще прежде, чем до них доходило, что никакие мокеры на них не набрасываются. Кстати о мокерах: если уж на то пошло, он никак не связал с собственной реальностью репортаж в программе новостей о том, как один такой убил семерых воскресным вечером на оживленной Таймс-сквер…

Его когтила паника, та же паника, которую он испытал в первый и последний раз, когда решился попробовать «мозголом»: ощущение, что такой личности, как Дональд Хоган, не существует вовсе, а есть только один человечек в миллионе таких же, и все они ипостаси беспредельного, высшего Я. Тогда он зашелся криком, и приятель, давший ему наркотик, отсоветовал принимать его вторично, сказав, что он и есть его личность, а без нее растворится.

Иными словами: внутри у него пустота.

В нескольких шагах впереди две девушки остановились посмотреть на роскошные игрушки в витрине. Обе одеты по последней моде. На одной – радио-мини-платье, набивной узор ткани складывался из впечатанных схем и контуров, и, сдвигая вправо или влево пояс с пряжкой, хозяйка может выбирать, какая из программ будет подаваться в наушник, спрятанный у нее под пурпурными волосами. Другая – в чем-то облегающем и явно металлическом, точно железный футляр для медицинских инструментов. У обеих – хромированные ногти, будто клеммы ввода-вывода машины.

В привлекшей их витрине были выставлены чудеса генной инженерии, искусственные домашние зверушки. Плазму клеток животных подвергли отработанному на вирусах и бактериях процессу, но на таком уровне сложности побочные эффекты оказались слишком непредсказуемы: из пятисот зверьков, вероятно, только один попадал на витрину, остальные так и оставались в лаборатории. И все же, невзирая на роскошный пурпурный мех, серьезный, крупнее естественного галаго за стеклом выглядел ужасно несчастным, а у всего выводка ярко-рыжих щенков чихуахуа на полке под ним лапы подергивались так, словно у них вот-вот начнется припадок эпилепсии.

Но девиц заботило лишь то, что мех у галаго был в точности оттенка волос девушки в радио-платье.

«Сначала вы ездите в машинах, потом стираете в них, едите из них, потом их носите, а потом…»

Дрожа с головы до ног, Дональд отбросил мысль о ресторане и свернул в ближайший бар, чтобы вместо ленча выпить.

Пару часов спустя он позвонил одной временно безработной поэтессе. Та сочувственно выслушала, никаких вопросов не задала и позволила ему проспаться в своей постели. Когда он проснулся, мир выглядел несколько лучше.

Но он отчаянно желал, чтобы нашелся кто-нибудь – не обязательно эта девушка и, возможно, вообще не девушка, хоть какой-нибудь человек, – которому он мог бы объяснить, почему стонал во сне.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (3)

ДЕЛА ДОМАШНИЕ

Натурал, хорошо обеспеч. афрам ищет квартиранта; вид на Лонг-Айл. 5-комнатн. квартира. Ящик NZL4

– Да, у меня есть три комнаты. Нет, ты их не получишь, даже если тебя погнали с квартиры. На кой черт мне сдалась орава хреновых курочек, которую ты сюда притащил? Плевать мне, что у тебя равные права! Не пущу я к себе того, кто не по мужикам ходит!

В Дели, Калькутте, Токио, Нью-Йорке, Лондоне, Берлине, Лос-Анджелесе, в Париже, в Риме, Милане, Каире, Чикаго… больше не забирают тех, кто спит на улице, поэтому нечего и надеяться.

В каталажках теперь уже не хватает места.

Афрам. дев. ищет кмнт. Бисекс. Ящик NRT5

«ИДЕАЛЬН. ЛЮКС-АПАРТАМЕНТЫ. ТОЛЬКО СЕМЕЙНЫМ. $ 100 000 МИНИМУМ 3 КМНТ РАЗДЕЛЬНЫЕ! »

«Ускоритунель Пригороде Перевозки» позволяет ВАМ работать в Лос-Анджелесе, а жить в чистой – так что хочется вдохнуть полной грудью – атмосфере Аризоны, время в пути – полтора часа!»

– Это Лора. Натуральная блондинка, разумеется. Дорогуша, приспусти и покажи. Ну да… совместное использование подразумевается, я думаю?

– Надеюсь.

– И я тоже.

Лора хихикает.

«Реакт-текс» – это не роскошь, это практично. Спросите у наших друзей из горных штатов*, которые благодаря нашей службе-пятиминутке в час пик сохранили работу в центре»

– Простая формальность, если вы не против. Протяните руку, барышня… Спасибо. Это займет пять минут. Подождите… Прошу прощения, мы не можем выдать вам временный пропуск в этот штат. Но поздравляю… Надеюсь, это ребенок».

«ЕСЛИ ПЕРЕГРУЗКИ СТАНОВЯТСЯ НЕСТЕРПИМЫ, ЕСЛИ ВАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВЫ ВОТ-ВОТ ВЗОРВЕТЕСЬ, ВАМ ПОМОЖЕТ КЛЮЧИК К ЛЕГКОЙ ЖИЗНИ ОТ «ДЖТ». ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРОФИЛАКТИКА, НО ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО. НАШИ ПРЕПАРАТЫ ДЛЯ НОРМАЛИЗАЦИИ БИОЛОГИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ ОРГАНИЗМА ЖЕНЩИН ОДОБРЕНЫ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ВСЕХ ШТАТОВ».

– Клянусь бородой Пророка, Дональд, если б я знал, что тебя на черное мясо тянет, я мог бы выбрать из…

– Тогда почему бы тебе как-нибудь не попробовать брюнетку, скажем, итальянского типа? Кого ничем, кроме как белыми кусочками в станиоле, не кормят, тому время от времени хочется время от времени здоровую горбушку! штаты Вермонт, Монтана и близлеж.

Впрочем, подобные перепалки неизбежно возникают между любыми людьми, живущими бок о бок.

Такого шанса, как предлагает «Агентство Оливы Олмейро», вам больше не представится. Детей с хорошей наследственностью мы предлагаем для усыновления больше, чем любое другое агентство в нашей области. Предложение недействительно в следующих штатах: Нью-Йорк, Иллинойс, Калифорния…

НАСТОЯЩИМ ПОСТАНОВЛЯЕТСЯ: наличие генов, перечисленных ниже, в Приложении A, ipsi facto[15] станет причиной для прерывания беременности по представлении матери в любой Департамент евгенической обработки в следующих…

– Кем ты собираешься заменить Люсиль?

– Не знаю. Пока не думал.

ЧИСЛЕННОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ ПРЕВЫСИЛА ВСЕ ПРЕДЕЛЫ. По информации из официальных источников, иммигрантам, въехавшим в наш штат с видом на жительство, выданным позднее 30 марта прошлого года, будет предложено на выбор подвергнуться стерилизации или депортации.

Мы отпраздновали «свой двадцать первый век». А вы? Либеральная ассоциация ищет свободомыслящие пары, menage a trois[16] для расширения сферы своих интересов и возможностей. В нашей группе уже четырнадцать (!) детей!

– Клянусь бородой Пророка, Дональд!..

– Извини! Я же сказал, извини! Но что делать, мне приелись твои однообразные терки! Лора была нордическая блондинка, и Гортензия тоже, и Рита, и Моппет, и Корина. Откровенно говоря, ты попал в заезженную колею.

НАСТОЯЩИМ ПОСТАНОВЛЯЕТСЯ: наличие генов, перечисленных ниже, в Приложении В, ipsi facto станет причиной для стерилизации любого ребенка мужского пола по достижении полового созревания после…

– Отвали!

– А вот это на редкость христианский подход, Дональд. И бессмысленный, и варварский разом.

– Хватит играть на моем чувстве вины белого человека. Иногда мне даже думается, что ты бы не выжил в по-настоящему нерасистском обществе.

– Таких на свете нет. Вот увидишь, в следующем поколении вы добавите гены темной пигментации кожи к списку…

Лео Бэксом! Вернись домой! Мы не стали любить тебя меньше от того, что тебя стерилизовали! Ты – наш мальчик, наш единственный сын, и сбегать из дома было просто глупо! Тебе ведь только четырнадцать! Твои любящие, но несчастные родители!

– Тридцать четыре? И у тебя чистый генотип? Господи, да надо бы запихнуть эту пробирку тебе в задницу. У нас и есть-то только подозрение, не доказательство, а всего лишь подозрение, что у матери Гарольда была серповидноклеточная анемия, и я бы правую руку отдал, лишь бы иметь детей, а ты, самодовольная сволочь, стоишь тут и…

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (4)

МАСК-КОМПЛЕКТ

Сознавая, что служит ходячей рекламой собственным салонам, сознавая, что даже софитам видеотехников не под силу отыскать изъян в ее косметической броне, с особым удовольствием сознавая, что женщина, которую послали взять у нее интервью, одета и накрашена заметно хуже нее, Гвиневера Стил ворковала в микрофон:

– Да ведь это просто. Своим успехом мои «Краса-Бутики» обязаны двум факторам: во-первых, мои клиенты способны распознать, кто держится на квантовый скачок впереди преходящей моды, а кто отстает, а во-вторых, они умеют судить, кто за их деньги предлагает им настоящее качество, а кто нет!

Гвиневера Стил кокетливо повела плечиками.

Будучи неопределенного возраста, она позволяла себе носить переливающиеся блузетки – на сей раз на ней была мерцающе-желтая, поскольку ее цвет лица подпадал под категорию «загар Гойи». Блузетка утягивала ее грудь до почти совершенных циклоидных изгибов, в высшей точке каждого помещался особый «сосколпачок» с дистанционным управлением. В настоящий момент оба активированы, поскольку прекрасно будут смотреться на видеоэкране. Такие «колпачки» всегда придут на помощь владелице. Если собеседник (или собеседница) чем-то ее привлекали, она могла увеличить (достаточно прижать к боку локоть), но могла «спустить», а что может быть хуже для эго мужика, когда всем видно, что ее эрогенные ткани утратили «интерес».

Еще на ней была юбетка, чуть шире пояса-переростока – и все, чтобы продемонстрировать исключительно изящные ноги, которые сужались к украшенным стразами сандалиям, ведь у нее ах какой высокий подъем, вот только голые ступни пока приходилось прятать под ремешками, поскольку сногсшибательный подъем был плодом хирургической операции, и на левой ступне еще были заметны шрамы.

Волосы были собраны в четыре параллельных валика, покрытых серебряной эмалью; ногти на руках и на ногах хромированы ярче зеркал и потому отбрасывали свет софитов в объектив камеры.

Около семидесяти процентов ее кожи было выставлено напоказ, но не было ни миллиметра голой, разве что, может быть, крохотная полосочка у корней волос. Помимо жемчужной крем-пудры на лице, на ней была еще и другая, на все тело, ее личная смесь «тонировки кожи» из «Краса-Бутиков» и, в общем и целом, почти тридцать других составов, которые оставляли заметный слой на эпидермисе.

И завершающий штрих: по тональному крему прочерчена синим тонкая сеточка вен.

– О, я думаю, это современно в том смысле, в каком должно быть, – улыбнулась она микрофону. – Мы живем в мире ином, нежели наши предки, когда образ жизни нам диктовали грязь, болезни и… и то, что можно назвать случайной игрой генов. Нет, мы взяли в свои руки всю нашу среду обитания, и то, что мы выбираем в моде и косметике, идет в ногу с этим достижением.

– Но сегодняшняя тенденция – к более… более естественному облику, – рискнула вставить журналистка.

– Важно то, какое воздействие вы оказываете на тех, кто на вас смотрит, – самодовольно сказала Гвиневера. – Разумеется, на вас это сказывается тоже. Но единственно главное – это полная уверенность в себе, какую мы даем нашим клиентам, плюс впечатление, какое вы хотите произвести.

– Спасибо, мисс Стил, – пробормотала журналистка.

Покончив с интервью, Гвиневера стремительно прошла в свой личный кабинет. Почувствовав себя в безопасности за закрытой дверью, она рухнула в кресло и позволила горечи закрасться в складку поджатых губ, суженых глаз.

Закурив «бей-голд», она поглядела на свое отражение.

«Полная уверенность в себе?» В ее-то бизнесе, где завтра или послезавтра ближайшая подруга, да кто угодно решит вдруг вцепиться тебе в горло? Чем более сложен, хрупок и красив макияж, тем больше эффект – и тем горше разочарование, когда его сцеловывают, сласкивают или стирают. Сегодня «Краса-Бутиков» уже семнадцать, по одному на каждый ее год в бизнесе. Лицензия на каждый выдавалась только после тщательной проверки будущего управляющего, который сперва должен был три месяца проработать под началом самой Гвиневеры, пока она не выдрессирует его не опускать планку взыскательнейших требований, а потом еще подписать контракт, обязывающий его выплачивать кругленькую сумму комиссионных за привилегию использовать ее имя. В каждом случае предприняты все разумные меры предосторожности, но кому, как не косметологу, знать, что люди – существа далеко не разумные?

«Нужно как-то отвлечься. Нужны новые идеи».

Некоторое время она размышляла.

Наконец она нацарапала список и потянулась к кнопке телефона, предварительно бросив взгляд на свое отражение, чтобы убедиться, что изображение на экране будет соответствующее.

Вечеринка с фантами. Самый лучший способ унизить неприятных людей. Во главе списка нахальных – слишком уж задравший свой коричневый нос Норман Хаус, а заодно и его несносный квартирант. Плюс все остальные, кто в последнее время не падал на колени, чтобы благоговеть перед ней.

Но за что назначать штрафы? Во что поиграть? Двадцатое столетие, как насчет двадцатого столетия? Древний Рим или какая-нибудь еще старина были бы повеселее, но как раз тут-то сброд вроде паршивого Дональда Хогана намного лучше организаторов разбирается, что верно для данного периода, а что нет. Нанять профессионального арбитра? Какого-нибудь ученого червя? Может, студентишку-практиканта? Нет, однажды пробовала, не сработало. Кое-кто из проштрафившихся шокировал унылого мальчика, и он поддался… поправка: избегая штрафа – струсил… нет, тоже не то. Сдрейфил? Переметнулся? Проверить в словаре, как это говорили в двадцатом века.

«И если, скажем, уговорить прийти Мела Мужелома, да попросить прихватить с собой чудненький новенький порошок, с которым у них в больнице экспериментируют… »

С прямо-таки свирепой радостью она принялась тыкать в кнопки телефона.

«Одно только слово, хотя бы жест, выпадающий из контекста, и ты у меня в штаны наложишь, засранец черномазый».

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (4)

НАЦИЯ КВАРТИРАНТОВ

Когда в шесть папа-мама Дональд добрался домой, Норман уже был там: сидел в своем любимом кресле в стиле Хилли, закинув ноги на пуфик, и просматривал сегодняшнюю почту. На «привет» своего квартиранта он ответил рассеянным кивком.

К тому времени Дональд уже достаточно оправился от приступа депрессии, который пережил среди дня, чтобы по некоторым видимым признакам догадаться о настроении Нормана. Будучи мусульманином, Норман не притрагивался к алкоголю, но в мусульманских странах Африки марихуана была частью традиционного уклада жизни, и он позволял себе снять накопившееся за день напряжение парой пыхов. Несмотря на чрезмерно завышенные цены (каждый легализовавший траву штат вводил драконовские пошлины, борясь с выращенной за его пределами продукцией конкурентов), он курил марку, подобающую младшему вице-президенту «ДжТ»: общепризнанный фаворит «бей-голд». Сигарета дымилась рядом с ним в пепельнице, но ее дым уходил в воздух незамеченным.

Более того, на полу у его ног, точно брошенная в приступе раздражения, валялась полнографическая картинка с бесконечной чередой ритмично сменяющих друг друга темных и светлых полос, по краю изображения была вытеснена эмблема Бюро генеалогических изысканий.

Дональд уже давно решил считать манией то, как падок был его домохозяин на различные махинации этого генеалогического учреждения, которое в одержимый идеей потомства двадцать первый век выдаивало деньги из граждан, обеспокоенных своим генотипом. Сегодня Норман впервые не бросился, едва войдя в дом, за монохромным считывающим устройством, чтобы немедленно прочесть последние присланные ему приманки.

Вывод: что-то основательно Нормана расстроило, напрочь выбило его из колеи.

Соответственно, Дональд не попытался завести разговор, а как всегда, по возращении домой занялся собственной вечерней рутиной: проверил, не появились в его отсутствие на автоответчике новые сообщения (не появились), забрал из ниши доставки почту (как обычно, объемистую и состоящую по большей части из рекламных брошюр), настучав код на робобаре, получил свое виски, а потом со стаканом устроился в собственном кресле.

Но читать почту он взялся не сразу. Сперва оглядел комнату, будто ожидая, что привычное окружение вот-вот приобретет тот налет чуждости, как это случилось около полудня с Пятой авеню.

Просторным холлом, совмещавшим в себе гостиную и столовую и начинавшимся от входной двери, они пользовались сообща. И все же в нем почти не было следов Дональда Хогана. Когда Норман согласился пустить его к себе квартирантом, она уже была отделана и отчасти обставлена. Въехав, Дональд, разумеется, привез с собой кое-какие вещи, как, например, это кресло, несколько картинок, которые Норман одобрил, и массивный автомат, в просторечии именуемый робобаром, из которого можно было добыть почти любое спиртное. Не употребляя алкоголя сам, Норман имел только небольшой переносной винный погреб, который по договору аренды предписывалось держать в квартире для угощения гостей другого вероисповедания. При ближайшем рассмотрении из этих вещей никак не складывалось, что, собственно, представляет собой Дональд Хоган. Более того, все они находились в одной части комнаты, точно между жильцами лежала невидимая граница.

Впрочем, никто бы не сказал, что комната отражала личность самого Нормана. Эта мысль оказалась для Дональда несколько неожиданной. Но внезапно он сообразил, что в подобранных Норманом оттенках и предметах есть некий внутренний порядок. Мерцающие красно-коричневые обои на стенах, факсимиле орнамента Уильяма Морриса на ковре, репродукции Пикассо, Поллока и Мура, даже потертое кресло Хилли казались подобранными с тем, чтобы, войди сюда в любой момент какой-нибудь шишка из «ДжТ», он мог бы, оглянувшись по сторонам, одобрительно кивнуть, успокоенный обстановкой, и решить, что Норман Хаус и впрямь степенный малый, положительный и достойный повышения.

Дональда едва не передернуло, но, справившись с собой, он задумался, не пытался ли Норман произвести впечатление солидности и надежности и на него тоже, а не только на других, более влиятельных посетителей.

Всего одна вещь в комнате выбивалась из общего тона (собственное имущество Дональда, какое попадалось на глаза, было слишком нейтральным и в счет не шло, наверное, поэтому Норман разрешил ему остаться на виду), а именно стоящий за креслом Нормана в самом дальнем углу комнаты полиорган, собственность его нынешней терки Виктории. Полиорган был чуть-чуть слишком современным, чуть-чуть слишком броским и потому выбивался из общего стиля. Но в силу неизбежности надолго он тут не задержится.

Может, спальня Нормана более правдиво отражала его личность? Маловероятно, решил Дональд. К его собственной это не относилось, поскольку теоретически (хотя сейчас и не на практике) ее делила приходящая терка. Дополнительно у каждого из них было по маленькой комнате для полного уединения. Дональд никогда не переступал порога Нормановой, хотя пару раз заглядывал туда через приоткрытую дверь. Он сумел увидеть слишком мало, чтобы судить, было ли в ней что-то по-настоящему личное. В его комнате, по всей вероятности, ничего подобного не было. Ее скорее следовало бы назвать библиотекой, но опять же половина книг в ней была выбрана и заказана его работодателями и его вкусам никак не соответствовала.

Если последствия совместного проживания столь негативны, думал он, как объяснить их с Норманом желание, да и вообще широко распространенный обычай снимать квартиру вместе? Как объяснить это иностранцу из менее здоровой и потому менее перенаселенной страны или старику, который помнит те времена, когда всякий вставший на ноги холостяк первым делом обзаводился собственной берлогой?

Ну… Тут было одно очевидное преимущество плюс еще некоторое число дополнительных мелочей. Прежде всего совместное проживание обеспечивало им тот стандарт жилья, который по комфорту и простору превосходил все, что каждый из них мог бы позволить себе по отдельности. Даже при его окладе в «ДжТ» без квартиранта Норману пришлось бы основательно затянуть ремень, чтобы жить столь просторно, особенно если учесть, как после постройки Фуллерова купола подскочили цены.

Кое-какие дополнительные стимулы были почти так же очевидны: например, обмен терками, воспринимавшийся как нечто само собой разумеющееся. Заметить другие было труднее: например, всегда удобно, если незнакомые люди решат, что они не просто живут, но и спят вместе. Иногда устаешь, когда тебя раз за разом спрашивают: «Если тебе позволено завести детей, почему ты их не заводишь?»

В его собственной почте не нашлось ничего интересного; Дональд спихнул всю кипу в мусоросборник. Прихлебывая виски, он почувствовал на себе взгляд Нормана и выдавил улыбку.

– Где Виктория? – поинтересовался он за неимением другой темы для разговора.

– Отмывается. От нее пахнет, и я ей так и сказал. – Тон у Нормана был рассеянный, но за словами Дональд различил снобизм наизнанку современного афрама.

«Ах ты грязная черная свинья… »

Поскольку Норман был явно не склонен продолжать разговор, Дональд задумчиво перевел глаза на полнографическую картинку на полу. Ему вспомнилась прошлая «приманка», которую Норман оставил лежать в общей комнате: в ней утверждалось, будто в Бюро способны провести точный генетический анализ на основании всего лишь обрезков ногтей одного из родителей обследуемого. Ложь была настолько вопиющей, что Дональд подумал было, не пожаловаться ли в Бюро по охране прав потребителей. Даже в нынешние благодатные времена при наличии столь ничтожных данных у вас только шестьдесят четыре шанса из ста доказать, кто был ваш отец, не говоря уже о том, чтобы проследить индоевропейские корни в преимущественно афроамериканской наследственности.

Но он все же решил не подавать жалобу из страха скомпрометировать свое прикрытие.

«Боже, да знай я, какая это будет одинокая жизнь, я бы, наверное… »

– Привет, Дональд, – сказала Виктория, выходя из ванной Нормана в облаке пара и духов «Двадцать первый век» от «Арпеже». Пройдя мимо него, она вызывающе положила ногу на колени Норману. – Понюхай меня теперь. Подойдет?

– Подойдет, – не поднимая головы, ответил Норман. – Теперь пойди оденься.

– Вот гнусный тип. Жаль, что ты мне нравишься. При звуке закрываемой двери Норман прокашлялся.

– Кстати, Дональд, я все хотел тебя спросить. Ты собираешься что-нибудь предпринять для?..

– Когда найду кого-то подходящего, – пробормотал Дональд.

– Ты уже несколько недель это твердишь, черт побери. – Норман помялся. – По правде сказать, я подумывал, может, мне лучше пустить вместо тебя Горация. Насколько я знаю, он ищет свободный татами.

Внезапно встревожившись, но скрыв свою реакцию, Дональд посмотрел прямо в лицо своему домохозяину, и поверх него вдруг наложилось лицо Виктории – так ясно, словно она еще не ушла из комнаты: высокая натуральная нордическая блондинка – женщин другого типа Норман в квартиру не приводил.

«Он это серьезно?»

Его собственная последняя постоянная по имени Дженнис была его любимицей: не просто терка, вращающаяся в сети менеджеров высшего звена, как большинство к ним приходивших, а настоящая женщина с сильной и независимой личностью, почти сорока лет и родившаяся в Тринидаде. Он не заменил ее отчасти из-за отсутствия желания, отчасти из-за ощущения, что не скоро найдет ей равную.

И снова он испытал смятение, почти тошнотворную растерянность: уж такого в собственном доме он никак не ожидал. Он-то вообразил, что верно расценил характер Нормана, записав его в категорию застенчивых афрамов, неловко балансирующих между настойчивым желанием иметь белого квартиранта и плохо скрытым раздражением от того, что этот белый квартирант предпочитает черных подружек. Но только что упомянутый им Гораций был намного темнее самого Нормана.

К его облегчению, зазвонил телефон. Отвечая на звонок и через плечо сообщая Норману, что это Гвиневера Стил приглашает их на вечеринку с маскарадом и фантами, он мысленно сформулировал вывод, к которому пришел.

Но если он открыто и сразу об этом заговорит, есть риск, что Норман приведет свою угрозу в действие. Этот афрам ненавидел всех, кто сумел заглянуть под маску спокойствия, какую он обычно носил.

«А мне, боюсь, не по силам снова привыкать к чужому человеку, как я привык к Норману. Пусть и нельзя утверждать, что мы друзья».

– Кстати, а на какую тему эта вечеринка с фантами?

– А? – Наливая себе еще на два пальца виски, Дональд повернул голову. – Ах да, двадцатый век.

– Говори и веди себя соответственно периоду, так она задумала? – И на кивок Дональда: – Как раз такой дури от нее и можно ожидать, правда?

– Разумеется, это дурь, – согласился Дональд, лишь наполовину обращая внимание на слова Нормана. – Она так одержима сегодняшним днем, что, наверное, думает, будто двадцатый век был случайно выбранным единым пластом поведения и мышления. Сомневаюсь, что она помнит, что еще десять лет назад сама в нем жила. Поэтому гости у нее будут разгуливать, приговаривая: «Плесни мне, папик» и «Мочалок застебать!», а одеты будут в сборную солянку из нейлоновых топов и юбок «новый взгляд».

Я не это имел в виду, – сказал Норман. – С твоих слов выходит еще хуже, чем я думал.

А что ты имел в виду? – спросил Дональд. В глубине души он почти испытывал потребность поговорить – и не обязательно о том потрясении, какое он сегодня пережил. Любая болтовня докажет, что он в состоянии раскрыться и не мучить себя недомолвками. Напряжение от того, что он не способен на обычное человеческое общение, начинало действовать ему на нервы.

Углы рта Нормана опустились с намеком на горечь.

Ну, готов поспорить, я буду первым афрамом в списке приглашенных, а раз я согласился, то окажусь единственным, и обязательно появится кто-нибудь, запрограммированный узреть, скажем, Билли Кларка. Тогда она велит своей свите сплотиться и объявить, что мой фант проиграл: мол, я не изображаю из себя Дядю Тома.

Ты правда так думаешь? Тогда зачем, черт побери, ты согласился?

Э-э, я ни за что на свете этого не пропущу, – с оттенком мрачного удовлетворения сказал Норман. – В двадцатом веке произошло многое помимо того, о чем нравится вспоминать Гвиневере, и я получу огромное удовольствие, ткнув ее в это аристократическим носом.

Повисло молчание. Обоим оно показалось нестерпимо долгим. Норман выкурил едва половину своего «бей-голда», недостаточно, чтобы время замедлилось, но замолчал он потому, что посмел краешком коснуться предмета, о котором такие, как он, ни за что не желали заговаривать, и Дональд вполне сознавал, откуда взялись эти недомолвки. Однако для него сгусток отсылок на двадцатый век потянул за собой цепь ассоциаций, которые все ветвились и ветвились, и наконец он уже не мог понять, какие из них относятся к предыдущему разговору, а какие нет.

Может, зря я помянул о том, чтобы выставить Дональда и взять вместо него Горация. Одно можно сказать в пользу общения с белыми трутнями, особенно с докучными интеллектуалами вроде Дональда: проблемы у нас настолько разные, что не усиливают и не умножают друг друга.

Интересно, что стряслось сегодня с Норманом? Спору нет, что-то его встряхнуло. Каково это быть в его черепушке? «Поколение X» таких, как он, чуваков не одобряет и их одержимость голубоглазыми блондинками тоже. Корпорация-то, конечно, этим упивается: большой переворот восьмидесятых и девяностых до сих пор свою тень отбрасывает. «Идеальная корпоративная жена сегодня – это исключительно безобразная представительница другой этнической группы, отец неизвестен и две кандидатские степени! »

Но корпорация не заменит родственную душу.

Хорошо бы спросить, почему он так не любит Гвиневеру – Мне-то все равно, идти или нет, но на вечерниках у нее всегда полно полезных людей, поэтому мне до пинты китового дерьма. Примечание: нужно попытаться выяснить, когда вошло в обиход это выражение. Если я правильно помню, изначально оно означало грязное пятно на воде, образующееся, когда случайно пропарывают пузырь нефти. Может, все дело в вине, какую подсознательно испытывает общество с тех пор, как его поставили перед фактом, что спасать китов уже слишком поздно. Последнего видели – когда? – кажется, в восемьдесят девятом.

Как я завидую отстраненности Дональда. Но никогда не осмелюсь ему про это сказать. Возможно, у него это тоже всего лишь маска. Но Гвиневера такая… а ему хоть бы хны. И в ее вечеринке его раздражает – как он и сказал – анахронизм, ведь она попытается представить двадцатый век как единый гомогенный период. А он таким не был. И кому это знать, как не одному из нас.

Я отстал от жизни. Клянусь бородой Пророка, практически устарел. Ну и что с того, что я вице-президент самой богатой в мире корпорации? Разве я преуспел в том, что мне самому важно? Я только-только прорвался через гнилое чувство исторической вины, которую эти белые испытывали задолго до того, как я заполучил мое теплое кресло. И смотрите, к чему это привело.

Кстати, а сколько еще до закатной молитвы сегодня вечером?

Но гвиневеры мира сего – лишь пена на гребне волны. Они – зрелищный мимолетный узор, а береговую линию меняют подводные течения. И их давление я чувствую даже сейчас.

Сорок лет назад никто и помыслить бы не мог, что вице-президент крупной корпорации станет снимать квартиру вместе с предположительно независимым, состоятельным дилетантом. Да в то время он вообще ни за что не поднялся бы так высоко. Корпорация выискала бы какого-нибудь типа с презентабельной супругой, наплевала бы на то, что за закрытыми дверьми эта пара друг друга изводит, а детей сбагрила в закрытые школы, летние лагеря и еще куда подальше от дома. А сегодня они и пинты китового дерьма бы не дали, спим мы вместе или нет. Мы не размножаемся, уже хорошо. Все сегодня похваляются детьми, жалуются, что им не позволяют иметь детей, но евгеническое законодательство ни за что бы не прошло, если бы втайне люди не испытывали облегчения. Мы достигли того уровня восприятия, когда даже собственные дети невыносимо увеличивают напряжение, вызванное общением с окружающими людьми. Мы сегодня испытываем много большее чувство вины от того, что завидуем детям других, чем от существования людей, которые никогда и ни в чем не руководствуются продолжением нашего биологического вида.

Если уж на то пошло, мы воспроизводимся в психологическом, а не только в физиологическом смысле. Физиологический аспект мы теперь все больше и больше отодвигаем на более зрелые годы. К тому же многие вообще от него отказались. Нашим интеллектом – какой бы он ни был – мы обязаны растягиванию периода отрочества, преобладанию Lustprinzip[17] вопреки всем разумным соображениям. Интересно, есть ли способ еще больше его растянуть? Это объяснило бы возникновение сети терок, тот факт, что крупные города кишат женщинами, никогда не имевшими постоянного дома, но живущими за счет секса по чужим постелям одну ночь, неделю, полгода, когда подворачивается чувак с квартирой, готовый их пустить. Надо посмотреть, не опубликовал ли Мергендалер что-нибудь на это тему – похоже, это его область. Жаль, что Чад Муллиган свалил. Без него нам не понять, в какой заднице мы застряли, его озарения нужны нам, как пища!

Нет, это Виктории нужно указать на дверь, а не Дональду– Он десятки раз мне говорил, что я помешан на беложопых терках, а я никогда не слушал, но он прав. Борода Пророка, сколько трепа об эмансипации! Только одна из этих приходящих и уходящих, одинаковых, как дозы слабительного, терок была поразительно красивой, здравомыслящей, чудесной в постели и нормальной, уравновешенной личностью. И эта была Дженнис, которую привел Дональд, а не я. А я ее не оценил, потому что она была коричневоносая.

Наверное, я с катушек слетел. Наверное, выжил из пеленки старого, плантациями взращенного ума!

Эмансипированные! Аллах, будь ко мне справедлив, я еще худший узник исторических обстоятельств, чем самый дряхлый ветеран Красной гвардии в Пекине!

Интересно, достаточно ли давно мы знаем друг друга, чтобы он видел во мне Дональда – человека, а не Дональда – белого англосакса-протестанта? Интересно, верно ли его представление обо мне? Из соображений строгой секретности, наверное, стоило бы его спровоцировать, заставить воплотить свою угрозу и съехать. Прожить так долго бок о бок с одним человеком – именно это Полковник и назвал бы эрозивным эффектом общения. Забавно, что это слово так надолго засело у меня в памяти… И все же за мной, несомненно, присматривают. Когда сочтут, что я поставил под угрозу мое прикрытие, мне скажут.

Что, если я взял бы и честно сказал Норману: «Я не праздный разгильдяй, паразитирующий на унаследованном состоянии и выдающий себя за бедного родственника синтезаторов, поскольку творческого таланта у меня нет. Я – шпион!.. »

Вот глупость.

Интересно, будут ли у меня снова кошмары про завтрашний самолет бог знает куда. Ну да, конечно, когда снится, что позвонят среди ночи, это еще только начало, и вообще маловероятно, что теперь меня призовут из запаса. Десять лет прошло, я адаптировался, и пусть иногда у меня депрессии, нынешнее положение дел меня устраивает. Я предпочел бы не приноравливаться к кому-то еще, как приноравливался к Норману. Раньше я воображал себе, будто могу прожить без друзей, поскольку жестоко лгать день за днем, когда ложь затрагивает непосредственно близких людей. Но по крайней мере с Норманом у меня есть оправдание: я не говорю ему правду, так как уже слишком поздно, мы слишком давно живем вместе, у нас за спиной слишком много общего. Если придется так сблизиться с кем-то еще, сомневаюсь, что сумею притворяться.

Господи, надеюсь, послав Джейн Фоуден меня завербовать, они ошиблись в прогнозе своих потребностей в агентах!

Все кругом валится в тартарары. Кто-то палкой замешал мне мысли. Можно подумать, я под действием «мозголома», а ведь всего-то пыхаю привычной травкой. Нужно поскорей за что-то зацепиться, иначе развалюсь на части.

Я никогда не говорил по-настоящему – или лучше бы назвать это разговаривал – с чуваком в соседнем кресле. Интересно, способен ли я на это? Ведь если способен, то значит, что сегодня со мной и правда что-то случилось, и это что-то вовсе не было случайным шоком.

Но я не могу начать на пустом месте. Надо бы найти какой-то обходной путь.

Разумеется, проще всего выяснить, что он обо мне думает, взять и спросить.

Дональд?

Норман?

Они оба несколько неловко рассмеялись.

Что ты хотел сказать?

Нет, нет, ты первый.

Ладно, я первый. Дональд, что ты можешь сказать о Бенинии? Хотелось бы освежить память.

КОНТЕКСТ (5)

БОЛЬШИЕ УГОДЬЯ

«За полвека с начала первых дебатов мы – небезболезненно – сумели переварить дарвиновскую теорию эволюции в том, что касается физических характеристик. (Я говорю «мы», но если вы перелистывающий Библию фанатик, то на этот момент, наверное, возьмете книгу за уголок и, держа на расстоянии вытянутой руки, церемониально отправите ее туда, куда складываете все самые разумные идеи наряду со всем прочим, чье существование вы не соизволяете признать, а именно – в основном дерьмо.) Но мы так и не усвоили ту простую истину, что эволюция приложима и к умственной деятельности, и из того, что собака есть собака, дельфин есть дельфин, следует, что они обладают сознанием, представляют себе, кто они есть, и это сознание и пониманием, разумеется, отличается от нашего, но не обязательно хуже его или ниже. Разве яблоко хуже апельсина?

Впрочем, я пытаюсь рассказать о том, что творится с вами, а не с вашим невротичным пуделем Креп-Сюзетт. Хорошего психолога-ветеринара, вероятно, можно найти, позвонив в справочную. Вы не поверили бы ему, начни он рассказывать, сколько у вас общего с вашим питомцем, и, вероятнее всего, не поверите сейчас мне. А вот если я доста– точно вас раздразню, вы, возможно, хотя бы попытаетесь придумать аргументы, чтобы доказать, что я не прав.

По существу: у вас с Креп-Сюзетт две общие черты. Вы – стайное животное, и собака тоже. Вы защищаете свою территорию, и собака тоже. (Тот факт, что свои угодья мы помечаем стенами, а не мочой, особого значения не имеет.)

Сказки про Благороднного Дикаря, отгоняющего волков от входа в пещеру, вооружившегося дубиной, чтобы стать один против всех, пока его самка и потомство испуганно жмутся на заднем плане, сплошь дерьмо китовое. Когда мы развились настолько, чтобы искать убежища в пещерах, почти наверняка у нас было заведено собираться в стаи, как по сей день делают бабуины, а когда приходит свора бабуинов, все – заметьте, все! – остальные спешат убраться подальше. Более того, сваливают даже львы, а льва не назовешь беззащитным созданием.

Львы, можно сказать, одиночки и обыкновенно в парах обрабатывают охотничьи угодья, поставляющие им достаточно добычи для пропитания. Или недостаточно, в зависимости от давления со стороны других представителей вида. (Попытайтесь завести некастрированного кота и увидите весь процесс в миниатюре.) Эволюция на стороне стайных животных: вместе они смертельная угроза. Львы узнают это еще в котячьем возрасте, а потом не обращают внимание на такие практические мелочи, вот почему бабуины способны их оттеснить.

NB: Я сказал «все», а не «всё». Вы не распознали бы в своих предках людей, хотя они таковыми были, а вы до сих пор являетесь. Эти предки были надменными сволочами – а как еще они могли стать доминирующим видом на нашем шарике грязи? От них вы унаследовали почти всё, что делает вас человеками, за вычетом нескольких завершающих штрихов вроде речи. Со всем прочим вы унаследовали потребность помечать территорию. Если кто-то зайдет на вашу, то вы, вполне возможно, превратитесь в убийцу-маньяка, пусть даже вам не нравится мысль, что вы можете убивать сами, – увы, в этом одна из наших немногих претензий на уникальность.

У зашиты территории механизм следующий. Возьмите какое-нибудь быстро размножающееся животное, например, крыс или даже кроликов (хотя в отличие от нас с вами они травоядные) и дайте им размножаться в замкнутом пространстве, на всех стадиях обеспечивая им достаточное количество воды и пищи. Уже в самом начале вы увидите, что при возникновении конфликтов они ведут себя в традиционной для крыс манере: драчуны становятся друг против друга, затем следует обманное движение, короткий внезапный удар, нападение и отступление, победа достается более квалифицированному задире. И матери – по крысиным меркам – заботятся о молодняке.

Когда загон заполняется до определенного предела, бои перестают быть символическими. Появляются трупы. А матери начинают поедать потомство.

Еще более наглядно это на примере зверей-одиночек. Посадите готовую к спариванию самку в слишком тесную клетку, уже занятую здоровым самцом, и вместо того, чтобы поддаться инстинкту продолжения рода, он ее выгонит. Может даже убить.

Вывод неутешительный: нехватка территории, пространства, в котором можно свободно перемещаться и которое можно назвать своим, ведет к нападению на представителей собственного вида, и это вопреки даже обычной групповой солидарности, свойственной стайным животным. А вы сами? Наорали вчера на кого-нибудь?

Однако будучи представителем вида, которому не откажешь в изобретательности, вы отыскали два способа, посредством которых свою территорию можно абстрагировать: один – частная жизнь, другой – собственность.

Из этих двух первый – более физиологичный и более надежный. Ваша фундаментальная потребность – иметь угодье, свою территорию, границы которой признает группа равных, но вам нет необходимости поступать подобно собакам, котам и другим биологическим видам, то есть помечать его физическими следами, а потом постоянно патрулировать периметр, чтобы отгонять чужаков. Вы можете абстрагироваться в небольшое ограниченное пространство, куда никто не может вторгнуться без вашего разрешения, и в нем способны вести себя вполне рационально. Один из первых признаков богатства – изобилие, иными словами, стремительное повышение стандартов частной жизни. Выходец из семьи со сравнительно низким доходом вынужден мириться с тем, что его детство пройдет в шумной, перенаселенной среде обитания, или, говоря языком современного квартиросъемщика, одна комната жилища (если в нем больше одной) будет общей для всей семьи, и в ней сосредоточится деятельность стаи. А вот человек, родившийся в более состоятельной семье, с того момента, как учится читать, принимает как данное то, что есть комната, куда он может пойти и закрыться от всего мира.

Вот почему: а) представители состоятельного класса окажутся лучшими товарищами в условиях лишений, к примеру, в полете на Луну: тесное соседство других особей своего вида они не воспринимают как постоянное ограничение их права на территорию, сколь бы сильно она ни была абстрагирована от исходного клочка земли; b) стандартный путь из трущоб и гетто лежит через преступность: одни особи отвоевывают свое за счет других и потому постоянно вторгаются в чужие угодья; с) банды возникают, как правило, в двух контекстах: во-первых, в трущобах или гетто, где частная жизнь как составляющая угодья невозможна и имеет место возвращение к первобытному состоянию с его охотой в стаях и патрулированием физического клочка земли как такового; и во-вторых, в вооруженных формированиях, где банда облагораживается, получая название «дивизия» или еще какой-нибудь напыщенный эпитет, но здесь возвращение к первобытному состоянию целенаправленно насаждается посредством лишения частной жизни (размещение в бараках) и лишения собственности (ты носишь не ту одежду, которую сам выбрал и купил, а военную форму, и эта форма СнаШа). Участие в армейских боевых действиях подразумевает психоз, усугубляемый психической обработкой, методы которой открывает – всякий раз заново – каждый сукин сын-завоеватель, вытащивший свой отсталый народ из спокойного, цивилизованного небытия (Чака Зулу, Аттила, Бисмарк и др.) и пинками погнавший его резать соседей. Я не одобряю тех, кто поощряет психоз в других людях. Вы же, наверное, одобряете. Избавьтесь от этой привычки.

Мы размножаемся так быстро, что не можем предоставить популяции себе подобных адекватной частной жизни. Это не обязательно фатально: в конце концов, тяга к изобилию стала непреодолимой лишь после того, как мы – я имею в виду человечество как биологический вид – это изобилие открыли. Но мы подрываем и альтернативную форму абстрагирования территории, а лишенные обеих, мы в окажемся психопатами не меньшими, чем хороший солдат.

Смысл абстрагирования в сторону собственности заключается в том, что угодье составляет экстернализованное подспорье самоотождествления. Поместите человека в камеру сенсорной депривации, и оттуда он выйдет трясущимся или орущим благим матом… Нам нужна постоянная подпитка от окружения, подтверждающая то, что мы действительно те, кем себя считаем. В первобытном состоянии такая подпитка исходит от угодья. В состоянии, какое мы описали несколькими абзацами выше, способность абстрагироваться от постоянно колеблющегося давления других представителей нашего вида вынуждает к периодической переоценке идентичности. Мы можем опираться на группу предметов (этакий суррогат клочка земли), но только в том случае, если они обладают: а) жесткими личными коннотациями и b) постоянностью. Современная среда обитания отказывает нам и в том, и в другом. Находящиеся в нашей собственности предметы были изготовлены не нами (разве что нам повезло, и мы обладаем ярко выраженными творческими способностями), а на автоматизированном заводе, и более того (вот это бесконечно хуже) на нас оказывают давление, требуя, чтобы мы раз в неделю их выбрасывали, обновляли, иными словами, вносили перемены в ту самую область нашей жизни, где нам более всего нужна стабильность. Если вы настолько богаты, чтобы покупать антиквариат, значит, антиквариат вам нравится как прямой доступ в прошлое, а вовсе не потому, что вы ценитель.

Античная система рабовладения продержалась довольно долго, невзирая на парадоксальную дискретность общечеловеческой идентичности, подразумевающуюся в любом социальном устройстве. Американская система рабовладения начала разваливаться еще до начала Гражданской войны. Почему? Ответ помимо всего прочего содержится в Кодексе Хаммурапи, в первом из известных на сегодняшний день, по-настоящему разработанном своде законов. Впрочем, и для него верно, что наказание за нанесение увечья свободному человеку много тяжелее, чем за нанесение увечья рабу, – раб-то всегда под рукой. При римлянах раб обладал неким неотчуждаемым объемом собственности (NB!) и гражданских прав, нарушить которые не мог даже его хозяин. Для должника возможно было продать себя в рабство и возвратить долг в разумном – пусть притянутом за уши, но не несбыточном чаянии, что сможет вернуть утраченное состояние. Первый известный преуспевший банкир был греческим рабом по имени Пасион, которые выбился в миллионеры, купил себе свободу и взял в компаньоны своих бывших хозяев.

В случае американского негра-раба система такой возможности вообще не предусматривает. Раб имел те же права человека, что и скотина, то есть никаких. Предположительно добрый хозяин мог отпустить на волю раба, оказавшего ему услугу, или в дополнение к свободе назначить ему пенсию – так отправляют на пастбище доживать в мире свои старческие годы любимую лошадь. Но дурной хозяин мог Раба изувечить, заклеймить или засечь до смерти девятихвосткой с железными грузилами, и не было никого, кто бы призвал его к ответу.

Верно, вы не раб. Вам не повезло гораздо, гораздо больше. Вы – хищный зверь, запертый в клетке, прутья которой не неподвижные прочные предметы, которые можно глодать или о которые можно биться в отчаянии головой, пока не напьетесь вусмерть виски и не перестанете изводить себя. Нет, эти прутья – конкурирующие представители вашего собственного вида, в среднем как минимум такие же изворотливые, как вы, вечно перемещающиеся, так что вы не способны их пришпилить, готовые без малейшего предупреждения поставить вам подножку, дезориентирующие вашу личную среду, пока вам не захочется схватить пушку или топор и превратиться в мокера. (По сути, именно поэтому в них и превращаются.)

И их сейчас больше, чем когда-либо прежде. Вы же привыкли рассчитывать на частную жизнь и уединение, чтобы время от времени сбросить напряжение, но частная жизнь становится все более и более дорогостоящей, поэтому считается нормальным, что даже хорошо оплачиваемый бизнесмен кого-то пускает в свою квартиру, чтобы пользоваться жизненным пространством, на оплату которого уже не хватает его собственного заработка, например, помещением достаточно большим, чтобы вместить не только его самого, но и его личную собственность. Но сегодняшняя агрессивная реклама приказывает вам выкинуть эту лелеемую собственность и приобрести другие, чужие вам вещи. А еще вам день и ночь твердят из разных официальных источников, что люди, которых вы не знаете, но которые придерживаются таинственных квазирелигиозных заповедей, известных как марксистско-ленинистская-маоистская догма, и общаются на языке, знаки которого вы и письменностью-то не считаете, пытаются вторгнуться в угодья вашей банды, вашей нации. И еще…

За последнее десятилетие двадцатого века объем продаж транквилизаторов подскочил чудовищно – на тысячу триста процентов. Если ваша страна не слишком бедна и в состоянии обеспечивать поставки, два из пяти ваших знакомых нарки и сидят на каком-нибудь, возможно, разрешенном и приемлемом в обществе наркотике вроде алкоголя. Впрочем, скорее всего они сидят на транках, которые, кстати подавляют способность к оргазму и толкают подсевшего на них человека к оргиям, якобы стимулирующим ослабленную потенцию, или на таком препарате, как «мозголом», который в качестве приманки обещает «уникально личный опыт» и с гораздо большей вероятностью повлечет за собой старческую деменцию, чем курение табака – рак легких.

Короче говоря: ваша жизнь от рождения до смерти сродни шагам безнадежно пьяного канатоходца, чей номер до сего момента был настолько плох, что его забрасывают тухлыми яйцами и пустыми бутылками.

А стоит вам упасть, дальше – с непреложной неизбежностью – случится вот что: вас изымут из привычной среды (она вам не нравится, но хотя бы не совершенно вам чужда) и поместят в другое место, где вы никогда раньше не были. Главным лишением станет лишение территории: вас запихнут в камеру, в которой нет решительно ничего, что помогало бы вам идентифицировать себя как самостоятельную личность. Вторичным лишением станет отсутствие абстрактных эквивалентов территории: у вас отберут одежду, которую вы сами себе выбрали, и дадут вам заношенные тряпки из вторых или двадцатых рук, и у вас не будет ни малейшей частной жизни или уединения, поскольку, сообразуясь с особым, беспорядочным расписанием (чтобы вы не могли даже определить время по голодным резям в желудке), станут распахивать дверь и пялиться на вас, чтобы узнать, что вы делаете.

В конечном итоге вы изобретете собственный язык, поскольку иного способа изолировать себя у вас не будет; вы станете карябать на стенах письмена своими экскрементами, так как в этом месте вам не принадлежит ничего, кроме продуктов вашего тела; и вас назовут безнадежным и «интенсифицируют» прописанное вам «лечение».

Не говорите, что с вами такого не случится. В последние сто лет шансы на это растут ежедневно. По меньшей мере пять из десяти ваших знакомых побывали в психиатрической клинике, и из этих пятерых по меньшей мере один – ваш родственник, пусть только двоюродный или троюродный. Опять же, если это не так, то только потому, что вы живете в слишком бедной стране, которая не может себе позволить достаточное число психбольниц, чтобы охватить все свое население в общепринятых масштабах.

Слава богу, что есть такие страны! Если то, что я здесь пишу, вас встревожило, советую туда иммигрировать».

«Вы: Зверь» Чада С. Муллигана

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (5)

ИЗМЕНЯЮЩИЙ ПАРАДИГМЫ

Немного конфузясь (власти подобные суеверия не одобряют), студенты по пути к прекрасным современным небоскребам Университета патриотизма обычно заглядывают в разукрашенный многоцветными флажками и позолотой храм, чтобы, задабривая духов, возжечь вулканчики из благовонной пасты и благодаря этому чуточку полнее сосредоточиться на лекциях.

Многое изменилось в Ятаканге, но тот, благодаря кому стало возможно большинство преобразований, чурался известности. Более того, один крайне важный фактор оставался неизменным: в Ятаканге, быть может, более, чем в любом другом месте на поверхности планеты, люди ощущали божественный произвол.

Изобилие хваленых ста островов, на которых раскинулась эта страна, было почти невероятным. Изо всех стран Азии Ятаканг один мог экспортировать излишки продовольствия, в основном сахар и рыбу. (Производящий последнюю тысячетонными партиями специальный штамм Tilapia был модифицирован профессором Лиукакарта Моктилонгом Сугайгунтунгом.) Благодаря многочисленным месторождениям страна не зависела ни от кого в том, что касалось таких ископаемых, как алюминий, бокситы и нефть – для изготовления пластмасс, а не как топливо. (Особая бактерия Сугайгунтунга сама разбивала липкие местные смолы на поддающиеся откачке более легкие фракции и делала это на глубине мили под землей.) Это была самая большая страна в мире, в которой не было ни одного завода по синтезу резины. (Местные плантации были беспощадно очищены от культур двадцатого века и заново засажены выведенным Сугайгунтунгом штаммом, который раз в сезон давал латекса вдвое больше всех прочих.)

Но все это без предупреждения иного, нежели дрожь иглы на бумажной ленте, могло рухнуть под яростью Дедушки Лоа, дремлющего у пролива Шонгао. Он не выходил из себя с самого 1941-го, но рынок вулканчиков благовоний все равно процветал.

– А теперь я хотел бы, – сказал Сугайгунтунг орангутангу, – чтобы ты пошел в комнату с синей дверью. Понял? Синей! И заглянул в каждый ящик стола, пока не найдешь свое изображение. Принеси мне его. И поскорее!

Орангутанг почесался. Он, пожалуй, был не самым привлекательным представителем своего вида. Нежелательный побочный эффект наградил его плешивостью, и живот и часть спины у него были голыми. Но, обдумав инструкции, он послушался и, переваливаясь, побежал к двери.

Самым важным из четырех посетителей доктора Сугайгунтунга и единственным, который сидел, был массивный мужчина в простом серовато-белом костюме, его стриженные ежиком волосы покрывала традиционная черная шапочка. В надежде на скорое одобрение Сугайгунтунг обратился к нему:

– Уверен, вы признаете, что это демонстрирует его способность выполнять голосовые команды, а также распознавать цвета, обычно не воспринимаемые особями его вида, и даже отыскивать свое собственное изображение среди всех прочих. Учитывая сложность проблемы и короткий срок, отведенный на ее решение, это подлинная победа…

Посетитель ходил с короткой тростью. Желая поменять тему разговора, он ударял ею по ботинку. Именно это он сделал сейчас – со звуком, похожим на щелчок кнута. Рефлекторно, совсем как собака Павлова, Сугайгунтунг умолк. Посетитель встал и в пятый или шестой раз обошел лабораторию, особо задержав взгляд на двух картинах в рамках на стене. Тут была и третья, и пятно не поблекшей краски еще выдавало ее прежнее место, но главе лаборатории вскользь дали понять, что даже номинация на Нобелевскую премию в области химии слишком непатриотична, чтобы выставлять ее напоказ. Остались только карта мира и портрет маршала Солукарта, главы Ведомой к Социализму Демократической Республики Ятаканг.

– Вы в последнее время смотрели на это карту? – внезапно спросил посетитель.

Сугайгунтунг кивнул.

Сверкнув, трость превратилась в указку и легонько постучала по прикрывающему карту стеклу.

– Точно нарыв на теле Ятаканга остается эта язва американского империализма, этот памятник их откровенной алчности! Вижу, – кивнул он с чуть большим одобрением, – ваша карта хотя бы не замарана названием Изола.

Карта была доизольской эпози, но Сугайгунтунг решил, что не может поставить это себе в заслугу. Он промолчал,

– И хотя наши друзья и соседи китайцы, – указка сдвинулась к северо-западу, – такие же азиаты, как мы, поистине достойно сожаления, что они столь долго были жертвами европейской идеологии.

Сугайгунтунг выразил живое согласие. Речь гостя несколько отличалась от официальной линии, поскольку масса народонаселения Китая была слишком велика, чтобы оскорблять их страну, но отражала дозволенное мнение внутри партии.

Трость-указка описала продолговатую, похожую на банан петлю, охватившую широко раскинувшиеся острова Ятаканга.

– Вскоре все поймут, – пробормотал посетитель, – что настало время внести поистине азиатский вклад в будущее нашей части планеты. В пределах наших границ у нас двести тридцать миллионов человек с непревзойденным уровнем жизни и образования, непревзойденным уровнем политической просвещенности. Куда подевалась ваша обезьяна? Сугайгунтунг послал ассистента на поиски орангутанга. Он попытался указать, что все экспериментальные предшественники животного убили себя, поэтому одно то, что существо еще живо, уже победа, но посетитель снова хлопнул себя по ботинку тростью. Повисло зловещее молчание, прерванное лишь появлением юноши: ведя обезьяну, он тихонько ее отчитывал.

– Он нашел свое изображение, – объяснил он. – К сожалению, в том же ящике оказалась фотография его любимой самки, и он остался на нее поглядеть.

По физическому состоянию орангутанга – мучительно очевидному из-за проплешины на животе – было ясно, что он прекрасно научился распознавать двумерные изображения, продвинутое умение, которому некоторые группы людей, например, бушменов и бедуинов, приходилось обучать чужеземцам. Но Сугайгунтунг решил, что нет смысла пытаться донести этот факт до посетителя.

Последний фыркнул.

Почему вы работаете с таким малообещающим материалом?

– Я не совсем вас понял, – рискнул возразить Сугайгунтунг.

– Мартышка остается мартышкой, подправили вы ей хромосомы или нет. Почему бы не работать на уровне, где большая часть работы уже проделана за вас?

Сугайгунтунг все еще смотрел недоуменно. Посетитель снова сел.

– Послушайте, доктор! Даже запершись у себя в лаборатории, вы не можете забыть о внешнем мире, правда?

– Я исполняю мой гражданский долг.

– Хорошо, – саркастически одобрил посетитель. – Далее вы поклялись посвятить себя целям нашего народа: возвращению ныне находящихся под пятой американцев островов Зулу в состав нашей страны, на их исторически законное место, упрочению Ятаканга как естественного первопроходца азиатской цивилизации?

– Разумеется. – Сугайгунтунг сцепил перед собой руки.

– И вы никогда не уклонялись от внесения своего вклада в эти цели?

– Думаю, об этом свидетельствует моя работа. – Сугайгунтунг начал поддаваться раздражению, иначе ни за что не подошел бы так близко к похвальбе.

В таком случае вы поддержите предложение, которое я сейчас сделаю, особенно потому что Вождь, – беглый салют в сторону фотографии на стене, – лично выбрал его как наиболее перспективный выход из наших сегодняшних и, разумеется, временных затруднений.

Потом, проиграв спор, Сугайгунтунг обнаружил, что жалеет – и не впервые за последние месяцы, – что традиция благородного ухода к предкам была запрещена как неуместная в государстве двадцать первого века.

КОНТЕКСТ(6)

ВЫХОДИШЬ ТАМ, ГДЕ…

Бениния (Бе-ни-ния): страна в Западной Африке, к северу от Гвинейск. залива, 6330 кв. миль, прибл. нас. (1999) 870 000. Ст-ца Порт-Мей (127. 000). Рыб-во, сельск. х.-во, ремесла.

1883 – 1971 – колония и протекторат брит. кор. С 1971 незав. респ.

Нас-ние: 85% шинка, 10% холаини, 3% иноко, 1% кпала.

Вер-ние: 30% христиан, 30% мусульман, 40% раз. языч. культы.

«… и по сей день остается самым жестоким наследием колониальной эксплуатации. Своей нынешней чрезвычайной перенаселенностью страна обязана притоку беженцев от племенных конфликтов на сопредельных территориях и почти совершенно лишена природных ресурсов и потому неспособна себя обеспечивать. Не раз получая помощь ООН, она была низведена до положения нищего в мировом сообществе, невзирая на гордый отказ президента Обоми от «технического содействия» Китая. Видя перед собой печальную судьбу бывших французских колоний, президент Обоми. возможно, прав с точки зрения видов на будущее, но это будущее пока не наступило, а краткосрочные прогнозы обещают голод и эпидемии… »

(НЕГР. Представитель подгруппы человеческой расы, который происходит (или чьи предки происходили) с части суши, обзываемой (не местным населением) Африкой. Негры стоят выше европеоидов в том, что не изобрели ядерного оружия, автомобиля, христианства, нервно-паралитического газа, концентрационных лагерей, эпидемий милитаризма и мегаполисов.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

– Старик Зэд сидит в своем кресле уже сорок лет, и хотелось бы знать, он так держится за пост потому, что этого хочет, или потому, что просто во всей этой захудалой стране нет никого, кто был бы способен его сменить!

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (5)

СЛУШАЙТЕ-СЛУШАЙТЕ

Из спальни Нормана Виктория вышла в прозрачном белом трико и домашних брюках от «Максис»: короткие, до середины бедра штанины были украшенные сзади оборками, собранными на попке в подпрыгивающую розетку, а спереди состояли из трех слоев тяжелой золотой бахромы на шнурке, натянутом между тазовыми костями. По всей видимости, столько времени у нее ушло не на одевание, а на завершение прически и макияжа. Теперь ее почти белые волосы были уложены и закреплены в модном стиле а-ля антенна, вены прорисованы синим (один остряк окрестил эту моду «терка-контур»), а ногти, соски и контактные линзы хромированы.

Поглядев на мужчин ровно столько, чтобы определить, что они заняты разговором, она удалилась в угол, где стоял ее полиорган. Надев наушники, чтобы не мешать им своими упражнениями, она в который раз начала разучивать простое упражнение с тремя тактами левой рукой и пятью правой.

Всякий раз, когда его спрашивали о чем-то, лежащем за пределами его специальности, Дональд чувствовал себя ужасно неловко, сознавая глубину своего невежества. Однако, когда он суммировал все, что мог вспомнить о Бенинии – про себя удивляясь, почему бы Норману просто не взяться за телефон и не набрать энциклопедическую справочную, – афрам был искренне поражен.

– Спасибо. Ты напомнил мне кое-что важное, о чем я совсем позабыл.

– Откуда вдруг интерес к такой незначительно стране? – копнул поглубже Дональд.

Норман поглядел на Викторию, решил, что за нестройным рокотом органа в наушниках она все равно ничего не услышит, и криво улыбнулся.

– У тебя тайных друзей в «ДжТ» нет?

– Конечно, нет, – с оттенком раздражения ответил Дональд и приготовился встать, чтобы налить себе еще.

Норман едва не взорвался («Ну разумеется, бледнозадые все понимают вкривь и вкось!»), но сдержался.

– Извини, я хотел сказать… – Он с трудом сглотнул. – Я хотел сказать: ты не против, если я поделюсь с тобой кое-чем, о чем, строго говоря, не следовало бы упоминать?

– Обещаю, дальше меня это не пойдет, – заверил его Дональд, снова откидываясь на спинку кресла. К чему это он? Так Норман еще никогда при нем не нервничал: сейчас он даже заламывал руки, будто мог выжать пот, выступивший у него на ладонях.

– Скажи, как по-твоему, зачем бы Старушке ДжТ плюс казначею корпорации и старшему вице-президент по проектам и развитию приглашать на ленч Элайху Мастерса, потом выставлять меня как… как комика кабаре и при этом не обсуждать ничего, повторяю, ничего, кроме банальностей?

Эти слова он произнес с нажимом, ведь они символизировали то, что могло бы быть важным прорывом.

Дональд был поражен, что Норман после столь долгого периода взаимной вежливости – иногда переходящей в ехидство – вдруг ему доверился. Постаравшись скрыть свою реакцию, он покопался в памяти, вспоминая названного человека.

– Элайху Мастерс?.. Ах да! Он был нашим послом на Гаити, так? Потом его послали в Бенинию, и ходили слухи о смещении с должности, намеки на какой-то скандал.

Норман вздохнул.

– Мы, афрамы, чувствительны как ссадина, так? Еще были обвинения в пристрастности и всевозможных зловещих махинация. В слухах о скандале я бы усомнился, поскольку с интересом следил за его карьерой, и все, кого я знаю, превозносили его честность, а что до остального… Ну, трудно себе представить, что его послали гнить в какой-нибудь глуши.

– Думаешь, за его переводом крылась какая-то причина? – предположил Дональд. – Что ж, такое возможно, но… при чем тут твоя корпорация? Правда, мое мнение поверхностное, это ты у нас в состоянии судить.

После короткого промедления Норман сказал:

– Сперва я решил, что это может быть связано с ПРИМА.

– Проектом Разработки Ископаемых Минералов в Атлантическом океане? – Дональд несколько секунд это обдумывал, потом пожал плечами. – Ходят слухи, что ДжТ волосы на себе рвет, что нашла сокровищницу минералов, а разрабатывать залежи ей не по карману… Так вот где собака зарыта?

– В общем и целом, – согласился Норман. – Дело в том, что доставка пригодного к переработке золота с ПРИМА на поверхность стоить будет примерно столько же, сколько его добыча более традиционным способом. Наши инженеры, сколько ни бились, так и не смогли придумать, как удешевить этот метод. Цены на сегодняшнем рынке – на самом нижнем пределе для продукции ПРИМЫ, но конкуренты с радостью урежут свои доходы, лишь бы, сбив цены, оставить в дураках «ДжТ». «ДжТ» придется конкурировать себе в убыток, а ведь так разрабатывать золотую жилу – идиотизм чистой воды, да?

– Ну и какая может быть связь между Бенинией и ПРИМА?

– Никакой, насколько я понимаю. Рынков там нет. Правительство слишком бедно, чтобы покупать даже со скидкой. Иными словами, дело не в «ДжТ», а, по всей видимости, в Государстве.

Дональд потер подбородок.

– Как? Разумеется, ни для кого не секрет, что и Дагомалия и РЕНГ зарятся на Порт-Мей. В потенциале это одна из лучших гаваней Гвинейского залива. В настоящий момент там всего лишь рыболовецкий порт, но если его основательно почистить и обустроить… Гм! Да, пожалуй, Государство может быть заинтересовано в независимости Бенинии.

– Но какой ему от нее прок? Порт-Мей как морская база?

– Там уже есть наша карманная республика Либерия. Можно сказать, в двух шагах. В любом случае Порт-Мей слишком уязвим: хорошо обученная армия могла бы за полдня изолировать город, а еще за двое суток оккупировать всю страну.

– Просто из принципа? Чтобы она не попала в руки соседям-экспансионистам?

Сомневаюсь, что Государство стало бы вмешиваться до такой степени, даже если бы президент Обоми на коленях умолял. Посмотри, что вышло с Изолой? Двадцать лет прошло, а протесты все не утихают, то и дело кто-нибудь на демонстрации выходит, а ведь объединение произошло на основе плебисцита.

У Нормана внезапно отвисла челюсть, точно его вдруг озарило. Дональд подождал, не озвучит ли он посетившую его мысль, а потом рискнул высказать свою догадку.

– Ты спрашиваешь себя, не Мастерс ли это обратился к «ДжТ», а не наоборот?

– Клянусь бородой Пророка! Дональд, ты что, скрытый телепат? Именно об этом я сейчас и думал. Странно было бы, чтобы такой человек, как Мастерс, ушел с дипломатической службы ради мягкого кресла в совете директоров, где больше престижа, чем честной работы. В отставку ему еще рано, к тому же он слишком преуспевает, чтобы его можно было подкупить и таким способом заставить отказаться от выбранной карьеры. И за ленчем тоже не было сказано ничего, позволяющего предположить, что ДжТ пытается перетащить его к себе, – хотя, если уж на то пошло, говорили-то там ни о чем, как я тебе и сказал.

Снова повисло молчание. Мозг Дональда гудел, обрабатывая рассказанное Норманом, и он готов был подождать, пока он продолжит: к чему рисковать случайным замечанием свести разговор на другое. Однако Норман погрузился в рассматривание собственной левой руки, которую поворачивал то тыльной стороной, то ладонью, будто никогда прежде не видел. Если он и намеревался сказать что-то еще, то довольно долго тянул, подбирая слова.

Когда же наконец он как будто собрался заговорить, его опередила Виктория, которая, стянув наушники, повернулась к ним на табурете.

– Норман! У нас есть какие-нибудь планы на вечер? Вздрогнув, Норман поглядел на часы. Потом вскочил с кресла.

– Извини! Я едва вечернюю молитву не пропустил. Сейчас вернусь, Дональд.

– А я ответа не получу? – подстегнула его Виктория.

– Гм? А… Нет, у меня нет настроения. Спроси Дональда.

Так она и сделала, вздернув одну выщипанную бровь. Он помедлил с ответом: не имея в данный момент собственной терки, которую мог бы предложить взамен Норману, он последние две недели редко бывал в обществе Виктории. Но ее безупречное искусственное совершенство вызвало у него только раздражение, напомнив про Гвиневеру Стил и препараты из ее прославленных «Краса-Бутиков».

– Нет, спасибо, – пробормотал он и пошел за выпивкой, за которой собирался встать еще несколько минут назад.

– Тогда ты не против, если я пойду погуляю? – направляясь к двери, обиженно сказала Виктория.

– Гуляй сколько хочешь, – бросил через плечо Норман прежде, чем исчезнуть в своей спальне, где уже был расстелен молитвенный коврик, обращенный к Мекке.

Хлопнула дверь.

Предоставленный самому себе и уже почти жалея, что отклонил предложение Нормана, Дональд принялся расхаживать взад-вперед по просторной гостиной. Окружающее только частично занимало его, из головы не шел нехарактерный для Нормана всплеск.

Вскоре случайные скитания привели его к полиоргану. С тех пор, как Виктория у них поселилась, он ни разу внимательно его не рассматривал. Последней модели инструмент складывался – с сиденьем и всем прочим – до размеров чемодана, к тому же был настолько легким, что Виктория могла поднять его двумя пальцами.

Дональд полюбовался глянцевым, полихромно-переливчатым покрытием: в миллиметровом слое лака свет разлагался на спектральные компоненты, будто материал погрузили в радужные краски. Бездумно поднеся к уху наушник, он нажал наугад несколько клавиш.

Диссонансный рев грозил разорвать барабанную перепонку.

Он отдернул руку, будто инструмент его обжег, и поискал в череде переключателей тот, который уменьшил бы звук. За мгновение до того, как он повернул его, ему пришла в голову тревожная мысль.

При такой громкости Виктория играть не могла. Она бы оглохла. Зачем перед уходом на прогулку она выставила инструмент на максимум?

Без причины иной, нежели та, что его привлекали всегда подобные мелкие нестыковки – по той же причине, если уж на то пошло, почему он так громко роптал на убогость американского образования, что привлек внимание Управления Дилетантов, – он сел за консоль и начал разбираться, как устроен инструмент.

Не прошло и пяти минут, как он обнаружил пружинное реле, активируемое давлением чуть большим, чем обычно прикладывал музыкант, на расположенную на высоте его правого колена педаль контроля вибрато.

Размышляя, что ему теперь делать, он сидел почти неподвижно, пока из спальни не вышел Норман. Как обычно, несколько минут молитвы вернули афраму спокойствие и доброе расположение духа.

– Ты, часом, на этой штуке не играешь, а? – поинтересовался он, словно нисколько не удивился бы, узнав, что с самого появления в этой квартире Дональд скрывал свое музыкальное дарование.

Дональд принял решение. Что-то ведь крылось за небывалым для Нормана порывом довериться своему квартиранту. Еще один мелкий шок может разрушать внутренние барьеры и заставить его совершенно открыться.

– Иди сюда. Думаю тебе лучше это послушать, – сказал он.

Норман недоуменно подчинился и взял протянутые Дональдом наушники.

– Мне их надеть?

– Нет, просто приложи один к уху. А теперь слушай. Дональд нажал единственную клавишу, и раздалась чистая музыкальная нота.

Похоже на…

Подожди-ка.

Дональд с силой нажал на контроль вибрато. Чистая нота бешено задрожала, пока реле не закоротило, и она не начала переходить то на полтона выше, то на полтона ниже своего основного звучания. Еще сильнее…

Музыкальный звук исчез.

Отдаленно, но отчетливо голос Нормана произнес:

– … Именно об этом я сейчас и думал. Странно было бы, чтобы такой человек, как Мастерс, ушел…

Дональд отпустил потайной переключатель, и дрожащий звук вернулся и тянулся, пока он не убрал палец с клавиши.

Несколько долгих секунд Норман стоял как статуя. Потом, начиная с рук, все его тело задрожало. Дрожь била его все более крупная, он покачивался, едва держался на ногах. Наушники Дональд спас из его безвольной руки за минуту до того, Норман их отпустил, а потом сочувственно повел его к креслу.

– Прости, – сказал он, усаживая его. – Но я думал, тебе сразу следует узнать. Принести тебе транк?

Уставившись в никуда расширенными глазами, Норман едва заметно кивнул.

Дональд принес таблетку и стакан воды, чтобы ее запить. Он постоял рядом, пока с прекращением дрожи не стало ясно, что препарат подействовал, потом сказал:

– Ну да ладно… уж конечно, в «ДжТ» тебя обвинять не станут. Там не могут не знать, что любой чувак в твоей должности сразу же становится объектом шпионажа, а на такой хитрый приборчик наткнуться можно только случайно, как я.

– Плевать мне на «ДжТ», – каменно сказал Норман. – «ДжТ» – крутая, сволочная корпорация и сама может за себя, сраную, постоять. Оставь меня в покое, ладно?

Сосредоточенно следя за малейшими движениями Нормана, Дональд осторожно отступил.

– Два таких потрясения за один день…

– Да не лезь ты! – взвился вдруг Норман и вдруг вскочил на ноги. Он успел сделать три длинных шага к двери прежде, чем к Дональду вернулся дар речи.

– Норман, господи помилуй, ты же не собираешься ловить Викторию! Какой смысл…

– Да заткнись же! – бросил через плечо Норман. – Разумеется, я не собираюсь ловить эту паршивую терку. Если она еще хоть раз осмелится тут показаться, я сдам ее за экономический шпионаж. И уж поверь, для меня это будет большим облегчением.

– Тогда куда ты идешь?

Уже на пороге Норман круто развернулся и уставился в лицо Дональду.

– Тебе-то какое дело? Ты бескровный, безликий зомби, У тебя все по полочкам разложено, ты холоднее сжиженного воздуха! Ты не купил право знать, что я делаю… своей дилетантской отстраненностью и бесконечной бледнозадой вежливостью! – Несмотря на действие только что проглоченного транквилизатора, он хватал ртом воздух, словно пробежал марафон. – Но я все равно тебе скажу. Я попытаюсь разыскать Мастерса, чтобы исправить вред, который сегодня причинил. И ушел.

Со временем Дональд обнаружил, что причина боли, какую он чувствует в ладонях, в том, что он с силой вдавливает в кожу ногти. Медленно-медленно он распрямил пальцы.

«Сволочь, гад… какое он имеет право?.. »

Гнев потух точно умирающий огонь и оставил по себе кислое отвращение. Следующую порцию виски Дональд опрокинул залпом, едва почувствовав вкус.

Не мог же Норман так съехать с катушек от одного только предательства Виктории. Должен же он был понимать, что из-за своей неизменной привычки каждый год приводить в квартиру по три-четыре новые терки, причем одного и того же типа, сам себя подставляет. Идя на такое задание, корпоративная терка сильно рискует, но когда объект экономического шпионажа вице-президент «Дженерал Текникс», премию сулят такую, что ни одна не устоит.

«Интересно, какая корпорация ее наняла? »

Но все это пустое, ненужное. Все почему-то вдруг показалось ему ненужным, кроме одной совершенно несообразной детали: в первый раз Норман был на грани того, чтобы довериться своему квартиранту, а вместо этого впал в ярость и понесся на поиски сородича-афрама.

Дональд стоял посреди пустой комнаты и думал, что вокруг него тринадцать миллионов человек, население Большого Нью-Йорка. От этой мысли ему стало страшно, нестерпимо одиноко.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (4)

СЛОВА НЕ МАЛЬЧИКА, НО

Конфиденциально: в подразделениях морской пехоты и военно-морского флота, расквартированных на Изоле, были замечены случаи употребления выражения «маленький красный брат». Офицерам предписано напоминать своим солдатам и матросам, что официально утвержденными эпитетами являются «китаезы», «узкоглазые» и «желтопузые». Употребляющих в речи мягкотелые гражданские термины следует подвергать строгому взысканию».

«Что они не смогли удержать силой, они пытаются отвоевать с помощью своей иностранной валюты! Мы должны изгнать этих паразитов, этих аморальных кровопийц, которые растлевают наших женщин, насмехаются над нашими священными традициями и глумятся над бесценным наследием нашего народа!»

РУКИ ПРОЧЬ!

Всем кораблям: экстренное сообщение. Всем кораблям: экстренное сообщение. Прошедший в четверг ночью шторм разметал мины, которые сейчас дрейфуют на подходах к фарватеру Эг-Морта. Всем кораблям оставаться на местах. Прекращение боевых действий до сигнала от подразделений Общеевропейского Флота».

– Хотелось бы знать, сколько еще наше гребаное правительство собирается терпеть эту ложь?

ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ!

«Наши враги наползают со всех сторон, ожидая, когда мы ослабим бдительность. Но мы не дадим им шанса, которого они так жаждут, шанса наброситься на нас и нас проглотить. Мы будем тверды, наш народ будет очищен от шлаков в горниле самопожертвования».

НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ ПО СУДУ

Всем комитетам партии: ревизионизм и отступничество были замечены в следующих министерствах…

– Ага, но я хочу сказать, пусть даже у него генотип чистый-расчистый, мужик, знающий свой долг перед обществом, просто не заводит в наше время пятерых детей! И плевать, что с почтой он получает «Бюллетень Насе– Лимита»! – что, если это просто прикрытие? Нет, по-моему, он из гадов-правокатоликов. И я хочу, чтобы его от сюда вышвырнули вон!

ЗЛАЯ СОБАКА

«То, что по праву, по закону и исторически принадлежит нам, стонет под пятой иноземного тирана!»

ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ «СПАСИ И СОХРАНИ, ИНК.»

«Сами мы обрели свободу, но этого мало. Мы не будем поистине свободными, пока каждый ныне живущий не сможет честно и открыто сказать о себе того же».

ПРОХОДА НЕТ

«Сами мы обрели свободу, но этого мало. В наших собственных рядах встречаются те, кто превозносит преимущества чуждого образа жизни, который, как мы знаем, дурной, омерзительный и неверный!»

НИГГЕРЫ ЗАСЛОНЯЮТ ОТ ВАС СОЛНЦЕ

– Красные сволочи… Царствие мое не от…

ПОЛНОПРАВНЫЕ ГРАЖДАНЕ – ПРАВАЯ ПОЛОСА, НЕНАТУРАЛИЗИРОВАННЫЕ ИНОСТРАНЦЫ – ЛЕВАЯ ПОЛОСА

«Гиены капитализма…

Англия пребудет

BLANKES NIEBLANKES

«В Кале гастарбайтеры начинают…

Vive la France![18]

ФЛАМАНДСКИЕ ВАЛЛОНЦЫ

Чертовы китаезы…

ЙОРУБА ИБО

Deutschland uber Alles[19]

Проклятые соседи…

Nkosi Sikkelele Afrika[20]

ВАШЕ МОЁ

– Все они безумны, кроме нас с тобой и твоего маленького ге…

МОЁ! МОЁ!! МОЁ!!!

(ПАТРИОТИЗМ. Один известный английский писатель как-то сказал: если бы ему пришлось выбирать, предать свою страну или предать друга, он надеется, что у него хватит порядочности предать свою страну.

Аминь, братья и сестры! Аминь!

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (6)

НА ЧЬЕЙ Я СТОРОНЕ?

В Нью-Йорке Элайху Мастерс предпочитал останавливаться не в отеле и даже не в доме одного из своих многочисленных друзей, хотя знал, что многих его постоянные отказы обижали. Вместо этого он снимал комнату в общежитии Организации Объединенных Наций, и если – как в этот его приезд – оно было настолько переполнено, что для него смогли найти только убогий шкаф-переросток, где кровать поднималась и складывалась к стене, чтобы жилец мог добраться до раковины под ней, сойдет и это.

Он страшился полюбить собственную страну, как сделал это его друг Зэдкиэль Обоми, и боялся, что однажды его с трудом выпестованное, сознательно принятое решение служить человечеству рухнет под гнетом горестного положения его братьев-американцев. Сегодня он опасно близко подошел как раз к этому. Вид моложавого вице-президента в «Дженерал Текникс» бесконечно его расстроил…

Он еще не раскрыл причину, ради чего обратился в «Дженерал Текникс», но не сомневался, что корпорация представит данные на рассмотрение Салманассару и получит вывод, весьма близкий к истине. Слишком многое в его жизни было достоянием гласности: например, его собственное прошение о переводе в Бенинию, когда при нормальном ходе событий ему логичнее всего было бы стать следующим послом в Дели, а после пожать плоды своих трудов и получить настоящую синекуру – в Париже, может быть, или даже в Москве. Какую шумиху тогда подняли из-за его назначения в Бенинию, особенно «Поколение X»…

Он сидел на единственном в комнате стуле, лицом к (хотя и не видя его) плоскому экрану настенного телевизора, на который чудо голографической передачи сигнала проецировало изображение, казавшееся плотным и вещественным, но менявшее перспективу, если зритель перемещался от одного края экрана к другому. На экране недавно шел выпуск СКАНАЛИЗАТОРА, и подробности боев в Тихом океане и актов вандализма, антиправокатолических беспорядков и нападений мокеров вообще довели его даже не до депрессии, а до почти ступора.

В одной безвольной руке он держал книгу, которую порекомендовал ему друг и которая вышла через несколько месяцев после его отъезда в Бенинию. Имя автора он, разумеется, уже слышал, знатоки считали его одним из десятка по-настоящему великих 'vulgarisateurs[21] социологии в духе Пэкарда и Рисмана.

Но автор объявил эту книгу своей лебединой песней и, верный своему обещанию – по словам друга, одолжившего ему этот том, – исчез вскоре после ее публикации. Ходили слухи, будто он покончил с собой. И действительно, его пронизанные отчаянием саркастические определения более всего напомнили Элайху «Разум у последней черты» Уэллса, эту мрачную эпитафию чаяниям человечества, и заставляли предположить, что слухи, возможно, не лгут.

Шевельнувшись, Элайху поглядел на книгу новыми глазами. На обложке была изображена пороховая бочка, к которой тянулась по полу брызжущая искрами огненная дорожка. Без сомнения, картинку выбрал издатель, а не сам Чад Муллиган – он-то сознавал, что живет в двадцать первом веке, и, если бы его известили вовремя, подобного архаизма не допустил бы.

«Понимаете, Муллиган…»

Элайху медленно кивнул. Надо признать, он проникся уважением к автору, как уважал бы врача, который отказывается морочить пациента ложными утешениями. Муллиган, возможно, понял бы мотивы, способные привести восходящую звезду дипкорпуса США не в сверкающие современные кварталы Москвы, а в заросшие грязью трущобы Порт-Мейя. Сам будучи европеоидом, он, возможно, даже понял бы выбор, вставший перед таким человеком: или отказаться от себя ради вопиющих насущных потребностей своего народа, который в этом бравом новом веке по-прежнему в западне и поставляет львиную долью мокеров (хотя сводки новостей благоразумно не упоминают цвет их кожи), львиную долю нарков (хотя большинству из них «мозголом» и «трип-улет» не по карману и они травят себя сваренным на кухне «ягинолом» или грязными ножами соскребают маковый вар со стенок горшков), тех, кто говорит: «Мне не нужно геттоизировать мое будущее, потому что я родился в гетто!», или непреклонно приберегать свою любовь только для друзей, а лояльность – только для всего человечества.

Цвет кожи тут ни при чем, просто человек по имени Элайху Мастерс не мог отождествить себя ни с советом директоров «Дженерал Текникс», ни с алчными боссами в Бамако и Акре, переходящими от лести и прощупывания Бенинии к воплям ярости друг на друга, задуманным для того, чтобы отвлечь собственные народы от межплеменных распрей. Пусть Дагомалия и РЭНГ ведут свои закулисные войны, похваляются перед соперником, кто из них более промышленно развит, более могущественен, более готов броситься на защиту собственной национальной самости. Для него тот факт, что Зэдкиэль Обоми смог найти равновесие между четырьмя языковыми группами, причем представители двух были пришлыми, потомками беженцев от межплеменной резни на сопредельных территориях в двадцатом веке, и заставить их петь хором в обстоятельствах, которые, по всеобщим прогнозам, способны привести к гражданской войне, был огромным завоеванием всей Африки.

«И возможно… всего мира».

В его памяти и сейчас звучало пение, перекрывавшее перестук пестиков в каменных ступах, потому что нет излишков кожи на такую роскошь, как барабаны. Подстраиваясь под их настойчивый ритм, он вдруг заговорил вслух.

– Нет, не потому это, что нам по сердцу жить в трущобах! – воскликнул он и, подчеркивая слова, хлопнул по книге ладонью. – Это потому, что их не научили тому, как мы, народы более искушенные, умеем ненавидеть друг друга!

Еще произнося это, он понял, какую чушь мелет. Люди обманывают себя, утверждая, будто ненависть это то, чему их научили. Ненависть к соперникам, пришлым в их угодьях, к более могущественному самцу или более плодовитой самке заложена в психологической структуре человечества. И все же факт оставался фактом: при всей бедности Бенинии он уловил некое ощущение счастья перед лицом нищеты, какого нигде не встречал прежде.

«Может, это благодаря самому Зэду? Нет, и это тоже ерунда. Даже Иисус, даже Магомет, даже Будда не могли бы на это претендовать. И все же я уверен, что это объективный феномен! Может, когда все приберет «ДжТ» и представит Салманассару факты, суперкомпьютер найдет какое-нибудь объяснение».

Но это было еще нелепее, чистейший образчик логики самооправданий. Единственные факты, какие можно было бы заложить в компьютер, и так всем известны: Бениния – маленькая страна, одолеваемая голодом, управляемая президентом и десятком его талантливых помощников и давно перешагнувшая тот рубеж, когда ее более крупные соседи сдались и объединились в группы по языкам колонизаторов. А на заднем плане громоздились диковинные исторические казусы, как-то: почему арабы-работорговцы, собирая партии невольников для продажи европейцам, начисто игнорировали шинка, почему, невзирая на традиционное отвращение к войне, это племя никогда не было подчинено соседями, почему при британском колониальном правительстве не было создано ни одной революционной партии, почему…

– Какой, черт побери, толк над этим биться? – сказал Элайху, снова обращаясь к стенам комнаты. – Я люблю эту страну, а если разложить любовь на группу факторов, которые сможет проанализировать компьютер, не останется ничего, ради чего стоило бы быть человеком!

КОНТЕКСТ(7)

КОРРИДА

Сцена: кафедральный собор во время утренней службы.

Актерский состав: епископ и паства.

Деталь: пятно на переднем канте кафедры. Нанесено малярной кистью и состоит из боевого отравляющего средства (по формуле схожего с ипритом, но гораздо более действенного) и галлюциногена (номер химиката по каталогу «ДжТ»: AKZ-21205, посредством кипячения в слабом растворе серной кислоты превращается в продукт, окрещенный «Истина или последствия»).

Упреждение: когда епископ, как он это неизменно делает, положит руки на перилах кафедры…

Истина: «Сегодняшняя проповедь – на тему текста из Книги Откровений Иоанна Богослова, глава семнадцать, стих первый. Ар-рх»: «Подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих».

Я нимало не сомневаюсь, что некоторые из вас («о-ох! Что во имя?..») будут несколько шокированы («от чего же так щиплет руки?») моим выбором стиха. Уверяю вас, я сделал это преднамеренно («Может, если просто не обращать внимание, само пройдет?..»), чтобы серьезнейшим образом обратить ваши взоры к истине, на которую некоторые люди, точно такие же верующие христиане, как мы с вами, закрывают глаза. («Адское жжение! »)

А рассмотреть мне хотелось бы – и я надеюсь убедить вас в том, что сделать это настоятельно необходимо, – следующее, и дело тут простое… Поскольку Книга, из которой я взял данный текст, одна из многих, имеющих самое прямое отношение к повседневности нашего бытия и не гнушается некоторыми малоприятными сторонами нашей жизни. Разумеется, она их не одобряет, но и, конечно, не подвергает порицанию как таковые, ведь это простые истины о нас самих, и нужно принять их, если мы собираемся вести жизнь такую, к которой обязывает нас наш христианский долг. («Ага, уже лучше, теперь уже просто тепло, почти как от варежек».)

А так как в природе человека заложена искра Божия, столпы нашей церкви не чураются использовать в нашем учении очень человечные – можно даже сказать, упрощенно человеческие – аналогии.

Еще несколько поколений назад большинство верующих сочли бы аналогию проститутки, которая продает свое тело ради наживы мерзостной. Но постыдным был уже тот факт, что само наше общество порождало подобных людей. Это позор и противоречит христианскому милосердию, заповеданному нам Господом. К счастью, мы научились распознавать всю меру ответственности, которая была возложена на нас, когда мы были созданы в материальных телах, и в том числе – признание того, что факт символического брака между Господом нашим и Его невестой, Церковью, не был случайным, что, коротко говоря, союз между мужем и женой есть выражение любви, выражение любви, иными словами… а… выражение любви («Надеюсь, они не заметят, если я прислонюсь к колонне у меня за спиной! »)

Разумеется, в наше время найти проститутку все труднее и труднее. В дни моей молодости среди собратьев были такие, кто… э… посещал подобных женщин, хотя я считал, что они достойны жалости, поскольку со всей очевидностью не искоренили в себе заложенную во всех нас потребность выражать приязнь, что подразумевается в акте, который служит не только продолжению рода человеческого, но и призван доставлять удовольствие одним лицом другому или другим. («Что я несу? »)

Говоря «другие», я, разумеется, имею в виду тот достойный сожаления факт, что, будучи людьми, мы далеки от совершенства, и для полной реализации этой ниспосланной нам небом способности ублажать своего спутника жизни требуются, как и в любой другой человеческой деятельности, подготовка и практика, прежде чем будет полностью развит ее потенциал, поэтому нередко мы видим, как люди женятся впопыхах, а потом искренне раскаиваются, что выбрали именно этого партнера, который, как выяснилось, совершенно им не подходит и с которым они с сожалением расстаются потому что…

Ну да ладно («Никогда раньше не замечал, насколько потеешь в этом дурацком тяжелом балахоне!»).

Многие люди, как вам прекрасно известно, как раз вот этого не понимают. Я хочу сказать, с самого великого раскола в конце двадцатого века мы принуждены наблюдать тошнотворный спектакль, в котором трусливые мадридские изуверы бомбардируют своих – как они их называют – братьев во Христе бесконечными энцикликами и корридами, и все только потому, что Римская католическая церковь возлюбила краеугольную истину, что в занятии любовью смысла больше, нежели в серийном производстве детей, которых можно спрыснуть святой водой и отправить на небеса, дабы не стихали «аллилуйя», и признала необходимость противозачаточных таблеток. А папа Эглантин все разглагольствует, дескать, нельзя вмешиваться в Божий промысел и нарушать Его заветы, тем самым давая шанс остальным вашим детям вырасти в достатке, чтобы они смогли стать гармоничными личностями, о нет! И удовольствия получать нельзя ни с кем, разве что ради того, чтобы плодиться, будто нас и так недостаточно на планете, будто мы не наступаем друг другу на пятки, не мешаем друг другу на каждом шагу, и наши ближние вырывают кусок хлеба у нас изо рта поскольку они жадные эгоисты и Господи от этого в мусульманство захочешь перейти правда-правда они ведь когда ты умрешь обещают тебе целую череду вечно девственных гурий да и что такое противозачаточные таблетки как не одноразовый эквивалент вечности и податься некуда когда живот у твоей жены вырастет и ночь за ночью будешь лежать один и от подавленного желания не сможешь уснуть а сами знаете через пару часов становится просто больно а треклятые полудурки вроде Августина который вволю позабавился с уличными женщинами пока был парнишкой а потом вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов и всем остальным это запретил думаю у него просто был сифилис и спирохеты попали ему в лимфу от чего развился ППД[22] и если бы не тот факт что они скорее всего импотенты то же можно было бы подумать про папу Эглантина и его банду правых католиков. Почему бы мне не заткнуться и не перестать забивать вам голову этой чушью, когда вы должны были бы забивать кому другому и совсем другим?

Последствия: паства до крайности смущена.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (6)

Я ВЫСТАВЛЕН НА АУКЦИОН

– Мистер Хаус. – Тон совершенно нейтральный. – Да, мы сегодня встречались. Боюсь, вам придется сесть на кровать. Или вы предпочли бы спуститься в общий вестибюль?

– Нет, нет, все в порядке, – в смятении ответил Норман, опускаясь на краешек узкой кровати. Его взгляд беспорядочно перескакивал с предмета на предмет в крохотной комнатке.

– Выпьете что-нибудь? Насколько я помню, вы не употребляете алкоголя, поэтому, может быть, кофе или…

– Спасибо, нет. Хотя я закурил бы, если вы не против.

– А, «бей-голд»! Я сам когда-то предпочитал именно эту марку… Нет, спасибо, я не буду. Бросил. Я прибегал к ним, когда хотел избавиться от ясности в мыслях, и в результате пару раз едва не попал в беду.

Пристрелка. Внезапно Нормана осенило, как объяснить, что у него на душе. С еще не зажженным косяком в руке он сказал:

– Послушайте, мистер Мастерс, давайте я скажу то, ради чего пришел, а потом уйду и больше не буду вам докучать. Главное: я знаю, что за ленчем произвел на вас не слишком благоприятное впечатление, Элайху откинулся на спинку стула, положил правую ногу на левую, свел кончики пальцев и стал ждать.

– Я говорю не о том, ради какого впечатления притащили меня на этот ленч Старушка ДжТ и прочие из ее клики. Ко мне как к личности это отношения не имеет – сплошь цирк с корпоративным имиджем, мол, перед вами просвещенный работодатель, у которого цветной вице-президент, но все это вчерашний день. Крупные компании уже лет пятьдесят – шестьдесят так поступают и все лишь бы задобрить свою нечистую совесть. Я пришел извиниться за то, какое впечатление сам хотел произвести.

Он впервые поглядел Элайху прямо в лицо.

– Скажите откровенно: что вы обо мне думаете?

– Что я о вас думаю? – откликнулся Элайху и печально хмыкнул. – У меня не было шанса составить о вас какое-либо мнение. Если хотите, я скажу, что я подумал о том, как вы били на эффект при знакомстве.

– Именно это я и имел в виду.

– Вы показывали высокопоставленному посетителю, что можете быть еще большей сволочью, чем члены совета директоров «ДжТ».

Возникла пауза. Наконец Элайху уронил руки на колени,

– Что ж, я ответил на ваш вопрос, но, судя по вашему молчанию, пользы вам от этого никакой. Теперь ответьте на мой. Что с вами случилось, когда вас отозвали из-за конфликта в бункере Салманассара?

Норман мучительно сглотнул, его адамово яблоко дернулось.

– Ничего особенного, – пробормотал он.

– Я вам не верю. Вернувшись, вы были на автопилоте. За все время ленча в вас не промелькнуло ни тени индивидуальности, во всем, что вы делали или говорили, просматривался только набор условных рефлексов, отработанных настолько хорошо, что обманули бы любого, кроме, пожалуй, психолога… или дипломата. По одному тому, как человек входит в комнату, я научился видеть разницу между честным переговорщиком и делегатом, которого проинструктировали попугайски повторять официальную позицию правительства. Вы, возможно, в состоянии обмануть белых, на которых работаете, но я поседел, изучая человеческие уловки, поэтому я-то знаю.

Подавшись вперед, он взял левую руку Нормана в свои и кончиками пальцев осторожно надавил между сухожилиями. Норман был слишком ошарашен, чтобы как-то среагировать, потом выдернул руку, словно что-то его ужалило.

– Как вы догадались?

– Не догадался. Когда я был послом на Гаити, один старик в трущобах Порт-о-Пренса – думаю, вы назвали бы его знахарем, – научил меня понимать язык тела. На мгновение мне подумалось, что вы серьезно повредили эту руку, но никаких следов травмы я не обнаружил. Так чья это была рука?

– Моего прапрапрапрадеда.

– В дни рабовладения?

– Да.

– Отрублена?

– Отпилена. За то, что ударил своего хозяина и столкнул его в ручей.

Элайху кивнул.

– Вы, наверное, были совсем маленьким, когда впервые про это узнали.

– Лет шести, думаю.

– Нехорошо рассказывать подобное детям такого возраста.

– Как вы можете так говорить? Именно про это им и надо рассказывать. В шесть лет я был уже достаточно взрослым, чтобы узнать, что парнишка, который в нашем квартале нравился мне больше всех, которого я считал своим лучшим другом, без раздумья присоединился к другим ребятам, которые мне не нравились и которые называли меня грязным ублюдком-ниггером.

– Вы заметили, что теперь не так часто слышишь именно это оскорбление? Наверное, нет. Я замечаю сдвиги в словоупотреблении потому, что помногу лет провожу вне страны, а по возвращении вижу, сколько воды утекло. Сегодня вместо «ублюдок» говорят «паршивец» или «кровосос», имея в виду, надо думать, «больного гемофилией».

– Что? – Норман растерянно тряхнул головой.

– Если смысл моих слов неясен, я скоро к нему вернусь. Как на вас сказалась история о вашем предке?

– В детстве у меня часто болела рука. – Норман показал кисть. – Говорили, это ревматизм. Но это не было ревматизмом. Боли были психосоматические. Мне снились кошмары, в которых одни люди меня держали, а другие отпиливали мне руку. Я просыпался с криком, а мать орала мне из-за стены, чтобы я заткнулся и дал ей поспать.

– Вы не рассказывали ей о кошмарах? Уставившись себе под ноги, Норман покачал головой.

– Наверное, я боялся, что она станет ругать дедушку и запретит ему со мной про это разговаривать.

– А зачем вам было про это с ним разговаривать? Не важно… вам не обязательно все объяснять. Что такого случилось сегодня, что вытащило на свет ту психологическую травму в шестилетнем возрасте?

– Одна божья дщерь попыталась порубить Салманассара топором. Оттяпала кисть нашему технику.

– Понимаю. Ее смогут пришить?

– О да. Но врач сказал, что часть моторных функций, возможно, не восстановится.

– И вы оказались совершенно не готовы к случившемуся?

– Борода Пророка, не готов! Откуда мне было знать, что там не очередная гребаная демонстрация с выкрикиванием лозунгов и размахиванием флагами!

– Почему полиция компании не уладила все до вашего прихода?

– Сплошь бестолочи. Сказали, дескать, не решились стрелять с балкона из страха попасть в Салманассара, а к тому времени, когда они спустились в зал, я с девицей уже справился.

– Итак, вы с ней разобрались. Каким образом? Норман зажмурился, закрыл лицо руками. Когда он за говорил, его голос был едва слышен сквозь пальцы.

– Я однажды видел утечку жидкого гелия из находившегося под давлением шланга. Это навело меня на мысль. Я вытащил один из шлангов… и полил ей руку. Начисто заморозил. Скристаллизовал. По весом топора она обломилась.

– Надо полагать, ее теперь назад не пришьешь?

– Борода Пророка, нет! Она, наверное, тут же испортилась – как размороженное яблоко!

– Вам грозят серьезные последствия? К примеру, вы предстанете перед судом за то, что изувечили посетительницу?

– Разумеется, нет, – вырвалось у него почти презрительно. – «ДжТ» заботится о своих, а учитывая, что герла пыталась сделать с Салманассаром… В этой стране мы всегда больше печемся о праве собственности, чем о правах человека. Кому, как не вам, это знать?

– Ну, если дело не в последствиях, значит, в самом поступке. И какого вы теперь о себе мнения?

Норман уронил руки.

– Вы прошляпили свое призвание, да? – горько сказал он. – Вам надо было бы стать психоаналитиком.

– Мои неврозы – не из тех, какие можно спроецировать на других невротиков. Я кое о чем вас спросил, если я не слишком ошибаюсь, именно об этом вы и пришли поговорить. Так почему бы нам с этим не закончить?

Дрожащей рукой Норман поднес к губам почти забытый косяк. Теперь он запалил его, затянулся и задержал первый пых. Полминуты спустя он сказал:

– Что я чувствую? Какого я о себе мнения? Такое чувство, будто меня поимели. Мне стыдно. Я наконец сравнял счет. Я добыл трофей – я добыл руку Белого Человека. И как же я пришел к тому, что смог ее отрубить? Следуя правилам жизни, установленным Белым Человеком. А они ни к черту не годятся. Потому что какой прок от этой руки моему предку? Он же мертв!

Он снова пыхнул и на сей раз задерживал дым целую минуту.

– Да, пожалуй, мертв, – после недолго размышления согласился Элайху. – А что до сегодняшнего дня. Как по-вашему, его следует оплакивать сегодня?

Норман помотал головой.

– Вот и хорошо. – Элайху вернулся к прежней позе: локти на подлокотниках, кончики пальцев сведены. – Пару минут назад я упомянул кое о чем, что показалось вам притянутым за уши, – о том факте, что сегодня люди не называют друг друга словом «ублюдок», первоначальное значение которого было «незаконнорожденный». Это показательно. Родился ты в браке или вне оного, уже не имеет значения, так же было и для нас в дни рабства, когда наши прабабки и прадеды не женились – они просто размножались. Слово, которое употребляют сейчас в качестве оскорбления, по всей вероятности, означает «больной гемофилией». Это отражает озабоченность нашего общества: рожать детей, имея подобный пагубный ген, сегодня считается отвратительным и асоциальным поступком. Вы понимаете, к чему я?

– Мир меняется, – сказал Норман.

– Вот именно. Вам уже больше не шесть лет. Работодатель не может сделать со своими подчиненными то, что давным-давно сделал Белый Человек с вашим трижды прадедом. Но стал ли мир из-за этих банальностей раем?

– Раем?

– Ну конечно же, нет. Разве в настоящем недостаточно проблем, чтобы терзать себя из-за проблем прошлых?

– Да, но… – Норман беспомощно развел руками. – Вы даже не представляете, в какой тупик меня заманили! Я годами трудился, создавая самого себя теперешнего. Годами, Десятилетиями! Что мне теперь делать?

– Это вам решать.

– Надо же, какой легкий ответ – «Это вам решать»! Вы сами сказали, что годами живете вне страны. Вы не знаете, что представляет собой Белый Человек, даже сегодня, не знаете, как он все время на тебя наседает, раздражает, провоцирует. Вы просто не жили моей жизнью.

– Думаю, это разумное возражение.

– Например… – Невидящими глазами Норман уставился на стену над головой Элайху. – Вы слышали про женщину по имени Гвиневера Стил?

– Полагаю, она создала механический стиль, который сегодня в моде у женщин и от которого они походят скорее на роботов с конвейера, чем на живых существ, рожденных от матери.

– Верно. Она планирует вечеринку. Это будет квинтэссенция всего, о чем я говорил, эдакий склизкий микрокосм в стенах одной квартиры. Стоило бы потащить вас с собой, тогда бы вы…

Он остановился посреди фразы, внезапно ужаснувшись тому, что и кому говорит.

– Мистер Мастерс, прошу меня простить! Я не имею права говорить с вами в таком тоне! – Он вскочил на ноги, чтобы скрыть смущение. – Мне следовало бы самым искренним образом поблагодарить вас за терпение, а я вместо этого вас оскорбляю и…

– Сядьте, – сказал Элайху.

– Что?

– Я сказал, сядьте. Я еще не закончил, и вы тоже. Вы считаете, что вы передо мной в долгу?

– Конечно. Если бы я не смог сегодня с кем-нибудь поговорить, то, наверное, сошел бы с ума.

– Как точно вы выражаете мои чувства, – с тяжеловесной иронией сказал Элайху. – Могу я предположить, что в данный момент вы не слишком озабочены сохранностью секретов корпорации «ДжТ»?

– Я чертовски хорошо знаю, что они не в сохранности.

– Прошу прощения? – Элайху моргнул.

– Личная проблема… А, чего таить? Пару часов назад я узнал, что терка, которая последнее время у меня жила, экономическая шпионка; мой квартирант обнаружил подслушивающее устройство в полиоргане, которой она привезла с собой. – Норман лающе рассмеялся. – Все, что хотите узнать, только спросите… я всегда могу потом сказать, что это она украла тайну.

– Я бы предпочел, чтобы вы сказали мне открыто, если вообще готовы сказать.

– Да, мне не следовало этого говорить. Спрашивайте.

– С какой целью, по мнению людей из «ДжТ», я обратился к вашей корпорации?

– Не знаю. Мне не сообщили.

– Но сами вы догадались?

– Не совсем. Пару часов назад мы говорили об этом с моим квартирантом. Но ни к какому определенному выводу не пришли.

– Что, если бы я сказал, что намереваюсь продать ближайшего друга в рабство Белому Человеку и верю, что делаю это для его же блага? Что тогда?

Рот Нормана открылся, гулы сложились в правильное «О». Он щелкнул пальцами.

– Президента Обоми? – сказал он.

– Вы очень умный человек, мистер Хаус. Ну… и ваш приговор?

– Но что у них такое есть, что могло бы понадобиться «ДжТ»?

– Не «ДжТ» как таковой, скорее Государству.

– Которое не желает получить еще один кризис наподобие Изолы?

– Вы начинаете меня изумлять, и я не шучу. Норману стало не по себе.

– Откровенно говоря, это был один из вариантов, которые мы с моим квартирантом прокручивали. Хотя не услышь я об этом от вас, то не поверил бы.

– Почему? Годовой доход «ДжТ» почти в пятьдесят раз превышает валовой национальный продукт Бенинии; корпорация могла бы купить не одну слаборазвитую страну.

– Да, но, даже принимая во внимание возможности корпорации, коих я не могу оспаривать, факт остается фактом: что такого есть в Бенинии, что могло бы понадобиться «ДжТ»?

– Двадцатилетний проект восстановления страны, который создаст экономически развитый промышленный плацдарм в Западной Африке, опирающийся на лучший порт Гвинейского залива, способный на их условиях и на их собственной территории конкурировать с Дагомалией и РЭНГ. Государство получило данные компьютерного анализа, которые показывают, что вмешательство третьей силы станет единственным фактором, способным предотвратить войну из-за Бенинии, когда мой добрый друг Зэд умрет, а это случится скорее, чем мне хотелось бы думать. Он загоняет себя в могилу.

– И страна будет принадлежать «ДжТ»?

– Страна будет… скажем так, заложена «ДжТ».

– Тогда не делайте этого.

– Но если альтернатива – война?..

– Изнутри, с позиции младшего вице-президента корпорации, скажу, что по сравнении с тем, как способна тебя унизить и лишить самоуважения «ДжТ», война – это еще не самое худшее. Послушайте! – Норман с серьезным лицом подался вперед. – Знаете, во что они меня втянули? Я подписываюсь на выпуски «Бюро генеалогических изысканий», этого придурочного учреждения, которое утверждает, будто на основании генотипа способно отыскать ваших предков. А знаете ли вы, что я не стал платить им, чтобы они отыскали мои африканские корни? Я не смогу сказать, с каких двух тысяч миль вывезли моих черных предков!

– А предположим, это ваш – или мой – кузен отдаст приказ, и на Бенинию двинутся армии! Что ждет страну? Побежденный, отступая, выжжет за собой землю, и не останется ничего, кроме гор щебня и трупов!

Норман вдруг разом остыл и кивнул, пожав плечами.

– Наверное, вы правы. В конце концов, все мы люди.

– Позвольте я расскажу, в чем план. «ДжТ» даст кредит на финансирование проекта, а Государство через подставных лиц – в основном это будут африканские банки – выкупит пятьдесят один процент займа. «ДжТ» будет гарантировать пять процентов годовых на двадцать лет проекта и публиковать оценки роста акций из расчета восемь процентов. Это, кстати, прочно основано на компьютерных расчетах Государства. Когда эти данные будут заложены в Салманассар, они скорее всего подтвердятся. Тогда корпорация наберет преподавательский состав в основном из среды тех, кто в прошлом занимал посты в колониальной администрации, иными словами, привык к условиям жизни в Западной Африке. Первые три года будут посвящены диете, санитарии и строительству. Следующее десятилетие пойдет на обучение: первой ступенью станет обучение грамоте, затем последует программа технического образования, составленная так, чтобы превратить в квалифицированных рабочих восемьдесят процентов населения Бенинии. По вашему лицу видно, вы сомневаетесь, но скажу, что сам я верю в то, что это сработает. В любой другой стране мира не прошло бы, но в Бенинии пройдет. Последние семь лет уйдут на строительство заводов, запуск конвейеров, проведению линий электропередач, выравниванию дорог – иными словами, на создание промышленности и инфрастуктуры, которая сделает Бенинию самой развитой страной на континенте, не исключая даже Южную Африку…

– Да смилуется над нами Аллах, – прошептал Норман. – Но откуда вы возьмете ток, который пойдет по этим проводам?

– Электричество будет поступать от гидростанций на приливных волнах, солнечных батарей и батарей от термальных источников на морском дне. В основном от последних. Перепад температур между поверхностью и морским ложем на этих широтах, по всей видимости, способен обеспечивать энергией страну намного большую, чем Бениния.

Норман помедлил.

– В таком случае, – помолчав, рискнул предположить он, – сырье будет предположительно поступать от ПРИМА?

Тон Элайху потеплел еще больше.

– Как я уже сказал раньше, мистер Хаус, вы меня изумляете. Когда мы сегодня познакомились, ваш… э… имидж был столь безупречен, что совершенно скрыл вашу интуицию. Да, это станет той морковкой, которой мы заманим осла «ДжТ» подписать контракт: перспективой уже созданного рынка, который позволит им получать прибыль с месторождения полезных ископаемых ПРИМА.

– На основании того, что вы мне рассказали, – продолжал Норман, – предполагаю, они за эту мысль ухватились.

– Вы первый в «ДжТ» услышали план хотя бы в общих чертах.

– Пер… Но почему? – Вопрос вырвался у Нормана почти криком.

– Не знаю. – Вид у Элайху внезапно стал усталый. – Наверное, потому что я слишком долго держал это в себе, а вы подвернулись, когда плотину прорвало. Хотите я позвоню мисс Бекфест и скажу, чтобы вести предварительные переговоры в Порт-Мейе послали вас?

– Я… Подождите-ка! Почему вы так уверены, что она согласится, ведь вы еще даже не изложили ей суть проекта?

– Я с ней познакомился, – сказал Элайху. – А я с первого взгляда могу распознать в собеседнике человека, которому захочется приобрести девятьсот тысяч рабов.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (5)

ГРАЖДАНИН БАЦИЛЛА

Si monumentum requiris, circums pice.[23]

Гражданин Бацилла, пора подводить счета.

Теперь, когда счет ваш идет уже на миллиарды,

Теперь, когда хлещете вы из вен вскрытых

В ванны – по трубам —

К Тихому океану.

Чем тебя вспомнят?

Гражданин Бацилла, хотите взглянуть на надгробье?

«Здесь покоится с Богом

Супруг возлюбленной Мэри,

Отец Джима и Джейн»?

Нет – кладбище

На углу Пятой и Оук

Закрыто,

На месте его – многоквартирный дом.

Гражданин Бацилла, хотите вспомнить идеи?

Вас растили в грамоте, в образованье,

Вас обучали быть инициативным,

Но общество высших технологий

Хочет сделать из вас

Статистическую единицу.

А как с плодами трудов, гражданин Бацилла?

Ведь у вас есть и навыки, и таланты —

И ничего необычного в этом нету.

Только вот лента в машине

Химической фрезеровки

До последней молекулы

В диаметре

Будет точной.

Хочешь сына иметь, гражданин Бацилла?

Изволь подать прошение в Департамент

Евгенической обработки,

В приложенье к нему – образец своего генотипа.

Правда, всего скорее тебе откажут —

Но не жалуйся громко,

Могут услышать соседи.

Нет, нет и нет —

Эй, ты, гражданин Бацилла!

Вот, памятник твой стоит —

И стоит гордо.

Машины, что ты загоняешь, шмотки, что рвешь ты,

Пустые консервные банки,

Старая мебель,

Дерьмо, что спускаешь ты

Ежедневно в трубы…[24]

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (7)

ВСЕ ЖИЛЫ ВЫТЯНУТ

До недавнего времени Эрик Эллерман думал, что самое худшее время суток – это промежуток от пробуждения до приезда на работу, когда собираешься с духом перед неизбежным испытанием встречи с коллегами. Но, похоже, больше «худшего времени» уже не было.

Вся жизнь превратилась в сущий ад.

Притулившись за кухонным столом со второй утренней чашкой синтетического кофе – из-за налога на третьего ребенка пришлось распрощаться с надеждой покупать настоящий, – он глядел, как солнце сверкает на крышах теплиц, карабкающихся на дальний склон, выплескивающихся за холм и исчезающих в следующей долине. Над крышами громоздилась гигантская оранжевая вывеска «МНЕ ПОДАВАЙ ТОЛЬКО КАЛИФОРНИЙСКУЮ «ХАПКАСПЕЛОСТЬ», ГОВОРИТ «ЧУВАК, ЧУХАВШИЙ ЧУЙКУ»!

«И сколько еще я смогу жить, круглые сутки видя перед собой работу? »

Из-за хлипкой стены, отделяющей кухню от детской, доносился капризный визг близнецов, предоставленных самим себе, пока Ариадна собирала Пенелопу в школу. Пенелопа тоже плакала. Ну и сколько еще, пока соседи не начнут бить кулаком в стену? Бросив нервный взгляд на часы, он обнаружил, что у него еще есть время допить кофе.

– Арри! Разве ты не можешь их утихомирить? – крикнул он.

– Делаю что могу! – послышался бодрый ответ. – Если бы ты помог мне с Пенни, было бы гораздо быстрее!

И – словно эти слова послужили сигналом – в стену застучали кулаком.

Появилась Ариадна: волосы растрепаны, халат на обвисшем животе распахнут. Перед собой она толкала Пенелопу, так как девочка терла заплаканные глаза и отказывалась смотреть, куда идет.

– Успокаивай, как сумеешь! – бросила Ариадна. – Желаю удачи!

Внезапно Пенни метнулась вперед, выбросив перед собой руки. Одна ручонка задела чашку, которую держал Эрик, и остатки содержимого пролились на подоконник и закапали с него на пол.

– Ах ты маленькая дрянь! – взорвался Эрик и дал ей затрещину.

– Эрик, прекрати! – крикнула Ариадна.

– Только посмотри, что она наделала! Просто чудо, что на одежду мне ничего не попало! – Вскочив на ноги, Эрик увернулся от темно-коричневой жидкости, стекавшей с края складного стола. – А ты заткнись! – добавил он, обращаясь к старшей дочери.

– Ты не имеешь права на нее орать! – не унималась Ариадна.

– Ладно, извини, пожалуйста. Это тебя устраивает? – Эрик схватил пакет с ленчем. – Но, бога ради, пойди и заткни близнецов. Пока никто не постучал в дверь с жалобой и не увидел тебя в таком виде! И сколько раз тебе говорить, не показывайся вне квартиры без нового корсета. Может, это положит конец слухам, какие о тебе ходят.

– Я не могу делать больше, чем уже делаю. Противозачаточные я покупаю в универмаге на углу, чтобы все знали, что я беру, а когда выхожу из дому, то всегда ношу под мышкой «Бюллетень НасеЛимита»…

– Знаю, знаю! Но какой смысл говорить это мне. Попытайся рассказать это нашим гребаным соседям. А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, пойди заткни близнецов!

В дурном настроении Ариадна пошла попытаться, Эрик же схватил за руку старшую дочь.

– Пошли, – пробормотал он, направляясь к входной двери.

«Они практически в лицо мне говорят, что пора развестись. И возможно, они правы. Черт, я уверен, что мне полагалась прибавка за то, сколько я труда убил на разработку «Полного улета», – Господь знает (нет, только бы не оговориться, не произнести этих слов вслух, иначе они убедятся, что я действительно таков, как обо мне судачат), как она мне нужна, и, может, я ее получил бы, если бы не их подозрения насчет Арри… »

Потянув на себя дверь, он вытолкнул Пенелопу в коридор и только тогда увидел, что было под табличкой с номером его квартиры. К обивке двери была приклеена скотчем крест-накрест топорная мексиканская пластмассовая фигурка, статуэтка Девы Марии, какую за доллар можно купить в местном магазине игрушек. В приоткрытый рот куклы была заткнула таблетка противозачаточного.

Ниже кто-то поспешно вывел: «Что подошло ей, должно подойти и вам! »

– Куколка! – воскликнула Пенелопа, забыв о своем решении плакать до изнеможения. – Можно оставить ее себе?

– Нельзя! – взревел Эрик. Сорвав куклу, он топтал ее ногами, пока она не превратилась в кучку цветных осколков, потом тыльной стороной ладони растер нацарапанные мелом буквы, чтобы они стали неразборчивыми. Пенелопа заскулила снова.

В дальнем конце коридора раздался громкий визгливый смешок – судя по голосу, мальчишка лет десяти – двенадцати. Эрик круто повернулся, но успел углядеть только исчезающую ногу в кроссовке.

«Опять мальчишка Гасденов. Маленький паршивец!»

Но какой смысл кого-то обвинять? Пыжащемуся от сознания того, что у него никогда не будет больше одного ребенка, набившему руку в мелких интригах так, что его трижды выбирали старостой квартала, Деннису Гасдену даже не понадобится отрицать вину своего сына.

«Но что я мог поделать, если наш второй отпрыск оказался близнецами? Разве я запланировал, чтобы все трое кровососов родились девочками? Определение пола стоит кучу денег! И вообще в этом нет ничего противозаконного: у нас обоих чистый генотип, никакого диабета, никакой гемофилии, ничего!»

Ну да, законом не возбраняется. Но кому, черт побери, есть до этого дело? Не было бы – да и не могло бы быть – вообще никакого евгенического законодательства, если бы общественное мнение само не решило, что иметь трех и более детей нечестно по отношению к другим людям. Для страны с четырехмиллионным населением, где каждого воспитали на мечте об открытых просторах, где человек волен делать что вздумается, это было вполне логично.

«Мы больше не можем тут жить».

Но… куда податься? Они на грани разорения – спасибо государственному налогу на семьи с более чем двумя детьми. Стоимость проезда до работы из любого другого города в Калифорнии была бы непомерно высока, а ведь даже если они отдадут одну из близняшек на усыновление, им придется переехать очень далеко, чтобы сбежать от своей репутации. Впрочем, они могли бы улизнуть от налога, перебравшись через границу в Неваду, но именно потому, что этот диссидентский штат отказался устанавливать налог на детей и ввел минимум евгенического законодательства, цены на жилье там вдвое, а то и втрое выше, чем в Калифорнии.

«Хотя… так ли уж стоит цепляться за эту работу?»

Просто чудо, что в лифте на первый этаж они с Пенелопой ехали одни. Во время короткого спуска он поиграл с мыслью бросить работу и пришел к тому же выводу, что и всегда: если он не переедет очень далеко, не разведется с Арри (чрезмерная плодовитость могла служить поводом для развода в суде Невады, хотя Калифорния и остальные штаты пока на такое не решались) и оборвет все связи с семьей, у него не будет ни малейшего шанса получить должность, сравнимую с нынешней.

И опять же лучше всего он разбирается в генетической селекции и выведении новых штаммов марихуаны; это самый большой его капитал. А «Калифорнийская ХапкаСелость» без труда может в судебном порядке, по Акту об экономической тайне, запретить ему работать, чтобы он не переметнулся к конкурентам.

«Замкнутый круг».

Двери лифта открылись, и он повел, как всегда, протестующую Пенелопу по длинному коридору к школе квартала. Подавив угрызения совести – нехорошо бросать девочку на милость сверстников – обычным правдоподобным рассуждением, мол, ей нужно научиться плавать, иначе она утонет, он быстрым шагом направился к остановке скоропоезда.

Хотя бы четверка чудо-мальчиков, которая в последнее время его преследовала, позавчера и вчера не показывалась. Может, им наскучило. Может, их интересовал не он лично.

Пропустив свой билет через автоматический турникет на входе, он прошел на платформу ждать гудящего монорельсового вагона.

Вот тут-то они и были – все четверо стояли, прислонясь к колонне.

В это утро платформа была переполнена еще больше обычного. А значит, поезда идут не по расписанию – наверное, снова саботаж на линии. Система скоропроезда была главной мишенью пропекинских «партизан»: даже самое бдительное патрулирование бессильно против такой тактики, как бросание на рельсы бутылок, содержащих невинный с виду слабоалкогольный коктейль, на самом деле приправленный колонией саботажных бактерий, способных превратить сталь и бетон в хрупкий коралловый риф. Обычно Эрика, как и всех остальных, это приводило в ярость, но сегодня толпа раздраженных пассажиров позволяла надеяться, что удастся скрыться от глаз чудо-мальчиков.

Он стал бочком пробираться к дальнему концу платформы, стараясь держаться так, чтобы между ним и четверкой парней в блестящих крокодиловках было как можно больше тел. Поначалу ему показалось, что трюк удался. А потом, когда наконец подъехал вагон, он почувствовал, как его толкнули в спину, и, оглянувшись, увидел, что обидчики до него добрались и теперь зажали по двое с обеих сторон.

С неискренней улыбкой вожак кивнул ему проходить первым, и он, содрогнувшись, подчинился.

Разумеется, вагон был переполнен. Пришлось стоять. Только те счастливцы, кто входил на первой станции, могли наслаждаться поездкой сидя. Но из-за шума можно было вести приватную беседу – если, конечно, говорящий придвигался к уху слушающего, и именно за это и взялись чудо-парни.

– Ты Эрик Эллерман, – сказал один из них, и со словами на щеку Эрика упали несколько брызг слюны.

– Ты работаешь в «ХапкаСпелости».

– Ты живешь в квартире 2704, вон в том блоке.

– Ты женат на телке по имени Ариадна.

– И боевиков у тебя слишком много, верно? «Боевики»? Охваченный ужасом ум Эрика отказывался переваривать это выражение, но наконец Эрик все же сообразил: это исковерканное шумом «бэбиков». Иными словами, «детей».

– Я Жер Лукас.

– Много кто может рассказать тебе о Жере. Люди, которые научились делать, как он просит, и горя не знали, – сказали с другой стороны.

– А это мой запаска Цинк. Он крутой чувак. Он зло.

– Поэтому слушай внимательно, милый Эрик. Ты нам кое-что достанешь.

– А если нет, уж мы позаботимся, чтобы все твою подноготную узнали.

– Например, что у тебя есть и другие щенки. В твоем родном городе, в Пасифик-Палисадес. От другой терки.

– И что на самом деле у тебя их не трое, а пятеро… или шестеро.

– Ох как тебя будут за это любить. Просто обожать!

– А еще всем будет приятно узнать, что ты тайком ходишь на мессу к правым католикам, правда?

– И что у тебя особая индульгенция от папы Энглантина в Мадриде на покупку «Бюллетеня НасеЛимита»…

– И вообще у тебя не такой чистый генотип, как ты всем раструбил, но один законспирированный правый католик в комитете по евгенике за взятку изменил твои данные…

– И когда вырастут, твои щенки скорее всего будут шизофрениками…

– Или их щенки ими станут…

– Чего вам надо! – выдавил Эрик. – Оставьте меня в покое… Оставьте меня в покое!

– Ну конечно, конечно, – умиротворяюще сказал Жер. – Будешь следовать нашей программе, и мы оставим тебя в покое, честно-пречестно. Но… э… ты работаешь в «ХапкаСпелости», а у «ХапкаСпелости» есть кое-что, что нам нужно.

– Штамм «Полный улет», – сказал из-за другого его плеча Цинк.

– Один крохотный пакетик с семенами, – сказал Жер. – Всего на корабль. И все.

– Но… но это же нелепо!

– Ну же… – примирительно. – Чего тут нелепого?

– Но она не растет напрямую из семян! И на всех стадиях роста ей нужны особые химикаты… и, Господи помилуй, ее нельзя посадить в ящик за окном!

– А ведь Бог твой дружок, правда? Ты то и дело снабжаешь его новыми рекрутами для небесного хора. Ты плодишься, как он вам заповедал, а, правый католик?

– Придержи язык, Цинк. Из чего же ее выращивают? Из черенков?

– Д-да.

– Черенки подойдут. Платить три с половиной бакса за пачку из десяти косяков – это уж слишком. Но надо при знать, славная трава. Так вот, милый, программа такова: один кисет плодоносящих черенков… и не забудь дать нам инструкции, как ее выращивать. А мы расщедримся и сохраним твою тайну. Насчет твоих щенков в Пасифик-Палисадес.

Монорельсовый замедлялся перед следующей остановкой.

– Но это невозможно! – в отчаянии сказал Эрик. – Служба безопасности… охранники глаз с нее не спускают!

– Кого еще к ней подпустят, как не генетиков, которые ее вывели? – ответил Жер, и четверка чудо-мальчиков двинулась к двери, остальные пассажиры, боязливо рассматривавшие жутковатые «крокодиловки» банды, расступились.

– Подождите! Не могу же я…

Но двери открылись, и четверка растворилась в мельтешении тел на платформе.

КОНТЕКСТ (8)

ИЗОЛЯЦИЯ

«На поверку человечеству как биологическому виду идеализм подходит как корове седло. Наилучшее тому доказательство – неспособность ни одной из сторон, увязших в неразрешимом конфликте на Тихом океане, воплотить поставленные цели, а ведь идеалы и той, и другой сформулированы так просто, понятно и привлекательно, что беспристрастный наблюдатель не может не удивляться, почему за декларациями намерений не последовало – с непреложностью рассвета по окончании ночи – перехода к последовательным действиям.

«Отдайте богатства тем, кто их создал!» Вот идеал, способный отправить в крестовый поход всех, кто понимает его как экспроприацию собственности у землевладельцев, раздачу земли, чтобы каждая семья могла получать разумное пропитание, и отказ от выплаты долгов кредиторам, дававшим под грабительские проценты. Отталкиваясь от этого, китайцы ринулись вперед – только вот сами себя перехитрили, замахнувшись на слишком многое. Они утратили способность различать между злом, на которое ополчились, и влиятельными традициями, которые – буквально – лежали в основе образа жизни тех людей, которых они надеялись привлечь под свое знамя. Вскоре они попали в ту же яму, что и их соперники, которые десятилетиями игнорировали тот простой очевидный факт, что для умирающего с голоду «свобода» подразумевает миску риса или – если воображение у него богатое – здорового быка, который тащил бы его плуг, и ровным счетом никакого отношения не имеет к голосованию за депутата от той или иной партии.

Аналогично солдаты царской армии во время Первой мировой войны дезертировали en masse[25] не под влиянием большевиков, а потому что им надоело воевать и они хотели работать на своих фермах, к тому же до этих рьяных поборников красного знамени дошло, что, пока они умирали за границей, дома разваливалось то, что они желали охранять. Поэтому они все побросали. Китай, как до него Россия, обнаружил, что окружен целым роем наследников мантии покойного маршала Тито, причем немало таких нашлось на территории самого Китая.

Однако к тому времени вследствие неумелости, расовых предрассудков против белых, ведения правых войн неправедными средствами и скверной организации дела оппозиции (или если хотите «нашей стороны», хотя у меня язык не поворачивается назвать эту кучку неумех «нашей стороной») были настолько плохи, что одномоментный захват значительной территории только восстановил приблизительное равновесие в этом противостоянии, которое и по продолжительности, и по безрезультатности вполне способно переплюнуть Столетнюю войну, а вовсе не склонил чашу весов в ее пользу.

Мы не можем даже со всей честностью утверждать, что этот захват стал плодом предвидения и планирования: подвернулась возможность что-то присвоить, мы это присвоили. Не верьте тем, кто пытается утверждать, будто существование Изолы доказывает превосходство западной системы. Китайцы просто не смогли бы подмять ее под себя. Не было никаких проявлений недовольства, которые они могли бы использовать. Как разжечь ненависть к далеким, жирующим в столице землевладельцам и взяточникам, если амбиции простых людей не простираются дальше того, чтобы выбиться в первые или занять соответствующий пост, чтобы оказаться на положении вторых?

Жизнь на Филиппинах стала невыносимой задолго до гражданской войны 1980-х годов. Сложившаяся ситуация (которую некоторые ошибочно называют победой анархии, но которая, как скажет вам любой пристойный словарь, таковой не являлась, а представляла собой всего лишь распоясавшееся свободное предпринимательство) привела страну на грань окончательного развала. Среднегодовое число нераскрытых преступлений достигло тридцати тысяч при населении менее чем в пятьдесят миллионов. С точки зрения жителей архипелага Сулу, где совершалась большая их часть, преступление, из-за которого они восстали и за которое в конечном итоге застрелили президента Сайяха, заключалось в том, что он попытался ограничить их традиционное право резать и воровать. Это было непростительно.

Среди столь превозносимого большинства в восемьдесят восемь процентов голосов на референдуме за вход в состав США, несомненно, были и те, кто уповал, что правительство и полиция Большого брата в Вашингтоне гарантируют им более спокойную жизнь, избавив от необходимости закрывать окна пуленепробиваемыми ставнями и рыть в саду окопы. Однако много больше было таких, кто рассчитывал, что посулы Большого брата (права полноправного штата и миллиард долларов экономической помощи) станут тем сладким пирогом, от которого они смогут отхватить жирный кусок.

Ну и чьи же мечты сбылись? Ты, верно, шутишь, дорогой читатель. Хваленый миллиардный бюджет на восстановление до карманов туземцев не дошел. Его потратили на строительство дорог и аэродром, на оснащение портов и военных баз. И хотя орудовавшим до того безнаказно контрабандистам и спекулянтам бесспорно перекрыли кислород, чтобы избавиться от них, новые хозяева ввели военное положение, которое с 1991 года так и не отменили!

Окрещенный Изолой на том основании, что Монтана была гористой местностью, а новое приобретение – изолированной островной территорией, Последний штат попал из огня да в полымя. Американцам, однако, на тот момент отчаянно требовалось построить военные базы как можно ближе к азиатскому побережью, поэтому Большой брат был более или менее доволен.

Когда же китайцы попытались нанести контрудар, обхаживая Ятаканг, их ждало разочарование. Ятакангцы – потомки народа, некогда доминировавшего в Юго-Восточной Азии, и твердо держатся традиционного милитаристского афоризма: задумывая альянс, первым делом надо готовиться к тому дню, когда союзник ударит тебя в спину. То, что они азиаты, – еще не означает, что они готовы пустить к себе своих желтых братьев. Не следует предполагать (как это сделал ряд известных мне пустоголовых в Вашингтоне) и того, что, стукнув головой в пол по-пекински, они решили стать второй Изолой. К чему? В Ятаканге все замечательно: это одна из великих мировых держав, к тому же, по азиатским меркам, страна сказочно богатая и, судя по нынешнему положению дел, может до Судного дня развлекаться, стравливая Пекин и Вашингтон.

До Судного дня? Ну, это, пожалуй, небольшое преувеличение. Есть одно светлое пятно в общей мрачной картине, известной как зона Тихоокеанского конфликта. По моим расчетам, к 2500 году или около того мы перебьем всех до последнего представителей нашего вида, настолько безмозглых, чтобы участвовать в таком бесполезном времяпрепровождении, как война «идеалов», и – если повезет – генов от них не останется, поскольку их, как правило, будут убивать в возрасте, по меркам нашего общества, слишком раннем для того, чтобы брать на себя ответственность за деторождение. А после ради разнообразия мы, возможно, поживем в покое и мире».

«Лучше? Чем что?» Чада С. Муллигана

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (7)

ОРУЖИЕ И БЕЗДЕЛЬЕ

В опустевшей, казавшейся теперь неприкаянной квартире Дональд места себе не находил. Он почти порадовался бы возвращению Виктории и необходимости вести себя как ни в чем не бывало, пока Норман не «запрограммирует» власти, чтобы ее арестовали.

Он набрал телефонный код, чтобы из кухни квартала принесли обед, но между заказом и появлением судков его аппетит как будто разъела апатия. Он поставил пластинку, которую недавно купил, и сел смотреть на подстроенную под музыку игру красок на экране. Композиция только-только началась, а он уже снова вскочил и принялся бесцельно бродить по гостиной. Ни на одном канале телевизора не нашлось программы, которая бы его заинтересовала. Пару дней назад один знакомый уговорил его купить полиформ-набор. Подняв крышку, он подумал было, не начать ли лепить копию роденовского «Поцелуя», но убрал руку и дал крышке Упасть снова.

Злясь, на самого себя, он уставился в окно. В эти вечерние часы коллаж Манхэттена сиял ярче всего – пещера Аладдина в многоцветных огнях, великолепных и зрелищных, как звезды в центре галактики.

«Вон там – миллионы людей… Точно смотришь в небо и спрашиваешь себя, которое из этих солнц светит таким, как мы. Господи, когда я в последний раз смотрел в ночное небо? Неожиданный вопрос его потряс. В последние годы огромное число людей вообще не выходят из дома по вечерам, разве только по определенному делу, а тогда вызывают к подъезду такси и на открытом пространстве проводят не дольше, чем требуется, чтобы пересечь тротуар. Бродить по вечерним улицам города не обязательно опасно: сотни тысяч, которые еще продолжают по ним гулять, достаточное тому доказательство. На четыреста миллионов жителей города приходилось по два-три мокера в день, и все равно многие вели себя так, будто и за угол нельзя завернуть, чтобы на тебя не напали. Разумеется, в мегаполисе не обойтись без потасовок, ограблений, войн между бандами.

Но ведь может же и нормальный человек пойти по своим нормальным делам, правда?

Привычка укоренилась в сознании Дональда незаметно, из легкой дымки незаметно сгущается непроглядный туман.

Он перестал выходить после шести или семи вечера без дела лишь бы не сидеть дома. По выходным обычно бывали вечеринки; а в промежутках иногда заходили друзья

Нормана или их обоих приглашали к кому-нибудь на обед концерт, или на хэппенинг. В приезжающем за ними такси сидел за бронированным стеклом водитель, дверцы машины открывались только нажатием кнопки на приборной доске, а возле аккуратного сопла кондиционера было прикреплено уведомление, предупреждающее, что цилиндры с усыпляющим газом одобрены муниципальным комитетом по лицензиям. При всей своей обтекаемости и тихом ходе на батареях такси напоминало танк, что только усиливало ощущение, будто выезжаешь на поле битвы. «Что я теперь знаю о своих собратьях-людях?» Он почувствовал, как на него снова накатывает паника, которую он испытал, выйдя из библиотеки, и ему отчаянно захотелось поговорить с кем-нибудь, чтобы доказать, что в мире действительно существуют другие реальные люди, а не просто марионетки на невидимых нитках. Он подошел к телефону. Но говорить, обращаясь к изображению на экране, мало. Ему хотелось видеть и слышать незнакомых людей, убедиться, что они не фантомы его сознания.

Тяжело дыша, он добрался до двери квартиры, но остановился на пороге и вернулся в спальню, где открыл нижний ящик стенного шкафа. Под стопкой одноразовых бумажных рубашек он нашел что искал: газовый баллончик, заправляемый картриджами газовый пистолет с эмблемой «ДжТ» по лицензии «Джапаниз Индарстриз Токио» и «каратан-ду».

Он задумался, не надеть ли ее, с любопытством повертел в руках: с того дня, как купил, он ни разу толком на нее не взглянул. По сути, это была митенка из чувствительного к столкновению пластика толщиной, наверное, в четверть дюйма. При сжатии, щипке, растяжении или на руке пластик сохранял гибкость и мягкость хорошей кожи, а при соударении с твердой поверхностью магически менялся: внутренний слой оставался мягким и выполнял роль прокладки, а вот внешний становился твердым, как металл.

Натянув «каратан-ду», Дональд с разворота ударил рукой в стену. Раздался глухой «ух», мускулы руки и плеча заныли, но перчатка повела себя как и следовало. Прошло несколько секунд, прежде чем, преодолевая сопротивление расслабляющегося пластика, он смог разжать кулак.

В коробке, в которой он ее купил и хранил, была еще брошюра с рисунками различных способов использования «каратан-ду»: топорный (как сделал он только что) удар сжатым кулаком или более изящный – ребром ладони и кончиками чуть согнутых пальцев. Дональд с нервическим вниманием прочел весь текст, как вдруг ему пришло в голову, что он ведет себя в точности так, как не желает себя вести, – исходя из предпосылки, что отправляется с заданием на вражескую территорию. Стащив «каратан-ду», он сунул ее в карман вмести с баллончиком.

«Если бы зазвонил телефон и Полковник с экрана объявил бы, что меня активируют, приказал бы немедленно явиться в штаб с рапортом – вот как бы я себя чувствовал. Господи, только не это. Потому что если от одной только мысли выйти вечером из дому я стал параноиком, то если меня активируют, я просто рехнусь».

С нервозным тщанием заперев дверь, он направился к лифтам.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (6)

ВИДЕЛИ НА УЛИЦАХ

Не вижу небес, но верю в ад…

Живу в Нью-Йорке и знаю его насквозь

Когда небо закрыли Фуллеровым куполом

Господь все бросил и ушел домой

ТОЛЬКО В ОДИН KOHEЦ, НА СЕВЕР

Ну вот, вышвырнул только что пассажира. Подумать только, паршивец наставил на меня тазер, пришлось полить газом гада. Нарк, разумеется, кто же еще. Сразу его раскусил, но, черт, если бы я проезжал мимо каждого нарка, кого увижу, то где вообще взять пассажира после семи папа-мама?.. Ну так вот: я сейчас отключу рацию, пока не отбрехаюсь от дурацкого ябеды.

ПОДЗЕМНЫЙ ПЕРЕХОД

Сдаются комнаты, $3 час. – Слышал новый про Терезу?

ТОЛЬКО В ОДИН КОНЕЦ, НА ЗАПАД

Лицензированный попрошайка, муниципалитет Большого Нью-Йорка. Малдун Бернард А. № РН2 428 266.

ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ

– Ну, я и сказал ему, слушай, папаша, сказал, не знаю, как ты, а я свой «двадцать первый отпраздновал». Я с твоей дочкой, говорю ему, как со шлюхой не обращался, поскольку никогда не встречал трехнутую шлюху, они ведь устарели, как твоя затея со свадьбой под дулом обреза. Да ладно тебе, говорю ему, разве по-моему не лучше того, что она там затевает со своей сбрендившей дешевкой-мачехой. Тут он почесал репу. Прям топливо слило из его бака, голову даю!

ТОЛЬКО В ОДИН KOHEЦ, НА ЮГ

Меню $8. 50, $12. 50, $17. 50

– Мистер и миссис Повсюду вчера гуляли по Таймс– сквер… будет многолюдно.

ДЕРЖИТЕСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ

Показ каждую ночь – и ведь мы ПОКАЗЫВАЕМ!

ТОЛЬКО В ОДИН КОНЕЦ, НА ВОСТОК

– Ну… э… я этот квартал лучше других знаю. Хотите окажу вам небольшую услугу? Сейчас у меня «ягинола» малость больше, чем я сам могу употребить, и…

ЖДИТЕ

Публичные лекции ежедневно, демонстрации по средам и пятницам. Аупариштака, Сангхатака, Гауютика и т. д. Обучают эксперты. Записывайтесь в любое время. Мемориальный фонд миссис Грунди (пусть собаки глодают ее кости).

Они заложили в Салманассар формулу гормонального препарата, понимаешь, и…

ИДИТЕ

Колоссальные, невероятные, невозможные скидки! Универмаг с миллионом чудес! Освидетельствование посетителей на наличные или кредит.

НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ

Внимание-внимание: получено сообщение о таксисте-мошеннике, разъезжающем в нижнем Ист-Сайде. Поливает газом и избивает пассажиров. Останавливать и проверять все такси в округе Шестой стрит – авеню В.

НЕ ПЛЕВАТЬ

Сдается офисное помещение. Возможно переоборудование под жилое на средства съемщика.

– Лучше этой новой приставки домомонтажа я в жизни не видела.

СОБАКИ, ГАДЯШИЕ НА ТРОТУАРЕ, БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ

Психометрист и ясновидец направит и укрепит духом неуверенных в завтрашнем дне.

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ КАРМАННИКОВ

– Точно вселенная – это яма, сечешь? А меня размазало по стенкам, сечешь? А иногда это как комната, выверну тая наизнанку, а я – точки на шести сторонах игральной кости. Или еще… А, чего с таким придурком разговаривать?

К СКОРОПОЕЗДАМ

Постановление муниципалитета № 1214\2001. Лицам без постоянного места жительства зарегистрироваться в ближайшем полицейском участке и получить разрешение на спанье на скамейке.

– Тебя волочет быстрее и дальше, чем могут забраться Повсюду!

ГИГИЕНИЧЕСКИЕ УБОРНЫЕ

Косяки Кыся – Н. – Й. Марки $3 за 10, марки из других штатов $5, $6

ТОПЧИТЕ ТАРАКАНОВ! ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОЖАРОВ!

– Эй, чувак! Сваливаем… в соседнем квартале патрульная машина!

ТОКСИЧНЫЕ ОТХОДЫ В НЕГЕРМЕТИЧНЫЕ КОНТЕЙНЕРЫ НЕ КЛАСТЬ

Что нам делать с нашим прекрасным городом?

Опасным и грязным, вонючим и грёбаным городом?

Если ты друг Нью-Йорку, если ты брат Нью-Йорку –

Возьми кувалду и на части его разнеси.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (8)

ВЕТРЫ ВРАЖДЕБНЫЕ

«Догадайся я, что до этого дойдет, – с яростью говорил себе Джерри Линдт, – то, наверное, увильнул бы… »

Атмосфера в квартире напоминала похоронное бюро – сплошь приглушенные голоса и хождение вокруг да около, будто бланк с казенными фразами на столике у его кровати был симптомом неизлечимой болезни.

А была-то это всего лишь повестка, какие каждый день рассылали тысячами, иными словами, нечто вполне ординарное. И, разумеется, не неизбежное: от призыва можно было увильнуть десятками способов, как легальных, так и нет. Законные пути для Джерри были закрыты: девятнадцать лет, вполне хорош собой – с белокурыми вьющимися волосами и голубыми глазами – и в отличной физической форме. И хотя про альтернативные методы ему было известно все, невозможно ведь дожить до девятнадцати лет и про них не знать, они пугали гораздо больше, чем перспектива встретиться с маленькими красными братьями.

Парни из его квартала, которых он знал с тех пор, как научился говорить, с радостью за них хватались: обливались Духами и тискали друг друга в общественных местах, чтобы Доказать свой гомосексуализм (хотя этот трюк был связан с Некоторым риском: тебя все равно могли призвать, а как только попадешь под устав, отправить на принудительную терапию), или шли грабить ближайший магазин и совершали при этом максимум глупостей, лишь бы заполучить судимость с желанной припиской: «антиобщественное поведение», или раскладывали прокитайские листовки там, где их неминуемо увидело бы начальство школы или колледжа, или калечили себя, или даже – и это ужасало Джерри больше всего – садились на тяжелые наркотики, предпочитая попасть в клинику, но не под присягу.

Поэтому с завтрашнего дня, знакомьтесь, рядовой Линдт.

Он оглядел комнату. Он жил в ней с раннего детства и привык к этому узкому пеналу: половинке исходной комнаты, которую поделили, когда родилась его сестра. Но теперь он был шести футов росту и, раскинув руки, доставал от стены до стены и уже предвидел, что, возвращаясь домой в увольнение, будет злиться, что она такая тесная.

Сейчас она была захламлена больше, чем когда-либо, потому что он собирал вещи – согласно инструкции в повестке: «призывнику следует иметь при себе… »

Но со сборами и укладкой уже покончено, а вечер только-только начался. Он прислушался к шумам вокруг и различил три совершенно разных типа шагов – отца, матери и сестры, – которые расхаживали, убирая со стола посуду после ужина, расставляя по местам мебель.

«Невыносимо думать, что весь вечер придется провести с ними. Это плохо? Неестественно для сына? Но сестренка смотрит на меня круглыми печальными глазами, словно мерку для гроба снимает, потому что думает, будто ее новый чувак Джейми сам Господь бог, а он сказал, что только человек с суицидальными наклонностями откажется увиливать от призыва, ма так храбро сдерживает слезы, что самому хочется разреветься… а па… ну, если он еще раз мне скажет: «Сын, я тобой горжусь!», боюсь, я сломаю ему шею… »

Сделав глубокий вдох, он приготовился принять бой.

– Ты куда? Неужели ты не проведешь последний вечер дома?

«Последний вечер. Приговоренный плотно поужинал».

– Погуляю немного по округе, попрощаюсь кое с кем. Я недолго.

«Выбрался. И в половину такого труда не стоило, как рассчитывал».

Он испытал такое облегчение, что, только выйдя из здания, сообразил, что понятия не имеет, куда направляется. Остановившись как вкопанный, он огляделся по сторонам, смакуя солоноватую свежесть ночного ветерка, обещавшего разогнать затянувшую небо облачную дымку.

Действительность никак не совпадала с порядком вещей, какой он подсознательно предполагал. По книгам и телепьесам выходило, что, впервые покидая надолго родной кров, он должен испытывать некую обостренную любовь к дому своего детства, вспоминать как будто позабытые, но на самом деле запавшие в душу подробности и мелкие происшествия. А он минуту назад думал о том, что, когда вернется, ужаснется тесноте своей комнатенки, и теперь, выйдя на улицу, думал то же, что и всегда: почему никто не уберет с мостовой мусор, бумагу, пластмассу, пленку, банки, коробки и пачки, и давно пора отремонтировать фасад дома на перекрестке, где «партизаны», чтобы заполучить оружие, разграбили склад спорттоваров, да и вообще его дом оставляет желать лучшего.

Столь же туманно маячила на задворках сознания неясная мысль о девушке, которой полагается скрашивать ему последний вечер на гражданке. С тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, терок он находил без малейшего труда, но предки у него, как, наверное, и все родители, были старой формации, и хотя не поднимали шума, если он возвращался Домой под утро, он так и не набрался смелости привести Девушку к себе. Он планировал заявить о своих мужских правах сегодня вечером, когда они постыдятся сетовать. И вот он – один-одинешенек. Услышав о том, что он дал вербовщикам взять себя за яйца, девчонки, которые нравились ему больше других, разбежались, и это повальное бегство так его подкосило, что пока ему не удалось заменить их на новых.

Разумеется, было полно мест, где наверняка можно снять терку, но это казалось неуместным. Если верить рассказам и слухам, за время службы ему придерется часто это делать, выхода другого не будет.

Нет, ему нужно зайти к кому-то, кого он давно знает. Он перебрал своих друзей и пришел к тревожному выводу, что среди них нет практически ни одного, кто не наговорил бы ему тех же тошнотворных глупостей, что и его семья.

Разве что может быть…

Он сжал кулаки. Был один человек, на которого можно положиться, этот не станет громоздить фальшивые, отвратительные банальности. Его он не видел с тех пор, как решил, что примет повестку, потому что был не уверен, что сумеет сопротивляться его убедительным контраргументам. Но сейчас, когда уже не передумаешь, было бы по меньшей мере интересно узнать реакцию Артура Иди-с-Миром.

Артур Иди-с-Миром жил не в многоквартирном блоке, а в доме начала двадцатого века, который когда-то давно поделили с тем, чтобы втиснуть жильцов по числу комнат. Назвали это холостяцкими берлогами, но получилось убогая меблирашка.

Джерри нервно нажал на кнопку древнего звонка и назвался по интеркому.

– А, Джерри! Поднимайся, – сказал слегка механический голос, и дверь распахнулась.

Артура он встретил на площадке второго этажа: неопределенного и неряшливого цвета кожи человек лет сорока в шортах и тапочках. Его нечесаная борода без видимого перехода сливалась со свалявшимся ворсом на груди. Джерри пожалел, что этот ворс не тянется дальше солнечного сплетения: у Артура появился дряблый пивной живот, который неплохо было бы скрыть. Однако выставленный на всеобщее обозрение живот вполне укладывался в отрицание Артуром всяческого конформизма, и если вы против его живота, то, значит, против существования самого Артура.

В руках у него было блюдо с каким-то белым и рассыпчатым веществом, в которое была заткнула ложка. Переложив блюдо в левую руку, Артур протянул правую Джерри.

– Подожди минутку, ладно? – извиняясь, сказал он. – Бенни, похоже, сегодня еще ничего не ел, надо, пожалуй, отнести ему сахара для поддержания организма, если не для чего другого.

Он толкнул одну из выходивших на площадку дверей, и Джерри мельком увидел полулежащего в кресле молодого человека лет двадцати пяти, одежды на нем было еще меньше, чем на Артуре. Передернувшись, он отошел подальше ждать Артура под его дверью и не слышать доносящихся до него уговоров.

«Мразь. Ну просто мразь. И что это за жизнь?»

Замок фирмы «Спаси и Сохрани, Инк.» внизу открыли ключом, и по лестнице к нему стала подниматься девушка: лицо у нее было прекрасно, тело закутано в плащ ниже колен. В руке – сумка с продуктами. Заметив его, она механически улыбнулась и взялась за ручку двери Бенни.

Тут она застыла, а Джерри все никак не мог смириться с произведенным впечатлением: она вела себя настолько обыденно и естественно, что становилось ясно, что она тут живет.

– У Бенни кто-то есть? – спросила она.

– Э… Артур туда пошел. С сахаром. – Джерри с трудом сглотнул.

– Тогда ладно, – сказала девушка и, взмахнув полами, скинула плащ. У Джерри перехватило дыхание. Под плащом на ней оказался домокостюмчик от «Форлорн amp;Морлер» из тех, какие однажды попыталась носить в квартире сестра, только вот родители от ужаса затопали ногами. Состоял он из двух веллингтоновских сапог из красной фишнетки, закрепленных мягким шнуром у нее на талии, – и все.

Открылась дверь Бенни, и появился Артур.

– А, Ник! – с облегчением сказал он. Во всяком случае, это прозвучало как «Ник».

– Спасибо, – ответила терка. – Но это было не обязательно. Я уговорю его поесть – ему нравится, как я готовлю.

– Тогда плацдарм свободен, – с пародией на поклон ответил Артур. – Ты ведь не знакома с Джерри, да? Джерри Линдт. Моник Делорн!

Озабоченно кивнув, терка исчезла в комнате Бенни. Отряхнув руки, Артур прошел мимо Джерри, чтобы впустить его к себе.

– Все под контролем, – удовлетворенно сказал он. – Заходи, ну же!

Джерри подчинился, напоследок оглянувшись через плечо, но дверь Бенни уже захлопнулась. Если не считать незначительных мелочей, в тесном пространстве, которое Артур звал своим домом, ничего не изменилось. Здесь все так же царил невероятный хаос, и запах все так же наводил на мысль о разложении, словно здесь громоздились не всевозможные безделушки, а горы пищевых отбросов. Однако и это тоже было частью Артура, его просто невозможно было представить себе в другом окружении.

На мгновение Джерри почти пожалел, что пришел. От такого человека, как Артур, едва ли можно ожидать восхищения тем, кто добровольно решил защищать выбранный им образ жизни. И все же было что-то липкое в одобрении людей, которые ах как тебя ценит…

– Слышал, призыв взял тебя за яйца, – сказал Артур. – Верно?

Сглотнув, Джерри кивнул.

– Утром мне нужно явиться в Эллей.

– Тогда прощай, – бодро сказал Артур. – Так, с этим покончено. Что будешь?

– Э… что?

– Я сказал «прощай». Разве ты не за этим пришел? А покончив с прощанием, я предложил тебе… ну… что угодно, что могу предложить. Думаю, у меня есть водка, и знаю, что у меня есть трава, а также у меня есть немного «трип-улета», который только-только выбросила на рынок «ДжТ» – и в этом хоть какое-то оправдание их существованию. Бенни по крайней мере так говорит. Я сам пока еще его не пробовал, поскольку люди с моей группой крови к нему особенно восприимчивы, и меня скорее всего вырубит на три-четыре дня. Поэтому подожду до свободных выходных. Ну?

– Э… выпить, наверное.

– Тогда расчисти себе стул, пока я налью.

Джерри нашел новое место для коробки с кассетами без наклеек и двух одноразовых тарелок и сел. Потом оглядел комнату: его внезапно охватило желание запомнить окружающее. В комнате все было вверх дном именно потому, что тут было слишком много всего, а Артуру не хватало терпения хоть как-то навести порядок, поэтому по мере необходимости он просто сдвигал в сторону то, что попадалось ему под ноги.

Однако то, что попадалось здесь под ноги, было бесконечно интересным или забавным, в основном азиатским: статуэтки, украшения, вышивки, манускрипты с затейливой вязью, курильницы, музыкальные инструменты, репродукции классических полотен. А еще тут было колесо от телеги, индейский барабан, и серебряная флейта, и бесчисленные книги, и…

– Джерри!

Вздрогнув, Джерри взял подсунутый ему под нос стакан. Сам устроившись в кресле, Артур задумчиво уставился на него.

– Гм! Я ошибся, да? Просто попрощавшись, мы с темой твоего отъезда не покончили. Она зубы прямо в вены тебе запустила.

Джерри кивнул.

– Иногда ты меня удивляешь, – пожал плечами Артур. – Ты не из тех, кто жаждет приключений, и тем не менее позволяешь, чтобы тебя вывезли из твоего уютного, устоявшегося окружения – и позволяешь это людям, чьи Решения случайны, потому что сами они лишены здравого смысла.

– Не понял.

– Не понял? Все генералы – психопаты. Все солдаты не в своем уме. Строгий психологический факт: территориальность на них отпечатана как штамп, и они никак не оправятся. Я-то думал, ты врубаешься. Даже Бенни просек, а ты гораздо умнее.

– Ты хочешь, чтобы я был как Бенни? – Джерри поморщился. – Ну ладно, он увильнул… И на что он потратил два сэкономленных года? Он же сдохнет еще до тридцати от отравы, которую непрерывно вливает себе в глотку.

– Собственными руками, – сказал Артур. – У тебя есть право убить себя. Ни у кого больше.

– Я думал, ты за эвтаназию.

– Расписка о согласии – удар, тобой же направленный. Остальное – просто механика, сравнимая с ожиданием, когда ванна заполнится кровью после того, как вскроешь себе вены.

– Это совсем другое дело, – гнул свое Джерри. Он испытывал потребность оправдать перед кем-то свое решение, а перетянуть на свою сторону Артура было бы, с его точки зрения, особой победой. – Факт остается фактом: есть люди, перед которыми я в долгу, и есть другие люди, которые готовы отобрать у нас все вплоть до самой жизни. Черт! Пример этому я видел всего десять минут назад, когда проходил мимо разоренного «Эклемана». Знаешь, тот склад спорттоваров через улицу от моего дома?

Артур усмехнулся.

– Ты ждешь от меня праведного гнева? По мне, так пусть лучше пушки и патроны к ним со склада «Эклемана» окажутся у людей с идеалами, чем у жирных тупиц буржуа из твоего квартала, которым нечего защищать и которые со страху просто палили бы наугад.

– Наугад! Господи, разве не ты рассказывал мне о людях, которые беспорядочный саботаж превращают в хобби?

Смотри не запутайся, как большинство, Джерри. Чувака, выбравшего себе в хобби беспорядочный саботаж, нельзя ставить на одну доску с тем, кто ради оружия грабит оружейный склад. Он наносит беспорядочные удары, потому что не знает, что именно в окружающем мире его раздражает. У партизан хотя бы есть своя теория о том, что неверно, и свой план, как это исправить.

– И как долго ты протянешь при правительстве, которые они хотят нам навязать? – вопросил Джерри.

– О, меня они расстреляют в первый же день, как только придут к власти. Такие, как я, на взгляд любого тоталитарного правительства – недопустимые подрывные элементы уже потому, что мне неинтересно навязывать мои идеи силой.

– Но минуту назад ты говорил, что никто не имеет права отнимать жизнь у другого человека. Если у них нет на это права, что дурного в попытке их остановить?

– Две вещи. – Артур вздохнул и как будто вдруг потерял интерес к разговору. – Кстати, хочешь узнать, что с тобой будет?

– Что?

Пошарив на полу у кресла, Артур нашел какую-то книгу и сдул с нее пыль.

– Старый верный друг, – нежно сказал он. – Не так часто тобой пользовался, как ты заслуживаешь, а? Слушай, Джерри, ты ведь раньше спрашивал совета у «Книги Перемен», да?

– Да. Ты мне ее показал, когда мы познакомились. – Опустошив стакан, Джерри оставил его в сторону. – Я тебе сказал, что, на мой взгляд, это куча дерьма.

– А я тебе сказал, что она работает по той же причине, почему нет такой вещи, как искусство. Я напомнил тебе про балинезийцев, в языке которых вообще нет такого слова, но которые просто стараются все делать как можно лучше. Жизнь – континуум. Я, наверное, тебе это говорил, потому что я всем это говорю. Я учил тебя пользоваться стеблями тысячелистника?

– Нет.

– Тогда достань три монеты. Одинаковые, если есть. Я одолжил бы тебе мои, но понятия не имею, где они под всем этим мусором. Будь тут Моне, он был живо нам их намонетил.

– Артур, ты отлетел?

– Спускаюсь, спускаюсь. Эта новая «Полный улет» «ХавкаСпелости», и правда такова, как твердят в рекламе: исключение и чудо из чудес. Хочешь возьми с собой утром пачку?

– Думаю, мне не разрешат. В повестке что-то об этом сказано.

– Логично. Один из стандартных методов сломать человека, чтобы превратить в солдата, это отобрать у него радость, от которой он может почувствовать, что жить стоит – даже человеку по ту сторону прицела. Нашел монеты?

Выбирая три из кармана, Джерри думал: «Я был прав, что избегал Артура, пока не стало слишком поздно что-то менять. Он чертовски уверен в своем цинизме, а я вообще ни в чем не уверен, даже в том, что этот древний оракул – куча дерьма».

Монеты были брошены, гексограмма нарисована, и Артур вперился в результат.

– Пи, – сказал он, не потрудившись свериться с кни гой. – Со слабой чертой во второй позиции. «Когда рвут тростник, другие стебли тянутся за ним, так как он растет пучком». Проще говоря, единение с ближними еще может спасти положение. Хочешь прочесть полный текст?

Джерри со смехом покачал головой.

– Сам знаешь, что я думаю о предсказаниях судьбы!

– Да, знаю, и тебе должно быть стыдно, что ты не воспринимаешь их всерьез. Потому что мне не нравится, как твоя слабая черта поднимается в гексограмме, превращая ее в Си Кань, «Двойную бездну», а это означает «преумножение опасности». Иными словами, держись начеку, запаска, иначе ты в беде.

– О риске я подумал. Мне не нужна мистическая книжка, чтобы сказать, что, отправляясь в армию, я, возможно, подвергаю себя опасности.

Это Артур пропустил мимо ушей.

– Знаешь что я думаю? Я думаю, что слабая черта проявится завтра, когда от единения с другими ты перейдешь к подверганию себя опасности.

– Но я и собираюсь «объединиться с другими»! Как еще яснее перевести «пойти в армию» на язык этой книжки!

– Ага! Но более логичный перевод «оставайся с семьей и друзьями».

Джерри обиженно поднялся на ноги.

– Извини, Артур, – сказал он. – Я надеялся, ты поймешь, что я принял решение и переубеждать меня уже поздно.

– Ну да, признаю. Я только пытаюсь показать, что ты делаешь. Тебе не хочется сесть и продолжить разговор?

– Боюсь, нет. Я просто зашел попрощаться. И мне еще кое к кому нужно зайти перед сном.

– Как хочешь. Но окажи мне услугу. – Артур порылся в горе книг. – Возьми это с собой, почитай на досуге… если тебе досуг оставят. Не трудись возвращать. Я знаю ее почти наизусть.

– Спасибо. – Взяв протянутую книгу, Джерри рассеянно запихнул ее в карман, даже не посмотрев, как она называется.

– Знаешь что? – продолжал Артур. – У меня такое чувство, что тебе, пожалуй, все-таки нужно послужить в армии. Хотелось бы только, чтобы у тебя было больше шансов вернуться живым.

– Как сейчас все поставлено, потери сведены к минимуму. Они же потеряли не более…

– Одни люди, – прервал его Артур, – с большей вероятностью впутываются в истории, чем другие, это относится и к успеху, и к поражению. Ты из тех, кто ни за что не желает расставаться с иллюзиями. Ты скорее всего бросишься искать… славы или чего там еще – чем объясняют, почему люди рискуют своей жизнью, и ты этого не найдешь, поэтому добровольно пойдешь на какое-нибудь идиотское задание и этот шанс сведешь к тысяче против одного, и…

Он перевернул руку, точно ссыпал с ладони горку песка.

Мгновение Джерри стоял как каменный, потом внезапно дернул на себя дверь и вышел.

Проходя мимо двери Бенни Ноукса, он услышал слабые звуки: скрип, вздох, смешок.

«Сгноит себя до смерти, учитывая, сколько дерьма принимает! И у него есть потрясающая терка, красивая терка, а У меня…»

В это мгновение он понял, что не может не верить пророчеству Артура.

Его ждет не учебный лагерь. Это неминуемо будет плавучий лагерь. Это будет на базе, отделенной от берега милей воды. Барьер дезертиров не остановит, но пляжа достигнут только самые выносливые пловцы.

Там у длинных столов призывникам приказывают вывернуть карманы и раздеться догола. Капитан в сопровождении старшего сержанта медленно идет вдоль столов, осматривая разложенные на них предметы, а тем временем другой сержант следит, чтобы новобранцы стояли по стойке «смирно», а не то… Капитан останавливается против Джерри и переворачивает данную Артуром книгу, чтобы прочесть заголовок.

«Словарь гиперпреступности», – говорит капитан. – Арестуйте его, сержант. Владение подрывной литературой.

– Но!.. – взрывается Джерри.

– Закрой варежку, солдат, хватит с тебя и одного нарушения.

Джерри давит в себе ярость.

– Разрешите обратиться, сэр, – по всей форме говорит он.

– Разрешаю.

– Я ни разу не открывал эту книгу, сэр. Один друг дал мне ее вчера вечером, и я просто положил ее в карман, а потом забыл…

– Она зачитана до дыр, страницы едва не выпадают, – отвечает капитан. – Добавьте, сержант, ложь офицеру.

– Наказание всего в двадцать четыре часа строевой подготовки – можно сказать, прощение.

Как соизволил заметить капитан, это ведь, в конце концов, первое нарушение.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (8)

ХРЕБЕТ ВЕРБЛЮДА

Дональд был потрясен, насколько обыденным показался ему вечерний город. Народу на улицах было меньше, чем днем, из-за той самой паранойи, которой поддался и он, но все же достаточно, чтобы создать приятное оживление и дать ему почувствовать, что он вернулся в те времена, когда только-только окончил колледж и тел на тротуарах толклось на миллион меньше.

«Неужели я подспудно рассчитывал увидеть, что с привычных дневных мест исчезли магазины?»

Ему захотелось рассмеяться над собственными дурными предчувствиями. Тем не менее что-то не давало ему покоя. Постепенно его мозг распознал причину, Дональд специально это в себе вырабатывал: исходить из мелких вторичных признаков и, не посвящая себя проблеме целиком, подсознательно отыскивать нужную ниточку.

Чересчур шумно. Музыка, в основном хиты последнего поп-парада, гремела повсюду, и потому два или даже три отдельных ритма беспорядочно смешивались в полутоновой диссонанс, но иногда к шлягерам примешивалась и классика: пройдя сто ярдов, он идентифицировал Бетховена, Берга, Ойяка. Впрочем, то же можно было бы сказать и про Дневные часы, особенно с тех пор, как производители радиоодежды начали встраивать в швы не наушники, а колонки.

Необычным ему показался звук голосов. Люди повсюду болтали и сплетничали – непозволительная роскошь днем.

Подсказка: Эти люди друг друга знают, друг с другом здороваются.

Безымянные для него, но знакомые между собой, они сбивались на тротуарах в группки по пять-шесть человек. Он едва не принял их за бездомных, как вдруг понял, что даже по нынешним меркам их слишком много, и начал замечать в толпе настоящих нищих: мужчин, женщин и даже детей с печальными глазами, которые цеплялись за мешки с пожитками и ждали ночи и законного шанса прилечь где удастся.

– Ты устал, тебя тяготят заботы? Приди к Иисусу, приди и отдохни на его груди! – взывала с паперти через ручной громкоговоритель женщина-пастор.

– Нет уж, мэм, спасибо, у меня пока мозги на месте! – крикнул ей проходящий мимо чудо-мальчик в крокодиловке, и его запаски хрипло рассмеялись и похлопали его по спине. Чудо-мальчик был афроамериканцем, и пасторша тоже. Вообще кругом афрамов было в пять-шесть раз больше, чем днем.

«Они посмотрели на меня с любопытством. Подсказка: Цвет кожи? »

Но это был ложный след. Постепенно он отыскал истинную причину. На нем был консервативный, несколько устаревший и совсем немодный пиджак, какой он обычно носил. Большинство проходящих мимо были или в лохмотьях, как бездомные, зачастую по десятку раз натягивавшие на себя одноразовую одежду, или же те, кто наступление сумерек воспринимал как сигнал дать волю воображению. Не только чудо-мальчики в крокодиловках особого покроя, создававшего впечатление огромных мускулов, но прохожие постарше носили одежду броскую, как оперенье павлина: алый и бирюза, черное дерево и хром. Они красовались в чем угодно от длинных одеяний в стиле стран РЭНГа до ритуальной раскраски, оттененной в стратегических местах парой перьев.

«Ответ: словно в чужой мир попал».

Он задумчиво кивнул. Было что-то от карибских традиций в том, как эти люди преспокойно расположились посреди улицы точно в палисаднике перед собственным домом. Толчком к этому, вероятно, послужило сооружение купола, поддержавшее и усилившее ощущение разгара лета, которое растянулось на целый год.

Характер кварталов начал меняться. Дональд заметил, что здесь его окликают зазывалы.

– Концерт статики в разгаре, чувак! Всего пятерка!

– Выдержки из Корана по-английски, живой чтец. Неужели это не заинтересует такого умного человека, как вы?

– Узнайте правду, которую скрывает от вас правительство! Записи прямо из Пекина, все факты доступны!

Только пройдя с милю или около того, он – благодаря улыбкам и жестам прохожих – обнаружил небольшую люминесцентную листовку, которую кто-то незаметно налепил ему на спину. Раздраженно сорвав ее, он прочел:

«Этот чувак не знает, куда податься. На «трип-улете» он уже был бы там недолго думая».

«ДжТ» толкает свой продукт? Маловероятно. Ни для кого не секрет, что правительство держит в узде ретивых сотрудников НаркоОтдела, поскольку психоделики оттягивают на себя большую часть потенциальных диссидентов, но официально в большинстве штатов еще существовали законы против них. Скомкав листовку, Дональд бросил ее в урну.

Худощавый, интеллигентного вида афрам пошел вдруг с ним рядом, то и дело бросая на него косые взгляды. Шагов через десять он кашлянул.

– Вы не были на…

– Нет, – сказал Дональд. – Валяйте гоните свою телегу. а я скажу, интересует ли она меня, тогда мы оба сэкономим время.

Афрам моргнул. Еще несколько шагов спустя он пожал плечами.

– Жаловаться не будешь, отец?

– Нет.

– Хочешь проверю твой генотип? Покажи мне руки. За пятерку получишь точный научный комментарий – у меня и сертификаты есть.

– Спасибо, у меня хватает денег на генанализ.

– Но потомства нет, а? – Афрам глянул на него проницательно. – Может, неприятности с Департаментом евгенической обработки? Нет, не надо мне говорить. Как бы плохо ни было, всегда есть способ поправить дело. У меня есть кое-какие связи, и если тебе по карману генанализ, то, наверное, и их услуги тоже.

– Я чист, – со вздохом сказал Дональд.

Афрам остановился как вкопанный. Дональд непроизвольно сделал то же самое и повернулся, так что теперь они стояли лицом друг к другу.

– Ах ты, сукин сын, – прохрипел афрам. – У меня вот… у меня-то серповидный эритроцит, в малярийном поясе это даже на руку было бы, но здесь-то мне ничего не позволяют, хотя я уже трижды был женат.

– Тогда почему бы вам не поехать в малярийные страны? – отрезал Дональд. И опустил руку в карман с газовым баллончиком.

– Чего еще ждать от бледнозадого! – фыркнул афрам. – Почему бы тебе не убраться назад в Европу?

Раздражение Дональда внезапно утихло.

– Послушай, брат, – сказал он, – тебе бы познакомиться с моим соседом, тогда сам все понял бы. Он тоже афрам.

– Против тебя я ничего не имею, – сказал афрам, – чем меньше вас живет как нормальные люди, тем лучше. Но плакать стоит о другом – у тебя ведь коричневоносый сосед. В следующем поколении они, гляди, и высокое содержание меланина в коже в список запрещенных генов внесут!

Плюнув так, чтобы плевок приземлился ровно в дюйме от ботинка Дональда, он повернулся на каблуках.

Дональд пошел дальше, подавленный этой стычкой. Он даже не обращал внимания, переходит он улицу или сворачивает за угол. Сознание иногда реагировало на случайные раздражители – похожее на вопль баньши завывание полицейской сирены, вспыхнувшая из-за мелкой обиды потасовка детей, вездесущая музыка, – но мозг его напряженно работал.

Упомянутые афрамом малярийные страны подтолкнули его на размышления, которые в конечном итоге привели его к тому, что Норман говорил сегодня о Бенинии. Как всегда, компьютер в его подсознании перетасовал информацию и выдал ее в новом порядке.

«Государство захочет знать, зачем Элайху Мастерс обращался в «ДжТ». Допустим: Государство знает зачем. Если или Дагомелия, или РЕНГ смогут уговорить Бенинию войти в их состав, противной стороне придется начать войну, иначе она потеряет лицо. Единственное, что может эту войну предотвратить: а) президент Обоми, который, как и все мы, смертен, и b) вмешательство внешней силы, против которой они могли бы сплотиться. В таком случае!..»

Внезапно его осенило. На протяжении десяти лет по пять дней в неделю за вычетом отпуска он только и делал, что читал, и в результате в его памяти скопились все сведения, необходимые для того, чтобы сделать наиболее вероятный прогноз.

Но в то же мгновение, когда его осенило, догадка была снова вытеснена в подсознание. Застыв как вкопанный, он удивился, куда это, собственно, его занесло.

Судя по названию улицы, он дошел до задворок Ист-Сайда. В настоящее время этот район находился на самой нижней ступени цикла разрушения и обновления, который временами уподоблял город живому организму. В конце прошлого века он пережил краткое мгновение славы: несколько десятилетий в этот район заброшенных домов у реки стекались, следуя из Виллидж за богемой, всевозможные очковтиратели и мнящие себя гениями неврастеники, пока к 1990-м или около того квартплата здесь не взлетела до небес. Но колесо повернулось опять, и заскучавшие и состоятельные выехали. Теперь элегантные здания опять ветшали под макияжем рекламы: «В пылу порки требуйте «Гель «Потенция», «МасКьюлайны» со всем миром справляются одним махом», «Спроси чувака, который чухал чуйку…» Поверх щитов зигзагами шли пожарные лестницы, обросшие мусором словно деревья мхом.

Дональд медленно повернулся вокруг себя. Здесь людей на улицах было меньше. В воздухе пахло гнилью. Всего в нескольких минутах ходьбы – сияние огней, людская суета и толчея, которые он, сам того не заметив, оставил позади, поэтому стоит ли удивляться, что местные жители предпочитают проводить вечера в другом месте? Магазины были закрыты, если не считать тех немногих, которые могли себе позволить автоматизированные кассы, но и в них почти не видно покупателей. Впрочем, тишины тут все равно не было – в городе не осталось тихих мест, – но все звуки словно бы доносились издалека: не из ближайшего здания, а из следующего, не с этой улицы, а с соседней.

Сейчас перед ним была своего рода роскошь былых времен, более двадцати лет назад включенная архитекторами в проект обустройства квартала: тематическая детская площадка, умело втиснутая меж двух высоких зданий, по сути, трехмерная головоломка для лазанья, спроектированная так, чтобы беспечный ребенок никогда не мог упасть дальше одного невысокого уровня. Мгновение его разум отказывался улавливать взаимосвязь между абстрактными линиями и осязаемой реальностью. Потом благодаря перспективе, отделяющей далекое от близкого, сложилась внятная картинка, и он понял, что смотрит на самую настоящую римановскую лестницу из бетона и стали, подсвеченную фонарями на невысоких столбиках. Часть фонарей, разумеется, была разбита.

Среди пугающих железных балок-ветвей что-то шевелилось. Не зная, человек ли это, Дональд осторожно опустил руку в карман и начал натягивать на пальцы «каратан-ду».

Чудовищное, невероятно гибкое существо помаячило на трамплине миниатюрного обрыва и обрело реальность – всего лишь тень, отброшенная прошедшим перед уцелевшим фонарем ребенком.

Дональд даже охнул от облегчения. Тут ему пришло в голову, что ему, наверное, подсунули психоделик, но потом он отмел эту мысль и задался вопросом, нет ли в воздухе паров какого-нибудь наркотика, искажающего зрительное восприятие.

Механически натянув до запястья «каратан-ду», он стал поспешно отступать к привычным улицам, собственным угодьям.

Неожиданно для себя, ведь в этой местности такси не поймать, он в ста ярдах увидел неспешно катящую машину с огоньком на крыше. Он окликнул водителя, и тот помахал в ответ – по лобовому стеклу скользнула тень.

Негромко урча, машина поравнялась с ним. Он уже было собрался сесть, когда водитель включил гидравлический контроль двери.

«Не спеши».

Слова прозвучали у него в голове так ясно, словно кто-то произнес их с пассажирского сиденья. Задержав руку на дверце, он поискал глазами, что могло его встревожить.

«Наверно, игра воображения. Уже собственной тени боюсь… »

Но нет. К соплам кондиционера было прикреплено устройство, автоматически посылающее сигнал тревоги в полицейский участок, если таксист выпускал в кабину сонный газ. В устройстве кто-то покопался: пластмассовая печать с сертификатом ежегодной инспекции поменяла свой цвет на воспаленно-красный. Ему попался мошенник, есть такие таксисты, которые нелегально травят своих пассажиров газом, а потом везут их на темную улицу, чтобы ограбить.

Дверца закрылась. Но не захлопнулась. Даже учитывая силу гидравлики, она не смогла раздавить чувствительную к Удару «карадан-ду», которую Дональд оставил в щели. Раздался лязг металла, и руку Дональда до самого локтя тряхнуло ударной волной, но он сохранил достаточное присутствие духа, чтобы не отдернуть пальцы.

По закону, городские такси были спроектированы так, что не могли тронуться с места при незакрытой двери. С другой стороны у Дональда не хватило бы сил отжать дверь и вырваться наружу.

Патовая ситуация.

Водитель за бронированным стеклом все давил и давил на кнопку контроля дверей. Дверца открывалась и закрывалась но «каратан-да» выдерживала. С внезапным спокойствием Дональд пытался рассмотреть таксиста, но тот осторожничал и не давал увидеть свое лицо даже в зеркальце заднего вида. Само зеркальце было повернуто так, что закрывало фотографию на лицензии, да и вообще его роль играл миниатюрный телевизор.

«И что мне делать теперь? »

– Ну ладно, Салманассар.

Дональд вздрогнул от рева, вырвавшегося из встроенного в крышу динамика.

– Я сейчас открою, ты вылезешь и больше не о чем говорить. Что скажешь?

– Нет, – сказал Дональд, удивляясь собственной решимости. Ты не сможешь выйти, если я тебе не позволю. – Ты не сможешь тронуться, если я тебе не позволю.

– Надеешься, что патрульная машина проедет, а? Легавые сюда по собственной воле не заглядывают!

– Ну рано или поздно кто-то заметит такси, которое стоит посреди улицы с огоньком «занято», а с места не двигается.

– Кто сказал, что он горит?

– Его нельзя выключить, пока дверь не закрыта! – Думаешь, нельзя? А я ведь отрезал сигнализацию полиции.

– И это всем видно, теперь печать красная.

Ты первый за две недели, кто это заметил. Прошлому я оттяпал пальцы.

Облизнув губы, Дональд воззрился на ближайший тротуар. Хотя этот район был немноголюден, но не совершенно пуст. Как раз сейчас подходила старая афроамериканка. Высунувшись в щель, Дональд окликнул.

– Леди! Вызовите полицию! Этот таксист – мошенник. Старуха уставилась на него, перекрестилась и поспешила дальше.

Таксист кисло рассмеялся.

– Ты что, не знаешь, как тут дела обстоят дела, Салманассар? Забыли тебя на это запрограммировать?

У Дональда упало сердце. Он уже готов был признать свое поражение и предложить выйти, когда его внимание привлекло движение на углу улицы.

– А ты говорил, что полицейские здесь не ездят! – воскликнул он.

– Верно.

– А как насчет машины, которая к нам приближается. Таксист тревожно вперился в экран телевизора.

«Он что, думает, я блефую? Но это не блеф… это самая что ни на есть настоящая патрульная машина! »

Бронированная, вооруженная слезоточивым газом и огнеметом, патрульная машина осторожно подкрадывалась к неподвижному такси. Полицейский за рулем включил сигнал сирены – «проезжайте».

– Убери руку с колонки, – сказал псих. – Давай по-хорошему. Чего тебе надо? У меня есть связи… «мозголом», «ягинол», терки, чего хочешь устрою.

– Нет, – сказал Дональд, на сей раз победно. Теперь ему уже видны были силуэты полицейских в патрульной машине. А еще на тротуаре успели собраться с десяток прохожих. Парочка подростков-афрамов кричали полиции что-то неразборчивое и складывались пополам от хохота.

Дверца патрульной машины открылась, и Дональд расслабился. Осталось каких-то пара секунд.

Но как только легавый ступил на тротуар, словно из ниоткуда его накрыло градом мусора. Громко выругавшись, он вытащил тазер и выстрелил куда-то в темноту в сторону детской площадки. Послышался крик. Прохожие бросились в укрытие. Водитель из машины Дональда вывалился на мостовую, и полицейский выстрелил еще раз – в него, – но промахнулся. Теперь с площадки пожарной лестницы наверху обрушился уже мусорный бак – сперва его содержимое, а затем сам контейнер, раздался скрежет, потом грохот. Высунувшись из окна, второй полицейский выстрелил приблизительно в сторону нападавших.

Запоздало сообразив, что дверь уже больше не давит ему на пальцы, Дональд выкарабкался из машины и закричал полиции, мол, надо не тратить попусту патроны, а ловить психа. Полицейский, выглядывавший из-за приспущенного бокового стекла, распознал в нем только живую мишень и открыл огонь. От свиста болта, пролетевшего у него над ухом, Дональд судорожно сглотнул и поспешил перебраться на тротуар.

Высунувшаяся из-под низкого навеса рука схватила его за колено. Возможно, жест был не враждебный, но откуда Дональду было это знать? Выхватив из кармана газовый баллончик, он пустил струю в лицо вцепившемуся в него человеку.

Крик. Девчоночий голос: «Не смей трогать моего бра… »

По обеим сторонам улицы распахнулись окна. Из зловещих теней детской площадки с воплями выбежали упивающиеся потасовкой дети и принялись швырять всем, что попадалось под руку: кусками битого асфальта, пустыми банками и пачками, обломками труб. Красивое темное лицо, искаженное яростью. Беспорядочные вспышки тазеров – это полиция палила без разбору. Кто-то цветисто выругался по-испански: «Да подхватит этот козоёб сифилис и трипак.»

Дональд замахнулся на девушку, пытавшуюся расцарапать ему лицо, и запоздало вспомнил про «каратан-ду». Затвердевшее до металла ребро ладони пришлось ей по губам, и, заливаясь кровью, она отлетела на середину улицы под яростные прожектора патрульной машины.

– Бей паршивцев!

«Откуда они повылазили?»

Вся улица внезапно ожила, точно разворошенный муравейник, окна и двери выблевывали людей. Блестели металлические прутья, из глоток рвались визги звериной ярости, вылетали окна, и стекло острым ранящим дождем сыпалось на головы внизу. Сирена патрульной машины только усиливала общий гвалт, и двое полицейских, рискнувших из нее выйти, поспешили убраться назад за секунду до второго мусорного залпа. Между патрульной машиной и такси, сидя на корточках, раскачивалась покалеченная девица, из рассеченной губы на зеленое переливчатое мини-платье капала кровь. Дональд вжался в декоративную нишу ближайшего здания, никто не обращал на него внимания, ведь те, кто присоединился к драке с опозданием, сочли, что в воплях девушки повинны полицейские.

Патрульная машина попыталась сдать назад. Через все еще приопущенное окно Дональд услышал, как сидящие в ней кричат в микрофон, требуя прислать подкрепление. У фонарной тумбы рыгнул огнемет, и металл растекся, как жир на сковородке. На багажник машины рухнул фонарный столб и тем лишил ее пути к отступлению. С криками радости десятки людей побежали достраивать импровизированную баррикаду. Откуда-то сверху бросили банку с маслом, а огнемет ее поджег. Приплясывая, как дервиши, мальчишки и девчонки издевались на полицейскими в свете фар их же машины. Кто-то сумел заработать очко, подбив левую фару, и она со звоном разлетелась. Водитель слишком поздно вспомнил, что следовало бы поднять щиты из проволочной сетки. Еще один победный крик, и от удара еще одним камнем крыша машины загудела, как стальной барабан. Полетели чешуйки краски и осколки, один попал в глаз стоящему поблизости, и, закрывая лицо руками, он закричал, что ослеп.

Это предопределило ситуацию.

– О Господи, – пробормотал Дональд. С тех пор как он ходил в школу, ничто в его устах не походило так на молитву. – Это же уличные беспорядки. Это же… это же… беспорядки!..

КОНТЕКСТ(9)

КРИТИКА ОРУЖИЯ

«Те, кто испытывает потребность засорять свое восприятие алкоголем, «ягинолом» или «мозголомом», попросту не врубаются в простую истину, что от измененного состояния сознания реальный мир всегда отличается одним своим уникальным свойством: он и он один способен совершенно застать нас врасплох.

Возьмите два куска сероватого металла и соедините их. Результат: разрушенный город.

Разве мог кто-нибудь предсказать или провидеть нечто подобное, пока о реальном мире не стало известно достаточно, чтобы установить свойства вещества под названием «уран-235»?

Люди не устают удивляться тому факту, что у хиромантии есть солидная научная база. Как только была сформулирована идея генетического кода, любой, у кого есть хоть крупица ума, мог бы сказать, что нет никакой a priori[26] причины, почему расположение складок и линий на ладони человека не должно быть связано с его темпераментом, – это все равно что связь генов с общей хромосомой. И впрямь полно причин предположить, что это именно так, поскольку мы не полные идиоты – как я уже указывал раньше, – и не будь в хиромантии какого-то весомого и соответствующего реальному опыту элемента, мы бы давно уже от нее отказались и стали бы гоняться за другой химерой. А их всегда хватает.

Но потребовалось сорок лет, чтобы провести скрупулезное исследование и продемонстрировать, что подозрения вполне обоснованны. Это представляется мне удивительным – или, лучше было бы сказать, приводящим в уныние.

Ну ладно: чему сегодня стоит удивляться?

Тому факту, что, узнав так многое о самих себе – рисунки на наших ладонях всего лишь один пример того, как мы готовы проанализировать себя до составляющих молекул, и можно смело утверждать, что недалек тот день, когда мы не просто сумеем гарантировать пол нашего потомства (если цены будут по карману), но даже выбирать, заполучим ли мы в семью математического гения, музыканта или дебила (думаю, кому-нибудь захочется разводить дебилов, как комнатных собачек…), – а придя к этому, мы будем меньше знать о наших реакциях вообще, чем мы знаем о поведении неживых предметов вроде кусков урана-235.

Или, быть может, здесь нет ничего поразительного. Не будучи полнейшими идиотами, мы проявляем к этому потрясающую склонность».

«Вы: Зверь» Чада С. Муллигана

(ИСТОРИЯ: Папаша Гегель говорил, что у истории мы учимся единственно тому, что мы ничему у нее не учимся. Лично я знаю людей, которые не способны даже научиться на ошибках и событиях сегодняшнего утра. Гегель, похоже, смотрел в будущее.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (9)

МАКОВОЕ СЕМЯ

Это правда грязная скучная дыра или только такой кажется, потому что трип как раз кончился? В такое место следует входить, уверенно и тяжело ступая на своих двоих, просто на случай, если они протестировали все, что им пришло в голову подвергнуть анализу, высматривая, что обычно ищут, но если верить людям сведущим, то конечные продукты выводятся из организма за тридцать шесть часов воздержания, что означает свободное падение.

Но оно так быстро наскучивает.

Деталь за деталью: поблекшая желтизна пластмассовых стен, окна, наполовину затемненные, потому что солнце светит на дальнюю их сторону; различные плакаты в рамках, наглядно демонстрирующие всевозможные правила, которым нужно следовать; скамьи, по всей видимости, спроектированные так, чтобы на них было неудобно сидеть, чтобы лицам без определенного места жительства не захотелось бы являться снова – чтобы погреться; повсюду запах затхлости, пыли, древней бумаги и старой обуви.

О природе здесь напоминал только пол, выложенный плиткой с рисунком из опавшей листвы, запаянной под прозрачное пластмассовое покрытие. Но и он – чистой воды обман, ведь, присмотревшись, замечаешь, как орнамент повторяется, а если скосить глаза, листья исчезают за пеленой царапин и потертостей, наследием бесчисленных прошаркавших по комнате ног, и в результате видна только единая плоскость цвета навоза.

– Уже недолго.

– Хорошо бы.

Остальные ожидающие подняли глаза: звук, сам факт человеческой речи здесь диковина, стимул продержаться еще немного. Тут были сплошь женщины, от двадцати до пятидесяти, и у всех срок большой, чем у Мак: у одних животы тяжело лежали на коленях, у других округлость едва-едва наметилась. Эти последние, надо думать, пришли за результатами кариотипоскопии[27]. От одной только мысли, что длинной иглой у нее из чрева станут брать жидкость, Мак передернуло, и она спросила себя, из скольких сидящих здесь женщин бюрократы до срока извлекут бэбиков.

Словно для того, чтобы укрыться в ее защищающей женской ауре, Роджер, единственный здесь мужчина, придвинулся к ней ближе и приобнял за плечи. Погладив его пальцы, она криво улыбнулась.

Даже одетая как обычно – в на три четверти раздутые, давно не стиранные слаксы и в бесформенную блузку, которая больше бы подошла женщине много крупнее нее, – Мак была поразительно красива. У нее было правильное овальное лицо, обрамленное мелкими черными дредками, большие черные глаза, и кожа достаточно смуглая, чтобы она казалась красавицей из племени дикарей. И пока еще беременность никак ее не изменила, только улучшила форму груди.

Она усмехнулась собственным мыслям, и Роджер крепче сжал ее плечи.

– Мисс Шелтон, – произнес бестелесный голос. – И… э… мистер Гоуэн.

– Это мы, – сказал, вставая, Роджер.

За дверью, распахнувшейся при их приближении, оказался усталого вида мужчина лет сорока, который сидел за столом под портретом короля и королевы и их двоих – сосчитайте один-два, солидное, респектабельное число два! – детей. На столе перед ним выстроились стопки формуляров и анкет и несколько стерильно запечатанных контейнеров, на крышечках которых были оставлены места для имен и дат.

– Садитесь, – сказал он, даже на них не посмотрев. – Вы мисс Мак Шелтон?

Мак кивнула.

– И… э… сколько?

– Что?

– Сколько прошло с тех пор, как вы забеременели?

– Мой врач сказал, около шести недель. Я пошла к нему, когда у меня случилась задержка, а он посоветовал прийти к вам, как только я убежусь, что это не дисфункция.

– Понимаю. – Мужчина занес ответы в формуляр. – А вы отец, да, мистер Гоуэн?

– Если Мак так говорит, то да.

Мужчина бросил на Роджера быстрый взгляд, будто подозревая его в легкомыслии.

– Ха! Ну, всегда хорошо, когда объявляется предполагаемый отец. Хотя, конечно, сегодня на это нельзя полагаться. И вы хотите выносить до конца срока, мисс Шелтон?

– Что?

– Вы действительно хотите родить ребенка?

– Конечно, хочу!

– Тут «конечно» неуместны. Большинство приходящих сюда женщин являются, вооружившись чем только могут выдумать в надежде, что им позволят сделать аборт: список перенесенных в детстве болезней, сказка про бабушку, на сто первом году жизни впавшую в маразм, или лицемерные шутки про мальчика в соседнем квартале, у которого, по слухам, была корь. Вы собираетесь пожениться?

– А это тоже предписано законом? – огрызнулась Мак.

– К несчастью, нет. И мне не нравится ваш тон, барышня. То, что, как вы выражаетесь, «предписано законом», просто вопрос человеческой экологии. Учитывая, что при ста тысячах жителей наш остров и так перенаселен, не было бы смысла и дальше растрачивать наши материальные и человеческие ресурсы на такую роскошь, как обучение идиотов или подтирание задниц слабоумным. Все развитые страны мира уже перешли на эту точку зрения, и если вы хотите обойти юридические ограничения на деторождение, вам придется поехать в страну, которая все равно не сможет дать вам приличного здравоохранения. Здесь по крайней мере вы будете уверены, что у вашего ребенка, с одной стороны, не будет наследственных заболеваний, а с другой ему обеспечат должную защиту от до– и послеродовой травмы. Что вы станете делать с ребенком после того, как он родится, дело ваше.

Мак снова захихикала, и Роджер сжал ей локоть, чтобы заставить ее замолчать.

– Если лекция закончена… – намекнул он. Мужчина пожал плечами.

– Хорошо. Ваш врач сказал, что вам следует с собой принести?

Из отвисших карманов «крокодиловки» Роджер выгрузил несколько герметически закрытых контейнеров.

– Образцы мочи, ее и моей. Образец спермы вот в этом пластиковом пакете. Обрезки ногтей, волос, образцы слюны и носовой слизи. Все здесь.

– Хорошо. – Но, судя по голосу, мужчина доволен не был. – Протяните руку, мисс Шелтон.

– Это больно?

– Да.

Уколов ей палец иглой, он выдавил каплю крови и собрал ее на лист фильтровальной бумаги, которую положил в подписанный конверт.

– Теперь вы, мистер Гоуэн.

Повторив процедуру, он откинулся на спинку стула.

– На сегодня все. Если не проявится очевидного наследственного дефекта, вам позволят сохранить беременность до тринадцатой недели, а затем вы должны явиться в больницу на кариотипоскопию. Вам сообщат за три дня. Всего хорошего.

Мак мешкала.

– А что будет, если мне не позволят? – помолчав, спросила она.

– Как повернется. Если проблема в ваших генах, вас ждут аборт или стерилизация, если это из-за его генов, к которым вы привнесли рецессив, то аборт и судебное постановление, запрещающее вам зачинать детей вместе.

– А если я не явлюсь на аборт?

– То попадете в список разыскиваемых. Если вас поймают, то арестуют и посадят в тюрьму. В любом случае ни одна больница страны не примет вас в родильное отделение, вас не станет обслуживать ни одна акушерка, а если ребенок родится с дефектами, то будет помещен в закрытую клинику. – Тут мужчина несколько смилостивился. – Звучит, наверное, жестоко? Но, боюсь, это часть бремени ответственности перед следующим поколением, которую приходится брать на себя нам сегодня.

Мак снова хихикнула, и Роджер, краснея от неловкости, вывел ее из кабинета.

На улице она порывисто обняла его и запрыгала на месте.

– Роджер, у нас получится, у нас получится!

– Надеюсь, – с меньшим энтузиазмом ответил он.

– Ах ты старый пессимист! Может, это от того, что ты давно не закидывался. У тебя с собой что-нибудь есть?

– Жвачка «мозголом». Но разве тебе не положено такого избегать?

– Нет, док сказал, малышу может повредить только «ягинол».

– Ты уверена?

– На все сто. Я специально его спрашивала, и он мне так и сказал.

– Тогда ладно.

Он вынул пачку из кармана, и они вместе зачавкали жевательной резинкой со слабым привкусом аниса, ожидая, когда их поволочет и поднимет. Выискивая признаки таска, они осматривали свое окружение. В дальнем конце мрачной лондонской улочки были поставлены заграждения с большими плакатами, где указывалось, что проезд закрыт из-за дорожных работ; согласно плану переустройства метрополиса, новые трассы закладывались над уже существующими улицами, пешеходам оставались лишь узкие дорожки и туннели.

Мало-помалу красные с белым шесты заграждения стали превращаться в стебли экзотических растений, в особенности полыхали маками алые полосы. Воспоминание о серой приемной врача, о гадком бюрократе, который их допрашивал, поблекло как сон. Прижимая руку к животу, словно силой воли благословляя совершающееся там чудо, Мак благоговейно округлила глаза.

– Он ведь увидит этот мир, правда? – прошептала она. – Не именно этот… не этот заляпанный дерьмом, закопченный и пыльный, жуткий город, а другой, прекрасный и всегда удивительный. Роджер, какой амфетамин выводится с молоком? Нужно позаботиться, чтобы наш малыш вообще никогда противного мира не видел!

– Нужно будет у дока спросить, – сказал Роджер. По его лицу разлилась безмятежная уверенность. – Док много кому, кроме нас, помог, уж он-то знает.

Он взял ее за руку, и они пошли – два единственных реальных человека во вселенной – по вымощенной самоцветами улице в страну любви.

КОНТЕКСТ (10)

С ВОДОЙ РЕБЕНКА ВЫПЛЕСНУЛИ

«Ладно, согласен, сущая глупость тратить годы на подготовку квалифицированного медицинского персонала, психологов и тому подобное, а потом отправлять эти кадры туда, где их труд все равно не даст никакого ощутимого результата, поскольку предложенный им материал изначально безнадежен: слабоумные, например. Я даже готов допустить, что у таких людей застарелый комплекс жажды власти и им нравится распоряжаться беспомощными «овощами», хотя вам придется немало потрудиться, чтобы окончательно меня в этом убедить. И уж конечно, я не стану оспаривать тот факт, что нас просто слишком много, – в качестве доказательства мне хватает программ новостей с сообщениями о голоде в Азии, и эпидемиями, еще вспыхивающими в Латинской Америке, и наделавшим шуму феноменом кочевничества в Африке, который возник лишь потому, что земля по полгода не в состоянии кормить тех, кто на ней живет. Тут я с вами спорить не стану.

Но мы-то какие меры принимаем? Возьмем для примера гемофилию: это заболевание не помешало своим жертвам становиться коронованными главами Европы, и почти все они неплохо себя зарекомендовали, за исключением совсем уж откровенных кровососов, которые просто просиживали троны, пока не проявились гены. Только не говорите мне, что английский король Генрих VIII или русский царь Иван Грозный были потомками королевы Виктории. Или возьмем билль, согласно которому некоторые штаты объявили вне закона тех граждан, у кого есть перепонки между пальцами рук и ног. Найдется немало врачей, которые будут доказывать, что это всего лишь адаптация, начавшаяся в те времена, когда люди были близки к амфибиям, обитали в низинах и на болотах и питались в основном сорняками и моллюсками.

А как насчет шизофрении? Специалисты так до сих пор и не договорились, являются ли ее биохимические симптомы результатом реакции на стресс, или они врожденные, или все зависит от ситуации, и те, кто в определенных ситуациях подвержены им больше других, в иных, более благоприятных обстоятельствах совершенно безопасны. Что до меня, я вообще не верю в подлинную наследственность: на мой взгляд, мы склонны копировать модели поведения, какие детьми наблюдали в своих семьях, а дальше просто срабатывает спроецированный групповой рефлекс вроде убийства младенцев, которые, по статистике, намного чаще случаются среди детей и внуков жестоких или неумелых родителей вне зависимости от их генотипа. У вас склонные к шизофрении родители, вы усваиваете их модель поведения, вот и все.

А как насчет диабета? Да, признаю, это серьезное заболевание, и больному приходится как на костыль опираться на медикаменты. Ну да, моя фамилия Дринкуотер, что вполне может означать, что кое-кто из моих предков – как французы с фамилией Буало и немцы по фамилии Тринквассер – был больным диабетом маньяком с патологически усиленной жаждой.

И существуй евгеническое законодательство в те давние времена, когда люди обзаводились фамилиями, моим предкам запретили бы иметь детей, и меня бы на свете не было.

Разве вы не понимаете? Меня бы на свете не было!»

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (9)

СТРАВЛЕННЫЕ

Как рука, которая, сжав ком пластилина, оставляет в мягкой поверхности рисунок из складок и линий, и меж пальцев вылезают вязкие валики, так реальность накрыла, придавила собой Дональда Хогана точно чудовищный формовщик. Выдавилась, разбрызгалась во все стороны сама его личность, а с ней растворилась и способность думать и принимать решения, так что он превратился в пустую оболочку, реагирующую на внешние раздражители.

Некоторые социологи доказывали, что в настоящее время городской житель балансирует на грани нестабильного равновесия: его здравый смысл способен рухнуть под весом последней капли, соломинки, как хребет пресловутого верблюда. Люди, свиньями гардаринскими копошащиеся и хрюкающие над обрывом, по утверждению социологов, это чувствуют и потому стараются по возможности избегать скопления себе подобных в и без того переполненных городах. В таких странах, как Индия, от скученности никуда не деться: в городской среде смерть от голода наступает медленнее, поскольку тут люди ближе к пунктам раздачи рационированного продовольствия, к тому же порожденная недоеданием летаргия уменьшает трение и взрывы насилия, сводя его до спорадических вспышек. Но сравнительно хорошо питающееся население Америки и Европы может ввергнуться в хаос без предупреждения иного, нежели общее ощущение раздраженности, для снятия которой наши сограждане обычно носят при себе упаковку транков.

Последняя связная мысль, какую смог сформулировать Дональд, была о том, что одно дело читать о возможности хаоса, совсем другое – смотреть, как он воплощается в реальности.

Мир завертел Дональда, и он потерял себя.

НА АВАНСЦЕНЕ: патрульная машина. Выкрашенный белым бронемобиль тринадцати футов в длину и шести в ширину. Его колеса скрыты от попадания пуль под защитными подкрылками, в центре – плоская плита батареи, от которой работает мотор, в окнах передней части кабины – бронированное стекло, еще они дополнительно защищены поднимающимися и опускающимися решетками. В задней части кабины, предназначенной для перевозки арестованных и, в случае необходимости, раненых, – массивный металлический откидной борт, а также полозья для носилок и сопла подачи усыпляющего газа. На капоте – две фары белого света с охватом 150 градусов (одна погасла, так как водитель замешкался и не поднял вовремя защитный экран из проволочной сетки), по углам крыши – прожектора с регулируемым широкоизлучателем; еще на крыше вращается в небольшой башенке пневматическая пушка дальнобойностью в шестьдесят ярдов, выстреливающая гранаты, начиненные битым стеклом. Для использования только в экстренных случаях под юбкой капота – сопла подачи реактивного масла: им можно затопить прилегающие улицы озерцом огня, чтобы отразить любые атаки, пока сидящие в машине ждут помощи, дыша подаваемым в маски кислородом из встроенных в систему кондиционирования баллонов. Машину могут повредить мины, три последовательных попадания в корпус из ручного тазера, при условии, что удары придутся на расстоянии меньшем двух дюймов друг от друга! или падение на нее стены здания, но все остальное, с чем она может столкнуться в ходе городских беспорядков средней руки, ей нипочем. Тем не менее мощности батареи не хватило, чтобы протаранить или оттолкнуть с дороги как брошенное такси, в котором автоматически включился и остался заблокированным до закрытия дверей ручной тормоз, так и фонарный столб, упавший ей поперек кормы; теперь он к тому же придавлен наваленным (с отчаянными усилиями и ругательствами) мусором на тумбу и надежно заякорен почтовым ящиком, надетым на сам фонарь.

У РАМПЫ: словно материализовавшись из воздуха, тротуар запрудили десятки, сотни людей, в основном афрамов, но среди них и немного пуэрториканцев, немного белых. Девица с электронным аккордеоном (играет он немыслимо громко, поскольку выставлен на максимум, и от этого дребезжат оконные стекла и гудит в ушах) визжит, перекрывая крики, блюз, который подхватывают, топая в такт ногами, остальные: «Что нам делать с нашим прекрасным городом? Опасным и грязным, вонючим и грёбаным городом?» Контрапунктом к нему звучит лязг брони патрульной машины, когда находится, чем в нее кинуть: в ход идут куски асфальта, мусор, бутылки, банки. Сколько еще до того, как даст залп пневматическая пушка и польется подожженное масло?

ЗАДНИК: гряда однообразных двенадцатиэтажных зданий, каждое из которых тянется на целый квартал, едва прерывается каньонами улиц, тем более узких, что с отказом от машин в черте города одной полосы вполне достаточно для муниципального транспорта и такси. Ближайшие остановки автобуса – на углу слева и в двух кварталах справа. Вдоль тротуара тянется четырехдюймовый бетонный бордюр, достаточно низкий, чтобы через него переступить, но слишком высокий, чтобы помешать любому проходящему мимо дозволенному транспорту сбить пешехода. На стенах каждого здания – рекламные щиты, поэтому зрители с верхних этажей выглядывают из поблекшего океана, из середины буквы «О», из паха всегда готовой принять вас герлы. Единственное отклонение в этой скалообразности улицы – детская площадка: точно вторжение Эйнштейна в упорядоченный мир Евклида.

ДЕТАЛЬ: орнаментальных деталей на фасаде здания против детской площадки, У которого прикорнул Дональд, немного больше, чем на соседних: широкое крыльцо, поднявшись по ступеням которого открываешь дверь, и ряд плоских контрфорсов, расположенных попарно с проемом в два (фута между ними и суживающимися от двух футов внизу до острия на уровне четвертого этажа. Как раз в такой амбразуре Дональд укрылся от света прожекторов, мечущихся взад-вперед бунтарей и импровизированных снарядов. Лязг металла наверху заставил его поднять голову. Кто-то пытался отогнуть от стены выдвижную пожарную лестницу: с такой позиции удобнее бросать хлам на крышу угодившей в ловушку патрульной машины.

Вззз-хлеп-плюх. Вззз-плюх. Рррр-вззз-плюх.

Залпы газовой пушки.

О стены разбивались снаряды, и из каждого выползало с кварту инертного пара, который, оседая, стекал в узкие водостоки Первые жертвы закашляли, завыли, повалились на колени, ведь именно они получили полную, концентрированную дозу, а те, кому посчастливилось оказаться в стороне, пригнулись и на полусогнутых поспешили прочь.

Вззз-хлеп-плюх. Рррр-вззз-плюх.

Девушка которой он рассек губы, спотыкаясь, выбиралась с середины улицы – причем прямо на него. Движимый смутной потребностью прийти на помощь Дональд сделал шаг из своего укрытия в амбразуре меж контрфорсами и окликнул ее. Она пошла на дружелюбный голос, вообще не видя говорящего, и тут сзади ему в плечо ударили кулаком. Углом глаза он разглядел, что кулак черный. Он пригнулся, уклонился. Теперь газовая пушка обстреливала его сторону улицы, и с первыми же завитками дыма стало больно дышать. Те, кто пока избежал отравления, полезли на скелетные ветки детской площадки – точь-в-точь древние люди, спасающиеся от стаи волков. Девушка разглядела своего брата (это он ударил Дональда), и они вместе рванули к перекрестку, совершенно позабыв про обидчика. А Дональд последовал за ними потому, что в ту или в другую сторону бежали все.

НА УГЛУ: чуваки, опоздавшие к началу потасовки, и присоединившаяся к ним ватага чудо-мальчиков, вооруженных палками и большими пустыми жестяными банками, в которые, били как в барабаны; при виде патрульной машины толпа завыла от счастья.

– Газ!

Крик пресекся. На другой стороне улицы находится магазин, автоматизированный и защищенный системой видеонаблюдения. Владелец или менеджер уже приехал и сейчас поспешно закрывал ставнями из проволочной сетки витрины и двери, поймав в ловушку трех покупателей, на лицах которых читалось скорее облегчение, чем досада. Брошенный чьей-то рукой камень ударил в последнее незащищенное окно, за которым, к несчастью, оказалась стойка со спиртными напитками. С грохотом обрушились бутылки и банки, гора последних заблокировала так и не успевшую стать на место решетку, и кое-кто в толпе решил, что магазинчик – мишень много лучшая, чем патрульная машина.

Над головами – оглушительное гудение. Крохотный одноместный вертолетик, способный маневрировать между крышами высотных зданий и Фулеровым куполом, чье зардевшееся брюхо служило Манхэттену небом, прилетел на разведку, чтобы доложить потом в штаб-квартиру полиции о масштабах беспорядков. Из чердачного окна откуда-то справа раздался – бах! – выстрел из старомодного спортивного ружья. Вертолетик дернулся и, визжа лопастями (это пилот пытался удержать высоту), вошел в пике и сел прямо на мостовую. Вне себя от радости, что ей отдали на растерзание еще одного легавого, толпа хлынула приветствовать его дубинами.

Дональд убежал.

На ближайшем же перекрестке полным ходом шла операция по пресечению беспорядков. Две цистерны с водометными шлангами методически смывали людей с тротуаров в дверные проемы. При виде этой опасности Дональд повернул в противоположную сторону, но там его ждали сборочные машины – сродни фургонам для перевозки буйнопомешанных, но снабженные двумя похожими на лопасти для сбора снега устройствами, призванные исполнять ту же функцию, что и водометы, но не столь мягко. Предполагалось, что, если держать людей в постоянном движении, у них не будет шанса организовать сплоченное сопротивление. Прилетел, гудя, еще один вертолетик и стал забрасывать улицу гранатами со слезоточивым газом.

Дональд оказался одним из пятидесяти человек, которых гнали впереди полицейского транспорта, поскольку они забрели в чужие угодья и им некуда было приткнуться. Заметив, что кое-кто ныряет в подъезды домов, Дональд протолкался к стене одного здания, но у первой же двери, к какой он подошел достаточно близко, чтобы хотя бы попытаться за ней спрятаться, стояли двое вооруженных дубинками афрамов, которые сказали: «Ты не из нашего улья. Убирайся, пока не покусали».

Тем временем на перекрестке встретились две цистерны с водометами и человекосборник, от которого убегал Дональд. Человеческую массу изо всех трех рукавов заталкивали в четвертый, гнали назад к исходной точке беспорядков. Теперь они бежали вплотную друг к другу, с воплями наступая на пятки вопящим же ближним.

Патрульная машина стояла все на том же месте. Водитель гудком приветствовал коллег в человекосборниках. Газ по большей части развеялся, оставив на мостовой задыхающиеся и блюющие жертвы, но конца беспорядкам, похоже, не предвиделось. На бетонных сучьях детской площадки мужчины и женщины еще орали блюз, который под вой и грохот электроаккордеона пела девушка: «Возьми кувалду и на части его РАЗНЕСИ!» Практически все окна были выбиты, и под ногами хрустело стекло. Людей сгребали вместе с мусором в единую гигантскую свалку, и не только от перекрестка, с которого гнали Дональда, но и с противоположного конца улицы тоже. Полиция прибегла к шоковому плану: оцепить район, не давать хулиганам передышки, согнать в кучу, после чего похватать и развезти по участкам.

Предприимчивые подростки запрыгивали на «руки» человекосборника, проезжавшего мимо площадки, а с них в укрытие на бетонных сучьях. Дональд упустил возможность последовать их примеру: когда он до этого додумался, площадка уже осталась позади.

Не сознавая, что делает, он толкался, кричал вместе со всеми, бил кого-то ногами, едва замечая, пинает он мужчину или женщину, белого или афрама. У него над головой прогремел еще один залп из газовой пушки, и ухающая музыка смолкла на полутакте. Запашок газа добрался до Дональда и из человека превратил в животное. Размахивая руками, ничего не соображая, лишь бы была возможность дать сдачи, он стал пробиваться к группе людей, которая как раз врезалась с другого конца улицы в толпу, несшую его самого.

С воем турбин на крыши садились тюремные вертолеты – этакий непотребный гибрид паука и стервятника, – забрасывали сети, чтобы унести в них бунтующих. Дональд то охал, то сухо рыдал, то и дело вмазывал кому-то, кого-то пинал ногами и не чувствовал ответных ударов. Вдруг перед ним возникло темное лицо, показавшееся ему чем-то знакомым, но думать он мог только о парне, которого полил из газового баллончика, того, чья сестра из мести на него напала, и пришлось ударить ее по лицу, разбить ей в кровь рот. От ужаса он принялся дубасить стоящего перед ним человека.

– Дональд! Перестань, Дональд. Перестань!!!

Из лопающихся при ударе о стены гранат снова потек газ. Дональд лишился сил работать кулаками и дальше, и это вернуло ему толику здравомыслия прежде, чем он потерял сознание.

– Норман, – произнес он. – О Господи… Норман. Я так…

Извинение, тот, у кого оно испрашивалось, и говорящий – все унеслось в никуда.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (7)

СТАТУС ИСТИННОГО ИСКУССТВА

Я видел накарябанное в углу на стене накаря-кря-кря-крябанное на угугуглу мяустенное кошкоцарапкой кря-крябанное что я видел на угуглу карябанное то забыл, а значит неважно ЗНАТЬ ЧТО ВАШИМ РУКАМ НАБОР ПОЛИФОРМ ПОДАРИЛ ЧУВСТВО КАКОЕ ИСПЫТЫВАЛИ МИКЕЛЬАНДЖЕЛО И МОРА РОДЕНА И РУА ПОЭТОМУ позвольте нам проанализировать ваш метаболизм и составить вам и только вам препарат, гарантирующий улет, дольше и дальше скрестив калейдоскоп с компьютером, мы создали Коллайдерскоп[28], превращающий вашу повседневность в восхитительную тайну которую знает ТОТ У КОГО ЕСТЬ УШИ ДА УСЛЫШИТ ВСЕ СЛУЧАЙНЫЕ ШУМЫ СТАТИКИ® ГЕНЕРАТОРА архитектуры завтрашнего дня которая станет сворачивать вовнутрь объемы помещений и сжимать пространственное звучание БЕТХОВЕНА КОНЦЕРТ ДЛЯ СКРИПКИ СОЛО ИСПОЛНЯЕТ ЭРИК МУНК-ГРИН перед включением записи не забудьте справиться у нас о наличии оригинальных, генерированных компьютером произведений искусства в дополнение к вашей цветовой схеме экзотические вкусовые ощущения вы получите от самых заурядных продуктов, посыпав их «Задница-соль» перед подготовкой ПОСЛЕДНЕГО СТОЛКНОВЕНИЯ МАСС ПЛАНЕТАРНОГО ОБЪЕМА В ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ МОДЕЛИ 31 – НА БОБИНЕ EG92745 если вы этого не читали значит не отпраздновали свой «двадцать первый» – «придает совершенно новый смысл самому термину „роман“! НОВЫЙ ШАГ ВПЕРЕД НЕТСЬЮК ТЕКСТУРЫ И ФОРМЫ БЕСКОНЕЧНО ЗАТЯГИВАЮТ, НО НЕ ВЫЗЫВАЮТ ЗАВИСИМОСТИ (СТРОБИРОВАНО) величайший креативный художник, создающий модели одежды для „Гондолы“ МАКБЕТ С ЛУННОЙ БАЗЫ ЗЕРО УИЛЬЯМА ШЕКПИРА И ХЭНКА СОДЛИ бесплатное шоу тонитовых фейерверков и прекрасная возможность самовыражения выплеснут накопившуюся в вас ненависть вы хотите сказать что еще не купили у часобомбочку Эда Ферлингхэма? превратят ваш дом в продолжение вашей индивидуальности „МЫ МАРИОНЕТКИ“ НОВЫЙ БАЛЕТ ШОНА самое увлекательное занятие нашего столетия это изучение схоластического потенциала английской „вербальной кареццы“[29], потому что она всегда как будто вот-вот уже здесь но никогда не проявляется а ВЕЛИЧАЙШЕЕ ИСКУССТВО У НАС В ЗАГОНЕ КОГДА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВЫ ИСПЫТЫВАЛИ ЭКСТАЗ В ПОСТЕЛИ? в «Галерее XXII век» теперь носят только самую древнюю одежду или покупают уникальные одноразовые вещи или голыми ходят под «дерьмодуш» Алана Зельгина наконец духи в элегантных флаконах от «Двадцать первый век» от «Арпеже» достигли статуса истинного искусства СЕГОДНЯ НА ПЯТИДЕСЯТОМ КАНАЛЕ В СОВЕРШЕНСТВЕ ГОЛОГРАФИЧЕСКОЙ СОЛИДАРНОСТИ полихромная загадка в исполнении «Троицы» Шоплейс Шоплейс Шоплейс ЛЮБИТЕ СВОЮ СКЛОННОСТЬ К РАЗЛОЖЕНИЮ И ПОЗВОЛЬТЕ НАМ ПОМОЧЬ ЕЕ РАЗВИТЬ ПОСРЕДСТВОМ антиквариата какого вы никогда не видели прежде потому что мы его изобретаем на ходу и его теперь повсюду уйма как насчет балинезийских колпаков на колеса или хай-фай-системы в стиле неподлинного арт-нуво? танцуйте зок с подлинно акклиматизированным к свободному падению шиком в наших студиях ТЕАТР В ДЫРЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВАГНЕРОВСКОГО ЛОУ-ЭНД-ГРИНА автокрик для интеллектуалов встраиваем без дополнительной оплаты в вашу приставку ИСПЫТАЙТЕ «ВОНЬ» КАТРОМЕЙНА ПОДРОБНЫЕ ИНСТРУКЦИИ ПРИЛАГАЮТСЯ никогда не скучайте на поп-параде «Тоновариатор» всех перекраивает под ваш любимый стиль от Баха до Бейдербека до Бронштейна и кого захотите КОГДА МЫ ГОВОРИМ СЕНСАЦИОННЫЙ ТО ПОДРАЗУМЕВАЕМ ЧТО ОН ОБОСТРИТ ВАШЕ ВОСПРИЯТИЕ МЯГКИМ И НЕ ВЫЗЫВАЮЩИМ ЗАВИСИМОСТИ устали и все приелось пришлите нам скажем $1000 за вторжение в квартиру трех человек с красками и ведрами дерьма $1500 за вооруженное ограбление и вынос всего движимого имущества с диалогом и максимальным повреждением сантехники особые расценки до $3500 наконец гастрономия приобрела статус истинного искусства в руках Ноэля Ноэля*[30] КАЖДАЯ БАНКА НАШИХ КОНСЕРВОВ СПРОЕКТИРОВАНА ВЕЛИЧАЙШИМ ГЕНИЕМ СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ и вы тоже можете реализовать свой творческий потенциал на наших индивидуальных курсах БУДЬТЕ ЕДИНСТВЕННЫМ В СВОЕМ КВАРТАЛЕ КТО ПРОЧТЕТ ЭТИ РАССКАЗЫ НА ПЕРГАМЕНТЕ РУЧНОЙ ВЫРАБОТКИ С НЕПРЕВЗОЙДЕННОЙ КАЛЛИГРАФИЕЙ наконец-то презираемое доныне тактильное восприятие может пожать плоды творческого гения великого художника приобретайте «Жгучку-Стингл»® ВЫ УЖЕ НАПИСАЛИ «ХРИСТОС В ЭММАУСЕ»*[31]. Выбросите свой старый фотоаппарат на свалку и купите голографический модный ОГРАНИЧЕННОЕ ИЗДАНИЕ В ОДИН МИЛЛИОН ПРОНУМЕРОВАННЫХ ЭКЗЕМПЛЯРОВ мы можем перепрограммировать вашу жизнь, чтобы сделать ее артистически гармоничной КОГДА ГОВОРЯТ БОТТИЧЕЛЛИ ВЫ ДУМАЕТЕ ЭТО СЫР ДА! СЕГОДНЯ ЭТО СЫР И ГАСТРОНОМЫ ПРИЗНАЮТ НАШИ ДОСТИЖЕНИЯ Школа Независимого Телевидения представляет путешествие вслепую тема завтрашнего открытого хэппенинга ежедневная смена экспозиции в Музее Прошлой Недели ЛЕКЦИЯ ПО ИСКУССТВУ ДЕПРЕССИВНОГО КИНО С ПОКАЗОМ НАСТОЯЩЕГО ФИЛЬМА НИКАКИХ ПЕРЕЗАПИСАННЫХ КОПИЙ наконец в руках великого творца был реализован потенциал телевидения как у вас в последнее время со снами и это спрашивает не ваш психоаналитик а те кто восприняли индуктор сна как следующий логичный шаг наконец платье занимает свое полноправное место среди творческих искусств в руках ИСТИННОГО ТВОРЦА В ОБЛАСТИ КОСМЕТИЧЕСКОЙ ХИРУРГИИ ДР. не упустите свой шанс сделать вашу семью произведением ИСКУССТВА С УСПЕХОМ НАВОДИТЬ СПРАВКИ вы возлюбите а не возненавидите то что преподносит вам мир если ДОБРОВОЛЬНО ПОЙДЕТЕ ПОДОПЫТНЫМ НАРКОМ НА ОТКРЫТЫЙ ХЭППЕНИНГ С КРУГЛОСУТОЧНОЙ СЕНСОРНОЙ ИНТЕРФЕРЕНЦИЕЙ декоративных окаменелостей ГРЯДЕТ РОМАН В ПРЯМОМ ЭФИРЕ ИНТЕРАКТИВНОЕ ОБЩЕНИЕ С АВТОРОМ о разводе который не жизнь в целом но переживание и умение подобрать домашнего питомца под подогнанных под вашу личность трансгенных животных всех видов НАКОНЕЦ СТАТУС ИСТИННОГО ТВОРЧЕСКОГО ИСКУССТВА БЫЛ ПРЕДОСТАВЛЕН умению переосмыслить ваши переживания преобразовав их в упорядоченные модели И ВАШ КОНЕЦ ТОЖЕ может быть произведением искусства задуманным вами во всех традиционных формах казни доступен во всех досконально достоверных исторических деталях взрыв утопление усечение головы падение с высоты умерщвление всеми видами оружия направленного на вас или других лиц от «устранение инк.» компании которая ПРЕВРАТИТ ВАШУ СМЕРТЬ В ИСТИННОЕ ИСКУССТВО

(нелегально в следующих штатах…)

(ИСКУССТВО. Прозвище моего лучшего друга из Тулсы, штат Орегон, с которым я познакомился в одиннадцать лет. Хотелось бы получить от него весточку. Слишком много ходит кругом мошенников, присвоивших себе его прозвище всуе.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (10)

МАТЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

Растянувшаяся нагой на кушетке, с волосами, выкрашенными в наимоднейший бронзовый оттенок, который по всеобщему мнению ей идет, за экраном, который закрывает большую часть ее тела от видоискателя телефона, но омывает ее сине-белыми сполохами ламп дневного света, Саша Петерсон вовсе не выглядела на свои сорок. Округлые формы, кожа упругая на шее, на плечах, на грудях с карминовыми сосками, на животе и лобке с волосками, выкрашенными под цвет кудрей на голове (никогда ничего не забывай, никогда ничего не выдавай, никогда-никогда-никогда не упускай ни одной уловки), она весила чуть больше, чем следовало бы, но не настолько, чтобы начать беспокоиться.

– Не пара, – говорила она экрану. – Конечно, Филипп был разочарован, когда я так сказала, но какие тайны могут быть у матери от единственного сына, это же, согласитесь, самые близкие человеческие отношения. Если меня что-то сильно тревожит, я говорю об этом открыто и, разумеется, и от Филиппа ожидаю того же. Извини, Элис, одну минутку. Милый!

Сидевший в кресле у дальней стены Филипп в выходном костюме популярного лет десять назад среди холостяков покроя поднял глаза. Это был двадцатилетний детина с угрями, вывести которые не смогли даже самые современные дерматологические ухищрения.

– Принеси мне еще одну «отвертку», ладно?

Рука с безупречно хромированными ноготками протянула пустой бокал эпохи короля Якова. В хрустальных гранях разлетелся алмазными брызгами свет ультрафиолетовых ламп.

– Ты не против, если я себе тоже смешаю?

– Лучше не стоит, милый. Ты уже выпил один, а ты ведь не настолько… э… закаленный, как твоя старая мамочка, правда? – Потом, когда он забрал бокал: – Поэтому сомневаюсь, что мы снова увидим Лейси. Какая жалость, ведь она по-своему и впрямь милая девочка и, не будем отрицать, умненькая. Но она… мы же не боимся говорить начистоту, правда? – простушка. К тому же она на три года старше Филиппа, а на мой взгляд, в их возрасте это совершенно несоразмерная разница, как по-твоему? Я хочу сказать, если рассматривать в процентном отношении… Ведь Филиппу только двадцать. О, миллиард спасибо, солнышко!

Когда сын наклонился, она потрепала его по волосам, потом забрала у него и снова поставила рядом с собой бокал.

– И раз уж ты все равно встал, сладенький, прикури мне «бей-голд», ладно? Только смотри не затягивайся, хорошо?

Подойдя к столу, Филипп открыл портсигар с косяками, поднес к кончику огонь и послушно выпустил первую одну восьмую дюйма в равнодушный к кайфу воздух.

– Впрочем, я все равно сегодня остаюсь одна: он встречается с милым Аароном, они вместе учились, когда Филипп занимался… Силы небесные, тебе уже давно пора идти, а, сливочный ты мой?

– Если ты не против.

– Господи помилуй, нет, конечно! Разумеется, я не против! Но ты же вернешься, как только сможешь, обещаешь? – Металлизированными коготками она забрала у него косяк. – Поцелуй свою старую мамочку на прощание и передай привет Аарону.

– Чмок-чмок.

– Ты ведь любишь свою мамочку, правда, Филипп? Ну, до встречи. Да, кстати, Элис, я вот зачем звоню: я припомнила, будто ты говорила, что знаешь кого-то в том департаменте, где разбирали дела, когда пришла повестка мальчику Уилкинсов. Ну, вот и нас наконец постигла неизбежная неприятность, и хотя это сущая чепуха, я подумала, может быть, ты…

– Да, Саша, – сказал Филипп, отвечая на вопрос, про который она давно забыла.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (10)

В УСТАНОВЛЕННОМ ПОРЯДКЕ

Громадный, расширяющийся человеческий вакуум. Руки, ноги, живот – точно туннели, дребезжащие с каждым ударом отвратительного пульса тошноты. Понемногу, болезненно стягивается паутинка нестойких перекрестных ссылок и складывается в…

Личность. Позывы к рвоте. Синяки. Все тело ломит. Дональд Хоган. Он предпочел бы не приходить в сознание, остаться в черной пустоте, но действие полицейского сонного газа вдруг прекратилось, а побочные эффекты были специально сведены к тошноте и слабости, самым унизительным ощущениям.

Перекатившись на бок, он обнаружил, что никакой опоры под ним нет. Страх упасть неизвестно куда заставил его собраться. Поглядел и схватился он одновременно: рука потянулась к металлическому пруту, глаз воспринял безумную, неразрешимую загадку форм и линий.

Он едва не скатился с чего-то, что больше напоминало полку, чем койку, но даже скатись он, то все равно упал бы всего на пару дюймов – он лежал на самом нижнем уровне. За стальной решеткой тянулись ряды поставленных одна на другую ячеек, в каждой из которых лежало тело. Дональд вяло решил, что и по его сторону решетки, наверное, есть похожие отделения, в одном из них находится он сам. Мужчина и женщина в полицейской форме, двигаясь по проходу, нажимали кнопки бегунков, поднимающих решетки, которые отделяли один комплект заключенных от другого. Визжал и лязгал метал. Полицейские вошли в его отсек, у каждого было по диктофону, в которые они говорили по очереди в зависимости от того, был ли регистрируемый заключенный мужчина или женщина. Вот они нагнулись и, не опуская диктофонов, начали обыскивать лежащего без сознания беднягу. На полке против него, как заметил вдруг Дональд, в луже собственной блевотины лежала светловолосая девушка.

– Давай скорее, – сказала женщина. – Эта партия едва-едва нюхнула и скоро уже прочухается.

– Ладно. Вот этот по документам…

Дональд опрометчиво попытался сесть и обнаружил, что над головой у него всего девять дюймов, к тому же, ударившись о верхнюю полку, он привлек внимание полицейских.

– Видишь, о чем я говорила – сказала женщина, с тяжким вздохом повернулась и приказала ему через разделительную сетку. – Ложись… И твой черед настанет.

Дональд усилием воли опустил на пол правые руку и ногу, а потом мучительно перенес на ноги весь свой неподъемный вес, рукой при этом цепляясь для равновесия за четвертую полку.

– Что происходит? Где я?

Насколько хватал глаз, голые лампочки освещали ряды выложенных точно в морге тел.

– Да уймись ты, – сказала женщина и повернулась к нему спиной.

– Послушайте! Вы похватали скандалистов, но во всем виноват таксист-мошенник…

– Вот дерьмо! – Полицейский топнул – несообразно манерный жест для дюжего детины шести футов ростом, мускулистого и со сломанным носом. Но в наши дни… – Ладно, говнюк, в чем дело?

– Таксист! Это из-за него начались беспорядки! Вы нашли таксиста?

– Какого таксиста?

– Мошенник-таксист запер меня в своей в машине, но мне удалось заблокировать дверь, потому что на мне была «каратан-да», и я заклинил механизм и…

– Есть тут что-нибудь о такси? – спросил полицейский у своей напарницы, которая пожала плечами.

– У меня что, есть время выяснять, почему их сюда притащили?

– Понял? Заткнись и жди, говнюк, – сказал Дональду полицейский. – Или еще одну дозу газа получишь. А вот этот, – возобновил он свой отчет, женщина поднесла к его рту микрофон, чтобы записать его слова, – у нас…

К немалому своему потрясению Дональд узнал человека, чьи карманы взялся обшаривать полицейский.

– Вице-президент «Дженерал Текникс». Вот уж с кем вы неприятностей не оберетесь!

– Что?

– Это Норман Хаус из «ДжТ»!

Это действительно был Норман – лежащий как бревно или восковой манекен: глаза устало закрыты, руки брошены на грудь кем-то, кто его сюда приволок.

– Верно, – протянул полицейский, рассматривая найденное в кармане удостоверение личности. – А ты откуда знаешь?

– Я у него квартиру снимаю. Полицейские обменялись взглядами.

– Докажи, – сказал, протягивая руку, мужчина. Дональд порылся в карманах («каратан-да» и газовый баллончик – разумеется! – исчезли) и наконец нашел собственное удостоверение, которое неловко просунул меж прутьями решетки.

– Адрес совпадает, – неохотно признал полицейский. – Надо, пожалуй, вытащить их отсюда, Сил… Не стоит связываться с «ДжТ».

Бросив на Дональда взгляд, полный такого отвращения, на какое способна только лесбиянка, женщина выключила диктофон.

– Ну ладно, кровосос паршивый, – сказала она. – Можно подумать, делать нам нечего. Но о'кей.

– Жди здесь, – приказал мужчина. – Мы не можем до тебя добраться, пока не дойдем до самого конца и не вернемся.

– А как насчет этого? – спросила его напарница, указывая на Нормана.

– Вызови бригаду с носилками. Может, у нас еще есть время, пока кто другой не проснулся и не начал бузить.

Поднимаясь и опускаясь, стонали и выли решетки, образуя безумный металлической фон шагам парочки, которая удалилась по своим следам к первому тюремному отсеку. Вот где, собственно, он находится, сообразил Дональд. Немудрено: первоначальная планировка камер потерялась в ходе многократного переоборудования, когда снова и снова пытались высвободить еще немного места, пока наконец лимит уже не был исчерпан: осталось разве что закрывать заключенных в ящики-гробы и вытаскивать их, как в морге, по мере необходимости.

Наконец они вернулись к нему, выпустили, и он, спотыкаясь, побрел по выложенному плиткой коридору, где его передали другой служащей, которая привела его в пустой кабинет.

– Ждите здесь, – сказала она. – Скоро кто-нибудь придет с вами поговорить.

Это «скоро» тянулось и тянулось. Рухнув на жесткий стул, Дональд опустил голову на руки, спрашивая себя, не стошнит ли его прямо сейчас.

Но и закрыв глаза, он продолжал видеть ряды тел, разложенных под металлической сеткой.

– Ваша фамилия Хоган?

Дональд недоуменно поднял голову. В комнату вошел мужчина с капитанскими погонами и как раз обходил угол длинного стола, чтобы сесть в дальнем его конце. В руках у него была папка с бумагами.

– Д-да.

– По всей видимости, вам известно что-то о том, как начались беспорядки сегодня вечером. – Открыв ящик стола, капитан вытащил микрофон на шнуре и щелкнул клавишей магнитофона. – Выкладывайте.

– Я сел в машину таксиста-мошенника и… Устало: изложение подробностей. Капитан кивнул.

– Ну да. К нам поступило сообщение, что один такой паршивец обрабатывает этот район – один бог знает почему, ведь, казалось бы, им следует промышлять на окраинах, где люди чаще пользуются такси и где у пассажиров при себе кредитных карточек и наличности больше, чем в ваших угодьях.

– Это не мои угодья.

– Тогда что, во имя неба, вы там делали?

– Я… э… гулял.

– Вы что делали? – не поверил своим ушам капитан. – И часто вы так поступаете?

– Н-нет. Я вдруг сообразил, что отвык выходить из дому по вечерам, если только не иду в определенное место, скажем, в гости к кому-нибудь. Поэтому я…

– Господи милосердный. Только не берите это себе в привычку, ладно? У нас и без вашей помощи неприятностей хватает.

– Послушайте же! – Дональд начал приходить в себя, даже выпрямил спину от возмущения. – Не моя вина, что мошенник…

– Нет? Тогда посмотрите на себя!

Дональд растерянно опустил глаза на одежду, перепачканную помоями, которые летали по улице вокруг патрульной машины, и от одного этого вида позывы к тошноте вернулись с новой силой.

– Я грязный, – неуверенно сказал он, – но…

– Грязь тут ни при чем. Скольких вы видели в этих угодьях людей, которые были бы одеты как вы? В вас сразу распознали чужака. И чтобы вы превратились в искру, которая вызовет взрыв, не обязательно нужен был мошенник с такси. Это могли быть цветной чудо-мальчик и его запаски, решившие повеселиться за ваш счет, или грабитель, увидевший в вас легкую наживу, да кто угодно. Вы поступили чертовски глупо, и в результате в здании моего участка появилось лишних две сотни человек, а оно по своей вместительности и с половиной их не пригодно справляться!

– Не понимаю, какое вы имеете право так со мной разговаривать! – вспыхнул Дональд. – С той парой сотен невиновных, которых похватали на улице, таксиста вы поймали?

– Не слишком ли вольно вы разбрасываетесь цифрами, а? – вполголоса сказал капитан. – Пара сотен, но невинных ли? Что-то я в этом сомневаюсь. И таксист, если замешкался и вовремя не убежал, вполне может быть среди них, так что придется вам отнять от своей цифры хотя бы одного, если не больше. А еще у нас тут, полагаю, есть, – он поднял руку, чтобы загибать пальцы, перечисляя группы, – хулиганы и мародеры, которые разбили витрину магазина и сбежали с большей частью спиртного и косяков, плюс люди, срубившие фонарный столб, плюс те, кто повредил мои патрульные машины, плюс огромное число людей, которые завалили улицу разлагающимися отбросами и создали угрозу здоровью жителей квартала, и уж конечно, несколько десятков тех, кто поспешил схватиться за самое разное оружие, к примеру, пушку, из которой сбили один из моих патрульных вертолетов, и дубинки, которыми до смерти забили пилота. Вы говорили…

– Его убили? – медленно переспросил Дональд.

– Едва ли можно оживить человека, которому раскроили череп, а мозги размазали по мостовой. Правда?

– О Господи, – простонал Дональд.

– Я в Господа не верю, – сказал капитан. – И вообще мне бы не хотелось верить ни в кого, кто создал такое вонюче отродье, как вы. Убирайтесь, пока я не предъявил вам обвинение в разжигании беспорядков.

Он выключил магнитофон и смахнул микрофон назад в ящик стола, который со стуком закрыл.

– И будь у меня время, – заключил он, – думается, я так бы и поступил.

Дрожа всем телом, Дональд заставил себя подняться.

– Вы считаете, – начал он, – что сегодня человеку следует запретить ходить по улицам его родного города только потому, что с ним может случиться нечто такое, что случилось со мной?

– Сами можете вероятность посчитать, – сказал капитан. – На данный момент у нас есть все доказательства, что в ста процентах случаев именно так и происходит. Убирайтесь, пока я не передумал, и своего коричневоносого сожителя с собой прихватите, будьте добры. Он еще не в состоянии сам добраться до дома, но я был бы весьма признателен, если бы он не занимал у меня место.

КОНТЕКСТ (11)

ТАК ПОЙДИ И СКАЖИ

«На мой взгляд, самая страшная из когда-либо опубликованных книг – это «Статистика ссор со смертельным исходом» Льюиса Ф. Ричардсона[32]. Вы, вероятно, о ней даже не слышали, хотя для понимания дерьма, в которое вы влипли, она важна почти так же, как «О происхождении видов» Дарвина, которое вы проходили в четвертом классе. И именно потому, что она вселяет такой ужас, доступ к ней получают только те «эксперты», которые надлежащим образом укрыты за броней предвзятости, помогающей им раз и навсегда от труда Ричардсона отмахнуться.

Впрочем, вы и по этой теме тоже, разумеется, считаете себя экспертом – в точности так обстояли дела, когда Дарвин начал ворошить осиное гнездо. Люди знали, что они обладающие сознанием и разумом существа и, по всей видимости, соглашаясь признать сходство между собой и хорошо знакомыми им животными, приписывали это сходство недостатку воображения у Создателя – или, возможно, даже восхваляли должно пуританскую бережливость в Его нежелании отказываться от добротного рабочего проекта, уже прошедшего полевые испытания на обезьянах.

Поэтому вы верите, что в интересах своей семьи, друзей и соотечественников (и никого иного!) натягиваете военную форму, берете выданное вам оружие и отправляетесь умирать кроваво и грязно на болоте в каком-то таком месте, куда ни за что – даже будь вы столетний долгожитель, побывавший уже везде, кроме Марса, – не поехали бы в отпуск.

А Ричардсон, по сути, продемонстрировал (и это было подтверждено небольшой группкой людей, которые последние полвека продолжали его работу), что война подчиняется стохастическому распределению: иными словами, с одной стороны, она никогда не бывает абсолютно случайна, а с другой стороны – ее причины и характер не поддаются единой систематизации. Абстрактная модель существует, но невозможно вывести формулу, которая была бы применима и верна в каждом специфическом случае.

Иными словами, феномен войны независим от волевого элемента. Не имеет значения, какое именно было – и было ли – принято рациональное решение: война, как и погода, просто случается.

Задолго до Ричардсона, если быть точным, перед Первой мировой войной, Норман Энджел[33] продемонстрировал, что концепция войны ради выгоды устарела. Победители зачастую несут затраты и потери большие, чем побежденные. Он был прав, и Первая мировая война это доказала. Вторая вбивала в нас эту истину всеми средствами, вплоть до ядерного оружия. Если бы речь шла об отдельном человеке, мы бы считали свидетельством безумия многократные начинания, результатом которых оказывается потеря именно того, чего данный человек, по его утверждениям, пытался добиться. Не менее противоречит здравому смыслу это и в международных масштабах, но если вы в последнее время слушали сводки новостей, то не могли не заметить, что подобное происходит сейчас с большим размахом, чем когда-либо. Китайцы все так же блеют об упадке государственности, что не мешает им совершать опустошительные нападения на территории своих соседей, а это – с истинно марксистской неизбежностью – вынуждает их ставить под ружье и строжайше контролировать свое население. Американцы и их союзники (те немногие, что еще у нас остались) кичатся своим беспрецедентным уровнем личной свободы и с готовностью поступаются этой свободой в пользу вашингтонского компьютера, известного как подборщик призывников, который ежедневно сотнями приговаривает их к смерти столь же бессмысленной, как гибель римских гладиаторов. Иначе говоря: предположим, на безмозглого идиота из вашего квартала (пока «ДжТ» не представит доказательств, что Салманассар действительно способен развиться в полноценную личность, я по-прежнему буду рассматривать компьютеры всех мастей как олигофренов со сверхспособностями в своей узкой области) раз в неделю накатывает психоз, в состоянии которого ему жизненно необходимо зубами и ногтями разорвать кого-нибудь на части, и ваши соседи пришли к соглашению, что каждая семья по очереди должна отправить кого-нибудь из своих членов прогуляться туда, где живет этот маньяк, и отдать себя на растерзание…

Так вот: я же говорил, что вы в данной теме дока. Именно это происходит с призывом, вот только он берет не тех членов семьи, без которых вы могли бы обойтись: скажем, впавшую в маразм бабушку ста семи лет от роду или младенца, каким-то образом проползшего через фильтр евгенистического законодательства и родившегося с фенилкетонурией. Он забирает самых красивых, самых здоровых, самых жизнеспособных и никого другого.

Вам это ничего не напоминает? А должно было бы: в Фольклоре встречаются весьма любопытные догадки, одна из них повторялась на протяжении бесчисленных тысячелетий. Начиная с прикованной к скале Андромеды и кончая девственницами, отдаваемыми дракону, которого зарубил святой Георгий, тема уничтожения самых дорогих, самых ценных, самых незаменимых среди наших родичей возникает в легендах снова и снова. С мудростью, какой мы не обладаем как отдельные личности, но, безусловно, обладаем коллективно, она говорит нам, что, всякий раз отправляясь на войну, мы уничтожаем самих себя.

Но вы же в этом дока, правда? Вы ведь прекрасно знаете, что это благодаря мертвецам Конфедерации, или жертвам Долгого Марша[34], или пилотам, героям Битвы за Британию, или сжигающим себя камикадзе вы сегодня можете сполна наслаждаться своей чудесной повседневной жизнью, столь полной удовольствия, успешных свершений, любви, радости и прочих приятных вещей.

Готов поспорить, на самом деле в этой жизни немного больше тревог, проблем, экономических трудностей, ссор и разочарований, чем кажется, но если вы так с ними сжились, то я не смогу вас от них оторвать. Любовь и радость подсаживают сильнее любого другого наркотика, зачастую одной дозы бывает достаточно, чтобы вызвать постоянную зависимость. Но не сомневаюсь, что вы по возможности держитесь подальше от любой подобной тирании».

«Вы невежественный идиот» Чада С. Муллигана

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (11)

ПЛОМБИРОВАННЫЙ ВАГОН

– Уже близко, – сказал штурман. Он же выполнял обязанности лоцмана, насколько вообще существуют лоцманы-люди. Рассчитывали курс и вели по нему корабли компьютеры, но если их чувствительные системы отказы вали, скажем, из-за ударной волны от взорвавшейся по близости глубинной бомбы, человек мог продолжать функционировать и получив увечья, которые вывели бы из строя машину.

Офицер разведки слегка поежился, спросив себя, будет ли человек, с которым он сейчас делит носовой отсек подводной лодки, столь надежным в кризисной ситуации, как он утверждает. Однако пока никаких контактов с врагом не было.

В вышине, под ясным небом и при малом ветре, поверхность пролива Шонгао походила на зеркало, которое лишь морщили приливы и течения. Крадущаяся по самой глубокой части пролива подлодка не могла бы оставить на этой глади сколько-нибудь заметный след.

– Расстояние в пределах нескольких ярдов, – сказал штурман. – Включаю подслушивающие устройства. Пора предупредить груз.

Офицер разведки заглянул в центральный туннель ровно такой высоты, чтобы протиснуться в три погибели, и в круге света впереди увидел голову Джога-Джонга.

«Опечатанный товарный вагон… Ленин…»

Но мыслить такими аналогиями было непросто. Безвозрастный моложавый азиат, которому на самом деле было более сорока и которому благодаря аккуратно зачесанным назад волосам и бледной коже можно было дать на десять лет меньше, не обладал харизматичностью такой личности, как Ленин.

«Может, революционеры на твоей стороне никогда особого впечатления не производят? Как насчет наших собственных Отцов-Основателей?»

Досадуя без причины, офицер разведки сказал:

– Мне не нравится, что вы все время называете его «груз». Это человек. Более того, важная персона.

– С одной стороны, – скучливым тоном ответил штурман, – я предпочитаю не думать о тех, кого я сюда доставляю, как о людях. Гораздо лучше думать о них как о предметах одноразового использования. С другой стороны, он такой же желтопузый, как и все остальные там, на суше. Наверное, в ваши обязанности входит их различать, но для меня все они похожи на обезьян.

Говоря, он щелкал тумблерами, выпускающими подслушивающие устройства, которые всплывали на буйках, чтобы закачаться на поверхности. Потом он их активировал, и подводную лодку внезапно заполнили ночные звуки: бормотание волн, верещание потревоженных на ветках попугаев и шумный плеск чего-то очень большого и близкого.

– Черепаха, – сказал штурман, явно позабавленный тем, как вздрогнул его спутник. – Дружественная. Во всяком случае, я на это надеюсь. Вам ведь, наверное, положено знать, не поставили ли и их узкоглазые под ружье, а?

Разведчик почувствовал, что краснеет, но скрыл это, повернувшись, чтобы забраться в центральный туннель.

За спиной у него штурман негромко, но все же слышно хохотнул.

«Вот гад. Чтоб ему со следующего задания не вернуться!»

Шумы с устройств уже все сказали Джога-Джонгу. К тому времени, когда разведчик прополз до конца туннеля, он был готов, вот только шлем еще не надел. Джога-Джонг был облачен в плавучий скафандр из чувствительной к давлению пластмассы, которая будет жестко сопротивляться воде, пока он не всплывет на поверхность, а потом размякнет, позволяя ему двигаться и доплыть до берега. Использованный скафандр потом можно будет заразить штаммом саботажных бактерий, которые превратят его в аморфную лужу на песке.

«Его, похоже, хорошо натаскали… Да нет, что я? Он уже проделывал такое раньше и в полевых условиях. Он возвращается так же, как его вывезли. Его и бог знает сколько других».

– Можете выходить, когда пожелаете, – крикнул штурман. – Но особо судьбу не испытывайте, ладно?

Разведчик с трудом сглотнул. Джога-Джонг молча несколько раз повернулся кругом, давая ему проверить герметичность скафандра. Все было в порядке. Взяв последний предмет, шлем, он насадил его на прокладку вокруг шеи, спрашивая себя, что происходит за этой слишком уж невозмутимой желтоватой маской.

«Если бы мне приказали сделать то, что делает он: всплыть посреди океана, рискуя столкнуться с прибрежными патрулями на пути к берегу… смог бы я?.. Не знаю. А он как будто совершенно спокоен».

Он протянул руку Джога-Джонгу, чтобы – известным повсюду жестом – напоследок пожелать ему удачи, и запоздало сообразил, что чувствительная к давлению пластмасса тут же превратит перчатку в негнущийся холодный и жесткий ком. Он увидел, как при виде его замешательства Джога-Джонг растянул в улыбке губы, и внезапно разозлился и на него тоже.

«Разве этот паршивец не понимает?..»

Нет, вероятно, не понимает. Согласно компьютерным выкладкам, у этого человека более сорока шансов из ста стать следующим главой Ятаканга – при условии, что можно полагаться на анализ разведданных о его контактах и влиянии в народе. Такой объем власти казался разведчику чистой воды абстракцией; даже захоти он, все равно не смог бы почувствовать нутром, что значит командовать двумястами миллионами людей.

– Шевелитесь! – крикнул штурман. – Выбрасывайте его, черт бы вас побрал!

Джога-Джонг отстранится и стал ждать, когда его отсек зальет вода. Разведчик ногами вперед снова полез в туннель, задраил за собой шлюз и стал слушать шум волн за ней.

«Ну как такому, как он, не позавидовать? Только посмотрите, как он в себе уверен, – зависть берет. Сорок шансов из ста на победу… Скажи мне, что у меня такие шансы на возвращение, я бы на нашу прогулку, как называет это задание штурман, не пошел бы. Может, стоит спросить, когда поворачиваем назад? Наверное, лучше не надо. Лучше думать об успехе как о неизбежном результате».

Когда Джога-Джонга катапультировало из затопленного отсека, вся подводная лодка слабо дрогнула.

– Эх-хе, – хмыкнул штурман. – Самое время. У меня на краю радара – патрульный катер узкоглазых.

– То есть они засекут, как он плывет к берегу?

– Его? Нет, его скафандр на таком расстоянии не высветится, во всяком случае, их оборудованию он не по зубам. Но вот нас засечь могут. Придется залечь на дно и переждать.

Разведчик кивнул, вытер о колени потные ладони и продолжал механически тереть их еще долгое время после того, как ткань штанов впитала влагу.

«Что Ленин думал о машинисте товарного поезда, когда стал беспрекословным боссом русских? Вспомнил ли он вообще о его существовании?»

Когда напряжение стало невыносимым, он попытался пошутить.

– Ну и как себя чувствуешь, только что изменив ход истории? – спросил он.

– Не знаю, о чем вы, – ответил штурман. – На мой взгляд, к тому времени, когда история наступит, я уже буду мертв.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (11)

СКРЕЖЕТ ПАДАЮЩЕГО КАМНЯ

Дональду не пришло в голову поинтересоваться, который час. На улице под Фуллеровым куполом суточный цикл словно бы отменили. Но, по-видимому, близился рассвет; у полиции было слишком много других дел, чтобы разбираться с зачинщиками беспорядков, хулиганами и мародерами сразу же, как только их привезли. Город казался мертвым и высосанным досуха, улицы – венами, из которых спустили кровь. Мусорные и очистительные машины ползли по ним, точно несколько застрявших тут лейкоцитов, вопреки безнадежным шансам тщившихся победить вторгшуюся болезнь.

Норман обмяк на переднее сиденье такси, время от времени открывал глаза, но по большей части был слишком поглощен приступами тошноты и летаргией, этим унизительным наследием полицейского газа, чтобы обращать внимание на окружающее. Когда они доехали до своего квартала, Дональду пришлось тащить его на себе сперва к лифту, а потом в гостиную.

Проходя через середину комнаты, он ботинком задел на ковре что-то тяжелое и, как только свалил Нормана в его любимое старое кресло, вернулся посмотреть, что это. Ключ с оттиском торгового значка компании «Спаси и Сохрани, Инк.». Сравнив его со своим, он обнаружил, что они на первый взгляд ничем не отличаются друг от друга. Только тут он заметил перемену в обстановке гостиной: полиорган исчез. Дверь в спальню Нормана, закрытая, когда он уходил, сейчас была приотворена, и, заглянув внутрь, Дональд увидел, что отведенная Виктории половина шкафа пуста.

Ушла. Совпадение? Или кто-то ее предупредил? Только вот у него не было сил решать эту проблему сейчас. Дональд позаимствовал «бей-гольд» из портсигара Нормана. Хотя траву он почти никогда не курил, ему отчаянно требовалось поднять настроение, а спиртное после полицейского сонного газа только вызовет новый приступ тошноты.

– Хочешь подкуриться? – спросил он Нормана, заметив, что афрам пошевелился. Норман помотал головой.

– Что, черт побери, стряслось? Что ты там делал? Дональд подождал, пока не смог дольше задерживать дыхание, а потом сквозь тонкое облако дыма ответил.

– Я… должен перед тобой извиниться, – сказал он. – Я был не в себе. Мы все были не в себе. Может, все дело в газе.

На привычную обстановку гостиной перед ним наложилось вдруг воспоминание: молотящие друг друга тела, возникшее в поле его зрения лицо Нормана, которого он не узнал. Его передернуло.

– А ты-то что там делал? – добавил он.

– Сентиментальное путешествие, – сказал Норман. – Я встречался с Элайху Мастерсом в общежитии ООН, а уйдя от него, подумал, что если уж я впервые за последние месяцы забрел на самый восток Манхэтена, то почему бы не прогуляться туда, где жили мои родители.

– Они еще живы? – спросил Дональд.

– Не знаю.

– Что?

– Не знаю. – Норман вяло потер лоб и ненадолго при крыл глаза. – Они развелись, когда я был совсем маленьким. С восемнадцати лет я жил один. Мать, кажется, на Багамах, но точно не скажу. Я думал, мне все равно. Вот черт!

Он помолчал, нервно облизнул губы.

– А потом внезапно вокруг меня началась драка – просто кошмар какой-то. То я шел по улице, высматривая знакомые места, а то вдруг все куда-то бегут и меня за собой тащат, а потом из-за угла вывернул человекосборник, и бежавшие остановились, толклись на пятачке, как крысы в ловушке. Правда, по-настоящему я испугался, только когда узнал тебя и попытался к тебе пробиться, а когда я до тебя добрался, ты начал размахивать кулаками и никак не останавливался, хотя я и звал тебя по имени.

«Это он обо мне говорит? Такое ощущение, будто о совсем другом человеке». Дональд все пыхал и пыхал косяком, чтобы дым на кончике не разбавлялся автоматически, как предписано торговым постановлением, а шел в горло горячий и резкий, точно в наказание. Высосав последнюю затяжку, он сказал.

– Я был перепуган. Просто голову потерял от страха. Видишь ли, это все из-за меня произошло.

– Ты что, с ума сошел…

– Нет… нет, это в буквальном смысле я все начал. Вот этот-то и было самое страшное. – Дональд сжал руку, так что ногти глубоко вонзились в ладонь. По его спине снова пробежала волна мелкой дрожи, резонанс от которой прокатился по всему телу, и уже через несколько секунд его начало трясти. Он ощущал нереальный холодок реакции на шок, руки и ноги у него начали неметь.

Ч– то я за человек? Я не знаю, что я за человек. Я даже не думал, что я такой человек, который может не узнать одного из ближайших друзей и наброситься на него с кулаками. Наверное, меня нельзя выпускать на улицу.

Норман, по всей видимости, забыв о собственном физическом состоянии, выпрямился в кресле, глядя на него так, словно не верил своим ушам.

– Ты видел, как сбили полицейский вертолет?

– Нет.

Сбили-сбили. Кто-то выстрелил в него из спортивной винтовки. А когда он рухнул, пилота забили насмерть дубинками. Честное слово, Норман, – голос у него пресекся, – а я недостаточно ясно все помню, чтобы быть уверенным, что меня не было среди тех, кто это сделал!

«Я сейчас сломаюсь». Он сохранил достаточно присутствия духа, чтобы это понять, почувствовать, точно приближение бури. «Нельзя бросать бычок на ковер». Он нацелил бычок в пепельницу, и осознанный, контролируемый жест вдруг превратился во что-то иное, необходимое в данный момент, в данный квантовый промежуток времени: начав двигаться нормально, его рука закончила слепым тычком и, отпустив бычок, метнулась назад, чтобы вместе со второй закрыть лицо, когда он подался вперед и расплакался.

Норман поднялся на ноги, неуверенно сделал полшага вперед, передумал, передумал снова и подошел ближе.

– Отчасти это трава, Дональд, – сказал он, – отчасти полицейский газ, отчасти усталость.

И сам понял, какова цена этим пустым оправданиям. Норман стоял, глядя на скорчившегося в кресле Дональда.

«Он это начал? Правда он? Что такого он сделал… что такого он мог сделать? Он же – из бесцветных никчемушных чуваков. Совершенно безобидный, ни разу не взорвался, сколько бы я ни доставал его за то, что домой он приводит только цветных терок. Мягкотелый. А под этим всем: крутой нрав?»

Само предположение его испугало, даже шокировало. «Я не знал. Сколько лет мы прожили в одной квартире, спали с одними и теми же терками, из вежливости разговаривали ни о чем… А ведь я, оказывается, совсем его не знаю. А Элайху Мастерс как будто думает, что я способен взять под контроль беспомощную маленькую страну и переделать ее, как Гвиневера переделывает своих клиентов, наводя на них глянец по последнему писку моды. Один из нас по-настоящему безумен. Может, это я?»

Он неловко потрепал Дональда по плечу.

– Ну же, ну же! – беспомощно сказал он. – Давай помогу тебе добраться до кровати. У меня еще есть пара часов отдохнуть, прежде чем уходить на работу. Я постараюсь тебя не тревожить.

Дональд безвольно позволил отвести себя в свою спальню, а там упал поверх покрывала.

– Надеть тебе индуктор сна? – спросил Норман, протягивая руку к проводу спрятанного в подушке маленького русского устройства, которое гарантировало отдохновение даже при самой страшной бессоннице, проецируя в костный мозг ритм сна.

– Спасибо, не надо, – пробормотал Дональд, а потом, когда Норман уже собрался уходить, окликнул: – Кстати! Когда, я сказал, Гвиневера устраивает вечеринку?

– А… сегодня, кажется.

– Так я и думал. Но у меня все в голове спуталось. Они довольно оперативно забрали Викторию, правда?

– Что?

– Я сказал, ее забрали довольно оперативно. – Различив нотку недоумения в голосе Нормана, Дональд приподнялся на локте. – Разве ее не ты сдал? Увидев, что ее вещи исчезли, я…

Он осекся. Норман повернулся на пороге, посмотрел в гостиную. Даже не двигаясь с места, он мог заглянуть в открытую дверь собственной спальни, увидеть приотворенную дверцу шкафа и пустоту на том месте, где теркам позволялось вешать свою одежду.

– Нет. Я ее не сдал, – наконец без тени эмоций сказал он. – Она, наверное, сама решила испариться, пока ее новости еще жареные. Много же ей это даст. Но, откровенно говоря, мне все равно. Сам видел, пока ты об этом не упомянул, я даже не заметил, что ее шмотки исчезли. – Он помедлил. – Наверное, нужно сразу тебе сказать, на случай если мы утром не увидимся. Я… я, возможно, в Нью-Йорке надолго не останусь.

С шокирующей внезапностью Дональду вспомнилась догадка, которая посетила его несколько часов назад и тут же была загнана в подсознание историей с псевдотаксистом. Но усталость наложилась даже на гордость, какую он ощутил, вычислив правду. Он уронил голову в мягкую, засасывающую гору подушек.

– А я и не думал, что ты надолго останешься, – сказал он.

– Что? Почему?

– Я подумал, тебя рано или поздно пошлют в Бенинию. Так, значит, скорее рано, чем поздно, а?

– Как ты, черт побери, об этом узнал? – Норман яростно вцепился косяк двери.

– Догадался, – приглушенно пробормотал Дональд. – Вот что я хорошо делаю. Вот почему меня выбрали для моей работы.

– Какой работы? У тебя же нет… – Норман дал словам замереть, некоторое время вслушивался в тишину и наконец сказал: – Понимаю. Как Виктория, так? – В вопросе зазвенел гнев.

– Нет, не как Виктория. Господи, мне нельзя проговариваться, но я просто не мог ничего с собой поделать. – Дональд заставил себя сесть. – Нет, пожалуйста, поверь, не как Виктория. К тебе это не имеет никакого отношения.

– А к чему тогда имеет?

– Пожалуйста, мне не полагается об этом говорить. Но… о Господи Иисусе, каким кошмаром были эти десять лет… – Он судорожно сглотнул. – Государство, – наконец устало сказал он. – Управление дилетантов. Если они выяснят, что ты знаешь, меня активируют в моем армейском звании и тайком отдадут под трибунал. Меня предупреждали. Поэтому я вроде как в твоей власти, а? – с болезненной улыбкой завершил он.

– Тогда почему ты мне рассказал? – помолчав, спросил Норман.

– Не знаю. Может, потому что, если тебе нужна возможность поквитаться со мной за то, что я сегодня сделал, ты ее заслуживаешь. Поэтому давай. Учитывая, как я себя сейчас чувствую, мне было бы все равно, даже если бы меня накрыло лавиной. – Он рухнул на подушки и снова закрыл глаза.

Тут в голове Нормана возник скрежещущий звук камня, пошатнувшегося и покатившегося со склона горы. Боль, острая, как удар топора, стрельнула в его левом запястье от кончика одной кости до кончика другой. Поморщившись, он охватил запястье пальцами правой, чтобы удостовериться, что рука у него цела.

– Я уже так поквитался, что мне до конца жизни хватит, – сказал он. – И ничего хорошего мне это не принесло. Спи, Дональд. Уверен, к вечеру тебе станет лучше.

Он мягко закрыл за собой дверь левой рукой, не обращая внимания на боль, которая была такой острой, как от настоящего увечья.

КОНТЕКСТ (12)

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ЭКВИВАЛЕНТ ИСТЕРИЧЕСКОЙ ОТДЫШКИ

«Если хотите узнать, что вскоре попадете под нож, ищите самый очевидный симптом: экстремизм. Почти непогрешимым признаком, чем-то вроде предсмертного хрипа можно считать ситуацию, в которой представители той или иной организации вынуждают свой институт подчеркивать те и только те факторы, которые отличают его ото всех прочих, и подавлять те черты, которые в силу необходимости (поскольку все учреждения в конечном итоге созданы людьми) у него общие с конкурирующими институтами, поскольку являются общечеловеческими. В качестве удобной биологической аналогии можно было бы привести развитие клыков у саблезубого тигра до такой степени, когда зверь уже не в состоянии закрыть пасть, или утолщение брони у некоторых черепах, которая, безусловно, их защищает, но весит столько, что ее владелицы уже не в состоянии передвигаться.

Исходя из этого, можно с немалой долей уверенности утверждать, что христианство не переживет двадцать первый век. Приведем лишь пару самых очевидных примеров: отрешение от Рима так называемых правых католиков и возникновение божьих дщерей как влиятельной группы, способной оказать давление на общественное мнение, политику и т. д. Первые заметно отклонились от традиционной политики католической церкви как института, более всего пекущегося о семье в западном ее понимании: правые католики стали настолько одержимы простым актом совокупления, что у них как будто не остается времени на прочие аспекты человеческих отношений, хотя они и выступают по их поводу с многочисленными пронунсиаменто[35]. Но эти призывы не имеют ни малейшего отношения к современной реальности, которую сочувственный (не мой) взгляд может отыскать в сходных воззваниях, звучащих из Ватикана. Вторые, как следует из их собственной декларации, открыто взяли себе за образец средневековые женские монашеские ордены, но на самом деле большинство своих догматов (антимеханизация, недоверие к радостям тела и так далее) позаимствовали у таких респектабельных и хорошо интегрированных групп, как например, аманиты[36], а потом основательно приправили их уксусом ненависти и паразитируют на самой обреченной на провал из современных тенденций, а именно – на нашем нежелании еще более перегружать ресурсы планеты, создавая большие семьи. Дщери обратили себе на пользу благодарность, которую мы испытаем к людям, особенно к женщинам, отказывающимся вообще от какого-либо потомства, тем самым избавляя нас от чувства ответственности за весь треклятый клубок проблем.

Долго они не протянут.

Не стану утверждать и того, что мусульман ждут лучшие времена: хотя за последние полвека ислам приобрел немалый вес на Западном побережье, зачинатели его прогресса, как и правые католики, вышли из раскола. Конечно же, я имею в виду «Поколение X», которые создали всего лишь аналог христианства, используя своего убиенного покровителя как воплощение троицы Осирис-Аттис-Иисус. Они пойдут по пути мистических религий древности по той же причине, что и их предтечи: они замкнуты на самих себя, нетерпимы к людям извне и не допустят вас в свой круг, если вы не удовлетворяете ряду условий по рождению, главное среди которых – вы обязательно должны быть цветным. (Кстати, меня гораздо меньше возмущает расовая дискриминация в организациях, в которые я вступать не хочу. Это показатель того, что рано или поздно они вымрут.)

Однако, к сожалению, этой лепрозорной печатью экстремизма отмечены не только религии как пример институтов, без которых мы вполне можем обойтись. Возьмем, например, секс. Все больше и больше людей тратят на него все больше и больше времени и для поддержания своего энтузиазма прибегают ко все более изощренным способам, как-то: имеющиеся в свободной продаже афродизиаки и вечеринки, которые считаются провалившимися, если не превратились в оргии. Сотня различных терок за год считается нормой, а для того, чтобы их получить, молодому человеку бывает достаточно просто снять одежду, но этим никак не достигается основная цель и мотив сексуального влечения: спаривание не приводит к созданию стабильной среды для выращивания потомства и не создает гармонии между парами (или четверками; брак возможен на самой различной основе и не обязательно моногамной), способной предотвратить кризис из-за обладания другими представителями биологического вида. Напротив, оно ведет к беспорядочности и истощению сил, поскольку вместо того, чтобы становиться партнерами, получающими постоянное и взаимное подтверждение их соответственно мужественности и женственности, современные мужчины и женщины вынуждены каждые несколько дней искать это подтверждение заново.

Фактически, если использовать экстремизм как мерило, придется заключить, что само человечество как вид долго не протянет».

«Вы невежественный идиот» Чада С. Муллигана

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (12)

СЧИТАЕТСЯ, ЧТО РАБОТАЕТ АВТОМАТИЧЕСКИ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ НУЖНО НАЖАТЬ ВОТ ЭТУ КНОПКУ

Визгливый звон, резанув слух Дональда, насильно вырвал его из омута сна. Чертыхаясь, он сумел сфокусировать взгляд на настенных часах – стрелки стояли на девяти тридцати анти-материи. Еще некоторое время он пытался убедить себя, что разбудили его всего лишь шаги Нормана, уходящего на работу на полчаса позднее обычного. Но звон повторился.

Он едва не упал с кровати и с трудом засунул руки в рукава халата. Немного осталось таких, в чьем гардеробе имелся подобный предмет. Обычно люди шли открывать дверь в чем были, а если это шокировало гостей, это их проблема. По крайней мере половина терок из сети, которые ненадолго задерживались в той квартире, иной одежды, кроме уличной, не имели, да и та была настолько немногочисленной, что умещалась в одну дорожную сумку. Но Дональд был несколько старомоден.

До двери он добрался еще сонный, а когда проверил через глазок, кто там, его мозг помимо числа (их было четверо) зарегистрировал только то, что посетители явно приезжие. Об этом свидетельствовали переброшенные через локоть пальто.

Подавив зевок, он открыл дверь.

Все четверо были, на первый взгляд, моложавыми, хотя при ближайшем рассмотрении тот, кто стоял ближе всех к двери, оказался старше Дональда. Одежда гостей своей одинаковостью и строгостью походила на форменную: свитера и слаксы, соответственно серые, зеленые, темно-синие и бежевые. В результате создавалось такое впечатление, что на каждом по одному предмету от военной формы. Короткие стрижки тоже выдавали чужаков, волосы не крашенные и не уложенные. Слишком поздно до Дональда дошло, что если бы банда чудо-мальчиков захотела пробраться к кому-то в дом, то именно так они бы и замаскировались, поснимав чешуйчатые «крокодиловки» со вшитой фальшмускулатурой и облегающие слаксы с гульфиком.

– Доброе утро, мистер Хоган, – сказал тот, кто как будто возглавлял группу. – С вами в настоящей момент нет никакой терки, так ведь?

– Я… э… А к вам какое это имеет отношение? Кто вы?

– Одну минутку. – Сделав знак своим спутникам, которые последовали за ним по пятам, старший вошел в квартиру. Дональд, еще не проснувшийся окончательно, замешкался, чувствуя себя до крайности уязвимым от того, что на нем только шелковый халат до колен.

– Не ожидал, что так скоро снова сюда вернусь, – дружелюбно сказал старший и сам закрыл дверь квартиры. – Ладно, ребята, проверьте все по-быстрому.

Три запаски побросали пальто куда придется. У каждого в руке, скрытой до того пальто, оказалось по особому устройству. У двоих – небольшие инструменты, которые они по очереди направляли на стены, потолок и пол, все время внимательно глядя в экранчики. Третий, вооруженный чем-то похожим на тазер, подозрительно оглядываясь, быстро обошел все комнаты.

Сердце в груди у Дональда вдруг стало тяжелым, как камень, навалилось на легкие и желудок разом, грозя выдавить из него блевоту, словно зубную пасту из тюбика.

– Так скоро вернуться?.. – слабым голосом повторил он. – Но я никогда раньше вас не видел!

– У меня показания только от наших же датчиков, – сказал один из запасок, опуская свой непонятный инструмент. Второй кивнул. Третий вернулся со своего обхода и убрал пушку в потайную кобуру под левым локтем.

– Спасибо, – мягко сказал старший. – Э… «острозаточенный», мистер Хоган. Полагаю, мне нужно как следует объяснить цель нашего визита?

В мягком вопросе, каким прозвучали его слова, не было ни тени угрозы, но сердце у Дональда потяжелело еще больше, нет, оно словно было готово совсем остановиться, и ему показалось, что эта фраза безмерным грузом клонит его к полу.

«Острозаточенный. О Боже. Нет!»

Насколько он помнил, он не слышал этого слова с того дня десять лет назад, когда полковник в вашингтонском кабинете предупредил, что в случае необходимости его активируют. А эти упомянули про «возвращение» и «наши датчики»!

«Я рассказал Норману. Вчера мне было так худо, что я ничего не соображал и не мог себя контролировать. Я выложил ему правду. Я предатель. Не просто шпион, не просто недотепа, способный, сам того не подозревая, стать катализатором уличных беспорядков. Я еще и предатель!»

Он облизнул губы, совершенно не способный реагировать, даже показать свое смятение. Старший продолжал говорить, но почему-то вел себя не как офицер, посланный арестовать предателя.

– Я майор Делаганти. Мы никогда не встречались, но у меня такое чувство, что я знаю вас лучше большинства ваших друзей. Вы достались мне в наследство от полковника Брэддока, когда в прошлом году он ушел в отставку. Кстати, это мои ассистенты: сержант Френч, сержант Оден, сержант Шритт.

Запаски кивнули, но Дональд был слишком растерян, чтобы думать о чем-либо ином, кроме того, что наконец-то узнал фамилию полковника, принявшего у него присягу.

– Вы пришли меня активировать, да? – сказал он. Делаганти посмотрел на него сочувственно.

– Не самое лучшее мы выбрали время, так? Терка вашего соседа оказалась засланной конкурентами шпионкой, а вас самого вчера вечером втянули в уличные беспорядки… Шритти, почему бы тебе не сварить нашему лейтенанту кофе, да и всем нам заодно?

Это крепко засело в голове Дональда: «нашему лейтенанту». Вероятно, майор намеренно выбрал именно эти слова. Они проели ему мозг, как серная кислота.

– Мне… мне нужно в уборную, – прошептал он. – Рас полагайтесь, будьте как дома.

Опустошив мочевой пузырь, он потянул на себя дверцу аптечного шкафчика и сперва посмотрел на собственное отражение – затуманенный взор, небрит, – потом на расставленные по полкам пузырьки, пакетики и баночки. И наконец потянулся за таблетками «Просыпайся», и его пальцы коснулись соседней склянки. В силу привычки он прочел наклейку: «ЯД. НЕ ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО УПОТРЕБЛЕНИЯ».

Внезапно на него накатил тот же страх, какой охватывал его в давних ночных кошмарах. Стуча зубами, он вцепился в раковину, чтобы не рухнуть на пол, мир сузился до туннеля с ослепительно белым пятном в конце – наклейкой, на которой горели слова.

«Наверное, Фауст испытывал нечто похожее. Звезды все движутся, время спешит, час пробьет, дьявол придет, и Фауст будет обречен… За сколько он продал за свою душу… За десять лет?

Что они заставят меня сделать? У меня хотя бы есть один выход, в котором было отказано Фаусту… Возможно, это будет не быстро, но если они решат, что у меня проблемы с прямой кишкой, а не мочевым пузырем… Горсти таблеток за раз должно хватить».

Схватив с полки склянку, он отвернул крышку. На дне непрозрачного пузырька – словно в насмешку – лежал ком белой пыли.

Все тело вдруг покрылось гусиной кожей, но пробившая его честная дрожь от холода хотя бы прогнала спазмы ужаса. Он уронил склянку, а следом за ней крышку в мусорную корзину и проглотил таблетки «Просыпайся», которые и намеревался принять.

Пару минут спустя он повернулся и неспешным ровным шагом вышел из ванной.

Его ждало новое потрясение: вместо того чтобы настучать на робобаре код кофе, как сделал бы это любой гость, Шритт воспользовался кофеваркой, которую Дональд держал у себя в спальне вместе с банкой своего любимого сорта.

«Господи, сколько же эти люди обо мне знают? Под утро, когда я так глупо проговорился Норману… »

Тем не менее его голос почти не дрогнул, когда он произнес:

– Я и не догадывался, что вы так пристально за мной следите.

– Боюсь, таков установленный порядок, – пожал плечам Делагани. – Как вам известно, мы предпочитаем, что бы наши оперативники жили одни, но, учитывая, как сегодня обстоит дело с квартирами, одно это сейчас было бы подозрительным. Мистер Хаус, конечно, чистехонек, респектабельный мусульманин и занимает ответственную должность, но, надо признать, тот факт, что вы оба оказались в одной и той же сети терок, заставил нас немного поволноваться. Особенно вчера вечером, когда мы засекли хитрый «жучок» в полиоргане. Я с такими раньше не сталкивался, и, будь оно неладно, устройство почти стопроцентно защищено от случайного включения.

Держа свою чашку очень осторожно, чтобы ни капли кофе не пролилось через край, Дональд сел.

– Э… а как вы о нем узнали?

– Приказ о вашей активации пришел вчера после полудня, но сразу бежать к оперативнику нельзя. Сперва проводят предварительное изучение ситуации, выборочный просмотр материала, чтобы убедиться, что с прошлой проверки ничего не изменилось, и… ну, кое-что определенно изменилось. Мы подключились как раз в тот момент, когда терка подслушивала.

– В квартире полно «жучков».

– «Жучков» здесь больше, чем тараканов в ночлежке, – слабо улыбнулся Делаганти. – Разумеется, не все они наши. Покажи ему, Шритти.

Сержант Шритт нагнулся возле норманового кресла и поковырял пальцем под подлокотником – Дональд не разобрал, где именно. Когда он выпрямился, то между большим и указательным пальцами держал маленький блестящий «гвоздик».

– Думаю, вот этот подсадили «Фиригидейры», – сказал Делаганти. – Или точнее, основа «жучка» – их. А вот наконечник – наш. Как говорится, у крупных паразитов есть мелкие паразиты. За эти стены не выходило ничего, чего бы мы не подредактировали. Нельзя, чтобы мистера Хауса замарали удачными акциями промшпионажа. Кое-кто мог бы обратить его внимание на вас и сложить два и два. Однако вчера вы были на грани провала… просто чудо, что мы успели поймать девчонку.

– Это вы ее увезли?

– Ну да. Едва-едва успели. Мне пришлось всех снять с наблюдения и отправить ее выслеживать, но нам удалось перехватить ее до того, как она продала свой товар.

– Вы хотите сказать, что кто-то отслеживал все, что я делал или говорил за последние десять лет? – с нажимом спросил Дональд.

– Да нет же. С неактивированными агентами приходится полагаться на случайную выборку. Записывается все, но компьютер обычно сканирует только половину материала, он запрограммирован на поиск ключевых слов. – Для вас составлен тезаурус, думается, из тысячи с лишним речевых единиц, и мы отслеживаем возникновение в разговоре каждой. Но на самом деле тщательно просмотрено только двадцать или двадцать пять часов вашей деятельности за последний год. – Он помолчал. – Вы как будто встревожены, – добавил он. – Это вполне естественно… в сегодняшнем перенаселенном мире частная жизнь – самая большая ценность. Но заверяю вас, мы старались по возможности в нее не вторгаться.

– Но с момента приказа об активации вы наблюдали за мной непрерывно?

Брови Делаганти поползли вверх.

– Нет, я же только что вам сказал. Мне пришлось всех от вас отозвать, чтобы отыскать эту терку.

«Не пережимай. Если повезет, они не дадут себе труда проверить записи предрассветных часов, и тогда, возможно, все обойдется. Самое худшее, что мне грозит, это предстать перед трибуналом за нарушение легенды. Возможно, я им нужен для какой-то малости, скажем, помочь с анализом разведданных…»

– Надеюсь, мои вопросы не показались вам излишне любопытными, – рискнул сказать он вслух. – Но… ну… за десять лет все постепенно стало нереальным, а в последнее время мне стоило немалого труда убедить себя, что активация вообще возможна.

– Откровенное замечание, – одобрил Делаганти. – Я сам постоянно твержу Вашингтону, что следует пойти на риск нарушить легенду и производить случайные активации, чтобы держать оперативников в форме, отправляя хотя бы на символические задания во время официального отпуска. Еще кофе?

– Спасибо, я еще первую чашку не допил.

– Вы не против, если я себе налью? Что-нибудь еще?.. Отлично! Тогда перейдем к делу. – Делаганти откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. – Плавучий лагерь, Эллей, шесть папа-мама завтра. У нас есть для вас выездные документы, пропуск на свободный проезд и так далее. Сержант Френч сейчас вам их отдаст. А до тех пор у вас назначены какие-либо дела или встречи?

– Завтра?

– Знаю, знаю, долгое ожидание все только усложняет. Но, боюсь, такова жизнь. Так как насчет встреч?

Дональд потер ладонью лоб.

– Кажется, ничего… Нет, постойте, вечеринка сегодня вечером. У Гвиневеры Стил.

– Непременно пойдите. Но обязательно следите, чтобы вам ни в коем случае ничего не подсунули. Слышали про вчерашнее? Кто-то помазал перила кафедры в соборе препаратом под названием «Истина или последствия», и всеми уважаемый епископ наговорил своей пастве весьма неклерикальных вещей.

– Как будто нет.

– По основным каналам это не пошло, надо думать, они поддались на давление общественных групп. Но такое имело место, и, по рассказам очевидцев, тот еще был спектакль. Не позволяйте, чтобы то же случилось и с вами, вот и все. Утром вам позвонят, чтобы известить о каких-то финансовых проблемах в компании, акциями которой вы якобы владеете, – это будет причиной вашего отъезда. Поводом для вашей задержки станет очаровательная терка, ночи с которой, с сожалением признаю, для вас не запланированы, но она послужит весьма убедительным алиби для любого, кто летает по прямой орбите.

Сержант Оден усмехнулся себе под нос.

– Вы хотите сказать, что я уезжаю надолго? – спросил Дональд.

– Не знаю. – Допив свой кофе, Делаганти встал. – Однако такова программа, и не я ее составлял. Надо думать, в Вашингтоне есть полный компьютерный анализ.

– Но не могли бы вы хотя бы сказать… – Из подсознания всплыла полузабытая фраза, как пузырек от гниющей водоросли со дна стоячего озерца: – Это полевое задание?

– О да! – Делаганти как будто удивился. – Я думал, ваша лингвистическая специализация это подразумевает. Ведь у вас ятакангский, так?

– Меня пошлют в Ятаканг? – Дональд сам не заметил, как, сжав кулаки, чтобы не дрожали руки, вскочил на ноги. – Но это же абсурд! То есть я всего лишь прошел ускоренный лабораторный курс десять лет назад и…

– Лейтенант, – с опасным нажимом произнес Делаганти, – вам не стоит волноваться, способны ли вы выполнить это задание. Вас сделают способным.

– Что?

– Сделают способным. Полагаю, вы сталкивались с коммерческой рекламой процесса под названием «опустошение»?

– Кажется, да. Но какое это имеет отношение к?..

– Мы опустошаем-таки людей. И это работает. Если под рукой нет никого, пригодного для данного задания, мы берем самое близкое, что есть, и обрабатываем, пока не получим то, что нам нужно. Не волнуйтесь, вы справитесь… При условии, что это задание вообще в человеческих силах. Подумайте об этом и расслабьтесь. Но, наверное, и транк тоже пососать стоит.

Делаганти махнул своим запаскам. Френч протянул запечатанный официальный конверт Дональду, который взял его непослушными, онемевшими пальцами, после чего все разом пробормотали «до свидания» и вышли, а он остался стоять, чувствуя себя совсем маленьким и напуганным и сожалея, что ему не удалось умереть.

Некоторое время спустя он оправился настолько, что стал думать, как бы подстроить так, чтобы кто-нибудь на вечеринке подсунул ему немного препарата, против которого предостерегал его Делаганти.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (12)

ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ОДОЛЕТЬ, ПОМОЙ И ПОБРЕЙ

«КРАСА-БУТИК» кричали спроецированные лазером слова, а ниже тоже лазером – но ах как скромно! – было выведено имя «Гвиневера Стал». Позади вывески, показывая, что любая гостья может смело рассчитывать на самое пристальное внимание к себе, блондинка, брюнетка и рыжая поджидают «вас и только вас, мадам». Каждая красотка – безупречный продукт искусства «Краса-Бутиков», окосмечена до последней молекулы, сияет и искрится, отполирована даже не как бриллианты, а как детали, вставляемые в Салманассар, где никаким шероховатостям не место. Их одежда скрывает только те части тел, где исходный, попавший в руки косметологов материал оставлял желать лучшего.

Рядом с ними топчется лощеный малый, наряженный в лучших традициях художников Латинского квартала 1890-х: мятый берет надвинут на левое ухо, свободная блуза, на шее огромный яркий бант и сужающиеся к низу клетчатые панталоны, заправленные в казаки. Из уважения к изначальному образу, под какой он подделывается, на подоле блузы три-четыре артистических мазка, которым полагается изображать пятна краски, но они решительно символические. Он столь же стерилен и надуман, как девушки рядом с ним.

С улицы видна только перегородка, которая отделяет салон от низменной улицы и вдоль которой выстроились красотки. Ее хамелеоновохромовая поверхность переливается множеством красок, оттеняющих их костюмы.

Он вошел внутрь, с небрежным весельем думая о том, как скоро с них слезут эти энергичные и восторженные маски.

Гвиневера почувствовала дурное еще до того, как ее успели предупредить. Обычно от салона исходило особое негромкое гудение, переменчивый, но никогда не смолкающий шелест, сопровождавший мягкую музыку для релаксации, которая сочилась из десятка скрытых динамиков. Но сейчас в этот шелест вкралась фальшивая нота, и, прислушиваясь, она подняла глаза от списка последних приготовлений к сегодняшней вечеринке.

Почти убедив себя, что ошиблась, она включила экраны, на которые выводилось изображение с камер внутреннего наблюдения, и заглянула в главный зал. Укрытые за свисающими до самого пола портьерами из импервифлекса, клиентки сидели или лежали, наслаждаясь атмосферой роскоши, пока их изъяны отмачивали, спиливали или закрашивали. Гвиневера расстроенно пожала плечами, увидев, что миссис Джабалла в боксе 38 снова просила у своей массажистки чуть большего, чем обычный набор услуг, и нацарапала пометку на память увеличить ей счет вдвое. Впрочем, сама девушка пока не пожаловалась… и вообще было что-то величественное в этой Джабалла, похожей на статую из черного дерева шести с половиной футов высотой…

На экране высветилась панорама разделявшего боксы центрального прохода, и Гвиневера заметила какое-то волнение у дверей. Внезапно забеспокоившись (что бы там ни происходило, если это видно с улицы, нужно немедленно пресечь), она переключилась на камеры у входа.

И тут нервозный голос из интеркома прошептал:

Гвинни, какой-то кошмарный тип страшно на нас кричит. Думаю, он пьян. И от него несет, как от целой бочки китового дерьма. Вы не могли бы спуститься и с ним разобраться?

Уже иду, – решительно ответила Гвиневера.

Но все же задержалась на минуту, чтобы наскоро проинспектировать свое отражение в зеркале.

Оказалось, чужак сцепился с Данни-боем, ее старшим швейцаром – тем самым малым в блузе парижского художника, – и теперь угрожающе рычал. К счастью, было бы преувеличением назвать это криком, поэтому маловероятно, что клиентки даже ближайших боксов обратят внимание на происходящее. Более того, блондинка из завлекающей команды проявила достаточно присутствия духа, чтобы подвинуть хамелеоновохромовую перегородку так, чтобы она закрыла отталкивающего незнакомца от улицы.

Это был грузный человек двухметрового роста и, вероятно, сильный, несмотря на свое жалкое состояние. Его волосы сальными прядями свисали на воротник, их концы терялись в усах и бороде, которые, вероятно, никто никогда не подстригал, но которые с успехом играли роль фильтра для супа и сита для всевозможных объедков. У правого угла рта усы были опалены, словно от докуривания до пятки от тысяч косяков-самокруток. Когда-то, вероятно, красная толстовка теперь была полностью заплатана, испачкана и залита другими цветами, и если его слаксы когда-либо были ему по фигуре, это было много-много лет назад: пояс давно перестал сражаться с наступлением живота. Широко расставленные ноги стояли твердо на ее чудном, с мозаикой ручной работы, полу, а на ногах то, что, возможно, было когда-то выходными туфлями, но сейчас короста отбросов совершенно скрыла любой материал, который мог бы отделять грязь от кожи владельца.

При приближении Гвиневеры он оборвал свою тираду.

– Ага! – воскликнул он. – Вы, верно, Стальная Гвин из Порта Вин? Я столько о вас слышал! Я даже стихотворение однажды про вас написал. Минутку, минутку… Ах да:

Девки из «Бутика» Стил Гвиневеры

Лицом хороши, но вот телом – холера:

Раз облапал груди из пластика,

Не поможет тебе ономастика —

Нет названья трудам Гвиневеры.

– Вон та терка назвала тебя Данни-бой, да? – повернулся он к трясущемуся швейцару. – Тогда тебе тут самое место. Лимерики тоже из Ирландии. – Он загоготал и покачался на пятках. – Хотите послушать еще?

Одна юная терка в Нью-Йорке

Воняла как пол после хлорки.

Как Тереза фригидна,

За обертками кожи не видно,

Ведь «Бутиков» до черта в Нью-Йорке.

– Чего вы хотите? – с холодным превосходством вопросила Гвиневера.

– А как по-вашему, чего я, черт побери, хочу? Вот этих ваших манекенов с витрины? – Он ткнул грязным пальцем в сторону съежившихся красоток. – Нет уж, спасибо, если мне понадобится надувной мастурбатор, я сам его себе сделаю. И вообще за каким хреном, по-вашему, к вам ходят?

– Вы наверное, пьяны или под кайфом, – отрезала Гвиневера. – Думаю, вы даже не знаете, где находитесь. – Она нервно бросила взгляд на стенные часы. Очередной сеанс подходил к концу, и если клиентки увидят в дверях это омерзительное существо… – Придется тебе позвонить в полицию, Данни-бой. Другого выхода я не вижу.

– И за что же? – оскорбленным тоном вопросил незнакомец. – Что я такого сделал? Я всего-то хотел, чтобы меня сделали красивым.

– Чтобы с вами что сделали? – спросила Гвиневера. На последнем слове у нее перехватило дыхание. – Вы, наверное с ума сошли! Мы все равно не обслуживаем мужчин, не говоря уже… не говоря уже об объектах вроде вас!

– Не обслуживаете? – Незваный гость угрожающе придвинулся к ней. – Согласно постановлению кодекса законов штата Нью-Йорк о дискриминации, любое коммерческое заведение, предлагающее публике свои услуги и отказывающееся обслужить возможного клиента по расовым, лингвистическим, религиозным или половым основаниям, лишается лицензии!

Тут Гвиневера запоздало сообразила, что мерзкий тип говорит и ведет себя совсем не так, как можно было бы ожидать по его внешнему виду.

– Уж я-то знаю, что вы тут не слишком разборчивы. Помимо Данни-боя – а вы ведь не станете отрицать, что это вы навели на него марафет! – к вам много лет ходил мой давний петушок, а яйца у него как были, так и есть. Что, по-вашему, мне сделать? Вернуться в килте, виляя бедрами?

Чувствуя, что реальность ускользает от нее, словно кто-то подсунул ей жвачку с «ягинолом», Гвиневера постаралась взять себя в руки.

– По крайней мере я могу потребовать доказательств вашей платежеспособности. Будь вы в состоянии позволить себе мои расценки, вы не ходили бы, воняя, как… – Она позаимствовала сравнение Данни-боя, поскольку оно полностью соответствовало фактам, – целая бочка китового дерьма!

– О, если вас смущает только кредит!.. – Незнакомец скривился. – Вот!

Запустив руку под толстовку, он достал толстую пачку документов. Полистав их, как тасует новую колоду шулер, он выудил и протянул ей карту.

– Эта подойдет?

– Держите ее так, чтобы я могла ее прочесть, – огрызнулась Гвиневера. – Я не желаю ее касаться, да и вас тоже.

Она прищурилась на пластиковую карточку. На авторизованную банковскую карточку на предъявителя. С кредитом в тысячу долларов. Но не это потрясло ее до глубины души. Вдоль нижнего края, под фотографией моложавого мужчины, чьи усы и борода были элегантно подстрижены в стиле Наполеона III, было аккуратно напечатано имя.

– Но он же мертв! – слабо сказала она. – Данни-бой! Ведь Чад С. Муллиган мертв!

– Кто? – С мгновение Данни-бой смотрел на нее пустым взглядом, а потом у него вырвалось: – Тот самый Чад Муллиган?

– Мертв? – переспросил грязный незнакомец. – Ну уж дудки. А если вы еще заставите меня тут торчать, я раз и навсегда вам это докажу. Давайте шевелитесь!

Стрелка неуклонно ползла к последним пяти минутам текущего сеанса. В любую секунду первая клиентка выйдет из-за портьеры. Гвиневера с трудом сглотнула. Какую из косметичек удастся уговорить взяться за эту работу, пусть и со ста долларами премиальных?

– Данни-бой, – прошептала она, – позаботься о мистере Муллигане и сделай все, что он пожелает.

– Но, Гвинни…

– Делай как сказано! – Она топнула ножкой. «В конце концов, он большая знаменитость… » Усилием воли подавив тошноту, она сказала:

– Прошу прощения, мистер Муллиган, но… ну… я бы сказала, это не совсем подходящий для вас маскарад, правда?

– Неподходящий маскарад, мать твою? – проворчал Чад Муллиган. – Да я последние пару лет так хожу. Неподходящим будет то, во что я превращусь после того, как твои механики меня починят. Но я сдаюсь. Баста. Полнейшая – Богу ее в задницу – инертность этого ослиного отродья меня доконала. Я аргументирую, реву, перемазываюсь в дерьме – все не в коня корм. Меня все равно не слушают. Поэтому я решил сделать себе косметический ремонт, а потом присоединиться к вам, свиньям гардаринским, и удебоширить себя до смерти. Ладно, куда вы меня хотите заткнуть, чтобы остальные ваши клиентки не видели, в каком я состоянии?

И добавил через плечо, когда Данни-бой уже уводил его по проходу:

– Пошлите кого-нибудь за квартой спиртного, ладно? Надо же мне как-то набраться мужества перед чисткой.

В ГУЩЕ СОБЫТИИ (8)

БУДЬТЕ ДОБРЕЕ К ПРОШТРАФИВШИМСЯ ДРУЗЬЯМ

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: поскольку постановление нью-йоркского муниципалитета воспрещало одному человеку занимать площадь, стократно превышающую установленные нормы, Гвиневера выложила крупные отступные своему мужу, с которым развелась главным образом потому, что его фамилия была Двиггинс, и заставила его купить на эти деньги пустующую квартиру под ее пентхаусом, а затем сдать ей на неопределенный период за бросовую сумму, что не противоречило закону и являлось главной лазейкой, позволяющей нуворишам современных перенаселенных городов обзаводиться столь безусловным символом богатства, как жилище во много раз большее, чем разумно требуется одному человеку: а именно, две комнаты одна над другой сорок восемь на тридцать два фута каждая, две (дитто) тридцать на восемнадцать, две (дитто) двадцать один на восемнадцать, четыре ванные en suite[37] и два, нет, четыре дополнительных туалета, две кухни-столовых и открытый сад на крыше, который по требованию Гвиневеры хитроумный архитектор вывернул наизнанку, превратив в зимний: пальмы, лианы, диваны и дорожки располагались на уровне нижней квартиры, а на уровне пентхауса разместились установки автоматического полива и удобрения, а также лампы искусственного солнечного света, необходимые для здорового роста цветов и растений.

СОДЕРЖИМОЕ (ПОСТОЯННОЕ): самый большой по числу трансформаций комплект полиформной мебели, когда-либо изготовленный для частного лица, включающий большие обеденные столы, превращаемые в рабочие столы или экраны, и столики, превращаемые в книжные стеллажи или тележки, и стулья с прямой спинкой, превращаемые в стулья с откидной спинкой, превращаемые в шезлонги, и шезлонги, превращаемые в диваны, и диваны, превращаемые в кровати, и кровати, превращаемые в ложа, пригодные для одного, двух, трех и более человек, и так далее, – теоретически способный адаптировать квартиру для любых целей, от многолюдного политического собрания, где приглашенные сидят за длинным столом, пристально рассматриваемая предложенный на обсуждение предмет, до вечеринки вроде сегодняшней, где все приглашенные размышляют, когда же – как они надеются – рассматриваемый предмет будет предложен.

СОДЕРЖИМОЕ (ВРЕМЕННОЕ, СТАЦИОНАРНОЕ, НЕСКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ): новомодные безделушки, картины, украшения, телефон, телевизор, полиформатор, голопроигрыватель, система лазерной подсветки и освещения (все последней модели) и даже книги – хотя судьба последних висит на волоске как потенциально немодных.

СОДЕРЖИМОЕ (ВРЕМЕННОЕ, СТАЦИОНАРНОЕ, СКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ): несколько десятков блюд, поставленные фирмой по обслуживанию банкетов и аутентичности ради относящиеся к двадцатому веку по текстуре и внешнему виду, но не обязательно по вкусу (некоторые существенные компоненты в таких блюдах, как небройлерный цыпленок и медленно закопченный бекон, в условиях современной пищевой промышленности воспроизвести уже невозможно), плюс бутылки и ящики, бочонки и коробки, консервные и жестяные банки, упаковки спиртного и благовоний, вина и марихуаны, пива и даже табака вызывают у гостей декадентский трепет: мол, «я схватил жизнь за хвост», что также должным образом соответствует периоду.

СОДЕРЖИМОЕ (ВРЕМЕННОЕ, ПЕРЕМЕЩАЮЩЕЕСЯ, НО В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ РАВНО СКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ): сто пятьдесят человек, включая хозяйку, ее гостей и обслуживающий персонал от компании по организации банкетов, которая пользуется доброй славой среди новых бедных мира сего, так как скрывает оплату труда официантов и уборщиц за счет раздувания цен на закупаемые продукты (это позволяет персоналу укрываться от налогов на работу по совместительству, на которые теоретически должна уходить вся выручка, какую живущий за государственный счет получатель пособия по безработице может извлечь из подобного случайного приработка).

ПРИЧИНА И ПОВОД: заставить гостей разыгрывать фанты и платить штрафы, а это, пожелай она того, даст ей возможность ставить своих жертв в настолько отвратительно неловкое положение, что они никогда больше не покажутся ей на глаза.

СТОИМОСТЬ: около трех тысяч долларов.

ПОЛУЧЕННЫЙ ЭКВИВАЛЕНТ: с оценкой придется подождать до конца вечеринки.

Лязг снующих лифтов, суета в дверях, звон бокалов и толчея взявшей хороший старт попойки.

АУДИО: более-менее терпимые записи второй половины прошлого века, не самые новые (все, что относится к Девяностым, несносно vieux-jeu[38]). Нет, это обязательно семидесятые, которые теперь приобрели некий эксцентричный шарм, а также исключительно то, что напрямую связано с музыкальными веяниями, допустимыми за стенами квартиры, то есть chants sans paroles[39], с довольно успокаивающими, довольно монотонными ритмами пять восьмых, пять четвертых или семь восьмых. Качество записи паршивое, к тому же делимые на два ритмы кажутся избитыми и скучными после таких изысков, как пять одиннадцатых. Но каждая из пластинок якобы разошлась миллионным тиражом.

«Если кто-нибудь явится, благоухая «Двадцать первым веком» от «Апреже» или еще чем-то подобным, что мне заставить ее – или его – сделать?»

ПОДСВЕТКА И ОСВЕЩЕНИЕ: в основном оттенки, модные в девяностых, поскольку их можно носить и в настоящее время: зеленого яблока, желтого лайма и неизбежные бледно-голубые; но хамелеонохром – продукт нынешнего века, поэтому в лазерном проекторе нет установки на муар, который был бы минимально допустимым, а следовательно, краски – сплошь плоские и довольно однообразные.

«Надо признать, препарат Мела Мужелома тоже выпадает из периода. Ну и что, если какой-нибудь паршивец заявит, что, принеся его, Мел проштрафился? А пошли они! Это моя вечеринка, и я тут решаю, что можно, а что нельзя».

ВКУСОВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ: вероятно, станут наибольшим успехом вечеринки, никаких «аптек», никаких «свингеров» и напитков-однодневок, вместо них – карта фантастических коктейлей по рецептам, выкопанным из 1928-го и специально запрограммированным в робобары. Лонгдринки вроде «Девичьей радости» или «Услады грудей» должны понравиться хотя бы забавными и глупыми названиями. Еще – экзотические блюда. Выпадают из периода, но совершенно неизбежны. Щедрые запасы «антиалка», рвотного и препаратов, снимающих побочные эффекты самых распространенных стимуляторов: «ягинола», «мозголома» и «трип-улета». Да, на тематической вечеринке они недопустимы, да, они слишком современные, слишком уж этого века, но народ заявится, закинувшись каким-нибудь из них, а то и всеми сразу.

«Пфф… Ххххмм?.. Готова поклясться, это «Катафалк» от «Диора»! Где, скажите на милость, она его выкопала? Его уже двадцать лет как нет в продаже! Надо обязательно ее спросить, если я их распознала, значит, по времени отношусь к…»

НАРЯДЫ И ТУАЛЕТЫ: самая невероятная, самая феноменальная коллекция, собранная под одной крышей за это поколение, если, конечно, не считать зал Генеральной Ассамблеи ООН.

«На этой девице «СоскоКолпачки». Кому, как не мне, их распознать? Фанты назначать рановато, но начало будет отличное, превосходное. Что-нибудь мягкое – в конце концов, это ведь один из моих продуктов, – но достаточно убедительное, чтобы все поняли: со мной шутки плохи. Одну минутку: девица? Но это же не терка! Ну вот, этот фант сам напросился, правда? Ух ты!»

1969: хозяйка в туалете из полихлорвинила, самое близкое к по-акулье обтекаемому механическому стилю сегодняшней моды. К сожалению, под него пришлось надеть еще и обязательные для данного года, но плохо сконструированные и довольно неудобные бюстгальтер и чулки с подвязками. Это открытие она сделала слишком поздно: костюм она получила и примерила только тогда, когда до начала оставался какой-то час, и уже ничего нельзя было изменить. Но хотя бы глянцевая поверхность предвещала 2010-е: ей была ненавистна сама мысль о мехах, бархате или еще какой ткани с грубой фактурой, в которые запихивали себя женщины.

– Душечка, триллион лет вас не видела! На вас просто потрясающая оснастка… в ней ходила ваша бабушка?

19??: Норман Хаус в парадном угольно-черном смокинге с настоящей крахмальной рубашкой и белой бабочкой, даже ботинки из отвратительного материала под названием «лакированная кожа» – стопроцентно аутентичные, если судить по трещинам. Гвиневера наградила его ядовитой улыбкой за то, что он не дал ей повода для немедленной атаки, и пожалела, что в этом мрачном одеянии он выглядит бесспорно великолепным.

– Вы хотите сказать, это действительно табак? Сигареты из той дряни, от которой столько людей заболели раком? Обязательно надо попробовать, дорогая… Мои родители ни когда такого не курили, а я, кажется, вообще впервые его вижу.

1924: Саша Петерсон в ниспадающем мягкими складками «платье к чаю» из полупрозрачного шифона? Спускается почти до колен, но сзади разрез от ворота до талии, производит то старомодное впечатление, которое называли «элегантность». Гвиневера спросила себя, что думали модельеры тех времен о возвращении к более естественному виду, и пожалела, что вообще затеяла эту паршивую вечеринку.

– Ну, если мне нельзя «свингер», то чего, скажите на милость, мне выпить? О, дайте мне тогда бурбон со льдом – думаю, это можно? Ну правда, если при дворе императора Нерона были охлажденные напитки, то не могло же их не быть в прошлом веке?

1975: Очень молодая терка с прекрасной грудью в крохотном нейлоновом топе поверх мини-саронга. Тут ничего не поделаешь: любая девушка, недавно обнаружившая, что ее тело привлекает мужчин, откроет его до любого допустимого предела.

– Нам даже нельзя говорить о реальных событиях? Откуда мне знать, о чем говорили на вечеринках в прошлом веке! Я тогда была слишком маленькой, чтобы на них ходить.

1999 и едва удерживается в хронологических рамках: Дональд Хоган в удивительно античного вида коричневом с зеленым комбинезоне со спиральной молнией, начинающейся у правого колена и обходящей тело дважды до левого плеча. Лицо красное, по всей видимости, что-то его встревожило, но делает вид, будто это от того, что, если бы Норман не вспомнил заказать ему хоть что-то имеющееся в агентстве проката, ему пришлось бы явиться в единственном повсеместно допустимом костюме – собственной коже.

– Я на слишком многое не рассчитывала бы, дорогая. От табака меня всегда блевать тянуло. Даже не знаю, для чего его тогда использовали. Нет, милая, ты не можешь его всасывать, как дым от косяка, нужно или не затягиваться, или приучать себя глотать неразбавленный.

1982 или около того, без сомнения, пародия: кошмарное нечто из пяти-шести слоев фишнетки различных цветов, свободные концы свисают с плеч и талии, а из-под юбки торчат невероятных размеров боты.

– На вечеринки Гвиневеры я хожу еще и потому, что она никогда не считает себя обязанной приглашать всяких коричневоносых, которые на каждом шагу кишмя кишат, но сегодня, на мой взгляд, их слишком уж много!

«Вот именно. Выяснить, кто они и зачем пришли».

– Разумеется, чистой воды вздор. Это столетие – самые крутые американские горки, какие только пришлось прожить человечеству, если это можно назвать жизнью. Ха, заметили, как удачно я ввернул фразу того периода?

Любое время: Элайху Мастерс в царственных бенинских одеждах – свободная красная с белым рубаха поверх мешковатых штанов и открытые сандалии, на круглой лысеющей голове что-то вроде короны из вертикальных перьев, коричневых от лака и воткнутых в бархатную шапочку.

– Да, но какая именно вечеринка двадцатого века? Званый вечер, о которых читаешь в журналах за девятьсот первый, или что-то поближе к нам, вроде собрания Лиги сексуальных меньшинств? Даже не знаю, что мне полагается делать, а у Гвинни глаза уже горят хищным огнем. Может, самое безопасное – перекинуться на ее сторону, чтобы, когда она выберет жертву, оказаться в группе поддержки?

1969: Чад Муллиган потеет в твидовом костюме в мелкую клетку, единственном, какой остался на его размер в агентстве проката, когда он, пожав плечами, сдался на уговоры Гвиневеры.

– Да, разумеется, я нервничаю. Не люблю пропускать вечеринки у Гвинни, потому что обычно я неплохо держусь и она еще ни разу меня не вызывала, но на сей раз я просто чудовищно нарушил условие. Это же не костюм прошлого века, но единственный, какой я смог выкопать в гардеробе отца, а на лейбле так прямо и сказано «Летняя коллекция 2000», но ничего старше просто не нашлось.

1899: невероятный наряд из множества накидок, тщеславно стянутый на огромной талии, подол висит до земли, венчает все дурацкая шляпка, плюс заготовленное оправдание, дескать, попробуйте доказать, что в те дни одно и то же платье не носили по два года и больше.

– Когда Гвинни войдет в раж, я свалю. Я знаю еще одну вечеринку, которая к тому времени будет как раз в разгаре.

Любое время: Жаннис, в прошлом терка Дональда – надо же какой приступ гениальности! – одета в неподвластное времени японское хаппи и положенные к нему традиционные комнатные туфли.

– Весело, наверное, было жить в те дни. У меня есть знакомый, который любит восстанавливать старые машины, а потом на них ездит, но что бы он ни делал с… – как это называлось? выхлопы? – они все равно воняют хуже бочки китового дерьма. У меня глаза слезятся, если я хотя бы подойду к такой штуке, когда она работает!

1978: Гораций, друг Нормана, в вентилируемой парке с контрастным капюшоном и бриджах для верховой езды, великолепный памятник тому, как в ту истеричную эпоху мужская мода граничила с чистейшей шизофренией.

СИТУАЦИЯ: в замкнутом пространстве толкутся больше сотни гостей, рассматривают друг друга тайком, а иногда и в упор, постепенно сбиваются в группки знакомых по прошлым попойкам. Такие скопления разделены отмелями из людей, которые никогда раньше не встречались и еще слишком скованы, чтобы вписаться в общее веселье. Короче говоря, как это было, вероятно, в Египте фараонов, когда впервые завели традицию устраивать вечеринки, эта вечеринка еще не стала всеобщей.

– Какие удивительные у вас духи, душенька! Нервный смешок.

– Конечно, вы ведь в таком деле эксперт, правда? Вам нравится? Немного затхло, вы не находите? Это называется «Катафалк», от «Диора», мне их мама дала, когда узнала, что я к вам иду.

– «Катафалк»? Правда? Разве не на этих штуках свозили на кладбище трупы?

– Да… кажется, так. Ему и положено пахнуть затхлостью и гнилью. – С дрожью. – Если уж на то пошло, они ужасны, но ведь они того времени, правда?

– Силы небесные, даже не знаю наверняка. Но поверю вам на слово.

СИТУАЦИЯ: та же.

– Дон! Дон!

– О… привет, Жаннис! Рад тебя видеть.

– Дон, это Уолтер, я теперь у него живу. Уолтер, это Дон Хоган, у него я раньше жила. Дон, у тебя такой вид, будто тебе тут совсем не весело.

«Неужели по мне так заметно? Но Делаганти велел до отъезда вести обычную жизнь, поэтому… Жаль, что у меня не хватило духу отказаться. Мне так страшно!»

– Наверное, мне нужно подзаправиться. Лучше всего стимулятором. Только вот боюсь, Гвиневера не одобрит.

– Травы тут полно. И кто-то говорил, что вон тот чувак – кажется, его зовут Мел, – из больницы Бельвью. У него, может, что-то есть.

СИТУАЦИЯ: та же.

– Вы Чад Муллиган? Борода Пророка, я думал, вы умерли!

– Все равно что умер. Собираюсь помереть. Думаю, просто пойду по пути всех лентяев. Принеси мне еще выпить.

– Элайху, вам обязательно нужно с ним познакомиться! Когда я приходил к вам вчера вечером, я видел в вашей комнате его книгу!

СИТУАЦИЯ: та же.

– Э… кто-то сказал мне, вы из Бельвью и… О! Прошу прощения. Я только что увидел знакомого.

– Да. Верно. Только моя фамилия Шритт. Мистер Гельмут Шритт. – Настороженно озирается по сторонам и неискренне улыбается. – Рутинная предосторожность. Есть ничтожно малый шанс, что кто-то может попытаться испоганить ваше… ваше дело… В том смысле, в каком, как мне помнится, говорилось при прошлой нашей встрече. Ведите себя по возможности нормально и избегайте затруднительных положений, которые помешали бы вам уйти чуть раньше основной массы, идет?

– Вести себя нормально!

– Совершенно верно. Скажем, не повышайте голос, когда говорите о… э… важном деле, гм? – Снова неискренняя улыбка.

СИТУАЦИЯ: та же.

– На вас просто потрясающая оснастка!

– Гвинни! Я так рада, что вам нравится!

– Но разве эти «СоскоКолпачки» не выходят самую малость за рамки периода?..

Внезапное напряжение. На заднем плане вопит музыка, здесь же – островок тишины. Несколько фаворитов Гвинни перемещаются поближе, чтобы окружить жертву и насладиться вступительным фантом вечера.

– Я… а… я…

– Ну, милочка, уж я-то знаю, ведь это я разработала их специально для «Краса-Бутиков» и продаю тысячами! А они прогремели только два года назад.

– Штраф! – решительно произносит чей-то голос, лица кругом расплываются в ухмылках.

– Д-да, думается, штраф. Вроде как самоочевидно, правда? Разденьтесь милочка, вот отсюда – плечо, – до сюда – талия.

Сконфужена до тошноты, но покоряется. Результат – странный гермафродит: от скальпа до шеи – сложная прическа, безупречно нарисованное лицо с изогнутыми бровями и искусственно удлиненными ресницами, губы ярко-красные, позвякивают длинные серьги, от талии до пола – юбка, колготки и сапоги со стразами в стиле 1988-го, между ними – нелепая на этом фоне мужская грудь с хорошо накачанными мускулами и волосками, концентрическим кругами, расходящимися от сосков.

– Думаю, так гораздо лучше, – с удовлетворением говорит Гвиневера, а ее окружение фыркает, хлопает ее и друг друга по спине, а те, кто пока еще не попался ей на глаза, вздыхают с облегчением и снова начинают болтать вдвое громче.

СИТУАЦИЯ: та же, но с примесью пронзительного, нервного смеха.

– Милый, разумеется, я хорошо разбираюсь только в женской моде, но в вашем костюме, кажется, заметила одну крошечную несообразность…

– Ну… – с трудом сглатывает, – э… на самом деле…

– Не увиливайте, милый. Вы же знаете, как я ненавижу увиливание.

– Фант! Фант!

– Ну, Гвинни, дорогая, это самое старое, что я смог Достать. Честное слово.

– Не сомневаюсь, милый. Но вы ведь бывали на многих моих вечеринках и, уверена, хорошо повеселились, когда фанты назначали другим, которые повеселятся сейчас, когда его назначат вам. Давайте подумаем. Что тут было бы уместно? Учитывая, что час еще ранний и что мы вас, душечку, ах как любим, пусть это будет совсем простой.

СИТУАЦИЯ: меньше смеха, больше напряжения.

– А ведь она садистка и стерва.

– Еще не то увидите, когда она до какого-нибудь афрама доберется, мистер Муллиган.

– Еще раз назовешь меня «мистер Муллиган», и я вылью спиртное на твой дурацкий прикид. – Проглатывает содержимое стакана. – Нет, к черту… Лучше разобью стакан о твою черепушку, которой давно бы пора захмелеть. Как бы то ни было, она ошиблась.

– Что?

– Она ошиблась. Но это, наверное, не имеет значения. Если гостям нравится, что она тут выделывает, я лучше тихонько посижу в уголке и поблагодарю любое божество, какое есть на свете, что нашел себе компанию разумных собеседников. Элайху, мне хотелось бы побольше узнать о Бенинии. В том, что вы мне рассказываете, есть ряд аномальных факторов…

– Прошу прощения. Чад, пожалуйста. Что ты имел в виду, говоря «она ошиблась»?

– У тебя, Норман, ведь глаза есть. А еще надежная память, да? Так какого же черта? Ты-то сам что носил летом 2000-го? Готов поспорить, нечто подобное.

– Летом?.. Борода Пророка, ну конечно! Что я за идиот!

– Ты принадлежишь к идиотическому дарвиновскому виду. Я даже книгу написал, чтобы привлечь внимание к этому факту. Я и сам идиот, если думал, будто это принесет какую-то пользу.

Он повернулся к Элайху и, не глядя, помахал стаканом куда-то вправо в надежде, что проходящий мимо официант заберет его в обмен на полный.

Норман протолкался через толпу, сгрудившуюся вокруг Гвиневеры и намеченной ею жертвы. По пути он слышал предложения: «Пусть снимет и наденет задом наперед! Пусть снимет все, что моложе века! Пусть сделает так, чтобы оно выглядело постарше, скажем, проковыряет пару дыр в нужных местах».

– Одну минутку, Гвинни, – скучающим тоном победно сказал он.

– Чего ты хочешь, Норман? Нас рассудить?

– Если уж на то пошло, да. На мой взгляд, это костюм 2000-го года. Я прав, друг?

– Ну конечно, тут на лейбле прямо так и сказано, но…

– Значит, двадцатый век.

– Что? Норман, что за чушь ты несешь? Уходи. А теперь, думаю, нам надо сделать…

– Двадцать первый век начался не ранее одной минуты после полуночи первого января 2001 года.

Неловкая пауза. Кто-то:

– Черт бы меня побрал, кажется, он прав.

– Дерьмо. Я точно помню на Новый год 2000-го мы все…

– А комментаторы сказали, что это неправильно, теперь я вспомнил.

– А, черт! Пусть все равно штраф платит.

– Нет, нужно держаться правил, мы сами их установили.

Тишина в непосредственном окружении.

– Мне ужасно неловко, Гвинни, но, боюсь, он прав. Он ведь прав, сама знаешь.

Кивки.

– Ладно. Как мило. Повезло ему, что ты оказался рядом, правда, Норман? Не важно, запаски, найдется кто-нибудь другой. Сворачиваемся, ему повезло, пусть пока полетает, а?

И, умудрившись протиснуться мимо Нормана, чтобы выйти на одну орбиту с совершающим свой тур официантом:

– Потом с тобой разберусь, умник коричневоносый!

– Всегда к вашим услугам, дорогая, – ответил Норман. – Всегда к вашим услугам.

СИТУАЦИЯ: внезапно и к огромной досаде Гвиневеры настоящая вечеринка закрутилась и понеслась по орбите всех стоящих вечеринок.

– Чад Муллиган? В миллион лет не поверю!

– Голову даю на отсечение!

– Тот толстый афрам?

– Нет, тот, который с бородой.

– Худой афрам?

– Да нет же, черт побери! Белый, разговаривающий с ними обоими.

– Господи Иисусе, а все твердили, что он умер!

– Мел, думаю, попозже мы, пожалуй, разобьем несколько ампул того вещества, какое я просила тебя принести. Есть тут один не в меру умный паршивец, которого было бы неплохо стащить с орбиты.

– Привет, Дон. Элайху, это мой квартирант Дональд Хоган. Чад Муллиган, Дон.

– Привет. Так вот, как я говорил, Маклухан не предвидел одного, хотя и подошел совсем близко, а именно…

– Знакомство с вами – большая удача, мистер Мастерс, но я никак не рассчитывал столкнуться с вами в таком месте.

Когда Норман вчера ко мне приходил, он упомянул об этой вечеринке, сказав, что мне стоит прийти, если я хочу посмотреть, с какими проблемами по сей день сталкиваются в этой стране афрамы. Поэтому я подумал и решил, что он, вероятно, прав и пойти следует.

– Просто стоя и наблюдая, всей меры изобретательности Гвиневеры не увидишь, сэр. Вам нужно быть кем-то вроде Нормана, который приблизительно на одном с ней уровне а не человеком вашего положения.

– Почему?

– Если бы вы появились в обычной уличной одежде, она всего лишь назначила бы вам какой-нибудь номинальный штраф: постоять на голове секунд десять, спеть песенку или снять обувь. Иными словами, что-то, что не помешало бы вам получить удовольствие.

– Но ведь затем сюда и приходят, разве нет?

– С тех пор, как вы уехали за границу, многое изменилось, сэр. – «Откуда все эти «сэры»? Наверное, подсознательная реакция на тот факт, что с сегодняшнего утра официально я лейтенант Хоган!» – Несколько лет назад это еще было так. Но теперь уже нет.

– Кажется, понимаю. Приведите пример, пожалуйста.

– О… Ну, я видел, как она заставляла проштрафившихся гостей обмазываться кетчупом, или сбривать волосы, или в течение часа ползать по полу на четвереньках, пока она сама не устанет от этой затеи, или, если вы простите мне такие подробности, обмочиться. Такое случается попозже, она этим пользуется, чтобы избавиться от нежелательных гостей, которых выгоняет до начала оргии.

– А оргия обязательно начинается, да?

– О да.

– Но почему люди терпят подобное обращение?

Тут вмешался Чад Муллиган: последние несколько минут он незаметно для них бросил разговор, какой вел с Норманом, и теперь слушал Дональда и Элайху.

– Да нет же, черт побери! По крайней мере готов поспорить, что Норман все ходит и ходит сюда совсем не поэтому. Или ты старательно скрываешь свой мазохизм, а, Норман?

– Кое-кто приходит определенно из мазохизма, – пожал плечами Норман. – Им нравится, когда их публично Унижают. Таких обычно легко отличить: они вопиюще нарушают любое установленное на данный вечер правило, но Держатся подальше от Гвиневеры до сравнительно позднего часа, пока не напьются, не накурятся или не закинутся тем, что им нужно, чтобы набраться смелости перед решительным шагом. Тогда они начинают жаться и ежиться, молят их пощадить и терпят, когда над ними глумятся, мол, они всем портят настроение, – в общем, весь цирк. И к тому же они обычно кончают, пока отрабатывает свой фант. Эти по большей части безвредны.

– Я о тебе говорил, а не о них, – нетерпеливо бросил Чад.

– Обо мне? Я продолжаю сюда ходить, потому что… Ну ладно, начистоту. Это постоянный вызов. Она – подлая стерва, но пока она меня еще ни на один фант не поймала, а ведь бывало пару раз, когда тридцать – сорок ее прихлебателей кричали, что я проштрафился. Вот почему я принимаю ее приглашения. По правде говоря, довольно глупая причина. Сегодняшняя вечеринка будет последней, и если бы тут не было тебя, Чад, и если бы я не заманил сюда Элайху, то давно бы уже ушел.

Дональд поглядел на Чада Муллигана. Он все еще едва верил, что это действительно он, но сходство с портретом на обложках муллигановских книг ошибки не допускало: проницательные глаза под густыми бровями, зачесанные наискось и назад волосы, аккуратно подстриженные усы и бородка, подчеркивающие циничную складку губ. В реальности лицо было более испитое, чем на официальных фотографиях, но, может, это свидетельство возраста, а не поражения.

– Так хотелось надеяться.

– Душенька, ты прекрасно танцуешь цок! У тебя подлинный талант!

– Ах, Гвинни, как это мило с твоей стороны.

– Вот только одна ма-а-аленькая проблемка, душенька. Цок ведь, строго говоря, новомодный танец, правда?

– Штраф! Штраф!

– Боюсь, они правы, душенька, хотя мне так жаль настаивать. Разве ты никаких старых танцев не знаешь? Как насчет шайтана? Думаю, он подходит к таким ритмам.

– Конечно, подходит, Гвинни. Мне ужасно жаль, какая я безголовая, что сама не подумала. Так мой фант – станцевать шайтан?

– Вот именно. Но… кто-нибудь, дайте мне блюдо с медом с вон того стола. Спасибо, ах спасибо, сладенькая. Вот, подержи его между локтей, когда будешь показывать танец.

– Но… Гвинни!!! Я же обольюсь!

– В том-то и смысл, душенька. Давай же, и ни одного па не выпусти. Хочу посмотреть, как ты коснешься пола затылком.

– Н-да, сдается, я что-то сегодня не в себе. Понимаете, я прохожу курс восстановления метаболизма, тот самый, который клиника «Всех закинем» предлагает для тех, на кого «трип-улет» не действует. Неужели вы о ней не слышали? М-да. Но есть один паршивый недостаток: от лечения становишься намного восприимчивее к вирусам, то и дело насморк и все такое. Поэтому я вот досюда забит всякими противоядиями, а в результате мои гормоны, энзимы и препараты в одном тазу плывут по Ниагаре. Я хочу сказать, это двадцатый век или девятнадцатый?

– Разумеется, ни для кого не секрет, что, если бы НаркоОтделу дали финансирование и полномочия, необходимые для надзора за соблюдением законов, нынешнее правительство уже завтра вылетело бы в трубу. Недовольство, основное топливо подлинной революции, глушат транками и кайфом, а Вашингтону только этого и надо.

– Так вот, нашли они двух добровольцев, чувака и его терку, которым до пинты дерьма было плевать, делают они это на публике или нет, и сказали им, пусть воспроизведут Для Салманассара процесс деторождения.

– Что бы там ни говорили, я не переношу приверженцев культа, который не уважает прав человека, если этот человек к нему не принадлежит. Это фанатизм, какого словесного туману тут ни напускай. А правые католики с их настойчивым требованием неограниченного размножения нарушают права бэбиков всех остальных людей. Запретить их надо, мать их за ногу.

– Наискосок от дома, где живет мой шурин. А такой вроде безобидный чувак. И ведь однажды схватил вдруг разделочный нож и поотрубал головы детям, за которыми присматривал, а после забрался на крышу с ящиком пустых бутылок и начал кидать их на головы прохожим внизу. Одного убил, другого ослепил, в конечном итоге полицейскому вертолету пришлось его зафьюзить. Понимаете, это мог бы быть кто угодно – а без всеобщей базы личностных досье откуда нам знать, кто обернется мокером?

– Ну, нам-то еще повезло. Нам удалось попасть в клуб – пятнадцать пар, все свой «двадцать первый отпраздновали», очень милые люди. У нас расписание дежурств, кто когда нянчит бэбиков членов клуба с чистым генотипом. В общей сложности бэбиков почти десяток, а одна из терок, как говорят, беременна двойней. Просто чудесно. Мы можем рассчитывать, что бэбики будут у нас в квартире по меньшей мере один вечер в неделю. Это не совсем то, что иметь своих, но… Тут уж ничего не поделаешь. В нашей семье с обеих сторон шизофрения, риск слишком велик.

– О нет! Филипп слишком мал, чтобы ходить со мной на вечеринки. У него еще хватит времени стать таким же утонченным, циничным и беспутным, как мы, старики, вот что я ему все время твержу. Ему это, конечно, не нравится – все жалуется, сколько, мол, всего другие родители позволяют вундерам в его возрасте. Но кому же хочется, чтобы пыльца невинности так рано стерлась, правда? В конце концов, молодость дается только раз.

– Фрэнк и Шийна? О, они все-таки уехали в Пуэрто-Рико. Выбора другого не было: квартира продана, билеты куплены, работу там они уже получили… Но в какой же они были ярости! Сказали, что, наверное, вообще уедут из Штатов, чтобы, в конце концов, обзавестись собственными бэбиками. Только вот один господь знает, куда им податься. Что-то я плохо себе представляю, как они терпят лишения в какой-нибудь отсталой стране, и разумеется, если они заведут детей после того, как им это здесь запретили, обратно их уже никто не пустит.

– Уже слышали, что стряслось? Они думали, они самые умные. Нашли кого-то в Комитете по евгенике, кто был готов на… э… пойти им навстречу, и обзавелись поддельным генанализом. Пошли в частную клинику, а кариотипоскопия показала, что у них родится монголоидный дебил. Потратили двадцать пять тысяч баксов-шмаксов, чтобы получить генный сертификат, а потом им все равно пришлось сделать аборт!

– Нашего мы получили через агентство Оливы Олмейро. Огромная, вам скажу, организация. Разумеется, его нельзя выдать за собственного: волосы у моей жены еще светлее, чем у меня, а малыш темненький – волосы, кожа, глаза и все такое. Но ребенка с нашим генотипом мы могли бы прождать лет пять-шесть, а потом оказалось бы, что нам цена не по карману.

– Так вот, когда эти двое закончили, Салманассер спросил, а где же ребенок? А ему в ответ: ну, этого надо ждать девять месяцев!

– Послушайте, я не против попрошаек как таковых. Я даже считаю, что выдавать им лицензии чертовски удачная идея, ведь это им хотя бы дает возможность выбирать, хочешь ли ты поддерживать отдельного индивидуума или просто сбрасывать деньги налогами, а тогда они пойдут на пособия по безработице для бродяг и беспризорников. Но то, что профсоюз теперь поделил все районы города, настаивает на возвращении украденного, требует процента за «защиту» и изгоняет из своих кварталов не членов, – это больше, чем я готов проглотить!

– А, новые косяки «Слишком»! Можно мне попробовать? Я много хорошего слышал про этот штамм. Спасибо. Надеюсь, Гвинни их не распознает, а не то назначит нам Фант, а мне не нравится, какое у нее на лице выражение. Подозреваю, она набирает обороты перед чем-то совсем уж гадким.

– Призыв взял его за яйца. Они сейчас совсем закрутили гайки. Сделал что мог – притащил с собой на комиссию мамочку, сам явился в одном из ее платьев, закинулся предварительно, чем мог, а его все равно забрали. В настоящий момент он в каком-то жутком военном госпитале в Санта-Фе, проходит терапию отвращения к бисексуальности и трипам разом. Это просто бесчеловечно, и, разумеется, если сработает, то, когда он вернется, старых друзей уже не узнает. Черт, да он будет автоматом для нажимания кнопок, хорошим, положительным, респектабельным гражданином. Просто до слез обидно!

– Одно могу смело сказать об этой сумасшедшей вечеринке: никогда бы не подумал, что к Гвиневере придет столько терок, которые выглядели бы как терки, а не как машины в стерильной обертке. Как по-вашему, может, она прощупывает почву, проверяя, не пора ли перевести «Краса-Бутики» на более естественную моду?

– Все случилось в один момент. То толпа преспокойно фланирует по улице, никуда, собственно, не направляясь, а то вдруг коричневоносые лупят в консервные банки палками точно барабанщики во главе армии, бьют уцелевшие окна, по воздуху летает разный мусор, кругом – крики, истерика, вонь паники. А ты знаешь, что, когда начинаются уличные беспорядки, можно и в самом деле унюхать ужас?

– Луизиана долго не протянет. В конгрессе штата уже готовится на следующую сессию билль, который воспретит деторождение любому, кто не сможет доказать, что три поколения его предков были коренными луизианцами. Хуже того, букмекеры принимают ставки из расчета пять к двум, что билль пройдет. У губернатора ведь уже есть два своих бэбика, понимаете.

– Я на прошлой неделе был в Детройте, и это самое жуткое место, куда меня только заносило. Прямо-таки город-призрак. Повсюду заброшенные автомобильные заводы. И, разумеется, кишит сквотерами. Правду сказать, я на один завод сходил. Представляешь себе цок-группу, лабающую на всю катушку под стальной крышей в гараже пятисот футов длиной? И амфетаминов никаких не надо – просто стой и давай омывать тебя шуму.

– Это больше чем хобби. Для современного мужчины – это элементарная необходимость. Так он реализует врожденную психологическую потребность. Нужно наверняка знать, что, если придется, вы можете убить любого, кто ста нет у вас на пути, и предпочтительно голыми руками, а не то давление человеческой массы тебя просто сломает.

– Я закончил с удостоверением мастера по метанию ножей и высшей оценкой по рукопашному. У меня уже есть сертификат эксперта по применению тазера, а дальше я намерен получить такой же по огнестрельному оружию: винтовкам и пистолетам, может, и по арбалетам заодно.

– Ну конечно, приходите, но на слишком многое не надейтесь. Понимаете, я живу в группе, нас восемь человек, поэтому у меня нет особой нужды в разнообразии. А еще у нас двое детей, и наш психоаналитик говорит, что эмоциональная стабильность у них совсем как у полинезийцев, поэтому, сами понимаете, я ни в коем случае не хочу ломать устоявшийся порядок, тем более что он дает такие отличные дивиденды. Разумеется, тут все дело в более широком понимании семьи.

– Вы уже слышали? Невада снова пошла поперек всех! На следующей сессии они выдвинут законопроект о признании полигамии и введении настоящих законов о браке и разводе, под которые она бы подпадала. Группы до десяти человек, так, кажется, сказано в набросках.

– Не лги мне, дорогуша. Я видела, как на твоем экране мигнул огонек этого чувака, стоило только ему пригласить тебя на танец. Я уже тебе говорила и говорю теперь, что ничего не имею против, когда ты бисексуалишь потихоньку, но на людях этого не потерплю. Ну да, я старомодная чувиха, ну да, я все еще твоя жена, и если хочешь, чтобы я ею осталась, будь добр, в компании веди себя прилично. Усек?

– Ну а Салманассар говорит: ладно, если на это нужно Девять месяцев, то куда вы под конец так чертовски спеши ли? Га-га-га!

– Я надеялся перемолвиться словечком с Чадом Муллиганом, но никак не могу оттащить его от тех афрамов, с которыми он разговаривает. Я хотел спросить, если больше всего на свете мы мечтаем о пространстве, где можно свободно двигаться и дышать, то какого же черта мы толчемся на вечеринках, где нас как сельдей в бочке и где даже по комнате нельзя пройти, не оттолкнув десятка два себе подобных.

– Слушай, сладенький, ты превосходно держишься, но я летаю строго по прямой орбите, и более того, я женат, так почему бы тебе не поискать кого-нибудь другого и не оставить меня в покое?

– Я тоже купил один такой суперодноразовый, потому что мусор из нашего квартала уже пять – слышишь меня, пять! – недель не вывозили. И в первый же день, когда я попытался им воспользоваться, приходит сраный паразит и говорит, что я нарушаю законы о чистом воздухе. Да плевал я на него! Какой тут чистый воздух? В нашем районе чистого воздуха давно уже нет и не было, потому что дерьмо месяцами гниет на улицах, а теперь уже и по тротуарам не пройти!

– Да, но какой смысл в наши дни спорить о политике? Такой штуки, как политика, вообще не существует. Есть только выбор между различными обстоятельствами, под давлением которых вы рухнете. Возьмите Единую Европу, возьмите Россию, возьмите Китай, возьмите Африку. Закономерности, мать их разтак, везде одинаковы, только вот кое-где процесс зашел намного дальше.

– Послушайте, Шритт… Ну ладно, ладно! Послушайте, Гельмут! Если вы с меня не слезете и хотя бы на час не оставите в покое, я выйду на середину комнаты и во всеуслышание скажу, кто тут старший по званию, поняли меня? Мне до пинты китового дерьма, что Чад Муллиган кажется вам подрывным элементом. Так уж вышло, что он разговаривает с нашим послом в Бенинии, и мне чертовски интересно, о чем. Мне было приказано вести себя как ни в чем не бывало, и если вы читали мое личное дело, то должны, черт бы вас побрал, знать, что мне полагается проявлять интерес ко всему вокруг, не важно, имеет это отношение к моему непосредственному заданию или нет. Поэтому пойдите выройте себе окоп и в нем залягте!

– По всей видимости, ситуация в Индии снова принимает крутой оборот. Все дело в протеине, который был потерян, когда косоглазые отравили Индийский океан. Кстати, я слышал, программа локализации провалилась: течение перехлестнуло через одну из плотин, и нашу отравленную рыбу вылавливают по всему побережью аж до самой Анголы.

– У меня есть новый автокрик «ДжТ», который сам себя программирует по спутниковому сигналу. За три недели не пропустил ни одного шоу из-за перетасовок в программе передач. Тебе тоже стоит такой купить.

– Я-то ничем, кроме «Кодак Полноплан»®, не пользуюсь. Для начала мощность у него 2400, а это значит, что нет почти ничего, чего вы не могли бы заснять. А еще в нем девяносто пять процентов восстановления с коэффициентом деления двадцать, иными словами, вам нужны только один оттиск и ножницы.

– Нет, вот это-то и есть удивительное ощущение. Свободный полет – просто потрясающее упражнение, сходно с методом динамического напряжения, поскольку все ваши мышцы работают друг против друга. Конечно, нужно следить за балансом кальция, будто вы шпион, но сейчас уже есть лекарства, которые действительно повышают его даже выше нормального земного уровня.

– С разгонотуннелем стало возможно добраться на работу. Из Буффалло я к себе в офис попадаю быстрее, чем когда жил в Элизабете.

– Думаю, придется брать уроки вождения вертолета.

– Помните тот роскошный новый квартал в Делавере, который мы видели с самолета, когда подлетали? Мы тогда еще подумали, как хорошо было бы тут жить. Ну так вот, я только что встретила одного человека, который рассказал, для чего его построили. И если только у тебя нет желания пойти на улицу и пристрелить легавого, нашей мечте можно сделать ручкой. Это паршивая тюрьма, вот это что… Новая тюрьма максистрогого режима!

– Придется нам поступить так, как поступили в Лондоне и Франкфурте. Надо лучше использовать пространство, уже занятое городами, какие мы понастроили. В Лондоне почитай что отказались от самой идеи улиц, оставили только ведущие от центра магистрали. Сейчас строят прямо над ними и не оставляют ничего, кроме пешеходных туннелей.

– Сложилось, как дырявый аккордеон, все тридцать этажей! Стояки выгнулись и лопнули, перекрытия легли друг на друга, и – хлюп! – всех, кто там жил – кажется, говорили, девять тысяч человек, – раздавило, как сардины в сандвиче. По-видимому, когда программировали спроектировавший здание компьютер, забыли его проинструктировать учесть вес жителей.

– Классный хэппник был позавчера. Просто неописуемо, уж такой абстрактный! Я до сих пор в себя не пришел.

– Эта штука вроде как проецирует реакцию внутрь: например, за всю жизнь мне ничего не казалось таким уморительным, как «Реквием в си-миноре». И давайте посмотрим фактам в лицо, при окончательном анализе это и есть правильная реакция, – в современном понимании.

– Да, я знаю человека, который заключил с ними контракт. Пожелал выйти на арену, чтобы его под аплодисменты стадиона забодал бык, хотите верьте, хотите нет. Ну, ему все устроили, привезли из Мексики команду, выжали из него баксы-шмаксы, обошлось ему это, разумеется, в копеечку, а у него случился сердечный приступ от перевозбуждения еще до того, как выпустили быка. Поэтому он отправился назад в больницу, где его снова оживили, но когда ему стало лучше, деньги у него кончились. В конечном итоге он просто подписал самое обычное право на передачу, и у него отобрали его протезы. Катастрофа в грандиозном масштабе, но все равно катастрофа.

– Они с сестрой вступили в «Фонд миссис Грунди», а какой-то паршивый хлыщ объявился с давно позабытым постановлением, поэтому дело будет слушаться на следующей неделе. Боюсь, все, вероятно, пойдут на принцип, дело-то не шуточное.

– Кататься на лыжах в Патагонию, наверное. Мы собирались провести его на морском дне под Карибами, но мистер и миссис Повсюду так часто туда ездят, что, боюсь, там будет не продохнуть от туристов.

– Она нечто поразительное. Я дал ей всего-то прядь волос моей матери, а она рассказала мне просто потрясающие вещи: понимаете, я даже не думал, что у матери было столько романов, один за другим, и большинство из них с коричневоносыми! Я знал, что ей нельзя доверить то, что оставил нам отец!

– В Ведах, разумеется, говорится нечто прямо противоположное.

– По какому-нибудь арктическому маршруту, наверное. Снег я ненавижу, но разве, черт побери, осталось какое-нибудь место, где бы не потоптались мистер и миссис Повсюду?! Терпеть не могу всех этих взаимозаменяемых людишек!

– Будущее по природе своей вполне познаваемо. Чтобы развить в себе способность его предвидеть, нужны только правильные медикаменты и медитация.

– С ваших слов выходит, вы с первого взгляда влюбились в Бенинию. Это потому что вы просто знакомы с Зэдкиэлем Обоими и им восхищаетесь или тут было что-то еще?

– Есть один тур на Хаджурахо. На первый взгляд, довольно привлекательный, учитывая, сколько они запланировали вечеринок возле эротических скульптур в старых храмах, но, похоже, туристам приходится ездить туда с вооруженной охраной, слишком уж много кругом местных грабителей, и по правде говоря, я не понимаю, как можно этим сполна насладиться, когда рядом стоит взвод вооруженных мужиков.

– Изумительная запись «Девятой», словно стоишь в самой середине хора. А когда «Ода к радости» выпускает свою энергию – это как землетрясение!

– На этой неделе я полиформером рисовал Джэксона Поллока, и в результате рука у меня онемела. До сих пор как неживая.

– Лунная база Ноль больше похожа на подводную лодку, чем на что другое. Я искренне восхищаюсь теми, кто высиживает на ней полный срок. А ведь, бывает, люди там держатся по полгода, это-то вы сознаете?

– Наш психоаналитик посоветовал послать Ширли в новую школу в Грейт-Бенд. Я-то думаю, что это прекрасная мысль, а вот у Олава жутко отсталые представления о детском эротизме, и он утверждает, что там слишком большой упор делают на чувственность, поэтому я подам на развод, получу опеку, и вот тогда мы с Венди сами ее туда отвезем.

– Просто диву даешься, как нашим предкам удалось наплодить такую прорву народа, если всякий раз, когда им хотелось, приходилось стаскивать с себя уйму одежды.

– Наверное, я все-таки подам на них в суд, хотя ничего мне не гарантировали. Сами подумайте, восемь тысяч ведь не пачка из-под косяков, нельзя же их просто так выбросить, правда? Когда щенка привезли домой, он только и делал, что сидел да пускал сопли, а еще на пол писал каждые полчаса. Бэбики, конечно, были безутешны, потому что уж так хотели зеленую собачку. Все плакали и плакали, поэтому, уверен, для них это была психическая травма. Эдна говорила, мне надо обратиться в другую компанию, где убирают побочные эффекты, но поверьте, я не стану рисковать, заводя еще одно трансгенное животное. В следующей раз пусть обходятся обычной кошкой.

– Ну, если генотип у тебя в порядке, почему бы тебе не забеременеть от кого-то, кто тоже чист? От меня, например? Кстати у меня и генанализ с собой.

– Чарли, у тебя нет какого-нибудь укрепляющего? Я только что поимел одну терку в саду на крыше, а еще пообещал Луизе, и не хотелось бы повиснуть, когда потом начнется настоящее веселье.

– Ну, у нашего мутировавшего кактуса были огромные оранжевые цветы, даже срезанные больше недели могут без воды стоять, только вот держать их нужно под стеклянным колпаком, потому что они сильно воняют, немного похоже на гниющее мясо.

– Я с полиформером так и не свыкся. Предпочитаю свое старое хобби: играть написанную другими музыку. Пусть это и старо как мир, но мне не хватает таланта продраться через партитуру Кейджа[40] на собственной тяге, и, как ни крути, ничто не заменит того ощущения, когда сам извлекаешь звуки пальцами.

– Паршивец подсунул ей пластинку «ягинола», когда она была беременна, и, разумеется, фокомелика пришлось выскрести. Теперь она с ним судится.

– Подумываю бросить все и податься в какую-нибудь коммуну в Аризоне.

– Вбил себе в голову, что пойдет в космические войска. Ну ничего, он, думаю, это перерастет, как только откроет для себя терок.

– Как последний кретин, продал акции «ХапкаСпелости», а два месяца спустя на рынок выбросили штамм «Слишком», и, сдается, я потерял на этом пятьдесят тысяч баксов-шмаксов.

– Тогда в Салманассар заложили формулу «трип-улета», сечешь? А потом шутники подбросили ему вопрос: «Если китаец с приветом, то с большим?»

– На мой взгляд, не надо им увеличивать отпуск до четырех месяцев в год, пусть лучше работают по месяцу в две смены. Разумеется, это обойдется в копеечку, зато с лихвой возместит рост самоуважения сотрудников.

– Большинство этим, похоже, занимаются в саду на крыше. Хочешь пойдем посмотрим? Поднимем себе тонус перед настоящим «обедом»?

– По мне, так эти сигареты нечто ужасное. Так горло дерут. И в желудке все кисло и гадко. Их что, правда курили по двадцать штук в день?

– Они, конечно, называют это модернизацией, но все сводится к тому, что они подрывают мое положение на фирме. Чтобы удержать, что имею, я намерен драться зубами и когтями. Если мне придется пойти на подлости, виноваты будут они, а не я.

– Это впервые в истории позволяет создавать подлинную трехмерную поэзию. В настоящий момент он экспериментирует с привнесением анимации и уже выдал кое-что такое, от чего волосы встают дыбом.

– Нож нужно держать вот так, видите?

– Отказываются учить своих детей читать и писать, говоря, что грамотность помешает им войти в пост-гутенбергову эру.

– Мало кто это заметил, но в евгеническом законодательстве Мэриленда есть лазейка.

– Полиформер для водяной скульптуры. Совершенно новый.

– Разумеется, я не люблю Генри так, как люблю тебя, но психоаналитик считает, что иногда следует.

– Я приглушу моторы на пару молитв и сразу вернусь… Не дай себя увести кому-то другому.

– Это уже семнадцатая болтушка, какую я здесь попробовал. Пожалуй, пора поскорей принять «антиалк».

– Думаю, не сказать Мириам, что это была свинина, просто свинство с твоей стороны.

– Оранжевых пытаются разводить на ранчо в Кении, но, по всей видимости, в диком состоянии размножаются пока только бледно-голубые.

– Наверное, я сброшу свои акции ПРИМА. В конце концов, сколько лет прошло, и я уже начал сомневаться, может, слухи о золотой жиле – обычная пропаганда.

– Удалось поговорить с Чадом Муллиганом? Вот и мне тоже нет. Хотел спросить у него, был ли на самом деле двадцатый век, а еще попросить автограф.

– Кампания за возвращение в океан китов с помощью выведения их из мелких водных млекопитающих, но затраты астрономические!

– Взорвали три моста прежде, чем легавые их зафьюзили. Один, как оказалось, учится в одном классе с моим сыном Хью.

– Прошу прощения, что я так разнюнилась, но где, спрашивается, справедливость? Он погиб из-за дурацкого несчастного случая, а я теперь замужем за человеком, которому запрещено заводить бэбиков. Ему же было только шесть лет, он даже читать еще не умел!

– Опасайся Гвиневеры. Кажется, она изготовилась играть по-крупному. Думаю, я ненадолго поднимусь наверх. Кое-какие ее выходки, когда она в таком настроении, на мой взгляд, совсем не смешные.

– Я прекрасно ладила с Доном и, если совсем честно, почти надеялась, что он предложит остаться у него навсегда. Но я терпеть не могу мужика, у которого он снимает квартиру.

– Ну конечно, это не китайцы поставляют им оборудование для саботажа. Разве что, может, взрывчатку и термитные заряды, специализированные бактерии, которые запустили, чтобы обрушить многоквартирный дом в Санта-Монике, взялись из какого-то другого источника.

– А Салманассар переспрашивает: «Китаец? С большим? Ну не знаю, если он с приветом больше, чем я, то к чему трудиться, они нас и так уже победили».

– Им предъявили обвинение, дескать, они возродили организацию туггов – ну, знаете, культ Кали? – а толпа штурмовала здание суда и освободила их.

– Провел отпуск на курсах индуцированной шизофрении, какие разрекламировала «Клиника Лири»[41], – думаю, это расширит мои горизонты.

– Хотел, чтобы его сожгли заживо в знак протеста против призыва, но совет директоров компании, по всей видимости, решил, что это будет вмешательством в политику и, следовательно, не соответствует уставу их корпорации. Поэтому он попытался сделать это сам, и его потушили до того, как он успел получить ожоги серьезнее второй степени. Думается, теперь лет на десять в тюрьму загремит. За попытку уклониться.

– Полиция, до мозга костей продажная, уступает только до мозга костей честной. И у нашей рыльце в пушку. Помяните мои слова, иногда уходит уйма времени, пока не поймешь, кто против тебя играет, но в такой небольшой общине, как наша, возможных кандидатов раз-два и обчелся.

– Поэтому, когда он сказал, что у него чистый генотип, но он все равно собирается пойти на стерилизацию, я вышла из себя… Ну как, по-вашему? Можно меня винить?

– Ведь ревность это вполне в духе двадцатого века, правда? Так что держись подальше от моей жены, а не то я попрошу Гвинни назначить тебе штраф за то, что ведешь себя, как в двадцать первом!

– Мне нужно побольше узнать о Бенинии, Элайху. Просто не могу поверить, что ваши рассказы о ней правда.

– Я успел отхватить два стакана «Шато Лафит» девяносто восьмого года, пока оно не кончилось, и, поверьте, ощущение незабываемое.

– А по вене пробовали? Долларов за сорок – пятьдесят можно купить упаковку многоразовых шприцов, амфетамин шибает, ну словно в другой галактике сделан.

– Сколько уже говорят о том, что пора расчистить старый завод «Рено», но это будет все равно что гражданская война. На его территории сейчас шестьдесят тысяч сквоттеров, и, по-видимому, у некоторых имеются боевые тазеры, к тому же там, конечно, полно старого огнестрельного оружия. Ведь когда завязали с машинами, завод переоборудовали под производство спортивных винтовок.

– Рассказал мне про публичную казнь, на которую сходил в Алжире, и так меня это раззадорило, что я просто не мог сдержаться. Почему бы тебе самому его не расспросить? Он, между прочим, сказал, что временами бисексуалит.

– А она велела ей намазать этим живот, а потом позволила своей запаске слизать. Она становится все стервозней, милочка. В следующий раз это будет не слизывание, а укусы. Может, свалим домой?

– Осторожно, у него нож!

– Но работы Элдреда ставят под сомнение саму эстетику голографического телевидения.

– Слышали уже? Я унаследовал должность по подбору экспозиции для Музея прошлой недели. Как насчет того, чтобы дать мне что-нибудь из ваших вещей?

Под кайфом. – Кстати, Норман, я ведь, кажется, уже

Работа. говорил, что меня

Религия. гонят с квартиры и я

Психология ищу свободный татами?

Евгеника. – Как у нас со спиртным?

Общество. – Мел Мужелом, верно? Послушайте,

Война и мир. вы случайно не?.. О,

Секс, черт побери! Забудьте!

Еда и напитки. – Ты тут один, сладкий?

Политика. – Многое бы изменилось, если бы

Хобби. они могли себе позволить покупать,

Искусство. скажем, трансгенную кукурузу.

Развлечения. Но они не могут.

– Жилищная проблема. – Гвинни, знаешь ли, бережет тебя напоследок!

– Путешествия. – Люди кретины, включая меня самого.

– Гвиневера уже кого-нибудь схватила за яйца достала?

ГРАФИК «ГВИНЕВЕРА»: на начальном этапе – скачок вверх, затем плавный спад, начало которого отмечено поправкой Нормана к ее нападкам на чувака в костюме 2000 года. С этого момента – в состоянии подавленного гнева, чуть умеренного достаточным числом мелких фантов, чтобы удовлетворить ее заядлых приверженцев. Перебирает оставшиеся варианты: все подмечено острым взглядом и перепроверено в уме дважды, чтобы избежать второй подобной оплошности. Лучшее прибережено напоследок, для необычайно продолжительной серии продуманных сцен, кульминации вечера. К прибереженным напоследок (правда, со знаком вопроса) относятся и посол, к которому публика утратила интерес, и Чад Муллиган – их провинность в том, что весь вечер непрерывно болтают друг с другом, невзирая на многократные попытки подвигнуть их «вращаться в обществе». Коричневоносый всегда все испортит, не важно, посол он или нет.

ГРАФИК «ДОНАЛЬД ХОГАН»: ломаная линия, где чередуются пики тошнотворного страха, тревога, замаскированной вежливой и временами весьма интересной болтовней с Элайху, Чадом, Жаннис и другими знакомыми, и слепой ярости на преследующего его сержанта Шритта. Четыре совершенные в разное время попытки отвести в сторонку человека из Бельвью и совершить акт квазисамоубийства, получив от него амфетамин или другой какой-нибудь наркотик, который позволил бы ему разрушить свою легенду с тем оправданием, что некто неизвестный подсунул ему капсулу. Вскоре линия уйдет в вираж неведомой параболы шпиона на действительной службе.

«ГРАФИК ЖАННИС»: высокого уровня кривая со множеством пиков веселья и удовольствия, поскольку ей очень нравится ее новый мужчина, но со случайными меланхоличными следами в сожаление, последнее вызвано недоумением, не ее ли уход вогнал сегодня в депрессию милого Дона Хогана.

«ГРАФИКИ ЧАД И ЭЛАЙХУ»: начальное плато довольно низко по шкале, затем одновременный подъем, после которого обе линии идут параллельно, но не вдоль обычного графика вечеринки, а прочь от него – подгоняют друг друга и все ползут в сторону и вверх.

«ГРАФИК НОРМАН»: начальный пик, вызванный столь удачной победой над Гвиневерой, за которым следует медленный спад с немногочисленными случайными всплесками, обусловленными, как правило, решимостью еще раз оставить ее в дураках, если она попытается навязать ему заранее спланированный фант, или отвращением к самому себе за то, что гордится столь мелочным достижением.

«ГРАФИК ВЕЧЕРИНКА»: по горизонтали – зигзагообразные скачки в том, что касается зимнего сада, где пораньше собрались те, кого интересует только секс, и ряд спадов над точками, обозначающими Дональда, Нормана, саму Гвиневеру и еще одного-двух человек; в остальном на сравнительно высоком уровне, хотя очень многим испортили настроение флюиды, исходящие от Гвиневеры, которая сейчас шепотом совещается с избранными запасками. Кто настолько уверен в себе и не боится, что каким-нибудь неудачным замечанием, какой-нибудь несообразностью, мелочью вроде критики в адрес произведения искусства уже этого века не подставился и не станет жертвой следующего сволочного фанта?

– Если Гвиневера будет меня доставать, ее ждет большой сюрприз. От той фирмы, которая посылает сотрудников ворваться в вашу квартиру и изломать мебель!

«Сейчас я могу приказать двум теркам, толстой и худой, поменяться одеждой, этот фант даст мне пять минут времени и несколько смешков, и когда все отвлекутся, я подсуну Норману капсулу…»

– На кого она напала?

– Кажется, на девушку в ужасном костюме из платков… Я видел, как Гвиневера только что листала в соседней комнате альбом по истории костюма.

– Извините, не могли бы вы повторить?

Как прохладный ветерок, по залу пронеслась волна любопытства и интереса.

– Нет, над прибабахнутым Лазарем еще не издевались, а я никогда не видел, чтобы он свое упустил. Он любит, чтобы его унижали, от этого его, как ни странно, волочет.

– Ты уверен? Кто тебе сказал?

– Я сам с собой поспорил, что она станет придираться к Ренэ. Знаешь, толстой терке с заболеванием щитовидки, которую пока не научились лечить, у нее еще этакое провисшее желе под подбородком? Ей всегда основательно достается.

«То, что я устрою Норману, войдет в историю. Нет, на сей раз хитрый коричневоносый легко не отделается! У меня тут есть чувак с черным поясом на случай, если паршивец попытается улизнуть. Так где же он? Неужто снова поволок в угол какую-то терку!»

– Но это же наверняка чистой воды пропаганда! Я хочу сказать, пока даже собаки, кошки и галаго, которых они переделывают в домашних животных, не…

– Там что-то происходит?

– Может, пойдем узнаем?

– Дорогие, как удачно, что я застала вас обоих за разговором! Понимаете, я ужасно боюсь, что…

– Если новости появились в СКАНАЛИЗАТОРЕ, значит, они обработаны Салманассаром, иными словами, такое как минимум возможно. Разве что они появились в «Сплетнице». Так где они были?

Медленно-медленно до Гвиневеры начало доходить, что впервые с тех пор, как она начала устраивать вечеринки с фантами, появление ее банды хорошо подкованных по части костюма и моды запасок в радиусе нескольких метров от жертвы, избранной для первого большого фанта, который начинается с диалога и завершится максимальным унижением (так она избавлялась от людей, от которых устала), не было встречено тишиной, смешками, вытягиванием шей и попытками вскарабкаться на мебель, чтобы лучше видеть происходящее. Напротив, в дальнем конце зала значительное число гостей о чем-то говорили с серьезными лицами, скептически качая головами, но и не насмехаясь. Она с минуту подождала. От аморфной группы откололись несколько человек, зато подошли другие. Кто-то поспешно вышел из зала и вернулся с полудюжиной друзей, с которыми тоже следовало поделиться какими-то новостями.

– Ух-ты! – негромко сказал Норман. – Что там происходит? Гвиневера лишилась восторженной публики, на которую рассчитывала.

– Думаешь, война началась? – пробормотал Чад и схватил еще один стакан с проносимого мимо подноса.

Тревога пригвоздила Дональда к стулу как удар молнии. Его активация сегодня утром, случайная и необъяснимая с точки зрения тех новостей, какие появлялись на новостных каналах, заставила его на мгновение подумать, что это и вправду может быть война.

– Чад, что ты там писал в «Словаре гиперпреступности» про «кричать «Пожар!»?

– Ты думаешь, я, мать твою, помню? Я же пьян!

– Разве это не о?..

– А, черт, вот пристал. Я писал, что это частный случай или, если хочешь, разновидность психической обработки по Павлову, которая задействует условные рефлексы и к которой прибегают власть предержащие, чтобы помешать людям, отправляемым на очередную бойню, обратиться против них самих и дружелюбно их утопить. Устраивает?

– За что ты так ненавидишь мисс Стил? – спросил вполголоса Элайху у Нормана.

– Я ненавижу не ее лично, хотя, будь она достойна столь сильных эмоций, думаю, вполне мог бы. Я ненавижу то, что она воплощает: готовность индивидуумов превращать себя в обтекаемый визуальный объект, скажем, телевизор новой модели – новомодная оболочка, старая начинка.

– Надеюсь, что смогу этому поверить, – расстроенно отозвался Элайху.

– Почему?

– Люди, ненавидящие что-то или кого-то конкретного, опасны. Люди, которым удается ненавидеть отвлеченно, единственные, кого стоит иметь друзьями.

– Плагиатор! – бросил ему Чад.

– Это ваши слова?

– Ну да. В книгу их вставил.

– Кто-то однажды мне их процитировал. – По лицу Элайху скользнуло удивление. – А ведь если уж на то пошло – это был Зэд Обоми.

– Нет пророка в своем отечестве, – проворчал Чад.

– И что она теперь будет делать? – риторически спросил Норман, пристально наблюдая за Гвиневерой.

Они повернулись посмотреть. С того места, где они стояли, им было хорошо видно происходящее: они стояли как раз против пустого прохода, разделившего группу, собравшуюся поглазеть на унижение толстой и худой девушек, и тех, кто тревожно перешептывался о каких-то пока неведомых новостях.

– Шелли-сладенький, – обратилась Гвиневера к мужчине в центре второй группы, – если новости, которые ты распространяешь, событие тысячелетия, как по-твоему, может, стоит поделиться ими со всеми, а не пускать их шепотком, превращая в слух? В чем там дело? Может, китайцы оттащили Калифорнию в океан? Или объявлено о втором пришествии?

– Подтверждаю! О втором! – раздался голос над ухом у Дональда. – Борода Пророка, вам бы попробовать это новое укрепляющее для члена, которым накормил меня Ральф!

Гвиневера окинула комнату взглядом, полным убийственной ярости, но не смогла отыскать охальника.

– Кое-что появилось несколько часов назад на СКАНАЛИЗАТОРЕ, Гвинни, – извиняющимся тоном объяснил мужчина, которого она назвала Шелли. – По-видимому, правительство Ятаканга объявило программу, которую намерено выполнить за два поколения и которая базируется на новом прорыве в тектогенетике. Во-первых, они собираются оптимизировать свое население, позволив рождаться на свет только детям с первоклассной наследственностью, а затем начнут изменять генные комплексы… Похоже, понимать это можно однозначно: они намерены разводить сверх людей.

Воцарилось пораженное молчание. Женщина, чей шестилетний сын погиб в результате несчастного случая и которая вышла за человека, которому запретили иметь детей, рассеяла тишину стоном, и вмиг все заговорили разом, позабыв про фанты, о которых думала одна только Гвиневера, застывшая посреди пустого пространства с лицом белее мела, вонзая в ладони острые хромированные ногти. Наблюдая за ней, Норман заметил, как вздулись на тыльной стороне ее рук жилы, точно узловатые провода, гонящие ток в машину.

– Эй, ты! – окликнул Чад. – Ты, там… Как тебя зовут? Дон Хоган! Это ведь по твоей части, так? Это чушь или как?

Поначалу Дональд не мог даже ответить. Так, значит, вот из-за чего его активировали! Когда-то десять лет назад кто-то – или, много вероятнее, что-то, поскольку прогнозы в столь важных областях правительство доверяет только компьютерам, – заподозрил возможность подобного прорыва. И на случай этой ничтожно малой вероятности они приняли меры: выбрали и выкормили человека, который…

– Ты что, оглох, чувак?

– Что… э… Извини, Чад, я задумался. Что ты сказал?

Слушая, как повторяет свой вопрос Чад, и уже вспомнив, в чем он заключался, Дональд нервозно поискал взглядом сержанта Шритта. А вот и он – всего в нескольких шагах в толчее. Но его петушистая манера куда-то исчезла; если уж на то пошло, вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.

Его губы шевелились. Дональда перед собой он не видел, хотя поднял голову и его взгляд устремился туда, где стояла группка Шелли. По этим подергивающимся, кривящимся губам Дональд прочел слова, произносимые настолько тихо, что никто не расслышал бы их за становящейся все более оживленной болтовней. А говорил он приблизительно следующее:

– Черт побери, черт побери, а мне не позволили, и где она сейчас, кто ее получил, от кого она забеременела?..

И так далее, снова и снова. Дональд смущенно отвел взгляд. У него возникло такое ощущение, будто он только что заглянул в личный ад другого человека.

Но сейчас Шритту явно не до того, что его подопечный выдает засекреченную информацию потенциальному диссиденту вроде Чада Муллигана. Как бы то ни было, все свои знания по этому вопросу Дональд почерпнул из курсов лекций в колледже и в Публичной библиотеке Нью-Йорка. Строго говоря, закрытой информацией было только обобщение, какое он сумел вывести из прочитанного.

– Это не обязательно чушь, – устало сказал он. – На СКАНАЛИЗАТОРЕ пускают как слухи, так и надежные, перепроверенные компьютером факты, и мужик как будто говорил, что ятакангское заявление появилось не в «Сплетнице».

– Но кто у них там есть, кому под силу справиться с такой программой?

Опершись о колени локтями, Чад подался вперед – глаза настороженные и проницательные, его опьянение как рукой сняло. Элайху и Норман тоже напряженно вслушивались в его разговор с Дональдом.

– Ну, первая ступень программы, по сути, простая оптимизация отдельно взятого эмбриона, была теоретически возможна с шестидесятых годов двадцатого века. – Дональд вздохнул. – Имплантация искусственно оплодотворенной яйцеклетки в нашей стране входит в список коммерческих услуг, хотя она так и не стала настолько популярна, чтобы подешеветь. А вот правительственное постановление может…

Он осекся и щелкнул пальцами.

– Ну конечно! – взорвался он. – Чад, ты в самую точку попал, знаешь ли ты это? Ты ведь спросил: «Кто у них там есть», да?

Чад кивнул.

– Это правильный вопрос. Для второй стадии, для того, чтобы перейти от очистки генофонда к улучшению материала как такового, понадобится гений, способный на крупный прорыв. И как раз такой человек у них есть, тот, о ком почти десять лет никто ничего не слышал. Известно только, что он профессор в Университете патриотизма.

– Сугайгунтунг, – сказал Чад.

– Вот именно.

Элайху посмотрел недоуменно сперва на Чада, потом на Дональда и вопросительно поднял брови.

– Это Сугайгунтунг позволил Ятакангу выйти на рынок искусственно выведенных бактерий, а ведь ему тогда было двадцать с небольшим, – сказал Дональд. – Талантливый, оригинальный, предположительно один из величайших тектогенетиков в мире. А потом он…

– Что-то связанное с резиной, – прервал его Чад. – Теперь вспоминаю.

– Верно. Он вывел новый штамм каучукового дерева, которое заменило естественные виды на всех тамошних плантациях, и в результате Ятаканг – последняя страна на Земле, где синтетические материалы не выдерживают конкуренции с растущим на деревьях латексом. Я не знал, что он работает с клетками животных, но…

– А они у него есть? Что бы ему понадобилось? Человекообразные обезьяны?

– В идеале да. Но надо думать, довольно многое можно сделать и на свиньях.

– На свиньях? – как недоверчивое эхо повторил Норман.

– На них самых. Эмбрионы свиней часто используют в целях обучения студентов: почти до момента рождения сходство поразительное.

– Да, но мы говорим не про эмбрионов, – указал Чад. – Все много глубже, все происходит прямо в плазме клетки. Орангутанги?

– О Господи Боже, – выдохнул Дональд.

– Что такое?

– Я никогда раньше не увязывал одно с другим. Последние пять или шесть лет ятакангское правительство усердно охраняет и разводит орангутангов. Ни с того ни с сего они ввели смертную казнь за убийство этого животного и предложили премию в размере приблизительно пятидесяти тысяч долларов за поимку и доставку живьем одной особи.

– Пошли отсюда, – решительно сказал Чад, не глядя, поставил стакан на ближайший стол и вскочил на ноги.

– Ага, пошли, – согласился Норман. – Но…

– Я не собирался обрывать разговор, – огрызнулся Чад. – Вы ведь вместе живете, да? Так пойдем к вам. Элайху, может быть, вы тоже пойдете? Когда мы с этим покончим, у меня осталась еще уйма вопросов, какие я хотел задать вам о Бенинии. О'кей? Ладно, сваливаем с этой кошмарной вечеринки и пойдем поищем тишины и покоя!

Они были не единственные, кого посетила такая мысль. Ожидая своего шанса протолкаться в дверь, Дональд оглянулся. Последнее, что он увидел, был сержант Шритт, который стоял, опираясь о стену одной рукой, а в другой держал большой стакан с водкой или джином, который заливал в себя глоток за глотком, чтобы погасить в душе пожар горя.

«Сколько к завтрашнему дню будет таких, как он?»

КОНТЕКСТ (13)

СТАРАЯ ГАЗЕТА

«МАЛЬЧИК ЗАСТРЕЛИЛ ПЯТЕРЫХ В ШКОЛЕ КРАСОТЫ

Меза, Аризона, 12 ноября

Пять человек, включая молодую мать и ее трехлетнюю дочь, были убиты сегодня ребенком, который приказал им лечь на пол в школе косметологов.

Еще две жертвы, в том числе трехмесячный младенец погибшей женщины, доставлены в реанимационное отделение местной больницы.

В Соединенных Штатах это третье массовое убийство за четыре месяца. В августе снайпер застрелил 15 человек в Остине, штат Техас, а в июле восемь студенток медицинского колледжа были задушены или зарезаны в Чикаго.

САМЫЙ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ СРОК ПРЕБЫВАНИЯ В ОТКРЫТОМ КОСМОСЕ

Наш научный корреспондент

Астронавт Эдвин «Колючка» Олдрин вчера открыл люк своего корабля «Близнецы-12» и вышел в открытый космос. Два часа и 28 минут спустя он вернулся на борт, установив тем самым рекорд пребывания в космическом пространстве».

* * *

НОВЫЕ ЭЙНШТЕЙНЫ ИЗ ЧЕРЕНКОВ

Наш научный корреспондент Джон Дейви:

Вскоре мы, вероятно, сможем разводить людей приблизительно так же, как сегодня разводим розы, – черенкованием.

Как пишет в своей опубликованной «Вестником атомистических ученых» статье лауреат Нобелевской премии Джошуа Ледеберг, нам следует уже сейчас задуматься о том, к чему приведут эти новые веяния, ведь они позволят создавать десятки или даже сотни генетически идентичных личностей, иными словами – множество идентичных близнецов…

Методы, вероятно, будут опробованы «без предварительного адекватного осмысления их воздействия на человеческие ценности, не говоря уже об огромных пробелах в теоретической генетике человека». Поэтому крайне важно заранее задуматься о возможных последствиях, иначе политика государств будет, вероятно, основываться на «случайной выборке образцов, прорекламированных первыми». Тогда на отношение общества к новой технологии будут влиять национальность, известность или репутация клонированной личности или же «красота парачеловеческого потомства».

Прогнозирование и модификации человеческой природы, подчеркивает профессор, нуждаются в предварительном планировании и «осведомленном здравомыслии», какие мы проявляем в прочих аспектах нашей деятельности.

Три заметки на смежные темы с первой полосы лондонской «Обсервер» за 13 ноября 1966.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (13)

УМНОЖЬТЕ НА МИЛЛИОН

Всю дорогу домой от Гвиневеры Дональду казалось, что заявление Ятаканга давит на него, душит – этакая чудовищная новостная подушка. В такси он едва разговаривал со своими спутниками. Он был полумертв от усталости, поскольку до того, как к нему вломился Делаганти, ему удалось урвать лишь несколько часов сна. Утомление и транки весь день притупляли все ощущения и мысли. Даже злость на Шритта оказалась бессильна подтолкнуть его на решительный шаг.

И все же эта апатия, из-за которой последний день свободы перед тем, как его поглотит молох правительства, промелькнул незаметно, не слишком его встревожила, и он только сейчас понял почему.

Вчера, когда, покончив со статьями, он вышел из Публичной библиотеки, ему в умопомрачении показалось, будто по Нью-Йорку снуют толпами вовсе не люди, а анимированные куклы, манекены, и он ничем от них не отличается. Решив доказать себе, что мир вокруг вовсе ему не враждебен, он вышел из иллюзорного убежища и окунулся в жестокую реальность уличных беспорядков. Ладно, пусть они были незначительными – ведь много худшие случились, скажем, в Детройте, где число жертв перевалило за несколько сотен, – но для забитого палками пилота все же обернулись фатально.

Сегодня утром он проснулся не в привычном мире, в котором жил последние десять лет, а как бы в иной реальности, пугающей, как джунгли на чужой планете. Капитан полиции сказал, мол, исходя из имеющихся данных, он, отправившись на безобидную вечернюю прогулку, стопроцентно вызовет беспорядки. Иными словами, не только окружающий мир, но и он, Дональд Хоган, разительно отличается от всего, что он себе воображал.

Запутавшись, потерявшись между обломками старых представлений и формированием новых, он так же не мог воспротивиться решению вашингтонского компьютера его активировать, как не мог бы вернуть к жизни мертвого пилота.

Апатично, не вникая в слова, он слушал разговор Нормана и Элайху.

– Вы представили сегодня свой план «ДжТ», как собирались?

– Да.

– И?..

– Оказалось, Салманассар уже выдал четыре возможные причины, почему я к ним обратился. И эту он – я хотел сказать, машина… эту причину машина поставила в списке первой. – Элайху передернуло. – У них уже были заготовлены планы с учетом всех возможных обстоятельств, пробные бюджеты, даже предварительная рекламная кампания. И они как индюки раздувались от гордости, объясняя, как все предугадали заранее.

– Служба безопасности на сей раз, похоже, сработала лучше обычного, – сказал Норман. – Ко мне ни слова не просочилось.

– Говоря о Салманассаре, вы сказали «он», – вмешался Чад. – Почему?

– В «ДжТ» сплошь и рядом так говорят, – пробормотал Элайху.

– Сдается, что он становится членом семьи. Норман, есть хоть какая-то правда в шумихе о том, что со временем Салманассар станет подлинно разумным?

Норман развел руками, признаваясь в полном неведении.

– У нас до сих пор спорят, вышли его реакции за грань чистых рефлексов или нет. Но боюсь, это не по моей части.

– Думаю, – проворчал Чад, – если он действительно разумен, никто этого факта не заметит. Потому что мы сами неразумны.

– Когда они собираются предать проект огласке?

– Не скоро. Я настоял. Завтра мне предстоят дальнейшие переговоры. К ним собираются подключить кого-то от Государства. Вероятно, синтезатора Рафаэля Корнинга. И ты, разумеется, тоже там будешь, потому что, на мой взгляд, именно тебе следует вести переговоры с Зэдкиэлем от лица корпорации. Правда, учитывая то, что я им уготовил, – горько завершил он, – не могу не спрашивать себя, простят ли меня когда-либо бенинцы.

«С каким же облегчением я отсюда уеду, – поймал себя на неожиданной мысли Дональд. – Господи, думаю, я даже был бы рад, если бы сегодня утром меня посадили в тюрьму. Я согласился бы работать на Луне или на ПРИМА, где угодно, даже в Ятаканге, лишь бы там, где я бы ожидал, что меня застанут врасплох, а не в родном городе, где все то, что казалось надежным и обычным, вдруг стало на дыбы и дало мне под зад».

Как только они вошли, Чад, даже не спросив разрешения, отправился осматривать квартиру, заглядывая по очереди в каждую комнату и встряхивая головой будто от удивления.

– Точно в сон вернулся, знаете? – бросил он через плечо. – Словно проснулся, потом следующим вечером заснул и обнаружил, что сон шел без тебя своим чередом и ты вернулся в следующий эпизод.

– Значит, по-вашему, та жизнь, которую вы вели последние несколько лет, более реальна, да? – осведомился Элайху.

Никто не предложил ему сесть. Он опустился в любимое кресло Нормана, поскольку оно было ближе всего, уютно в нем устроился, тщательно расправив складки бенинских одежд. Бархатный головной убор с перьями он положил на пол и потер красный след, который остался у него на лбу от шапочки. – Более реальна? Дерьмо китовое, ну и вопрос! Но современное так называемое цивилизованное бытие уже само по себе попытка уйти от реальности, насколько эта ваша реальность вообще существует. Когда Дональд в последний раз смотрел на звезды? Когда Норман в последний раз вымок под дождем? От этих двоих звезды так же далеки, как цепочки огней Манхэттена! – Он ткнул большим пальцем в окно, за котором город сиял безвкусной пещерой Али-Бабы. – Процитирую самого себя – привычка, которая подтолкнула меня бросить пытаться повлиять на людей, потому что у меня кончились новые способы выражать мои мысли… Так о чем я говорил? Ах да. Реальный мир может застать вас врасплох, так? Мы только что наблюдали, как это случилось на вечеринке у Гвинни. Реальный мир ворвался в квартиру и основательно встряхнул этот расфуфыренный планктон!

– И каков же, по-вашему, будет эффект? – серьезно спросил Норман.

– Господи, ну почему ты обращаешься ко мне как к эрзацному Салманассару? Вот в чем проблема с такими, как ты, корпоративными шестеренками: на сумку акций и приличную зарплату вы променяли способность к независимому мышлению. Не против, если я себе налью?

Норман вздрогнул и молча указал на робобар, но Чад уже сам пробежал взглядом по тумблерам и клавишам набора.

– Кое-какой эффект я видел уже на самой вечеринке, – сказал Дональд. Тут его бы передернуло, но мускулы спины отказались реагировать на сигнал мозга. – Там был один мужчина, не важно, кто он. Я прочел по губам, что он говорил. А говорил он что-то о девушке, которую потерял, потому что ему не разрешили быть отцом ее детей.

– Для начала можешь умножить таких, как он, на миллион, – сказал Чад, доставая из раздатчика в робобаре «отвертку». – А может, на гораздо больший коэффициент. Хотя эту вечеринку едва ли можно считать чистой выборкой. Те, кто падок на подобные увеселения, в среднем слишком большие эгоисты, чтобы рожать детей.

Он залпом проглотил свою «отвертку», одобрительно кивнул произведенному ею эффекту и снова нажал те же клавиши.

– Одну минутку, – вмешался Элайху. – Все кругом ведут себя так, будто само желание иметь детей эгоистично. И это меня тревожит. Я еще понимаю, как можно считать эгоистами пары, которые завели троих, четверых и больше. Но двое… это же только поддерживает равновесие…

– Хрестоматийный случай экономической зависти, – пожал плечами Чад. – Любое общество, которое лицемерно провозглашает идею равных возможностей, порождает зависть к тем, кому живется лучше вашего, даже если предмет этой зависти, так сказать, дефицитный продукт, нельзя разрубить и поделить на всех, так как при этом он будет уничтожен. Когда я был щенком, поводом для подобных обид были большие или меньшие умственные способности. Помнится, кое-кто в Тусле распускал клеветнические слухи о моих родителях без причины иной, кроме той, что мы с сестрой были умнее всех остальных учеников в школе. Теперь дефицит – сами бэбики. Поэтому люди в общем и целом разделились на два лагеря: на тех, кто подпал под запрет комитетов по евгенике и считает, что их несправедливо лишили детей, и прячет кислую мину под маской праведного гнева, и на других – и их много больше, – кто не способен взять на себя ответственность за воспитание потомства и хватается за это как за предлог вторить первым.

– У меня есть взрослый сын, – помолчав, сказал Элайху. – Через год или два я, наверное, стану дедушкой. Я не почувствовал эффекта, о котором вы говорите.

– И лично я тоже, но это в основном потому, что друзей выбираю не среди тех, кто реагирует подобным образом. Правду сказать, отец из меня никакой, разве что в биологическом смысле. Мой брак распался. И мои книги служат отличным суррогатом той же базовой функции, какую выполняют для своих родителей дети.

– И какую же? – несколько враждебно поинтересовался Норман.

– Временное распространение личного влияния на среду обитания. Дети – прямая связь с будущим после нашей смерти. А также книги, произведения искусства, известность и уйма прочих вариантов. Но не могут же миллионы разочарованных родителей использовать авторство для сублимации своих проблем. Кто тогда будет их аудиторией?

– Насколько я себя знаю, у меня нет желания иметь детей, – с вызовом сказал Норман. – Невзирая на мою веру! И многие афрамы настроены так же, потому что нашему потомству придется расти в чуждой и нетерпимой среде!

– Ну, такие, как ты, сами себе суррогаты детей, – проворчал Чад. – Вы, мать вашу, слишком заняты тем, что превращаете себя в заранее запрограммированную модель, где уж вам найти время вылизывать щенков.

Норман даже привстал в кресле, уже готовый взорваться возмущенными возражениями, но, подавив свой порыв, умудрился его скрыть – потянулся за косяком из портсигара на ближайшем столике.

– Борода Пророка, я уже и не знаю, кто или что я на самом деле, – скорее себе, чем остальным сказал он, – по этому…

Услышав, как его собственному затруднительному положению так кстати вторят, Дональд едва не вскрикнул. Но не успел он открыть рот, как Элайху задал Чаду новый вопрос:

– Предположим, вы правы, но что случится, если прорыв ятакангских ученых действительно покончит с генетическими отклонениями как предлогом отказа от детей? Иначе говоря, если вы можете родить нормального, здорового ребенка, пусть генетически он и не ваш, это на шаг ближе к естественному процессу, чем усыновление, а я знаю десятки людей, которые брали в семью чужих детей и, по всей видимости, были вполне счастливы.

– Почему бы вам не спросить Салманассар? Извините, Элайху, я не хотел огрызаться. Просто дело в том, что я, честное слово, решил отказаться от попыток быть в курсе дел человечества. В каких-то случаях наше поведение просто чудовищно нерационально… – Чад устало потер костяшками пальцев глаза. – Извините, – повторил он. – Могу только выдвинуть догадку. Следует ждать неприятностей. Если вдуматься, это верное пророчество на все случаи жизни. Как ни поверни, что бы ни случилось, будут одни только неприятности. Но если хотите знать мнение эксперта, почему бы вам не спросить Дона? У тебя ведь научная степень по биологии? – завершил он, обращаясь непосредственно к Дональду.

– Да, верно. – Дональд облизал губы, досадуя, что его втянули в разговор, когда ему хотелось только сидеть и вволю предаваться жалости к себе. Из вежливости он все же попытался собраться с мыслями.

Ну… если мужик на вечеринке все правильно пересказал, в первой половине ятакангской программы нет ничего радикально нового. Технология оптимизации населения, с помощью которой на свет позволяют рождаться только детям с хорошей наследственностью, существует уже несколько десятилетий, можно даже сказать, столетий, – если вы не желаете вмешиваться в естественный процесс дальше селекции, тех же результатов можно добиться обычными методами разведения. Но полагаю, их планы идут много дальше. Да что там, уже сегодня можно сдать сперму, можно вживить оплодотворенную вовне яйцеклетку, если дефект в наследственности матери, а не отца. Черт побери, и у нас такие услуги предлагают наши собственные компании! Да, это стоит больших денег и требует трех-четырех попыток, так как яйцеклетка очень хрупкая, но методика существует уже много лет. И если вы готовы нести расходы, пропуская благоприятные для вживления сроки, пока тектогенетики не добьются жизнеспособного ядра яйцеклетки, вы можете даже получить эмбрион посредством партеногенеза, иными словами, клона. Поэтому в заявлении ятакангцев нет ничего совсем уж нового.

Возникла пауза. Наконец Норман сказал.

– Но вторая стадия? Их обещание превратить будущих детей в суперменов?..

– Подождите-ка, – вмешался Чад. – Ты ошибаешься, Дональд. На мой взгляд, тут следует учесть два совершенно новых фактора, которые проявятся еще до того, как придется отвечать на вопрос Нормана. Во-первых, дефицитный продукт внезапно перестанет быть таковым. Нельзя порезать и разделить на всех поровну имеющихся здоровых бэбиков, хотя люди именно это и пытаются делать, создавая клубы, с которыми мы сейчас сталкиваемся повсюду и которые дают возможность не-родителю один-два вечера в неделю нянчить чужое потомство. Но какое в Ятаканге население? Немногим больше двухсот миллионов, так? О каком дефиците можно говорить, если правительство действительно намерено выполнить свое обещание в таком масштабе? Второй новый фактор еще важнее: «кто-то получил это раньше»!

Он замолчал, и на несколько долгих секунд его слова тяжело повисли в воздухе точно дымное марево, а потом единым глотком допил стакан и вздохнул.

– Наверное, мне пора поискать гостиницу. Если я восстал из канавы, чтобы присоединиться к карусели перед Рагнарёком, пожалуй, надо бы довести все до конца. Завтра найду себе квартиру, забью ее таким барахлом, за каким все сегодня гоняются… Кто-нибудь знает дизайнера по помещениям, которому я могу позвонить и сказать, чтобы обустроил хату и мне при этом не докучал?

– А где же вы все это время жили? – поинтересовался Норман. – Ах… черт. Простите, что допрашиваю.

– Я нигде не жил. Спал на улице. Хотите разрешение покажу? – Из кармана маскарадного костюма Чад достал засаленный бумажник. – Вот! – добавил он, извлекая кар точку. – Сим удостоверяется и так далее. И к чертям все это.

Запихав бумажник в карман, он порвал разрешение на четыре части.

Остальные обменялись взглядами.

– Не думал, что вы так далеко зашли в своем решении выйти из игры.

– Выйти из игры? Есть только один способ это сделать, к нему испокон веков прибегали: покончить жизнь самоубийством. Я-то думал, что смогу уйти в отставку и не иметь больше дела с социумом. Как бы не так! Человек – стайное животное, не слишком общественное, но чертовски стайное, и масса просто не позволит индивидууму отколоться, будет удерживать его, пусть даже такой малостью, как разрешение от полиции спать на улице. Потому я вернулся и сижу теперь в идиотских дедулиных тряпках, и…

Нахмурившись, он швырнул клочки в мусорную корзинку. Один из них не долетел и, подрагивая, точно умирающий мотылек упал на ковер.

– Я мог бы устроить вам комнату в общежитии ООН, – предложил Элайху. – Комфорта не обещаю, но дешево и удобно.

– Деньги меня не волнуют. Я мультимиллионер.

– Что?!! – вырвалось у Нормана.

– Ну да… спасибо паршивцам, которые покупали мои книги и отказывались поступать сообразно тому, что я в них писал. Эти книги вошли в программу колледжей, переведены на сорок четыре языка… Пора ради разнообразия растрясти банковские счета!

– Ну, в таком случае… – Слова замерли у Нормана на языке.

– Что ты собирался сказать?

– Я хотел сказать, что мы будем рады, если ты решишь Раскинуть свой татами здесь, – объяснил Норман. – Если Дональд, конечно, не против. Не знаю, как скоро меня пошлют в Бенинию, но отсутствовать я буду довольно долго. И… э… я почту за честь, если ты поживешь у меня. – Прозвучало это неловко.

– С завтрашнего вечера Чад может забрать мою комнату, – сказал Дональд и слишком поздно вспомнил о микрофоне под креслом Хилли.

«А пошло оно все… »

– Что стряслось? – не веря своим ушам, спросил Норман. – С чего это ты решил съехать?

– Мне приказали, – ответил Дональд.

«Что со мной за это сделают? Не знаю. Наплевать». Он откинулся в кресле и уснул еще до того, как ему на глаза опустились веки.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (13)

РАЗВЕСИСТАЯ КЛЮКВА

Полная, черноволосая, со смуглой кожей, большим красным ртом и блестящими черными глазами, Олива Алмейро казалась прямо-таки воплощением обаятельной матери семейства, вот только на ее запястьях искрились во множестве браслетов бриллианты и изумруды. Впечатление доброй матушки, какое она производила, было сугубо профессиональным благоприобретением. В действительности она никогда не была замужем, не говоря уже о том, что не рожала детей.

Тем не менее она настаивала, чтобы персонал агентства обращался к ней «сеньора», а не «сеньорита», и в некотором смысле имела право на ауру материнства. Она, так сказать, на короткий срок заместила мать двум с чем-то тысячам отданных на воспитание детей.

Это они обеспечили ей нынешний плавучий дом, яхту «Святая девственница» (название которой позволяло ей нередко отпускать циничные шутки), офисное здание, в котором заключались все сделки и из которого она руководила своим предприятием, международную репутацию, все материальные ценности, какие она могла купить, и второе, резервное состояние, чтобы обзавестись новыми.

И спасибо, что все это они подарили ей до сегодняшнего дня.

Ее кабинет с окнами на четыре стороны света украшали игрушки всех времен и народов: глиняные животные Древнего Египта, эскимосские рыбки из моржовой кости, «страшилки» из раскрашенной соломы, резные деревянные человечки из Черного леса, плюшевые мишки, китайские красавицы из обрезков старинного шелка…

Все заточенные за стеклом, слишком ценные, чтобы их трогали детские ручонки.

– И чем это нам грозит? – сказала она телефону, невидящим взором глядя на голубые поутру волны океана.

Далекий голос ответил, что еще рано судить.

– Ну так рассудите, и побыстрее! Как будто нам мало проблем с частичной дальтонией! И надо было этим паршивцам в Ятаканге… э… не важно. Думаю, мы всегда можем передислоцироваться в Бразилию!

Яростно ткнув в кнопку прекращения связи, она откинулась на спинку кресла-полиформа, повернув его так, что вместо спокойного синего моря перед ней раскинулся многолюдный город на побережье.

Некоторое время спустя она нажала кнопку интеркома.

– Я решила, – сказала она. – Сгрузите на берег близнецов Лукайо и мальчишку Россо, да, тех, которых прислали из Порт-о-Пренса. Прежде чем мы их кому-нибудь сбагрим, они сожрут на столько, сколько бы мы получили с них навару.

– Что прикажете с ними сделать, сеньора? – спросил голос из интеркома.

– Оставьте на ступенях собора, пустите по морю в корзинке… Какая мне разница, что вы с ними сделаете, когда сгрузите на берег.

– Но, сеньора…

– Делайте как сказано, иначе сами окажетесь в корзинке посреди моря.

– Хорошо, сеньора. Только все дело в том, что та чета-янки здесь, они хотят с вами встретиться, и я подумала, что, может быть…

– Ах да. Расскажите мне о них.

Она слушала молча и уже через минуту их классифицировала. Видела она таких: отказались от всего, что у них было – дома, от работы, квартиры, друзей, – и все ради юридически законного зачатия в Пуэрто-Рико, а потом их загнала в угол неожиданная ратификация в Младшеньком штате закона о дальтонизме, и они теперь снова вынуждены задуматься об усыновлении, которое могли бы устроить, и не покидая родины.

«Меня от них тошнит. Коричневоносые, конечно, хуже всех: сплошь и рядом дерут нос перед нами, латиносами, а ведь это наши предки пришли сюда как завоеватели, а их – как рабы. Но от любого янки у меня утренний токсикоз».

Безмолвная шутка подняла ей настроение настолько, что она снизошла:

– Ладно, пришлите их сюда. Как, вы сказали, их фамилия?

– Поттер, – повторили из интеркома.

Они вошли, держась за руки, искоса смотрели на нее, устраиваясь в креслах, на которые она им указала. Их мысли были так очевидны, словно они произносили их вслух: «Так это и есть знаменитая Олива Алмейро?» Некоторое время спустя жена отвлеклась на кукол, а муж прокашлялся.

– Сеньора Алмейро, нас…

– Застали врасплох, – оборвала она его. Фрэнк Поттер моргнул.

– Я не совсем…

– Вы же не думаете, что вы уникальны, правда? В чем ваша проблема? Неспособность различать цвета?

– Вот именно. И моя жена стопроцентно ее передаст, поэтому…

– Вы решили иммигрировать, а поскольку в Неваде жизнь слишком дорогая и Луизиане не нравится, что ее используют как бомжатник для зачатий, вы выбрали Пуэрто-Рико, а местный конгресс всадил вам нож в спину. Чего вы хотите от меня?

Ошарашенный резкостью младенцефермерши Френк обменялся взглядом с женой, которая сильно побледнела.

– Это под влиянием минуты, – признал он. – Мы думали, что вы, возможно, сумеете нам помочь.

– Усыновить ребенка? Сомневаюсь. Если вы готовы подумать об усыновлении, вам незачем было уезжать из Нью-Йорка дальше Нью-Джерси. – Олива потерла пухлую щеку. – Вы, вероятно, хотите, чтобы я замаскировала вашего собственного ребенка под усыновленного. Он уже на подходе, да?

Френк покраснел до корней волос.

– Откуда вы можете?..

– Я же вам сказала, вы не уникальны. Это было намеренно?

– Наверное, да. – Он с несчастным видом уставился в пол. – Мы решили отпраздновать наше решение переехать, понимаете. Но мы и подумать не могли, что это случится так быстро. До приезда сюда мы ничего даже не знали.

– И в иммиграционной службе ничего не заметили? Нет, если уж на то пошло, они проверяют только женщин, приезжающих из-за границы или из диссидентствующих штатов. В таком случае вы уже в тупике. Или бэбик был зачат в штате Нью-Йорк, где вам по суду недвусмысленно запретили его заводить, или здесь, где передача ваших генов теперь вне закона, или между штатами, тогда он, как только покинет чрево, станет незаконным иммигрантом. Ну и?..

– Мы думали, если мы вообще уедем из страны, то, может… – прошептала Шийна.

– Уговорите меня ввезти его назад как отданного на усыновление и воссоединить с вами? – Олива жестко усмехнулась. – Да, я такое делаю. За единый для всех гонорар в сто тысяч.

– Но это же намного больше, чем!.. – вскинулся Френк.

– Чем гонорар за обычное усыновление? Разумеется. Усыновление легально и регулируется определенными правилами. То, что вы предлагаете, – нет.

Повисло молчание. Насладившись их неловкостью, Олива наконец произнесла:

– Ну, мистер Поттер, единственный мой вам совет – начните все сначала. Я могу порекомендовать линию абортивных препаратов, изготовляемых «ДжТ», и я знаю врача, который не станет настаивать на осмотре и анализах, которые ему положено провести прежде, чем их выписать. Тогда я могла бы вас поставить в обычную очередь ожидающих. Более я ничем помочь не могу.

– Но неужели мы ничего не можем сделать! – Френк едва не вскочил с кресла. – Мы хотим собственных, а не каких-нибудь сэконд-хенд бэбиков. Ятакангцы только что объявили, что такое возможно…

Лицо Оливы стало жестким и холодным, как мрамор.

– Вы очень обяжете меня, мистер Поттер, если уйдете.

– Что?

– Вы слышали. – Короткий пухлый палец ткнул в кнопку на столе.

Шийна потянула мужа за рукав.

– Она специалист, Фрэнк, – мертвенным голосом сказала она. – Придется поверить ей на слово.

– Нет, это уж слишком! Мы пришли вежливо попросить, а…

– Дверь позади вас открыта, – сказала Олива. – Всего хорошего.

Повернувшись на каблуках, Шийна направилась к выходу. С мгновение казалось, Фрэнк вот-вот завопит от ярости, но потом плечи его поникли, и он последовал за ней.

Когда они ушли, Олива обнаружила, что едва не задыхается, таких усилий ей потребовалось, чтобы держать себя в руках. Послав проклятие в адрес правительства Ятаканга, она почувствовала себя несколько лучше.

Но ее ненависть была острой и чистой: как ожог под повязкой, она саднила вопреки любым притираниям.

За прошедшие годы Олива сплела огромную сеть полезных контактов, миллионы долларов раздала на взятки, десятки раз рисковала попасть под суд – и все время ее поддерживала уверенность в том, что «продукты» нынешних квалифицированных тектогенетиков, например, клонированные эмбрионы, никогда не смогут конкурировать с традиционной «неквалифицированной рабочей силой». Она начинала, когда евгеническое законодательство имелось только в двух штатах, в Калифорнии и в Нью-Йорке, а Пуэрто-Рико был полон многодетными матерями с приемлемым генотипом, которые были готовы отдать своего пятого или шестого младенца на усыновление богатому янки. По мере того как евгеническое законодательство распространялось и отращивало зубы, по мере того как добровольная стерилизация после рождения третьего ребенка становилась обычным делом, Олива научилась находить обходные пути. Чистый генотип, хотя и был до сих пор желателен, представлял собой меньшую проблему, чем сбор доказательств того, что усыновленный действительно американский гражданин, ведь на самом деле для будущих коричневоносых родителей детей поставляли с Гавайев, а для гринго – из Чили или Боливии.

Не жалея трудов и забот, она выкормила и вырастила предприятие, способное справляться с любыми трудностями. А теперь вдруг из треклятого Ятаканга наползает через пол земного шара черная тень катастрофы. Ятакангцы не просто предлагали бесплатный шанс, в котором прежде было отказано всем, кроме миллионеров, нет, они собирались пойти дальше. Дитя, рожденное из любого чрева, может быть гением, Венерой, Адонисом…

И если вторая часть их заявления правда, то, когда на рынок выбросят улучшенные версии с неведомыми новыми талантами, кому понадобится заурядный младенец?

Схватив со стола единственное его украшение, витую исключительно яркую розовую раковину-стромбус, она швырнула ею в окно, выходящее на суетливый город. Разбившись, раковина упала на пол. Ни царапины на стекле, и вселенная за ним все так же осталась на своем месте.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (14)

СПЕЦ

Реальный мир перестал существовать. Он растворился, как едва схваченные обрывки сна: воплощение принципа неопределенности, разорванное в клочья усилием их удержать. Привычный мир уже подернулся дымкой, когда Дональд спускался к шлюз-камере разгонотуннеля в Ист-Ривер, и последние его клочки рассеялись от жара, с огнем вырвавшегося из пусковой установки, которая забросила Дональда по дуге над континентом на орбиту, на край космической пустоты, где звезды, будь они видимы, возможно, походили бы на ожоги от уколов раскаленной иглой.

Разумеется, никто их не видел. Через антирадиационные щиты, укрепляющую «подушку» на случай падения или вынужденной посадки и многие слои теплоизоляции, которая при вхождении в атмосферу (согласно данным наблюдения) светилась тускло-красным, свет звезд никак не мог достичь глаз Дональда Хогана.

Ему было вспомнилось, как Чад Муллиган спросил, когда он в последний раз видел звезды, когда Норман в последний раз вымок под дождем, но воспоминание тут же поблекло, обратилось в иллюзию, в наркотический дурман. Женщина в соседнем кресле всю дорогу посмеивалась, на орбите собственного трипа, и временами он улавливал сладковатый запах из нюхательного пузырька, заткнутого пенистой пробкой. В какой-то момент она как будто даже решила предложить ему нюхнуть, но передумала.

Зачем убивать человека, которого ты никогда раньше не видел? Пилот сбитого вертолета, которому толпа раздробила череп, представлялся ему более реальным, чем Норман, чем Чад, чем кто бы то ни было из знакомых. С его гибелью смерть из абстракции превратилась в вещественную реальность, заставила вспомнить тезис Холдейна[42], мол, для разумной пчелы такие абстрактные понятия, как «долг», были бы железобетонно конкретными.

Пожелай они, они могут вложить ему в руки оружие и приказать отправиться в зону Тихоокеанского конфликта убивать незнакомых людей. Такое каждый день приказывают сотням парней, отобранных анонимным компьютером. Те, кто участвовал в беспорядках в Нью-Йорке, тоже были вооружены, и их действия квалифицировали как преступление. Между одними действиями и другими лежала лишь призрачная разделительная черта, называемая «приказ».

Отданный кем? В наши дни человеком? Вероятно, нет. Следовательно, галлюцинация, какую он видел на Пятой авеню возле Публичной библиотеки, вовсе не галлюцинация. «Сперва вы машины используете, потом их носите, а потом…»

Потом вы машинам служите. Это же очевидно. Логика такого вывода казалась почти утешительной. Выходит, в конечном итоге права Гвиневера, превращающая своих клиенток в глянцевый фабричный продукт.

Было даже ясно, почему люди, включая Дональда Хогана, готовы исполнять инструкции, получаемые от машин. Много кто помимо него, наверное, обнаружил, что служение людям сродни предательству – это все равно что продаться врагу. Каждый мужчина, каждая женщина и есть враг. Возможно, выжидающий, возможно, прячущий свои намерения за вежливыми словами, но в конце концов у вас на глазах на собственной улице они забьют палками случайно оказавшегося там чужака.

Шлюз пассажирского контейнера открылся как консервная банка, и пассажиров, точно сардины, вытряхнули под теплое переменчивое солнце начала калифорнийского лета. Экспресс-порт был таким же безликим, как пассажирский контейнер внутри, выходы в город и на посадку, багажные склады прятались под земляными насыпями с бетонной подушкой на случай падения контейнера или взрыва. Поэтому через бронированное стекло он не видел солнечного света и не ощущал запаха соленого воздуха с океана, только дезодорированные выхлопы системы вентиляции. Коридоры-норы уводили его от последних следов мира, который он оставил на другом побережье, словно бы втискивали его мышление в некий аналог серой упорядоченности с обязательными прямыми углами на стыках. Все представлялось новым и невероятным, будто он находился под действием наркотика, разрушающего стереотипы восприятия. Он все удивлялся, сколько тут кругом мужчин и женщин в форме: тускло-оливковой – армейской, синей – морского флота, голубой – воздушных сил, черно-белой – космических войск. Из звукоусилителей очередями стрекотали загадочные приказы, слова вперемежку с цифровыми и буквенными кодами, и это только усиливало ощущение нереальности, пока наконец он, лишившись зрительных ориентиров, не начал утрачивать контроль и над слухом тоже и не вообразил себе, что находится в стране, о которой никогда не слышал и в которой говорят на отрывистом языке машин: 01101000101…

Настенные часы показали ему время, а наручные заверили, что настенные лгут. Плакаты предостерегали против шпионов, и он начал бояться самого себя, ведь он сам был шпионом. Веревочное заграждение, натянутое между цветными металлическими столбиками, закрывало доступ в коридор, где следы гари и яркие полосы на месте содранной краски свидетельствовали о недавнем взрыве. Неизвестная рука вывела на стене мелом «СРАНЫЕ КРАСНЫЕ». Мимо прошел мужчина с напряженно и высоко поднятой головой: глаза чуть раскосые, кожа чуть-чуть желтоватая, а вот «нисей»-бэдж, приколотый к военного образца «крокодиловке», казался совсем хлипкой и никчемной броней. И опять кругом формы, на сей раз синие и черные формы полицейских, дотошно проверяющих всех и вся. На балконах – телекамеры с встроенным увеличителем изображения; группа из четырех человек снимает отпечатки пальцев, скопившиеся на поручне эскалатора, и вводит в компьютер, чтобы потом сверить с файлами штаб-квартиры.

СПРОСИТЕ ЧУВАКА, КОТОРЫЙ ЧУХАЛ ЧУЙКУ.

НО ЗАТОПЧИТЕ ЭТОГО ТАРАКАНА.

– Лейтенант Хоган? – спросил голос.

ДЕРЖИ РУКУ НА ПУЛЬСЕ МИРА В РАДИО-ПЛАТЬИЦЕ.

Но ОТ МИРА ОТГОРОДИСЬ С ПОМОЩЬЮ «СПАСИ И СОХРАНИ ИНК.».

– Лейтенант Хоган!

СЕГОДНЯ ЗДЕСЬ, СЕГОДНЯ ПРОШЛОЕ – ВОТ НАША ФЕНЯ.

НО УВИДЬТЕ ЭТО ГЛАЗАМИ ЧЕТЫ ПОВСЮДУ…

Он спросил себя, а не летел одним с ним рейсом сержант Шритт и вообще удалось ли ему напиться, как он того хотел. Интересно, исцелило ли его забвение? Это был последний и окончательный знак внимания, каким он почтил отмершую реальность прошедших десяти лет. Тот мир стал теперь недосягаем, со скоростью света уходил, отступал в четвертое измерение. Он был его, личным, точно иллюзия на «ХапкаСпелость», да уж, постулат Чада сработал: реальный мир долго скрывал свою уникальную способность застать его врасплох.

С интересом прислушиваясь к недоверию в собственном голосе, он сказал:

– Да, я Хоган. Вас послали встретить меня и отвезти в Плавучий лагерь?

Меж остовов транспортников, которые как туши мертвых китов загромоздили прекрасные некогда пляжи, несообразно маленькая и яркая, неуместно шумная скорлупка, кораблик на воздушной подушке, перевезла Дональда и его безымянного спутника через перекатывающиеся волны и прибрежную зону к громаде Дьявольского острова, ныне известного как Плавучий лагерь. Карабкаясь среди распорок, поддерживающих громадную главную платформу, словно готовясь вернуться в более простую и менее опасную реальность своих предков-обезьян, рекруты в полном боевом снаряжении силились избегнуть гнева сержанта.

– Я затребовал из Вашингтона компьютерную переоценку вашего состояния, – сказал полковник, к которому его привели. – Думаю, они уж позаботились, чтобы вы поняли, что перед рекрутированием, не говоря уже об активации, ни один человек в отдельности не видит не только всей картины, но даже достаточной ее части, чтобы по собственной инициативе выносить достоверные суждения. Однако, как вижу, ваша особая специализация – геморрой, поэтому у вас есть незначительный шанс оказываться правым чаще большинства. Только больше этого не делайте, вот и все.

– Как вы сказали? Моя особая специализация… сэр.

– Геморрой! Генерирование моделей путем рассуждений на основе индуктивного и дедуктивного мышления.

Полковник запустил пальцы в шевелюру, словно расчесывал волосы.

Еще одна стена встала между Дональдом и тем человеком, которым он себя считал. В общем и целом это ничего не меняло: прошлое уже стало недоступно. Но он всегда лелеял свой талант как нечто принадлежащее ему одному и испытал укол неясной обиды, узнав, что эта способность известна настолько хорошо, что ей даже дали прозвище.

– Чего именно мне полагается больше не делать, сэр? – вопросил он.

– Не делать поспешных умозаключений, разумеется! – отбарабанил полковник. – Думаю, вы сочли само собой разумеющимся, что ваше задание связано с новой генетической программой Ятаканга, но вам, черт побери, не следовало предугадывать официальное решение и отказываться от легенды, какое дал вам Делаганти.

«Отказываться… Ах да. Это он про то, как я сказал Норману и остальным, что мне велели уехать из Нью-Йорка». Дональд пожал плечами, но промолчал.

– Запечатанный пакет с вашим назначением при вас? – спросил полковник.

– Да, сэр.

– Дайте его мне.

Дональд протянул ему конверт. Просмотрев вложенные в него документы, полковник положил их на стол в лоток с наклейкой «Уничтожить секретные материалы» и, нажав кнопку, вздохнул.

– У меня еще нет всех деталей вашей новой легенды, – сказал он. – Однако, насколько я понимаю, официальное за явление Ятаканга означает, что в страну можно по обычным каналам и не вызывая подозрений заслать иностранных «гостей» несколько больше обычного. Уверен, прибытие по обычным каналам покажется для вас много приятнее, чем по нелегальным. – Его взгляд сместился к единственному окну, которое выходило на плац, где в колонну по двое шагала взад-вперед группа новобранцев. – Откровенно говоря, как ни повернется, вас все равно пошлют открыто, как независимого корреспондента, специализирующегося на науке и имеющего аккредитацию на СКАНАЛИЗАТОРе и на «АнглоСлуСпуТре». Обе аккредитации будут стопроцентно аутентичными, и, предвидя ваши возражения, скажу, что недостаток у вас опыта роли не играет. Вам нужно только задавать такие вопросы, какие задавал бы об евгенической программе настоящий журналист. Впрочем, вам предоставят определенный объем дополнительной информации. И, что самое важное, вы окажетесь единственным иностранным корреспондентом в Ятаканге, у которого будет возможность связаться с Джога-Джонгом.

Дональд напрягся, по скальпу у него поползли мурашки.

«Я и не знал, что он туда вернулся! Если он действительно таков, как все утверждают, я скорее всего вляпаюсь в самую настоящую гражданскую войну!»

Ошибочно приняв тревогу Дональда за непонимание, полковник отрывисто сказал:

– Неужели вы не знаете, о ком я говорю?

– Нет, сэр. Понимаю, сэр, – пробормотал Дональд. Любой, изучавший современный идеоматический ятакангский, неизбежно сталкивался с упоминаниями Джога-Джонга. Четырежды узник правительства Солухарты, номинальный глава Ятакангской Партии Свободы в изгнании, вождь неудавшегося восстания, после разгрома которого ему пришлось бежать из страны, автор книг и памфлетов, имевших хождение по сей день, невзирая на конфискации полицией и публичные сожжения…

– Вопросы есть? – внезапно спросил полковник; судя по всему, разговор ему уже наскучил.

– Да, сэр. Несколько.

– Ха! Ну ладно, давайте послушаем. Но предупреждаю, я уже сказал все, что вам положено на этой стадии знать.

Это разом покончило с первыми четырьмя вопросами. Дональд помедлил, потом все же сказал:

– Если в Ятаканг я поеду открыто, сэр, то почему мне было приказано явиться на Плавучий лагерь? Разве это не вызовет подозрений у ятакангцев, когда им станет известно, что я побывал на военном объекте?

Полковник задумался.

– Полагаю, исходя из сложившейся на данный момент ситуации, на этот ваш вопрос я могу ответить, – наконец сказал он. – Это вопрос безопасности. Плавучий лагерь полностью непроницаем для шпионажа. Чего зачастую нельзя сказать о наземных объектах. Я, пожалуй, расскажу для вашего сведения одну историю, которая, надеюсь, поможет вам понять, с чем вы столкнулись.

Службы безопасности на время оставили без внимания некую базу на берегу, которая хорошо просматривалась с ближайшего холма, более того, с этого холма особенно удобно было запускать воздушных змеев. Один мальчик лет четырнадцати-пятнадцати поднимался на холм, чтобы запускать своего очень красивого змея, который построил сам, – змей взлетал на высоту до пятидесяти футов. И делал он это каждый день на протяжении двух скучных месяцев, пока один из офицеров не задумался, почему в свои школьные каникулы мальчик ничем другим не занят. Поднявшись на холм, офицер обнаружил на веревке змея записывающее устройство, а на самом змее – миниатюрную телекамеру. А мальчик – помните, я говорил, что ему не больше пятнадцати? – метнул в офицера нож, ранил его в бедро, а потом попытался задушить. Намек поняли?

Поежившись, Дональд кивнул.

– И, конечно же, есть еще одна причина. Это лучшее место для опустошения перед заданием.

– Майор Делаганти упоминал о чем-то подобном, – медленно сказал Дональд. – Но мне все еще не совсем ясно…

– Слово «опустошение» произведено от сокращения ОПУС, которое расшифровывается как «Образовательная подготовка для углубленных заданий». Большинство мягкозадых не воспринимают эту концепцию всерьез. Для них это еще одна сенсация среди уймы коммерческих панацей, с помощью которых мошенники заставляют раскошелиться простаков на гражданке. И это отчасти верно, так как, чтобы правильно использовать метод самому, нужно, чтобы то же самое проделали прежде с тобой, а мы мало кого из прошедших такую обработку отпустили назад к гражданской жизни.

– Вы хотите сказать, что потом я не вернусь?..

– Я не говорю конкретно о вас, – оборвал его полковник. – Я говорю, что в принципе для таких людей нет применения вне вооруженных сил.

– Но если мне придется выдавать себя за репортера…

– А это тут при чем? Вам нужно только отсылать нам материал. Проверять и редактировать его будут уже в этой стране. У «АнглоСлуСпуТры» есть целый штат экспертов, которые позаботятся об этой стороне дела.

– Кажется, я что-то где-то пропустил, – растерянно сказал Дональд. – Когда вы сказали, что недостаток репортерского опыта не важен, я, естественно, предположил…

Он умолк. Полковник смотрел на него со смесью веселья и презрения.

– Да уж, вы сплошь и рядом предполагаете, а? Только вот наша задача совсем не в том, чтобы поставлять сверх агентов с талантами кинозвезд, вы бы уже давно это поняли, если бы только согласились подумать! Как бы то ни было, опустошение понадобится вам не для этого задания.

– Тогда для чего?

– Через четыре коротких дня, – сказал полковник, – вы будете опустошены для убийства.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (14)

ПОДОЖГИ ЗАПАЛ И ОТОЙДИ ПОДАЛЬШЕ

Даже в этот век автоматизации, компьютеров и больших картелей еще оставались немногие ниши для мелкого предпринимательства. Джефф Янг такую нашел.

Насвистывая незатейливый мотив, он, прихрамывая, шел по узкому проходу между двумя рядами автоматизированных металлорежущих станков: худощавый мужчина, которому едва перевалило за сорок, с редеющими волосами и темными кругами под глазами, которые указывали на слабую, непредосудительную в обществе зависимость – вероятно, от какого-нибудь стимулятора вроде «прокрозола» с сильным побочным эффектом в виде нарушения сна. И действительно, он спал меньше большинства людей, более того, он вел себя так, будто всегда был чуть-чуть на взводе. Но это было не из-за препаратов.

В руке он нес небольшой пластиковый мешок. Остановившись у гудящего токарного станка, он приставил горловину мешка к воронке. Потом нажал на клавишу, и из воронки вывалилось с полфунта мелких обрезков и стружки магния.

Затем он перешел к шлифовальному станку, на котором до зеркальной гладкости полировалась серая поверхность какой-то детали из литого чугуна, и добавил в мешок горстку чугунных опилок.

Все еще посвистывая, он проковылял к выходу из цеха и закрыл за собой двери. Свет автоматически погас: станкам совсем не нужно было видеть, что они делают.

Единственный его сотрудник, терка, которая иногда казалась клиентам слишком глупой, чтобы служить хотя бы рупором для токарных и прокатных станков, уже ушла из конторы домой. Тем не менее он окликнул ее и подождал ответа, прежде чем подойти к ряду затененных аквариумов, установленных вплотную к задней стене помещения. Мелкие яркие рыбки смотрели на него непонимающими тупыми глазенками, когда он запускал крючок в каждый аквариум по очереди и из тонкого белого песка на дне доставал пластиковые шары, наполовину заполненные мутным коричневым веществом.

Удовлетворенный проверкой, он вернул шары на место, включил сигнализацию и люминесцентную вывеску, чьи горящие слова говорили прохожим, что здесь находится штаб-квартира «Металломастерской Джеффа Янга. Осуществляем художественные и бытовые проекты».

Все так же помахивая мешком, он, закрыв помещения, направился к остановке скоропоезда.

Неторопливо поужинав под ток-шоу по новому, но не очень-то дорогому голографическому телевизору, он в одиннадцать десять папа-мама снова вышел из дому с черным нейлоновым рюкзачком, в который спрятал мешок. На скоропоезде он доехал до стации, где после захода солнца выходят лишь немногие, излюбленной остановки фанатиков загара и серфинга. Оттуда дорожка вела к изолированному пляжу, зажатому между щупальцами города, – почва тут была слишком неустойчивой, чтобы выдержать вес зданий рентабельной высоты. В последние несколько лет он завел привычку для моциона прогуливаться ночами по пляжу. Это было одной из мелочей, которые помогали коротать темное время суток.

Вот и сейчас он неспешно побрел вдоль кромки воды, пока платформа скоропоездов не потерялась в сумерках, а тогда вдруг с внезапной решимостью юркнул в черную тень от декоративного куста и открыл рюкзак. Оттуда он достал маску из проволочной сетки и надел ее. Затем обрызгал пластиковый полиэтиленовый мешок аэрозолем (тоже из рюкзачка), который уничтожит отпечатки пальцев и предательские частички кожи, какие могли бы на нем осесть.

Последним он достал тазер армейского образца – им он владел на законном основании, по лицензии легавых, как и пристало владельцу процветающей механической мастерской, – и двинулся вдоль берега.

Придя на условленное место, он остановился и взглянул на часы. На две минуты раньше срока. Пожав плечами, он застыл как статуя и стал ждать.

Вскоре из темноты к нему обратился голос:

– Эй, там… сюда.

Он повернулся на звук. Голос мужской, но более ничего о его владельце не скажешь. Именно так он предпочитал вести дела с партизанами. Он почти на сто процентов был уверен, что неизвестный направил на него инфракрасный фонарь, а потому держался так, чтобы невидимый собеседник мог следить за каждым его движением.

Тазером он указал на песок у себя под ногами. Из темноты прилетел и с глухим стуком приземлился на указанное место небольшой пакет. Опустившись на одно колено и положив на землю рюкзак, но не пушку, он ощупал его содержимое и кивнул. Обменяв пакет на пластиковый мешок, он встал и отступил на несколько шагов. К тому времени его глаза уже полностью привыкли к темноте, и он смог различить, что забрать мешок из тени вышел не подавший голос мужчина, а терка, скорее всего молодая и явно с хорошей фигурой.

Нагнувшись – медленно, чтобы не встревожить держащегося на заднем плане мужчину, – он нашел палку и вывел вверх ногами в песке:

«ДЛЯ ЧЕГО?»

В ответ послышался приглушенный смешок.

– Завтра в новостях будет, – сказал мужчина.

«ДУМАЕШЬ, Я ВАС СДАМ?»

– Я на свободе уже полтора года, – сказал мужчина. – И вовсе не потому, что трубил о моих делах направо и налево.

«Я – 8 ЛЕТ».

К тому времени терка вернулась к своему мужику. Стерев написанное носком хромой ноги, он заменил его на: «АЛЮМИНОФАГ «ДЖТ?»

– У тебя он есть? – удивился партизан.

«КАК РАЗ РАЗМНОЖАЕТСЯ».

– Сколько?

«ДЕШЕВО. СКАЖИ МНЕ, ДЛЯ ЧЕГО ТЕРМИТНЫЙ ЗАРЯД».

Впрочем, потом он зачеркнул первое слово и написал: «ДОРОГО».

– Усек. Цифру назови.

Он снова затер буквы.

«$150 ЗА 1000. РАЗМНОЖЕНИЕ 1 000 000 – 6 ДНЕЙ».

– А «ДжТ» не перебрала с рекламой?

«ЗА 12 ЧАСОВ ПРОЕЛ ДЮЙМ ВЕРЕВКИ ИЗ МОНОНИТИ».

– Ух ты! На них ведь мосты подвешивают!

«ВОТ ИМЕННО».

Снова затер. Стал с надеждой ждать.

– Нам бы такое сгодилось, – наконец сказал мужчина. – Ладно, твоя взяла. Мы собираемся взорвать пути скоропоезда над Бей-бридж.

«ПУТИ ХОРОШО ОХРАНЯЮТСЯ».

– А мы заряд не на пути заложим. Там есть один участок, где параллельно с монорельсом идет труба пневматической почты. Если правильно подгадать время, он проплавится сквозь обшивку и закоротит кабели.

«ФОСФОРНАЯ КИСЛОТА ДЛЯ ЗАПАЛА?»

– Нет, у нас есть таймер с искрой высокого напряжения.

«НЕ МОЙ».

Снова смешок, на сей раз с долей иронии.

– Спасибо, когда смогу позволить себе твои расценки, открою счет в швейцарском банке. Ладно, дам знать, когда понадобится алюминофаг.

«ПОКА».

– Доброй ночи.

В плотной тени, откуда доносился голос, послышалось шарканье. Он подождал, пока оно не смолкло, потом нашел выброшенную на берег корягу и перемешал ею песок там, где писал свои реплики.

Назад он пошел по кромке воды настолько быстро, насколько позволяла хромая нога, и ночной прилив смыл последние его следы.

Вместо того чтобы отправиться в кровать у себя в квартире, он, как часто это делал в ясные ночи, вынес надувной матрас на крышу блока. Еще он прихватил с собой бинокль, который, впрочем, на всякий случай спрятал в свернутом матрасе.

Когда он поднялся, на крыше развлекались парнишка с теркой, но это была привычная помеха. В его излюбленном месте, за выходами вентиляторов, его никто не потревожит. Довольно разворачивая матрас, он мысленно подсчитывал, сколько придется ждать до начала спектакля. По его расчетам выходило, что час, и предположения оказались почти точны. Через шестьдесят шесть минут шар яркого света прогнул трубу пневматической почты на Бей-бридж – это отвалившиеся куски обшивки легли на кабели монорельсовой дороги.

Он кивнул, как кивает одобрительно профессионал при виде профессиональной работы. С этой заварушкой полиции всю ночь придется возиться. Для любителей неплохо, совсем неплохо. Хотя, берясь выполнять заказы партизан, а не только обычных саботажников по призванию, он надеялся, что ребята выберут своей целью что-нибудь посерьезнее. Конечно, и такая мелочь имеет свою ценность, но…

Нет, политические взгляды партизан он не разделял. Он не был ни нигилистом, ни прихвостнем красных – из-за своей полярной противоположности эти фракции столько же времени тратили на борьбу друг с другом, сколько на атаки на истеблишмент. Просто не было иного выхода для величайшего его таланта. Армия опустошила его для саботажа, а после инцидента, в результате которого он охромел, отказалась вновь принять в строй.

«А что еще может голодный, как не есть ту еду, какая у него под носом?»

Те на мосту, похоже, еще не пришли в себя настолько, чтобы отрубить ток, идущий по закоротившим проводам, и в фейерверке искр распорки и балочные фермы светились как адские столпы. Джефф Янг почувствовал, как жар от термитной бомбы словно бы проник в его живот и стал спускаться вниз. И не опуская бинокль, он начал ритмично двигать свободной рукой, чтобы этот жар выпустить.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (15)

РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ НЕ ВЫХОДИ ИЗ ИГРЫ

Некоторые корпорации еще держали у себя традиционный длинный стол для встреч совета директоров. Но только не эталон прогресса «ДжТ». Конференц-зал на президентском этаже небоскреба освещали мягкие переливчатые лампы под сводчатым потолком, а под ними высились выстроившиеся в круг троны, состоящие из удобного кресла, напичканного и окруженного электронным оборудованием. При каждом «троне» имелся экран голографического проектора, устройство звукозаписи, компьютерный монитор и телефоны прямой связи – в ряде случаев спутниковой – с любым из сорока восьми дочерних заводов «ДжТ» и с любым из более девятисот местных офисов в пятнадцати странах.

Троны высшего эшелона были обиты настоящей кожей, кресла старших вице-президентов – тканью ручной работы, а сиденья младших вице-президентов и особых советников, призванных поставлять своим шефам необходимую информацию, – упругим пластиком. Сегодня были установлены два дополнительных обитых кожей трона: один для Элайху Мастерса (нельзя же предложить послу меньшее), другой для худого как пугало представляющего Государство синтезатора, доктора Рафаэля Корнинга, с которым Норман уже встречался на предварительных дискуссиях. Норману впервые пришлось тесно сотрудничать с синтезатором, и он совершенно пал духом от того, какой объем знаний без малейших усилий способен извлечь из своей памяти этот человек. Видя эрудицию Корнинга, он не мог не думать, что последние тридцать лет потратил впустую.

Но не только это его угнетало. Он чувствовал себя опустошенным, ему казалось, он вот-вот рухнет от невыносимого напряжения. С тех пор как его повысили, он на всех предыдущих собраниях упивался тем, что он здесь единственный афрам, и ждал того дня, когда унаследует сперва кресло, обитое тканью, а затем кожаный трон. Случайность забросила его на самый верх, спутав все его планы. Какой бы ранг ему ни присвоили официально, бенинская затея еще может обернуться против него.

Уставясь на розоватые ладони, он спрашивал себя, сколько же может весить будущее целой страны.

Время от времени он механически произносил «здравствуйте».

Минуту в минуту вошла сама Старушка ДжТ, как обычно, в сопровождении своего личного секретаря, который хоть и был живым человеком, но так был увешан электронным оборудованием, что фактически служил приставкой к грандиозным информационным ресурсам корпорации, включая Салманассар. За ними следовал Э. Гамилькар Уотерфорд, казначей, а по пятам за ним – Просперо Рэнкин, секретарь компании. Когда они заняли свои места, в зале повисла напряженная тишина.

– Это чрезвычайное совещание совета директоров, – сразу перешла к делу Старушка ДжТ, – было созвано для того, чтобы выслушать и поставить на голосование особый Доклад вице-президента по проектам и планированию. Также сегодня присутствуют два лица со стороны: мистер Элайху Мастерс, посол США в Бенинии, и доктор Рафаэль Корнинг из госдепартамента США. Те, кто за их присутствие…

Норман нашарил на подлокотнике трона кнопку «за». На передней панели трона Старушки ДжТ замигали, показывая результат голосования, огоньки – сплошь зеленые.

– Благодарю вас. Рекс, готовы начать доклад? Откинувшись на спинку трона, Старушка ДжТ сложила руки на внушительной груди. Впервые, насколько Норман помнил, вид у нее сделался самодовольный. А потом он спросил себя, сумел бы он сам сдержаться и не вести себя так же, если бы у него хватало прозорливости и настойчивости, чтобы добиться столь огромной личной власти.

«У афрамов шансов не много, но и у женщин их не много тоже, а они меньшинство более многочисленное, чем мы!»

Рекс Форстер-Стерн кашлянул, прочищая горло.

– Исходные данные таковы, – начал он. – С уходом в отставку нынешнего президента Зэдкиэля Обоми Бениния неминуемо будет ввергнута в кризис. В случае его кончины или отставки возможны два исхода. Гражданская война за его пост маловероятна, учитывая исключительно мирный ход событий с момента получения страной независимости. Более вероятен альтернативный исход: могущественные африканские соседи Бенинии попытаются аннексировать ее территорию. Предотвратить передел территорий может вмешательство третьей стороны, которая предоставит этим соседям общий объект для взаимных нападок, и Государство желает попытаться сделать именно это.

Сходная ситуация возникла, когда из состава Филиппинской республики вышел архипелаг Сулу. Как вам известно, решение интегрировать эти острова в состав нашей страны как штат Изола не привело к желаемому результату, а именно водворению мира в регионе. Более того, в случае Изолы к конфликтующим сторонам относится также враг, приемлемый в глазах общественного мнения, то есть китайцы. Поскольку ни Дагомалия, ни РЕНГ не могут представлять для нас военной угрозы, наше вмешательство по модели Изолы станет ненужной тратой ресурсов.

Однако посол Мастерс предложил реальную альтернативу: интегрировать Бенинию не в политическую, а в коммерческую сферу нашего влияния, и именно это решение мы сегодня попросим вас рассмотреть.

Бениния может служить источником недорогой и в потенциале квалифицированной рабочей силы. Также она удобно расположена с точки зрения экспансии в глубь континента. И даже больше: она равно выгодно расположена с точки зрения переработки сырья, которое может поступать из месторождений, обнаруженных ПРИМА и в настоящее время не разрабатываемых.

Как следует из представленной вам докладной записки, прогнозируемый товарооборот этой операции сравним с национальным бюджетом, и весь проект будет завершен не ранее 2060 г. Однако, невзирая на масштаб проекта, анализ даже самых незначительных деталей показал, что он осуществим, и все данные в ваших информационных материалах досконально перепроверены Салманассаром в рамках гипотетической ситуации. Без его вердикта в пользу этого предприятия мы не представили бы доклад на ваше рассмотрение.

– Спасибо, Рекс, – сказала Старушка ДжТ. – Вижу, у некоторых кресел загорелись огоньки вопроса. Будьте добры, подождите, пока мы не выслушаем доктора Корнинга и мистера Мастерса. Доктор Корнинг?

Сухопарый синтезатор подался вперед.

– Мне хотелось бы добавить лишь несколько завершающих штрихов к исчерпывающему документу, розданному присутствующим мистером Фостер-Стерном, – ска зал он. – Во-первых, к вопросу об участии Государства. Хотя мы не обладаем уникальным Салманассаром, мы располагаем собственной мощной компьютерной базой. И мы также всесторонне проанализировали предложение мистера Мастерса, прежде чем одобрить его обращение к вам. Государство готово выкупить пятьдесят один процент займа, выпущенного для финансирования проекта, но, чтобы свести к минимуму политические последствия, нам придется сделать это через контрагентов. Их посредничество должно минимизировать упреки в неоколониализме, по-этому через десять лет мы сможем надеяться на активное сотрудничество соседей Бенинии в эксплуатации плодов этого плана. И, во-вторых, мне хотелось бы подчеркнуть, что мистер Мастерс разработал такой план, исходя из своих обширнейших знаний об этой стране, и вам следует внимательно прислушаться к его личным рекомендациям.

– Мистер Мастерс? – пригласила Старушка ДжТ.

– Ладно, тогда буду говорить от себя лично, – после едва заметной заминки сказал Элайху. – Причина, по которой я представил этот проект Государству, не имеет ничего общего с прибылью, которую может извлечь из него ваша корпорация. Если вы хотя бы частично знакомы с историей Африки последних десятилетий, то не можете не заметить, что уход колониальных держав оставил на карте ужасную путаницу. Потенциальные экономические единицы оказались разделены случайными границами, в основе которых лежало даже не племенное деление, а борьба за власть европейских стран в девятнадцатом веке. В результате многие страны были ввергнуты в хаос. Имели место гражданские войны, перемещение орд беженцев, нищета, голод и эпидемии.

С возникновением федеративных объединений положение улучшилось. Такие страны, как, например, Дагомелия или Республиканское Единство Нигерии и Ганы, стали приемлемыми местами для жизни с адекватным ВНП[43] стабильными государственными институтами и коммунальными услугами. Но прежде в Дагомелии был уничтожено двадцать тысяч человек, происходящих из племени, не согласившегося с общей государственной политикой. Что же до того, что произошло в Южной Африке… э-э… не важно. Все знают, что это был за ад кромешный.

В таких нелегких условиях мой старый друг Зэд Обоми совершил чудо, создав африканский эквивалент Швейцарии, не связанный альянсами, которые могли бы втянуть его в войны за чуждые ей интересы, как это случилось со Сьерра-Леоне и Гамбией, и который иностранные союзники не лишили невосполнимых ресурсов, как это произошло с Конго и так далее.

Бениния – нищая страна, но это отличное место для жизни. Приблизительно пять процентов ее населения – люди, бежавшие сюда от межплеменных столкновений на сопредельных территориях, но в Бенинии нет межплеменных конфликтов с применением насилия. В ней живут люди четырех языковых групп, но здесь не было столкновений, какие мы наблюдали прямо у нас под носом в Канаде или в Бельгии незадолго до их разделения. Это мирная страна, и мне кажется, что в ней есть нечто слишком ценное, чтобы дать проглотить ее алчным соседям лишь потому, что президент Обоми не может жить вечно.

Он умолк. Оглядев своих коллег, Норман заметил на их лицах недоумение, и сердце у него упало.

Старушка ДжТ вежливо кашлянула.

– Едва ли мне нужно указывать, как важно то, что рассказал нам мистер Мастерс, – веско произнесла она. – Доступ к развивающемуся африканскому рынку, отсутствие гражданских неурядиц и прочих рисков африканского плацдарма – весьма примечательные черты, не правда ли?

Норман увидел, как недоумение исчезло, и почувствовал прилив подлинного восхищения тем, как тонко Старушка манипулировала собственным штабом.

– Затем, – продолжала ДжТ, – мне бы хотелось дать слово Норману Хаусу, которого мистер Мастерс особо рекомендовал как нашего представителя на начальных этапах переговоров с бенинским правительством. Норман?

Решающий час настал. На ужасно длинное, в удар пульса, мгновение его охватила паника: ему показалось, что внезапная амнезия стерла все так тщательно отрепетированные слова. Однако ощущение прошло так быстро, что он заговорил еще прежде, чем осознал, что оправился.

– Спасибо, ДжТ, – сказал он и заметил шорох реакции. Традиционно младшие вице-президенты обращались к главе корпорации «мисс Бакфаст» или – по аналогии с обращением к британской королеве – «мэм». Тут и там брови поползли вверх, сигнализируя, что многие догадались о грядущем повышении. Норман же был слишком поглощен своей речью, чтобы об этом раздумывать. Он потратил немало времени и сил, прощупывая коллег, пытаясь определить, какой подход произвел бы на них наибольшее впечатление, Рекс даже предоставил в его распоряжение компьютер, чтобы просчитать различные возможности с точки зрения их личностных профилей – малейшая оплошность может свести на нет все эти труды. – Мистер Мастерс привлек наше внимание к одному замечательному аспекту истории Бенинии, который мне хотелось бы осветить подробнее. Наследие колониализма здесь оказалось на удивление благодатным. Бениния никогда – даже в кризисные восьмидесятые годы прошлого столетия – не была ареной движений за изгнание иностранцев, не говоря уже о резне представителей иной национальности. Бенинцы достаточно уверены в себе, чтобы договариваться со всеми на условиях, которые считают для себя приемлемыми. Они знают, что им необходима помощь. Они не откажутся от предложения, сделанного… скажем… Великобританией, в прошлом колониальной державой, или нами, только потому что оно исходит от преимущественно белой страны. И так далее.

Характерная особенность, отличающая остальные африканские страны в целом – жажда того, что могут предложить им более богатые страны, в сочетании с ненавистью к иностранцам, – в Бенинии отсутствует. Это косвенно означает решение основной проблемы подконтрольности, какая возникает в связи с рассматриваемым сегодня проектом.

Без сомнения, кое-кто среди вас скажет: «Где мы возьмем необходимый опыт? Будучи гражданами страны, основа государственности которой диктует нам неприятие иностранного вмешательства, как мы собираемся осуществлять руководство внутренними делами другой страны на другом континенте?»

Логичный и честный вопрос, но ответ на него хрестоматийно прост. На нашей стороне – капитал опыта, накопленного, в первую очередь, Великобританией, но также и Францией. В обеих странах имеется значительное число опытных чиновников, некогда составлявших колониальную администрацию, а теперь прозябающих в других учреждениях. Наши исследования показали, что многие из этих людей согласятся вернуться в качестве советников. Подчеркиваю, не как чиновники или менеджеры, а только как эксперты.

В дополнение всем памятны миротворческие силы, роспуск которых в 1989 году на пике волны ксенофобии, охватившей тогда Азию и Африку, вызывает сожаление и по сей день. Разочаровавшись, конгресс упразднил их как не оправдывающие колоссальных затрат на свое содержание. Но если бы вы помногу общались с молодыми людьми, то знали бы, что легенда об этих силах жива по сей день. Работать на ОАГ[44] в Боливии или Чили – вполне приемлемая альтернатива призыву, однако она не дает выхода жажде приключений тех, кто идет на альтернативную службу. Чтобы укомплектовать штат сотрудников – особенно – для нашей образовательной программы в Бенинии, мы можем выбирать из десяти тысяч предприимчивых молодых людей.

Финансирование проекта гарантировано. Сырье для него гарантировано. Думаю, я только что продемонстрировал, что комплектация его персоналом гарантирована тоже. Я решительно настаиваю на утверждении доклада.

Закончив свое выступление, он с удивлением обнаружил, что сердце у него бешено бьется, а сам он взмок.

«Надо же, – со смутной горечью сообразил он, – а ведь я отчаянно хочу, чтобы идея прошла. Если ее зарубят, что тогда?»

Уволиться. Поехать в Ятаканг с Дональдом Хоганом. Что угодно, лишь бы не оставаться в «ДжТ». Сама мысль об этом казалась теперь немыслимой.

Он едва слышал последовавшие за его речью разъяснения: доклад Гамилькара Уотерфорда о состоянии финансов, предварительный обзор рынка, анализ психологического климата основных акционеров, предполагающий большинство «за» в шестьдесят пять процентов на общем собрании. Он заставил себя слушать вопросы, поскольку именно они предскажут решение совета директоров.

– Мой вопрос обращен к доктору Корнингу. Почему Государство одобрило обращение к нам мистера Мастерса, а не создало собственный консорциум? – Это спросила Паула Фиппс, несколько мужеподобная старший вице-президент по коммерческой органике.

– Устоит или рухнет план, зависит от решения проблемы сырья, – отрезал Корнинг. – А второго такого ПРИМА ни у кого нет.

– Учитывает ли анализ психологического климата наших акционеров тот факт, что четыре пятых держателей акций белые и могут не одобрить вложение столь крупных сумм в черную страну, особенно если дивиденды будут отсрочены на несколько лет? – Это, хмуро глянув на Нормана, спросила Мейси О'Тул, младший вице-президент по снабжению.

– Дивиденды не будут отсрочены, – ответил Гамилькар Уотерфорд. – Вы прослушали, Мейси! – Серьезный нагоняй. Норман очнулся: это одергивание означало, что Уотерфорд твердо на стороне утверждения проекта. – Ожидаемые поступления от глубинного траления гавани Порт-Мей, что привлечет в нее грузы, в настоящее время уходящие в другие, менее благоприятно расположенные порты, не могут не принести немедленных дивидендов. Загляните еще раз в свою папку с информационными документами, ладно?

Возникла пауза: никому больше не хотелось рисковать вызвать неудовольствие приближенного Старушки. Сама же ДжТ сказала:

– У кого-нибудь еще вопросы есть?

Слово взяла Нора Рейбен, старший вице-президент по электронике и коммуникациям:

– Почему тут нет представителей бенинского правительства? У меня такое ощущение, будто я работаю в вакууме.

«Хороший вопрос». Норман решил, что, по сути, это пока единственный дельный вопрос. ДжТ предложила ответить на него доктору Корнингу.

– Спрашивать тут следует мистера Мастерса, – парировал Корнинг, и все взгляды обратились к Элайху.

– И снова, – сказал последний, – мне придется говорить в большей степени от собственного имени, чем вы, вероятно, ожидаете. Возможно, кое-кто из вас помнит слухи и домыслы, вызванные моим назначением в Порт-Мей, а не в одно из престижных мест, к примеру, в Манилу или в Дели. Но причина, почему я отправился в Бенинию, проста: я сам желал этого назначения. Зэд Обоми – мой давний друг; впервые мы встретились на заседании ООН, когда я был в составе американской делегации в качестве особого советника по бывшим колониям. Когда мой предшественник в Порт-Мей ушел в отставку, Зэд попросил меня приехать, и я согласился. С тех пор он попросил меня лишь об одной услуге, и это было совсем недавно.

Зэду сейчас семьдесят четыре года. Это усталый, измученный человек. Как вам известно, после неудавшегося покушения он ослеп на один глаз, и эта частичная слепота имела как физические, так и психологические последствия.

Несколько недель назад он вызвал меня в свой кабинет и сказал следующее. Я попытаюсь процитировать его дословно. – Закрыв глаза, Элайху сосредоточенно сдвинул брови. – Он сказал: «Прости, что возлагаю на тебя это бремя, но не знаю, к кому мне еще обратиться. Врачи обещают мне всего несколько лет жизни даже в том случае, если я уйду в отставку. Я хочу оставить моему народу наследие лучшее, нежели хаос, голод и нищету. Что, по-твоему, мне следует сделать?».

Мадам, в представителе бенинского правительства нет нужды. Для Зэдкиэля Обоми народ Бенинии – это его друзья, практически его семья, и с тысяча девятьсот семьдесят первого года он был их единственной опорой и кормильцем. Он не просит о помощи от имени правительства. Он просит помочь ему прокормить свою семью после его смерти.

Повисла тишина. Норман поймал себя на том, что пытается телепатически просигналить ДжТ: «Не назначайте голосование сейчас, они не понимают, о чем говорит Элайху, вы рискуете застать их врасплох, пока они еще не убеждены…»

Но ДжТ уже говорила:

– Если у вас больше нет вопросов… Тогда мы перейдем к голосованию. Те, кто за утверждение доклада, представленного подразделением проектов и планирования…

Норман все давил онемевшим от усилия пальцем на кнопку «за», а на троне ДжТ уже мигали огоньки и цифры. Зеленый… девять… одиннадцать… пятнадцать…

«Прошло!»

Он глянул на Элайху, желая ликующей миной разделить с ним радость победы, и увидел, что старший товарищ смотрит на него с совсем иным выражением. В его лице была свирепая сосредоточенность, он словно бы говорил: «Я тебе доверился, только попробуй это доверие не оправдать».

И тогда смысл только что случившегося обрушился на беззащитный мозг Нормана.

КОНТЕКСТ (14)

КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

Ятаканг (ЯТ-а-КАНГ), Просвещенная Социалистическая Демократия; страна, Ю. – В. Азия. Более 100 островов, наиб, протяж. Шонгао – 1790 кв. миль. Нас-ние прибл. 230 000 000. Ст-ца – Гонгилунг (4 400 000). Алюминий, бокситы, нефть-сырец, чай, кофе, резина, текстиль.

В средн. века центр империи Таканаги (ок. 1250 – 1475). До прибл. 1683 – незав. кор-во. Разделено в XVIII – XIX вв. 1899 – 1954 гг. – голл. кол. Незав. р-ка – с 1954 г.

Смешанное кхмон, нгер. 70% будд, с языческими вкрапл. , 20% мусульм. , 10% христ. (прот.).

«… и всем народам Азии показывает путь в будущее, не оскверненное иностранной заразой. История свершается в Ятаканге. Никогда прежде отдельная страна не предлагала освобождения от капризов судьбы; никогда прежде отдельное правительство не могло положиться на граждан, наилучшим образом подготовленных внести свой вклад в прогресс государства и ведущих полноценную жизнь как отдельные индивидуумы. Под руководством всемирно известного ученого профессора Сугайгунтунга и следуя курсом нашего любимого вождя маршала Солукарта, к которому во всех го родах Ятаканга спонтанно стекаются массы, чтобы принести дань… »

«РУКОВОДСТВО: форма самосохранения, проявляемая людьми с самодеструктивными тенденциями для обеспечения того, чтобы, когда начнется заварушка, ее колеса перемелют кости других, а не их собственные». «Словарь гиперпреступления» Чада С. Муллигана

– Черт бы все побрал, пусть мне ради разнообразия объяснят, почему мы не можем получить того, что каким-то нищим мудакам, копошащимся с парой буйволов, или что там у них еще, в рисовой луже, достанется бесплатно?

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (9)

БОЙНЯ

Набор игрушек «Вооружение различных эпох». Идеальный подарок на д. р. или рож-во. Для 7 – 12 лет. Пещерный человек (кремневый топор, нож), римский легионер (копье, меч), крестоносец (турнирное копье, булава), лучник (длинный лук, арбалет), мушкетер (мушкет, седельный пистолет), коммандос (винтовка, граната), морской пехотинец (тазер армейского образца). Долговечная, высокотехнологичная пластмасса. Всего $112 501.

«В самом жестоком за этот год столкновении сегодня утром части 23-го Тихоокеанского соединения нанесли тяжелый урон в плавучих средствах и живой силе китайским аквабандитам. По сводкам, наши собственные потери незначительны».

ОГНЕОПАСНО

«От его жаркого дыхания мелкие брызги слюны летели ей в лицо. Его необузданные руки мяли ее нежную грудь. Она вспомнила, что говорил целую вечность назад отец, и сделала вид, что расслабляется, дает ему делать, что он хочет. Потом, как только он утратил бдительность, она жесткими негнущимися пальцами провела по его щекам, нашарила глаза. Они выскочили из глазниц точно две влажные смородины, и он закричал. За все свои тринадцать лет она никогда не слышала более восхитительных звуков. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ… »

РАДИАЦИЯ

«Председатель Янг сегодня послал личные поздравления отважным матросам флотилии Кроваво-Красного Знамени, которые вчера нанесли тяжелый урон в плавучих средствах и живой силе империалистскому агрессору. Наши собственные потери незначительны».

ЗАРЯЖЕНО

«Затерянный на краю космического пространства пилот патрульного катера Юджин Флуд несет свою вахту и хранит безопасность ваших домов и семей. Благодаря «Дженерал Текникс» его рука лежит на кнопке установки, выстреливающей боеголовками, которые способны уничтожить – прямо с орбиты! – все что угодно, от экипажа одного саботажного судна до целого мегаполиса».

ВХОД В УБЕЖИШЕ

«Сегодня в Каир была послана нота протеста против нарушения воздушного пространства Израиля самолетом-шпионом с целью аэрофотосъемки. Воздушное средство было сбито, пилоту спастись не удалось».

НАВЕДЕНИЕ НА ЦЕЛЬ

«Снова и снова он бил кулаками по окровавленному лицу, пока не услышал такой восхитительный звук ломающихся костей. Зубы мужика провалились ему в глотку, он захлебывался собственной кровью».

ЗАРАЖЕНО

«Настоятельный протест был заявлен сегодня Тель-Авиву в связи с неоправданным нападением израильских войсковых частей на беззащитное египетское воздушное средство, которое было сбито во время полета, проходившего по запланированному курсу. Потребована компенсация членам семьи убитого пилота».

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРОДВИЖЕНИЕ СВЯЗАНО С РИСКОМ ДЛЯ ЖИЗНИ

«Вековые традиции ремесла нашли свое завершение в новой серии спортивного оружия от «Перди». Наше уникальное короткоствольное и длинноствольное оружие позволит проявить свое величайшее мастерство вам, его гордому владельцу».

ЗОНА ЗАРАЖЕНИЯ

«Представители фанатично настроенной итальянской молодежи с криками «Смерть еретикам!» попыталась сегодня утром штурмовать дворец правокатолического папы Эглантина в Мадриде. Когда испанская полиция открыла огонь, они отказались отступить, но посрывали с себя рубахи, под которыми обнаружились красные кресты, вытатуированные у них на груди. Выжившие будут допрошены в больницах, когда оправятся настолько, чтобы отвечать на вопросы».

НАДЕНЬТЕ ПРОТИВОГАЗ

«Он лежал неподвижно, только слегка подымалась и опускалась его грудь, и от этого движения едва-едва колыхалось одеяло. Она подкралась к нему, стараясь не замечать, что во сне его лицо приобрело юношескую пригожесть, изо всех сил цепляясь за свою ненависть. Судорожным движением она занесла разбитую бутылку и с силой опустила ее ему на нос и рот».

В АРМИИ МУЖСКАЯ ЖИЗНЬ

«Сегодня правокатолические саботажники взорвали бомбу с часовым механизмом на борту корабля, направлявшегося с экстренным грузом презервативов в Бомбей, Индия. При следующем же отливе водолазы попытаются поднять герметично запечатанные ящики с контрацептивами, но надежду спасти экипаж пришлось оставить».

«Защитите себя, свой дом, свою семью с помощью ассортимента беспрецедентных устройств личной защиты от «Джапинд». Каратанды, заборы под напряжением, мины, всевозможные противопехотные ловушки по разумной цене. Полностью экологически чистые».

ЯД! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ

«Толпа, вышедшая на демонстрацию против недавних реформ языка, призванных привести бразильский португальский к единообразию с испанским, на котором говорят в остальных странах Латинской Америки, подожгла сегодня ряд зданий на окраине города Бразилиа».

«Он схватил ее за коленки и прежде, чем она успела среагировать, хотя бы удивиться, перебросил ее тело через подоконник распахнутого окна. Далеко внизу раздался звук – не то стук, не то хлюп. Выглянув в окно, он увидел, что она лежит, распластавшись на земле. Он кивнул с мрачным удовлетворением. Она изменила ему в последний раз».

КОНФЛИКТ ИНТЕРЕСОВ

«Ракетница выпускает очередь миниатюрных снарядов размером не более косяка, каждый из которых снабжен устройством самонаведения на тепло, испускаемое человеческим телом. Научитесь стрелять из нее в своем местном Центре подготовки ополчения. Защищать себя от тирании – ваш гражданский долг».

«По последним сообщениям, предвыборные агитаторы от правящей партии «Шангаан» попросили защиты полиции для работы в избирательных округах с преобладающим контингентом зулу, чтобы провести кампанию перед будущими выборами в Южно-Африканской Республике. Это последовало за инцидентом на прошлой неделе, когда белого министра внутренних дел и образования Харри Пейтеля забросали камнями в Йоханнесбурге».

ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

«Скривив губы, он следил за белым шлейфом ракеты, самонацелившейся на жалкие хижины узкоглазых. Без этих вшивых кровососов мир станет много лучше».

СТРЕЛЯТЬ ПО ГОТОВНОСТИ

«Он свирепо уставился на съежившуюся перед ним фигуру. «Ты всегда больше хотел быть дочерью, чем сыном! – прорычал он. – Видишь эту бритву? Сейчас ты получишь именно то, чего так хочешь! Ну, сам снимешь платье, или я его с тебя срежу?»

«Подразделение Ракет и Огнестрельного оружия «Дженерал Текникс» предлагает выпускникам увлекательную карьеру, в ходе которой им придется решать трудные и увлекательные проблемы на всех фронтах достижений человечества».

НИ ПЯДИ

«Обезумевшие толпы в Токио вчера вечером сожгли муляж императора в знак протеста против его намерения отречься от трона, чтобы дать возможность установить в Японии республиканскую систему правления. Представители митингующих заявили, что, если император откажется от своего трона, они признают его преемником мистера Ойоситу, главу старейшего среди знатных родов страны, и откажутся сотрудничать с новым правительством. Жертв уличных беспорядков уже называют мучениками».

«Ее взгляд задержался на блестящем новом металлическом диске, приколотом к его форме. «Сын, я так горжусь тобой», – прошептала она и обняла его, так как не хотела, чтобы он видел ее слезы».

МИННОЕ ПОЛЕ

«Экспресс-порт Эллейя сегодня закрыт по техническим причинам – кавычки открываются – на неопределенный период времени – кавычки закрываются – вследствие взрыва, поджегшего сорок три тысячи галлонов хранившегося на складах ракетного топлива. По предварительным оценкам, число пострадавших превышает две тысячи человек. Власти утверждают, что причиной взрыва послужила искра статического заряда в баках самолета, прибывшего из Манилы. Несчастный случай исключается, и в своем только что распространенном по информационным сетям заявлении Общество Пола «Мое Почтение» Ривера призывает полностью запретить посадку на территории США любым воздушным средствам, принадлежащих иностранным государствам, дабы предотвратить повторение подобной катастрофы».

«В числе наиболее надежных общедоступных инвестиций – акции неизменно преуспевающей оборонной промышленности. В настоящее время дивиденды выше среднего индекса предлагают «Особая Психотропная Обработка Аэрозолями, Инк.» (военные и полицейские газы), «Исследования Общественного Здравоохранения, Инк.» (специализированные вирусы и бактерии) и «Корпорация Быстрого Распространения» (взрывчатые вещества всех типов)».

В АТАКУ

«Комитет командного состава поручил мне исполнить печальный долг и сообщить вам о гибели вашего сына Питера. Сегодня он был похоронен со всеми воинскими почестями в <вычеркнуто цензурой>. В ходе атаки на <вычеркнуто цензурой> он проявил высочайшее мужество и собственноручно уничтожил <вычеркнуто цензурой> врагов, подложив <вычеркнуто цензурой> в одно из <вычеркнуто цензурой> транспортных средств. Он был посмертно представлен к награде за доблесть».

«А значит, с сегодняшнего дня вам больше не нужно корчиться от страха. Голыми руками, ножом, топором или двуручным мечом, малайским крисом, огнестрельным короткоствольным оружием, длинноствольным оружием или пистолетом с распылителем, тазером, ракетницей или ракетной установкой, карманными или некарманными боеголовками, химическими взрывчатыми веществами, бомбами немедленного действия или бомбами с часовым механизмом, газом, бактериями холеры и прочих эпидемий, раскаленным железом, бритвами или ядом, дубиной или камнем, копьем или булавой, коробкой спичек, кабелем высокого напряжения, термитным зарядом или кислотой, зубами, ногтями, шприцем для внутривенных или подкожных инъекций, огнеметом или кухонным ножом, куском веревки или кувалдой, ремнем или долотом, сапогом или ведром воды, каратан-до или газовым баллончиком, модифицированным бытовым лазером или тростью с железным наконечником, разбитой бутылкой или ведром цемента, обычной дверью или окном, лестницей или подушкой, куском скотча или сковородой, предметом одежды или мокрой глиной, длинными волосами или швейной машинкой, раскаленным клеймом или щепкой, или даже лекарством из домашней аптечки вы сможете дать сдачи сволочным китаезам».

КОМИССИЯ ПО ВОЕННЫМ ЗАХОРОНЕНИЯМ

Бенни Ноукс как будто вспомнил кого-то, чьи яйца зацапал призыв. Интересно, было это на самом деле или ему только почудилось? А потом он решил, что это было взаправду, потому что столь неприятных вещей воображение ему не подбрасывает.

Но он все же принял еще немного «трип-улета», чтобы такие фантазии предотвратить.

«Приговор суда таков: отсюда вас отвезут в то место, откуда вы родом, а оттуда к месту казни, где вы будете повешены за шею до смерти. И да смилуется Всевышний над вашей душой».

БОЙНЯ (Бой-ня) – сущ. в ед. числе, жен. р. (англ. : shambles, нем. : Metzgerei; франц. : abbatoir) место, где забивают скот; метафор, обозначение места смерти и разрушения (не путать с «бой» – сущ. в ед. ч. муж. р.).

КОНТЕКСТ (15)

ДО МОЗГА КОСТЕЙ

«Мы все теперь марксисты» – общепринятый лозунг интеллектуалов по всему миру, и он верен в том смысле, что прогрессивным сейчас считается мнение, что наше поведение определяют социальные факторы, а не генетические. Но общее мнение сегодняшнего дня нередко объявляются заблуждением завтра, и сейчас доводы биологии все больше набирают вес как в размахе, так и в точности.

Дж. Мерритт Эмлениз Вашингтонского университета в последнем номере «Журнала теоретической биологии» (вып. 12, стр. 410) излагает гипотезу, согласно которой современная генетическая теория способна предложить лучшую и более точную интерпретацию человеческого поведения, чем известно широкой общественности. Разумеется, трудно распутать клубок культурных и биологических факторов, образующих личность. Генетические влияния на поведение всегда замаскированы социальными процессами, как, например, обучение и семейное воспитание, но и эти социальные процессы, в свою очередь, в равной мере отражают как биологические возможности человека, так и ограничения отдельной личности. Вне зависимости от того, дает ли он исчерпывающее объяснение, этот генетический подход стоит дальнейшего рассмотрения…

«Новый ученый», Лондон, № 531, стр. 191, 26 января 1967

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (16)

ИСПРАВЛЕННАЯ ВЕРСИЯ

Спроси его кто-нибудь, Дональд сказал бы, почему процесс устранения Дональда Хогана Модели I было таким быстрым и таким эффективным. А случилось это потому, что сам процесс еще до того, как его доставили на Плавучий лагерь, был инициализирован открытием, что казавшийся привычным мир только затаился и выжидает удобного момента, чтобы обнажить клыки и наброситься на свою добычу.

Но никто его не спрашивал. Все, с кем он сталкивался, обращались с ним как с электронной схемой для нового устройства, в которой имеются дефекты и которую необходимо оттестировать и превратить в версию, пригодную для массового производства. Если бы он встретил кого-нибудь из них в других обстоятельствах, то не узнал бы. У них не было никаких отличительных черт, только четкое место в парадигме, к которой они принадлежали. Он классифицировал их не по именам, а по тому, что они делали с ним.

Врачи пичкали таблетками, призванными разрушить привычные модели восприятия. Тогда, накладываясь на его пластичный разум, вводимые в него знания усваивались, не встречая сопротивления предубеждений или независимого мышления. Будто сам костяк его личности вынули и заменили другим, из нержавеющей стали, – если уж на то пошло, сегодня кости вполне возможно заменить.

Разумеется, в случае Дональда нельзя было рисковать чем-то, что так легко засечь, как прямое хирургическое вмешательство. Что бы с ним ни делали, изменения касались исключительно подсознания и содержания черепушки, крепости, ворваться в которую пока еще можно только с помощью такого топорного орудия, как пуля из короткоствольного пистолета.

Зато ему привили аллергию к «истине или последствия». Инъекция дозы, которую, исходя из массы заключенного, вводят перед допросом, вызовет у него только лихорадку и бред.

Другие препараты стимулировали его слуховую и тактильную память, атрофировавшиеся за долгие годы получения информации из печатных страниц или с экранов воспроизводящих устройств. Третьи усиливали его кинестетическое восприятие, давая ему почти болезненно ясное представление об относительном расположении членов его тела. Были еще и такие, о которых он не потрудился спросить. Что бы с ним ни делали, он оставался безучастен, только пассивно принимал все как возможную анестезию против неизбежной смерти его старого «я».

Затем его «сформировали». В наркотическом трансе, построенном так, чтобы нечто, сказанное ему однажды, обязательно реверберировало бы в краткосрочной памяти, пока не въестся в его мозг, как застревает тысячу раз повторенная фраза, его научили всему, что может понадобиться для выполнения будущего задания.

«АнглоСлуСпуТра» снабжала всех своих корреспондентов коммуникационным комплектом в девятидюймовом чемоданчике, специально спроектированном и построенном для них отделом электроники «ДжТ». В комплект входили диктофон, камера прямой трансляции с полителевизором, миниатюрным устройством, адаптируемым к видеостандартам и частотам звука, используемым во всем мире. Военные специалисты переделали чемоданчик. В коммуникомплекте Дональда имелся встроенный под хамелеонохромовое покрытие передатчик, электросхемы которого были уменьшены до молекулярных мононитей. Дональду полагалось отправлять рутинные сообщения в штаб-квартиру «АССТ» через тот спутник корпорации, какой окажется в данный момент над ним, в точности как делал бы это настоящий корреспондент. Но если ему понадобится сказать что-то, не предназначенное для чужих ушей, он заранее это сможет записать, а коммуникомплект вложит сообщение, автоматически зашифрованное и сжатое до полусекундных выбросов, как модуляцию-паразит в телефонный сигнал.

Дополнительные навыки ему преподали гипнопедией: его научили вербальному коду акростиха, ассоциативному коду и шифру.

Однако наиболее серьезные аспекты задания преподавали наяву. Как сказал один из взаимозаменяемых инструкторов (все они были на одно лицо), последний долг, какой может отдать своей стране тайный агент, чья легенда раскрыта, это забрать с собой непропорционально большое число пытающихся захватить его противников, и для этой цели его подготовят так, чтобы он смог сразиться с целым батальоном.

Это обещание пробудило первые эмоции в Дональде Хогане Модели II.

Звучало впечатляюще.

Для начала: голые руки.

«Так вот, на этом муляже желтопузого я отметил самые уязвимые точки: синим для временного обездвиживания, например, пах, солнечное сплетение и глаза; красным – места, ударом в которые возможно убить, к примеру, голосовые связки. Удар кулаком будет наиболее эффективным сюда, сюда и сюда. Если сможете ударить в любую из этих точек ногой в ботинке, тем лучше, разумеется. Вот здесь наиболее оптимальным будет удар костяшками согнутых пальцев. Сюда – тычок одним напряженным выпрямленным пальцем. В этих местах следует хватать и надавливать, в этих – использовать принцип рычага, а в этих – выкручивать. Теперь перейдем к нападениям сзади, которые всегда предпочтительнее прочих».

Затем: холодное оружие.

«Существует два основных класса клинков: жесткие и выбрасываемые. И первый, и второй разделяются на два основных типа: для колющего и для режущего удара. Типичные представители первого – стилет и, соответственно, опасная бритва, а типичные представители второго – рапира и топор.

Затем: шнур.

«Общими характерными чертами этого вида оружия являются малый диаметр и гибкость. К нему относятся кнут и проволока, которые являются обездвиживающим оружием, и удавка и гаррота, которые являются оружием убийства. Лассо и бола могут быть отнесены к обеим категориям – в зависимости от намерений пользователя».

Затем: традиционное огнестрельное оружие.

«Стрелковое оружие распадается на три класса: короткоствольное, которое требует чрезвычайного умения в обращении особенно с малым калибром, длинноствольное, которое требует почти такого же умения, и автоматическое оружие, которое выпускает очереди и которое на среднем и ближнем расстоянии наиболее подходит для неквалифицированного пользователя».

Затем: тазеры.

«Тазеры существуют как короткоствольное оружие, выстреливающее от двенадцати до пятнадцати наэлектризованных стрелок перед перезарядкой, и как длинноствольное оружие, выстреливающее до сорока стрелок. К его преимуществам относится то, что прямое попадание из него в любую часть тела приводит к фатальному исходу, а почти промах может стать фатальным, если мишень, скажем, касается металлического поручня или стоит на влажной поверхности в токопроводящей обуви. Далее, такое оружие может быть перезаряжено от бытовой сети с напряжением в сто вольт и выше или в сельской местности от линии электропередачи.

Однако оно требует долгого времени простоя при перезарядке и обычно приберегается для тех ситуаций, когда у каждого пользователя имеется в наличии три единицы оружия: два на подзарядке, одно в боевой готовности».

Затем: современное боевое оружие.

«Прежде всего ракетница, стандартное вооружение морских пехотинцев, отправляющихся на такие задания, как рейд на полевой склад боеприпасов. Магазин каждого содержит двадцать миниатюрных ракет, выпускаемых в течение пяти секунд, и боеголовки могут быть – в темноте, счетом щелчков, когда поворачиваете ручку набалдашник взрывателя, – выставлены на поиск различных целей: человека, охлажденную цистерну или металл на фоне растительности. Или, естественно, лететь по прямой траектории туда, куда обращено дуло ракетницы».

Затем: переносные ядерные боеголовки.

«Недостаток этого класса оружия заключается в том, что период полураспада начинки сравнительно короток, всего несколько месяцев, поэтому при длительном хранении они самозаражаются продуктами собственного разложения. Далее, уровень испускаемой ими радиации достаточно высок и проявляется на полицейских сканерах, поэтому они представляют собой опасность для любого, кто носит их при себе более нескольких часов подряд. Однако ничто, разумеется, не может сравниться с ними по силе разрушения в сочетании с транспортабельностью. Стоящие в данный момент на вооружении модели могут быть оснащены часовым механизмом (в таком случае они закладываются вручную) или запущены с помощью особой приставки с ракетницы Модели IX».

Затем: химические взрывчатые вещества.

«Используются два основных типа: упаковки гранат или бомб и замаскированные упаковки. Первые стоят в основном на вооружении армейских соединений, поэтому мы сосредоточимся на вторых. Современные взрывчатые вещества обладают тем большим преимуществом, что могут быть отлиты в любую форму, замаскированы как угодно и не взорвутся без нужного катализатора. К примеру, оболочка вашего коммуникомплекта сделана из приблизительно двухсот граммов PDQ. При взрыве она способна разрушить помещение размером в две тысячи кубических футов. Но она не взорвется, даже будучи брошена в открытый огонь, пока вы не соедините взрывчатое вещество с фосфором. Обычный способ взорвать коммуникомплект – приложить плашмя полный коробок спичек к пластине под крышкой и перевести рычажок громкости к немаркированной отметке. Это даст вам восемнадцать секунд, чтобы покинуть помещение, пока полный заряд батареи пройдет на поверхность чемоданчика и вызовет реакцию».

Затем: газовое оружие и гранаты.

«Надо думать, газовым баллончиком вы уже пользовались. Вам выдадут его боевой эквивалент, размер которого не превышает обычной авторучки и который заправляется картриджами по тому же принципу, что и знакомая вам модель. Есть возможность выбора из смертельных нервно-паралитических газов, от всем известной «черемухи» до цианистого калия, который убивает за тридцать секунд в случае, если вы выпустите его в ротовую и носовую полости жертвы, и не разлагается лишь от того, что уже пробыл какое-то время в воздухе. Имеются также обездвиживающие газы – вызывающие рвоту, чесотку, кожные нарывы и удушье, – которые имеют тот недостаток, что развеиваются слишком медленно и их действию может подвергнуться не только мишень, но и сам пользователь».

И наконец: особое оружие из подручных средств.

«Все сказанное о нападениях без применения оружия относится и к применению импровизированного оружия. Одни его разновидности вполне очевидны, скажем, использование подушки для удушения, что является быстрым и, при верном исполнении, беззвучным. Другие, скажем, разбивание бутылки или окна для получения предмета с острым режущим краем, также напрашиваются сами собой. Но есть такие, которые требуют изрядной доли сообразительности и интуиции. Например, вблизи механического цеха бывает рассыпана мелкая стружка магния, а из нее возможно изготовить термитный заряд. На стройке человека можно задушить негашеной известью или сухой цементной пылью. Сломать противнику руку или ногу дверью, с силой ее захлопнув. Вдавить его лицом в оконное стекло. Намазать обычную бытовую иголку смесью из домашней аптечки и положить ее там, где противник может ею оцарапаться. Задушить длинноволосого чувака или терку его или ее волосами. Налепить изоленту на рот и нос противника. Прокусить трахею. Поставить подножку наверху крутой лестницы. Бросить в лицо кастрюлю кипятка с плиты… Число возможностей безгранично.»

Дональд Хоган Модели II, появившийся на свет в странном враждебном мире, где самая безобидная вещь в доме или на улице способна превратиться в орудие убийства, где любой другой человек, сколь бы он ни был с виду вежливым и воспитанным, может на него напасть, внимательно кивал и впитывал информацию, как евангелие.

А потом, через четыре коротких дня в Плавучем лагере, прилетел Делаганти для последнего инструктажа перед отбытием. Дональд снова сидел у стола в кабинете полковника, который принял его в первые часы на плоту, и ждал, пока майор проверит доклады о его успехах. В кабинете присутствовал еще один мужчина, который последние двадцать четыре часа ненавязчиво сопровождал Дональда повсюду, куда бы он ни пошел. Этому безымянному сержанту никто никогда вопросов не задавал, сама его индивидуальность как будто сводилась к пушке и каратан-до, которую он носил не снимая.

Напряженно сидя на краешке стула, в безликой гимнастерке новобранца, но с несуразными лейтенантскими погонами, Дональд на сержанта обращал внимания не больше, чем до сих пор.

Он был слишком озадачен манерой Делаганти. Дональда преследовало странное ощущение, что этот человек нереален. Он пришел из жизни Дональда Хогана Модели I, ныне покойного. Майор был мостиком через пустоту, а вовсе не призрачными камнями переправы. С самого своего отъезда из Нью-Йорка Дональд пребывал в иной временной зоне, которая никак не соприкасалась с обычным миром гражданских. Предыдущие десять лет он исходил из допущения, что, изучая отчеты, разговаривая со знакомыми, скользя взглядом по улицам, по которым ходил, и ежедневно смотря новости по телеканалам, он обретает связь с внешним миром. И все это вдруг внезапно отключили. Делаганти закончил изучать доклады.

– Это все, сержант, – не поднимая головы, сказал он.

– Да, сэр, – сказал сержант (это были первые слова, какие Дональд от него услышал) и вышел из комнаты, его подошвы издавали неизбежный приглушенный лязг, поскольку полы на всем Плавучем лагере были из резонирующего металла.

– Надо думать, вы догадались, кто он, – почти любезно спросил майор, подняв наконец голову, чтобы взглянуть на Дональда. Дональд пожал плечами. Совершенно очевидно, что сержанта приставили к нему для охраны.

– Быстрое опустошение, которому вас подвергли, связано с риском, – уточнил Делаганти. – Инстинкт убийцы есть во всех нас, но в обществе он в той или иной степени подавлен социальной адаптацией. В ряде случаев стирание разом всех ингибиторов у субъекта приводит к случайным вспышкам насилия. Однако с вами как будто все прошло очень хорошо. Мне остается только выдать вам дорожный комплект и документы, а затем нужно поскорее доставить вас к аварийному экспресс-порту.

– Аварийному? – переспросил Дональд. Делаганти позволил себе выказать некоторое удивление.

– Ах да, конечно, – наконец сказал он. – Не думаете же вы, что уже… Ах да, вы же не могли слышать. Желтопу зые опять нас уделали. Оказывается, один экспресс-самолет из Манилы зашел в отсек перезаправки, а на баках у него оказался статический заряд. Поэтому, когда к нему подсоединили шланги, он взорвал весь запас топлива.

Дональд кивнул, новообретенный профессионализм позволил ему оценить этот ловкий ход.

– Впрочем, для нас это, пожалуй, подарок судьбы, – продолжал Делаганти. – Через аварийный порт сейчас откачивают пассажиров, накопившихся за сорок восемь часов, и если повезет, то в пункте прибытия будет такая давка, что вас не сочтут достаточно важной птицей, чтобы слишком уж дотошно досматривать. Нельзя сказать, что мы от платим им той же монетой, но если представляется выгодный случай, за него надо хвататься – как вас, без сомнения, научили.

Он указал на гору сложенного в углу багажа.

– Часть этого снаряжения затребована из вашей собственной квартиры. Кое-что новое. Все новые вещи оснащены триггером, как и каратан-до. Помните, что вам круглые сутки следует носить что-нибудь из новой одежды над жизненно важными органами. Вся одежда пуленепробиваема и служит великолепным изолятором.

Ваш коммуникомплект, как вам показали, бомба. Но это на случай крайней необходимости. Для незначительных чрезвычайных ситуаций – которым все-таки, черт побери, лучше быть чрезвычайными – у вас будет хорошо замаскированный газовый пистолет. Мы не решились дать вам более мощное оружие. По опыту своего изучения Ятаканга вы уже должны знать, что в наши дни всем до единого правительствам узкоглазых плевать, линчуют ли бледнолицего, ограбят ли его или погонят по улицам с веревкой на шее. Вот почему мы решили вас опустошить. В противном случае вы были бы беззащитны.

Дональд кивнул.

– Хорошо. Теперь о вашем профессиональном прикрытии! Вас научили обращаться со стандартным коммуникомплектом. Я дам вам аккредитацию прессы, кредитную карточку «АнглоСлуСпуТры» и справочное пособие для корреспондентов, которое вам следует изучить при первой же возможности. Оно в меру потрепано, чтобы выглядеть убедительно, снабжено вашими собственными отпечатками пальцев, но с настоящим обмусоливанием ничто не сравнится.

Основным вашим контактом в Гонгилунге будет постоянный внештатный корреспондент «АССТ», англоговорящая женщина по имени Дейрдре Ква-Луп. Она – черная южноафриканка, вот почему ее имя и фотография не слишком часто появляются по внутриамериканским каналам, но она действительно на хорошем счету – настолько хорошем, что в «АССТ» готовы передавать в эфир ее официальные сообщения и репортажи о сенсационном заявлении из Ятаканга. Если бы мы не попросили их содействия, им бы и в голову не пришло специально посылать еще кого-то для освещения этой темы. Учитывая сложившуюся ситуацию, она, возможно, покажется вам раздражительной. Вероятно, она сочтет, что, прислав вас, «АССТ» выказывает ей свое недоверие. Поосторожнее, ладно? Будьте тактичны.

И помните, в том, что касается Дейрдре Ква-Луп, вы должны полностью соответствовать своей легенде. У нее нет решительно никакого доступа к секретной информации. Им располагает наш связник с Джога-Джонгом, независимый внештатный корреспондент ряда американских газет, пакистанский иммигрант по имени Зульфикар Халаль. Его желание продать эксклюзивную информацию человеку, представляющему одно их крупнейших информационных агентств мира, будет выглядеть вполне убедительно, но эту часть легенды следует приберечь до тех пор, пока вы не будете близки к успешному выполнению задания.

Которое – в полной официальной версии – заключается в следующем: собрать информацию о заявлении ятакангского правительства относительно оптимизации будущих новорожденных, отправлять обычные пресс-сообщения по этой теме, некоторые действительно будут использованы различными новостными каналами, включая, кстати, и СКАНАЛИЗАТОР, и отыскать – как говорится, со всем требуемым тщанием, – доказательства того, что это заявление не имеет под собой реальных оснований.

Получив их, вы должны встретиться с Джога-Джонгом и в полном объеме передать ему эти доказательства. Как показывают выкладки компьютерного анализа, разочарование, вызванное опровержением заявления правительства, вполне способно вызвать волну негодования, которая вознесет его к власти вместо Солукарты.

– А если предположить, что я таких доказательств не найду?..

Вид у Делаганти стал озадаченный.

– Будете искать их, пока не найдете или пока вас не отзовут. Я думал, это подразумевается.

– Я не это имел в виду. Я прочел все научные статьи, когда-либо опубликованные Сугайгунтунгом, пока был в запасе. – Жаргонное выражение легко слетело с языка Дональда. Гораздо более неуместным показалось ему «я», он словно бы ложно претендовал на работу другого человека. – Если есть сегодня в мире кто-то, способный выполнить их обещание, то это Сугайгунтунг.

– Наш компьютерный анализ показывает, что этот проект экономически невыгоден, – холодно ответил Делаганти. – Вы только что подверглись опустошению, поэтому знаете про уже существующие методы для создания оптимизированных индивидуумов. Но мы не можем позволить себе массово опустошить даже наше взрослое население, не говоря уже о применении предродовых методик, которые требуют огромного числа квалифицированных тектогенетиков.

– Но что, если он совершил прорыв, открыв какой-то простой и быстрый процесс. Предположим, он предвосхитил модифицированный метод Гершензона и осуществил, скажем, погружение яйцеклетки в раствор органической матрицы.

– В таком случае нам – и это очевидно – требуются подробности. И как можно скорее.

Дональд помялся.

– На вечеринке у Гвиневеры Стил я видел сержанта Шритта, – наконец сказал он.

– Готов поспорить, что видели, – вздохнул Делаганти. – И все остальные тоже. Наверное, беднягу, по сути, нельзя даже винить, но мне он теперь бесполезен.

По его тону было ясно, что он не намерен распространяться, но он все же продолжил, задумчиво вглядываясь в лицо Дональда.

– Мне нужно было учесть то, что вы не могли следить за новостями, – наконец сказал он. – Вам следует немедленно возместить это упущение, потому что с тех пор, как ятакангцы выступили со своим заявлением, многое изменилось. Чтобы дать вам приблизительное представление – умножь те реакцию Шритта на тысячу.

Чад Муллиган, вспомнилось Дональду – и это воспоминание показалось ему эхом сна, – умножал на миллион.

– Понимаете, к чему я клоню? Прекрасно. Желаю удачи и доброго пути. Или у вас есть еще вопросы?

Дональд покачал головой. Было совершенно ясно, о чем умолчал Делаганти: не важно, возможно ли осуществить оптимизацию, нельзя было допустить, чтобы это произошло в Ятаканге.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (15)

СТОПЫ НАШИХ ОТЦОВ БЫЛИ ЧЕРНЫЕ

После приветствий, сестринских поцелуев, приглашений садиться и обязательных «как поживаешь?» повисло полнейшее, если не сказать – мертвое, молчание, словно ни Пьеру Клодару, ни его сестре Жаннин, ни его жене Розали было решительно нечего сказать друг другу.

Этот дом в престижном районе Парижа, в двух минутах от Булонского леса, Этьен Клодар-pere*[45] вынужденно купил по возвращении из Африки после обретения Алжиром независимости. Весь он, но в особенности salon[46], сохранил налет обычаев иной страны и иного континента. В планировке чувствовались северно-африканские влияния: длинные диваны по стенам, ковер не на полу, чтобы по нему ходить, а на стене, чтобы им любоваться, низенькие столики, на одном из которых покоился сервиз из крохотных медных чашечек для кофе по-алжирски, который примостился в собственном углублении на латунном подносике с выложенными по кругу эмалью стилизованными арабскими письменами. В остальном же комната служила памятником тому, как представлял себе истинно парижский шик бывший колониальный чиновник Этьен Клодар, когда жарился на солнце варварской Африки: обои в цветочек, атласные шторы, два неуместно пухлых кресла с атласной обивкой.

Друзья Пьера говорили, что невозможно определить, отражает ли этот парижский дом личность своего хозяина, или сама эта личность обусловлена домом.

Обладая представительной внешностью, Пьер был не лишен элегантности: нервический худощавый мужчина, о тяге которого к музицированию можно было догадаться, даже не зная о великолепном инструменте, занимающем самый светлый угол гостиной. Еще даже не осматривая стойки с пластинками по обе стороны от узкого экрана старого голографического проигрывателя, нетрудно было бы предсказать, что он питает пристрастие к Дебюсси и Сати. Его черные волосы начали немного редеть. В молодости он, по тогдашней моде, ненадолго отпустил бородку, но несколько лет назад выбрил подбородок и щеки, оставив только аккуратные усики, подчеркивающие чувственный рот.

Семейные черты, придававшие ему возвышенный облик утонченного и потенциально слабого интеллектуала, его сестру Жаннин делали почти красавицей. Как и он (и их родители), она была худощавой и смуглой, но кожа у нее была светлее, кость легче, а глаза больше. Ей исполнился сорок один год, но ее возраст могли выдать лишь мелкие морщинки у глаз и на шее, в остальном же она могла сойти за тридцатилетнюю.

А вот Розали была им полной противоположностью: с пышной грудью, пухлыми щечками, ясными фарфоровыми голубыми глазами и светло-русыми волосами. Обычно она была женщиной веселой, но – по какой-то причине, которую она силилась отыскать, поскольку ненавидела это как непростительную слабость, – присутствие в одной комнате ее мужа и его сестры разом словно бы лишало ее жизни, делая бесцветной и хмурой.

– Жаннин! – воскликнула она в отчаянной попытке вернуть веселость. – Приготовить тебе кофе, или, может, ты предпочла бы ликер?

– Кофе, если можно, – ответила Жаннин.

– И, может, немного кифа? – предложил Пьер. Взяв с одного из многочисленных кофейных столиков чеканную серебряную шкатулку, он поднял крышку, и комната наполнилась изысканным ароматом лучшего марокканского гашиша.

Не в силах скрыть желание уйти, Розали поспешила покинуть гостиную. Когда дверь за ней закрылась, Жаннин, чуть подавшись вперед к поднесенной Пьером зажигалке, посмотрела на старомодные лепные филенки.

– Тебе, надеюсь, жизнь кажется не такой трудной, как мне, – сказала она.

Пьер пожал плечами.

– Мы с Розали ладим.

– Но семья – это же нечто большее, чем просто «ладим», – не без упрямства нажала Жаннин.

– Ты поссорилась с Раулем, – сказал Пьер, назвав последнего из многочисленных любовников сестры.

– Поссорились? Едва ли. Теперь уже не ссорятся. Энергии не хватает. Но… это так не продлится, Пьер. Я уже чувствую, как копится разочарование.

Пьер откинулся на спинку дивана. Он предпочитал массивным креслам диваны, хотя, учитывая длинные ноги, в последних ему было удобнее.

– По числу твоих визитов к нам можно почти судить о состоянии твоих affaires du coeur[47].

– Думаешь, я хожу к вам, как к Стене плача? – У Жаннин вырвался горький смешок. – Может, и так… Но что же мне делать, если ты единственный, с кем я могу говорить начистоту? Между нами есть что-то, куда нет доступа чужакам. Это большая ценность. Я ею очень дорожу.

Она помолчала.

– Розали это чувствует, – наконец добавила она. – Сам видишь, как на ней сказываются мои приходы. И это еще одна причина, почему я прихожу только тогда, когда мне это крайне необходимо.

– Ты хочешь сказать, она дает тебе понять, что ты тут незваный гость?

– Да что ты! Нет! Она сама любезность. Все дело в том, что она, как и все остальные на свете, не способна понять того, что сама не испытала. – Выпрямившись, Жаннин ткнула киф-сигаретой в воздух, точно учительница в классную доску указкой. – Только вдумайся, cheri[48], как экспатрианты мы не уникальны! С тех пор как на этом старом, усталом континенте уничтожили границы, в одном только Париже национальностей, наверное, штук пятьдесят, и среди них немало тех – греки, например, – кому здесь живется намного лучше, чем дома. Как и нам.

– Дома? – повторил Пьер. – У нас нет дома. Он существовал только в фантазиях родителей.

Жаннин покачала головой.

– Никогда не поверю, что они не радовались бы жизни в таком чудесном городе, как Париж, не будь они по-настоящему счастливы в реальной стране.

– Но они постепенно стали говорить только о хорошем. А о дурном забыли. Выдуманный ими Алжир сметен волной беспорядков, заказных убийств и гражданской войны.

– И все же фантазии делали их счастливыми. Этого ты не можешь отрицать.

Пьер со вздохом пожал плечами.

– Короче говоря, мы с тобой эмигранты не из страны, а из времени. Мы изгнаны из страны, которая исчезла еще до нашего рождения, страны, гражданами которой нас сделали, сами того не желая, наши родители. – Она помолчала, проницательными черными глазами всматриваясь в лицо брата. – Вижу, ты понимаешь. Я всегда знала, что ты понимаешь.

Подавшись вперед, она сжала его руку.

– Надеюсь, вы не завели опять про Алжир? – сказала Розали, входя с симпатичным кофейником, тщательно по добранным к медным чашечкам, выставленным на кофей ном столике. Она задала свой вопрос так, словно пыталась обратить все в шутку. – Я Пьеру все твержу, Жаннин: может, в былые времена там и было хорошо, но сегодня мне бы там жить не хотелось.

– Ну разумеется, – с натянутой улыбкой отозвалась Жаннин. – В Париже и так достаточно скверно. С чего бы кому-то отправляться в страну с еще более неумелой администрацией?

– А разве сейчас жить в Париже скверно?

– Может, и нет, если тебе повезло и ты этого не замечаешь, как я. Хорошо иметь отличный дом и не заниматься ничем, кроме как за ним ухаживать, пока Пьер сдирает с банка свой солидный оклад! Но я работаю, а в рекламе мира моды жизнь не такая защищенная, как в банковском деле. На квадратный метр salauds[49] там много больше, и они обладают гораздо большей властью!

Пьер взглянул на сестру с тревогой. Когда на нее накатывало, как сейчас, от кифа язык у нее развязывался много больше, чем того допускала вежливость, и множество раз – не с Розали, а с его первой женой – Пьеру приходилось улаживать шумные ссоры, разгоревшиеся из-за того, что случайно вырывалось у Жаннин под кайфом.

– Но даже от salauds есть своя польза, – продолжала она. – Именно это я и пришла тебе рассказать, Пьер. Я тебе говорила, что Рауль работает в министерстве прогнозирования Единой Европы?

Пьер кивнул. Министерство занимало здание в Фонтенбло, в котором некогда располагалась штаб-квартира НАТО. Сейчас оно было забито компьютерами, в которые ежедневно вводись донесения разведки, как экономической, так и военной, для последующего анализа проявляющихся тенденций.

– Кое-что довольно любопытное… – продолжала Жаннин. – Ты, конечно, знаешь, что в министерстве обрабатывают не только данные со всей Европы, но еще и те, которые приходят из наших бывших колоний, по старой памяти им компьютерное время дают со скидкой. А ты слышал про проект подводной добычи ископаемых, который спонсирует американская корпорация «Дженерал Текникс»?

– Разумеется.

– Американцы недавно стали засылать в Африку агентов, чтобы определить стоимость транспортировки больших объемов сырья из Порт-Мейя в Бенинии. При этом корпорация исподволь опрашивает тех бывших чиновников колониальной администрации, кто живет в Лондоне. Рауль говорил, что, по прогнозам компьютеров, в Порт-Мейе будет создана крупная компания для транспортировки и распределения этого сырья.

Возникла пауза. Ставя перед Жаннин чашку, Розали перевела недоуменный взгляд на мужа, потом опять на его сестру, удивляясь выражению мечтательной задумчивости, возникшему на лицах обоих.

– Ты ведь знакома с Элен, которая когда-то работала в Мали? – наконец спросил Пьер, не обращая внимания на жену.

– Да. А ты встречал Анри из Верхней Вольты?

– Да.

– Кажется, ты понимаешь столько же, сколько компьютеры.

– Это было бы только логично.

– А я ничего не понимаю, – сказала Розали. Пьер поглядел на нее не без жалости.

– Учитывая, что американцы сознают, насколько они несведущи во всем, что касается образа мышления и обычаев Африки, с какой целью крупная американская корпорация может прощупывать бывших колониальных чиновников в Лондоне?

Не успела еще Розали признать, что этот вопрос нисколько ее не просветил, как вмешалась Жаннин:

– Ну разве не чудесно это было бы? Надо признать, сами американцы немногим лучше варваров.

– Но страна на побережье Бенинского залива, которая не была облагорожена французской культурой…

– Часть ее заселена берберами, а они при всех своих недостатках родственники народам Марокко и Алжира.

Тут со внезапной решимостью хозяйки дома вмешалась Розали:

– Не соблаговолит ли мне кто-нибудь сказать, о чем вы тут говорите?

Брат с сестрой переглянулись. Бровь Жаннин поползла вверх, словно бы говоря: «Чего ожидать от такой жены, как она?» Заметив эту гримаску, Розали покраснела, надеясь, что из лояльности Пьер на него не откликнется.

Он же его только скопировал.

– Я говорю о возвращении в Африку, – сказала Жаннин. – Почему бы и нет? Меня тошнит от Франции и от французов, которые уже больше не французы, а какие-то кошмарные усредненные дворняжки-помеси Единой Европы.

– А почему ты так уверена, что у тебя будет шанс поехать? – парировал Пьер.

– Рауль говорит, они намереваются набирать советников с опытом работы в Африке. Не так уж много на свете людей, удовлетворяющих их требованиям. В конце концов, cheri, мы с тобой не вчера на свет родились!

– А вот я ни в какую Африку не поеду, – сказала, мятежно вздернув подбородок, Розали. – Пей кофе, Жаннин, а то остынет.

Она подалась вперед, чтобы подвинуть медную чашечку своей невестке. Над ее склоненной спиной взгляды брата и сестры встретились, и каждый в глазах другого увидел вторую половинку мечты, которая была разбита давным-давно, точно монета, которую разделили влюбленные в преддверии долгой разлуки.

КОНТЕКСТ (16)

МИСТЕР И МИССИС ПОВСЮДУ: КАЛИПСО

Как добрый Господь Бог в Поле, полном костей[50]

«АССТ» оживила пару семейных людей.

Они не живы, но они не мертвы —

Они воо-бра-же-ны, но всегда впереди.

Удивительное событие наблюдаете вы —

С приставкой в телеке они выглядят, как вы!

Уставились в телеки в неком трансе

Люди в Мексике, люди во Франции.

Они не гонятся за Джонсами, но мечты у них те же

Мистер и миссис Повсюду, они на манеже!

Herr und Frau Uberall или les Partout[51]

С приставкой в телеке они выглядят, как вы!

В парках и в сапогах от «Солярной»

Увидите вы их в экспедиции полярной.

Они загорают на пляже на Мартинике,

Мажутся лосьоном из Гвиневерова «Бутика».

Будь красный, белый, черный или синий вы,

С приставкой в телеке они выглядят, как вы!

Когда парочка Повсюду отпускает шутку,

Весь мир смеется их прибауткам.

Когда парочка Повсюду встает в красивую позу,

Все секут: мода, надо нюхать мимозу,

Правду режу, не сносить головы:

Из приставки в телеке это говорите вы!

Спутниковая служба англоязычных передач

Не ставит себе пустячных задач.

Они лучше вас знают, что вам по нраву —

У миллионов всех на уме одна и та же халява.

Сказал один – тысячи сказали,

С приставкой в телеке вы себя узнали!!

«Что вы думаете о Ятаканге?»

«То же, что телесемья».

«Тогда что вы думаете о Бенинии?»

«Мне скажут Повсюду, пока не знаю когда».

Не важно, из какой я страны и как меня зовут,

С приставкой в телеке мы думаем как они!

С приставкой в телеке они выглядят как мы!

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (17)

ШКАЛЫ ВРЕМЕНИ

– Какое же время реально? Его или наше?

Норман не собрался произносить этот вопрос вслух. Он вырвался при виде огромной кипы распечаток Салманассара, которую прошлым вечером доставили в его кабинет, и от мысли о том, откуда их столько берется. Ни одно мыслимое печатающее устройство – даже светопищущие, у которых вообще не было движущихся частей, кроме тонкого лучика миниатюрного лазера, выводившего слова на фоточувствительной бумаге, – не могло поспеть за наносекундным мыслительным процессом Салманассара; предложенная ему проблема решалась или, во всяком случае, подвергалась всестороннему анализу за каких-то несколько секунд, а затем сбрасывалась в банк временного хранения, а он переходил к следующей поставленной его хозяевами задаче, а вот перевод предыдущей на понятный язык занимало в пятьдесят, а то и в сто раз больше времени.

Элайху поглядел на него такими же красными от недосыпания, как у его собеседника, глазами: сон – недопустимая роскошь для того, кто желает поспеть за современными методами обработки информации.

– Чье? – спросил он.

Норман кисло усмехнулся, пропуская старшего товарища вперед себя в кабинет и закрывая за ним дверь.

– Извините. Думая о Салманассаре, я снова назвал его «он».

Элайху кивнул.

– Как Чад и говорил, он в «ДжТ» становится членом семьи… Кстати, как поживает Чад? Я думал, он будет больше интересоваться этим проектом. В конце концов, когда мы познакомились у мисс Стил, он почти весь вечер допрашивал меня о Бенинии.

– Я сам едва его вижу, – ответил Норман, обходя компьютерный стол и толкая коленом вращающийся стул так, чтобы в него было удобно сесть. – Он живет в комнате Дона и, кажется, занят в основном пролистыванием Доновых книг, а у него их там тысячи три. Но помимо «привет» мы особо и не разговариваем.

– Понимаю, что ты имел в виду, говоря о реальном времени, – сказал вдруг Элайху.

Норман недоуменно моргнул.

– Вот это! – подчеркнул Элайху, постучав пальцем по одной из трехметровых стоп распечаток, до которых у них пока не дошли руки. – Мы с тобой оба хотим поговорить о бенинском проекте. Но не можем. Что бы мы ни сказали без ссылки на компьютер, устаревает еще до того, как было произнесено, верно? Информация, необходимая для того, что бы сформулировать и поправить наши суждения, существует, и мы знаем, что она существует, поэтому отказываемся от обмена мнениями, пока ее не получим, а поскольку Салманассар работает в тысячу раз быстрее нас, мы никогда за ним не поспеваем, поэтому никогда и поговорить не можем.

Норман замялся.

– Кстати об информации, исправляющей и образующей наше суждение… – наконец сказал он.

– Да?

– Как по-вашему, вы не могли бы добыть для меня кое-какие данные от Государства?

– Смотря какие. – Элайху сел в кресло против него. – Я могу получить все, что непосредственно касается сферы моих интересов, но даже посол не обладает бесконечными полномочиями.

– Все дело в Доне, – сказал Норман. Его губы скривились в иронической улыбке. – На эту мысль меня навели ваши слова о неспособности к общению. Понимаете, я много лет прожил бок о бок с этим чуваком, но по-настоящему с ним так и не подружился. А теперь он ушел из моей жизни, и мне его не хватает. Я словно испытываю какую-то вину. Хотелось бы знать, возможно ли с ним как-то связаться.

– Наверное, можно навести справки, – согласился Элайху. – Кстати, а что с ним случилось?

– Я думал, вы знаете. А! Если нет, то мне, наверное, не стоило… Но, впрочем, какого черта. Если нельзя доверять американскому послу, то кому можно?

– Государство никому не доверяет. В буквальном смысле. – Элайху пожал плечами. – Кроме компьютеров.

– А я доверяю, – сказал Норман. Опустив взгляд на руки, он рассеянно сцепил пальцы. – Из принципа начал это делать всего несколько дней назад. Дон уехал в Ятаканг по какому-то государственному делу.

Элайху ненадолго задумался.

– Вот оно. А я-то все пытался понять, куда он вписывается. Ты хочешь сказать, он один из законсервированных оперативников, которых Государство для страховки держит под рукой на случай маловероятного хода событий?

– Да, наверное, так.

– А единственное, что в последнее время прогремело на Ятаканге, та фантастическая программа, о которой они так трубят. Его поездка как-то с ней связана?

– Надо думать. Во всяком случае, у Дональда ученая степень по биологии, а свою диссертацию он писал на тему выживания архитипических генов в живых ископаемых вроде латимерий, мечехвостов и гинкго.

– Похоже, Государство желает заполучить себе методы, о которых заявили ятакангцы.

– И я об этом подумал, – сказал Норман. – Интересно, правда ли они нам нужны?

– То есть?

– Трудно объяснить… Слушайте, с тех пор, как вернулись из Бенинии, вы теленовости смотрели?

– Время от времени. Но с тех пор, как передали заявление Ятаканга, я был слишком занят и только изредка слушал вполуха сводки.

– И я тоже, но… ну… я, наверное, больше знаком с тем, как сегодня раскручивают модные тенденции, поэтому могу экстраполировать из пары-тройки программ, на какие у меня хватило времени.

Взгляд Нормана скользнул над головой Элайху в дальний угол комнаты.

– «АнглоСлуСпуТра» транслирует на всю Америку, так?

– Я бы сказал, на весь континент. Сегодня англоговорящие люди есть в любой стране мира, кроме, разве что, Китая.

– Поэтому вы сталкивались с мистером и миссис Повсюду?

– Ну да, конечно, это та пара, которая всегда появляется в заставках станции и делает всякие экзотичные и романтические вещи.

– У вас когда-нибудь была персонифицированная приставка, где на конструкт Повсюду наложена ваша собственная личность?

– Господи боже, нет! Она же стоит… сколько? Тысяч пять долларов, да?

– Приблизительно. У меня тоже такой нет: основной взнос идет за обслуживание пары, а я холостяк, поэтому к чему трудиться? На моей приставке просто стандартный конструкт коричневоносового. – Он помедлил. – И… чтобы быть до конца откровенным… скандинавка для терки в паре. Но я много раз смотрел телевизор у знакомых, которые подписаны на весь пакет услуг, и должен вам сказать, впечатление жутковатое. Трудно описать, просто уникальное ощущение, когда видишь собственные лицо и слышишь собственный голос, наложенные на базовый сигнал. На тебе одежда, которой ты никогда не имел, ты делаешь вещи, которых никогда не делал, в местах, где никогда не был, и это воспринимается как реальная жизнь, потому что сегодня телевидение и есть реальный мир. Понимаете? Мы отдаем себе отчет в масштабах планеты, поэтому никак не приемлем, что наши собственные ограниченные горизонты и составляют реальность. То, что поступает к нам через телевидение, для нас намного реальнее.

– Это я могу понять. – Элайху кивнул. – И, разумеется, видел этих Повсюду на чужих приставках. Я также согласен с твоими словами о том, что мы считаем реальным. Но я думал, мы говорим о заявлении Ятаканга.

– Мы о нем и говорим, – возразил Норман. – У вас есть приставка домоизображения?

– Нет, по всей видимости, нет. Она делает то же самое, только с вашим домом: когда они… дайте подумать… Вот оно! Когда они пускают разделенный экран вроде заставки СКАНАЛИЗАТОРА, в одном поле – всегда кадры, которые они называют домоизображением, и показывают там всегда мистера и миссис Повсюду, которые сидят в вашем доме и у которых ваши лица и которые смотрят ту же программу, какую собираетесь смотреть вы. Видели такую?

– Такой услуги в Африке, пожалуй, пока нет, – сказал Элайху. – Но подобные вставки я видел и там: в них всегда показан идеальный дом, забитый всякими новомодными устройствами.

– Вот это самое было и у нас, – сказал Норман. – Только сегодня практически каждый американский дом полон новомодными устройствами. Знаете какое определение Чад дал новым бедным? Это те люди, которые настолько задержали выплаты по кредитам за модель будущего года, что не могут внести начальный взнос за модель года следующего?

Элайху хмыкнул, потом его лицо посерьезнело.

– Слишком близко к правде, чтобы быть смешным, – сказал он.

– Что да, то да, клянусь бородой Пророка! После вечеринки у Гвиневеры я выкроил время полистать пару книг Чада и… Ну, только-только познакомившись с ним, я было счел его самодовольным хвастуном, а почитав, понял, что он имеет право как угодно распускать хвост.

– Я хотел попросить государство пригласить его принять участие в этом проекте в качестве особого советника, но когда я заговорил об этом с Рафаэлем Корнингом, то услышал, что Государство его не одобряет.

– Чему удивляться? Он же насмеялся надо всем, что отстаивают власти.

– Сам он не уверен, так ли уж ему это удалось.

– Ну, реакция публики на его книги была довольно разнообразной. Возможно, общественное мнение он не изменил, но какому социологу-теоретику со времен Мао вообще удалось его затронуть? Сам факт, что его книги включены в программу колледжей, уже говорит о том, что его воззрения пустили корни.

– Да, но то же можно сказать о теориях Торо и… Не важно, мы уходим от темы. Ты как будто собирался сказать, что мы не хотим получить ятакангские генетические методы, а затем перешел на мистера и миссис Повсюду.

– Ага. Я настолько увлекся, что забыл о главном. Такое уже пару раз происходило у меня на глазах: в случае с евгеническим законодательством, например. Посмотрев какое-то время персонифицированный телевизор, особенно если в нем есть приставка домоизображения, люди начинают терять контакт с реальностью. Например, владельцу такой приставки полагается приблизительно раз в год закладывать в нее свежую видеопленку, на которую заснят он сам. Но я знаю людей, которые из года в год закладывают свежую копию старой записи, и делают так по четыре, а то и по пять лет кряду, чтобы по-прежнему видеть на экране себя молодых. Они оказываются признавать, что время идет. Они живут в растянутом настоящем. Понимаете, к чему я веду?

– Люди, не способные примириться с тем, что они стареют, не смирятся с тем, что кому-то повезло больше, чем им, когда речь пойдет о детях?

– Вот именно. Иными словами, наше собственное правительство – и правительства всех остальных стран – должно или как можно скорее выступить с заявлением, не уступающим ятакангскому, или доказать, что она пустая похвальба. Второй вариант со всей очевидностью устраивает Государство намного больше, поскольку применение тектогенетических усовершенствований к миллионам беременностей вызовет потрясающий социальный переворот – даже худший, чем последовал за образованием Департаментов евгенической обработки. Но срединного пути тут нет. Успех в Ятаканге, в плодах которого будет недоступность для представителей других стран, или даже доступность их ограниченной группе в рамках нашего общества и отказ представителям других групп населения, приведет к такой буре негодования… Мои рассуждения не слишком притянуты за уши?

– Едва ли. – Элайху попытался подавить заметную дрожь, и ему это не удалось. – Как я тебе говорил, телевизор я не смотрю, но поскольку живу в общежитии ООН, то из первых рук слышу мнения людей сотни разных национальностей, и поверь мне на слово, ни одна страна в мире, включая Китай, не вызывает к себе такой искренней ненависти, как Ятаканг.

– В том-то и загвоздка, – сказал Норман, подаваясь вперед, чтобы подчеркнуть свои слова. – С тех пор, как эфир захватили мистер и миссис Повсюду, не было ни одного нового кризиса. Эта парочка пришла в уже устоявшийся общественный уклад, в общество с его стародавними антипатиями и идеосинкразиями. А что они у меня на глазах сделали с общественным мнением… Десятки, сотни миллионов людей все больше отождествляют себя с этой вымышленной парой. Следующая президентская кампания будет зависеть не от убедительности политических платформ кандидатов, а от того, что думают Повсюду. Но сперва по людям ударит ятакангский вопрос, и ударит он их под дых. А когда тебя бьют ниже пояса, ты не думаешь, ты даешь сдачи. Достаточно мистеру и миссис Повсюду сказать, что это нечестно, и через неделю у вас будет готовая партия за войну против Ятаканга.

Возникло короткое молчание.

В лице Нормана читалось страдание. Вглядевшись в него, Элайху наконец сказал:

– Удивительно, как ты изменился всего за несколько дней с нашего знакомства.

– Что? Как изменился?

– То, что ты отпустил на покой дух своего предка, тебя неузнаваемо преобразило. Пару недель назад нетрудно было бы представить себе, как ты насмехаешься над бледнозадыми, веселишься, что ловко их посадили в лужу желтопузые. Теперь же тебя, похоже, больше всего волнует то, что людям не дадут возможности самим беспристрастно судить об этой идее, а погонят, как скот, принуждая к бездумной эмоциональной реакции.

– Вся моя жизнь была одной долгой эмоциональной реакцией, – сказал Норман, не глядя на старшего товарища. – Может, оставим эту тему и перейдем к насущным делам?

Он взял верхнюю скрепленную степлером стопку распечаток и перелистнул светло-зеленые страницы. Светло-зеленый цвет указывал, что Салманассар обработал содержащуюся на листах информацию как гипотетическую; когда заключение опиралось не на выкладки компьютерного анализа, а на реальные данные, их распечатывали на светло-розовой бумаге.

– Что говорится в резюме? – поинтересовался Элайху.

– Сработает, – пробормотал Норман. Отложив подборку, он проглядел первую страницу каждой следующей подшивки. – И это, и это, и это… «Учитывая допущения в программе, оценка положительная… »

– Приятно знать, что хоть что-то на нашей стороне, – едко заметил Элайху и, взяв ручку, начал сводить в аккуратную таблицу различные аспекты будущего бенинского предприятия, которые Салманассар расценил как выполнимые.

Потом просмотрел проекты рекламных объявления о наборе сотрудников из экс-колониальных кадров, ведь человеческий фактор всегда нужно учитывать. Люди решают все.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (10)

ЗЕЛЕН ВИНОГРАД

«Хирурги, врачи и медсестры уже сейчас стекаются со всех ста островов в Гонгилунг, чтобы принять участие в гигантском новом проекте, которым руководит профессор доктор Сугайгунтунг. Отдельные их отряды часами выстаивают на площади Свободы в надежде увидеть маршала Солукарта и выразить ему свою радость и благодарность за новую эру, которой он положил начало. Как разъяснил вождь в телеобращении к нации вчера вечером, проведение в жизнь этой замечательной и уникальной программы потребует времени, но предполагается, что работы начнутся уже в начале будущего года. Тем временем тысячи мужчин по всему Ятакангу подают заявления в больницы на проведение операций по вазектомии, заявляя, что не желают давать жизнь неполноценному потомству теперь, когда представился шанс оптимизировать население страны».

«Дели, Индия: толпа просителей, насчитывающая приблизительно сорок тысяч человек и возглавляемая членами «Лиги родителей инвалидов детства и детей с врожденными дефектами», шесть часов осаждала сегодня посольство Ятаканга, и для ее разгона полиции пришлось прибегнуть к слезоточивому и сонному газам».

«Председатель Юнь послал поздравления маршалу Солукарту и выразил надежду, что замечательное достижение в области медицины, о котором недавно объявил профессор Сугайгунтунг вскоре станет достоянием всех народов Азии. И хотя Китай, разумеется, совершил величайший прорыв в будущее в таких областях, как диетология, гигиена и генотипирование, которые уже превратили население страны в самую здоровую и одаренную этническую группу в мире, ближайший союзник ятакангского народа рад прославить и воспринять это поразительное азиатское достижение».

«Стокгольм, Швеция: улицы всех городов этой страны с самым старым и самым строгим евгеническим законодательством в мире прошлой ночью были запружены толпами безнадежно пьяных граждан, сетующих на свою бездетность. Семидесяти– и восьмидесятилетние старики и старухи бок о бок с недавно стерилизованными юношами и девушками опустошили – как следует из заявления государственной корпорации спиртных напитков – все имеющиеся запасы аквавита[52] в Стокгольме, Мальме и Гётеборге. В ходе последовавших затем беспорядков человеческих жертв не зафиксировано».

«Зашифровано кодом высшей степени секретности и передано через тайного связника: Джога-Джонг сообщает – с места – о крайне неблагоприятном – квчка фантастическом квчка – пропагандистском эффекте заявления».

«Лондон, Великобритания: ожидается, что во вторник министр здравоохранения выступит с заявлением в Палате общин».

«Йоханнесбург, Южная Африка: Натан Мдлеле, практикующий здесь самозваный «доктор», был арестован по обвинению в мошенничестве, последовавшем за распространением рекламных листовок, в которых он утверждал, что якобы сможет использовать метод Сугайгунтунга на беременных женщинах».

– Плевал я, что там говорят, факт остается фактом: Ларри глупее остальных бэбиков в его классе. Знаю, я обещал, что, когда мне повысят оклад, мы заведем второго, но зачем мне еще один тупица в семье! Особенно теперь, когда гениев можно заказать по каталогу!

«Порт-Моресби, Новая Гвинея: несколько сотен мужчин и женщин, лишенных по местному евгеническому законодательству права иметь потомство, сегодня на импровизированных плавучих средствах вышли в море, направляясь в Гонгилунг, где надеются подать просьбу о лечении по программе Сугайгунтунга. Говоря о захлестнувшей страну волне истерии, обозреватели вспоминают о распространении в прошлом веке культа карго».

«Афины, Греция: удачным политическим рекламным ходом агентов популярной телезвезды Гектора Яннакиса следует считать сегодняшнее заявление политика о его готовности собственными силами помочь оптимизировать население при условии, что терки, обращающиеся к его услугам, будут – кавычки открываются – сравнительно привлекательными – кавычки закрываются. Буря протестов против этой – кавычки открываются – дурного вкуса – кавычки закрываются – выходки была заглушена шумными откликами его сторонников».

– Сто тысяч баксов-шмаксов и никакой гарантии, что это сработает? Да, вы, наверно, с ума сошли! В Ятаканге это делает бесплатное государственное здравоохранение!

«Элис-Спрингс, Австралия: местные больницы захлестнул поток безутешных аборигенов, введенных в заблуждение проповедником-фанатиком Наполеоном Боггсом, который убедил их, будто, подав заявление, они могут получить белокожих младенцев, – с такой речью он выступил на недавнем фестивале корробори[53]. Некоторые бушмены прошли ради этой тщетной затеи многие сотни миль. В заявлении, распространенном сегодня утром, Боггс провозгласил, что прибег к такому ходу, дабы со всей ясностью показать, что в современной Австралии аборигены по-прежнему остаются ущемленным этническим меньшинством».

– Только посмотри на себя, олух безрукий! Какой смысл извиняться… Это был дорогой подарок, и когда я скажу тете Мэри, что ты его сломал в первый же день, она придет в ярость! И дернул меня черт завести семью до того, как я мог быть уверен, что мои вундеры будут способны сами за собой подтирать!

«Токио, Япония: невзирая на круглосуточную боевую готовность полиции, волна публичных самоубийств мужчин, которым вследствие генетических дефектов было отказано в праве завести ребенка, не спадает во всех крупных храмах синто в городе. В одном храме, закрытом для публики после пятого подобного инцидента, мужчина сумел забраться на крышу и броситься вниз с высоты шестидесяти футов».

«Портленд, штат Орегон: вооруженные термитными зарядами, напалмом и взрывчаткой партизаны сегодня среди бела дня атаковали городские офисы Департамента евгенической обработки. По прибытии полиции улюлюкающая толпа оказала содействие партизанам, запрудив дороги и блокировав продвижение патрульных машин».

– Ну, если верить экспертам, среди методов, которые станут применять в Ятаканге, будет, что называется, клонирование. Иными словами, извлекут ядро из какой-нибудь клетки твоего тела и поместят его в чужую яйцеклетку. Если они это провернут, то почему бы мне не завести ребенка от тебя? И зачем нам тогда хреновы мужики?

«Москва, Россия: студенты столичного университета, которым предстоит этим летом сдать выпускные экзамены и которым будет предложена стандартная альтернатива – стерилизация или транспортировка в один из Новых Сибирских Городов, – устроили дневную сидячую забастовку перед главной лабораторией биологических исследований страны в знак протеста против отставания России от столь сравнительно малоразвитой страны, как Ятакаганг, в такой ключевой области, как тектогенетика».

«Мюнхен, Германия: в ходе массовой демонстрации глава влиятельной «Бригады арийской чистоты» Герхард Шпек заявил, что, если бы не присоединение Германии к Единой Европе, его страна уже давно была бы заселена представителями чистой нордической расы – кавычки открываются – без примесей и варварского загрязнения – кавычки закрываются».

– Да, я ходила на аборт. Американцы считают, что такие, как у тебя, гены – это распоследняя дрянь и передача их незаконна. Я не собираюсь заводить другого ни с тобой, ни с кем-либо еще. Мой второй ребенок будет оптимизированный, как ятакангские дети.

«Вашингтон, округ Колумбия: на пресс-конференции сегодня утром президент заявил, что его советники рассматривают ятакангскую программу оптимизации населения как пропагандистский жест – кавычки открываются – похвальбу, об осуществлении которой даже такая богатая страна, как наша, не могла бы и мечтать в этом столетии – кавычки закрываются».

«Париж, Франция: занимающий должность председателя Совета Единой Европы доктор Владислав Кольецки, Польша, объявил, что утверждение Ятаканга не имеет под собой реальных оснований – кавычки открываются – программа, осуществить которую невозможно даже при наличие объединенных ресурсов всех наших стран – кавычки закрываются».

– Эта канцелярская крыса из евгенического комитета бюрократ хренов! Готов поспорить, у него самого генотип грязный, как портянка! И голову даю на отсечение, у него есть бэбики. С его-то должностью все можно устроить, правда?

«Каракас, Венесуэла: эффектным жестом отказавшись от предыдущей политики, представители «Агентства Оливы Алмейро», всемирно известного пуэрториканского агентства усыновления, объявили о поступлении в продажу чисто кастильских яйцеклеток испанского происхождения, которые будут высланы через Атлантику экспресс-доставкой в глубокой заморозке для последующей имплантации в – кавычки открываются – мать – кавычки закрываются. Это подтверждается авторитетными прогнозами, согласно которым поправка к пуэрториканскому законодательству должна нанести смертельный удар по деятельности младенцефермеров во всех Соединенных Штатах».

«Мадрид, Испания: Папа Эглантин разоблачил ятакангскую программу как еще одно кощунственное вмешательство в Божий промысел и пригрозил вечным проклятием и адскими муками любому католику в Ятаканге, который подчинится политике правительства. Чрезвычайный комитет партии роялистов, если его формирование будет утверждено завтра кортесами[54], введет смертный приговор за сдачу яйцеклеток на экспорт».

– Ты говоришь глупости, дорогая! Ну и пусть у нас нет Салманассара, у нас же лучшее компьютерное оборудование в мире. Как раз сегодня утром техники прогнали программу, и оказалось, что ятакангцы никак не смогут сдержать свое обещание. Вся эта история чистой воды блеф… Ты что, меня не слушаешь? Какой смысл тогда разговаривать?

«Каир, Египет: обращаясь к процессии паломников, направляющихся в хадж в Мекку, представитель правительства разоблачил ятакангскую программу оптимизации как – кавычки открываются – наглую ложь – кавычки закрываются».

«Гавана, Куба: на собрании в честь годовщины смерти Фиделя Кастро кубинский министр социального обеспечения и материнства обвинил ятакангское правительство в – кавычки открываются – преднамеренном введении в заблуждение неимущих слоев населения по всему миру – кавычки закрываются – и, освистанный аудиторией, покинул трибуну».

– Черт меня подери, Фрэнк, никогда не прощу этим кровососам! Мы застряли в каком-то богом забытом городке, а могли бы остаться дома с друзьями, и пусть даже нам не дали бы воспользоваться ядром из твоей клетки, то могли бы взять его из моей, и тогда у нас по крайней мере была бы дочь!

«Порт-Мей, Бениния: в передаче для населения в День Независимости, в ходе которой он объявил, что врачи сообщили ему, что дни его сочтены, бездетный президент Обоми объявил, что с ятакангской программой или без нее он не мог бы желать семьи лучшей, чем народ, которым он правил так долго».

Беркли, Калифорния: Бенни Ноукс сидит перед настроенным на СКАНАЛИЗАТОР теликом и все повторяет: «Ну и воображение у меня, мать твою! »

«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина».

Иезекииль, 18:2

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (16)

ВЕСТНИК ЕВАНГЕЛИЯ ВСЕОБЩЕЙ ЛЮБВИ

Где у нас тут леди, столь прискорбным образом потерявшая своего малыша? – спросил Генри Мясник у сестры родильного отделения. Едва не засыпающая под конец долгой смены сестра подняла глаза на возникшего перед ней веселого пухленького коротышку. Морщины усталости у ее губ сменились улыбкой.

– Привет, Генри, – сказала она. – Проходите. Уверена, пара сочувственных слов ей не помешает. Блондинка на третьей койке в правом ряду.

– Это первый за долгое время, правда? – спросил Генри.

– Силы небесные, ну конечно! Первый с тех пор, как я тут работаю, а тому уже почти одиннадцать лет. Его как раз исследуют патологоанатомы, чтобы выяснить, что случилось.

– А ведь, казалось, самый обычный случай? Рассеянно постукивая кончиком ухоженного ногтя по белому зубу, сестра откинулась на спинку стула.

– Пожалуй, да, – задумчиво ответила она. – То есть была проблема с резус-фактором, но раньше мы такие решали. Рутинное дело: полное переливание крови по всему телу перед рождением, а дальше все как по маслу.

– Проблема с резус-фактором? – переспросил Генри.

– Да… уж вы-то знаете. Во всяком случае, должны, вы ведь работаете в банке крови.

– Да уж, знать-то я знаю, – согласился Генри. На его оживленной физиономии серьезная мина выглядела несколько неуместной. – Но я думал, что родителям с несовместимыми резус-факторами больше не позволяют заводить детей.

– У нас в стране не позволяют. Но девушка работала где-то в Африке. Муж послал ее домой специально, чтобы она родила бэбика в настоящей больнице. А мы не можем отказаться принять роженицу только потому, что ребенок был зачат не по нашим законам.

– Конечно же, нет… Н-да, все это весьма печально. Я загляну в палату, посмотрю, нельзя ли немного развеселить нашу даму.

Все еще улыбаясь, сестра смотрела, как он выходит из кабинета: его стерильный белый пластиковый комбинезон влажно поблескивал в свете галогенных ламп и издавал шелест и шлепающие звуки, когда при каждом шаге терлись друг о друга штанины. Какой он добрый, что так печется о совершенно незнакомой женщине, подумала она. Но ничего другого от него и не ждут.

Все в больнице любили Генри Мясника.

Проведя несколько минут с матерью умершего ребенка, он дал ей парочку своих оптимистических брошюр, которые она обещала прочесть. Текст брошюр был разбит на главы с такими названиям, как «Возлюби ближнего своего» и «Через истину освободишься ты». Но времени у него было немного, потому что перерыв на ленч подошел к концу, и, обмениваясь по пути веселыми приветствиями со всеми встречными, он вернулся к себе, в лабораторию банка крови.

В его отсутствие пришла заявка на приготовление ста донорских пробирок для рутинной сдачи крови в соседнем квартале. Он сложил в соответствующую папку подборку имен, возрастов и групп крови из картотеки регистрации, отсчитал нужное количество ярлыков (плюс десять процентов на порчу) по числу доноров в каждой группе, прервался ненадолго, чтобы выдать две банки крови первой группы санитару из родильного отделения, а затем смешал и отмерил положенный объем физраствора в каждую пробирку, чтобы кровь не сворачивалась при хранении.

Наконец, тщательно проверив и убедившись, что никто за ним не наблюдает, он, лучезарно улыбаясь, вспрыснул, вводя иглу шприца через резиновую пробку, в каждую банку по сотой доле миллиграмма «трип-улета» в растворе.

Эта идея родилась у него давным-давно и с тех не отпускала. Он несколько раз уже с успехом провозгласил свой символ веры. Особенно ему удалась демонстрация в то воскресное утро, когда он сумел намазать перила кафедры в соборе «истиной или последствиями» и тем самым заставить епископа вместо экивоков и лживых уверток сказать ради разнообразия святую правду. Но лишь недавно он обнаружил гораздо более эффективное средство увидеть, как действует на людей его подлинная панацея, в которую он искренне верил.

Он и помыслить не мог о том, чтобы кого-то ненавидеть, – всю ненависть выжгло из него понемногу светлое тепло психоделиков. И все же находились такие (в том числе кое-кто в этой больнице), кто отрицал, что Вселенская Любовь способна принять химическую форму. Но почему – о безбрежный Космос! – нет? В конце концов, христианство уже не одну тысячу лет твердит, что Любовь способна овеществляться в вине и хлебе…

Конечно, ужасно жаль, что этот младенчик умер: бедняжка, наверное, получил сверхдозу, или, может, все дело в резус-факторе. Тень нашла на круглую улыбающуюся физиономию Мясника, но задержалась на ней лишь на мгновение. Сестра сказала, что это первый случай за все одиннадцать лет, какие она тут работает. Другого в ближайшем будущем не предвидится, а может, вообще никогда, раз уж людям запретили заводить потомство с дефектным резус-фактором.

Завершив работу, он тщательно сполоснул и высушил шприц – это он подсмотрел у докторов – и вернул его на место в футляр. Потом спрятал и закрыл на ключ склянку с «трип-улетом», из которой только что извлек нужное количество, и начал упаковывать пробирки для перевозки. За работой он насвистывал.

Кто бы ни насвистывал, зная, что на каждого пациента в этой больнице, которому потребуется переливание крови, с сегодняшнего дня снизойдет чудесное, раскрывающее разум просветление, каким способен одарить «трип-улет»?

Часа через полтора пришел молодой патологоанатом, доискивавшийся причин необъяснимой смерти младенца, и попросил банку крови первой группы, которую Генри ему выдал.

Генри был искренне удивлен, когда патологоанатом вернулся и дал ему в челюсть так сильно, что он спиной рухнул на штабель коробок с пробирками, от чего тот с грохотом обрушился.

Что до полицейского, который официально предъявил ему обвинение в убийстве, Генри вообще не мог поверить, что такие люди бывают в реальности.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (18)

СТЕНЫ ТРОИ

Враждебность, какую Дональд почувствовал, вернувшись к повседневной жизни, была не иллюзорной. Она исходила от других жаждущих улететь пассажиров, запрудивших аварийный экспресс-порт, который обслуживал теперь регион Эллейя. На самом деле это была военная база, с которой поспешно вывезли засекреченное оборудование и которую постоянно патрулировала вооруженная охрана. Согнанные сюда пассажиры, задержанные на много часов, опоздавшие на переговоры или на пересадку, мучимые голодом и жаждой – столовые военно-воздушных сил не могли справиться с наплывом посетителей, обычным для кафетериев гражданского аэропорта, – и в довершение всего прочего не знающие, смогут ли они улететь, поскольку экспрессы, маршрут которых изменили для захода на базу, обрушивали звуковые волны на населенные города, и поговаривали о том, что жители добиваются судебного запрета, – так вот эти пассажиры оглядывались по сторонам в поисках кого-нибудь, на ком выместить свое негодование. А Дональд, вооруженный пропусками, точно ножницы резавшими красные ленты, в которых запутались все остальные, представлял собой превосходную мишень.

До пинты китового дерьма ему их обиды.

У него слегка болела голова. Один чиновник на Плавучем лагере, через череду которых его пропустили, как прибор на конвейере, предупредил, что неделю-другую головные боли будут периодически возвращаться. Но боль была недостаточно сильной, чтобы испортить ему настроение.

Он испытывал гордость. Дональд Хоган предыдущих тридцати четырех лет перестал существовать, но невелика потеря. Он был пассивным получателем или скорее даже сосудом, куда валились груды все новой и новой внешней информации, но сам во внешних событиях не участвовал, был сдержанным, самодостаточным, настолько нейтральным, что даже Норман Хаус, с которым он жил в одной квартире, смог в приступе ярости назвать его бескровным, бесцветным зомби.

Впрочем, и на мнение Нормана ему теперь было наплевать. Он знал, какие у него есть латентные способности, и едва сдерживался, дожидаясь того момента, когда сможет выпустить их на волю.

У одного из складных столиков, ряды которых протянулись через весь зал транзита, усталый чиновник проверил его документы.

– В Ятаканг едете… гм? – сказал он. – Надо думать, не терпится себя оптимизировать!

– Я? Нет, я прекрасно функционирую во всех областях. А вот у вас такой вид, словно вы копите на билет.

На мгновение ему показалось, что чиновник его сейчас ударит. От усилий сдержаться его лицо побагровело. Он не смог больше промолвить ни слова, только молча шлепнул документы Дональда под камеры и штемпельные устройства, а потом махнул проходить.

– Не нужно было так говорить, – сказал чиновник за соседним столиком, когда Дональд прошел настолько близко, чтобы расслышать шепот.

– Что?

Второй чиновник поглядел вправо, удостоверяясь, что его коллега снова занят и не подслушивает.

– Не нужно было так говорить, – повторил он. – У них с женой несовместимые гены, и им пришлось только что выскрести своего первого малыша. Больная мозоль.

– Симптомы наследственной шизофрении. Дональд пожал плечами.

– На его месте, наверное, я бы вас ударил, – сказал чиновник.

– Если бы он меня ударил, ему пришлось бы раз и навсегда перестать бить людей, – с усмешкой ответил Дональд. Чудесно было знать, что это не пустая похвальба, а обещание. – Разве у вас работы нет? – добавил он, помолчав.

Чиновник нахмурился и повернулся к следующему пассажиру в очереди.

– Ятаканг? – переспросил стюард экспресса, элегантный малый с бесполыми локонами до плеч, с виду бисексуал. – Вы, должно быть, мистер Хоган… Думаю, вы единственный на этом рейсе… – Он сверился с листом в руке. – Да, верно. Вот номер вашего кресла, сэр, и приятного полета. Я перед взлетом подойду узнать, не нужно ли вам чего-нибудь. – Он протянул ему маленькую пласт массовую бирку.

Взяв ее, Дональд прошел вошел в унылый, похожий на гроб салон экспресса. Сев на свое место среди безымянных случайных попутчиков, он вспомнил приказ Делаганти наверстать упущенное и узнать новости за последние несколько дней. Когда стюард обходил корабль, одаривая всех столь превозносимым «личным обслуживанием» авиалинии, на вопрос, желает ли он что-нибудь, Дональд ответил утвердительно.

– Вы сказали, я единственный, кто летит на Ятаканг, да? Трепетание длинных ресниц и механическая улыбка.

– Разумеется, сэр.

– И как часто это случается?

– Откровенно говоря, сэр, насколько я понимаю, если бы не международное соглашение, по которому мы хотя бы Раз в день должны совершать посадку в Гонгилунге, остановок там вообще не было бы. Но иногда бывает что-то связанное с разрешением пересечь воздушное пространство… Если хотите, о деталях я могу справиться у капитана…

– Не трудитесь. В последнее время у вас других пассажиров в Ятаканг не было? Я думал, учитывая сенсационное событие…

– Вы говорите о таких репортерах, как вы, сэр? Боюсь, я никого особенного не заметил, – безразлично сказал стюард.

Дональд вздохнул. Профессиональная этика и уважение к частной жизни, конечно, очень хороши, но лишь когда ограничиваются немногими группами специалистов вроде врачей и священников. Сейчас же ее перенимали все кому не лень. Такое отношение выводило из себя.

– У меня есть полителевизор. Им можно пользоваться во время полета?

– Боюсь, нет, сэр. Но я мог бы вывести на экран вашего кресла канал сводки новостей.

– Тогда так и сделайте, будьте добры. И если на борту у вас есть последние газеты, я был бы весьма благодарен, если бы смог их пролистать.

– Я посмотрю, что вам можно найти, сэр. Это все?

Раскрасневшийся от беготни стюард вернулся как раз тогда, когда тягачи начали выводить экспресс по летному полю на трамплин пусковой площадки.

– Боюсь, я смог найти для вас только вчерашнюю и сегодняшнюю, – извинился он.

По правде говоря, Дональд даже на это не рассчитывал. Пробормотав «спасибо», он взял и развернул газеты. Вчерашняя уже начала распадаться – федеральный антимусорный закон запрещал печатать сиюминутные издания на перманентном материале для целей иных, кроме исторических. Держа ее как можно осторожнее, Дональд начал выискивать заметки с шапками о Ятаканге.

Нашел он только одну, и приписана она была одному из основных конкурентов «АССТ» – информационному агентству «Видео-Азия Рейтерс». В этом, разумеется, не было ничего удивительного: не способные конкурировать с теленовостями, газеты сегодня на девяносто процентов состояли из очерков и пустяков. И действительно, большинство печатных изданий, включая и лондонскую, и нью-йоркскую «Таймс», переключились со своей характерной подачей материала на телепозиции. До всего, что он узнал по прочтении, он мог бы догадаться и сам: народ Ятаканга желал верить заявлению своего правительства вне зависимости от того, пустая это похвальба или нет.

Стоило ему перевернуть станицу, как она распалась, засыпав его частичками желтеющей бумаги. Чертыхнувшись, он затолкал ее в мусоросборник своего кресла.

Тут загорелся сигнал предупреждения о взлете, и с чтением второй газеты пришлось ждать до выхода на фазу подъема по баллистической орбите.

В сегодняшней материалу на тему оптимизации была уделена целая полоса: в заметке информационного агентства из Гонгилунга сообщалось, что на отдаленных островах собираются добровольные фонды пожертвований, чтобы послать врачей и медсестер в столицу для обучения под руководством Сугайгунтунга, еще десяток других были посвящены откликам на программу оптимизации в различных странах. Их общий тон подразумевал, что общественное мнение противоречит вердикту экспертов. Когда Дональд дошел до освистания министра кубинского правительства на митинге в день памяти Кастро…

Дональд нахмурился. За новостями явно просматривалась серьезная подоплека, но голова у него заныла снова, и он никак не мог сосредоточиться. Дональд Модели I предоставил бы этой мысли вариться в подсознании, но Модели II не хватало терпения. Вместо того чтобы обсасывать проблему, он запихал газету в мусоросборник и включил обещанную стюардом сводку резюмированных новостей.

На миниатюрном экранчике, встроенном в спинку переднего кресла, он увидел серию коротких видеоклипов, аудио-комментарий к которым подавался через наушники. Он изучил их со всем вниманием, на какое сейчас был способен. Ему не повезло. Он подключился к циклу в тот момент, когда как раз начинались новости спорта, и потому пришлось прождать четыре минуты, прежде чем бюллетень вернулся к позывным станции и начался заново. А тогда он обнаружил, что смотрит программу, составленную редакцией той самой газеты, которую только что выбросил, и содержащую почти исключительно те же репортажи.

Он уже раздраженно потянулся выключить экран, но тут изображение пошло полосами, и появился значок, указывающий, что про причине возрастающего расстояния от Эллейя сейчас произойдет смена с местного канала на спутниковый. Понадеявшись, что авиалиния подписана на услуги какого-нибудь ведущего агентства, например, «АнглоСлуСпуТры», он задержал руку.

Верно. На экране почти сразу же сформировались знакомые фигуры мистера и миссис Повсюду. По всей видимости, это была особая передача для транзитных пассажиров: в монтаже использовались только задние планы, а фоном служила обстановка салона, идентичного тому, в котором летел он. Раньше ему никогда это не приходило в голову, но было только логично: продав огромное количество персонализованных телевизоров с приставкой домоизображения и обеспечив тем самым максимальную самоидентификацию зрителей со своими конструктами, корпорация не захочет напоминать пассажирам, действительно отправляющимся в какое-то экзотическое место, куда то и дело заглядывают мистер и миссис Повсюду, что на самом деле эта семейная чета – всего лишь модели.

Стюард настроил сигнал так, чтобы на экран выводилась европеоидная версия, и изображение поэтому показалось вдруг совершенно непривычным. Въехав в квартиру Нормана, он согласился взять его старый телевизор, который тот собирался выкинуть, купив новую модель, а потом так и не потрудился изменить афрамовский стандарт, на который он был настроен. Поэтому Дональд привык видеть мистера Повсюду как афрама, а его миссис – как одну из Нормановых типично нордических терок. Теперь же перед ним был «белый, мускулистый и зрелый» вариант того же человека, и это его покоробило.

Он рассердился на самого себя, что беспокоится из-за какой-то коммерческой фикции, более уместной в его прежней жизни. С сего момента Дональд Хоган будет делать новости, а не смотреть их.

И словно редакторы прочли его мысли, на экране возникло его собственное лицо.

Он сперва решил, что это иллюзия, как вдруг впечатление рассеял комментатор.

– Дональд Хоган, – сказал негромкий тенор у него в наушниках, – Знакомьтесь, новое пополнение в семье канала «В ГУЩЕ СОБЫТИЙ» «АнглоСлуСпуТры»!

«Откуда, черт побери, они вытащили эти записи?» Молодой Дональд Хоган идет по нью-йоркской улице – перемена кадра, – вот он поднимает глаза к далеким горам (это ведь летний отпуск в Солнечной долине пять лет назад!), а потом буднично спускается по трапу экспресса, на котором всего несколько дней назад прилетел из Нью-Йорка в Калифорнию.

– Специально подключенный по особому контракту с «АнглоСлуСпуТры» эксперт по генетике и наследственности с двадцатилетним стажем. Дональд Хоган для вас из Ятаканга!

Монтаж: панорамы улиц Гонгилунга, рыболовецкая проа[55], перекатываясь с волны на волну между островами, рычит дряхлой турбиной, толпа стекается на красивую площадь.

– Ятаканг приковал к себе внимание всей планеты! Запрограммируйте свой автокрик на имя Дональда Хогана, чьи сообщения из Гонгилунга появятся в наших сводках с завтрашнего дня!

Дональд был поражен. Из него, похоже, собираются сделать сенсацию, раз уж пожертвовали столько времени в своем ужатом до десяти минут новостном цикле! Уверенность в себе Модели II испарилась. На волне эйфории, последовавшей за недавним опустошением, он считал себя новым человеком, неизмеримо лучше приспособленным к тому, чтобы изменять окружающий мир. Но скрытый подтекст этой дорогой вставки занозой засел у него в голове. Если Государство, создавая ему легенду, готово зайти так далеко, значит, он только видимая верхушка айсберга, огромного проекта, на который работают, возможно, тысячи человек. Государство не дает добро могущественным корпорациям вроде «Англоязычной службы спутниковой трансляции» без веской на то причины.

Всплывали бессмысленные, лишенные контекста фразы, вспыхивали в его сознании и казались в его ситуации крайне важными, но бессвязными.

«Имя мне Легион».

«Боюсь я греков, пусть даже дары приносящих».

«Грехи отцов падут на детей их».

«Скажи, как можешь ты глядеть в семя времени? »

«Зло пред тобой сотворили, что ты непрестанно желаешь град Илион истребить».[56]

Силясь отыскать смысл в этих отрывках, он наконец пришел к тому, что, возможно, пыталось донести до него подсознание.

«В наши дни триумф – это не отыскать красивую любовницу. Это иметь презентабельных бэбиков. Прекрасная Елена – во чреве, и всякая мать мечтает родить ее. Теперь всем известно, где она. Она обитает в Ятаганге, и меня послали ее отыскать, привезти ее домой или сказать, что ее краса – ложь, а если потребуется превратить ее в ложь, плеснув в лицо кислотой. Одиссей хитроумный притаился во чреве коня, и троянцы открыли ворота и ввели коня внутрь, в то время как Лаокоона и его сыновей задушили змеи. Змея обвилась вокруг моего лба, и если она сдавит сильнее, у меня треснет череп».

Когда стюард в следующий раз прошел мимо, он сказал:

– Принесите мне что-нибудь от головной боли, пожалуйста.

Он знал, что просить следовало именно это лекарство, но все же ему казалось, ему нужно было попросить панацеи и от рези в желудке тоже, потому что все спуталось: мужи в животе деревянного коня ждали часа своего рождения, чтобы приступить к разрушению всего, и родовые боли, и Афина, родившаяся из головы Зевса, и Время, пожирающее своих сыновей, да и сам он был не только во чреве деревянного экспресса, но и действительно сбирался предать город в руки его врага, а врага – в руки города, единая скручивающаяся спиралью ветвь шиповника-боли, а на каждом шипе колючий образ, царапинами выталкивающий его в иные времена и иные места.

Впереди – стены. И приближается к ним глупый беспомощный Одиссей двадцать первого века, который одновременно, наверное, и Один, слепой на один глаз, чтобы его правая рука не ведала, что творит левая. Одиссей, громовник, как может он молнией метить метко без параллакса? «Ни один человек в отдельности не видит не только всей картины, но даже достаточной ее части, чтобы по собственной инициативе выносить достойные суждения». «Салманассар, владыка бесконечного знания, проведи меня через долину смерти, и да не убоюсь я зла…»

Стюард принес белую капсулу, и Дональд проглотил ее с глотком воды.

Но головная боль была только симптомом, и ее можно было устранить.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (17)

УМНЕЕ ТЫСЯЧИ ЧЕЛОВЕК

Салманассар, хитрый хрен,

Ждал от жизни перемен.

Пойди скажи крутому компу,

Любовник (Мэри) ей не пара.

(Детская считалка, записанная в Сиракузах, Н. – Й. , ноябрь, 2009)

Вертихвостка Тереза

Попыталась однажды охмурить Салманассара.

Впервые фригидна

Не он, а она, отвердела —

И ученые не смогли ее разморозить.

(Графити из университетского Зала сопротивления, Окленд, Новая Зеландия; вариации известны. По всем англоговорящим странам.)

Уж конечно, они отправятся в ад,

Те, кто предался по жадности и похоти,

И Сатана ждет и тех,

Кто полагается на машины.

(Гимн, сочиненный для десятой международной демонстрации Семьи Божьих Дщерей.)

* * *

Вот бы мне, чувачки, отстраненность иметь крутую

Как

охлаждениеденохлаждениеденьденьохлаждение

как ты с Амелией

в жидком гелии

В ПРИСТУПЕ СВЕТСКОМ

КРУЖИМСЯ МЫ ХОРОВОДОМ ВЕНГЕРСКИМ

Комп

Супермозг

САЛУ И МАННУ АССА-РУ-УУ, ИЛИ БЫ ВЫ ОТСОВЕТОВАЛИ?

лучше не надо

(из «ГРАУНЧ»)

«Огорчительно, можно даже сказать, прискорбно видеть, до какой степени слепая вера в синтетические объекты, которые мы облагораживаем именем «компьютер», заменила доверие к молитве и руководствование Промыслом Божьим. Вам ни за что не сыскать человека, который признал бы, что животворящее присутствие Божие подменил для себя машиной, и тем не менее именно это произошло с основной массой населения нашей страны. Об обработанных данных, которые выплюнул в распечатке компьютер, говорят с приглушенным благоговением, тоном, который наши предки приберегали для Священного Писания, а теперь, когда «Дженерал Текникс» выступила с самонадеянным заявлением о своем новом механическом монстре, прозванном «Салманассар», уже недалек тот день, когда все откажутся от своего права мыслящих людей в пользу машины, которую их обманом прельстили уважать как более разумную, нежели они сами. Да, так будет, если нам не удастся с Божьей помощью изменить эту тенденцию».

(Из ранней проповеди злополучного епископа, чью деятельность саботировал Генри Мясник.)

«Ладно, Салманассар. Тогда ты скажи, что мне теперь Делать!»

(Расхожая фраза по всей Северной Америке.)

(САЛМАНАССАР: наикрутейшее устройство, спрятанное где-то в небоскребе «ДжТ». Говорят, однажды он сможет обрести подлинное сознание. А еще говорят, его интеллект равен интеллекту тысячи нас вместе взятых, что, впрочем, ни о чем не говорит, поскольку, если согнать тысячу нас вместе, увидите, каких глупостей мы наделаем.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

Никогда в истории человечества синтетический объект не воздействовал так стремительно на общественное сознание, как это сделал Салманассар, когда его рассекретили. Его превращение в «социальный символ» в стихах и прозе произошло всего за несколько дней, а через несколько месяцев он вошел в фольклор как присловье, ключевая фигура грязных шуток, последняя инстанция в споре и эквивалент механического мессии. Кое-что в этих шутках может быть понято только в общем контексте: в частности, анекдот про Терезу (которая появляется также в новозеландском лимерике), где рассказывается о том, как, обнаружив, что благодаря жидкому гелию она временно пребывает в состоянии полного прекращения жизнедеятельности (в просторечье в «полной заморозке»), послали за евреем-телепатом, а тот с недоуменным видом объяснил, что смог различить у нее в голове только одну мысль: «Мессия еще не пришел».

Более того, пока «ДжТ» не опубликовала программу распределения времени и ставки почасовой оплаты услуг, консультационные компьютерные фирмы в двадцати странах колебались на грани банкротства, поскольку их клиенты решили перебросить свои заказы на Салманассар.

В программах новостей мистер и миссис Повсюду посетили Салманассар сто тридцать сем раз, иными словами, ему было предоставлено времени больше, чем любому другому виду деятельности человека, за исключением свободного падения.

Закинувшись «трип-улетом», Бенни Ноукс тем фактом, что его воображение породило Салманассар, гордился больше, чем любым другим нафантазированным событием.

Реальные факты: он был микриогенным® устройством из семейства, коллективно обозначаемого как ПРЕТЁМЫ (ПРЕвышающие Теоретическую Ёмкость Мозга – само собой разумеется, человеческого), а если быть точным, к четвертому их поколению. Его предшественниками были экспериментальная модель Иеровоам, рассекреченный для коммерческого использования Ровоам[57], в котором оказалось столько багов, что работы про проекту прекратили, а детали использовали при сборке моделей следующего поколения.

Число технических проблем, которые требовались решить перед пробным запуском Салманассара, не поддается описанию: окончательная программа для схем, необходимых для четырнадцати часов непрерывной работы шести последовательно соединенных Ровоамов, пропускная способность, которая, согласно оценкам отдела по связям с общественностью, должна быть достаточной, чтобы спрогнозировать орбиты тел Солнечной системы на тысячу лет вперед и с точностью до двадцатого знака после запятой. При этом использование таких мощностей столь долгое время для решения одной-единственной задачи шестикратно увеличило синхронную погрешность, которая могла достигать тридцати процентов. Поэтому с вероятностью один к трем можно было утверждать, что, когда окончательную версию наконец построят и устройство запустят, катастрофический сбой неизбежен.

И действительно, кое-кто из первоначальной группы Разработчиков, по слухам, недавно высказал еретическое мнение, что в схемы действительно вкралась какая-то ошибка. По утверждению этой группы, к настоящему времени уже должно быть бесспорно установлено, что Салманассар наделен сознанием в человеческом понимании этого слова, обладает эго, личностными качествами и волей.

Другие, более оптимистичные, объявили, что свидетельства подобного сознания уже существуют, и в качестве доказательства предъявили ряд совершенно непредвиденных реакций машины, наблюдаемых при решении сложных задач.

Психологи, призванные разрешить спор, только головами покачали, отказались вынести свой вердикт, разделившись на два столь же противоположных лагеря. Одни говорили, что проблема не имеет решения, и ссылались на бородатую загадку: будучи помещены в комнату, разделенную на две половины непрозрачным стеклом, и слыша доносящийся из-за него голос, можно ли определить, принадлежит ли он человеку или ловко запрограммированному компьютеру? Их противники придерживались мнения, что, спеша создать механический разум, разработчики заложили в машину, так сказать, самореализующееся пророчество – по сути запрограммировали схемы так, чтобы, когда система обрабатывает информацию, создавалось впечатление сознательных действий.

Общество в целом осталось к полемике экспертов совершенно равнодушным. Для него Салманассар сделался легендой, мифом, фольклорным героем и знаменитостью. Учитывая все это, зачем ему быть еще и разумным?

Через несколько дней после того, как поспешно смонтировали и подключили устройства прямого вербального ввода информации (Салманассар был первым компьютером, У которого хватало резервных мощностей, чтобы оперировать нормальным разговорным английским вне зависимости от диапазона частот в голосе говорящего), один из техников спросил его: «Сал, а сам-то ты что об этом думаешь. сознательная сущность или нет?»

Вопрос потребовал столь долгого анализа – рекордных три четверти минуты, – что спросивший успел испугаться, не произошел ли сбой, но тут раздался ответ.

– По всей видимости, ты не в состоянии определить, является ли данный мной ответ на этот вопрос истинным или ложным. Если я отвечу утвердительно, то как будто нет никакого метода, посредством которого ты, полагаясь на реперные точки внешнего мира, можешь убедиться в верности данного высказывания.

После тревожного ожидания спрашивающий испытал такое облегчение, получив хотя бы столь разочаровывающий ответ, что легкомысленно сказал:

– Так кого же нам спросить, если ты сказать не можешь? Бога?

– Если вы можете с ним связаться, – сказал Салманассар, – то конечно.

История Терезы весьма поучительна: Терка становится всем прельстительна, Приобретя автономию, Когда ее ан-атом-ию Полупроводники меняют значительно.

(Процитировано во внутренней газете «Дженерал Текникс», январь 2010)

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (19)

SEMPER ALIQUID NOVI[58]

К немалому для себя смятению, Норман осознал, что склоняющая к безделью уютная ниша, какую он создал себе в корпорации, решительно не годилась для того, чтобы справляться с таким шквалом информации, какой обрушился на него теперь. Он вынуждал себя не останавливаться – несмотря на покрасневшие глаза, хрипоту и частые и острые приступы несварения желудка – и уговаривал себя, будто эти физические недомогания просто болезнь роста.

Чтобы Бенинский проект мог стать реальностью, следовало преодолеть три основные преграды. Во-первых, первоначальный романтический ореол ПРИМА поблек, и акционеры начинали избавляться от своих ценных бумаг. Разумеется, тем из сотрудников «ДжТ», кто был в курсе происходящего, это позволяло скупать их по сниженным ставкам, однако создавало неблагоприятный климат на рынке. Во-вторых, нужно было получить большинство в две трети на общем собрании акционеров. И, в-третьих, президент Обоми сделал решающий шаг, сообщив стране о своей болезни, а значит, время на исходе. Элайху утверждал, что, если он как давний личный друг поручится за предлагаемый план, президент его одобрит, но невозможно предсказать, как поведет себя его преемник.

Спешность вынуждала их загонять себя до предела, используя невероятную скорость Салманассара. Не удовлетворяясь тем, что за день создавали и уничтожали до полусотни гипотетических сценариев, они начали раздавать контракты экспертам со стороны и выкраивали время, чтобы напрямую обращаться к Салманассару по вопросам, не до конца проясненным в закладываемых программах.

Норману впервые пришлось работать с Салманассаром. В ночь перед тем, как он впервые заговорил с компьютером, ему приснилось, будто он сидит в тюремной камере, стены которой состоят из светло-зеленых «гипотетических» распечаток, которые ему так примелькались. А на следующую ночь после разговора ему приснилось, что Салманассар обращается к нему из его же телефона, его же телевизора, из самого воздуха.

Впрочем, возможностей смотреть сны представлялось немного. Ценой почти истощения он шел в ногу с требованиями, какие ему выставляли. По десятку раз в день его вызывала Старушка ДжТ, требуя информации, которую гораздо проще было бы получить, набрав номер энциклопедической справочной, но ему удавалось давать приемлемые ответы. На бесконечных конференциях люди спрашивали его мнения или совета, и он отвечал так же механически, словно сам был вычислительной машиной: без раздумья выстреливал статистическими данными, датами, излагал местные обычаи, фрагменты истории, даже не трудился замаскировать собственное мнение, которое его слушатели принимали на веру так же, как и все остальное.

Он начал чувствовать, что чуть больше нравится самому себе. Под глянцевой профессиональной маской, которую он надел, чтобы прорваться наверх в мире бледнозадых, все же был жив еще человек. А он-то уже почти боялся, что он полый, точно подсвеченная изнутри тыква на Хэллоуин.

Еще более, чем желание доказать самому себе, что он чего-то стоит, его подстегивали два других стимула.

Одним было восхищение Элайху Мастерсом, который различил в нем нового человека, когда маска еще плотно сидела на месте, и на эту догадку поставил исход своей успешной карьеры. Норман всегда бережно пестовал систему слухов корпорации: сейчас «по испорченному телефону» доложили, что в случае, если Бенинский проект сработает, Элайху почти с полной уверенностью может рассчитывать на назначение следующим представителем США в ООН, тем самым вернув себе влияние, которое утратил, когда вместо Дели выбрал Порт-Мей. Но если проект провалится, ему конец.

Второй причиной было простое замешательство. К концу первой недели напряженного планирования он, ни разу не ступив на ее землю, узнал о Бенинии больше, чем о любом месте, где когда-либо жил. Поначалу сведения, которые он впитывал как губка, просто накапливались в его голове грудой, в которой ему приходилось рыться, чтобы отыскать нужную информацию. Мало-помалу они становились все более организованными, образовывались взаимосвязи, и в конечном итоге сложились в один большой знак вопроса.

«Как, во имя Аллаха Милостливого, удалось Бенинии стать такой?»

Если бы не масса исторических документов, он заподозрил бы тут гигантскую аферу с пусканием пыли в глаза. «Всем известно» (вот к чему, по сути, это сводилось), что, когда на африканский континент пришли европейские колониальные державы, племена экваториальной и южной Африки пребывали на стадии варварства, о чем свидетельствовала тысяча задокументированных фактов – от кровопролитных набегов Чака Зулу до готовности ряда племен продавать арабским работорговцам собственных детей. «Всем известно», что с уходом европейцев все вернулось на круги своя, только еще более усугубленное горечью и негодованием на долгий период иностранного правления.

Но не в Бенинии. Как сказал Элайху, Зэдкиэль Обоми сотворил чудо, создав африканский эквивалент Швейцарии, упрямо балансируя на канате нейтральности над адом периодически вспыхивающего насилия.

Но как он этого добился? Вот где Норман упирался в глухую стену. Нейтральность Швейцарии основывалась на явных преимуществах: ключевое местоположение, границы, которые изо всех мнящих себя современными аттилами завоевателей имел наглость нарушить только Наполеон (даже нацисты сочли более выгодным оставить Швейцарию в покое), ревниво охраняемая репутация честности в коммерции, которая превратила крохотную страну в международный финансовый центр и средоточие высокоточных производств, так что даже нехватка минеральных ресурсов обернулась подлинным благословением.

А Бениния? Расположена между двух могущественных стран-соперниц, каждая из которых с радостью пожертвовала бы одну-две армии обременительной неквалифицированной рабочей силы, лишь бы заполучить прекрасный морской порт и речные маршруты через предгорья Модо; экономически нежизнеспособна и держится только за счет постоянной иностранной помощи; далеко не индустриализированная, отсталая до такой степени, что стала исключением даже в Африке.

От размышлений об этих аномалиях у Нормана разболелась голова, но он упрямо пробивался вперед, расширяя область запросов, пока исследовательский отдел не прислал ему гневный меморандум, желая знать, какое, черт побери, отношение имеют события первого года по мусульманскому летосчислению к экономическому проекту двадцать первого века.

Норман смутно чувствовал, что, если бы он смог ответить на этот вопрос, его не ставила бы так в тупик эта захудалая страна.

Однако исследовательский отдел был совершенно прав: бессмысленно углубляться так далеко, ведь письменных свидетельств о том времени не существует. Да и археологических артефактов почти не осталось. С точки зрения Бенинии, раскапывать прошлое было непозволительной роскошью. Вздохнув, Норман снова стал перебирать уже известное.

«Счастлива та страна, у которой нет истории» – и долгое время местность, позднее названная Бенинией, вполне соответствовала этой поговорке. Ее первое появление на мировой арене пришлось на период расцвета работорговли, когда давление арабов на севере вынудило голайни – этническую подгруппу берберов, мусульман по вероисповеданию и хамитов по языковой группе – уйти на запад мимо Тимбукту к Бенинскому заливу. Там они наткнулись на анклав шинка, подпираемых мандиго с одной стороны, и йоруба – с другой.

Соседи давно привыкли обходить шинка стороной, утверждая, будто они могущественные колдуны, способные украсть сердце самого доблестного воина. Голайни подняли их на смех: как правоверные мусульмане они отметали идею колдовства, и, уж конечно, неагрессивные, гостеприимные шинка, у которых как будто не вызывала гнева даже мысль о рабстве, не представляли собой явной угрозы.

Намереваясь захватить территорию, а местных жителей разводить как скот и бесконечный источник рабов на продажу, голайни водворились как новые хозяева этих земель. Но словно по колдовству, о котором говорили соседние племена, их затея провалилась. Не прошло и двадцати лет, как перестали формироваться невольничьи караваны. Голайни понемногу растворились в местном населении и вели мирное сельское существование, пока к двадцатом веку от их этнической идентичности остались только диалект и такие физиогномические характеристики, как «северный нос» и ширина лба.

Суевериям – возможно – следует приписать последующее нежелание связываться с шинка торговцев, поставляющих товар капитанам европейских невольничьих судов. В свое оправдание они ссылались на характерные черты этого народа: дескать, из шинка получаются плохие рабы, дескать, они хворые, дескать, находятся под особой защитой шайтана. За исключением одной-двух экспедиций, возглавленных европейцами, шинка по большей части оставались в безопасности, и никто им не докучал вплоть до наступления эры колониальный эксплуатации.

Когда раздел территорий уже шел полным ходом, англичане вышвырнули испанцев, которые держали торговую факторию неподалеку от современного Порт-Мейя как придаток к более крупному поселению на расположенном неподалеку острове Фернандо По, и дали понять французам в соседнем Того, что Бениния отныне находится под сенью британского флага.

Так в общем и целом оно и оставалось, если не считать юридического оформления положения вещей, которое привело к ситуации аналогичной той, какая возникла в Нигерии, а именно образования «Колонии и протектората британской короны».

И Бениния погрузилась в безвестность – до 1971 года, когда министерство по делам колоний в Лондоне не начало искать способ, как избавиться от немногих последних, ах каких неудобных заморских подопечных. Кое-какие из них, как, скажем, мелкие острова Тихого океана, были практически безнадежными, и самое лучшее, что можно было придумать, это сбагрить их на шею кому-нибудь еще, австралийцам, например. Однако поначалу от Бенинии никаких осложнений не ожидали. В конце концов, Гамбия, которая территориально была приблизительно того же размера, уже несколько лет как «обрела независимость».

Проблемы возникли, когда англичане стали искать, кому бы передать управление.

В Бенинии было немало компетентных чиновников, но в силу того факта, что мусульманская партерналистская модель укладывалась в шовинистические предрассудки выпускников английских закрытых учебных заведений Девятнадцатого века, большинство их были набраны среди северного меньшинства, то есть голайни. В точности то же самое имело место в Нигерии. Там сразу по обретении страной независимости большинство взбунтовалось против наследия викторианских предрассудков. Министерству по делам колоний не хотелось повторять эту ошибку, пусть даже шинка казались странно аполитичными. Более того, сподобься они организовать настоящую политическую партию, которая агитировала бы за независимость, самой проблемы бы не возникло.

Поломав головы, лондонские бюрократы остановились на молодом бенинце, который, пусть и не имел большого числа приверженцев, зато хотя бы пользовался всеобщим уважением. Зэдкиэль Фредерик Обоми получил образование в Великобритании и Соединенных Штатах. Он происходил из респектабельной, сравнительно обеспеченной семьи. Вершиной его устремлений было стать диктором образовательной программы, и он подвизался мастером на все руки на единственной телестанции, вещающей на регион залива: читал лекции и сводки новостей, давал комментарии текущим событиям на языках шинка и голайни. Несколько лет назад его временно откомандировали освещать последнее совещание Организации Африканского единства, и делегаты и от Эфиопии, и от Южной Африки с похвалой отзывались о молодом журналисте, поэтому вопроса о том, будет ли он принят за пределами Бенинии, также не возникало.

Но внутри страны совсем другое дело, в основном потому, что ему самому и в голову не пришло бы становиться президентом. Однако со временем его удалось убедить, что нет никого другого, кто так же удовлетворял бы требованиям, и когда его кандидатуру выдвинули на плебисцит, избиратели и от шинка, и от голайни одобрили ее колоссальным большинством голосов, потопив другого кандидата, опиравшегося в основном на египетское финансирование.

Англичане с облегчением переименовали губернаторский особняк в президентский дворец и удалились восвояси.

Вначале новый президент по неопытности как будто наломал дров. Его первый кабинет министров, набранный, исходя из пропорционального соотношения голайни и шинка (с незначительным перевесом в сторону первых из-за европейского образования и административных навыков), не довел до конца ни одного начинания. Однако понемногу Обоми заменил натасканных англичанами министров на людей, которых подобрал сам, причем некоторые ради возвращения домой добровольно решили отказаться от занимаемых за границей престижных постов, как это произошло, скажем, с нынешним министром финансов Рамом Ибуса, который преподавал экономику в Акре.

К всеобщему удивлению президент хорошо справился даже с кризисом, с которым столкнулся под самый конец своего первого срока.

На территории примыкавших к Бенинии бывших английских и французских колоний проявилась общая особенность Африки конца двадцатого века: межплеменные распри вылились в беспорядки и иногда в неделю-другую настоящей гражданской войны. Имели место массовые миграции иноко и кпала. Благо Бениния была под боком и благо в ней беспорядков не было, беженцы обоих племен направились туда.

Выгнавшие их правительства нисколько не интересовались, что с ними стало. Только позднее, когда экономическая реальность вынудила несколько экс-колониальных стран объединиться в группы с общим европейским языком: Мали, Дагомею и Верхнюю Вольту – в Дагомалию, а Гану и Нигерию – в РЭНГ, – они заметили странный феномен.

Шинка были еще беднее иноко и кпала, и логично было бы предположить, что они возмутятся против дополнительного гнета, каким беженцы легли на и без того дефицитный бюджет страны. Но они не проявили никакой враждебности. Напротив, в Бенинии выросло поколение иммигрантов, которые казались совершенно довольными жизнью и невосприимчивыми к любым намекам, дескать, стоило бы настоять, чтобы их новые земли вошли в состав их исторических родин.

Словно бы относясь к Обоми с традиционным страхом, Какой приписывали его предкам-«колдунам», соседи-гиганты постоянно метались между благодушием и агрессией. К последней обычно прибегали, когда какие-нибудь внутренние неурядицы требовали внешнего врага; первое проявляли реже, и оно всегда следовало за вторжением общего врага извне. Немецкий солдат удачи, чье провалившееся покушение на Обоми стоило последнему глаза, возможно, был нанят и оплачен Каиром. Последовавший затем взрыв враждебности среди голайни к идее панисламизма подвиг арабский мир вернуться к привычному поношению Израиля.

Но сейчас долговременному спокойствию в Бенинии, возможно, раз и навсегда придет конец. Если за отставкой Обоми последует конфликт преемственности, завистливые соседи не преминут нанести удар. Вмешательство «ДжТ» может предотвратить войну. Салманассар проанализировал различные гипотетические сценарии и выдал свое квазибожественное мнение.

И тем не менее Нормана не оставляли сомнения. В конце концов, Салманассар мог судить только на основании данных, которые в него заложили. Что, если Элайху позволил любви к Бенинии исказить свое мнение, стал глядеть на ситуацию через розовые очки, и это сказалось на расчетах компьютера?

Нелепо оптимистичным казалось само предложение всего за двадцать лет превратить нищую, пораженную голодом и эпидемиями бывшую колонию в плацдарм экономического процветания. Да ведь там не было ни университета, ни даже крупного технического училища – одна только школа экономики на частном финансировании в Порт-Мейе, сливки выпускников которой уже сняло правительство.

Ну разумеется, оно утверждает, что все мужское население страны приобрело минимальные навыки счета и письма и начатки английского, равно как и еще одного из языков своей страны. И нельзя сказать, что в Бенинии презирают образование: прогульщиков там было даже меньше, чем учителей. Жажда знания в каких-то случаях способна возместить дефицит в других областях.

«Способна…»

Вздохнув, Норман перестал себя мучить. Восклицательный знак, на который так походила на карте территория Бенинии, все больше искривлялся в воображаемый знак вопроса, но это происходило только у него в голове. Факты принадлежали реальному миру, и он остро сознавал, что систематически изолирует себя от реальности.

Примерно это он и сказал Чаду Муллигану при одной из все более редких случайных встреч вечером, когда он пробыл дома достаточно долго, чтобы урвать несколько минут на разговор. Как выяснилось, социологу не хватило духу осуществить свои намерения и удебоширить себя до смерти: привычка, не ослабленная тремя годами жизни в канаве, заставила его вернуться к исследованиям, теориям и подбору аргументов.

Первой его реакцией на замечание Нормана стала гримаса отвращения.

– Ты тут, чувак, имеешь дело с несговорчивостью внешнего мира! Что ж, сочувствую – у меня та же проблема. Никак не могу удержать в себе достаточно алкоголя, чтобы заспиртовать внутренности, как планировал. Меня выворачивает прежде, чем я вырубаюсь! И чем тебя так заедает Бениния, а?

– Не сама Бениния как таковая, – вздохнул Норман. – А тот факт, что как будто никто не замечает странной аномалии: целая страна сидит на политическом вулкане, а ее даже не опалило.

– Когда происходит извержение вулкана, кто, черт побери, даст себе труд задуматься о чуваках, которые заняты своими обычными делами? – хмыкнул Чад. – Почему бы тебе не перестать гадать, пока сам туда не поедешь и не увидишь своими глазами? Кстати, когда тебя отправляют?

– Как только утвердят проект. Мы с Элайху вместе представим его президенту Обоми. Через три-четыре дня, наверное. – Он помялся. – Знаешь что? – продолжал он. – Мне страшно, что я найду, когда на самом деле туда приеду.

– Почему?

– Потому что… – Плохо слушающимися пальцами Норман дернул себя за бороду. – Из-за Дональда.

– А он-то, мать его, тут при чем? Он же уехал в другую часть земного шарика.

– При том, что я много лет жил с ним в одной квартире и считал его совершенно нейтральным малым, который ведет довольно серенькую беззаботную жизнь. О таких и сказать-то особо нечего. А потом ни с того ни с сего он мне сказал, что из-за него начались уличные беспорядки, в которые меня затянуло… там, в Ист-Сайде. Я ведь тебе про это рассказывал, да?

– Мы говорили про это на вечеринке у Гвиневеры. И многие другие тоже. – Чад пожал плечами. – Разумеется, брать на себя ответственность за уличные беспорядки – это чистой воды самолюбование, но я вижу, к чему ты клонишь. Тебе, кажется, не дает покоя мысль, что и бенинцы могут оказаться такими же, как он, что и они, стоит им вырваться в большой мир, способны вызвать катастрофу.

– Нет, – сказал Норман. – Я все спрашиваю, может, это я – тот, кто по неведению способен вызвать катастрофу.

КОНТЕКСТ (17)

ПОНИМАЯ, ЧТО ПЕРЕГИБАЕТ ПАЛКУ

Да, меня зовут Чад Муллиган. Я не мертв, если об этом будет следующий твой дурацкий вопрос. И мне до пинты китового дерьма, чего ради ты мне звонишь. Да хоть с самого СКАНАЛИЗАТОРА. Если хочешь разговаривать, я буду говорить о том, что меня интересует, а не о том, чего ты от меня хочешь. Устраивает? Тогда включай диктофон. А не то положу трубку.

Ладно, поехали. Я расскажу о бедных. Знаете, где искать неимущего? Не надо, как последний дурак, выходить на улицу и подбирать бомжа в грязных тряпках. Еще несколько дней назад таким человеком, которого вы подобрали, мог быть и я. Вы могли подобрать меня, а я стою несколько миллионов баксов.

И не надо ехать в Индию, Боливию или Бенинию. Я это не тебе говорю, чувак, хотя ты и записываешь мои слова с телефона, а тем – кто бы они ни были, – кто их услышит, если у тебя хватит смелости пустить это на СКАНАЛИЗАТОР. Эй, вы там! Вы на грани банкротства, но и в ус не дуете. Не думаю, что эти мои слова вас убедят, но все же, так, на всякий случай, привожу доказательства.

Чувак, живущий так, как последние три года жил я – без дома и даже без чемодана, – как я и говорил, не обязательно беден. Но будучи свободным от мусора, который путается под ногами и мешает увидеть правду, он имеет возможность оглядеться по сторонам и качественно оценить ситуацию. И среди прочего замечает, что изменилось в этом нашем бравом новом веке.

Что вы даете попрошайке? Может, ничего. Но если все же ломаетесь, то даете как минимум пятерку. В конце концов, его ежемесячная лицензия обходится ему вдвое дороже. Поэтому он по-настоящему не беден. За последние пятьдесят лет расходы возросли приблизительно шестикратно, но пятьдесят лет назад вы скорее всего дали бы попрошайке четвертак или полпенни. В общем и целом по уровню доходов попрошайки продвинулись наверх.

А вы – нет.

К тому, что выросло в среднем шестикратно, относятся средний доход семьи, стоимость еды и одежды, стоимость пустяков, без которых вы вообще не кажетесь себе человеком – например, без голографического телевизора, – а также квартплата и затраты на жилье в целом, скажем, плата за отопление.

К тому, что выросло незначительно, относятся плата за проезд: иными словами, жетон в Нью-Йорке (о котором я упоминаю потому, что он теперь моя вторая родина) стоит всего восемьдесят центов вместо доллара двадцати или около того, сколько бы он стоил, если бы держался наравне со всем остальным, и – хотите удивляйтесь, хотите нет – налоги, которые финансируют все то, на что нам обычно начхать, например, бесплатную медицинскую помощь и образование. А они, кстати, в настоящее время не так уж плохи.

Но что сильно, очень сильно подорожало? Вода, например. Знаете ли вы, что сегодня платите за воду в одиннадцать раз больше, чем пятьдесят лет назад платили ваши деды, и что вам не удается использовать больше, чем использовали они, потому что большего ее количества просто нет?

И пространство для отдыха! Знаете ли вы, что наличие приличного размера свободного пространства в пределах получаса пешком на тридцать процентов повышает стоимость вашего недвижимого имущества, с которого взимаются налоги в пользу города?

А само здоровье! Я не говорю о больничном обслуживании, с ним сегодня все в порядке. Я говорю о естественном, нормальном повседневном здоровье – это когда у тела достаточно энергии и оно способно сопротивляться инфекциям.

Новых бедных вы, вероятно, и сами можете распознать. Вы, возможно, не понимаете как; возможно, вы даже недоумеваете, мол, как же вы их определяете, на них ведь приличная, чистая одежда и всевозможные привлекательные побрякушки, пусть не модели будущего года, но все же исправные и многочисленные. Но вы ведь можете их распознать, правда?

Ну так вот, вы опознаете по тому факту, что они не тратят – не могут тратить – денег на всевозможные пищевые добавки, которыми вы себя поддерживаете. Они едят искусственно выращенное на гормонах мясо массового производства. И вы тоже его едите, но в придачу глотаете еще капсулы с протеином и витамином В12. Они пьют непортящееся пастеризованное молоко. И вы тоже, но вы принимаете кальциферол. Они едят бройлерные яйца. И вы тоже, но вы приправляете их витамином А. И при всем этом вы, вероятно, принимаете еще таблетки «Просыпайся», стимуляторы, транки, рибофлавин, никотиновую и аскорбиновую кислоту – я покопался в аптечке приятеля, там все это есть.

И все равно вы проигрываете. Вы все больше и больше отстаете.

Только что я упомянул пятьдесят лет как точку отсчета. Давайте возьмем еще одну. Что у вас в квартире есть нового? Пятьдесят лет, с 1910-го по 1960-й, видели появление типичного западного дома и доброй дюжины незападных, телефона, радио, телевидения, автомобиля, пластмассы, стиральной машины, электроплиты, утюга, тостера и миксера, не говоря уже о морозильнике, стереопроигрывателе и магнитофоне.

Я побродил по квартире, в которой остановился на время и которая принадлежит высокооплачиваемому сотруднику одной из наших крупнейших корпораций. Я не могу найти ни одного предмета, который был бы столь же революционным, как те, которые я только что перечислил. Верно, телевизор голографический, но принцип голографии был открыт в 1930-х, сечете? Применить его к телевидению были готовы уже к 1983-му или 1984-му, но взялись за это лишь десять лет спустя. Почему?

Да потому что вам тогда это было не по карману!!!!!!!

То же самое с экраном, встроенным в ваш телефон. Служба видеофона существовала в России с 1960-х годов. Но до 1980-х вам она была не по карману. Иными словами, все, что вы считаете новым, уже тридцать лет как устарело.

Как по-вашему, почему к вам так щедры, когда берут у вас старую модель того ли иного прибора в счет стоимости более новой? Да потому что детали от нее тут же вставят в модели будущего года, а то, что нельзя будет встроить, продадут как драгоценный – повторяю – драгоценный утиль.

Крупнейшее отдельно взятое строительство этой страны в настоящее время обходится в сто миллионов баксов-шмаксов. Как по-вашему, что строят? Ответ неверный. Тюрьму.

Друзья, вам незачем ехать в Африку или Индию, чтобы отыскать людей, живущих за чертой бедности. Вы и есть эти люди. Наши ресурсы истощены настолько, что восстановление галлона воды, дабы ее мог кто-то выпить во второй раз, стоит в одиннадцать раз больше, чем в 1960-м. Без телевизора вы проживете, без телефона вы проживете. А без воды? Вот так-то! Мы не умираем с голоду, но если вам нужна такая диета, которая соответствовала бы вашим беспрецедентным росту и мускулатуре, вы платите не в шесть, а в девять или десять раз больше своего дедушки, и зависит это от того, в каком виде вы принимаете свои витамины и прочие пищевые добавки.

Сейчас я расскажу вам о паре-тройке мелочей, которых у вас нет, а потом заткнусь. Вы могли бы иметь у себя в квартире одомашненный компьютер эдак уровня Ровоама, который дал бы вам доступ к объему знаний, приблизительно равному фонду провинциальной библиотеки, а также возможность решать проблемы бюджета, ставить диагноз и подбирать лекарства в случае болезни и научиться готовить первоклассный обед по-французски. Вы могли бы иметь настоящую полиформную мебель, которая меняет не только свою форму, но и текстуру, как делает это каратан-да, – от пушистого меха до гладкости нержавеющей стали. Вы могли бы иметь систему уничтожения мусора, которая зарабатывает для вас деньги, восстанавливая составляющие элементы изо всего, что в нее попадает, и возвращая их как слитки металла и баррели органического сырья. Вы могли бы иметь индивидуальные блоки питания для каждого электрического прибора, какие у вас есть, которые за несколько месяцев сэкономили бы вам стоимость их покупки и защитили бы вас от аварий на линии электропередач из-за перегрузки зимой.

Да заткнись же, я почти закончил. Когда я говорю, что вы – вот вы, вы! – могли бы их иметь, я не имею в виду человечество в целом. Иными словами, если бы они были бы у вас, их не было бы у вашего соседа, или в масштабах города, если бы они имелись в вашем городка, их не было бы в соседнем. Технологии, способные произвести все вышеназванное, существуют, но именно потому что мы, черт побери, в масштабах всей планеты банкроты, ваш дом не содержит практически ничего, чего не узнал бы с первого взгляда и не смог бы использовать без подсказки ваш дедушка. Более того, он, вероятно, пожаловался бы на вонь не убранного с улиц мусора, а может быть, даже и на вонь от вас самих, потому что в его время вода была дешевле и душ или ванну он мог принимать столько раз, сколько заблагорассудится.

Ладно, чувак, я прекрасно знаю, что ты пытался меня прервать и объяснить, что никак не сможешь запустить все это на СКАНАЛИЗАТОР. Но почему бы не показать хотя бы разок, как мистер и миссис Повсюду спят под мостом в Калькутте?

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (20)

ТЕНЬ ДЕДУШКИ ЛОА

Эластичные, но плотно прилегающие ремни, которые пассажирам расстегивать запрещалось на протяжении всего полета, поскольку на такой высоте чрезвычайные ситуации возникали слишком неожиданно, сковывали Дональда, напоминая о смирительных рубашках и обитых войлоком палатах. Весь салон при аварии превращался именно в нее – в обитую войлоком палату. Однажды экспресс столкнулся с третьей ступенью ракеты, по пологой орбите вошедшей в атмосферу, но все шестьдесят семь пассажиров выжили.

«Это правильно. Это разумно. Нас нужно прятать в обитых войлоком камерах от нашего собственного сорвавшегося с цепи разума».

А еще пассажирский отсек был, разумеется, чревом, в котором переносили выводок в чужое место, которого они не могли видеть. Откуда пассажирам знать, что их не привезут вместо Гонгилунга в Акру и что они, моргая на яркое солнце, окажутся не среди низеньких желтых, а среди высоких черных незнакомцев.

Дональд даже на это надеялся.

Но когда консервную банку вскрыли – исключительно ради одного, – его, в точности как и обещали, выставили в экспресс-порту Гонгилунга. Под любопытными взглядами своих попутчиков он механически прошел через шлюз в крытый вагон, который по движущейся ленте доставит его, как багаж, в зал прилета. Скосив взгляд в окно, он был неприятно удивлен, сообразив, что смотрит на две вещи, каких никогда в жизни не видел.

Всего в пятидесяти ярдах сосал соску в заправочном отсеке китайский экспресс, его длинные бока были маркированы красной звездой и белым солнцем. А за ним, в пелене мелкого дождя, но не скрытый ею, высился первый вулкан, какой ему довелось увидеть.

«Ну надо же! Это, наверное, Дедушка Лоа!»

Известное прежде по картам обрело реальность. Гора высотой в девять тысяч футов нависла над проливом Шонгао, задумчиво дымилась, иногда шевелилась, как старик, видящий во сне свою юность, и сбрасывала пару валунов с дальнего склона. До 1941 года там тоже был пролив, который сейчас перекрывал узкий перешеек из лавы и пепла. В тот год Дедушка Лоа забрал жизни двух тысяч человек, в основном рыбаков, которых погубило цунами. Он, конечно, не попадал в категорию монстров вроде Кракатау, на счету которого было тридцать шесть тысяч жертв, но все же был могучим и опасным соседом.

По эту сторону на длинном узком острове Шонгао располагались столица Гонгилунг и еще несколько городов поменьше. За вулканом – меньший и более округлый остров Ангилам. Слева – или к востоку – цепь других островов пролегла длинной дугой, которая, если ее продолжить, привела бы к Изоле. Справа острова лежали реже и были разбросаны приблизительно по шестиугольнику. Среди ятакангских писателей расхожим приемом было сравнивать свою страну с ятаганом, навершие рукояти которого складывалось из самых западных островов. Здесь же, у рукояти, был Центр контроля.

Он так засмотрелся, что, когда движущаяся лента привезла его к назначенному шлюзу зала прибытия, выходя из крытой кабины, споткнулся. Растерянно пытаясь восстановить равновесие, он едва не толкнул девушку в традиционном саронге и остроносых туфельках без задников, которая поглядела на него с холодным презрением.

Пройдя ускоренный курс, он читал и писал на ятакангском, но почти не говорил и давно не упражнялся в воспроизведении трудно дифференцируемых азиатских звуков. Пытаясь сгладить первое дурное впечатление, он все равно произнес церемонное ятакангское извинение, но она проигнорировала его настолько, что он спросил себя, не напутал ли чего-нибудь.

Пробежав глазами присланный по радиофаксу список пассажиров экспресса, она почти без тени акцента сказала по-английски:

– Вы Дональд Хоган, верно? Он кивнул.

– Пройдите к пятому пункту. Ваш багаж доставят.

Он пробормотал «спасибо», и она хотя бы наклонила голову в ответ, но уделенное ему внимание тем и ограничилось, и девушка отвернулась приветствовать пассажиров, выходящих из соседнего шлюза. Покраснев от смущения, Дональд прошел через зал к ряду длинных стоек, какие встречаются в любом экспресс-порту мира. Стойки были разделены на пропускные пункты, на каждом окопались чиновник иммиграционной службы и таможенник, одетые в серовато-белые формы и черные шапочки.

Дональд кожей чувствовал обращенные на него взгляды. Он был здесь единственным европейцем. Почти все остальные были азиатского происхождения: местные, китайцы или бирманцы. У первого пункта стояли несколько сикхов, еще в зале мелькало с десяток арабов, среди которых затесался одинокий негр, похоже, из Африки. Но никаких уступок неазиатам не делали: единственные вывески, какие он мог заметить, были на ятакангском, на китайском, кириллицей или на индонезийском.

Подойдя к очереди к пятому пункту, он встал за семьей состоятельного китайца – они явно были экспатриантами, поскольку тут же принялись обсуждать его на ятакангском.

Их маленькая дочка, девочка лет пяти, вслух удивилась, какой он бледный и некрасивый.

Спрашивая себя, не поставить ли их на место – в отместку за его собственную растерянность пару минут назад, дав им понять, что знает, о чем они говорят, он попытался отвлечься перечислением того, чем это место отличается от экспресс-зала дома. Список оказался короче, чем он думал. Отделка в режущих глаз красных и зеленых тонах соответствовала влажному тропическому климату Гонгилунга, стоящего на уровне моря, но и в предгорьях, хрящами уходящими в глубь острова, было чуть прохладнее, но не намного суше. Рекламных щитов здесь было не меньше, чем дома, а вот коммерческая реклама почти отсутствовала, поскольку сферу услуг на девяносто процентов контролировало государство. Но среди остальных десяти было несколько политических, в том числе пара плакатов, прославляющих маршала Солукарта за его обещание оптимизировать население. Стены украшали постеры различных авиалиний: китайских, русских, арабских, японских, даже афганских и греческих. Были здесь вездесущие киоски с колоритными диковинами и сувенирами, и был виден, хотя и не слышен, тридцатитрехдюймовый экран голографического телевизора, включенного для пассажиров в зале вылета за затемненным стеклом.

Словно чтобы позлить его, очередь, куда его направили, двигалась медленнее соседних. Он уже предвидел, что станет завидовать людям вокруг, которые привыкли сидеть на полу и которым не показалось бы нелепым по-лягушачьи прыгать на корточках, когда очередь сдвинется.

Виной задержки, похоже, был стоящий перед китайской семьей японец, по всей видимости, коммивояжер из Японской Индонезии, поскольку его раскрытые сумки распирало от десятков образцов товара, который Дональд легко опознал, – электрошокеры, тазеры, газовые баллончики. Чиновник за стойкой останавливался на каждом образце, всякий раз заглядывая в объемистое руководство. Дональд добавил к списку различий еще одно: дома на каждом пропускном пункте лежала бы компьютерная распечатка с указанием таможенных тарифов.

Злясь на задержку, он заметил, что очередь к шестому пункту уменьшилась до одного человека, очень привлекательной индианки в микросари, которое оставляло открытым правое плечо и ноги до середины бедра, – насколько он слышал, индийское правительство поощряло эту моду, так как она сокращала расход ткани. Изящные ноги были обуты в золотые сандалии, длинные темные волосы уложены в высокую прическу, чтобы подчеркнуть патрицианский профиль, в левой ноздре – украшение в древнем стиле, забавный атавизм, учитывая, что в остальном внешность у нее была даже слишком современная.

Интересно, зашорены ли ятакангские чиновники настолько, чтобы, когда терка уйдет, отказаться перенести его сумки к соседнему пропускному пункту?

Судя по поведению китайской семьи, откровенное любопытство здесь не считалось дурным тоном. Дональд напряг слух. Поначалу он не мог разобрать слов, а потом сообразил, что таможенник коверкает свой язык, словно говорит с ребенком, а девушка все равно его не понимает.

Никто больше в его очередь пока не встал. Он обсудил с собой, не попросить ли китайскую семью придержать его место, а потом решил, что лучше не рисковать, обращаясь к ним по-ятакангски, и подошел к девушке.

– Вы, вероятно, говорите по-английски, – сказал он. Она повернулась к нему с очевидным облегчением, а чиновник за стойкой скривился.

– Да, говорю! – сказала она с заметной северо-запад ной напевностью, которую англичане окрестили бомбейским английским. – Но я ни слова не понимаю по-ятакангски!

– Потом она узнала его собственный акцент и уже готова была нахмуриться.

– Но… но разве вы не американец?

– Верно.

– Тогда…

– Я говорю на ятакангском. У нас его мало кто знает, но все же такие встречаются. Как по-вашему, в чем проблема?

Она пожала плечами, округлив глаза и подняв брови, от чего вздернулся красный значок касты на высоком лбу.

– Что вам надо? – резко спросил таможенник у Дональда.

Выискивая в долгосрочной памяти модуляции, соответствующие словам, которые он привык видеть, а не произносить, Дональд сказал:

– Дама вас не понимает. Я ей объясню, если вы мне скажете, в чем дело. Только помедленнее, пожалуйста.

Чиновники обменялись взглядами. Наконец цербер из иммиграционной службы сказал:

– Мы не впускаем в нашу страну проституток.

На мгновение Дональд был сбит с толку. Потом понял, что они имеют в виду, и едва не рассмеялся. Он повернулся к терке.

– Они считают вас проституткой, – сказал он и улыбнулся.

На ее лице мелькнули удивление, ужас и наконец такое же веселье.

– Но почему?

Дональд рискнул высказать догадку, к какой пришел сам.

– Вы случайно не вдова?

– Да… Но откуда вы?.. Ах да, конечно: перед отъездом я попросила знакомого написать это в моем паспорте по-ятакангски.

– Нет, я не подглядел это в вашем паспорте. Так получилось, что вы нарушили несколько местных обычаев. Прежде всего одежда, которая на вас.

Девушка смущенно опустила взгляд на смуглые ноги.

– Национальная ятакангская женская одежда – саронг, который похож на ваши старомодные сари за одним исключением: его собирают между ног наподобие турецких шаровар. Такие короткие, как у вас, юбки позволяют себе носить только обладающие большой властью женщины-менеджеры и… э-э… девушки веселого поведения. И, во-вторых, большинство ятакангских проституток официально называют себя вдовами: для женщины, потерявшей мужа, не считается позором искать других мужчин, чтобы прокормить себя.

– Силы небесные! – еще более округлив глаза, воскликнула девушка.

– И в довершении всего на письме слово, означающее «вдова», если писавший не будет очень аккуратен, вполне может превратиться в сленговый термин для обозначения «уличная девка». Посмотрим, нельзя ли это уладить.

Он повернулся к уже потерявшим терпение чиновникам и с максимальной цветистостью объяснил ситуацию. Их лица чуть-чуть расслабились, и после некоторых дебатов они предложили компромисс.

– Они говорят, – перевел Дональд, – что, если вы переоденетесь во что-нибудь, что больше подходит респектабельной женщине, они вас пропустят. Вы можете взять костюм из дорожной сумки и пойти в дамскую комнату вон там. – Он показал в конец зала. – Но они советуют как можно скорее приобрести ятакангскую одежду, иначе это может повлечь за собой более неприятные последствия.

– Могу себе представить, – подмигнула девушка. – Большое спасибо. А теперь надо посмотреть, не найдется ли чего-нибудь такое, что бы их не оскорбляло.

Она порылась в сумках. Дональд, видя, что у японского коммивояжера все еще проблемы, стоял и смотрел. Наконец она извлекла длинное зеленое с золотом сари и, расправив, показала ему.

– На самом деле это для приемов, но это все, что я с собой привезла. Подойдет?

Дональд получил подтверждение чиновников, что это приемлемо, и, снова поблагодарив его, девушка скрылась в дамской комнате.

А коммивояжер все еще спорил. Помедлив с минуту, Дональд спросил у чиновников, которые облокотились на стойку, переводя дух, нельзя ли ради исключения перенести его сумки с соседнего пропускного пункта?..

Они уступили нелюбезно. Их угрюмость Дональда озадачила. Он даже спросил себя, не подозревают ли они, будто он ввел их в заблуждение относительно профессии девушки, или, скажем, просто ждут взятки. Но он не решался предложить что-либо: режим Солукарты мог похвастаться одним достижением, а именно искоренением взяточничества среди государственных служащих. Лишь когда его сумки наконец принесли – к немалой досаде китайского семейства, – он вдруг догадался об истинной причине.

«Я ведь круглоглазый. Если бы я не говорил чуть-чуть на их языке, они бы преспокойно оставили меня ждать до Судного дня».

Он всмотрелся в лицо иммиграционного чиновника, пока тот пролистывал зеленый американский паспорт, и по опустившимся уголкам губ понял, что его догадка верна. Дональд с трудом сглотнул. Ощущение было для него новым, и потребуется некоторое усилие, чтобы к нему привыкнуть.

– Приступим! – сказал чиновник. – Вы, я вижу, репортер. Что привело вас на Ятаканг?

«Надо вести себя очень вежливо».

– Ваша программа генетической оптимизации, – ответил Дональд, – вызвала у нас огромный интерес.

– Это верно, – ухмыльнулся таможенник, отрываясь от досмотра имущества Дональда. – С тех пор, как о ней объявили, к нам сюда репортеры со всего мира приезжают.

– Кроме Америки, – возразил иммиграционный чиновник. – Если уж на то пошло, я слышал, что американцы и прочие, – он употребил слово для обозначения европейцев, которое приблизительно соответствовало афрамовскому выражению «бледнозадый», – отрицают правдивость этого заявления. – Он бросил на Дональда хмурый взгляд. – Вы сказали, она вызвала огромный интерес?

– Именно из-за нее меня сюда и послали.

– И, чтобы добраться сюда, вам потребовалась неделя? – скривил губы иммиграционный чиновник. Он снова очень внимательно прочел каждую страницу паспорта.

Тем временем его коллега перерыл содержимое сумок Дональда, не столько их обыскивая, сколько комкая вещи. Страдая от уязвленной гордости, Дональд стоял молча и ждал, когда досмотр им наскучит.

Наконец иммиграционный чиновник закрыл паспорт, шлепнув им по столу, и протянул другую руку. Он сказал что-то, чего Дональд не понял, и ему пришлось просить повторить.

– Покажите мне ваше доказательство безотцовства!

– У меня нет детей, – рискнул Дональд.

Подняв бровь, иммиграционный чиновник глянул на своего коллегу.

– Слушайте! – сказал он, словно обращаясь к идиоту. – Пока вы в Ятаканге, вам нельзя делать детей. Это помешает программе оптимизации. Покажите мне документ, который подтверждает, – на сей раз он употребил более простой оборот, чем вербальная скоропись первого требования, – что вы не в состоянии делать детей.

«Им нужно свидетельство о стерилизации. Вот что пропустил паршивец Делаганти! »

– Я не стерилен, – сказал он, прибегнув к выражению, обозначающему импотенцию и мужскую несостоятельность того, к кому применено, и пытаясь выглядеть оскорбленным.

Иммиграционный чиновник нажал на кнопку под стойкой и повернулся вместе с вращающимся креслом. В дальней стене открылась дверь, за которой возник мужчина в медицинском комбинезоне с аптечкой в руке, штемпельной коробочкой и толстым справочником. Увидев Дональда, он остановился как вкопанный.

– Вот этот? – переспросил он.

Получив в ответ утвердительный жест, он ушел за дверь, где, наверное, заменил свою аптечку на другую, похожую. Вернувшись, он поглядел на Дональда изучающе.

– Вы говорите по-английски? – вопросил он.

– И по-ятакангски тоже! – отрезал Дональд.

– Вы понимаете, что необходимо сделать?

– Нет.

По закону, все иностранцы, въезжающие нашу страну, должны быть стерильны. Мы не хотим, чтобы вы загрязняли наш генофонд. У вас нет свидетельства о стерильности?

– Нет.

«Что они собираются делать? Отослать меня назад?

Мужчина в комбинезоне полистал свой справочник и нашел таблицу дозировок. Проведя пальцем по столбцу до нужной графы, он со щелчком открыл аптечку.

– Это полагается жевать, потом проглотить, – сказал он, протягивая белую пилюлю.

– Что это?

– Это на сорок восемь часов стерилизует мужчину вашей расы и телосложения. В противном случае вам предоставят на выбор три варианта: вы дадите согласие на немедленную вазектомию, вы согласитесь подвергнуться радиационному облучению, достаточному, чтобы лишить дееспособности ваши половые железы, или вы можете ближайшим же рейсом покинуть страну. Это вам понятно?

Дональд медленно протянул руку за пилюлей, жалея, что не может вместо этого сломать шею наглому желтопузому.

– Дайте мне ваш паспорт, – продолжал мужчина в комбинезоне, переходя на ятакангский. Из штемпельной коробочки он извлек самоклеющийся ярлык, который налепил на переднюю обложку паспорта. – Вы это сможете прочесть, да? – сказал он, снова вернувшись на английский и показывая наклейку Дональду.

Там говорилось, что, если владелец паспорта в течение ближайших двадцати четырех часов не явится в больницу на обратимую операцию по стерилизации, его заключат в тюрьму сроком на один год и депортируют с конфискацией всего имущества.

Пилюля на вкус была сплошь пыль и пепел, но ему пришлось ее проглотить, а вместе с ней и почти неконтролируемую ярость при виде ликования, с которым узкоглазые недоноски наблюдали за унижением белого человека.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (18)

В ДНИ МОЕЙ МОЛОДОСТИ

Виктор Уотмог выждал, пока за его женой Мэри не закроется дверь ванной комнаты, потом еще немного, пока раздастся плеск воды, означавший, что она легла в ванну. Потом пошел к телефону и дрожащими пальцами набрал номер.

Ожидая соединения, он слушал тихий шорох ветра в листве деревьев возле дома. Его воображение превратило перестук веток по крыше в барабанный бой, под который, словно муравьи на марше, чужие дома вползали на гребень холма, на который выходили его окна. Они оккупировали дальний склон точно армия, окопавшаяся перед штурмом высоты, которую все равно невозможно защитить. Еще несколько лет, и элегантная вилла посреди холмистой равнины, куда он вынужденно удалился на покой, попадет в окружение. Он скупил, сколько смог, окрестной земли, ведь, когда на горизонте показались застройщики, никто из его соседей не упустил свой шанс получить баснословную прибыль и продать свои участки за ту сумму, какая ему по карману. Но кто теперь купит у него эту пустую землю, если не те самые застройщики, которых он так ненавидит?

Он мрачно нахмурился, представив себе, как по застроенному району слоняются ночами банды буйных подростков и бьют окна, как мальчишки лазят к нему через забор за яблоками, вытаптывают его любовно ухоженные клумбы и растаскивают блестящие, как драгоценности, голыши из сада камней, который он собирал по десятку различных стран.

Ему вспомнился чернокожий мальчик, который однажды забрел к ним в поместье – Виктору было тогда лет восемнадцать, – чтобы украсть яйца. Этот мальчишка больше не возвращался, да и вообще едва ноги унес. Но попробуй только отделать палкой какого-нибудь грязного сорванца в этой новой Великобритании, и уже через час у тебя на пороге будет стоять полицейский с письменным обвинением в нападении, отвечать на которое придется в суде.

Загорелся экран телефона, а в нем засветилось во всем обаянии юных двадцати лет лицо Карин. Внезапно его снова катапультировало в настоящее, и он забеспокоился, как выглядит на ее экране он сам. Пожалуй, не так уж плохо, заверил он себя: для шестидесяти лет он еще видный мужчина, тело сохранил жилистое и крепкое, а припорошившая виски и бороду седина только придает ему внушительности.

– О… привет, Вик, – без особого энтузиазма сказала Карин.

Неделю назад он совершил поразительное открытие, которое подорвало его прежнее стойкое отвращение к современной Великобритании. В лице – или, точнее, в теле – Карин он открыл, что перебросить мостик через разделяющую поколения пропасть все же возможно. Он познакомился с ней в тихой гостинице в Челтенхэме, в бар которой заскочил выпить после совещания со своими юристами, увлекся разговором с ней и без особой суеты был приглашен наверх в ее номер.

Разумеется, она была не местной. Она училась в Бристольском университете и, чтобы проверить какие-то древние записи по программе исторических исследований, на несколько дней приехала в этих края.

Она стала для него откровением: с одной стороны, ее интересовало все, что он мог рассказать о юности, которую провел отчасти в различных школах дома, отчасти в Нигерии, где его семья все цеплялась и цеплялась за свои дома и посты, пока наконец ксенофобия восьмидесятых не сделала их положение невыносимым, с другой стороны – она была прозаичной в том, что касалось секса, поэтому он даже не почувствовал себя неловко из-за собственной ослабевшей потенции. Он был женат уже трижды, но ни одна из его жен – и меньше всего Мэри – не давала ему столь неподдельного удовольствия.

Может, и правда было что-то, что оправдывало перемены в его мире.

Кашлянув, чтобы прочистить горло, он улыбнулся.

– Здравствуй, Карин! – с грубоватым добродушием сказал он. – Держишься молодцом?

– Ага, спасибо. Немного занята. Экзамены на носу, и вообще жизнь суматошная. Но в остальном все путем. А ты?

– Лучше, чем за многие годы. И надо ли говорить, что этим я обязан тебе? – Он постарался произнести эти слова так, чтобы они прозвучали лукаво и заговорщицки.

– Что-то – нет, кто-то! – шевельнулся на плохо сфокусированном фоне в задней части комнаты, где стоял видеотелефон Карен. Размытая человеческая фигура. Виктор ощутил спазм тревоги. Он-то думал, что ему нужно осторожничать из-за Мэри, но почему-то ему не приходило в голову, что скрываться придется и Карен.

– Ну… э… Я вот зачем тебе звоню. Я собираюсь приехать на днях в Бристоль. У меня там есть кое-какие дела. Я думал, что мог бы к тебе заскочить.

Голос – мужской голос – сказал что-то, но микрофон не уловил слов, и Карен бросила говорящему, мол, пусть на минутку застегнется. Виктор добросовестно добавил это выражение в словарик современных фраз, который решил составить, чтобы не казаться невыносимо древним. Теперь говорят «древний», а не «старомодный» или даже «отсталый»; вместо того, чтобы велеть заткнуться, теперь говорят «застегнись». С добродушной насмешкой приятеля называют теперь «кровосос» или «паршивец», потому что такие эпитеты, как «гад» и «педик», перестали быть бранными и перешли в разряд описательных. Когда ему было столько же лет, сколько сейчас Карин, нельзя было даже помыслить о том, чтобы отдавать предпочтение людям одного с тобой пола, но, рассказывая о каком-то своем знакомом, она произнесла это слово походя, как если бы говорила, что у него рыжие волосы, и это глубоко его огорчило.

С другой стороны, ей удалось создать впечатление, что «отпраздновать свой двадцать первый», возможно, не так уж и плохо: отбрасываешь все бессмысленные предрассудки прошлого века и радуешься миру, принимая его таким, как есть, со всеми его недостатками.

– Ну, боюсь, это будет не слишком удобно, – сказала Карен. – Я же сказала, экзамены на носу…

– Но тебе ведь вредно перетруждаться перед экзаменами, а? Вечером надо расслабиться, это только на пользу. – Виктор постарался произнести это как можно более вкрадчиво и убедительно.

– Да застегнись же, Брайан! – бросила она куда-то в сторону размытой фигуры. – Если вы с Томом не можете вести себя тихо, я вас вышвырну. Извини, Вик, – добавила она, снова поворачиваясь к камере. – Но… Нет, лучше не стоит. Но все равно спасибо.

Застывшее мгновение, полная тишина, которую нарушал только плеск воды: Мэри выбиралась из ванны.

Наконец Виктор, уже сознавая, что это выходит одновременно глупо и раздраженно, но не в силах с собой совладать, сказал:

– Но почему?!

– Послушай, Вик, мне правда очень, очень жаль. Мне не следовало этого делать, потому что потом я поняла, что ты все раздуешь до небес, а я не могу. И откровенно говоря, не хочу, но даже если бы и хотела, то все равно не смогла бы. Просто я случайно оказалась в Челтенхэме, где у меня никого знакомых нет, а ты подвернулся, когда мне было одиноко, и был очень-очень милым. И это был очень интересный вечер, мне понравилось слушать про старые времена, особенно то, что ты говорил про Африку, потому что, вернувшись, я смогла рассказать Тому кое-что, чего он не знал, а ведь он родом оттуда…

– Но если ты серьезно это говоришь, то почему бы тебе не?..

– Мне ужасно жаль, Вик, честное слово, жаль. Наверное, надо было сразу тебе сказать, но я не знала, как ты среагируешь, а мне не хотелось тебя расстраивать, потому что уйма людей и впрямь немного расстраиваются.

На лице у нее возникло несчастное выражение – он ни за что бы не поверил, что это притворство.

– Понимаешь, я как бы сговорена. Мы живем втроем: я, Брайан и Том, и у нас почти настоящая семья, и я просто не хожу налево, разве что… ну, сам понимаешь… случайность. Я ведь была далеко от дома, копалась в дурацких старых приходских записях. Ну что я тут могу сказать? Было бы очень мило, если бы ты заскочил поздороваться, когда будешь в Бристоле, но ни на что большее не надейся. Это ведь не слишком прямолинейно?

Прошлое мертвенной хваткой сжало мозг Виктора. Всмотревшись в фон за обеспокоенным лицом Карен, он различил две фигуры, после ее требований заткнуться застывшие как на фотографии. Как на размытой, старой фотографии, но общий смысл они передавали верно: двое мужчин, один бледный, другой темный, оба голые по пояс, на плечах у темного – размытая светлая полоса. Иными – недвусмысленными, мучительно болезненными – словами, два парня Карен сидят на чем-то низком, вероятно, на раскладном диване, и один обнимает другого.

И этот «другой» – она только что сама сказала – африканец.

На втором этаже открылась дверь ванной. Механически он выключил телефон и механически от него отошел. Ярость мешала ему сосредоточиться, не давала связно думать. В дверях появилась в купальном махровом халате Мэри и попросила набрать ей коктейль в робобаре.

Он раздраженно подчинился, сознавая, что ни в коем случае не должен дать воли гневу, и тем не менее никак не мог придать лицу веселое выражение. Мэри – что было неизбежно – спросила:

– Кому ты звонил?

– В Бристоль, – ответил Виктор, более или менее избегая лжи. – Я читал про строительство там жилых домов и подумал, может, стоит продать землю здесь и переехать куда-нибудь, где поменьше народу.

– И что они сказали?

– Безнадежно.

Мэри попробовала свой коктейль, нахмурилась. Она теперь часто хмурилась, и от этого на когда-то хорошенькое лицо легла сеть старческих морщин. Виктор отметил этот факт и отстраненно удивился, как один короткий звонок изменил реакцию, какую он вызвал бы у него всего час назад.

А потом, пьяный воспоминаниями о Карин, стал думать: «Найди я пару-тройку молоденьких, я мог бы уйти от нее, погулять вволю, пока у меня еще есть потребность… »

Для молодых современного мира подобные мысли в его возрасте показались бы нелепыми, но он так и не приспособился к современному миру. И теперь со смирением признал, что никогда не приспособится. «Отпраздновать свой двадцать первый» – привилегия, которую украло у него время.

– Какая гадость, – сказала Мэри. – Ты уверен, что правильно набрал комбинацию?

– Что? А, черт подери! Конечно, уверен! Из робобара уже несколько дней идет сплошная гадость, и до выходных никто не сможет прийти его починить.

– Вот и говори после этого о прогрессе! – Мэри помрачнела. – Наш старший бой в Лагосе скорее бы умер, чем так испортил коктейль.

Она все равно, пусть и морщась, допила остаток и отставила стакан.

– Пойду оденусь, – сказала она. – К скольким нас ждут Харрингэмы? К двенадцати или к половине первого?

– К двенадцати, – ответил Виктор. – Лучше поторопись.

Когда она ушла, он смешал коктейль и себе – вручную – и встал с ним у окна во всю стену, откуда были видны наползающие орды безликих домов. Мысли мелькали у него в голове точно череда проекционных слайдов, которые перемешали так, что они утратили связный порядок.

«На этом треклятом острове более ста миллионов человек, а черным позволяют приезжать и уезжать, когда вздумается.

Она выглядела такой милой девушкой, и вдруг, оказывается, она…

Чертов робобар стоил целое состояние, а работает кое-как. То и дело приходится посылать его к ремонтникам, а те неделями заставляют тебя ждать. Дома этим занимались слуги, и если один из них работал кое-как, всегда можно было нанять и выдрессировать другого.

Испорченные, одержимые сексом извращенцы, ничем не лучше черных свиней, в которых мы пытались вбить культуру и разум!

Но как сказать это Карен, как заставить ее понять? Как объяснить ей, как показать простор и подлинную праздность, с которыми мне пришлось распрощаться? Мэри понимает, она из того же теста. Если не что иное, у нас хотя бы обиды общие».

А это означает, тупо осознал он, что его мимолетной мечте оставить жену и, пока еще у него не вышли все силы, удариться на несколько лет в разгул никогда не суждено сбыться. Его брак с Мэри выдержал, прочие – с девушками, родившимися в Англии, – распались. И с ней тоже было так: она тоже была раньше замужем за человеком, который не понимал. Их семейным ссорам не нужно искать ни объяснений, ни извинений: она испытывала то же гнетущее разочарование, что и он.

Кое-кто, вернувшись домой после того, как их согнали с насиженных мест, отобрал хорошо оплачиваемые посты в Африке или Азии, приспособился, согласился на много худшие на родине и снова пробился наверх. Он пытался снова и снова, но это просто не для него: рано или поздно наступал кризис, он выходил из себя, затем следовала жалоба, собеседование у руководства, и… Бедным он не был, на жизнь им хватало. Но в этой жизни не было смысла и почти никаких занятий.

Он захотел повернуть время вспять и не смог.

Но хотя бы им с Мэри не разрешили завести детей – отведенный ему максимум в числе трех он использовал в своем втором браке, и двум сыновьям и дочери теперь за двадцать, а значит, они, возможно, чудом избежали полного воздействия гнили, которая развратила Карен.

А если нет…

Но лучше этого не знать. Если он не может получить от жизни того, чего единственно хочет – вернуться в колониальное общество, в котором его воспитали, – он предпочел бы, чтобы мир отвернулся от него и оставил хандрить без помех.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (21)

ПОСПЕШНОСТЬ

Вдоль стены громадного, размером с тронный зал офиса расположились: ДжТ Бакфаст с лицом как грозовая туча, скелетоподобный доктор Рафаэль Корнинг от Государства, Гамилькар Уотерфорд и Э. Проспер Рэнкин.

Перед ними сидят, придвинув стулья друг к другу – точь-в-точь подсудимые, которым отказали как предоставить адвоката, так и предъявить обвинение, – Норман Хаус и Рекс Фостер-Стерн.

– Просочилось, – сказала Старушка ДжТ, и трое на флангах кивнули разом, точно персонажи мультика.

«Виктория?»

Это имя пронеслось в голове Нормана как метеор, и хотя он затоптал его след – «черт, черт, это невозможно!», – оно все же оставило по себе выжженную полосу.

– Прошу прощения, ДжТ, – сказал он, – я не совсем понимаю. Я думал, что первой утечки следует ждать на волне скупки акций ПРИМА, а она началась только сегодня утром.

– Факт остается фактом, – не отступила Старушка ДжТ. – Верно, я говорю, Проспер?

Рэнкин нахмурился и, не спуская глаз с Нормана, снова кивнул.

Но явные и самого его удивившие победы последних нескольких дней подарили Норману пьянящее чувство веры в себя.

– Кто и до какой степени может быть посвящен в тайну? – спросил он.

– Единая Европа, – ответил, откусив название, словно жевал шоколадный батончик Уотерфорд. – Вся в целом, если судить по тому, что доносят наши информаторы.

– Соответственно, – сказала Старушка ДжТ, – нам придется пересмотреть все, касающееся этого проекта, который основывался на строжайшей секретности. Затраты, прогнозируемые сроки, дивиденды…

– Люди, – вмешался Рэнкин. – А это гораздо важнее, ДжТ. Нам придется перетрясти всех сотрудников корпорации и вывернуть им карманы.

– Что по-прежнему остается на вашей ответственности, Норман, – подтвердила ДжТ.

– Минутку-минутку, – отозвался Норман, понимая, что идет на отчаянный шаг. «Виктория? Подобные поиски будут не только тратой времени, из-за них и я попаду под микроскоп, ведь речь здесь идет не о миллионах – о миллиардах».

– Я согласен с Норманом, – неожиданно сказал Фостер-Стерн. – Мне не нравятся подобные заявления, когда нет подкрепляющих их доказательств, ДжТ. Вы сознаете, что ставите под сомнение лояльность всего моего подразделения? Это ведь мы обрабатывали гипотетические сценарии.

Нормана на мгновение ослепили бесконечные просторы зеленых распечаток Салманассара. Ужасала сама мысль о том, что придется пройти через все это с самого начала, переработать гипотетический план с учетом нарушения секретности.

А также, что ни говори, Виктория все-таки существовала в его жизни.

– ДжТ! – с нажимом сказал он. – Давайте начистоту, ладно? Думаю, сейчас вы сделали кое-что, чего никогда раньше в своей карьере не допускали. Вы не замечаете очевидного.

ДжТ покраснела и готова была взвиться. Норман годами восхищался ее талантом, а когда обнаружил, что она не знает, что один из ее собственных вице-президентов мусульманин и потому не пьет, это пробило брешь в стене неподдельного уважения, и он предположил, что она предпочитает мириться, а не активно поддерживать современную политику по привлечению коричневоносых к экономике и менеджменту.

Но все равно он сам удивился собственным словам: отчитывать основательницу «Дженерал Текникс» было явным отклонением от привычной всем модели поведения.

– Что же именно? – холодно отчеканила ДжТ.

– Я был слишком поглощен африканскими аспектами проекта, чтобы следить за тем, что делают другие подразделения, – сказал Норман, импровизируя на ходу. – Но если вдуматься, данные, которые мы закладывали в Салманассар, должен же был кто-то собирать. Э… да вот вам пример. Наши оценки рыночной себестоимости проекта включают такие аспекты, как транспортировка сырья, поднятого с ПРИМА. Эта информация уже была у нас в банке данных или нам пришлось ее искать?

ДжТ и Рэнкин обменялись взглядами. Немного помолчав, Рэнкин сказал:

– Ну, до недавнего времени африканский рынок не имел для нас особого значения.

– Иными словами, нам пришлось поручить кому-то навести справки, – отрезал Норман. – Еще один фактор: мы плохо представляем себе образ мышления африканцев, поэтому намереваемся рекрутировать бывших колониальных чиновников, которые помогут нам избежать глупых промахов. Салманассару предложили приблизительное число потенциальных рекрутов. Откуда взялись эти цифры?

– Мы получили их из нашего лондонского офиса, – проворчала ДжТ.

– А они их откуда взяли? Готов поспорить, заказали обзор, и кто-то на стороне заметил, что «Дженерал Текникс» интересуется чем-то, чего раньше никогда не учитывала. Добавьте еще один фактор: кто у нас есть на месте в Бенинии?

– Но… – начал Уотерфорд.

– Никого, – не дожидаясь его слов, сам ответил Норман. – У нас есть представители в Лагосе, Аккре, Бамако и других крупных городах западноафриканского региона, но Бениния – мелкая, богом забытая дыра, до которой нам никогда не было дела. Бамако находится на бывшей французской территории, Лагос и Аккра некогда принадлежали англичанам, а куда бывшие колонии отсылают на обработку свои коммерческие и правительственные сводки?

Уже само непонимание в лице ДжТ стало для Нормана великой наградой.

– Вижу, к чему вы клоните, – протянул доктор Корнинг. Это были первые слова, какие он произнес с начала совещания. – Экс-колониальные державы предоставляют своим бывшим протекторатам скидку на компьютерное время, которая для них настолько существенна, что они предпочитают опираться на центр в Фонтенбло, а не развивать собственную компьютерную базу.

– Спасибо, доктор, – победно сказал Норман. – Надо ли раскладывать по полочкам, ДжТ? Наша корпорация – все равно что государство в государстве. Как сказал мне Элайху, когда впервые заговорил о бенинском проекте, мы могли бы купить с потрохами десяток слаборазвитых стран. Любой наш шаг не может не привлечь внимания европейских конкурентов, и готов побиться об заклад, такие корпорации, как «Крупп», «АйСи» и «Ройял Датч Шелл», давно уже тайно скупили коды компьютеров Фонтенбло, что сводит на нет любые попытки сохранить секретность. Во всяком случае, Совет Единой Европы вполне правомерно заинтересован в том, чтобы крупные доходные проекты доставались не нашим, а их фирмам. Его представители могли передать информацию, которую собрали их разведслужбы, и сделали это вполне легально. Что до того, что о Бенинском проекте знает вся Единая Европа, то, думаю, вы недооценили положение. Готов поспорить, Совкомпекс уже проанализировал наш проект, и к сегодняшнему дню, по всей вероятности, данные заложили в Конфуций в Пекине!

Норман с удовольствием отметил, что Фостер-Стерн энергично кивает.

– Но если вы правы… – пораженно сказала ДжТ, – а я признаю, что так, черт бы все побрал, возможно, и есть! – пора отказываться от самой идеи!

– Я же сказал, что вы не замечаете очевидного, ДжТ! – воскликнул Норман. – У нас есть одно, чего нет и никогда не будет у Единой Европы, чего не может быть у русских и о чем китайцы не могут даже мечтать. У нас есть ПРИМА, он запущен и расположен над залежами сырья, достаточными, чтобы стать базой для Бенинского проекта. Где Единая Европа возьмет сырье в соответствующих объемах? Это же старейшая индустриализированная область в мире; их запасы угля и железа исчерпаны. В качестве возможного конкурента меня волнует только Австралия: этот континент – единственный регион добычи, который еще не был разработан полностью. Но Австралия известна дефицитом населения. Где они найдут десять тысяч свободных техников, чтобы разом двинуть в Бенинию хотя бы на первоначальных стадиях, не говоря уже о фазе собственно развития?

– Не найдут, – авторитетно заявил доктор Корнинг. Возникла пауза. Наконец ДжТ, глядя на руки, чтобы не встречаться взглядом с Норманом, сказала:

– Приношу вам мои извинения, Норман. Я пришла к скоропалительному выводу, что мы тут имеем дело с обычным экономическим шпионажем. Мне странно такое признавать, но… Думаю, я просто не привыкла к проектам столь колоссальных масштабов. По крайней мере в оправдание могу указать на тот факт, что Рафаэль не поправил меня от имени Государства, которое, напротив, привыкло иметь дело с такими гигантскими предприятиями.

– Государство, – с мрачным юмором ответил Корнинг, – также привыкло иметь дело с высокоэффективным и систематическим шпионажем.

Гамилькар Уотерфорд все это время о чем-то молча размышлял. Теперь же он сказал:

– Если то, что говорит Норман, верно – в особенности относительно способности крупных европейских корпораций взломать компьютерную защиту и получить доступ к обрабатываемой в Фонтенбло информации, а я склонен считать, что в этом что-то есть, – то как нам тогда минимизировать их вмешательство? У меня сложилось впечатление, что сделать можно только одно: максимально ускорить работы по проекту.

Корнинг кивнул.

– Если Единую Европу, Россию и Австралию, вероятно, можно сбросить со счетов, китайцы вполне могут решить, что им выгодно поморить свое население голодом еще поколение-другое, лишь бы перекупить бенинский плацдарм. В последнее время им, как известно, прискорбно не везло на африканском континенте, но они не оставляют попыток там зацепиться.

– У меня есть предложение, – смакуя свой триумф, сказал Норман, – попросим Салманассар выбрать наиболее оптимальный из всех рассмотренных на данный момент план и немедленно отправим его в Порт-Мей. Тем временем, пока идут переговоры, мы можем попросить его оценить вероятность того, что конкурентам станут известны детали. Оборудование в Фонтенбло самое современное, но Салманассар все же мощнее любого другого компьютера в мире, а это еще один туз у нас в рукаве.

– Звучит разумно, – одобрила ДжТ. – Норман, сможете узнать у Элайху, сумеет ли он выехать в ближайшее время?

– Сразу могу сказать, сумеет, – объявил Норман. – С того самого момента, когда президент Обоми выступил с публичным заявлением об ухудшении здоровья, Элайху не терпится уехать.

ДжТ хлопнула ладонью по столу.

– Значит, договорились. Благодарю вас, джентльмены, и снова примите мои извинения, что меня так занесло.

В кабине лифта, в котором они спускались вместе, Корнинг сказал Норману:

– Кстати, ДжТ – не единственная, кто должен перед вами извиниться. Когда Элайху сказал, что вы самый подходящий человек на пост руководителя Бенинского проекта, мы проверили все, что у нас на вас есть, и наши компьютеры сказали, что Элайху, по-видимому, ошибся. По этой причине я не знал, что о вас думать. Но сегодня вы продемонстрировали, что способны всесторонне рассмотреть ситуацию, а сегодня такой талант – редкость. Просто взял и проявился, а? Даже в эпоху Салманассара ничто не заменит реального опыта.

– Разумеется, нет, – ворчливо пробормотал из другого угла кабины Фостер-Стерн. – Компьютеры вроде Салманассара реальностью не занимаются. Все, что происходит в его замороженном мозгу, на девяносто пять процентов гипотетично.

Кабина остановилась, и двери открылись на этаже Нормана. Протянув руку, Корнинг закрыл ладонью огонек датчика, чтобы помешать им автоматически закрыться.

– Кто-нибудь из вас играет в шахматы? – спросил он.

– Нет, по мне уж лучше го, – сказал Норман и подумал, сколько труда и сил потратил на то, чтобы овладеть этой игрой как хобби, какое подходит к отброшенному теперь имиджу управленца.

– Я сам предпочитаю домино, – сказал Корнинг тактическим ходом, дающим преимущество. – Но принцип у всех один. Про шахматы я заговорил только потому, что в руководстве по ним наткнулся на одну фразу. Автор написал, что лучшие комбинации в реальности так никогда и не играют, потому что оппонент, разумеется, распознает их на уровне увертюры. И потому он целую главу назвал «Неуслышанные мелодии» и привел в ней комбинации, которые были бы гениальными, если бы другой игрок повел себя так, как от него ожидают.

Он слабо улыбнулся.

– Полагаю, ДжТ расстроена отказом наших противников сотрудничать.

– Или же девяносто пять процентов своей жизни проводит в воображаемом мире, как Салманассар, – шутливо откликнулся Норман. – На мой взгляд, недурной рецепт для того, чтобы как можно больше в жизни напутать. Впрочем, ДжТ едва ли стоит в этом обвинять – si monumentum requiris[59]. – Он жестом обвел окружающее их великолепие небоскреба «ДжТ». Избитая латинская цитата также относилась к тому периоду, когда он по кирпичикам выстраивал свой тщательно продуманный имидж.

Тут Норман не без удивления заметил, что Фостер-Стерн уставился на него, пораженно открыв рот.

– Что-то не так? – спросил он.

– Что? О… нет! – Фостер-Стерн оправился и ошарашенно покачал головой. – Нет, просто вы только что подали мне мысль. И более того, наши психологи с такой ко мне ни разу не приходили, а это о чем-то да говорит. Они пачками несут ко мне в кабинет дурацкие, недодуманные идеи…

Норман недоуменно ждал. Фостер-Стерн едва ли был экспертом в компьютерной теории, иначе был бы слишком занят в собственной области, чтобы принять назначение на пост, какой имел в совете директоров «ДжТ», но поскольку подразделение проектов и планирования всецело полагалось на компьютеры, он не мог быть и полным профаном.

– Только послушайте! – продолжал Фостер-Стерн. – Вам известно, что мы раз за разом пытались заставить Салманассар оправдать ожидания теоретиков и начать вести себя как сознательное существо?

– Разумеется.

– И… ну, не получается. Определить, превратился ли он в таковое, само по себе проблематично, но психологи говорят, что смогли бы распознать личное предпочтение, например, пристрастие, основанное не на запрограммированных Фактах, а на некоем предубеждении.

– Но если такое случится, разве Салманассар не станет бесполезен? – возразил Корнинг.

– Вовсе нет… В большинстве предлагаемых ему проблем элемент эгоизма отсутствует. Он сможет проявиться в какой-нибудь программе, которая, грубо говоря, непосредственно скажется на его собственном будущем. Ему придется заявить что-нибудь вроде: «Я не хочу этого делать, потому что мне от этого будет неудобно». Вникаете? А я начинаю спрашивать себя, может, причина, почему он ведет себя не так, как мы ожидали, кроется как раз в том, что вы сейчас привели в качестве примера, Норман.

Норман покачал головой.

– Что разумное и, подчеркиваю, живое существо может девяносто пять процентов своего существования жить в вымышленном или гипотетическом мире? Салманассар – сплошь сознание, но никакого подсознания, может, только в том смысле, что до своих баз памяти ему нет дела до тех пор, пока он не подключает их для решения проблемы, к которой они приложимы. Надо будет попытаться достаточно долгий период прогонять через него программы реальной жизни в реальном времени и ничего больше. Может, тогда мы чего-то добьемся.

Фостер-Стерн как будто не на шутку разошелся. Заразившись его энтузиазмом, Норман и Корнинг не заметили, что еще двое сотрудников «ДжТ» терпеливо ждут, когда начальство закончит и даст им тоже воспользоваться лифтом.

Осознав внезапно их присутствие, Норман сказал:

– Что ж, увлекательная возможность, но, боюсь, совсем не по моей части. Э… вы ведь не станете ее пробовать до того, как мы прогоним большой проект, правда?

– Ну конечно, нет. Только на вычистку гипотетических данных, возможно, уйдет больше месяца и еще целый год – на улаживание всех формальностей, учитывая, как корпорация распланировала компьютерное время. И тем не менее… Черт, мы ведь лифт занимаем? До скорого, Норман, и мои поздравления. То, что вы сейчас проделали наверху, было потрясающе.

Норман вышел в коридор, чувствуя, как его уносит течение. Случилось что-то, что как будто вознаградило его за тяжелый труд, недосыпание и даже несварение желудка, которым он мучился последние несколько дней. Но победа над ДжТ не оставила ему сил додуматься, что бы это могло быть.

Но однозначно было одно, и это окончательно развеяло его эйфорию: теперь его определенно забросят в самое сердце Бенинии, а он ведь все еще к этому не готов.

КОНТЕКСТ (18)

ЗОК

Аудио

Шипение звуковой дорожки Вступает семидольный такт бас-

гитары

Ниже порога слышимости

Синхро в пятитактовом

ух ях ух ях

УХ

Ситар вступает 5

7 тактов экспресс взлетает

Бас на октаву выше Бас на 2-ю октаву выше Вступают и интервалом в 4 такта тимпаны, орган Ласри-Бахет перемонтированная запись слов МАНЧЕCTEP\ полный бис отбои\\

ПЕРЕХОД\мужик, это правда что-то\ЩЕЛЧОК\да кому какое дело\ГАРКЕР\гаркер (импровизация)

Обрывок хора «Аллилуйя»

Солист, группа на подпевках:

ВТЮРИЛСЯ ТЫ В ОБОИХ

НАС МОЯ

ЗАПАСКА И Я

И ТЕРКА ВОТ УЖЕ

ТРОЕ

Ласри-Бахет фа-фа-фа в ритме

вальса

Проносятся мимо разгонотуннель

Возврат к записи речи

Я КРЫШУ СЕБЕ

СНЕСУ

Поцелуй все громче сихрон с

Возврат к бас-гитаре, ситар

Повтор с накладкой голос солиста:

ПУСТЬ этот МИР ГНИЕТ

ПОЙДУ РАЗНЕСУ себе ЧЕРЕП СДВИНЬ эту ФИШКУ на ТРАВКЕ

ТРИПУЙ на УЛЕТе и ТЯНИ ТОЛКая МНЕ в БАШКУ МОЖЕТ и МЕРТВ БРАЖай ВСЕ что МОЖЕМ ДАВАЙ пока МЫ были ЗАДАРОМ

пока в ДЕРЬМЕ нас

не ПОВАЛЯЛИ

ЯгинОЛ вот БОГ

я МОГУ только БЫТЬ

(и т.д.)

Видео

Белая статика

Лицо солиста в негативе белое-вместо-черного зеленое-вместо-красного СКП[60] Шевелятся губы

СКП звукоснимателя ситара Белая статика, отсвет в розовый

Размывается серым в такт Распадается лучами – пурпурный, золото, оранжевый СДП[61] группа целиком с

Пятнами прожекторами голубой переходит в желтый,

потом в розовый

ССКП[62] увулы[63] солиста

панорама

Суперситар на Ласри-Бахете

СКП крыло голубя, белые

перья

терка ласкает себе грудь

зеленое с переходом в голубой

СКП руки терки, мужская правая рука их по одной отводит

Стены туннеля Стоп-кадр Зеленый полосы переход в черное

ОДП[64] наезд камеры на СКП поцелуй

Панорама поверх головы терки лицо солиста гр ССКП

Терка идет перед Ласри-Бахетом, глядя, как музыкант гладит стеклянные столбы трубки и извлекает звук, потом нагибается и начинает сосать самый длинный (басовый) столб

СКП барабанщик на тимпане

Улица панорамой с теркой

рука об руку с солистом и

запаской

Белая статика

(и т.д.)

$

– –

$[65]

– –

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (22)

ЦЕНА ДОПУСКА

Некоторое время спустя кипящему от возмущения Дональду пришло в голову, что он, должно быть, предвидел унижение, какому его подвергнут. Мысль была иррациональной, но это его не встревожило. Он даже почерпнул утешение в том, что причиной того странного состояния сознания во время перелета, когда он думал дикие мысли об Одинзевсе, стало как раз предчувствие этого жеста, которым его лишат мужественности.

Разумеется, такая формулировка была чистейшей глупостью. Он и сам раньше подумывал об обратимой стерилизации, но надобность в ней никогда не возникала: все терки, с кем ему доводилось сталкиваться, ездили в клинику, где им вводили крохотные подкожные капсулы, запаса прогестина в которых хватало, чтобы целый год не бояться случайно забеременеть. Но он был вдали от дома и привычных вещей, к тому же все, что он считал привычным, вдруг встало на Дыбы и обратилось в него, да и вообще подсознание плохо поддавалось на убеждения. С животным упорством оно цеплялось за утешительную мысль, что на самый худший случай мужчина способен зачать мужчину.

Он, однако, был в Ятаканге. Пройдя насквозь здание экспресс-порта, прикорнувшее под защитной бетонной подушкой с обязательным толстым слоем земли поверх и высаженными деревьями, он оказался на выходящей на площадь лестнице, где его осадили десятки, сотни ятакангцев, причем кое-кто обращался к нему на пиджине с примесью голландских и английских слов. Носильщик вывез на самоходной тележке его багаж и застыл в ожидании платы за услуги.

«Я забыл поменять деньги. Интересно, мне с документами хоть сколько-нибудь дали?»

Он точно помнил, что видел конверт с кредитными карточками, а вот были ли наличные? Порывшись по карманам, он достал конверт, где оказалось с десяток хрустящих десятиталовых бумажек стоимостью… гм… центов шестьдесят каждая. Отдав их носильщику, он некоторое время постоял рядом со своими сумками, время от времени хмуро поглядывая на подростков, которые, столпившись вокруг, наперебой предлагали найти такси, поднести сумки, купить сувениры и тошнотворно липкие сладости или просто пялились на круглоглазого. Все мальчишки были в серо-белых, зачастую грязных штанах и тужурках, девчонки – в саронгах двадцати различных цветов от черного до золотого.

На стоянке, протянувшейся вдоль здания экспресс-порта, выстроились такси на электрическом и человеческом (последних было больше) ходу – риксы, – а также два-три современных автобуса китайского производства. Еще тут был целый ряд крикливо раскрашенных киосков из тонкой непромокаемой ткани, натянутой на каркас из бамбука или его пластмассовой имитации. Перед ними расхаживал полицейский и хмурился на продавцов, а в ответ получал пустые улыбки. Покопавшись в памяти, Дональд определил, что перед ним. Режим Солукарты суеверий не поощрял, но, если верить вывескам над крохотными лавочками, именно тут пассажир, отправляясь в дальний путь, мог принести любому божеству на свой вкус искупительную жертву или благодарственную за благополучное возвращение из дальних стран. И дела у торговцев шли бойко: за то короткое время, что он стоял на ступенях, к ним подошли пять-шесть человек. Каждый взял крохотный конус благовоний и – многократно прикладывая руки ко лбу и сердцу – поставил его куриться или поджег узкую бумажную ленточку с напечатанной на ней молитвой, а потом стал смотреть, как, дымя и искрясь, она обращается в ничто.

Искоса глянув на нависшую над городом громаду Дедушки Лоа, выступившего из-за пелены едва сеющегося дождя, он подумал, что ятакангцев едва ли можно винить за желание придерживаться старых обычаев.

– А, мой американский друг, – сказал у его плеча мягкий голос. – Спасибо вам еще раз, мистер?..

Автоматически назвав свою фамилию, он повернулся и увидел перед собой индианку. В ниспадающем до земли свободном сари она выглядела еще более грациозной и элегантной, чем раньше, хотя то и дело поправляла складки, и было очевидно, что она не привыкла к одежде, которая так стесняет движения.

– Вы риксу ждете?.. Нет, вижу, тут их полно. Тогда чего же?

– Просто осваиваюсь. Я никогда тут раньше не был. – Он произнес эти слова с пустой и холодной вежливостью, хотя при этом умом сознавал, что она одновременно и красива, и эмансипирована. То, чему несколько минут назад подверг его ятакангский врач, словно на время заморозило нормальную мужскую реакцию.

– Тем не менее вы говорите по-ятакангски, и, по-видимому, хорошо, – сказала девушка.

– Мне хотелось выучить какой-нибудь неиндоевропейский язык, а этот показался самым подходящим, поскольку за него мало кто брался… Вы направляетесь в Гонгилунг?

– Да, у меня заказан номер в отеле. Кажется, он называется «Патриотическая гостиница».

– И у меня тоже.

– Тогда поедем вместе, ладно?

– Чего удивительного в совпадении? Да и какое тут совпадение? «Патриотическая гостиница» была единственной в Гонгилунге, которая обслуживала озападнившихся постояльцев, и если там имелись свободные номера, ее выбирали автоматически.

– Или вы предпочли бы взять риксу? У вас ведь их в Америке нет, правда?

Ну конечно, индийское слова «рикша»! От того же корня было, вероятно, произведено и современное ятакангское «рикса».

– А у нас не слишком много багажа? – спросил Дональд.

– Разумеется, нет, нет. Эти водители с виду такие же крепкие, как и у меня дома. Едем? Эй, вы там!

Она энергично замахала первому риксе в очереди, и, вертя педали, он подкатил им свою диковинную пятиколесную повозку. Как и пообещала индианка, на количество багажа он не пожаловался, только нагрузил его на заднюю платформу, пока не просела рессора, а затем отрыл перед ними низкие дверцы.

Скамейка была узкой, и им пришлось сидеть, почти прижавшись друг к другу, но если его спутница была не против, то и Дональд тоже. К нему понемногу возвращалось обычное самообладание.

– Кстати, меня зовут Бранвен Гхос, – сказала девушка, когда водитель весь вес перенес на одну педаль, чтобы сдвинуть с места свой тяжелый груз.

– Бранвен? Это индийское имя?

– Нет, валлийское. Это старая семейная легенда о том, как мой дедушка ушел в море ласкаром[66], как их раньше называли, и в Кардифе ему разбила сердце прекрасная валлийка. – Она рассмеялась. – Мое имя всех сбивает с толку, пока я не объясню. А что вы собираетесь делать в Гонгилунге, Дональд? Или я лезу не в свое дело?

– Вовсе нет.

Дональд мельком оглядел поток транспорта, в который они только что влились: по обе стороны от них катили миниатюрные грузовики на педальном ходу, среди которых мелькали малолитражки на батарейках, везшие или пассажиров (в невероятном количестве, по пять-шесть человек на машинку не больше его риксы), или мешки, тюки и коробки неопределенного вида товаров. Над трассой висели некогда яркие, но теперь поблекшие от дождя плакаты-перетяжки: одни восхваляли маршала Солукарту, другие призывали ятакангцев освободиться от европейских предрассудков.

– Я… э… буду освещать программу генетической оптимизации для «АнглоСлуСпуТры», – добавил он.

– Правда? Как интересно! Вы специалист в этой области?

– До некоторой степени. То есть у меня степень по биологии.

– Понимаю, что вы хотели сказать этим «до некоторой степени». Тому, что сделал тут Сугайгунтунг в колледже, по всей видимости, не учат, так?

– Вы сами что-нибудь в генетике понимаете? Бранвен нехорошо улыбнулась.

– Поверьте мне, Дональд, в такой стране, как моя, нельзя быть женщиной детородного возраста и не знать о ней хотя бы чего-нибудь – разве что ты глупа или неграмотна.

– Пожалуй, так. – Дональд помедлил. – Кстати, а что привело вас сюда? Дела или развлечение?

Ответа пришлось ждать довольно долго. Наконец она сказала:

– Откровенно говоря, болезнь.

– Болезнь? – пораженно переспросил он и повернулся к ней всем телом, насколько позволяло узкое сиденье риксы.

– Клянусь, это не заразно. Я не стала бы отвечать на вашу доброту такой гадкой выходкой. – Она выдавила смешок, от чего их рикса повернул голову и едва не въехал в малолитражку, проскочившую прямо перед его передним колесом.

– Нет. Если вы генетик, то о моей болезни скорее всего слышали. У меня… э-э… как же это будет по-английски! – Она щелкнула пальцами, и он поспешно поймал ее за руку.

– Не делайте этого в Ятаканге! – сказал он и, извиняясь, улыбнулся водителю, который снова обернулся к ним – на сей раз подозрительно. – Помимо определенных, особо назначенных дней в году это приносит несчастье. Считается, что этим жестом вы призываете духов своих предков!

– Господи помилуй! – В притворном испуге она прикусила костяшки пальцев другой руки. Дональд запоздало сообразил, что все еще держит ее за левую, и отпустил тонкую кисть.

– Это не простая страна, – сказал он. – Вы только что собирались мне рассказать…

– Ах да. Как называется болезнь, когда кости производят слишком много кровяных телец, которые убивают бактерии?

– Лейкемия.

– Вот-вот, это слово я и забыла.

– Но это же ужасно, – сказал Дональд, искренне расстроенный. Ведь на дворе двадцать первый век, и казалось бы любой рак, включая рак крови, давно уже стал заболеванием старости, когда начинают сдавать регулирующие обмен веществ механизмы. Для молодых уже существует лечение, и целые своды законов регламентируют производство и применение канцерогенных веществ.

– Думаю, в Америке это теперь редкость, но в моей стране встречается довольно часто, – сказала Бранвен. – Мне повезло: мой муж, как вы знаете, умер, и я унаследовала достаточно денег, чтобы приехать сюда на лечение, которое невозможно получить в Индии.

– Что за лечение?

– Методику разработал все тот же доктор Сугайгунтунг. Я мало что о ней знаю.

Они выехали к длинному спуску, улица здесь ныряла в самое сердце Гонгилунга, и с обеих сторон ее обрамляли дешевые с виду и похожие на муравейники многоквартирные дома. Некоторые украшали вездесущие транспаранты с политическими лозунгами. К немалому смятению Дональда их водитель снял с педалей босые ноги и скрестил их на руле и при этом достал сигарету и закурил, держа в горсти от дождя, который грозил ее намочить. Но Дональд заметил, что все остальные водители делают то же самое, и потому смирился.

– Я, помнится, про это читал, – нахмурившись, сказал он. – Если мне не изменяет память, лечение проходит в две стадии. На первой костный мозг заражают особым вирусом, который создает замену неконтролируемому естественному генетическому материалу. Затем, когда вирус снижает выброс лейкоцитов до нормального уровня, необходимо вывести эту «замену» и завершить работу, введя реплику исходного ядра клетки…

– Откуда мне знать? – пожала плечами Бранвен. – Мне известны только две вещи: во-первых, лечение будет дорогим, а во-вторых – болезненным. Но я рада, что сюда приехала.

Несколько минут возникшее после ее слов молчание нарушал только шорох колес по мостовой и случайные рассерженные выкрики водителей, решивших, будто кто-то ущемляет их право проехать первыми. Дональд никак не мог найти, что сказать. Он только глядел на красивое лицо Бранвен и видел в нем одно горе.

– А мне ведь всего двадцать один год, – наконец сказала Бранвен. – Я могла бы прожить очень долго. И я так хочу прожить долго.

– И вы уже вдова?

– Мой муж был врачом, – с каменным лицом ответила она. – Его убила чернь, обнаружившая, что он использует вакцину, изготовленную из сыворотки свиной крови. Ему было тридцать три года.

Отдаленный гул экспресса, с воем спускающегося к порту, заглушил бы любой ответ, какой Дональд мог бы дать.

Один из служащих «Патриотической гостиницы» говорил и по-английски, и немного на хинди, поэтому Дональд смог оставить свою работу переводчика. Хмурясь на сложный компьютерный формуляр, который ему пришлось набивать, чтобы себя описать, он почти не слушал, что говорила портье Бранвен. Подсознательно он в который раз перечислял про себя, что ему следует сделать по «профессиональным» соображениям: позволить в Международный пресс-клуб, в который ему выдали временную гостевую карту, и условиться о встрече с корреспондентом «АнглоСлуСпуТры», зарегистрироваться в правительственном бюро информации, чтобы ему присылали все официальные пресс-релизы, подмазать столько лап, сколько потребуется, чтобы добиться личного интервью с Сугайгунтунгом. Это последнее будет долгой, дорогостоящей и, вероятнее всего, бесплодной затеей. С тех пор как ятакангцы раструбили о своей программе, ни одному иностранному журналисту не удалось увидеться с профессором наедине, только на пресс-конференциях, проходящих под надзором представителей правительства.

Несмотря на то что их тоже относили к круглоглазым, индийцы в Ятаканге в настоящее время считались почти своими: к ним относились как к таким же жертвам наследия колониализма. Европейцы неизменно сталкивались с неприязнью, порожденной прошлыми хозяевами, голландцами, и отчасти эта неприязнь – из-за постоянной напряженности в дипломатических отношениях – перенеслась и на американцев. Бранвен уже исчезла на верхнем этаже, прежде чем сумки Дональда забрали, а его самого проводили в отведенный ему номер. Сразу, как только вошел, он столкнулся с типично ятакангским скопищем парадоксов: драгоценные старинные шелка ручной работы в стеклянных рамках, заполненных гелием, чтобы предотвратить гниение, висели по стенам, у одной из которых стояла низкая тахта с множеством подушек. Еще тут были душевая кабинка, отделанная поддельным мрамором, биде и туалет, большая пластмассовая корзинка, полная круглых гладких камней для постояльцев из среды ортодоксальных мусульман, которые, опорожнив кишечник, отказываются подтираться иначе, чем завещал Пророк.

Коридорная в синем саронге молча и расторопно повесила его вещи в шкаф, показала, как пользоваться окошком выдачи бумажной одежды и обуви, и извинилась, что телевизор не работает, «но его очень скоро починят». Переключатели на телевизоре были пыльные: по всей видимости, то же самое она обещала последним двадцати постояльцам.

Но хотя бы телефон работал. Оставшись один, он сел у аппарата, испытывая смутный дискомфорт от того, что в нем нет экрана и невозможно увидеть, с кем говоришь. От нечего делать он уставился в укрепленное на стене зеркало.

В этом зеркале – стоило ему набрать первый номер – он увидел дверь, причем не ту, через которую вошел, а ведущую в смежную комнату, и эта дверь миллиметр за миллиметром открывалась.

Стараясь по возможности не шуметь, он встал и одним прыжком пересек узкий номер, а потом затаился у стены так, чтобы его прикрывала дверь. Взгляд в зеркало показал, что неизвестный не сможет увидеть его отражения – впрочем, и ему самому незваного гостя тоже не было видно. Но вот из-за косяка двери появилась смуглая рука, потом нога, потом…

Он прыгнул. Недавнее опустошение наделило его многим, в том числе выверенностью и экономичностью боевых приемов. Уже через секунду он схватил незваного гостя за запястье и шею и готов был поднять и бросить себе на колено, чтобы парализовать ударом в основание позвоночника.

И в ту же секунду с ужасом воскликнул:

– Бранвен!

– Да отпусти же! Больно! – выдохнула она, едва произнеся слова: так сдавили ей тонкое горло пальцы Дональда.

– Простите! – Покраснев от стыда, он помог ей встать на ноги, поддержал за локоть, когда она покачнулась, и тоже перешел на «ты». – Но тебе не следовало так сюда прокрадываться… в наши дни никогда не знаешь, чего ждать!

– Уж такого я точно не ожидала! – иронично отозвалась она. – Мне показалось, я услышала твой голос, и сообразила, что тебя поселили в соседнем номере. Извини. Мне просто хотелось застать тебя врасплох.

– И это тебе удалось, – мрачно сказал он. – О… это, наверное, меня соединили. Садись. Я сейчас освобожусь, это ненадолго.

Он метнулся назад к телефону, из которого слышалось невнятное бурчание на ятакангском. Вопреки его ожиданиям говорящий оказался не южноафриканской корреспонденткой, с которой ему нужно было встретиться, а ее партнером, причем тот не знал, когда она вернется, и согласился только передать пару слов.

Сказав ему, где остановился, Дональд нажал отбой.

Повернувшись вместе с креслом, он поглядел на Бранвен с иронической улыбкой.

– Знаешь что я тебе скажу? Для больной девушки ты довольно сильная.

– Это только начальная стадия, – глядя в пол, пробормотала Бранвен. – Мой муж поставил диагноз незадолго до того, как его убили.

Теперь ему представился шанс рассмотреть ее поближе. Похоже, войдя в номер, она первым делом включила раздатчик бумажной одежды и обзавелась комплектом ятакангского одеяния: сейчас на ней был светло-серый саронг и короткая плотная желтая кофта.

Заметив его взгляд, она поерзала и оттянула ткань у себя на талии.

– Эти тряпки просто ужасны, – сказала она. – Даже хуже того, что нам выдают дома, а они сами по себе мерзость. Я только хотела тебя спросить, не найдется ли у тебя немного свободного времени и не поможешь ли ты мне купить одежду из ткани вместо вот такой бумажной.

Дональд быстро прикинул в уме. Прилетев в Ятаканг, он опередил время: здесь утро, а по калифорнийскому времени – еще вчерашний вечер. Ятакангский обычай предписывает между полуднем и тремя папа-мама соблюдать что-то вроде сиесты. Следовательно, раньше чем на три никаких встреч он назначить не сможет, а значит, у него остается пара свободных часов.

– Конечно, смогу, – сказал он. – Дай только сделаю несколько звонков, а потом я совершенно свободен.

– Большое спасибо, – сказала она и вернулась в свой номер, не закрыв за собой дверь.

Их комнаты, оказывается, разделял шкаф, дверь которого в ее номере открывалась, а не отодвигалась в сторону, как в его. Он почти сразу это заметил, потому что, вернувшись в кресло возле телефона, видел в зеркале, как беззвучно открывается вторая дверь. Ожидая, пока его соединят с правительственным информационным бюро, он рассеянно продолжал смотреть в зеркало.

И потому увидел, как она помедлила, поглядела на себя в этой убогой серой и желтой бумаге и невольно состроила презрительную гримаску.

– Да? – сказали из телефона.

– Отдел по связям с иностранными корреспондентами, будьте добры.

– Подождите минуту.

Она положила руки на грудь, словно чтобы сорвать противную одежду, но бумага, усиленная пластмассой, чтобы защитить от частых ятакангских дождей, не поддалась. С видом потерпевшей поражение она стянула кофту и гневно смяла ее в ком, который зашвырнула в дальний угол комнаты.

– Отдел по связям с иностранными корреспондентами, – сказали в телефоне.

– Меня зовут Дональд Хоган, я послан к вам с аккредитацией от «АнглоСлуСпуТры». Вы должны были получить извещение из нашего центрального офиса.

– Пожалуйста, повторите имя и фамилию. Я проверю.

Верхняя часть саронга, машинным способом заложенная складками под приблизительно рост и размер Бранвен, Развернулась с шорохом бумаги. У Дональда перехватило Дыхание. Под саронгом на ней не было ничего, груди у нее были похожи на коричневые персики, а соски – на яркие сердолики.

– Да, мистер Хоган, извещение о вашем прибытии поступило. Когда вы хотели бы приехать к нам и получить регистрацию вашего официального статуса журналиста в Ятаканге?

– Если три часа дня не слишком рано…

Она размотала три слоя саронга с талии и нагнулась, чтобы распутать сложный клубок прорезей и хвостов, составлявший шаровары. Когда она согнулась в талии, ее груди едва качнулись.

– Я посмотрю в расписании встреч соответствующего чиновника. Пожалуйста, оставайтесь на проводе.

Ей, наверное, удалось надеть незнакомую одежду, но, чтобы снять ее, потребовалось много больших трудов. Не разгибаясь, она повернулась, словно чтобы лучше видеть, что делает, и в квадратном зеркале возникли маленькие округлые ягодицы. Свет упал на холмик черных волос, когда эти ягодицы раздвинулись.

– Да, приходите в три. Благодарю вас, мистер Хоган, – сказали из телефона. Раздался щелчок. Дональд встал – во рту у него пересохло, сердце бешено стучало – и прошел через шкаф.

Все еще стоя к нему спиной, Бранвен переступила через ворох бумажного саронга и сказала:

– Я, конечно, знала, что ты смотришь. Он промолчал.

– Иногда мне думается, что сошла с ума, – сказала Бранвен, ив ее голос вкрались пронзительные ноты по давленной истерики. – Но опять же, бывает, мне кажется, я вовсе не сумасшедшая, а напротив, очень разумная. Он научил меня любить мое тело. Я говорю о муже. И, возможно, мне осталось не так уж много времени, чтобы проявить эту любовь.

Наконец она повернулась, очень медленно вращаясь на изящной ступне, пятка которой, как увидел теперь Дональд, была окрашена розовым – в тон лаку на ногтях.

– Мне очень жаль, – внезапно сказала она. – Неудачный получился тебе комплимент. Просто… Ну, у меня никогда не было американца, а мне бы хотелось. Пока я еще могу. То есть если ты хочешь. – Слова прозвучали безжизненно и пусто, словно из динамика машины. – Я совершенно… как это в каламбуре? Совершенно неподатлива, так? Меня стерилизовали на случай, если мой штамм лейкемии передается по наследству. Я абсолютно и совершенно бесплодна.

– Я тоже, – сказал Дональд и сам удивился грубости своего тона, а потом вытащил заколку, которая скрепляла ее длинные черные волосы, и те рассыпались по ее плечам и спине водопадом кудрей забвения.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (19)

ПОТРЕБНОСТИ НЕВЕЛИКИ, И ТЕ ЛЕГКО УДОВЛЕТВОРИТЬ

Когда его телек съехал с катушек и стал показывать одно только поле нерегулярно колеблющихся серых линий вперемежку с точками, которые мельтешили, будто пылинки, подвешенные в жидкости и показываемые под микроскопом для демонстрации броуновского движения молекул, а из динамиков шел один лишь белый шум статики, Бенни Ноукс подумал, что, наверное, надо его починить. Но через час или два он обнаружил, что случайные орнаменты и шум сами по себе психоделики. И более того, в них не вторгается реальность с отвратительными роликами про то, как люди убивают людей. Сведя себя до единицы чистейшего восприятия, он продолжал смотреть в экран. Время от времени он говорил: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (23)

БОЛЬШОЙ ПАЛЕЦ ПОДНЯЛ

*[67]

Бенинский залив! Бенинский залив! Сорок приехали, один остался жив!

Ни в один из городков Бенинии прямого экспресс-сообщения не было. Стране было не по карману даже построить гигантскую бетонную взлетную полосу в пять миль длиной, какие требовались для экспресс-самолетов, не говоря уже о вспомогательных службах. Из лощеного чрева экспресса Нормана высадили в Аккре и загнали на борт крохотного древнего «боинга» с вихляющимися крыльями, который летал по местной линии во внутреннюю Нигерию с посадкой в Порт-Мейе. Построили самолетик не позже 1980-го, и обслуживали его цистерны с топливом, в которых подвозили не жидкий кислород и диамид, а керосин. Судя по вони, шланги подтекали, и Норман против воли подумал о самовозгорании.

Бенинский залив! Бенинский залив! Клещем вопьется, раз укусив.

От скороварочного жара Африки одежда приклеивалась к телу на смеси пота и пара.

Надменные чиновники в формах, которые он поначалу за таковые даже не принял (ксенофобия конца прошлого столетия стерла европейские знаки различия вроде фуражек и портупей с кобурами а-ля Сэм Браун, заменив их на милитаризованный эквивалент племенного головного убора), были рады возможности выказать презрение к своим черным американским братьям, детям африканцев, у которых не хватило ума или таланта спрятаться от работорговцев.

Бенинский залив! Бенинский залив!

Ливнем и джин разбавлен, в слив его, в слив!

Пройдя, точно стадо на убой, по выгороженному проволочной сеткой проходу, делегация «ДжТ» во главе с Норманом и Элайху стала в хвост очереди ожидающих трансфера на рейс в Порт-Мей. Пять веков истории слились в мешанину впечатлений: толстые матроны в хлопчатых платьях кричащих расцветок и тюрбанах им в тон, современные девушки в общеевропейских микроюбках, бусах и серьгах, (девицы иногда бросали на Нормана оценивающие взгляды), бизнесмены, вероятно, из Южной Африки, чьи западные костюмы контрастировали с угольно-черной кожей, доктор (по местным понятиям) с огромным узлом ритуальных предметов, каждый из которых имел свою точно обозначенную функцию в лечебной психиатрии и испускал собственный острый аромат, имам из Египта, занятый дружеской профессиональной беседой с англиканским священником в белом воротничке…

Бенинский залив! Белинский залив! Бог нас бросил, на это место забив!

Объявления о прилетах и вылетах, через равные интервалы рокочущие из громкоговорителей, были вроде бы на английском, но Норману понадобилось несколько минут, чтобы это понять. Да, он где-то читал, что английский язык, оставленный в наследство колониальным режимом местному населению, разваливался здесь, как латынь после падения Рима, но он считал, что это свойственно скорее Азии, чем Африке, с которой у него вопреки американскому воспитанию все же были какие-то эмоциональные связи. Между объявлениями из динамиков нескончаемо журчали музыкальные записи. Из любопытства он сосчитал такты в одной мелодии и идентифицировал ее как семнадцать к четырем, древний дагомейский ритм хуна на фоне хунпи, малого барабана на фоне большого. За неимением других тем он заговорил об этом с Элайху.

Бенинский залив! Бенинский залив! Блюешь, лихорадку хинином запив!

– Вот какие ритмы мы хотели обрушить на бледнозадых, – сказал Норман.

– Нет, – возразил Элайху. – Сложные ритмы вроде этого европейцы позаимствовали у нас вместе с остальной племенной культурой. А джазовые ритмы взяты из военных маршей и французских танцев. И современные ритмы тоже из Европы: пять-четыре – из Венгрии, семь-четыре – из Греции, а остальные – с Балкан. Даже среди инструментов, которые они натурализовали у себя на Западе, чаще встретишь индийский ситар, чем кору.

– А что такое, черт побери, кора?

– Половинка тыквы, на которую в качестве резонатора натянут кусочек кожи, а поверх него – веером струны с подвешенными к ним кусочками металла. Им полагается вибрировать на определенных частотах. Кору можно услышать и здесь, но ее родина дальше к востоку. Лучше всего на ней и по сей день, как и в прошлые времена, играют суданцы.

Бенинский залив! Бенинский залив! Скалится, человеков в зверей превратив!

– Ты выяснил, кто твои африканские предки? – поинтересовался вдруг Элайху. – Кажется, ты говорил, что собираешься это сделать.

– Времени не хватило, – пробормотал Норман. Но на людей вокруг поглядел с внезапным интересом, думая: «Кто-то здесь, возможно, мои родственники; отсюда ведь вывезли множество рабов».

– Так по виду не определишь, – сказал Элайху. – Ты можешь отличить ибо от йоруба, ашанти от мандиго?

Норман покачал головой.

– А это вообще возможно?

– Есть определенные характерные черты, как и у уроженцев Европы. Но ведь встречаются черноволосые шведы и испанцы-блондины, а тут нет даже таких очевидных признаков.

Бенинский залив! Бенинский залив! Боженька сжалься – кто Хам, а кто Сиф?!

– Наш рейс объявили, – сказал Элайху и двинулся вперед, когда, скрипя на старых петлях, оттащились в сторону двери.

Во время перелета в Порт-Мей мужчина с музыкальным инструментом из палки, старого деревянного ящичка и обрезков металла, настроенных на пентатонный звукоряд, завел песню с подвываниями. Норман и его спутники, за исключением Элайху, почувствовали себя неловко, но всем остальным импровизированная музыка понравилась, и они стали подтягивать.

– Он шинка, – объяснил Элайху. – Из Порт-Мейя. Рассказывает, как он рад, что, побывав в Аккре, возвращается домой.

Толстуха с ребенком, которому никак не могло быть больше года, максимально использовала возможность купить беспошлинное спиртное и теперь пустила по кругу квартовую бутыль с араком. Норман от ее предложения отказался, улыбнувшись и объяснив, как мог медленно и внятно, что он непьющий мусульманин, а тогда она стала настаивать, чтобы он взял кусочек маджнуна, который держала в тряпице у себя на полной груди. На это он согласился, решив, что содержавшийся в нем гашиш едва ли сильно отличается от травы, к которой он привык дома, и еще до посадки заметно повеселел. Мужчина с музыкальным инструментом поднялся и стал переходить от кресла к креслу, предлагая пассажирам добавить импровизированные куплеты к его песне: Элайху после некоторого раздумья согласился и спел на таком хорошем шинка, что музыкант от радости бросился ему на шею. Норман был почти разочарован, что ему не представился случай самому сделать то же на английском, и удивился, что это вдруг на него нашло.

Он при первой же возможности сказал шепотом Элайху:

– Элайху, со мной происходит что-то странное. Может, в этой «конфете» было что-то, помимо?..

– Они шинка, – сказал Элайху, словно это объясняло все феномены вселенной, и вернулся к дискуссии, какую вел с музыкантом на языке, в котором Норман ровным счетом ничего не понимал.

Норман достал из кармана на своем кресле рекламный проспект авиалинии и обнаружил, что смотрит на упрощенную карту Западной Африки, схематичную настолько, что различные страны казались кусками пирога, а коркой ему служило побережье залива. Самым узким из них была Бениния, просто щепка в сравнении с РЭНГ или Дагомалией.

– Совсем как Джек Хорнер, – пробормотал он себе под нос, и Элайху вопросительно поднял бровь. – Ничего.

Но мысль показалась ему забавной, и он, сам того не желая, хохотнул.

«Урвать жирный кусок! Вот именно: еще никому за всю историю и не удалось урвать такой кусок из чьего-нибудь пирога!»

Мало-помалу он начал испытывать странную раздвоенность. Элайху, не задумываясь, отмел такую возможность, но Норман все же для себя решил, что что-то, наверное, подмешали в плитку маджнуна, который он съел. Ни один из психоделиков никогда прежде его так не встряхивал.

С другой стороны, его интеллект остался в точности таким, каким был при отлете из Нью-Йорка сегодня утром. Когда на миниатюрном аэродроме Порт-Мейя их встретила официальная делегация (сотрудники посольства всех мастей и почетный караул игрушечной бенинской армии в одеяниях, идеально подходящих для парада, но абсолютно нелепых в условиях военных действий), он, оглянувшись по сторонам, сделал соответствующие выводы, к примеру: второго такого столь неподходящего на роль куска финансового пирога места на всем свете не найти. Это была не просто бедность. Это была самая настоящая нищета. Дорогу, по которой, ревя моторами, подпрыгивали на рытвинах посольские машины, чинили – в некотором смысле – бригады рабочих с кайлами и лопатами, а по обеим ее сторонам тянулись трущобы. Единственным признаком правительственного вмешательства в процесс человеческой деградации был транспарант, который по-английски провозглашал, что Бениния приветствует иностранных гостей. Он никак не ожидал увидеть в этом бравом новом веке голых детей, играющих в грязи с хрюкающими поросятами, – и вот вам пожалуйста. Он никак не ожидал увидеть семью из отца, матери, дедушки и четырех детишек в повозке на педальном ходу, сооруженной из трех древних велосипедов и двух больших пластмассовых бочек, – пропуская как раз такую, они задержались на выезде из аэропорта. Он никак не ожидал увидеть древний моррисоновский грузовик (самой первой модели на электробатареях, которая стала коммерчески рентабельной), битком набитый ребятишками от девяти до пятнадцати лет, которые улыбались и махали приезжим из-за откидного борта. По дороге он увидел не менее шести таких, украшенных добродетельными лозунгами вроде «ПОСПЕШИШЬ – ЛЮДЕЙ НАСМЕШИШЬ», «НЕТ ИНОГО БОГА, КРОМЕ АЛЛАХА» и «ПОСТУПАЙ С БЛИЖНИМ ТАК, КАК ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ПОСТУПАЛИ С ТОБОЙ, АМИНЬ».

Воздух был тяжелым от несконденсировавшейся влаги, даже еще более удушливым, чем в Аккре, и это только толкало Нормана на цинизм.

И тем не менее даже при виде такой отсталости и нищеты он испытывал странный душевный подъем. Дорожная бригада работала под аккомпанемент хора из четырех певцов и музыканта, переложивших монотонный перестук лопат и кайл в ритмичную трудовую песню, а контрапунктом к ней звучали барабаны из пустых консервных банок различного калибра. В занавешенном тряпкой дверном проеме трущобы он увидел гордую мать, показывающую восхищенным соседям своего младенца, а те лучились заразительной радостью. У дверей другой он увидел грузовик со знаком красного креста, облаченный в пластиковый комбинезон водитель тщательно поливал себя аэрозолем из баллончика, прежде чем снова сесть в кабину: малое, но все же доказательство тому, что двадцать первый век пришел и в Бенинию тоже.

Элайху был занят разговором с худощавым молодым человеком, который в его отсутствие заправлял делами, – с первым секретарем посольства. Он был по меньшей мере на восемь лет моложе Нормана. Наблюдая за ним, Норман спросил себя, каково в таком возрасте нести ответственность за отношения между двумя странами, пусть даже одна из них столь незначительна, как Бениния. Оглянувшись через плечо, он удостоверился, что за ними следуют еще две машины с остальной командой «ДжТ»: девушкой из подразделения проектов и планирования Рекса Фостера-Стерна, специально нанятым для этой поездки экспертом по африканской лингвистике и двумя экономистами-бухгалтерами из группы личных советников Гамилькара Уотерфорда.

Порывшись в краткосрочной памяти, он выудил имя первого секретаря: Гидеон… как там дальше? Ах да, Гидеон Хорсфолл. Норман подался вперед.

– Прошу прошения, что вмешиваюсь, – сказал он. – Мне хотелось бы кое о чем вас спросить, мистер Хорсфолл.

– Валяй, – сказал худощавый. – И зови меня Гидеон. Терпеть не могу, когда мне выкают. – Он вдруг хохотнул, что совсем не вязалось с его скелетной внешностью: он мог бы быть клоном Рафаэля Корнинга, только ниже ростом и много смуглее. Их схожесть едва не увела мысли Нормана в абстрактные дали: и почему в современной политике такую большую роль играют худые нервические типы?

– Я раньше приберегал «выканье» для бледножопых, – добавил он, посерьезнев. – Но, пробыв тут какое-то время, стал думать, что проблема – ради разнообразия – в точке зрения. Прости, так о чем ты хотел спросить…

– Ты так же восторгаешься Бенинией, как Элайху? Возникла пауза. Гидеон молча оглядел надвинувшиеся с обеих сторон пригороды Порт-Мейя. Помимо того факта, что почва здесь была недостаточно прочной, чтобы выдержать высотные здания (из исследовательских обзоров Норман узнал, что Порт-Мей построен на болоте, которое англичане осушили и засыпали гравием), город поразительно походил на картинки с изображениями трущоб европейского Средиземноморья в прошлом столетии: узкие переулки с натянутыми над ними бельевыми веревками впадали в сравнительно широкую, но также испещренную рытвинами авеню, по которой они как раз проезжали.

Наконец, не глядя на Нормана, Гидеон произнес:

– Вот что я тебе скажу. Когда меня решили сюда послать – я был третьим секретарем посольства в Каире, – это, конечно, было номинальное повышение, но я был в ярости. Мне казалось, это безнадежная дыра. Я сделал все, что мог, лишь бы увильнуть от назначения. Но мне ясно дали понять, что если я не суну мою гордость в карман, то в будущем могу рассчитывать только на ранг второго атташе и не больше.

Поэтому я согласился, но знал бы ты, чего мне это стоило, – я едва не свихнулся. Когда я приехал на место, то был на волосок от того, чтобы попасть в лапы психиатров. Я, можно сказать, жил на транках. Сам ведь знаешь, каково это – быть коричневоносым в обществе бледножопых.

Норман кивнул. Он попытался сглотнуть, но во рту у него так пересохло, что под небом не было ничего, кроме воздуха.

– Когда Элайху уехал, я остался за главного, – сказал Гидеон. – Признаю, руководить тут особо нечем. Но… Ну, еще два года назад, свали на меня хотя бы такую номинальную ответственность, я бы сломался. Я просто сюда приехал, всего и делов-то, но почему-то, – тут он, словно извиняясь, пожал плечами – вместо того, чтобы превратиться в психическую развалину, я снова в норме, снова на коне. У нас могла бы случиться война РЭНГа с Дагомалией, а я бы продолжал заниматься своим делом. Возможно, я не слишком хорошо справился бы, но приложил бы все усилия и не чувствовал себя бесполезным и беспомощным.

– Верно, – кивнул Элайху. – Я тобой доволен.

– Спасибо. – Гидеон помешкал. – Элайху, наверное, меня понимает. Было время, когда за такую похвалу я бы ботинки послу вылизал. А теперь… ну… просто приятно. Сечешь? – Тут он повернулся к Мастерсу: – Я совсем не хотел вас задеть, просто пытался объяснить Норману положение вещей.

Элайху кивнул, и у Нормана возникло тревожное ощущение, что они с Гидеоном обменялись какими-то мыслями, которые ему, уроженцу Нью-Йорка, чужаку, нечего и надеяться подслушать.

– Вот, скажем, Элайху, – продолжал Гидеон, повернувшись на сиденье так, чтобы смотреть в лицо Норману, – мог бы сделать что угодно, ну, может, назвать меня треклятым тупицей и это – уж пожалуйста – доказать, а я все равно бы продолжал отстаивать мое мнение. И если бы у него нашлись доказательства, я бы признал, что не прав, и начал все заново, но не чувствовал бы себя дураком только оттого, что ошибся. Я бы решил, что на то есть причина: скажем, я получил неверную информацию, или меня подвело какое-нибудь привезенное из дома предубеждение, или еще что-нибудь. Вот это и есть уверенность в себе, что равнозначно защищенности. Сечешь?

– Пожалуй, – с сомнением сказал Норман.

– По всей видимости, нет. А это означает, что словами тут ничего не объяснишь. – Гидеон пожал плечами. – Такое нельзя вычленить и выставить на всеобщее обозрение в склянке, и на то есть причина. Это что-то должно проникнуть тебе под кожу, забраться в самое нутро, его надо почувствовать. Но… Ну, тот факт, что за пятнадцать лет в Бенинии не было ни одного убийства, уже кое о чем говорит.

– Что? – Норман даже подпрыгнул на месте.

– Правда-правда. Не понимаю, как такое возможно, но это документально подтвержденный факт. Только посмотри на эти трущобы! – Гидеон указал за окно машины. – Можно было бы подумать, что они самое место для разборок между уличными бандами, песочница для мокеров, правда? А ведь в Бенинии не было ни одного мокера. Последний убийца был даже не из этнического большинства, шинка. Это был шестидесятилетний иммигрант-иноко, который уличил свою жену в измене.

«Вот бы сюда Чада Муллигана, ух как полетят в тартарары его драгоценные теории», – подумал Норман, но вслух сказал:

– В таком случае нечего и сомневаться: в Бенинии и впрямь что-то есть.

– Поверь мне, чувак, – сказал Гидеон. – И еще отношение к религии. Сам я католик. А ты?

– Мусульманин.

– Не из «Поколения X»?

– Нет, ортодокс.

– И я тоже, в моей собственной вере. Но ты когда-нибудь слышал о стране, где правые католики не были бы предметом поругания?

Норман покачал головой.

– Что до меня, я целиком и полностью за контрацепцию. У меня два отличных бэбика, они умненькие, здоровые и все такое, и мне этого хватает. Но раньше я поносил еретиков, пока не проникся логикой бенинцев.

– И какая же она?

– Ну… – Гидеон помялся. – Я и сейчас даже не знаю, жестоко это с моей стороны или, может, просто здравый смысл. Видишь ли, когда произошел раскол, элемент догматичного фанатизма среди здешних католиков был довольно силен, но католики составляют лишь крохотную часть населения – большинство тут язычники или люди твоей веры. А потому у многих булла «De progenitate»[68] неизбежно должна была вызвать отторжение. Однако тут даже распря между правыми и римскими не началась! Люди говорили: «Ну и ладно. Если они не планируют своих бэбиков, то достаточное их число родятся ослабленными и в конечном итоге неконкурентоспособными. К тому же они обычно или разоряются, заводя столько детей, или же от вынужденного воздержания обзаводятся такими психозами, что сами себе чинят помехи в дальнейшей жизни». И люди тут не просто в это верят, они ведут себя соответственно! И в довершение всего!..

– Что?

– Статистика показывает, что они правы, – неожиданно вмешался Элайху. – Здесь мало кто проводит социологический анализ населения. Разве что какая-нибудь коммерческая фирма под эгидой «Компании Объединенной Африки» или ребята из «Файэрстоуна Кремня», которые со своего плацдарма в Либерии прощупывали новые рынки сбыта автомобильный резины, а этот рынок теперь сокращается. Думается, тебе нет нужды об этом рассказывать. Но факт остается фактом: объем экономического влияния правых католиков с момента раскола снизился на двадцать с чем-то процентов и, вероятно, будет падать дальше.

– Пока обе группировки носились с шорами на глазах, – сказал Гидеон, – конкуренция шла на пользу обоим – из-за сравнительной европеизации. А сейчас одна сторона рассталась со своими психозами и потому обогнала вторую, точь-в-точь скоропоезд на вакуумном отрезке туннеля.

Машина круто свернула на подъездную дорожку к зданию посольства США, несколько обветшавшему, но еще красивому реликту колониального периода с высокими псевдоклассическими галереями с трех сторон.

– Что сталось бы с Бенинией без нашего вмешательства? – спросил Норман, когда под колесами заскрипел гравий. – Знаю, что говорит Салманассар, Гидеон, но хотелось бы услышать ответ местного эксперта.

Гидеон, уже собравшийся выйти из машины, снова сел.

– От многого зависит, – помолчав, сказал он.

– От чего, например?

– От того, сколько шинка оставят в живых Дагомелия и РЭНГ после того, как поделят страну.

– Я чего-то не понимаю, – признался Норман, несколько раз провернув в голове это заявление.

– И не поймешь, пока не познакомишься с десятком-другим шинка. Мне понадобилось некоторое время, чтобы своим умом до всего дойти, но под конец удалось. – Гидеон снова помедлил. – Ты, говоришь, мусульманин? Ты читал христианские евангелия?

– Я новообращенный, моя семья баптисты.

– Понимаю. В таком случае мне не надо объяснять контекст фразы «кроткие унаследуют землю». Шинка – единственное, насколько мне известно, живое подтверждение этого обещания. Скажешь, сумасшествие? Подожди, сам увидишь. Они переварили голейни, которые хотели угнать на продажу рабовладельцам все племя. Потом они с таким успехом переварили англичан, что остались едва ли не последней колонией, которой навязали независимость. Они переварили иноко и кпала, когда те бежали сюда из соседних стран. Дай им шанс, и, клянусь, они переварят и Дагомелию с РЭНГ тоже. И скажу больше!..

В голосе Гидеона внезапно зазвенела необъяснимая сила.

– И скажу больше, – заключил он, – думаю, они переварят и тебя. Потому что именно это они сделали со мной.

– И со мной, – беспечно вставил Элайху. – И по-моему, это правильно. Пойдем, Норман. Сегодня вечером надо будет отвезти тебя к Зэду, а мы и так часть дня из-за перелета потеряли.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (11)

ИНСТРУКЦИЯ

Топливные элементы на гидротяге, устанавливаемые на грузовиках «Дженерал Моторс» грузоподъемностью до 2,5 тонн и на ряде импортных моделей, особенно на линиях «Фуджи» и «Кендо» компании «Хонда», могут быть переделаны в огнемет или бомбу. На версии «ДжМ» следует сделать надпил в основании вентиля А (см. диаграмму), а трубки В и С переподсоединить, как показано пунктиром. В точку D следует поместить фитиль, присоединенный к куску веревки, на которую подвешен карбид кремния. Его падение на тормозной диск Е вызовет искру, которая подожжет вытекающий газ и…

Пластиковую изоляцию, продаваемую «Дженерал Текникс» под торговой маркой «Низко-высокий сливолен», можно распознать по розовато-жемчужному цвету. Срезанную изоляцию следует замочить в стопроцентном спирте, из расчета 1 пинта на 1 фунт. Полученная тестообразная масса будет стабильна при температуре не выше 20 градусов по Цельсию до средней точки воспламенения промышленного бутана, а затем начинает распадаться, выпуская газы прибл. в 200-кратном превышении первоначального объема…

Большое число недавно поступивших на рынок товаров имеют в своем составе листы сотообразного алюминия, скрепленного европейским клеем, продающимся у нас под маркой «СваркаХватка». Это клеящее вещество, как правило, разрушается под воздействием гамма-излучения. Продукт под кодом BVZ26 в каталоге «РадиоТестИзлучатели, Инк.» включает в себя эмиттер кобальта-60, спроектированный для тестирования литых изделий из стали толщиной до 9 дюймов с высоким содержанием угля. Этот эмиттер следует поместить как можно ближе к критическому разъему…

Продукт под кодом RRR17 по каталогу «ДжТ» представляет собой защитное покрытие для любой погоды, наносимое на днище общественного транспорта. Небольшое количество кислоты из бытовой батарейки, если ее прилепить к днищу скотчем, начинает разъедать покрытие и металл, с которым она соприкасается…

Насильственную струпуляцию новой разновидности восстанавливающей серу бактерии, штамм UQ-141, производитель «Миннесота Добыча», можно вызвать, просто лишив бактерию серосодержащих веществ. Полученные организмы затем можно хранить в бытовой морозильной камере сроком до двух месяцев. К предлагаемым способам применения относятся…

В настоящее время «ДжТ» выбросила на рынок квартовые бутыли с жидким кислородом по цене на десять процентов ниже, чем их конкуренты. Оберните бутыль магниевым огнепроводным шнуром (16 оборотов на дюйм) и подсоедините соответствующие запальное устройство и таймер. Способы применения многочисленны…

Монохромный комплект «ЛенивоЛазер», выпускаемый «Джапинда» в Японской Индонезии, может быть модифицирован, как показано на диаграмме. В зависимости от уровня встроенного в плату умножителя можно получить напряжение мощностью до 30 000 вольт. При полной нагрузке комплект сгорает за 1,5 сек. , но тщательное предварительное прицеливание…

Модифицированная бактерия из списка «Бритиш АйСи-Ай», номер по каталогу 5-100-244, отличается от всех прочих тем, что может быть подвергнута мутации в домашних условиях. В растворе 1\1000 соляной кислоты в дистиллированной воде разрушается одна из RNA*[69]-связей. В модифицированной форме бактерия быстро размягчает практически все виды термореактивных пластиков…

Новая медицинская вата компании «Джонсон amp; Джонсон», продающаяся под маркой «Стерюлоза», служит идеальным стабилизатором для создаваемого в домашних условиях нитроглицерина. Заверните каждый ком в бумагу, пропитанную раствором нитрата калия, или используйте в качестве детонаторов фульминатные капсюли…

Подметки новых ботинок «Стридекс» фирмы «Черьти Швейцарии» изготавливаются из вещества, которое при воспламенении испускает плотные клубы удушающего черного дыма. При курении ряда видов анаши температура на кончике косяка поднимается настолько, что окурок может инициировать процесс, а именно…

Оберните кусок скотча вокруг 1 коробки с 12 лампочками на сжатом воздухе, который используется в балкончиках со взбитыми сливками «Дженерал Фудс». Покройте всё уплотняющей смесью «Новент», чтобы получился шар приблизительно 7 дюймов в диаметре. Покрытие помешает детекторам на заводе по переработке бытовых отходов извлечь из лампочек металл. Во время тестирования в Такоме полученная таким образом шрапнель на шесть часов вывела из строя печи для сжигания мусора…

Вам, вероятно, уже известно, что движение в сети скоропоездов в центре Лос-Анджелеса было остановлено на полные сутки. На диаграмме показано почему. Помещенное на рельсы устройство испускает сигнал, дающий знать компьютеру на линии, что на данной станции поезд перманентно застрял…

Установленный в муниципальной телефонной будке инжектор сигнала, работающий от двух сухих элементов, не будет чинить помех нормальному функционированию телефонной сети (что замедляет обнаружение), но при этом вызовет до 250 случайных звонков за час в районе, обслуживаемом местной станцией…

Паразитный излучатель, достаточно легкий, чтобы его можно было подвесить на детский воздушный змей или гелиевый шарик диаметром 2 фута, будет повторять десятисекундный лозунг сроком до 1 часа на звуковых волнах обычного телевидения. См. схему…

Опустошите самонагревающуюся банку консервированного супа «Кэмпинг с Кэмпбеллом», проткнув ее в точке, указанной на картинке, а НЕ КАК ОБЫЧНО, в крышке. Заполните банку любым взрывчатым или горючим веществом, возгорающимся при температуре ниже 93 градуса по Фаренгейту. Заклейте отверстие хирургической водонепроницаемой пленкой. По протыкании банка превратится в гранату с задержкой взрыва от 7 до 12 сек. в зависимости от содержимого…

Клейкая лента, используемая для герметизации капсул, содержащих алюминофаг изготовления «ДжТ», разлагается под действием уксусной кислоты. Таймер приостановки может быть получен при смешивании воды и уксуса в соответствующей пропорции…

Шнур армированной мононити «Вольт\Пара\Безотказна», поставляемая «Юнайтед Стил» магниточувствителен. Таймер, активирующий электромагнит, может генерировать импульс на линиях электропередачи или в компьютерах, вызывая случайную кроссировку…

Аэрозольная суспензия «трип-улета» в арахисовом масле приобретает любопытные электрические свойства. Попытайтесь намазать ее на пылеосадитель…

На металлических распорках моста на военной товарной станции имени Кеннеди в Эллее имеются разрядники статического напряжения. Невостребованному напряжению в двести – триста вольт можно найти следующее применение…

Способные выдержать ракетный удар створки ворот в шлюзе разгонотуннеля Норт-Рокис чувствительны к гаммаизлучению. Сенсоры находятся в большом черном контейнере у восточного входа и в зеленом конусе у западного. Каждая створка ворот весом более тысячи тон…

Возле перекрестка федеральной трасы Элеазар с Котон-Гудзон-драйв кабели компьютера, управляющего светофорами и указателями на площади 120 квадратных миль, пролегают на глубине фута от поверхности. У таблички пожарного гидранта на этом перекрестке…

«Истмен Кодак» выпустил в продажу полезное новое вещество, содержащее пиробензол. В любом месте перенапряжения сети вольты только и ждут, чтобы их накопили. Если кто-то узнает, как выпустить бедных узников на волю, пусть сообщит по цепочке…

Не сдавайте в утиль свой «Фридижейр» модели прошлого года! В холодильниках моделей с 27-215-900 по 27-360-500 применяется охлаждающая жидкость, которую тайком сняли с производства, когда выяснилось, что ее возможно смешать с вазелином для получения геля, воспламеняющегося при температуре выше 500° по Фаренгейту. Мы предлагаем использовать эту жидкость вместо краски. Она дает приятный бледно-зеленый тон и сохраняет присущее ей окисление в слое менее 0, 001 дюйма…

Если у вас есть собственные установки закачки воздуха после вакуумирования, имейте в виду, что электронный кинескоп от современных телевизоров «Адмирал» может быть модифицирован с тем, чтобы испускать не рассеянный, а линейный поток электронов. Кому какое дело, как повлияет такой поток на чувствительную плату, но это может…

Столовая соль, разведенная в производимом «ДжТ» растворителе под кодовым наименованием 00023, дает весьма любопытную реакцию с медью, алюминием и латунью…

Попробуйте замкнуть друг на друга жилы-проводники 12 и 27 в установке «Уонтнера» для нанесение электропроводного покрытия. Но постарайтесь покинуть здание прежде, чем снова дадут ток. Цианид – опасная штука…

Здесь все транспортные туннели защищены от дыма, аэрозольных эмиттеров, прерывателей контрольных цепей и зажигательных средств. Но со штаммом RS-122 «Миннесоты Добычи», превращающим в тонкую пыль бетон, ни с «Катасветом» «ДжТ», окисляющим катализатором для асфальта и родственных соединений, бороться еще не научились. Думаю, вам будет интересно, что…

Из подборки размноженных, фотокопированных, голографированных, литографированных и печатных листовок в архиве штаб-квартиры полиции Эллея.

КОНТЕКСТ (19)

ВОЛЬНОЕ ПЕРЕЛОЖЕНИЕ ДВУХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ГИМНОВ

(Подразумевается, что в каждой семье Ятаканга имеется аудиовизуальная запись нижеизложенного, сделанная в прямом эфире во время массовой демонстрации в Гонгилунге в день рождения великого вождя, 2006 г.)

Мы потомки Дедушки Лоа.

Кровь в наших венах, как лава, горяча.

Гору свернуть – нам не труд, а пир.

Наш могучий голос сотрясает мир.

Вместе с возлюбленным нашим Вождем

В светлое будущее завтра войдем.

Нас – сотня прекрасных островов.

Нас – миллионы светлых умов.

Идем мы одной законной дорогой.

Славься Вождь, он во всем нам подмога.

Вместе с возлюбленным нашим Вождем

В светлое будущее завтра войдем.

(С другой стороны, когда Зэдкиэлю Обоми во время его первого президентского срока указывали, что у Бенинии нет своего гимна, он ответил назойливым докучалам: мол, пойдите и напишите; впрочем, бенинцам пришлось выслушать его лишь однажды, а именно, когда мелодией заинтересовались Джейкоб Фикели и его оркестр «Черная звезда Маримбы» и они вышли с ней на поп-парад Западной Африки.)

Страна мира и братства,

Тебе мы клянемся в любви.

Тебя мы чтим превыше всего,

Превыше всех ценностей земных.

Свобода пришла через год,

Никогда мы того не забудем.

Наша любовь к тебе, Бениния,

Расти будет день ото дня.

(Версия самого Фикели была на шинка и звучала приблизительно так.)

Спрашиваешь, почему я в Порт-Мейе,

Когда мой дом в предгорьях.

Слушай, и расскажу тебе я,

Всю дурацкую историю.

Я приехал навестить дядю.

А у дяди было полно пальмового вина.

Все напились вдрызг.

Я встретил девушку, ссавшую в кустах.

Мой дядя женился в третий раз.

Я не знал, что девушка мне тетка.

Она хочет развестись и уйти ко мне.

А мне не по карману дать ему отступного.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (24)

ПАРАДИГМА НЕ ИЗМЕНИЛАСЬ

Когда Бранвен буднично сказала, что в предыдущей реинкарнации была, кажется, проституткой при храме в Каджурахо, Дональд совсем не удивился.

Центр Гонгилунга перестроили так, что из первоначального хаоса узких улочек постепенно сложилась буква «Н»: вертикальными линиями стали два главных проспекта (Патриотизма, на котором находилась их гостиница, и параллельного ему Национального), в середине соединенные широкой улицей имени Солукарты, а пространства между «ногами» превратились в парки и спортивные площадки. Одной стороной город открывался в порт, с другой его замыкали правительственные здания и университетский комплекс. По бокам города на многие мили залегла волнистой дугой бахрома курортов и дорогих вилл, переходящая в убогие перенаселенные трущобы, точно мох карабкающиеся на склон вулкана.

Дождь перестал, облака унесло ветром, и над проливом

Шонгао снова нависла громада Дедушки Лоа, как нимбом, увенчанная легким туманом.

Когда они оделись и вышли поискать открытые магазины, то сразу собрали вокруг себя шумную стайку провожатых. Бранвен как будто совершенно их не замечала, и Дональд решил, что, родившись в столь перенаселенной стране, как Индия, она, наверное, ничего иного и не ожидает. А вот ему самому, как выяснилось, совсем не понравилось ощущение того, что за ним наблюдают, следуют по пятам, не важно, что это делают открыто.

Более того, хотя любопытные ограничивались пристальными взглядами и перешептыванием, в их поведении Дональду чудилась враждебность. Возможно, это была иллюзия. Но если их интерес объяснялся всего лишь его белой кожей, то почему на желтоватых азиатских лицах было так мало улыбок?

На каждом перекрестке козлы под навесами ломились от выставленных товаров: тут были газеты и журналы, аудио– и видеозаписи, косяки и сигареты из особого табака, в котором предположительно нет никаких канцерогенов – Дональд не испытывал потребности на себе проверить это заявление, – складные зонтики и солнечные очки-хамелеоны из дешевой японской пластмассы, бюсты маршала Солукарты и сладости, сандалии, брошки, ножи…

Один такой, стоявший возле стенной ниши с алтарем, специализировался на ритуальных предметах, а его ассортимент свидетельствовал об экуменической веротерпимости торговца: люминесцентные святые Христофоры и миниатюрные Кораны, запаянные в амулет на браслете и гарантированно содержащие полную авторизованную версию, стояли бок о бок с традиционными ятакангскими «вулканчиками» благовоний. Настояв, чтобы у этого столика они остановились, Бранвен принялась рассматривать религиозные побрякушки, Дональд же переминался с ноги на ногу, нервничал и уже закипал от раздражения, ведь зеваки придвинулись и обступили их со всех сторон. Больше всего в толпе вокруг было подростков, но встречались и взрослые: одни опирались на велосипеды, другие держали в руках пакеты – вероятно, прервали свой поход за покупками или задержались с поручением, чтобы поглазеть на иностранцев.

И тем не менее… ему было не по себе не только из-за зевак. Подняв глаза, он увидел над головами подернутую дымкой вершину вулкана.

Порыв показался ему нелепым, но, обуздав скептицизм, он ему поддался. Протолкавшись к прилавку, он купил вулканчик благовоний. Продавец, разумеется, решил, что он покупает сувенир на память о поездке, и попытался всучить ему в придачу бюст маршала Солукарты. Только увидев брошенную на прилавок монету в два тала – ровно стоимость конуса, – он, пожав плечами, сдался.

– Зачем он тебе? – спросила Бранвен, надевая ярко-желтые солнечные очки, которые ей были велики.

– Потом скажу, – отрезал Дональд и оттолкнул нескольких ятакангцев, чтобы добраться до алтаря в стене.

Когда они поняли, что он задумал, то обменялись удивленными взглядами. Болтовня смолкла. Смущенный их пристальными взглядами, но твердо решив завершить начатое, он поставил конус на медный подносик алтаря с коркой пепла от многих таких же и поджег, а затем произвел положенный ритуал: поклон и движение руками сродни индийской намашти – и ладонью подтолкнул завиток дыма в сторону Бранвен.

Реакция туземцев полностью оправдала ожидания Дональда: озадаченные, но не желающие оплошать, не исполнив положенного, несколько человек подошли к алтарю, и каждый, на мгновение подняв правую руку к дыму, произнес короткую традиционную молитву. Храбрец лет пятнадцати с небольшим поблагодарил Дональда за покупку благовоний, и остальные последовали его примеру. После этого зеваки разошлись, правда, то и дело оглядываясь через плечо.

– Это еще было зачем? – поинтересовалась Бранвен.

– Не смогу объяснить, не прочитав тебе лекцию по социологии ятакангцев, – хмыкнул Дональд. – Читал-то я об этом девять лет назад, а их поведение доказывает, что кое-что с приходом нынешнего правительства не изменилось.

– Правительства людей не меняют, – сказала она. – Это под силу только времени. – Фраза была слишком уж гладкой и походила на пословицу. – Я, скажем, знаю, что свинья животное много более чистое, чем овца, но попытайся объяснить это вопящей толпе… Ага, в следующем доме магазин одежды. Может, там я найду то, что нужно.

С максимальным терпением Дональд высидел сорок минут проб и ошибок, пока она красовалась перед ним то в одном, то в другом ятакангском туалете, всякий раз спрашивая, который ей больше к лицу. Он начал закипать. Честно говоря, он даже не знал, на кого именно злится, на нее или на себя. Много лет он занимал удобную позицию современного обеспеченного холостяка, который, не задавая лишних вопросов, пробует одну за другой нью-йоркских терок, но теперь что-то – может, знакомство с Жаннис или просто разрушительное вмешательство в его безоблачное существование реальной жизни, – вызывало у него досаду. В обычных обстоятельствах он отмахнулся бы от явного тщеславия Бранвен. Ее изящное коричневое тело принесло ему поразительное удовольствие, более того, женщину, больную лейкемией, следовало пожалеть, пойти ей навстречу.

И все же, когда выбор был сделан, ее роскошное вечернее сари упаковано в пластиковый одежный мешок, а сама она – в саронг павлиньей расцветки, и она спросила, не пора ли поесть, потому что она проголодалась, он помедлил с ответом.

– Ты слишком многое принимаешь как данность, – наконец сказал он.

– Что?

– Я здесь по делу, знаешь ли. У меня есть и другие обязательства, помимо того, чтобы помогать тебе освоиться в Гонгилунге.

Она вспыхнула. Светло-коричневая кожа пошла пятнами, потемнела от прилившей к щекам крови.

– И я тоже, – после паузы сказала она. – Хотя мое, разумеется, такого свойства, когда приятнее делать вид, будто просто развлекаешься. Но разве тебе не нужно есть?

Он не ответил. Помолчав, она забрала у него пакет со своим сари, который продавщица автоматически отдала Дональду.

– В постели, – сказала она, – твоя американская неотесанность, возможно, и возбуждает. Вне ее это просто дурные манеры. Спасибо, что уделил мне столько своего драгоценного времени!

Прижав пакет к боку локтем, она повернулась на каблуках.

Дональд посмотрел ей вслед, размышляя, какого же свалял дурака.

Без особых затруднений он отыскал дорогу в пресс-клуб, государственное учреждение, здание которого неизбежно было залеплено плакатами, восхваляющими благодеяния и подлинно азиатское мышление режима Солукарты. Побродив по коридорам, Дональд, однако, решил, что оно может оказаться довольно полезным: помимо ресторана, комнат отдыха и бара (со специальной картой вин для мусульман, предлагавшей только кофе, безалкогольные напитки и кальяны) тут имелись кабинеты с телефонами и телефаксами, большая библиотека и целый ряд телевизоров, настроенных на все сколько-нибудь крупные каналы, вещающие на данный регион, включая спутниковую трансляцию на английском, русском, китайском, японском, арабском и основных европейских языках.

По калифорнийскому времени пора было ужинать. В ресторане, где вокруг него вились официанты такие услужливые, словно эра колониализма еще не кончилась, он с трудом доел огромное блюдо ристафла, ятакангского эквивалента паэльи. Он даже вспомнил соответствующее слово «ристафл», искаженное голландское название, однокоренное индонезийскому «рийстаафель». Других обедающих в ресторане было немного, и все и каждый пялились на него по той же причине, какая собрала вокруг него толпу на улице. Он и мужеподобная женщина со славянским лицом, которую Дональд принял за русскую, были единственными белыми среди азиатов и африканцев.

До назначенной встречи надо было убить еще час, поэтому он пошел в библиотеку переваривать съеденное. И пока он терпеливо читал сегодняшние выпуски трех центральных ятакангских газет – здесь эффект моментальных теленовостей еще не свел на нет древнее влияние печатной прессы, – он осознал, что кто-то буквально навис над ним.

Подняв глаза, он увидел перед собой высокую темнокожую женщину лет пятидесяти. Волосы у нее были стянуты в тугой пучок на макушке, что придавало ей вид суровой учительницы. Дональд сразу догадался, что это, наверное, внештатный корреспондент «АнглоСлуСпуТры» в Гонгилунге, та самая, с которой Делаганти попросил обходиться тактично. Он встал.

– Дональд Хоган, – с типичным для буров современной Южной Африки акцентом сказала женщина. – Меня зовут Дейрдре Ква-Луп. Час назад я звонила к себе в офис и, когда мне передали ваше сообщение, решила, что, раз вас нет в отеле, вы скорее всего здесь.

Она протянула ему руку с длинными пальцами и обрезанными под корень ногтями, и он пожал ее как мог сердечнее.

– Из телефонных разговоров за последние несколько дней следует, что в «АССТ» не слишком довольны моими материалами по программе оптимизации, – продолжала она, бросившись в кресло напротив его. – Вот только жаль, что они так долго тянули, прежде чем послать сюда специалиста по биологии. Вы ведь специалист, верно?

Снова устроившись в своем кресле, Дональд осторожно кивнул.

– Почему жаль?

– Говоря как можно проще, друг, вас послали гоняться за пустышкой. Я на своем веку пару-тройку сенсаций повидала, и это самая липовая из всех.

Дональд смотрел на нее, словно ничего не понимая. Возникшее молчание нарушил официант, который, проходя мимо, осведомился, не желают ли они чего-нибудь. Дейрдре заказала кофе.

– Да ладно вам! – продолжала она, когда официант отошел. – Вы же должны знать, какая в этой стране обстановка, – здесь самая что ни на есть благодатная почва для пустышек!

– По правде сказать, не знаю, – возразил Дональд. – Я тут никогда раньше не был.

– Но мне вроде сказали, вы по-местному говорите.

– Говорю… немного. Но я тут впервые.

– Как? И эти тупозадые!.. Нет, это нечестно. Наверное, немного найдется людей, которые бы знали и генетику, и ятакангский – а это самый что ни на есть сволочной язык.

Откинувшись со вздохом на спинку кресла, Дейрдре положила на подлокотники локти и свела кончики пальцев.

– Тогда надо бы ввести вас в курс дела, вышибить из вас дурацкие идеи, на которых, похоже, все в штаб-квартире «АнглоТры» помешались. Начнем с меня, поскольку вас, вероятно, поставили в известность о том, каков тут, собственно, у меня статус. Я здесь в первую очередь от Комитета по теле– и радиовещанию Кейптауна. Так как у Кейптауна пока не хватает средств на станции спутниковой трансляции, мое руководство не возражает, если я работаю как внештатник на одно – максимум одно – вещательное агентство, у которого такие спутники есть. Раньше я представляла «СпутСлу Единой Европы», но год или два назад мне удалось поменять коней на скаку. Не думала, что этот новый расклад мне многое даст. Как и в любой другой стране, где правительство закручивает гайки, ты по большей части отсылаешь домой официальные коммюнике, а свой собственный материал приходится прилизывать изо всех сил, чтобы не дай бог не оскорбить цензоров.

Потом тут вдруг словно бомба взорвалась: единственная крупная история за пять лет, а я в самом центре событий. Поначалу я решила: «Вот оно!» Но что у меня есть с того первого дня? Сплошь официальная пропаганда и официальные же отказы комментировать. По причине, до которой я не могу докопаться, рискну лишь выдвинуть несколько обоснованных догадок – крышку прижали, а давление внутри растет.

– И какие это догадки? – выстрелил Дональд. – Вы хотите сказать, что Сугайгунтунг не может сделать того?..

– Сугайгунтунг не первый раз берется за генетику. Переход с каучуковых деревьев на людей – скачок в количестве, не в качестве. Но если верить слухам, здесь скоро все станет с ног на голову, страну основательно встряхнет. – Окинув быстрым взглядом остальных журналистов в библиотеке, она понизила голос почти до шепота: – Я слышала, Джога-Джонг вернулся.

Дональд уставился на нее во все глаза.

– Стоит ли говорить, что это значит? Если это правда, то Ятаканг взлетит на воздух, да так, что по сравнению с этим взрывом сингалезская революция покажется войной Красной и Белой розы!

Возникла пауза. Наконец Дейрдре сказала:

– Ладно. Пока вы сами не спросили, зачем я вам это сказала, объясняю. Не обманывайте себя, будто сможете придерживаться своего задания и не освещать ничего, кроме сенсации Сугайгунтунга. Научный корреспондент или нет, если тут что случится, вы окажетесь человеком «АССТ» в гуще событий, а я останусь тем, кем была всегда, – местным внештатником. Я хочу заключить с вами соглашение…

– И какое же?..

– Давайте делиться находками. С четырехчасовым зазором на любой серьезный репортаж, который каждый из нас находит соло.

Дональд обдумал предложение.

– Почему бы и нет? – наконец сказал он. – Только вот я не понимаю, что мне может подвернуться такого, что заинтересовало бы вас.

– Я не эксперт. Относительно программы оптимизации я могу ошибаться. Мне придется обходиться только политическими аспектами, а не научными.

Официант принес ее кофе, и, только налив себе чашку, она продолжила:

– Понимаете, я здесь достаточно давно, чтобы распознать стандартную «дымовую завесу» бюрократов. Солукарта из кожи вон лезет, пытаясь выиграть время. Утверждают, будто генетическая программа выросла из работы Сугайгунтунга с обезьянами, так? Во всех странах люди бурно требуют эти методики и себе тоже, потому что им запрещают иметь детей, так? Но при этом ни одному иностранному корреспонденту, даже китайцам и японцам, не удалось поговорить с Сугайгунтунгом без того или иного «переводчика». Я говорю на ятакангском, более того, Сугайгунтунг учился в вашей стране и свои научные статьи писал по-английски, пока правительство не намекнуло, что это… э… «непатриотично». Так скажите, нужен мне переводчик?

– Редактирование, – сказал Дональд.

– В точку. – Дейрдре отпила глоток и звякнула чашкой о блюдце. – Ну… теперь ваша очередь говорить. Расскажите мне о научной стороне. Насколько я дошла своим умом, сейчас рассекретили и обсуждают только один аспект процесса оптимизации, а именно, клонирование. Правильно я его назвала? Так я и думала. Но насколько я его понимаю… Ну, Сугайгунтунг – гений, этого нельзя отрицать, но для этого вам нужен не гений, а техники у линии конвейера.

– В общем и целом верно, – согласился Дональд. – Но ведь учиться этой самой методике приехали сотни врачей и медсестер с отдаленных островов, которые приезжают в Гонгилунг?

Дейрдре хрипло рассмеялась.

– Они приехали, это точно. Только вот на обучение в клинику при университете их не взяли. Велели отправляться домой и ждать – подумайте только! – печатного руководства.

– Похоже, я гоняюсь за химерой, – сказал Дональд.

– И мы с моим партнером так считаем. Разумеется, местное население думает иначе, отсюда и следует ждать неприятностей. Если они решат, что их обманули, – ба-бах.

Дональд задумался. У него не было сомнений, что именно это и желали услышать пославшие его: что программа оптимизации – чистой воды афера, в которую пустились в политических целях. Но неужели ученый с такой международной репутацией, как Сугайгунтунг, позволил, чтобы его правительство запуталось в столь вопиющей лжи? Сугайгунтунг как минимум такой же патриот своей страны, как любой представитель всемирной республики ученых. А кроме того, при наихудшем исходе, его обвинят вместе с Солукартой.

– Ну же! – подстегнула Дейрдре. – Я хочу знать вашу точку зрения. В этой стране нет ни одного эксперта по генетике, который согласился бы поговорить с иностранным репортером начистоту: они все только закатывают глаза, будто Сугайгунтунг сам Дедушка Лоа во плоти.

Дональд сделал глубокий вдох. То, что он собирался сказать, вполне можно было бы получить из энциклопедической справочной, но непрофессионал, вероятно, не сообразит, какие нужно задать вопросы.

– Ну, есть три основных способа оптимизировать генофонд, не сокращая при этом население страны. Солукарта как будто пытается удержать его на определенном уровне – помнится, я читал, что его плановики ожидают прироста в два процента на 2050 год, поэтому выбраковку можно не учитывать.

– А это еще что такое?

– Селекция, выборочное уничтожение родов с дурной наследственностью.

Дейрдре передернуло.

– О таком поговаривали и у нас в стране перед войной за независимость, но не важно. Продолжайте.

– Один способ в общем и целом принят сейчас во всех странах, где есть соответствующие учреждения надзора, иными словами, евгеническое законодательство. Не убивая физически людей с дурной наследственностью, максимально усложняешь им возможность воспроизводиться или вообще лишаешь таковой. Это не слишком отличается от направленной естественной селекции, и люди к этому привыкли.

О втором методе вы сами только что упомянули: клонирование. Извлекаешь из яйцеклетки дефектное ядро, которое появилось естественным путем, то есть в результате обычного оплодотворения, и имплантируешь на его место здоровое. У этого метода есть свои недостатки. Во-первых, он обходится в целое состояние, поскольку операцию должны выполнять квалифицированные тектогенетики, во-вторых, невозможно предсказать побочные эффекты. Даже если трансплантация пройдет с видимым успехом, можно случайно вызвать рецессивные мутации, которые проявятся только в следующем поколении. В-третьих, ребенок неизбежно будет одного пола со своим родителем. В-четвертых, требуется до двадцати попыток, прежде чем будет получена жизнеспособная яйцеклетка. И так далее.

Третий способ – самый легкий. Целенаправленно разводишь только здоровые семьи, как это делают с домашним скотом. Есть простой вариант – посылать мать в постель со здоровым партнером, есть более сложный – со всякими люкс-усовершенствованиями, вплоть до внешнего оплодотворения и реимплантации в мать.

– Хотелось бы знать, – задумчиво сказала Дейрдре, – не выльется ли все это просто в создание национального банка спермы, чтобы люди могли получать щенков от Солукарты и прочих видных политиков.

Дональд помялся. Но то, что он собирался сказать, вовсе не было засекреченной информацией и хотя бы создаст впечатление, что он придерживается только что заключенной сделки.

– Едва ли.

– Почему?

– Солукарта не посмеет завести бэбиков. У него ген редкого заболевания под названием «порфирия» – того самого, от которого сбрендил английский король Георг III.

– Я этого не знала!

– Ему не нравится, когда об этом кричат. А поскольку ген рецессивный, его легко закамуфлировать. Но если проверить родственников, которых ему удалось… э… утратить, с тех пор как он пришел к власти, найдете доказательства.

Дейрдре задумчиво кивнула.

– Ладно, как скажете, – продолжила она. – На мой взгляд, при нынешних экономических и человеческих ресурсах, сколько бы учеников Сугайгунтунг ни натаскал в университете, Ятакангу по карману только избирательное разведение в той или иной форме, но не большее.

– Если они попытаются так поступить, – сказал Дональд, – то неприятностей не оберутся.

– Почему?

– Это ограничивает генофонд. Если у нас есть хоть какие-то претензии на место главенствующего вида на этом шарике грязи, основываются они на том факте, что у нас наиболее обширный доступный генофонд изо всех видов животных и растений на планете. Мы можем перекрестно оплодотворять друг друга от полюса до полюса. На деле как раз способность скрещивать наши линии и дает нам право похваляться своим превосходством над существами, которые во много раз превосходят нас числом, например, над муравьями или нематодами.

Он заметил, что при последних его словах лицо у Дейрдре слегка вытянулось. Неудивительно. Так же, как Израиль в двадцатом веке дошел в своем радикализме почти до фашизма, так и черную Южную Африку захлестнул фанатизм в веке двадцать первом. Тут он вспомнил про Нормана и поспешил продолжить:

– Надо ли говорить, что мы не обладаем достаточной информацией, чтобы оптимизировать передачу генофонда на основе простого разведения? Вероятнее всего, мы столкнемся с теми же проблемами, из-за которых в свое время развилась паранойя у буров. – И улыбнулся про себя, заметив, что Дейрдре снова расслабилась. – Но во второй части Программы Сугайгунтунг предлагает четвертый метод, и вот тут мы подошли к решающему моменту. Взять и на самом деле подправить гены в уже оплодотворенной человеческой яйцеклетке так, чтобы получившийся младенец обладал специфическими талантами, некоторые из них – как подразумевается – не будут иметь прецедентов в истории человечества. Вот от чего у нашей аудитории слюнки потекли. А у вас что?

Дейрдре вздохнула.

– То же верно и для Азии. Большинство людей здесь все еще психологически запрограммированы на поклонение предкам, и это невзирая на правительственную пропаганду. Им нравится мысль о том, что у них будет два или три здоровых, способных прожить долгую жизнь ребенка, а не толпа больных ребятишек, потому что у этих здоровых будет больше шансов выжить и заботиться о своих старых беспомощных родителях. Вот почему в Азии так легко прошло евгеническое законодательство. Но еще больше их привлекает обещание детей с особыми, новехонькими талантами. Это бы означало – подразумевало бы, как вы выразились, – что улучшенные дети будут чрезвычайно благодарны предкам, которые наделили их особыми способностями.

– А как насчет вашей страны, что думают у вас? – рискнул спросить Дональд.

– Буду откровенна, насколько смогу, – после мгновенного промедления ответила Дейрдре. – Да, мы отобрали нашу землю у белых масса. Да, мы управляли ею эффективнее, чем они. И все равно мы склонны сомневаться в собственной полноценности. Получить возможность научно доказать, что наши дети не только не хуже всех остальных, но и на деле их опережают…

Умолкнув, она пожала плечами…

«Помножьте это на реакцию в европейских странах, особенно с такой плотностью населения, как Голландия или Фландрия, где отсутствует зона рассеивания, какая есть у франкоговорящих валлонов.. »

Дональд вздохнул. Каким-то образом все человечество словно на мгновение объединилось, завороженное общей мечтой: надеждой, что следующее поколение, которое люди оставят Матери Земле, будет здоровым, разумным и способным исправить зло, причиненное насилием прошлых веков.

Дразнящее обещание было дано. И все идет к тому, что вот-вот это обещание обернется ложью.

Внезапно в его раздумья ворвалось тиканье часов, и, сообразив, который час, он вскочил.

– Здесь не стоит волноваться, придете ли вы к назначенному времени или нет, – кисло сказала Дейрдре. – Меня достаточно часто оставляли ждать… пусть хоть раз попробуют собственного лекарства.

КОНТЕКСТ (20)

PRO ET CONTRA СООБЩЕСТВА ЛУНАТИКОВ[70]

«Спасибо за теплые слова, мадам председатель. Леди и джентльмены, уверен, вы простите мне, что я обращаюсь к вам сидя, потому что вернуться домой после долгого пребывания на Лунной Базе Ноль все равно что встать после месяца постельного режима, а носить свой вес при силе тяжести в шесть раз большей лунной весьма утомительно.

Думаю, стоит начать с ответов на вопросы, которые мне задают чаще всего и ответы на которые, на мой взгляд, не слишком хорошо известны, иначе одни и те же вопросы не возникали бы так регулярно. Как вы знаете, по профессии я психолог, поэтому мне часто говорят: «Жизнь на Луне, наверное, связана с ужасным напряжением, ведь тамошняя среда чужда человеку и должна вселять в него ужас?»

И всегда удивляются, когда я говорю: нет, на Земле много хуже. Но это чистая правда. Понимаете, на Луне всегда знаешь, как и в чем именно может быть враждебна тебе среда. Ты знаешь, что, если проткнешь стенку туннеля или порвешь скафандр, тебе грозит смерть или по крайней мере возможность лишиться руки или ноги, которую разорвет вакуум, когда шлюз у следующего сочленения отсечет поврежденный отсек. Ты знаешь, что, если, перед тем как пересечь освещенный солнцем участок, забудешь переключить свой скафандр на светоотражение, изжаришься еще до того, как доберешься до тени. Что если, выходя ночью из-под купола, не включишь обогреватели, то не пройдешь и пятидесяти метров, как обморозишь ноги.

Но гораздо важнее другое: ты знаешь, что находишься в среде, где выживание без сотрудничества невозможно.

На Луне нет чужих. Мне трижды спасали жизнь незнакомые люди, и один из них был китаец. Я делал то же самое. И это ни в коей мере не похвальба, а просто факт существования на Луне. Я спас двоих: коллегу-психолога и новичка, с которым я даже и словом не перемолвился с самого его прибытия неделей раньше.

Разумеется, жизненного пространства там не хватает, и мы напиханы как сельди в бочке, но нас выбрали специально за нашу способность прощать ближним их слабости, и любого, кто не отвечает строгим требования Лунной Базы, быстро сплавляют домой. Может быть, кое-кто из вас видел пьесу под названием «Макбет с Базы Ноль», римейк Хэнка Солди драмы Шекспира, в котором один параноик устанавливает контакт с инопланетянами, умеющими предсказывать будущее? Все это чушь, потому что на Лунной Базе паранойя теряет свой смысл. Тебе действительно грозит опасность, и ты способен узнать и научиться контролировать силы, тебе угрожающие.

А вот здесь, на Земле, можешь, свернув за угол, оказаться лицом к лицу с вооруженным топором или пистолетом мокером. Можно подхватить устойчивые к антибиотикам микробы. Можно – особенно здесь, на Западном побережье, – стать жертвой шалости, какие устраивают разные шутники, считающие саботаж эдаким смешным хобби. Нет решительно никакого способа определить, не собирается ли безобидный с виду незнакомец выхватить оружие и на тебя напасть, или выплюнуть в твою сторону болезнь, или взорвать в твоем мусоропроводе зажигательную гранату.

Короче говоря, жизнь на Луне гораздо больше похожа на общество бушменов до европейской контаминации или на отношения в племени зуни, чем на жизнь здесь, в Калифорнии, в Москве или в Пекине.

Вот почему мы, лунатики, не считаем нашу среду невыносимой. Мокеры не появляются там, где люди чувствуют, что окружающие не только не пытаются их ущемить, а напротив, на их стороне. Мы способны контролировать заболевания, свести их до одного пациента, потому что у нас есть наилучшие средства стерилизации, какие только можно себе представить: впустите немного вакуума и чистого солнечного света, и все известные земные микробы сдохнут. Развившиеся на Луне организмы, разумеется, не могут заразить человеческое тело. А что до опасных шалостей с примочками для саботажа, это буквально немыслимо.

После всех таких моих объяснений люди обычно говорят: странно слышать, что персонал самого высокотехнологичного научного проекта человечества ведет себя скорее как бушмены, чем как современные американцы. Такое я слышу в лучшем случае. Иными словами, если они поняли, к чему я клоню.

Поэтому должен сказать: нет, ничего странного тут нет, это простое следствие того факта, что в реальности Луны число переменных фиксировано. Люди способны психологически справиться с такими простыми, определяющими их существование феноменами, как смена времен года или лунного дня и ночи, как засуха или вакуум, как чумка среди скота, которым они питаются, или ракета, отклонившаяся от курса и разбившаяся с грузом продовольствия о склон горы. Но вот с семи миллиардами конкурирующих представителей нашего собственного биологического вида справиться мы не способны. Слишком много непредсказуемых, не поддающихся расчету переменных, и, когда наступает кризис, мы не в состоянии рационально на него реагировать.

И еще одно. На Луне нет никого, кто бы не знал, что вносит свой вклад в общее дело. Не проходит и дня, чтобы ты не мог предъявить сделанное и сказать: «Я сегодня совершил вот это!» Это может быть что-то материальное, например, пристройка к комплексу еще одного жилого модуля, или нематериальное, как пополнение базы данных наблюдений за звездами, но это приносит неописуемое удовлетворение. Сегодня психиатр из мегаполиса здесь, на Земле, дважды подумает, прежде чем возьмется лечить пациента из глубинки, но там, наверху, я несу ответственность за психологическое благосостояние людей не только из разных стран, но и разных вероисповеданий и разных идеологий, и у меня ни разу не возникало крупных проблем.

На этом этапе конференции слушатели обычно морщатся и нервозно осведомляются, говорю ли я и о маленьких красных братьях тоже. А я могу ответить только, что попытки промыть мозги вакууму или солнечной буре приведут вас только в одно место, а именно – в могилу.

Ну разумеется, я работаю и с китайцами! Как я уже сказал, я обязан своей жизнью одному китайскому коллеге, человеку, который попал к нам по обмену с коммунистической обсерваторией на Аристархусе. А здесь, посреди Тихого океана, который, за исключением Антарктики, единственное место на планете, которое можно сравнить с Луной по одиночеству и отсутствию жизнеобеспечения, вы способны думать только о том, чтобы забрасывать друг друга бомбами. От этого меня тошнит. Мадам председатель, пусть кто-нибудь принесет мне транк, и тогда, может быть, я смогу оттарабанить сопливые байки для туристов, которые где-то тут у меня в заметках. В настоящий момент, боюсь, я не смогу их зачитать, не сблевав».

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (25)

ИМ ВСЕМ ОТЕЦ

В апартаментах, отведенных Норману на время его пребывания в посольстве, был только один местный штрих: резная деревянная маска шестнадцатого века, раскрашенная ярко-красными, черными и белыми полосами и укрепленная над изголовьем кровати. В остальном, если забыть о том, что временами случались перепады напряжения и свет на несколько секунд становился желтым, он вполне мог бы быть дома в Штатах.

Он как раз показывал слуге, местному мальчишке лет четырнадцати, который знал минимум утилитарного английского, куда убрать сумки, когда загудел интерком и из него зазвучал голос Элайху.

– У меня в почте записка от Зэда, – сказал посол. – Мы приглашены на обед в президентский дворец к половине девятого. Он хочет познакомить нас с министрами финансов, образования и иностранных дел. Сможешь представить предварительное резюме по проекту?

– Наверное. – Норман пожал плечами. – Он хочет видеть всю команду «ДжТ» или меня одного?

– В приглашении точно не сказано, но, думаю, разумнее будет сразу установить максимальный личный контакт. Ты сообщишь остальным? Я предупрежу Зэда, что нас будет шестеро, нет, если подумать, семеро, потому что Гидеон, наверное, тоже пойдет. Он неплохо говорит на шинка, и нам это может понадобиться.

– Я предполагал, что здесь любой в ранге члена кабинета говорит по-английски, – помолчав, сказал Норман.

– Африканский английский и американский английский давно уже разошлись, – хмыкнул Элайху. – Ты еще удивишься кое-каким изменениям. Будьте готовы к четверти девятого, пожалуйста.

Кивнув, Норман прервал связь. Он повернулся к мальчику, который развешивал его одежду, и испытал почти облегчение, что сможет найти ему какое-то другое занятие. Личное обслуживание в Штатах ограничивалось сферой бизнеса. Столкновение с ним вне контекста выбило Нормана из колеи.

– Знаешь, в каких комнатах поселили остальных американцев?

– Да, с-сэ!

– Пойди попроси их, пожалуйста, прийти ко мне как можно скорее.

– Да, с-сэ!!

Он сам закончил распаковывать свои вещи к тому времени, когда появилась первая его коллега: Консуэла Печ, хорошенькая девушка явно пуэрториканского происхождения, которую Рекс Фостер-Стерн, вероятно, выбрал своей представительницей или потому, что она была оптимальным кандидатом, или потому, что спал с ней, а потом она ему наскучила, и он ухватился за возможность отослать ее подальше. Едва Норман успел обменяться с ней парой фраз, как пришли остальные трое: экономисты Теренс Гейл и Уорти Ланскомб, присланные Гамилькаром Уотерфордом в основном потому, что оба были коричневоносыми, и лингвист Дерек Кимбли, пухлый блондин с вечно озадаченным лицом, с которым Норман познакомился перед самым отъездом.

– Садитесь, – пригласил Норман и сам сел к ним ли цом, когда они расположились полукругом. – С корабля на бал – нас сегодня ждут на обеде у президента, где также будут три его министра. Поэтому я подумал, нам следует еще раз прокрутить нашу стартовую программу. Дерек, на первой стадии вы задействованы не будете, но, полагаю, у вас есть какие-то особые познания местных обычаев, и если заметите слабое место в наших выкладках, пожалуйста, укажите нам на это, ладно?

Кивнув, Дерек с трудом сглотнул.

– Отлично. Консуэла, насколько я знаю Рекса, ваше подразделение снабдило вас всем, что мы дома обычно используем для презентации проектов. Что из этого можно ужать для обсуждения за обедом?

– Я настояла, чтобы мне дали материал для трех различных вариантов презентации, – сказала Консуэла. – С обедом я справлюсь. Также я готова работать с представительным комитетом до двадцати человек, к каждому из которых нужен личный подход. Могу взять на себя заседание бенинского парламента с полным составом шестидесяти одного депутата – в режиме «экран-выступающий».

– Великолепно! – Норман поправил свою первую догадку о квалификации девушки. – Далее: на обеде будет присутствовать министр финансов, и, думается, именно он первым переметнется на нашу сторону. Улаживать бюджетные проблемы в стране, которая вечно на грани банкротства, радости мало. Теренс, я хочу, чтобы вы и Уорти с самого начала подмазались к нему с парой-тройкой калькуляций. О точности не беспокойтесь, просто донесите до него, что этот клочок земли внезапно приобрел колоссальный экономический потенциал. Помните, сейчас велика вероятность того, что об экономике этого региона мы знаем больше него самого: на нашей стороне мощности Салманассара и его выкладки, и – вспомним старую поговорку: быть бедным очень дорого, – сомневаюсь, что Бенинии по карману заказывать сравнительный анализ на компьютерах Единой Европы. Но не слишком напирайте на превосходство в информированности. Полегоньку наведите его на мысль, что это не наша, а его собственная, собранная на месте информация делает жизнеспособным весь план. Ясно?

– Можно попытаться, – сказал Уорти. – Но что нам известно о нем в личном плане?

– Я устрою, чтобы Элайху или, может быть, Гидеон по дороге во дворец вкратце обрисовал вам его характер. Консуэла, давайте вернемся к вам. Ваша главная мишень – министр образования, потому что, согласно прогнозам, наш план за ближайшие десять лет на порядок поднимет уровень грамотности и квалификации рабочей силы. Я хочу, чтобы для начала вы попробовали навести ее на маклухановскую критику положения дел в образовании. Подтолкните ее к разговору о том, как традиционные воззрения формируют реакцию людей на информацию извне. Она, вероятно, среагирует положительно, потому что скорее всего сама получила образование за границей: у них тут нет ни одного путного учебного заведения, если не считать частного бизнес-колледжа, о котором вы, надо думать, знаете.

– Могу дать пару советов, – вставил, обращаясь к Консуэле, Дерек. – То, что произошло тут после ухода колониалистов с английской лексикой, наводит на серьезные размышления.

– Спасибо, Дерек, – сказал Норман. – Именно такого я от вас и жду. Теперь к вопросу, который мы пока не рассматривали. Можем мы выделить одно крупнейшее препятствие на пути нашего плана?

Минута молчания.

– Ну… э… риск не получить ожидаемых дивидендов! – подумав, воскликнул Теренс. – То есть, пока мы не сделали обзоры на месте, нельзя быть уверенным…

Норман решительно затряс головой.

– Это не денежный фактор. Это человеческий фактор.

– Удастся ли нам уговорить президента, – сказала Консуэла.

– Верно. – Норман подался вперед, стараясь придать своим словам как можно больше убедительности. – Я уже говорил это раньше и повторю снова. Нельзя рассматривать Бенинию как современную административную единицу западного толка. Элайху вбивал это в меня, пока, думаю, я не уяснил картину, но я хочу убедиться, что это понятно всем. Это не нация в обычном понимании, а скорее колоссальная семья с миллионом членов. Вспомним, как представил это Элайху совету директоров «ДжТ». Президенту Обоми нужен наследник, на которого он мог бы оставить свой народ, чтобы его не сожрали могущественные соседи. Он не собирается рассматривать наш проект с точки зрения денежных средств, а если и рассмотрит, то исходя из того, насколько экономическая стабильность упрочит общее благосостояние его родных. Говорите с ним о еде, а не о деньгах. Говорите о строительстве школ, а не об обработке бэбиков, которая превратит их в механиков и технологов. Говорите о здоровых детях, а не о километрах канализационных труб. Картина ясна? Уверены? Потому что важнее всего не поддержать падающие акции ПРИМА, а воплотить надежды президента!

Он видел их кивки, но понимал, что последнее настойчивое предостережение добавил не ради них, а ради себя самого.

«Доказательств этому я пока не увидел и не почувствовал, но Элайху клялся и божился, и, пожалуй, нужно ему поверить. Только честно и справедливо, что получение крупной прибыли иногда совпадает с добрым делом, а шансы на это представляются так редко, что ни одного нельзя упускать».

Но теперь, когда он наконец увидел Бенинию, его охватил иррациональный страх, что он, сидя у себя дома в кресле, тешил себя иллюзиями и что на следующей неделе или в следующем месяце он уже не сможет убедить себя, будто творит добро. А если такое случится, то где взять другой такой костыль, который подпер бы растрескавшуюся пародию на смысл, чем оправдать свое существование?

Несколько часов спустя он с ужасом осознал, что, излагая столь ясные предписания самому себе и своим коллегам, он всего лишь произносил пустые слова. Он – даже он сам – не отдавал себе полного отчета, что значат подобные заявления.

В президентском дворце мажордом почти семи футов росту в величественном облачении провел их в приемную, куда чернокожие слуги принесли аперитивы и подносы с крохотными африканскими закусками и где собралось высокое общество: министр образования миссис Китти Гбе, министр финансов (доктор экон.) Рам Ибуса, министр иностранных дел (доктор полит. филос. и эк.) Леон Элаи и президент Обоми.

Увидев последнего, Элайху поспешно вышел вперед и без церемоний его обнял.

– Зэд! – воскликнул он, отстранившись. – Господи милосердный, это же ужасно! Прошло всего пару месяцев, а ты лет на десять постарел!

– У меня больше нет богов, – ответил президент и, высвободившись из объятий, выдавил улыбку. – Но все равно чудесно, что ты снова здесь, Элайху. Был момент, когда я испугался… Ну да не важно, у меня хорошие врачи, и они как-то поддерживают во мне жизнь. Ты не представишь меня своим выдающимся соотечественникам?

Сохранившимся глазом он подмигнул Норману и его спутникам.

– Но… э… конечно, – сказал Элайху. – Позволь первым представить тебе доктора Нормана Ниблока Хауса, члена совета директоров «Дженерал Текникс»…

Норман протянул руку.

– Большая честь познакомиться с вами, сэр. Я очень надеюсь, что мы выработаем способ, как решить часть проблем вашей страны, и что он покажется вам приемлемым.

– Это так, Элайху? – осведомился президент Обоми, глянув на американского посла.

– Я сделал все возможное, чтобы добыть тебе то, о чем ты просил, – сказал Элайху.

– Спасибо. – Обоми улыбнулся. – Вы обязательно должны объяснить нам все за обедом, доктор Хаус. Знаю, не годится портить хорошую еду разговорами о делах, и мой шеф-повар будет в ярости, но время у меня на исходе и… Ну, я уверен, вы войдете в мое положение.

Он повернулся к Консуэле, когда Элайху назвал ее имя и знаком показал пройти вперед, а Норман изумленно отступил. Машинально он отмахнулся от подноса с напитками, который протянул ему слуга.

«Не может же все решиться так просто! Разумеется, еще будут и доводы «за» и «против», уговоры, презентации, дебаты… А как же вот эти его министры? Они что, тоже готовы положиться на чужое слово, когда на карту поставлено само будущее их страны?»

Он уставился на них – на пухленькую женщину и двух среднего роста мужчин, щеки которых были испещрены традиционными орнаментальными шрамами, – и не смог уловить в их лицах ничего, кроме удовлетворения. Сквозь стоячую воду в его мыслях начала просачиваться правда.

«Когда Элайху сравнил Обоми с главой семьи, я решил, что это аналогия. Но именно так семья встречает пришедших с новыми идеями друзей: предлагает еду и напитки, сперва говорят о личном, а к докучным деловым вопросам переходит потом. Они смотрят на нас не как на иностранных гостей: посла, представителей гигантской корпорации. Это скорее…»

Тут он едва не потерял нить интуитивной догадки, которая понемногу всплывала на поверхность. Вернулась она к нему голосом Чада Муллигана, спрашивавшего, не знает ли кто-нибудь дизайнера по помещениям, который бы набил квартиру самыми современными приборами.

«Вот оно».

Он сделал глубокий вдох.

В государстве или в суперкорпорации существуют onpeделенные поведенческие модели, отличающиеся от моделей поведения в меньших группах, не говоря уже об отдельных индивидуумах. Когда необходимо сделать что-либо, они отправляют дипломатические миссии, выставляют на тендер контракты или каким-либо иным образом формализуют или ритуализируют свои действия, а если они совершают промах, если их шаги недостаточно проработаны и продуманы, наступает кризис.

Президент Бенинии, когда ему нужно что-то сделать, поступает в точности так, как описал Элайху. Но до сего момента Норман не в состоянии был постичь, насколько точно это сравнение: как глава семейства он обратился к давнему доверенному другу и объяснил, в чем его нужда, а когда друг вернулся с предложением экспертов…

Дело улажено.

Но ему потребовалось еще много часов, до самого их отъезда – иными словами, это было уже за полночь, – чтобы убедить в своей правоте себя, и почти весь следующий день, чтобы заставить понять это своих коллег.

КОНТЕКСТ (21)

ПИСЬМО

Дорогой Норман!

Это, пожалуй, первое письмо, которое я написал за три года. И говори потом, что от старых привычек никогда не избавиться… Если честно, мне больше хочется набросать кое-какие заметки к статье, но меня тошнит от самой мысли о том, чтобы обращаться к массовой аудитории. Я делал это в книгах и журналах, по телевидению и на лекциях и, вероятно, рано или поздно к этому вернусь, потому что мой череп вот-вот разлетится от всего, что его распирает. Но за годы, проведенные в канаве, я привык обращаться к конкретному человеку, по одному за раз, а нужно мне на самом деле умудриться размножиться, превратиться в миллион себя самого, пойти и завести миллион разных разговоров, потому что это единственный способ общения. Остальное – просто нагромождение информации, передаваемой от одного человека другому, и с чего это вдруг кто-то должен смотреть на одну волну в море?

Я правда благодарен, что ты пустил меня пожить в своей квартире. Звонили несколько человек, не слышавших, что ты скоро уезжаешь, и если мои книги не принесли мне ничего иного, я получил с них некоторую известность; поэтому меня то и дело приглашают на всевозможные мероприятия вместо тебя. Я пытаюсь тебя не опозорить, но видит бог, это нелегко.

Любопытное ощущение одним махом прыгнуть с самого низа на самый верх общества, которое мы построили. Сверху оно выглядит немногим лучше, чем снизу. Я запомнил эту мысль, хотя, наверное, меланхолия, которую она вызвала, когда я впервые к ней пришел, чужда моему темпераменту. Я знаю, что имению она вдохновило «Гиперпреступность»: мне казалось, что выйти за рамки истеблишмента – единственный путь, какой может избрать человек в здравом уме и твердой памяти.

Нo никакого «вовне» не существует. Разговоры об «изгоях общества» и «самоустранении» – куча китового дерьма. Только тот факт, что мы генерируем огромные количества отходов, и позволяет людям самоустраниться: они извлекают пользу из поверхностного изобилия, с помощью которого истеблишмент разгоняет скуку. По сути, сами термины «вовне» и «самоустранение» такой же бред, как попытки описать место за пределами вселенной. Просто нет такого места, где Могло бы быть это «вовне».

Где бы оказались, к примеру, те твои собратья-афрамы, которые отвергают стиль жизни бледножопых, если бы общество, которое они так презирают, развалилось на части? Предположим, разразилась эпидемия, которая уничтожает только людей европеоидной расы (кстати, подобное заболевание существует, и три или четыре года назад китайцы провели полевые испытания в Макао, но информацию потихоньку изъяли, и я услышал про это по чистой случайности). Избавление от нас с нашим треклятым высокомерием не исцелит человечество от ее наследственных заболеваний. Я начинаю спрашивать себя, не последовать ли мне примеру тех людей на Западном побережье, кто, как говорят, удовольствия ради подался в саботажники. Что-то серьезно разладилось в нашем социальном устройстве, и, пытаясь определить, что именно, они подошли к этому как истинные ученые, (Не знаю, указал ли на это кто-нибудь, до меня… Подозреваю, нет. У меня есть отвратительная манера делать, скоропалительные выводы, которая заставляет меня сомневаться, не живу ли я на самом деле в вымышленном мире, который никто больше не замечает.)

Их научный метод заключается в следующем: изменять одну и только одну переменную за раз, смотреть, как подобная модификация скажется на общем взаимодействии, и из этого выводить функцию силы, с которой имеют дело. Проблема, разумеется, в том, что воздействие носит случайный характер и никто не в состоянии проанализировать результаты,

Наверное, надо будет попробовать, поскольку никаких больше добровольцев не видно. Я поеду в Калифорнию и начну изучать последствия дезорганизации города,

Нет честно говоря, это иллюзия из разряда травяных глюков. Я этого не сделаю, никто этого не сделает, Мне слишком страшно. Это все равно что спуститься по шахте ядерного реактора, чтобы посмотреть, как в контейнере булькает плазма. Ради бога, пришлите нам кого-нибудь, например, антрополога-марсианина!

Тебя никогда не интересовало, что испытывает врач, столкнувшись с болезнью, которую он не может исцелить, но которая, как ему известно, настолько заразна, что он скорее всего подхватит ее от пациента, которому бессилен помочь? В данную минуту такой врач – я. Господи, я рациональное существо, достаточно рациональное, чтобы хотя бы видеть симптомы безумия вокруг. И я – человек, такой же, как люди, которых, когда теряю бдительность, считаю жертвами. Впрочем, я, возможно, еще более безумен, чем мои собратья, которых меня так тянет пожалеть.

Остается, похоже, только одно: напиться.

С приветом Чад Муллиган.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (26)

ВОТ ЛЕТИТ ВЕРТОЛЕТ

Правительственное бюро по связям с прессой оказалось на последнем этаже пятнадцатиэтажного блока почти на самой окраине Гонгилунга. Предъявив свои документы и аккредитацию неулыбчивому, бесцветному чиновнику, Дональд по тростниковой циновке отошел к окну, откуда открывался прекрасный вид на город.

Слева от него, коронуя холм, поднимались белые высотки университета. Он долго смотрел на них, спрашивая себя, в которой работает Сугайгунтунг. Что могло случиться с таким человеком, чтобы он дал превратить себя в ширму для пропагандистского заявления? Долговременное давление, без сомнения, способно сломать даже гения, чье независимое мышление легло в основу многолетнего процветания его страны.

«Кстати о давлении… »

Только теперь он наглядно увидел то, о чем читал, что ему говорили и что он как будто понимал, но чем так и не проникся. Он испытал ощущение сходное тому, какое испытал, гуляя по ночному городу, который считал своим, и вдруг обнаружил, что одно его присутствие способно разжечь уличные беспорядки.

Раскиданное по ста с чем-то островам, что, в общем, немалое жизненное пространство, население Ятаканга насчитывало двести тридцать миллионов. В среднем более двух миллионов человек на остров, а это означало, что перед ним один из самых перенаселенных регионов земного шара. И отсюда ему стали видны толпы.

Даже сами склоны Дедушки Лоа щетинились островерхими крышами, между которыми петляли и спускались к морю дороги.

Ему вспомнился постулат Чада Муллигана о давлении, под которым граждане Древнего Рима считали, что присоединиться к кастрированному жречеству Кибелы будет самым легким выходом, и его передернуло. Перед ним был современный эквивалент: как же велико должно быть давление, чтобы люди решали, будто добывать себе пропитание на склонах действующего вулкана лучше, чем перебраться на безопасное расстояние от возможного извержения?

Голос позади него негромко произнес:

– Мистер Хоган!

Повернувшись, он увидел все того же чиновника.

– Директор Кетенг вас сейчас примет, – сказал ему мужчина.

Директор Кетенг оказался дородным мужчиной с ледяными манерами, который сидел за грозной батареей коммуникационного оборудования, словно решил обрамить себя всеми возможными атрибутами, положенными патрону передачи информации. Дональду подумалось, что Бранвен была права: правительству Солукарты, сколько бы оно ни боролось с суевериями, удалось только перенести эти суеверия с неодушевленных идолов на живых – и могущих ошибаться – людей. Этот кабинет был фактически часовней божества не новостей, а цензурированной информации.

Повинуясь отрывистому жесту, Дональд сел напротив Кетенга.

– Вы говорите по-ятакангски?

– Немного.

– Среди американских студентов этот язык непопулярен. Почему вы его выучили?

Дональд подавил желание удушить этого чванливого дурака шнурами его собственных многочисленных телефонов. И насколько мог мягко сказал:

– У меня была возможность изучать неиндоевропейский язык, и я выбрал ятакангский, потому что мне говори ли, что он очень труден.

– У вас не было особого интереса к Ятакангу? «Вот оно что!»

– В колледже я специализировался на генетике, – Дональд импровизировал на ходу, – а величайший из ныне живущих генетиков – ваш соотечественник. Это стало решающим фактором.

Но на лесть чиновник не поддался, только пожал плечами.

– Вы никогда раньше здесь не бывали. А теперь приехали и не слишком-то – так прямо скажем – спешили. Поскольку вы специалист по генетике, вас, несомненно, привлекли новости о нашей программе оптимизации.

– Да, это так. Общественный интерес, который вызвало в нашей стране ваше заявление, застал моих нанимателей врасплох, поэтому прошло довольно много времени, прежде чем они приняли решение послать меня сюда. Но…

– Ваши соотечественники не верят в истинность нашего заявления, – категорически отрезал Кетенг. – Сами вы верите?

Дональд помедлил.

– Надеюсь, то, о чем вы говорили, осуществимо, – наконец сказал он. – Однако профессор Сугайгунтунг уже много лет не публикует ничего о своей текущей работе, поэтому…

– Он занят секретными исследованиями для правительства, – сказал Кетенг. – Исследования подобного рода в вашей стране обычно бывают двух типов: или они ведутся для того, чтобы одна корпорация могла получить прибыль большую, чем ее конкуренты, и у вас есть шпионы, зарабатывающие себе на жизнь тем, что выведывают тайны компаний и продают их другим фирмам, или они связаны с разработкой все более эффективных методов убивать. У нас исследования ведутся, дабы повысить эффективность того, какими рождаются дети и как они становятся разумными взрослыми, способными принести все большую пользу своей отчизне. Можете как-то прокомментировать эти противоположные подходы?

– Как генетик я не могу не восхищаться программой, о которой вы объявили, и репутация профессора Сугайгунтунга не последний в ряду важных гарантов ее будущего успеха.

Дональд понадеялся, что такой двусмысленный ответ не выдаст ярости, какую вызвал у него пренебрежительный тон Кетенга.

– Мне ясно, что вы, как и все американцы, не одобряете существования людей, которые во всех отношениях лучше вас, – буркнул Кетенг. – Но поскольку ваш народ наконец снизошел до того, чтобы обратить внимание на наш эпохальный прорыв, мне надлежит способствовать вам в донесении до него фактов. Сейчас я выдам вам удостоверение, по которому вы сможете пользоваться правами, по закону положенными иностранным репортерам, письмо к врачам Университета патриотизма, чтобы операцию по стерилизации вам провели бесплатно, и программу пресс-конференций, назначенных на следующую неделю. Хотели бы вы перед уходом задать еще какие-то вопросы?

– Мне было поручено попытаться при первой же возможности взять интервью лично у профессора Сугайгунтунга, – сказал Дональд.

– У профессора нет времени на болтовню с иностранцами, он слишком занят, – отрезал Кетенг. – Однако если вы заглянете в данную вам программу, то увидите, что он должен выступить на пресс-конференции, назначенной на послезавтра. Тогда вам представится шанс задать ему свои вопросы вместе с остальными корреспондентами.

Дональд, чье терпение все больше и больше истощалось от целенаправленных колкостей, готов был взорваться.

– И чем же так занят Сугайгунтунг? – спросил он. – Ни один ученый в здравом уме не позволит себе выйти со своей программой на публику, не закончив всех предварительных исследований. Как раз такое умалчивание и заставляет людей подозревать, что работа не завершена, что заявление сплошь преувеличение, если не чего похуже.

Не сомневаюсь, – с нажимом и иронично ответил Кетенг, – что именно такой доклад вас проинструктировали послать для просвещения ваших соотечественников. Вам, американцам, не хватает проницательности. Пойдите в университетскую клинику и сами увидите, чем мы в Ятаканге так заняты! Мы не опустились до декаданса, который заставляет вас мыслить в категориях завершенной работы и отдыха. Наши планы обеспечат нас работой на несколько поколений вперед, и все потому, что мы не приемлем понятие «достаточно хорошо». Мы стремимся к совершенству. И профессор разделяет эту точку зрения. Это все?

«Нет, я еще даже не начал». Но Дональд проглотил непроизнесенные слова и послушно поднялся.

Разумнее всего, конечно, воспринимать официальные советы как приказы. Кетенг велел ему пойти в университетскую клинку и самому ее осмотреть, раз уж ему все равно надо туда для принудительной операции. Сразу по выходу из здания он подозвал риксу и объяснил, куда ему нужно попасть.

Худому и жилистому велосипедисту пришлось тащить повозку в гору, но продвигался бы он медленно, даже если бы дорога спускалась с крутого склона. Все ведущие к университету улицы были запружены людьми. С контингентом учащихся в шестьдесят тысяч человек Университет патриотизма был учебным заведением внушительного масштаба, но тут, как с интересом заметил Дональд, были не сплошь студенты. Здесь были люди всех возрастов – от подростков до почти древних старцев. Стариков в толпе было видно по тому, как окружающие образовывали вокруг них импровизированную живую стену, чтобы оттеснить напирающих. Традиция почитания старости тут была еще жива.

Некоторое время спустя, пока рикса полз в толчее, Дональд начал спрашивать себя, а есть ли тут вообще студенты. Немногие замечания, какие он ясно расслышал – ему не хотелось высовываться из повозки и привлекать к себе внимание своей европеоидной внешностью, – навели его на мысль, что это приезжие с других островов. Тогда правительственные заявления о полной поддержке генетической программы в народе небезосновательны, ведь на полутора милях, которые пока преодолел его рикса, скопилось, наверное, тысяч десять – двенадцать человек.

А еще он увидел рассеянных тут и там усталых и удрученных юношей и девушек, которые несли плакаты с лозунгами, и на всех до единого стояло имя Сугайгунтунга.

«Гм… идут в университет в надежде хоть одним глазком увидеть великого человека?»

Впереди улица упиралась в стену, ограждающую территорию университета: семифутовый барьер из чисто белого камня, украшенный стилизованными завитками и черточками ятакангской каллиграфии: здесь, как в Египте арабские письмена, ее широко использовали для украшения фризов на всех общественных зданиях. Выложенные водостойкой эмалью красного, синего, зеленого и белого цветов долговечные свидетельства величия Ятаканга и мудрости Солукарта преграждали путь любопытным.

У единственных, насколько он мог заметить, ворот стоял не только наряд полицейских в пропотевших формах и с расстегнутыми кобурами тазеров, но и отряд молодых людей с повязками в цветах национального флага – красного, синего и зеленого, – которые, похоже, успокаивали напирающих просителей, выстроившихся вдоль стены, толкающихся и увещевающих. Дональд напряг слух, чтобы разобрать хоть что-то в общем гаме, и ему показалось, он различил несколько связных фраз: «Имейте терпение… врачу в вашем поселке скажут, что делать… прилежно трудитесь и правильно питайтесь, иначе, что бы вы ни делали, ваши дети все равно не будут здоровыми…»

Дональд кивнул. Очевидно, на основании таких отговорок Дейрдре Ква-Луп и пришла к выводу о том, каковы будут последствия разочарования ятакангцев.

Риксе наконец удалось высадить его у ворот. Полицейскому, который подошел выяснить, кто он, Дональд предъявил свой паспорт и письмо Кетенга, дающее ему право на бесплатное обслуживание в университетской клинике. Документы полицейский читал медленно, потом призвал двух проходивших мимо молодых людей с повязками. С их помощью толпу ненадолго оттеснили от ворот, которые на мгновение открыли, чтобы пропустить Дональда за стену.

Через ворота он попал на вымощенную плиткой террасу, где его приветствовала девушка в саронге со складным зонтиком в руках. Дональд оглядел внутренний дворик с фонтаном и садом песка в середине – со всех сторон дворик окаймляли аркады с крышами-пагодами. Аркады шли под уклон так, чтобы на этой, ближней ко входу стороне двора крыши оказывались ниже уровня улицы, с которой он только что пришел. Из-под террасы слышалось бормотание голосов и шарканье множества ног. Насколько хватал глаз перед ним стояли, медленно шли или проталкивались вперед несколько сотен студентов.

– Добрый день, сэр, – сказала девушка, употребив шаблонное вежливое обращение, образованное от ятакангского корня со значением «старший».

– Здравствуйте, – ответил Дональд и, оглядев ее, заметил и у нее тоже нарукавную повязку. – Меня отправили сюда в клинику. – Он протянул письмо Кетенга.

– Я провожу вас, сэр, – сказала девушка. – Я сегодня Дежурная по сопровождению посетителей. Какая бы вам ни понадобилась информация, обращайтесь к тому, у кого вот такая повязка. – Слова она произнесла с натянутой жизнерадостной улыбкой, но в тоне звучала усталость. – Пожалуйста, пройдемте со мной.

Она повела его по короткой крутой лестнице к аркадам, а спустившись, открыла зонт. По всей видимости, он служил сигналом «посторонись»: Дональд увидел, как несколько студентов трогают товарищей за плечо, чтобы они отодвинулись и уступили дорогу.

Идти пришлось долго: в университет он попал через дальние ворота. Без провожатого он уже пять или шесть раз безнадежно бы потерялся. Они обошли более дюжины отдельно стоящих зданий, которые девушка называла, проходя мимо.

– Факультет азиатских языков… исторический факультет… факультет океанографии… факультет географии и геологии…

Дональд не обращал особого внимания. Много больше его интересовали встречающиеся им по пути молодые люди. Кетенг был прав, неохотно признал он. В отличие от любого американского университета, в каком ему доводилось бывать, здесь царила атмосфера почти лихорадочной деловитости. Даже те немногие студенты, которые праздно стояли без дела, говорили, как он мимоходом слышал, об учебе, а не о терках и не о том, как провести выходные.

– Биохимия… генетика и тектогенетика… ну, вот мы и пришли в клинику!

Эти слова разом вернули его к реальности. Девушка придержала перед ним дверь, заглянув в проем которой он мельком увидел одинаковый для всех стран пастельный декор, повеяло запахом одинаковой же больничной дезинфекции.

– Вы сказали, вон там факультет генетики? – с нажимом переспросил он, жестом указав на здание, которое они только что прошли.

– Да, сэр.

– Факультет, на котором работает знаменитый доктор Сугайгунтунг?

– Да, сэр. – На сей раз улыбка как будто перестала быть вымученной, и в голосе тоже послышалась неподдельная гордость. – Я имею честь работать на том же факультете. Я учусь прямо у него.

Дональд составил цветистую фразу, намереваясь уместить в нее благодарность за ее помощь, восхищение ее красотой, приправив их жалобой на злоключения иноземного гостя. Знакомство со студенткой самого Сугайгунтунга было бы невероятной удачей!

Но не успел он и рта раскрыть, как она свернула зонтик и деловито зашагала прочь. К тому времени когда он дернулся за ней следом, между ними уже столпились человек двадцать.

Из дверей клиники на него подозрительно смотрела медсестра. Он вздохнул. Оставалось только запомнить расположение здания на случай, если ему представится шанс снова попасть в университет.

Оглядывая напоследок территорию университета, он заметил нечто, показавшееся ему странным: улыбок на лицах проходящих мимо студентов тут было много меньше, чем можно было бы ожидать от тех, кто сознает, что вершит большие дела. Кивая или махая друзьям, они сохраняли маски серьезной сосредоточенности.

И девушка, которая привела его сюда от ворот, говорила устало.

Изнурена тем, что вынуждена так много работать? Сходится. Университет патриотизма был лучшим среди множества центров высшего образования Ятаканга: конкурс сюда, наверное, был астрономическим, учитывая, как миллионы здешних семей давят на детей, заставляя их учиться.

От этой мысли ему стало не по себе. Он не привык находиться среди людей, которые так обуреваемы патриотизмом, что готовы загнать себя до смерти. Дома это давно уже вышло из моды. Он повернулся к сестре, собираясь уже объяснить, зачем пришел.

В этот момент раздался крик. Его взгляд метнулся в ту сторону, и он увидел, как толпа студентов возле здания генетики словно бы пошла волнами, потом над тесно скученными темными голосами что-то взметнулось. Блеснул солнечный зайчик. Дональд сразу узнал уникальный силуэт предмета: фанг, ятакангский скимитар, с которым этот народ так любит сравнивать дугу своих островов.

Крик смазался, превратившись в невнятный вой, и на безупречно ровный песчаный садик, который и здесь был разбит между белыми башнями и сводчатыми переходами, спотыкаясь, выбежал парнишка. Яркая кровь лилась из раны у него на груди. Преодолев всего два ярда, он упал и задергался в судорогах, жизнь вытекала из него красными струйками.

У Дональда закружилась голова, к горлу подступила тошнота – он вообразил себя носителем нового и странного заболевания: переносчиком заразы беспорядков и бойни. Он же только сегодня прилетел в этот город, а уже…

Нет нужды понимать суть данного феномена. Его распознаешь сразу. Это факт современной жизни – или смерти. Всего в нескольких ярдах от него, за барьером из внезапно запаниковавших студентов, находился человек, который вдруг перешел за грань здравого смысла, впал в амок, охваченный безудержной жаждой убивать.

Эмоциональная перегрузка блокировала восприятие, Дональд не мог усваивать происходящее в целом. Он видел лишь отдельные его фрагменты: истекающего кровью парнишку, его перепуганных товарищей, потом девушку в распоротом саронге, которая, спотыкаясь, выбежала из толпы, повторив движения первой жертвы. Но она оставляла глубокие следы в песке садика и, прижимая к себе рукой одну небольшую грудь, непонимающим взором глядела на чудовищную рану, почти отделившую эту грудь от тела, – шоковое состояние, она не способна кричать или плакать, способна только смотреть и испытывать боль.

Для своей жатвы мокер не мог бы выбрать лучшего места. На запруженной дорожке, где тем, кто выходил из здания тектогенетики, мешали двери, не было нужды искать мишени – руби сколько влезет. Снова взметнулся клинок, разбрызгивая по стенам, лицам и спинам капли, рисуя орнаменты крови, и опустился точно нож, по-мясницки перерубая мышцы и кости. В окнах возникли лица, и вдалеке появился мужчина в рыжей военной форме с тазером на изготовку. Он с трудом пробивался сквозь стадо обезумевших студентов. Третья жертва рухнула на песок, будто развихлявшийся манекен, – мозги молодого человека выпали всем напоказ.

Безумный вопль выкристаллизовался в слово, слово – в имя, и имя это было – Дональд не понял, как ему это удалось разобрать, – «Сугайгунтунг!». Зачем его звать? Может, мокер был не человек, а генетически модифицированный орангутанг из его лаборатории? Это показалось Дональду притянутым за уши, но не более чем мысль, что, едва приехав, он обязательно должен был столкнуться с мокером.

Автоматически, сам не сознавая, что делает, Дональд постарался получше разглядеть убийцу, а для этого пришлось сделать шаг от двери клиники, и путь к отступлению – доступный, но еще не использованный – был отрезан. Свора ослепленных ужасом студентов оттеснила его, один упал и, казалось, целую вечность не мог подняться и был отброшен на тротуар, где его пинали десятки ног.

Нет, не студент. Этот факт отпечатался в мозгу Дональда в ту же секунду, что и второй, более существенный. Упавший был человеком средних лет, уже начавшим полнеть и – редкость среди ятакангцев – с лысиной на макушке. Но это был моментальный снимок, не имеющий смысла. В расчет шло лишь то, что к незнакомцу бросился мокер.

Мозг у Дональда вдруг оледенел, словно кто-то раскроил ему череп, как мертвому парнишке в нескольких ярдах впереди, а потом налил в него жидкого гелия. Точно внутри него вдруг включился и захватил контроль криогенный компьютер, и время ненадолго перестало быть линейным, превратившись в череду пиктограмм.

«Это классический случай феномена мокера. Объект – худощавый молодой человек чуть выше среднего роста для своей этнической группы, кожа желтоватая, волосы черные, одет в консервативный костюм, испачканный кровью. Взгляд широко открытых, с черной радужкой глаз неподвижен, зрачки расширены, хотя с такого расстояния разрешение слишком мало, чтобы их непосредственно видеть. Рот открыт, по подбородку течет слюна. На левой щеке – немного пены. Дыхание напряженное, и выдох сопровождается хрипением: хаарг оу хаарг оу! Мышечный тонус максимально повышен, правый рукав разошелся по шву под давлением вздувшегося бицепса. Рука судорожно сжимает фанг, костяшки пальцев – ярко-белые на фоне желтоватой кожи. Ноги полусогнуты, стопы на ширине плеч, точно у борца сумо, приготовившегося встретить соперника. Видимая эрекция. Он в системе координат берсерка и не почувствует боли».

Тут перед ним стал вопрос «Что, черт побери, мне делать?», и секунды затикали снова.

Просвистел фанг, и в лицо Дональду полетели брызги крови, такие стремительные, что он почувствовал, как они укололи его, будто гонимые шквальным ветром капли дождя. Он отпрянул. Мужчина попытался встать, и мокер, едва не потеряв равновесие, остановил предназначенный Дональду удар и перенес клинок на лежащего. В результате острие чиркнуло по подергивающимся ягодицам.

«Оружие».

Кто-то сказал это Дональду Хогану. Дональду Хогану Модели II, который научился почти тысяче разных способов обрывать человеческую жизнь.

«Никогда не иди против вооруженного без оружия, если таковое поблизости есть. Если такового поблизости нет, переместись к нему!»

Схватить и занести было нечего. Была массивная стена, мощенная плиткой дорожка, колоны, вкопанные глубоко, чтобы удерживать тяжелую крышу, и стерильный восточный садик без единого деревца, с которого можно было бы сорвать подобный кнуту прут.

Мокер приготовился убить распростертого на земле мужчину. Фанг взвился по высокой («Потеря энергии», – щелкнуло в мозгу Дональда) дуге, чтобы обрушиться и разрубить тело, точно труп свиньи. Через стеклянную дверь клиники побелевшие лица, бледнее, чем полагается быть азиатским, смотрели как загипнотизированные. Люди за стеклом застыли от ужаса.

Дональд был один на пятидесяти футовом участке дорожки, и поблизости – никого. Только раненый на тротуаре, изувеченные и мертвые в садике песка и мокер.

Меч как раз достиг высшей точки замаховой дуги, когда, оттолкнувшись пятками, Дональд прыгнул. Он ударил мокера плечом – словно бы врезался в деревянную статую, так оцепенели в гипертонусе мышцы. Отводить рубящий удар, переносить клинок было слишком поздно, но безумец потерял равновесие, когда Дональд проскользнул за ним: оттолкнулся от стены, чтобы смягчить столкновение, а затем отбросить тело подальше от клинка. Фанг ударился о плитку, а не о плоть, отскочил с металлическим визгом, повернулся в руке мокера, что лишило его надежной хватки, рукоять стала скользкой от крови. К тому же кромка чуть затупилась о тротуарную плитку. А еще – руку мокера основательно дернуло, и застывшие как камень мускулы на мгновение перестали его слушаться.

«Оружие».

В центре песчаного садика – пять булыжников, в которых проточная вода проела и вылизала загогулины и дыры. Дональд метнулся туда, вспоминая, где точно находится мокер, и пытаясь рассчитать так, чтобы, когда он доберется до горки, можно было бы бросить, не целясь. Ближайший камень в реальности оказался тяжелее, чем с виду, и это сбило его расчеты. Пролетев над плечом мокера, булыжник упал на плитки, а враг снова занес фанг и изготовился прыгнуть прямо на Дональда…

И его нога опустилась на округлый камень, который из-под него выскользнул.

«Оружие».

В горке был только один камень, какой он мог надеяться бросить: беловатый булыжник весом в семь или восемь фунтов с дыркой, чтобы за нее ухватиться. Дональд нацелился в пах мокеру, открытый раздвинутыми в падении ногами, – камень приземлился вместе с мокером, размозжив его мошонку о плитки.

Пусть в нынешнем своем состоянии враг не способен испытывать боль, однако остается еще рефлекторная реакция на удар в гениталии или копчик. Сейчас такой удар как будто выбил из мокера дух. Повисла вселенская тишина: Дональд и сам утратил способность слышать что-либо, помимо оханья и жутких сглатывающих звуков, рвущихся из горла поверженного.

Но теперь организм врага перенасыщен кислородом. Падение не лишило его способности наполнять и опустошать легкие…

Мокер подтянул к себе упавший меч, потратив на это несколько секунд, которые Дональд использовал, бросив ему в лицо пригоршню песка. Клинок засвистел снова и на сей раз прошелся по предплечью Дональда – точно пчела ужалила.

«Оружие».

Он использовал все, что было: два булыжника, песок. Песок только на один глаз ослепил мокера, и частичная потеря зрения его не остановит. Он снова на ногах, вооружен, готов прыгнуть на Дональда – приподнятая на фут над садиком дорожка дает ему преимущество.

«Оружие».

Дональд его увидел. И пошли они все…

Мокер прыгнул, Дональд упал на бок, и фанг вонзился в песок, откуда его еще нужно выдернуть, – человек словно стал придатком к оружию, а не оружие – к человеку. Дональд перекатился, нанес удар ногой, и его ботинок пришелся нападавшему в локоть чуть выше сустава, от чего мокер разжал пальцы и выпустил фанг. Второй удар ногой, неудачно нацеленный, но достаточно действенный, выбил рукоять за пределы досягаемости. Но тем временем у мокера восстановился дыхательный рефлекс, и он смог выкрикнуть проклятие и броситься за оружием, не обращая внимания на то, какую часть его хватает. И потому взялся за клинок, а не за рукоять, распорол себе два пальца… Но враг все же схватил оружие и замахнулся на Дональда, которому пришлось пригнуться под жужжащей аркой стали, а потом всем телом рванулся вперед, но Дональд подставил ему подножку, пригнул голову так, чтобы макушкой ударить врагу в лицо, и одновременно вздернул обе руки, нанося удар под мышки. При этом он всем весом оперся на подогнутую под себя ногу. Буквально оторвался от земли, где песок сыпался и грозил уйти у него из-под ног. Дернулся вперед, все еще пригибая голову.

Нос мокера теперь расплющен о его лицо…

Враг упал головой на подсунутые самим провидением булыжники в середине песчаного садика.

«Но ведь не это же мое оружие».

На мгновение он почувствовал себя полным идиотом. Мокер не сопротивлялся. Под Дональдом лежало обмякшее тело, а перед глазами Дональда – шея, настолько близко, что почти невозможно сфокусировать взгляд, под ней – большой булыжник, о который враг, похоже, ударился, когда падал навзничь.

«Но у меня же было оружие, так ?»

В голове – туман, из которого наконец выкристаллизовалось заветное оружие.

Дональд поднялся на ноги, потащил за собой мокера и, перебравшись через бордюр дорожки, не обращая внимания ни на мужчину с порезанными ягодицами у стеклянной двери, ни на людей за ней, которые отпрянули с возгласами негодования и испуга, использовал свое оружие.

Его же учили: стекло следует разбить, чтобы получился режущий край.

Перевернув мокера, он без малейшего интереса поглядел на мазок крови у основания шеи – вероятно, от удара о булыжник. Головой мокера, как молотком, он разбил дверь и перерезал врагу горло удержавшимся в раме осколком.

Испуганным людишкам за дверью он сказал по-ятакангски:

– Свиноложцы, трусы желтые. Дерьможрущие дети, повылезавшие из протраханной задницы. Комья вымоченной в моче падали. Мухи навозные. Катамиты бесхребетные. Вдовы с обочины, всем даете за деньги. Членососы, задолизы, осквернители священных алтарей. Безмозглое потомство трусливого придурка и коровы-сифилитички. Блохастые похитители детей, отравившие своих отцов, изнасиловавшие матерей, голландцам продавшие сестер, а мясникам – разделанных братьев. Вы, обитающие в канавах торговцы сэконд-хэнд экскрементами, вы-то почему ничего не сделали?

А потом, когда осознал, что держит труп, и порезал себе обе руки, и не разобрать, стекает по его груди кровь мокера или его собственная, и понял, что сейчас совершил, он дал телу упасть, сполз по стене на тротуар и заплакал.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (12)

ОБЩИЙ НАСТРОЙ

Вы понимаете, что это значит, правда? По сути, все

Вы понимаете, что это значит, правда? По сути, все

Вы понимаете, что это значит, правда? По сути, все

наши дети будут с дефектами!

наши дети будут с дефектами!

наши дети будут с дефектами!

Что толку от всех наших приборов, когда против нас

Что толку от всех наших приборов, когда против нас

Что толку от всех наших приборов, когда против нас

те, кто думает лучше нас?

те, кто думает лучше нас?

те, кто думает лучше нас?

Знаете, что можете сделать с вашим Департаментом по евгенике, а

Знаете, что можете сделать с вашим Департаментом по евгенике, а

Знаете, что можете сделать с вашим Департаментом по евгенике, а

а? А пошли вы с вашим…

а? А пошли вы с вашим…

а? А пошли вы с вашим…

В сравнении с ними мы все будем все равно что

В сравнении с ними мы все будем все равно что

В сравнении с ними мы все будем все равно что

идиоты и калеки.

идиоты и калеки.

идиоты и калеки.

Видели? «АнглоСлуСпуТра» решила послать

Видели? «АнглоСлуСпуТра» решила послать

Видели? «АнглоСлуСпуТра» решила послать

эксперта-генетика в Ятаканг.

эксперта-генетика в Ятаканг.

эксперта-генетика в Ятаканг.

Ну, если такая компания серьезно отнеслась к новостям,

Ну, если такая компания серьезно отнеслась к новостям,

Ну, если такая компания серьезно отнеслась к новостям,

в этом, наверное, что-то есть.

в этом, наверное, что-то есть.

в этом, наверное, что-то есть.

Но правительство, похоже, пытается уверить народ, что

Но правительство, похоже, пытается уверить народ, что

Но правительство, похоже, пытается уверить народ, что

это ложь.

это ложь.

это ложь.

А значит, они не сумеют,

А значит, они не сумеют,

А значит, они не сумеют,

сделать то же для нас.

сделать то же для нас!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!

(НЕСПРАВЕДЛИВО: термин, применяемый для обозначения благ, которые имеют другие люди и которых мы обманом попытались этих людей лишить, но нам это не удалось. Смотри также НЕПОРЯДОЧНОСТЬ, ПОДЛЫЙ, ЗАКУЛИСНЫЙ и НАВЕРНОЕ, ПРОСТО ПОВЕЗЛО.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (27)

ГВОЗДИ БЫ ДЕЛАТЬ ИЗ ЭТИХ ЛЮДЕЙ

В обе стороны, насколько хватал глаз, простиралось море зеленой травы, разросшейся от влаги летних дождей. Местами над ней выступали ветки низких кустарников и одинокие деревца. Козы, посаженные на дорогостоящие железные цепи, ведь они, случалось, прогрызали веревки или ремни, силились дотянуться до древесной коры и убить деревья, хотя вокруг колышков, к которым они были привязаны, было полно травы. Помимо этих цепей, дорога казалась единственным следом человеческого вмешательства в это царство зверей и растений, и даже не сам проселок, ведь дикая природа понемногу отвоевывала его назад, испещряя его рытвинами, в которых словно в тазах и мисках собиралась грязь, а его абстрактная прямизна.

Тем не менее время от времени встречались и другие следы пребывания человека. Каждые две-три мили возникали расчерченные канавами огороды вокруг селений, построенных в традиционном бенинском стиле – из бревен и соломы с крышами из пальмовых листьев. Дома семей побогаче были крыты жестью всевозможных цветов: владельцы собрали старые консервные банки, бочки из-под бензина, даже листы металла из брошенных машин и, расплющив их киянками, потом крыли крышу внастил, чтобы защитить дерево от влаги, гниения и термитов, с тем же тщанием, с каким клепались средневековые доспехи.

Карты района обновляли лишь время от времени, опираясь в равной мере на сплетни и слухи и картографическую привязку к местности, но даже исправь их на прошлой неделе бригада географов ООН, Норману все равно пришлось бы немало потрудиться, чтобы сопоставить вид из окна с листом бумаги, трепыхающимся у него на колене. Приходилось мучительно бормотать себе под нос:

– Те два холма, наверное, соответствуют вот этим значкам. Значит, тут будут добывать речную глину и запекать ее в пористые фильтры для завода пластмасс в… где? Беплоти, кажется…

Гудение мотора – точно под капотом машины билось огромное насекомое – внезапно сменило тон, превратилось в ворчание. Сидевший за рулем Гидеон Хорсфолл сказал:

– Черт бы все побрал, я надеялся добраться до Лаленди прежде, чем придется менять цилиндры. Как пройдем поворот, съеду на обочину.

За поворотом их ждало очередное селеньице, вот только это относилось к четырнадцати процентам населенных пунктов страны, в которых имелись собственные больница и школа. Больница, простая белая бетонная постройка с вывеской крупными буквами на английском и шинка, была сегодня закрыта, но школа гудела. Летние дожди в этом регионе пока шли только периодически, настоящие ливни обрушатся недели через три, поэтому учитель, толстый молодой человек с веером и в старомодных очках, проводил занятия в рощице невысоких деревьев. Его ученики, мальчишки и девчонки от шести до двенадцати лет, теребили изданные ООН пластмассовые буквари, стараясь не отвлекаться на шум машины.

Дождь еще не пошел, но было ужасно душно. Норман, липкий с ног до головы, подумал, сколько же сил понадобится, чтобы встать и выйти из машины. Он спросил Гидеона, нужно ли ему помочь с цилиндрами. Перегнувшись, чтобы достать новые: один с водородом, другой с кислородом – из ящика на заднем сиденье, Гидеон предложение отклонил.

Но Норман все равно вышел и обнаружил, что остановились они как раз перед просторной верандой, на которой несколько женщин столпились вокруг мужчины, лежащего на низком раскладном столе посередине. Споласкивая тряпки в ведрах с водой, женщины отирали его кожу, а он как будто ничем не пытался им помочь, да и вообще не шевелился.

Несколько озадаченный, он спросил Гидеона:

– Что там происходит? Этот человек болен?

Гидеон поднял голову не сразу. Установив новые цилиндры, он снял зажимы с шлангов, подсоединил их на место и собрал пустые для возврата на склад, прежде чем посмотреть, куда указывал Норман.

– Болен? Нет, он мертв, – рассеянно пробормотал он и пошел убирать цилиндры в багажник машины.

Мальчик постарше, сидевший по-турецки в заднем ряду, поднял руку и спросил что-то у учителя.

– Что-то не так? – поинтересовался Гидеон, сообразив, что Норман не только не сел в машину, а вообще не сдвинулся с места.

– Да нет, в общем, – помолчав, сказал Норман. – Просто я… Ну, понимаешь, я никогда раньше не видел покойника.

– Ничем от живого не отличается, – сказал Гидеон. – Только не шевелится, и ему не больно. Вот черт, этого-то я и боялся. Ты не против пять минут побыть наглядным пособием для учителя?

Закончив обмывать труп, женщины вылили наземь грязную воду, и поросенок подошел попить из получившейся лужи. С длинных шестов, на которые был настлан навес из пальмовых листьев над верандой, серьезно глядели вниз несколько кур. Одна из женщин принесла пластиковое ведро, полное чего-то белого и липкого, и кисточкой из петушиных перьев на палочке начала обмазывать лицо покойника.

– А это зачем? – спросил Норман у Гидеона.

– Что? А, белая краска? Думаю, пережиток давнего влияния миссионеров. Когда шинка обращали в христианство, на всех картинках, какие они видели, кожа у святых и ангелов была белая, поэтому они решили дать своим мертвым как можно больше шансов попасть на небеса.

Весь класс поднялся на ноги и стал ждать, когда учитель пройдет мимо, займет свое место во главе и поведет их к машине.

– Доброе утро, джентльмены, – дружелюбно сказал толстый молодой человек. – Мой класс попросил разрешения задать вам несколько вопросов. Поскольку у них самих возможностей путешествовать немного, может быть, вы им не откажете?

– Конечно, – с тенью вздоха ответил Гидеон.

– Огромное вам спасибо. Во-первых, могли бы мы узнать, откуда вы? – Учитель повернулся и выжидательно протянул руку одному из старших учеников, который подал ему свернутую карту – яркими красками и упрощенными линиями. Эти дети, которых не слишком заинтересовала машина или обмывание трупа, вытянули шеи посмотреть на то место в мире, куда укажет Гидеон.

Когда его палец ткнул в район Нью-Йорка, прошелестел озабоченный вздох.

– О, вы американец! – воскликнул учитель. – Мы проходили Америку, правда, Сара? Что ты знаешь об этой великой стране за океаном?

Серьезная девчушка лет тринадцати, одна из старших учениц, сказала:

– В Америке больше четырехсот миллионов человек. Кое– кто среди них – коричневые, как мы, но большинство еро…

Он замялась.

– Евро… – поправил учитель.

– Европеоидные, – выговорила Сара. – Ее столица – Вашингхэм…

– Вашинг?..

– Вашингтон. Там пятьдесят два штата. Сначала их было тринадцать, но теперь в четыре раза больше. Америка очень богатая и могущественная страна, и она посылает нам хорошее зерно для посевов, новые виды кур и коров, которые лучше тех, какие у нас были, а еще много лекарств и дез… дезинфектантов, чтобы мы были здоровые.

Тут она вдруг улыбнулась и даже подпрыгнула на месте от удовольствия, как хорошо ей удался этот недлинный ответ.

– Молодец, – похвалил Гидеон.

Мальчик рядом с Сарой и примерно одного с ней возраста поднял руку:

– Мне бы хотелось спросить вас, сэр…

Норман сам не заметил, как задумался. Без сомнения, для Гидеона общение с детьми привычная рутина, работа по связям с общественностью, которую ему приходится выполнять в неофициальных разъездах по стране. Но Норману это вдруг показалось диким: первый секретарь посольства США останавливается ни с того ни с сего в богом забытой деревушке и болтает с детьми! Мысль пришла и ушла – он был слишком занят попыткой упорядочить окружающее.

Пару секунд спустя он обнаружил, почему это стоит ему такого труда. Его шокировало то, как у всех на виду, буднично и деловито готовят к погребению труп. В современной стерильной Америке все умом понимают, что смерть и все, с нею связанное, может происходить на публике: в сердечном приступе или в – более грязной – гибели от рук мокера нет ничего необычного. Но мало кто своими глазами видел впавших в амок и одержимых жаждой убийства, и принято считать, что смерти место в опрятненьких больницах, подальше от глаз всех, помимо экспертов, специально обученных иметь дело с человеческим мясом.

«Но люди-то ведь умирают».

Бениния то и дело его шокировала. Воспринимаемой глазом и на слух, лишенной эмоционального содержания информацией, какая поступала от Салманассара или из библиотеки «ДжТ», можно было манипулировать, и она легко усваивалась, иными словами, подавалась в привычном формате. Но, столкнувшись со множеством наречий, запахов, с местной пищей, жарким липким воздухом начала лета, хлюпаньем грязи под ботинками, он оказался в том же бедственном положении, как бушмен, измучивающий себя, силясь отыскать смысл в фотоснимке, пытаясь перебросить мостик через пропасть между знакомым символом и данной в ощущениях реальностью.

И все же это необходимо было сделать. В изоляции кондиционированного небоскреба «ДжТ» можно тысячу лет жонглировать компьютерными данными и создавать из них миллионы красивых, логичных моделей. Но нужно спуститься на землю и самому увидеть, точны ли эти данные, прежде чем перевести программирующие переключатели в Салманассаре с «гипотетического» на «реальное».

Его мысли разом вернулись к настоящему, словно похожий переключатель повернули в его собственном мозгу. Память проиграла ему окончание вопроса мальчика:

– … как китайцы могут причинять столько вреда в Калифорнии!

Вид у Гидеона стал недоуменный.

– Боюсь, я не совсем тебя понимаю, – помолчав, сказал он.

– Прошу, простите ребенка, сэр. – Учитель был явно сконфужен. – Это не самая тактичная тема.

– Я отвечу на любой вопрос, тактичный он или нет, – сказал Гидеон. – Я просто не совсем понял, вот и все.

– Понимаете, сэр, – объяснил мальчик, – у нас в деревне есть телевизор, и учитель заставляет нас, старших ребят, после уроков смотреть программы новостей, поэтому мы много видим про Америку. А в новостях часто появляются репортажи про ущерб, который наносят китайские шпионы в Калифорнии. Но если американцы такие, как вы или как английские люди, а китайцы такие, как показывают по телевизору – с чудными глазами и другой кожей, – почему вы не можете их узнать и поймать?

– Смысл уловил, – мрачно сказал Норман. – Хочешь, я с этим разберусь, Гидеон? – Он оттолкнулся от дверцы Машины, к которой стоял прислонившись, и подошел к детям, внимательно разглядывая спрашивающего. Не старше тринадцати лет, а вопрос свой сформулировал на первоклассном английском с легким британским акцентом. Вероятно, научился ему, копируя какого-нибудь диктора Единой Европы. Тем не менее в его возрасте это немалое достижение.

– Как тебя зовут, вундер?

– Саймон, сэр. Саймон Бетакази.

– Что ж, Саймон, ты, пожалуй, уже достаточно взрослый, чтобы понимать, каково это, когда ты делаешь какую-нибудь глупость и не хочешь, чтобы другие о ней узнали. Не потому, что тебя накажут, а потому, что над тобой будут смеяться. Или потому, что все считают тебя самым умным мальчиком в школе, а умные мальчики просто не могут делать таких глупостей. Сечешь?

Саймон кивнул, лицо у него стало внимательным и напряженным.

– Вот только иногда случаются вещи настолько серьезные, что их никак не спрячешь. Предположим, ты… гм! Предположим, ты опрокинул кувшин молока, и другого молока в доме нет. Виноват ты, но случилось это потому, что ты дурачился, скажем, пытался посмотреть, не сможешь ли повисеть, зацепившись ногами за потолочные балки.

Саймон уставился на него непонимающим взглядом, и учитель, улыбнувшись, сказал что-то на шинка. Лицо мальчика просветлело, и он едва подавил ухмылку.

– Так. Ты мог бы попытаться свалить вину на кого-то другого… Нет, я уверен, ты бы этого не сделал, ты хороший мальчик. Ты мог бы попробовать обвинить свинью, которая бросилась тебе под ноги, или курицу, которая тебя неожиданно напугала, и ты упал на кувшин.

Китайцам пришлось бы быть очень умными, чтобы причинить столько вреда, как об этом рассказывают по телевизору. Но поскольку Америка – большая, богатая, могущественная и гордая страна, нам неприятно признавать, что у нас есть люди, которые несчастливы. Если уж на то пошло, настолько несчастны, что хотят изменить то, как ею управляют. Но таких немного, и поэтому сами они изменить ничего не в состоянии. И вот поэтому они выходят из себя и ломают вещи, как делают это люди повсюду.

А еще есть другие люди, которым тоже хотелось бы многое изменить, но которые сами никогда не станут бросать бомбы или поджигать дома. А вот если бы они сочли, что таких, как они, много, тогда тоже могли бы начать что-нибудь портить. Поэтому мы позволяем им думать, что на самом деле виноват кто-то другой. Понимаешь?

– Это, возможно, для него сложновато, – сказал шепотом Норману учитель.

– Нет, я понимаю, – с чувством ответил Саймон. – Я, честное слово, видел, как двое человек вышли из себя. Это было, когда я в прошлом году ездил к моему кузену на север. Я видел, как поссорились дама и джентльмен иноко.

На языке у Нормана вертелось недоверчивое восклицание. Однако не успел он и рта открыть, как Гидеон вежливо кашлянул.

– Прошу прощения, но нам пора ехать, – твердо сказал он.

– Разумеется, – просиял учитель. – Большое спасибо за вашу доброту. Класс, трижды ура нашим гостям! Гип, гип…

Они уже выехали из селения, когда Норман спросил:

– Как бы государство отнеслось к этой… э… презентации?

– Это было честно, – пожал плечами Гидеон. – Совсем не то, что они услышат по телевизору, но честно.

Норман помялся.

– Мне хотелось спросить кое-что, но это кажется таким глупым… Черт! Почему маленькому Саймону так не терпелось подчеркнуть, что он видел, как кто-то вышел из себя?

– Это очень смышленый парнишка. И опытный.

– Всякому видно, что он не простак! Но я спрашивал про…

– Он сказал это по-английски. Он не смог бы сказать этого на шинка, на своем родном языке, а суметь выразить незнакомые понятия на чужом языке – это ведь очень неплохо для подростка, а?

Норман в замешательстве потряс головой.

– Спроси у лингвиста… как там его зовут? Того, которого ты с собой привез.

– Дерек Квимби.

– Ага. Спроси у него, можно ли сказать «выйти из себя» на шинка. Невозможно. Можно только употребить слово, которое означает «безумный».

– Но…

– Поверь мне на слово. – Осторожно пробираясь между рытвин, Гидеон вошел в некрутой поворот. – Я сам шинка знаю довольно плохо, но кое-как объясняюсь. Факты таковы: можно сказать «раздосадован» или даже «раздражен», но оба слова в языке шинка происходят от корня со значением «кредитор». Тот, на кого ты рассердился, должен перед тобой извиниться точно так же, как задолжавший должен отдать тебе деньги или корову. Можно сказать «помешавшийся» и поставить перед ним один-два смягчающих эпитета – или от корня со значением «забавный» или от корня со значением «слезы». В последнем случае вы говорите о человеке, который окончательно выжил из ума, а следовательно, болен, и за ним следует ухаживать и убирать. В первом случае вы предлагаете собеседнику посмеяться над кем-то, кто не в себе, но рано или поздно придет в себя.

– Они воспринимают гнев как безумие в буквальном смысле?

– Они не считают его достаточно важным, чтобы иметь отдельное слово для его обозначения, вот и все.

– Но должны же люди время от времени выходить из себя!

– Конечно, выходят. Я видел, как даже Зэд выходил из себя. Но не на кого-то. Это случилось в тот день, когда врачи объявили ему, что он должен уйти в отставку, иначе умрет. Надо сказать, ему это чертовски помогло – впрямь катарсис. Здесь люди просто не теряют голову и не творят того, о чем могут потом пожалеть. Я в Бенинии уже больше двух лет, но ни разу не видел, чтобы кто-то из родителей ударил ребенка. Я ни разу не видел, чтобы один ребенок ударил другого. Подставил подножку – да. Выпрыгнул из-за угла, изображая леопарда, – да. Знаешь, что говорили в старые времена про шинка в племени мандиго? Норман задумчиво кивнул.

– Будто они колдуны, способные украсть у воина сердце.

– Вот именно. А делают они это, уклоняясь от страстей. Не знаю, как им это удается, но против документальных свидетельств не пойдешь. Тысяча или более лет на одном месте, и никому не мешают. И, как я говорил в тот день, когда ты прилетел, они поглотили иммигрантов голайни, иноко и кпала… Хочешь скажу кое-что, во что ты никогда по-настоящему не поверишь?

– Ты уже сказал.

– Я серьезно. Мне об этом напомнило выкладывание трупа и обмазывание ему лица белой краской. Первого христианского миссионера, который сюда попал, звали Доминго Рей. Знаешь, что неподалеку от Порт-Мейя у испанцев была торговая фактория, этакий форпост перед Фернандо По? На том месте теперь памятная табличка, съезди посмотри на нее, если у тебя будет время.

Так вот, этот монах поступил однажды совсем не по-христиански: прожив тут семь лет, потерял рассудок и утопился. Он был убежден, что попал в ловушку Сатаны. Он выучил шинка настолько, чтобы проповедовать туземцам на их языке, и начал с притч и ключевых моментов Евангелия, но, к его смятению, туземцы ему отвечали: нет, ты все перепутал, это был не чужак издалека по имени Иисус, а наш местный по имени Беги. Ты слышал про Беги?

– Кажется, нет, – помолчав, ответил Норман.

– Любой инструктаж по Бенинии, в котором опущен Беги, гроша ломаного не стоит, – проворчал Гидеон. – Наверное, его следует называть фольклорным или культурным героем, этакий Джек-с-Фонарем или, может, Ананси, о котором ходят легенды в Вест-Индии. Имя Беги, по-видимому, означает «рожденный зимой», и, говорят, он всегда носил при себе тупое копье и дырявый щит – чтобы смотреть в дыры. Как и следовало ожидать, истории про Беги бенинцам больше по вкусу, чем про Иисуса.

Хочешь я расскажу тебе ту, которая предположительно свела с ума бедного монаха?

– Конечно. Валяй.

Гидеон осторожно вел машину по особо разбитому участку дороги.

– Ну, в сказке сказывается, что он дожил до весьма преклонных лет и большой славы, потому что выставлял глупцами колдунов, одолел морское чудище и даже заткнул за пояс духа своего деда, поэтому все приходили к нему со своими проблемами. И однажды главный голайни, эмир… Кстати, шинка превратили название этого титула в «Омее», что по чистой случайности означает «несварение желудка», – они любят ехидные каламбуры. Так вот, эмиру надоело, что шинка то и дело обставляют своих господ и хозяев. Голайни, к примеру, ввели громадные налоги, и люди пошли жаловаться Беги, а тот сказал: так погоните ваших коров в загоны к быкам голайни и отдавайте им в качестве налога их собственных телят. Вот уж они посмеялись. Кстати, согласно легенде, он сказал: «Отдайте эмиру эмирово!»

– «Кесарю кесарево»? – пробормотал Норман.

– В точку. В конце концов эмир послал дознаться, кто играет с ним такие подлые шутки, и Беги сознался, был схвачен, и эмир привязал его – в традиционном духе – к муравейнику. Когда старый отец Беги, верховный вождь племени, пришел навестить сына в его последние часы, Беги сказал, чтобы шинка не винили в его смерти голайни, потому что они слишком глупы, чтобы понять смысл того, что он им говорит.

– «Отец, прости им, ибо они не ведают, что творят»?

– Из-за твоего баптистского воспитания тебе можно и не разжевывать, да? Наверное, будь монах Рей чуть гибче, он бы додумался, что, возможно, в Бенинию могли попасть кое-какие христианские легенды, как история о Будде якобы дошла до Рима и в результате он был канонизирован под именем святого Иософата – слышал про такое? Но, думаю, в те времена культурный климат был против него.

Так вот. Коротко говоря, Беги уже воплотил представления шинка о совершенном человеке: терпимом, здравомыслящем, остроумном и так далее. И лишь когда одному просвещенному миссионеру пришло в голову сказать, что Беги был пророком, посланным специально к шинка, христианство тут хоть сколько-нибудь продвинулось. Но сейчас тебе скажут, что у Беги здравого смысла было больше, чем у Иисуса, потому что свое учение он принес тем людям, которые его поняли, а Иисус переоценил себя и проповедовал таким, как англичане, которые все равно не смогли его понять, иначе вели бы себя иначе.

Повисла тишина, которую нарушало только гудение мотора и время от времени жалобы подвески. Наконец Норман сказал:

– Я уже говорил, что никогда раньше не видел покойников. Не знаю, как я мог это сказать. – Он с огромным трудом сглотнул, само горло его, казалось, сжалось, лишь бы не пропустить признание, которое он собирался сделать. – Потому что… Ну, всего несколько дней назад я убил человека.

– Что? Кого?

– Божью дщерь. Она собиралась порубить топором Салманассар. Уже успела оттяпать руку одному нашему технику.

Гидеон задумался.

– У шинка есть одна пословица, – сказал он наконец.

– Какая?

– Жить тебе еще многие годы, делай то, чем гордился бы, вспоминая в старости.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (20)

КАК ПЕРЕЕХАЛО СТАРУЮ ДАМУ

Решение поставить дом в план на снос и застройку

Было принято с соблюдением всех формальностей на совещании

Демократически избранных представителей народа,

Ни один из которых внутрь не зашел – лишь недолго постояли на пороге

Во время избирательной кампании перед прошлыми выборами,

И тогда они почувствовали запах и поняли, что им он

Не нравится.

Младший чиновник департамента здравоохранения

Сказал, мол, немыслимо, чтобы дети и старики

Жили сегодня в таком викторианском убожестве.

Он говорил про газовые конфорки, упоминал про расшатанные

И про полные заноз деревянные половицы,

Про намертво забитые окна, туалеты без герметических крышек.

Членов комитета передернуло, и они согласились на снос.

Извещения послали главам шестидесяти семи семей —

По перечню на основе избирательных списков.

Была установлена дата переселения в новостройки.

Возражения могли вноситься в согласии с законом.

Если число возражений превысило бы тридцать три процента,

Министр по делам жилищного строительства назначил бы публичное слушание.

В списки забыли включить одну женщину по имени Грейс Роули.

В соответствии с инструкциями избирательный компьютер,

На протяжении трех лет ни разу не регистрировавший ее бюллетень,

Пометил ее как «непроживающую», предположительно переехавшую или умершую.

Однако на всякий случай он послал извещение и ей.

До назначенной даты ответ зафиксирован не был.

Случилось это утром ее семьдесят седьмого дня рождения.

Она проснулась от шума, какого никогда в жизни не слышала.

Под грохот оползней и рычание моторов.

Когда, перепуганная, она встала и натянула свой сальный капот

На нестиранное белье, в котором всегда спала,

У себя в гостиной она увидела двух незнакомых мужчин.

С годами ее гостиная заполнилась сувенирами прожитых лет:

Туфли, бывшие в моде, когда она была хорошенькой девушкой,

Подарок мужчины, за которого, часто о том жалея, она не вышла замуж,

Первое издание книги, которая после разошлась миллионным тиражом,

Треснувшая гитара, под которую она когда-то пела о любви,

Пластинка Пиаф, купленная в ту пору, когда певица была в зените славы.

Мужской голос сказал: «Господи, Чарли, это же стоит целое состояние».

Обернутая вокруг безделушки газета сообщила ему

Про победный успех первой высадки на Луну.

Голос сказал: «Господи, Чарли, ты когда-нибудь видел такой хлам?»

Повсюду – мелькающие на телеканалах имена: Дилан, Брассенс, Олдис,

Хаксли, Раушенберг, Бетховен, Форстер, Майлер, Палестрина…

Как ил, рекой времени нанесенный тинистыми слоями,

Из слякотного наследия поколений ушедшей моды

Складывался контакт мисс Роули с ее миром.

И однажды… от напряжения… от старости… контакт оборвался.

Подняв головы и внезапно увидев, что на них смотрит хозяйка,

Двое молодых мужчин подумали: «О Боже.

О Господи Боже».

Властью демократически избранного комитета

Грейс Роули увезли и поместили в Дом.

Властью демократически избранного комитета

Ее имущество, помимо одежды, продали с аукциона,

И состоятельные антиквары купили кое-что

И продали с огромной прибылью в частные коллекции или даже в музеи.

Когда потом возник вопрос об излишних издержках на содержание,

Совет по размещению престарелых граждан

Разъяснил, что имущество мисс Роули, будучи продано,

С лихвой возместило затраты на ее размещение,

Потому что она прожила всего один месяц, и к тому же,

Отдав труп в медицинское училище, сэкономили на похоронах.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (28)

СО ДНА НА САМЫЙ ВЕРХ

Кто-то принес шприц для подкожных инъекций и ввел дозу через корку крови, засохшей на запястье Дональда, преждевременно пожелав ему доброй ночи. Когда он очнулся, была настоящая ночь: к окнам комнаты, в которой он лежал, льнула тьма, такая черная, словно неведомое колдовство превратило стекло в эбонитовое зеркало. Его порезанные руки были перевязаны, синяки покрыты слоем мази, чтобы унять тупую боль. Из-под тусклой световой панели на стене на него смотрела крохотного роста девушка в белом комбинезоне медсестры и стерильной маске.

Снова шел дождь. Он слышал глухое шарканье капель по стенам, словно кто-то бил в барабан, на котором просела кожа. Пошевелив руками, он испытал острую боль от многочисленных порезов, которые нанес себе сам, глаза ему застила пелена цвета свежей крови, и он застонал.

Заранее приготовленным шприцем девушка снова сделала ему укол – в мышцу ненакрытого простыней предплечья. Вероятно, ввела какой-то транк. После транка осталась только тупая ноющая боль, но мучительный страх утратил силу, стих до вполне сносного кошмара. Пока транк делал свое дело, она измерила ему пульс, а он лежал безучастно, чувствуя биение крови под кончиками ее пальцев. Когда число ударов упало до (как он сам прикинул) приблизительно семидесяти с чем-то, она встала и вышла за дверь.

Из-за двери доносились резкие сердитые голоса: спорили мужчина и женщина. Мужчина говорил, что хочет войти, а женщина отвечала, что, кто бы он ни был, ему придется подождать. Наконец женщина одержала верх и широким шагом вошла в палату.

Для ятакангки она была крупной, почти пять футов семь дюймов ростом, и плотной и одета была не в саронг, а в мужской френч, штаны и сапоги, тяжело протопавшие по пластиковому полу. Волосы у нее были коротко стриженные, в руке она держала диктофон с рукоятью как у пистолета. Следом за ней вошли два полицейских в рыжих формах, которые закрыли дверь, отрезав и медсестру, и невидимого мужчину.

– Вам лучше? – спросила женщина. Дональд кивнул.

– Хорошо. Медицинское обслуживание у нас, разумеется, на высочайшем уровне. – Она жестом приказала полицейскому принести стул и поставить его так, чтобы она могла сесть лицом к кровати. – Я суперинтендант государственной полиции Тотилунг. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

– Прежде чем предъявить мне обвинение в убийстве, надо думать, – сказал Дональд.

– Если это американская шутка, пожалуйста, заметьте, что я не могу терять время на светскую болтовню.

Уместив свой объемистый крепкий зад на узком сиденье, Тотилунг нацелила на него диктофон, словно дуло обреза с раструбом.

– Кто он был? – спросил вдруг Дональд.

– Что?

– Человек, которого я убил… кто он был? Тотилунг проглотила резкий ответ, который, вероятно, по плану звучал бы приблизительно так: «Здесь я задаю вопросы!», и нелюбезно сказала:

– Переутомившийся студент. Говорят, семья возлагала на него слишком большие надежды.

«Ничего другого я и не ждал». Костяшками перевязанных пальцев Дональд помассировал виски.

– Валяйте, суперинтендант, – вздохнул он. – Что я мог бы рассказать такого, чего уже не рассказали свидетели? На нас уйма народу смотрело.

– Верно. И среди них констебль Сонг. – Она жестом указала на одного из пришедших с ней полицейских. – Но скопление людей помешало ему прицелиться в человека, который впал в амок.

– Помню, – сказал Дональд. – Я мельком видел, как он пытался протолкаться вдоль дорожки. – Благодаря транку он мог контролировать голос – иначе, наверное, закричал бы.

«Мне незачем было его убивать. Он уже был без сознания!»

– Все это потеря времени, – сказала Тотилунг. – К делу! Вы – Дональд Хоган, репортер, работающий на «Англоязычную Службу Спутниковой Трансляции»?

– Э… да.

– Вы явились в Университет патриотизма якобы для того, чтобы подвергнуться обязательной для иностранцев операции по стерилизации? – И не ожидая ответа, прибавила: – Кстати, об этом позаботились.

Рука Дональда непроизвольно скользнула к гениталиям. Тотилунг без улыбки сказала:

– Шрама не останется, и никаких неудобств вы не почувствуете. И меня заверили, что операция по обращению эффекта будет, несомненно, успешной.

Дональд убрал руку, словно виноватый ребенок, которого поймали за тем, что он играет с собой.

– К чему утруждаться, допрашивая меня? – сердито выпалил он. – Вы знаете обо мне то, чего я сам о себе не знаю!

Это Тотилунг пропустила мимо ушей.

– Мы осмотрели ваши бумаги и прочее имущество, – сказала она. – А также ваше тело. Физически вы совершен но здоровы. В крови и моче у вас найдены следы стимулирующего препарата, принятого, по всей видимости, для того, чтобы смягчить реакцию на разницу во времени из-за перелета из Америки. Верно?

Дональд настороженно кивнул. По счастью, среди его вещей в отеле имелась склянка как раз с таким препаратом. Но он его не принимал; обнаруженные ими следы были скорее всего от того, чем его пичкали во время опустошения.

– В наших архивах не значится ни одного случая, когда невооруженный человек одолел бы мокера, – продолжала Тотилунг. – Разумеется, мокеров у нас очень мало, и прогресс передового общества, в котором мы ныне живем, еще более сокращает их число. – Это утверждение она произнесла без особой убежденности, словно обязательное пропагандистское заявление. – Однако мы про водили теоретические исследования данного феномена, и наши специалисты пришли к выводу, что реакция мокера, который не является рационально мыслящим субъектом, быстрее, чем у человека в нормальном состоянии со знания. Тем не менее я не могу отбросить то, что рассказали мне свидетели: вы победили человека моложе вас возрастом и к тому же вооруженного фангом. Поэтому я хочу знать следующее: что делает вас столь эффективной машиной убийства?

Никто не говорил Дональду, как отвечать на этот вопрос. По всей видимости, инструкторам не приходило в голову, что его талант может проявиться в том месте и в то время, которые не он сам выбрал.

– Я… не знаю, – слабо пробормотал он.

– Вы тренированный атлет? Некоторые наши психологи полагают, что атлеты-рекордсмены способны по собственному желанию вызывать у себя состояние берсерка.

– Нет… э… нет, я не атлет. Держусь в форме, но не больше.

– И вы не находились под действием наркотических препаратов, не были в такой слепой ярости, чтобы вас самого можно было считать впавшим в амок. Это…

– Думаю, был, – сказал Дональд.

– Что?

– Думаю, я был в слепой ярости. Я видел, как множество людей убегают от одного мальчишки только потому, что у него в руках меч. А на земле лежал человек, который пытался подняться и не мог, и еще минута – и он тоже был бы мертв.

С трудом приподнявшись на подушках, он гневно уставился на Тотилунг.

– Мне стало стыдно… вот откуда это взялось! Мне стало стыдно смотреть, как они убегают, спасая собственные шкуры, и ни один не попытался помочь упавшему!

Уязвленная колкостью, тем более что исходила она от иностранца, хуже того, от круглоглазого, Тотилунг холодно сказала:

– Но когда мокер…

– Да! И все потому, что им сказали, что с мокером справиться невозможно! Но я-то это сделал, верно? Увидев это стадо трусов, я настолько вышел из себя, что бросился на него. Я, наверное, был вне себя от ярости, иначе…

Он осекся. Тотитулг сказала:

– Продолжайте. Скажите, что вы собирались сказать.

– Иначе я не разбил бы им стеклянную дверь. – При одном только воспоминании в желудке у него что-то вздыбилось, и к горлу начала подниматься тошнота.

С полминуты Тотилунг сидела совершенно неподвижно, ее квадратное мужеподобное лицо не выдавало никаких мыслей. Наконец она выключила диктофон и встала.

– Мне хотелось бы знать еще многое, – сказала она. – Но в нынешней ситуации… – Она пожала плечами. – Добавлю только пару слов в предостережение.

– Каких?

– Мы в Ятаканге не слишком жалуем профессиональных убийц, которые сваливаются нам на голову из других стран. Я лично позабочусь о том, чтобы с сегодняшнего дня и до отъезда вы были под постоянным наблюдением – отчасти из-за того, что вы сделали, но в гораздо большей степени из-за того, что вы, возможно, еще сделаете.

Она повернулась на каблуках, и констебль Сонг метнулся открыть перед ней дверь. Дональд услышал, как, перешагивая порог, она сказала кому-то:

– Ладно, теперь можете к нему зайти.

Медицинское обслуживание Ятаканга, возможно, и помогло истерзанному телу Дональда, но не сумело проникнуть глубже, чтобы исцелить его от шока. Тридцать четыре года беспечного существования не подготовили его ни к тому, что кто-то назовет его профессиональным убийцей, ни к пониманию того, что этот эпитет верен. Уйдя в себя, он едва обратил внимание на нового посетителя, вошедшего в сопровождении сиделки, которая была при нем, когда он очнулся.

– Мистер Хоган? – сказал незнакомец, потом повторил снова: – Мистер Хоган?..

Заставив себя повернуть голову, Дональд узнал мужчину с лысиной на макушке, которого спас от мокера. Теперь, когда он стоял, а не лежал, распростершись на земле, в нем было что-то мучительно знакомое, словно давным-давно его лицо появлялось на телеэкране.

Дональд механически произнес приветствие по-ятакангски, а незнакомец ответил на хорошем английском:

– Пожалуйста, позвольте мне говорить на вашем языке… Мне слишком давно не представлялось такой возможности. Английский… э… а… сейчас вышел из моды… Ладно! Сэр, прежде всего мне хотелось бы выразить вам мои благодарность и восхищение, но, думаю, никаких слов для этого не хватит.

«Вот уж за что мне бы не хотелось, чтобы мной восхищались, а что до благодарности, то я ее не заслуживаю».

– Но у него не было сил что-либо объяснять, а потому он только со вздохом кивнул.

– Э… боюсь, я не знаю вашего имени.

– Меня зовут Сугайгунтунг, – сказал мужчина. «Верую в Логику, в Причинно-Следственные Связи, в Науку, первородного сына закона нашего, зачата древними греками, расцветша при Исааке Ньютоне, претерпевша от Альберта Эйнштейна… »

Этот отрывок из «символа веры материалистов», который однажды показал ему приятель в колледже, возник в смятенном мозгу Дональда. Одновременно он думал: «Я не верю в такие совпадения», и еще: «Это произошло прямо у здания, где он работает», и еще: «Господи, ну и повод столкнуться с ним нос к носу».

Ситуация была настолько абсурдной, что он начал давиться истерическим смехом, у Сугайгунтунга же вид стал встревоженный, словно ученый решил, что Дональд задыхается. Он жестом подозвал сиделку, но Дональд справился со своим приступом идиотского веселья.

– Я над собой смеюсь, профессор, что вас не узнал, – промямлил он. – Прошу прощения… Не присядете?

– Очень осторожно – наверное, из-за раны на ягодицах – Сугайгунтунг опустился на освобожденный Тотилунг стул и, подавшись вперед, с серьезным видом сказал:

– Сэр, насколько я понимаю, вы репортер. Поскольку сейчас вы вполне могли бы писать мой некролог… – Он помялся. – Н-да, такой долг ничем не отплатишь. Но, может быть, есть что-то, в чем я мог оказать вам профессиональную помощь? Эксклюзивное интервью, экскурсия по моим лабораториям? Располагайте моим временем как пожелаете. Если бы не вы, у меня вообще никакого времени бы не было.

Как пьяный, пытающийся не выдать своего состояния, Дональд силился упорядочить разбегающиеся мысли. Благодаря действию транка он успокоился. Мысленно вернувшись к тому, что сказал сейчас Сугайгунтунг, он был поражен странным оборотом фразы ученого, и реле замкнулось в той части его мозга, где он хранил прочитанные и запомненные давным-давно незначительные детали – вроде таких мелочей, как не щелкать в Ятаканге пальцами.

«Господи, да поступив сейчас так, я сыграю с ним грязную шутку! Но я уже замазан, и если это позволит мне поскорее выбраться из этой жуткой, ненавистной страны… »

Углом глаза он все это время рассматривал Сугайгунтунга. Он знал, что ученому сильно за пятьдесят. Возможно, в силу возраста он придерживается некоторых старых обычаев, с которыми усиленно борется правительство Солукарты. Стоило рискнуть.

Существует или некогда существовало такое ятакангское поверье: если один человек спас жизнь другому, спасенный должен – один и только один раз – предоставить себя в полное распоряжение спасителя, сделать что-то, что может стоить ему жизни, которую только что заработал спаситель. До тех пор, пока он не вернет этот долг, он не сможет снова считать эту жизнь своей.

– Хорошо, профессор, – внезапно сказал он. – Есть кое-что, что мне от вас нужно.

Сугайгунтунг настороженно вытянул шею.

– Профессор, я не просто репортер. – «Я еще и профессиональный убийца – ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ!» – У меня есть ученая степень по биологии, диссертацию я писал по палеогенетике. Послали меня сюда по той причине… По той же причине так нелепо было с моей стороны не узнать вас… В общем, я здесь, разумеется, чтобы освещать программу генетической оптимизации. Насколько я понимаю, ваше правительство поручилось, что сделает две доселе небывалые вещи, и использовало ваше имя как гарантию того, что они будут сделаны. Во-первых, оно намерено очистить ятакангский генофонд и позаботиться о том, чтобы выжил только здоровый материал. А затем они намерены вывести Улучшенную модель человека.

Нашим экспертам трудно поверить, что, учитывая, сколько на сегодняшний момент у вас имеется квалифицированных генетиков, ваше правительство сможет выполнить хотя бы первую часть обещания и вообще никто, кроме вас, не мог бы воплотить вторую.

Поэтому позвольте мне спросить напрямик, это осуществимо? Потому что, если нет… ну, разумеется, мне бы хотелось получить эксклюзивное интервью, разумеется, мне бы хотелось погулять по вашим лабораториям. Но это было бы пустой тратой времени.

Слыша собственные слова, он задумался, не свалял ли дурака. Как говорил Кетенг, американцам не хватает такта, а это был самый топорный подход, какой только можно было придумать.

Повисло молчание, которое, казалось, затянется до бесконечности. Он едва поверил своим глазам, когда увидел, как Сугайгунтунг один раз повел головой из стороны в сторону: нет.

Позабыв о синяках и порезах, он рывком сел. Даже необратил внимание на сиделку, которая метнулась к изголовью его постели.

– Профессор, вы хотите сказать…

Вскочив со стула, Сугайгунтунг принялся расхаживать взад-вперед по палате.

– Если я не доверюсь кому-то, не расскажу правду, – отрезал он с далеко не ятакангским жаром, – я сам с ума сойду! Превращусь в мокера, как мой жалкий студентишка сегодня! Мистер Хоган! – Его голос упал почти до шепота: – Я лояльный гражданин и патриот моей страны. Ятаканг – мой дом, и я люблю его всем сердцем! Но разве не долг мужчины спасти от неразумия других людей то, что он любит?

Дональд кивнул, пораженный реакцией, которую, сам того не ожидая, вызвал – словно заглянул в кратер Дедушки Лоа и обнаружил, что туман рассеивается, открывая яркую лаву, красную, как цветы.

– Кое-кто совершил глупость! – страстно сказал Сугайгунтунг. – Я видел достижения нашего правительства, перемены и блага, которые оно принесло. Так пусть они будут выброшены на свалку, а вместе с ними и все, за что боролся я сам? Мистер Хоган! – Остановившись, он посмотрел на Дональда. – Вы слышали мое имя до того, как было сделано это… это заявление?

– Разумеется, сотни раз.

– В связи с чем?

– Лучшие в мире модифицированные бактерии. Штамм каучукового дерева, которому завидует весь мир. Мутированная Tilapia, которая кормит миллионы людей, которые иначе заболели бы от недостатка протеина. И…

– Спасибо, – прервал его Сугайгунтунг. – В последнее время мне иногда кажется, будто мне все это приснилось. Но вам когда-нибудь встречалось упоминание о четырех обезьянах, которые убили себя?

– Обезьяны совершили самоубийство? Обезьяны? Я думал, ваша работа с обезьянами это и есть основа для…

– О, остался один, который пока жив. – Нетерпеливым жестом отмахнувшись от разговора про остальных подопытных животных, Сугайгунтунг снова принялся расхаживать по палате. – Но, полагаю, вы немного разбираетесь в психологии, не в одной только биологии, да? Обезьяна, способная изыскать способ лишить себя жизни, уже обладает чем-то, что отличает человека от остальных животных. Если не нужно разжевывать вам этот простой факт, то, может быть, удастся объяснить кое-что, что мне не удалось втолковать… неким представителям тех, кто стоит здесь у власти.

Он сжал кулаки, словно физически пытался слепить из воздуха слова.

– Прошу прощения, если несколько коряво выражаю мои мысли. Я сам едва понимаю, чего боюсь, но совершенно определенно знаю, что мне страшно. Я скажу это без гордости, мистер Хоган, – поверьте мне, без гордости, так как то, что казалось мне божественным даром, вдруг превратилось в не выносимое бремя, поистине нет в мире никого, кто сделал бы то, что сделал я. Вдумайтесь! Язык, способность воспринимать символы и ассоциации и воображать себе объекты и события, отсутствующие в реальном восприятии, – качества, присущие исключительно человеку. Я улучшил гены орангутанга и создал пять младенцев, у которых и это могло бы быть с нами общее. Но язык сотворили мы! Мы, люди! А это были обезьяны, и выросли они в мире, который принадлежал людям, но не им. Пятый жив. Можете познакомиться с ним, если захотите, поговорить с ним – он способен произносить несколько сотен простых слов…

– Но это же поразительно! – вырвалось у Дональда, которому на ум пришли сотни трансгенных домашних животных, жалких представителей тысяч своих собратьев, нежизнеспособных потому, что человек напортачил с генофондом их естественных предков.

– Производит впечатление, да? Тогда позвольте вас спросить: что бы вы сделали, если бы к вам пришли, как пришли ко мне, и сказали, мол, хватит возиться с обезьянами, которые все равно неполноценны, твоя страна требует, чтобы ты работал с плазмой человеческой клетки, а если будут неудачные экземпляры, просто посади их в вольер, как результаты любого провалившегося эксперимента?

– Вы хотите сказать, что пока не добились успеха с человеческим материалом?

– Успех? Что такое успех? – горько возразил Сугайгунтунг. – Думается, в некотором смысле я преуспел. Я многократно извлекал ядро из донорской клетки и имплантировал ее в яйцеклетку, и она росла. Иногда я изменял какую-нибудь хромосому, и люди рожали здоровых детей от своих собственных плоти и крови, а ведь в противном случае эти дети могли бы быть больными или безумными… Думаю, родители довольны. Наверное, это можно назвать успехом.

– Вы пытались исцелить ген порфирии у Солукарты?

– И это тоже, – признался Сугайгунтунг, не слишком удивленный тем, что Дональду известна эта тщательно охраняемая тайна. – Но был побочный эффект. Появилось рассеченное небо.

– Это можно было бы выправить хирургическим путем…

– А также «циклопов глаз» и незарастающий родничок[71].

– Понимаю. Продолжайте.

– Я даже не знаю как. – Не замечая окружающего и словно бы всматриваясь за стены в непредсказуемое будущее, Сугайгунтунг снова сел, на ощупь отыскав стул. – Код человека много сложнее, но он не обязательно отличается от кода бактерии. Код человека приказывает делиться и комбинироваться, а код бактерии – делиться и рассеиваться. Но в обоих случаях главное – «делиться».

Он умолк.

– Но если вы можете наделить обезьяну способностью пользоваться языком, я бы сказал, от этого рукой подать как раз до того, что пообещало ваше правительство! – подстегнул его, сгорая от нетерпения, Дональд.

– Гм?.. – Сугайгунтунг очнулся от раздумий. – Ах да… С учетом имеющихся знаний, с помощью методик клонирования и тектогенетических изменений в дефектных генах Ятаканг мог бы в следующем столетии более-менее избавиться от наследственных заболеваний.

– Но ваше правительство как раз это и утверждает!

– Разве вы не понимаете, мистер Хоган? Меня не интересует, повторяю, не интересует, что они там утверждают! Они не ученые, а политики! – Сугайгунтунг тяжело вздохнул. – Что, собственно говоря, такое человек, мистер Хоган? Одна его часть – послание, веками передаваемое химическим кодом. Но это очень малая часть. Возьмите младенца и отправьте его расти среди зверей, как Маугли. В половозрелый период будет ли это человек, пусть даже не способный совокупляться и размножаться в своей физической форме? Нет, это будет плохая копия животного, которое его вырастило! Послушайте, есть участок хромосомы, который я могу – думаю, что могу, – исправить. После пятидесяти, сотни неудач я могу увеличить младенцу передний мозг настолько, что в сравнении с нами он будет все равно что мои орангутанги в сравнении со своими матерями. Кто станет учить подобного ребенка? Четыре из пяти моих обезьян убили себя потому, что мы не смогли научить их, как жить иначе, нежели по-людски. А они ведь не были людьми! Я мог бы изменить другой участок хромосомы, в котором закодированы определенные мышцы и кости, и создать человека ростом в три метра и с костями достаточно прочными, чтобы поддерживать его вес, и мышцами, чтобы он бегал, прыгал и бросал быстрее и дальше нас. В этом я уверен меньше, потому что огромная сила в моих обезьянах не требовалась. Но думаю, я сумел бы этого добиться. Возможно, у него были бы розовые глаза и отсутствовали бы волосы, но… По телу Дональда пробежал холодок.

– Но, значит, вы могли бы вывести супермена.

– Я могу читать загогулины хромосом в ваших клетках, как карту улиц этого города, – без тени тщеславия сказал Сугайгунтунг. – Дайте мне миллион клеток вашего тела – размножьте их в культурах, выращенных из срезов вашей кожи, утраты которых вы не заметите, не почувствуете, – и я скажу вам, почему, с точки зрения биохимии, вы такого, а не другого роста, почему у вас волосы именно такого цвета, почему кожа у вас светлая, а не темная, почему вы умны, почему у вас хорошее пищеварение и почему линии жизни у вас на ладонях раздваиваются в сантиметре от своего начала. Я ваших ладоней не видел – они под повязками. Но у вашего генотипа, как и любого другого, целая галактика сопутствующих характеристик.

Я мог бы имплантировать клонированное ядро из одной такой клетки в другую и дать вам идентичного брата-близнеца, который был бы вашим сыном. Я могу утверждать, что, если повезет, есть значительный шанс сделать его выше, сильнее, подвижнее, предположительно даже на несколько процентов умнее вас. Если бы вы настаивали на светлых волосах, я, вероятно, мог бы сделать его блондином. Я бы пошел даже дальше: если бы вы хотели девочку, я мог бы сделать вам весьма сносную имитацию. У ребенка были бы некоторые мужские атрибуты: плоская грудь, усы. Но пениса у него не было бы.

– Но если вы можете это уже сейчас, через двадцать пять лет…

– А по прошествии этого времени кто научит мое правительство не делать ничем не подкрепленных заявлений? – прервал его Сугайгунтунг.

Дональд откинулся на подушки, голова у него начинала ныть.

– Извините, – сказал он, – я безнадежно запутался. Но с ваших слов выходит, что вы можете выполнить вторую часть программы оптимизации, ту самую, которую все считают фантастической, а вот первая, основанная на реально доступном всем знании, как раз и не может быть воплощена… Я правильно понял?

Сугайгунтунг пожал плечами.

– Я знаю, какой уровень интеллекта необходим, чтобы из абитуриента вышел хороший тектогенетик. Генофонд Ятаканга не предоставит… армию тектогенетиков, которая в ближайшие сто лет потребуется для этой программы. Если все остальное в стране будет насильственно оставаться таким, как сегодня, такой армии у нас не будет никогда.

– Правительство это сознает?

– Я говорил об этом открыто и часто, но мне отвечали, что им лучше судить о политической целесообразности, а я пусть возвращаюсь в мою лабораторию и делаю как приказано. – Сугайгунтунг помялся. – В этой стране, как, я уверен, и в вашей тоже, все склонны верить специалистам. Но специализация в одном означает невежество во всем остальном, и есть ряд неопровержимых фактов…

– Если они упрутся в факты, – рискнул высказать догадку Дональд, – то скорее всего спустят на тормозах первую часть программы и больший упор сделают на вторую. Запустят интенсивный, бьющий на немедленный эффект проект по созданию модифицированных и улучшенных людей!

– А этого ни в коем случае нельзя делать! – воскликнул Сугайгунтунг, каждое слово подчеркивая ударом кулака о ладонь. – Из пяти моих обезьян четыре покончили с собой. Мы обращались с ними крайне бережно. Но сколько бы мер предосторожности мы ни принимали, любая из них могла бы убить человека. Можно посадить в вольер и охранять сверхобезьяну. Но кто из нас, людей, попытается контролировать сверхчеловека? Если он пожелает убивать, его нельзя будет отвратить от убийства. И почти неслышно добавил:

– Уж кто-кто, а вы-то должны это понимать. Всего несколько часов прошло с тех пор, как вы сами убили.

Не следовало ему этого говорить. Дональду было рукой подать до его старого «я», того, которое привыкло бесстрастно впитывать информацию, упорядочивать ее, как кусочки головоломки, пока не выстроятся новые модели. Его даже почти не беспокоил тот факт, что он не записывает, как сделал бы настоящий репортер, слова ученого на диктофон, он полагался на свою давнюю выучку просеивать и усваивать ключевые моменты.

Но когда ему напомнили о том, что он совершил, у него не осталось иного выхода: чтобы смириться со случившимся и не потерять рассудок, он мог только заново осознать себя Дональдом Хоганом Модели II, опустошенным убийцей, для которого чужая смерть – повседневная работа.

А этот Дональд Хоган понимал, что должен максимально использовать уникальное признание запутавшегося Сугайгунтунга. И одновременно он испытывал жалость к гениальному ученому, которого любовь к своей стране привела к сообщничеству во лжи, вынудила благословить пропагандистскую выходку и толкнула на преступление против наиболее чтимых своих идеалов. Попытка примирить эти две половины оказалась непосильной, и одна половина канула в подсознание, точно атомы в перегруженной молекуле, которые только и ждут случая выпустить хранящуюся в них энергию по достижении критической массы.

– И что вы думаете о своем правительстве теперь, профессор? – поинтересовался он. Каждое слово в его вопросе кололо как шип.

– Я страшусь за мою страну, если оно останется у власти, – прошептал Сугайгунтунг.

– Чего вы бы хотели? Чего вы хотели больше всего?

– Чего бы я хотел? – Сугайгунтунг моргнул. – Мне бы хотелось… Мне бы хотелось избавиться от этого давления. Я становлюсь консервативен, мне пятьдесят четыре года, но у меня есть идеи, которые я еще не испробовал, я еще не стар, я могу учить молодых тому, что знаю сам и чего не могу записать на бумаге… Мне бы хотелось быть тем, кем меня готовили быть, – ученым, а не марионеткой политиков!

– Как по-вашему, есть у вас шанс получить желаемое, пока у власти в Ятаканге остается нынешнее правительство?

Повисло и затянулось молчание. Наконец Сугайгунтунг сказал:

– Я все надеялся и надеялся. Теперь… Сейчас мне приходится делать вид, что надежда еще остается.

– Вы должны дать мне записку, – немного подумав, сказал Дональд. – Вы должны написать, что я могу прийти по вашему домашнему адресу для интервью, и указать, как вас найти. Вы получите то, что хотите. Клянусь, я позабочусь о том, чтобы вы получили то, что хотите.

КОНТЕКСТ (22)

МАТЬ И ДИТЯ ЗДОРОВЫ?

«Привет всем, кто от ярости бьет себя пяткой в грудь и восстает на Департамент евгенической обработки, лишивший вас права быть родителями! Клево было бы, если бы патернализм вообще вышел из моды, а? Но это нутрее, чем нутро. Вы миритесь с тысячей и одной вещью, которые вам запрещают «ради вашего же блага», и если есть что-то, что вам позволено делать, то это, вероятно, для блага тех, кто мог бы вам запретить, но не запрещает.

Мне повезло, ведь мне говорят, что у меня пара хороших здоровых вундеров. Правду сказать, они оба, узнав, что я решил не удобрять собой планету, недавно мне позвонили. Их звонки подтолкнули меня задуматься, на какой же риск я пошел, весело и с кайфом запустив их в производство, и кое-какие факты, которые я раскопал, в общем-то пугают. Я вот о чем: без компьютерного анализа стали бы вы в обычных обстоятельствах делать что-то, в результате чего в восьми шансах из ста на ближайшие десять – пятнадцать лет – а может, и на всю жизнь – обременили бы себя жадным, требовательным и глупым животным?

Правильно. Я говорю о слабоумном ребенке.

Покопавшись, я выудил приблизительную статистику, какую привел в 1959 году одному стокгольмскому репортеру профессор Линус Паулинг, тот самый человек, который идентифицировал и дал название болезни, известной как фенилкетонурия. Хронологически это самый ранний документ, в котором я наткнулся на бездушную, холодную цифру – восемь процентов, и я слишком ленив, чтобы сей момент копать дальше.

Паулинг сказал: приблизительно два из каждых ста младенцев, родившихся в населенных пунктах, на которые имеются статистические данные, страдают от некоего врожденного заболевания, и немногочисленные обследования пациентов, которые на тот момент проводились с младенчества до половозрелого возраста, заставляют предположить, что общее число может достигать восьми процентов. Это включает дефекты речи, алексию[72], дальтонизм и ряд других дефектов, не выявляемых при осмотре новорожденных.

Разумеется, не все они передаются по наследству. Многие являются результатом внутриматочной или родовой травмы. Генотип у больного спастическим параличом может быть превыше всяких похвал.

Однако целая бочка дерьма была вылита на ясную и опрятную разделительную линию между наследственным, то есть обусловленным генами, и врожденным, то есть обусловленным несчастным случаем. У специалистов, с кем бы я ни разговаривал, не говоря уже о непрофессиональной публике, нет единого мнения, что же, собственно, вызывает тяжелые случаи. В каждом отдельном требуется дорогостоящее и занимающее уйму времени исследование плазмы клеток родителей.

Видите ли, травмой (сам термин происходит от древнегреческого слова «синяк», но в данном случае обозначает «внешнее вмешательство») можно назвать чрезмерное облучение рентгеновскими лучами в чреве матери, заражение матери немецкой корью, попадание в организм одного из родителей канцерогенных или мутагенных веществ, воздействующих на половые железы, трипы в период беременности на «ягиноле» (последний вызывает такую зависимость, что на некоторых будущих мамашах раскаленным железом можно писать «Это деформирует твоего малыша», а они тебе скажут: «Отвали, не наседай»), а еще накапливание в тканях тела радиоактивных веществ с длинным периодом полураспада, например, радиоактивного стронция, радиоактивного йода, радиоактивного цезия, радиоактивного углерода… et caetera[73].

Со всем этим современная медицина кое-как научилась бороться, иными словами – традиционные причины спастического паралича были устранены. Ладно, вы решили завести этого малыша и все равно наталкиваетесь на восемь процентов того риска, что по достижении половой зрелости у него проявится врожденное заболевание.

Поймите меня правильно, некоторые такие заболевания в общем-то незначительны. Например, аллергия на цветочную пыльцу передается по наследству, она даже не врожденная, но современные лекарства-антиаллергены позволяют ребенку с аллергической астмой на вышеупомянутую пыльцу вести более-менее нормальную жизнь. Кажется, пустяк, а уж тем более сегодня.

Вот только перед тем, как умереть, этот ребенок скорее всего выбросит на антиаллергены семьдесят пять тысяч баксов!

Сейчас, когда Департамент евгенической обработки вашу заявку отклоняет, по сути, происходит следующее: чиновники и компьютеры решили, что ваш риск родить дефективного ребенка не восемь, а восемьдесят процентов. Можно не соглашаться с ними относительно того, как понимать термин «дефективный», пример тому – недавние ссоры из-за дальтонизма. Однако нужно отдать им должное: чиновники немалого достигли. Пятьдесят лет назад Паулинг сказал, что потребуется двадцать поколений, чтобы проявились все рецессивные признаки, вызванные радиоактивными осадками. Сегодня достаточное их число взяли под надзор, и можно сказать, что они будут уничтожены менее чем за двенадцать. Ух как обрадуются ваши десять раз правнуки, если у вас таковые будут!

Но, поглядев на вас столько лет с максимумом Цинизма, какой я только сумел из себя выжать, скажу вам вот что. В вас, да, в вас, нет ничего настолько хорошего, что заслуживало бы вечного физического воспроизведения в телах рожденных вами же детей. Вы прячетесь за решением Департамента по евгенике, чтобы скрыть тот факт, что на самом деле избегаете ответственности заботиться о личности, которая рано или поздно вас покинет и станет одна на один с миром. Вам не хочется рисковать тем, что эта личность вернется и скажет, мол, вы виноваты в том, что в жизненном состязании она не вышла победителем. Я даже знаю пару-тройку человек, которые скрывают свой чистый генотип и делают вид, будто у них то или другое наследственное увечье, лишь бы найти извинение своей бездетности.

Почему они не могут быть честными? Я склоняюсь на сторону тех, кто не размножается. Но не потому, что предпочитаю догматичных гомосексуалистов или лесбиянок, и не потому, что я на стороне религиозных фанатиков вроде божьих дщерей, которые рядятся в целибат, лишь бы скрыть свою пограничную истерию. Нет! Только потому, что человек, который не настаивает на дорогостоящей роскоши быть родителем, высвобождает себя для того, чтобы стать отцом или матерью непривилегированному ребенку, которых у нас и так немало.

Пусть вам запретили завести бэбика, но вы же знаете, что есть кандидаты на усыновление, которые во много раз лучше того, что вы могли бы родить сами. Почему бы вам не вырастить ребенка, который умнее вас, успешнее вас, красивее вас, сексуальнее, здоровее?

Но нет, вы же, мать вас за ногу, этого не хотите. Вы бы предпочли, чтобы такой ребенок остался в муниципальном приюте, где недостаток протеина и витаминов в кормежке подорвет его интеллект, а отсутствие родительской заботы превратит в неудачливого невротика.

Когда биологический вид начинает страшиться собственного потомства, ему одна дорога: во вселенский мусоропровод, в котором некогда исчезли динозавры. Одни из нас, как я только что продемонстрировал, боятся, что их вундеры окажутся хуже их самих, что более или менее разумно, но другие боятся, что выйдет как раз наоборот, а это уже идиотизм. Теперь вы превращаете азиатского ученого, о котором две недели назад и слыхом не слыхивали, в своего рода мессию. Ладно, предположим, Сугайгунтунг и впрямь способен сделать то, о чем трубят ятакангцы, и создать вам бэбика по заранее заданной спецификации? Чего вы попросите?

Умнее вас? Но вам же не хочется провести старость, чувствуя, что вы тянете назад своих вундеров.

Глупее вас? Но вам же не хочется провести остаток жизни, присматривая за недоумком.

А хотите вы такого, который бы гарантированно хорошо себя вел, пока не станет достаточно взрослым, чтобы сбежать из дому и чтобы вы потом вечно могли бы жаловаться на его неблагодарность. Но сомневаюсь, сможет ли даже Сугайгунтунг гарантировать вам такое чудо».

(Из статьи, которую заказал Чаду Муллигану один не в меру ушлый модный журнал, когда в редакции осознали, что он все-таки не умер.)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (21)

ДИТЯ ЗАСУХИ

«Лингвистический анализ позволяет предположить, что в своей первоначальной форме имя «Беги» транслитерировалось, вероятно, как «Мпенги», и, следовательно, его общий смысл может быть передан как «Рожденный зимой». Более точным переводом было бы «Дитя засухи». Декабрь и январь в северной Бенинии (где предположительно родился Беги) – наиболее засушливые месяцы в году.

Была также выдвинута гипотеза, что первоначально имя звучало как «Кпеги» (т. е. «иноземец»), однако от этого корня не могла бы произойти упомянутая выше форма «Мпенги». Как бы то ни было, согласно поверьям шинка, дитя, зачатое в период максимальных летних дождей (и, соответственно, родившееся в середине зимы), скорее всего будет проворнее и жизнеспособнее среднего. Попытки показать, что феномен Беги на самом деле берет начало в солярном мифе, зародившемся в широтах, где времена года достаточно разграничены, чтобы породить концепции смерти и возрождения солнца, имеют определенную привлекательность, но в отсутствие прочих изустных свидетельств бесплодны, хотя велика вероятность того, что ряд элементов мифа о Беги в той форме, в какой он дошел до нас, сформировался в результате межкультурного синтеза в доисторическую эпоху. С другой стороны… »[74]

БЕГИ И ЕГО ЖАДНАЯ СЕСТРА

«Однажды Беги лежал на полу возле корзины с цыплятами, которые его мать пожарила для праздника. Его сестра подумала, что Беги спит, взяла самую большую ножку и спрятала ее под крышей.

Когда семья собралась на праздник, Беги отказался от того, что ему предложили из корзины.

– Под крышей примостилась много большая птица, – сказал он.

– Глупый ты мальчик, – ответила мать, но сестра поняла, о чем он говорит.

– Он вскарабкался наверх, достал ножку и ее съел.

– Ты украл ее и положил туда, – обвинила его сестра. – Ты хотел получить самый большой кусок.

– Нет, – сказал Беги. – Мне приснилось, что желающий получить самый большой кусок всегда получает самый маленький.

И он отдал ей обглоданную кость»[75].

БЕГИ И ИНОЗЕМНЫЙ ТОРГОВЕЦ.

«Однажды Беги пошел на большой рынок в Лаленди. Там он увидел торговца из другого племени. Торговец продавал горшки, сделанные, по его словам, из золота, но Беги зашел ему за спину, достал нож и сделал несколько царапин на металле. Металл резался не как мягкое золото, хотя и был блестящим и желтым.

Поэтому Беги поднял самый большой горшок, помочился на землю, где он стоял, и поставил его на место.

Потом он снова обошел торговца и стал в толпе, где много людей хотели купить золотые горшки, которые, как догадался Беги, были всего лишь из меди.

Беги сказал:

– Какой хороший вон там большой горшок. Мне как раз такой нужен, чтобы мочиться в него по ночам.

Тут все засмеялись над Беги, считая, что только глупец нальет такую жидкость в горшок, в котором место лучшему пальмовому вину вождя.

– Помочись в него и покажи мне, не протекает ли он, – сказал Беги. Торговец засмеялся со всеми остальными и сделал, как ему было сказано, говоря, что стыд и срам осквернять такой ценный горшок мочой.

Когда торговец закончил, Беги поднял горшок, и земля под ним оказалась мокрой. Он сказал:

– Каким бы красивым ни был с виду горшок, я не стану его покупать, если он протекает, когда в него мочишься.

Поэтому люди поколотили торговца и заставили его вернуть их деньги»[76].

БЕГИ И МОРСКОЙ ЗВЕРЬ

«Уйдя из дома толстой старухи, Беги шел по тропе через лес, насвистывая песенку, которой у нее научился. По пути он сорвал пять древесных отростков с куста кеталази, который англичане, когда много позднее пришли в землю Беги, прозвали потом «карманное пианино».

Маленькая птичка услышала, как он свистит, и слетела вниз, желая послушать эту красивую новую мелодию, но ей было немного страшно, ведь Беги был человек.

Увидев робкую птичку, Беги остановился и сел на тропе. Он сказал:

– Не бойся, маленькая сестра. Хочешь послушать мою песню? Я тебя ей научу, если ты научишь меня одной из своих.

– Это честный обмен, – сказала птичка. – Но я не могу тебя не бояться. Ты настолько же больше меня, насколько морской зверь больше людей твоего племени.

– Конечно, ты меньше меня, – ответил Беги. – Но твой голос намного нежнее моего. Я слышал, как весь лес вторит твоей песенке. А кстати, – добавил он, – что это за зверь, о котором ты говоришь?

Птичка рассказала ему, что в дне пути отсюда, у селения на берегу моря, из воды вышел огромный зверь, поймал двух детей и съел, поэтому все жители убежали прятаться в лес.

– Я больше тебя, – сказал Беги, – но я не могу петь лучше тебя. Может, зверь и больше меня. Но еще посмотрим, умеет ли он думать лучше меня. Надо пойти и это узнать.

Птичка сказала:

– Если ты не боишься зверя, я постараюсь не бояться тебя.

Она села на голову Беги и зацепилась коготками за его курчавые волосы.

Вот так Беги шел весь день и учил птичку петь песенку старухи. После многих часов пути он пришел в селение, откуда все убежали в страхе перед зверем.

– Маленькая сестра, – спросил он, – что это там на горизонте, где темно-синяя вода встречается со светло-синим небом?

Птичка полетела над морем, чтобы все разузнать, а вернувшись, сказала:

– Надвигается большая буря. Там тучи и молнии.

– Очень хорошо, – сказал Беги и пошел искать зверя.

А зверь лежал посреди рыночной площади и действительно был настолько же больше Беги, насколько Беги был больше маленькой птички. Птичка едва не улетела в ужасе, но потом изо всех сил вцепилась в волосы Беги.

– Эй ты, хилый заморыш! – зарычал на Беги зверь. – Ты пришел в самую пору! Я уже переварил детей, которых съел на завтрак, а вот ты будешь моим ужином!

Я тоже голодный, – сказал Беги. – Я сегодня не ел.

– Еда сидит у тебя на голове, – воскликнул зверь. – Ты бы пообедал, пока я тебя не сожрал!

Беги тихонько прошептал маленькой птичке:

– Тебе нечего бояться. Мне приятнее слушать твою песенку, чем тебя жарить. Но думаю, этому зверю нет дела до музыки.

И обратившись громко к зверю, продолжал: – Нет! Я берегу эту птицу на тот день, когда стану настолько слаб, что уже не смогу добыть себе еды на охоте. Зверь рассмеялся.

– Если я тебя съем, то когда же наступит день, когда ты будешь так голоден, что съешь свою любимицу?

– Не знаю, – ответил Беги. – И ты тоже не знаешь, когда наступит тот день, когда чудищу, по спине которого ты ходишь, придется съесть тебя самого.

– Я ни по чьей спине не хожу, – заявил монстр.

– В таком случае, – сказал Беги, – чьи же это челюсти сейчас вокруг тебя смыкаются? И от чьего же рева дрожит сейчас небосвод? – Подняв свое тупое копье, он указал перед собой.

Зверь поглядел на море и увидел надвинувшиеся на селение черные тучи и волны, которые лизали берег, как облизывает свои клыки голодный хищник, и услышал раскаты грома, подобные ворчанию в пустом желудке.

– Это и есть великан, по чьей спине ты ходил, – сказал Беги. – Он зовется море. Мы, люди, для него – все равно что блохи, поэтому нам он обычно не страшен. Такое чудище нас проглотит и даже не заметит. И все равно временами оно нас калечит, когда мы его раздражаем и оно чешется. Но ты настолько же больше меня, насколько я больше птички, что сидит у меня на голове. А судя по шуму, море очень, очень голодное.

Тут зверь увидел молнию, точно сверкание белых клыков в пасти океана, вскочил и с воем убежал прочь. И больше о нем никто никогда не слышал.

Когда люди, прятавшиеся в лесу, вернулись в свое селение, они спросили у Беги:

– Разве ты не могучий воин, если прогнал такого страшного зверя?

Тогда Беги показал им свое тупое копье и дырявый щит, которые всегда носил с собой, и они сказали:

– Что это значит?

– Это значит, – объяснил он, – что копьем нельзя убить блоху, которая тебя кусает, и щит бесполезен против зверя, который мог бы сожрать тебя вместе с этим щитом. Есть только один способ победить разом и блоху, и зверя: ты должен быть умнее любого из них»[77].

БЕГИ И ДУХ ПРЕДКА

Однажды селение стал сильно донимать тлеле-ки (дух предка), который пугал ходивших за водой женщин и насылал на детей дурные сны.

Отец Беги, вождь племени, созвал котланга (совет взрослых), и Этелези (букв. «колдун», «знахарь») сказал ему:

– Это дух твоего отца, деда Беги.

Вождь сильно расстроился. Он спросил у Беги:

– Чего может хотеть от нас дух твоего деда? Беги сказал:

– Есть только один способ узнать, чего хочет дух. Мы пойдем и спросим его. Но если ты не хочешь, я пойду один.

Он выспросил у Этелези, как полагается говорить с призраком, и ночью пошел в темное пустынное место, где видели духа. Он сказал:

– Дедушка, я принес тебе пальмовое вино и кровь козла. Поешь, если желаешь, только поговори со мной.

Дух пришел и выпил вино и кровь, чтобы стать сильным. Он сказал:

– Беги, вот он я.

– Чего ты от нас хочешь? – спросил Беги.

– Я хранитель этого селения. Я вижу, что дела у вас пошли худо. Суд вершится не так, как вершил его я. Молодежь не уважает старших. Девушки ходят с юношами, за которых не собираются замуж. Еды слишком много, поэтому мужчины становятся толстыми и ленивыми, и пальмового вина столько, что они напиваются и спят, а не охотятся, как им положено.

– Мой отец, нынешний вождь, вершит суд по-другому, потому что к нему приходят другие люди, – сказал Беги. – Молодые люди научились, как говорить со старыми, от своих родителей, которых учил ты. Девушки теперь сами выбирают себе мужей, и когда выходят замуж, то живут счастливее своих матерей. А что до лени и сна, мы можем спать спокойно, раз знаем, что такие духи, как ты, хранят наше селение.

На это дух не нашелся, что ответить, и ушел прочь»[78].

БЕГИ И ЗЛОЙ КОЛДУН

Однажды Беги пришел в селение, где все боялись колдуна по имени Tгy. Он мог заставить коров и женщин выкинуть плод. Он мог поджечь хижины, и близко к ним не подходя. Он умел изготавливать колдовские куклы, а если он особым ножом колол след, оставленный кем-нибудь на илистой тропке, этот человек заболевал или умирал.

Беги сказал Tгy:

– Я хочу, чтобы ты помог мне убить человека, чье имя я не могу тебе назвать.

Колдун ответил:

– Сначала заплати. А потом принеси мне что-нибудь от него: волос, или обрезок ногтя, или что-нибудь из одежды, которую он носил.

– Я принесу тебе что-нибудь его, – сказал Беги.

Он ушел и вернулся с комом экскрементов. Еще он дал колдуну зеркало, и ценные травы, которые сам собрал.

Колдун изготовил глиняную колдовскую куклу и запек ее на костре, распевая при этом могучие заклинания. На рассвете жители селения пришли посмотреть, так как они боялись выходить ночью, ведь колдовство было слишком сильное.

– Этот человек умрет, – сказал колдун.

– Теперь я могу назвать тебе его имя, – сказал Беги. – Tгy.

Колдун упал наземь в судорогах, визжа, что его обманули. Он сказал, мол, теперь уверен, что сейчас же умрет. Беги отвел в сторону старейшину селения и сказал:

– Подождите еще час. Потом можете сказать ему, что экскременты принадлежали одному моему другу по имени Tгy, который живет в другом селении. А я уйду, и мы с моим другом посмеемся над глупым колдуном[79].

БЕГИ И ПАРОВОЙ КОРАБЛЬ

(Примечание автора: это, по всей видимости, очень поздняя добавка к мифологическому циклу.)

Однажды Беги пришел на берег моря и увидел большой корабль, из которого шел дым. Навстречу ему вышел белый человек и заговорил с ним.

Беги сказал:

– Добро пожаловать. Будь моим гостем, пока ты тут. Белый человек сказал:

– Это глупое предложение. Я собираюсь тут жить. Беги сказал:

– Тогда я помогу тебе построить хижину. Белый человек сказал:

– Я не стану жить в хижине. Я буду жить в доме из железа, и из самой его верхушки будет идти дым, и я стану очень богат.

Беги сказал:

– Почему ты захотел прийти сюда? Белый человек сказал:

– Я собираюсь над вами править. Беги сказал:

– Здесь жить лучше, чем в том месте, откуда ты пришел?

Белый человек сказал:

– Тут слишком жарко, идет дождь, кругом грязь, мне не нравится еда, и здесь нет ни одной женщины моего народа.

Беги сказал:

– Но если ты захотел прийти и жить здесь, то, наверное, тут все же лучше. Если тебе не нравится погода, еда или женщины, ты, наверное, думаешь, что правление здесь лучше, чем в твоей стране. Нами правит вождь, мой отец.

Белый человек сказал:

– Я собираюсь вами править. Беги сказал:

– Если ты покинул свой хороший дом, то, значит, тебя отослали. Как может человек, высланный из дома, править лучше, чем мой отец, вождь?

Белый человек сказал:

– У меня есть большой паровой корабль, а на нем много мощных пушек.

Беги сказал:

– Давай посмотрим, сумеешь ли ты построить второй. Белый человек сказал:

– Я не могу. Беги сказал:

– Теперь мне понятно. Ты умеешь только пользоваться тем, что сделали другие, и ничего больше. (Примечание автора: для шинка сказать, что кто-то не способен ничего сделать, является оскорблением, поскольку считается, что уважающий себя взрослый мужчина сам строит себе дом и мастерит себе мебель.)

Но белый человек был слишком глуп, чтобы понять, о чем говорит Беги, и все равно пришел сюда жить.

Однако сто лет спустя он понял, как ошибался, и уехал домой[80].

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (29)

ЧЕСТЬ ИМЕЮ ДОЛОЖИТЬ

Лечащий врач хотел оставить Дональда в клинике на ночь. Дональду пришлось целый час спорить и даже пригрозить сообщить в свое агентство, что его заточили в больнице, прежде чем его неохотно отправили назад в гостиницу на правительственной машине с эскортом. К тому времени по городу уже разошлись десятки слухов о том, как был спасен от мокера великий Сугайгунтунг. Ну и что, если «АССТ» получит репортаж про это от Дейрдре Ква-Луп? Дональду было все равно. В первый же день на задании он преуспел так, как и не мечталось тем, кто его послал, не говоря уже о нем самом. В счет шел не отправленный через спутник репортаж, а его открытие, что человек, на котором зиждилась вся ятакангская программа оптимизации, равно страшится как ее возможного успеха, так и ее вероятного провала.

Из страха, что его роль в спасении Сугайгунтунга стала широко известна, он настоял, чтобы в номер его провели через черный ход, минуя главный вестибюль. Для него открыли грузовой лифт, и никто, кроме нелюбопытного лифтера, его не видел. Избавившись от своего эскорта, он проверил, заперта ли дверь между его номером и номером Бранвен, задвинул засов на ней и открыл коммуникомплект.

Переключением тумблера одна из плат перенастраивалась на обнаружение подслушивающих устройств. Одно такое он нашел в деревянной обшивке шкафа. Махнув рукой на шпионские тонкости, он на пару минут поднес к «жучку» огонек зажигалки. Осторожному репортеру, рассудил он, положено позаботиться о том, чтобы придержать эксклюзивный репортаж для себя одного. Еще один «жучок» оказался в телефоне, но об этом не стоило волноваться: подслушивающее устройство активировалось, когда набирали телефонный номер.

С немалым трудом он составил два сообщения, одно письменное, чтобы прочесть его по телефону в коммуникомплекте, другое устное: его он нашептал в потайной микрофон устройства, которое уже зашифрованным наложит текст как модуляцию-паразит на телефонный сигнал. В первом довольно бессвязно рассказывалось, как на Сугайгунтунга напал мокер и как он, Дональд, с ним расправился. Во втором до сведения заинтересованных лиц доводилось, что ученый созрел и его следует вывезти из страны.

Он заказал звонок через ближайший доступный спутник и услышал, что ему придется подождать. Он подождал. Наконец связь была установлена, и он послал свое двойное сообщение. Отправляя его, он услышал, как открылась и закрылась дверь Бранвен и как кто-то очень осторожно потянул на себя дверь между номерами.

Покончив с работой, он выключил телефон и сложил коммуникомплект. В клинике его покормили перед выпиской, есть ему не хотелось. Он подумал о выпивке или косяке и не нашел в себе для этого сил. Он разделся и забрался в кровать.

В темноте, словно в засаде, его поджидал молодой человек, из горла которого текла красная река.

Очень скоро он встал. Из-под двери в номер Бранвен пробивалась полоска света. Отодвинув задвижку, он толкнул дверь. Бранвен сидела голой на кровати в позе лотоса, сосредоточенная, словно ждала его.

– Прости меня, – сказала она. – Я была очень груба с тобой утром. – Она распрямила ноги, словно цветок раскрывал лепестки навстречу солнцу. – Ты, наверное, почувствовал, что нужен в другом месте.

Дональд непонимающе замотал головой. Но Бранвен, соскользнув с кровати, уже подходила к нему, слегка покачивая бедрами.

– Это правда, что мне сказали… что ты спас доктора Сугайгунтунга от мокера?

– Да, правда.

– Ты ведь почувствовал, что нужен там для великого дела, правда? Вот почему ты меня ни с того ни с сего бросил. У тебя есть способность, которую мы называем… – Он не разобрал слово, которое было длинным и содержало множество ассонантных слогов, – скорее санскрит, а не современный хинди.

– Нет, – сказал Дональд. Стоя без одежды посреди комнаты, он вдруг начал всем телом трястись. Он-то думал, что ночь выдалась жаркая, но сейчас холод пробрал его до костей, и он не мог унять дрожь. – Нет, – повторил он. – Единственная сила, какая у меня есть, – это умение убивать, и мне оно не нужно. Не нужно! Мне от него ужасно страшно. – Последнее слово он даже не произнес, а словно бы обкусил, и у него начали стучать зубы.

– Это всегда так бывает, когда ты становишься проводником божественной силы, – сказала Бранвен, как будто всю жизнь посвятила изучению этого вопроса. – Это перегружает тело и разум. Но тебе повезло. Оно могло бы выжечь тебя.

«Не выжгло, а заморозило. Не лучше ли было бы, если бы мокер убил Сугайгунтунга и, может быть, меня заодно? На что я его вот-вот толкну?»

Но это было уже не в его власти.

С профессиональной отстраненностью Бранвен положила ладонь ему на макушку, потом легонько коснулась лба, горла, сердца, пупка, лобка и копчика: всех семи чакр.

– Сила поднялась из твоего живота к голове, – сказала она. – Ты думаешь о том, чего никогда не случалось. Позволь мне оттянуть ее назад.

Грациозно опустившись на одно колено, она оттянула ее ртом.

Некоторое время спустя жужжание телефона, которое он сперва не распознал, поскольку оно было более кратким и визгливым, чем дома, выдернуло его из сна, в который его погрузила бурная акробатика, какой обернулся секс с Бранвен. Выкарабкавшись из кровати, он проковылял в собственный номер, нашарил переключатель.

В темноте перед ним расплывчато маячил телефон: Дональд все ждал, когда зажжется экран. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что никакого экрана тут нет, что нужно что-нибудь сказать, дать знать, что соединение установлено.

– Э… Хоган, – пробормотал он.

– Делаганти! – воскликнул ликующий голос. – Поздравляю, Хоган! «АССТ» даже и не надеялась на такую сенсацию!

– Господи, это все, зачем вы звоните? Здесь половина третьего анти-материя.

– Да, это я понимаю. Извините. Но я подумал, вы заслужили немедленно узнать, как мы вами довольны. Разумеется, присланное вами потребует редактуры…

Он помедлил. Дональд пассивно ждал, когда он закончит.

– Вы это поняли? Я сказал, оно потребует редактуры!

«Ах да». Протянув руку, Дональд подтащил к себе поближе коммуникомплект и запараллелил его с телефоном. Через трубку пройдет порциями шифрованный сигнал, который его устройство затем проиграет заново на вразумительном английском. Но после смерти мокера такие мелочи, как кодовые слова, которым его научили, казались детскими и ненужными.

– Усек, – сказал он. – Простите. Я совсем вымотан.

– Неудивительно, – сказал Делаганти. – Один на один схватиться с мокером… это невероятно! И, разумеется, для нас это истинная удача, поскольку сегодняшние правительственные релизы об этом умолчали. Решение, вероятно, принимали на самом высшем уровне. До вашего репортажа у нас и был-то только слух из третьих рук. Мы крутим его на всю катушку… и вас тоже, конечно, продвигаем.

– Я попросил о приватном интервью, – рассеянно сказал Дональд.

– Великолепно! Позаботьтесь, чтобы была и видеозапись тоже. Уверен, наш постоянный внештатник вам это устроит. – Потом Делаганти снова ударился в чрезмерные сумбурные похвалы, пока наконец не оборвал связь.

Вздохнув с облегчением, Дональд щелкнул тумблерами на коммуникомплекте и прослушал внятную версию, которую прибор автоматически расшифровал из поступающего сигнала.

Едва узнаваемый из-за обрубающей частоты бип-трансляции голос Делаганти сказал:

– Хоган, я передал ваш рапорт в Вашингтон на компьютерную обработку, и вердикт таков: его нужно вытащить как можно скорее. Мы впервые хоть что-то услышали про его разочарование, и он может передумать.

Доставьте его в лагерь Джога-Джонга. Мы пришлем в залив Шонгао подводную лодку: именно так мы сперва вытащили, а потом снова заслали самого Джога-Джонга. На данный момент активность аквабандитов максимальная, но через несколько дней несколько снизится.

Мы полагаемся на вас. Хотите ордена – будут ордена. Удачи… И кстати! Эксперты говорят, если вы смогли справиться с мокером, сможете справиться с чем угодно!

Слабый шепот стих. Дональд сидел в темной комнате, уставившись в пустоту и думая о Сугайгунтунге, о том, как придется, возможно, выкрасть и переправить ученого через пролив на тайную базу в джунглях, где под самым носом у тех, кто жаждет его расстрелять, затаился Джога-Джонг, потом бежать на подводной лодке, которую будут преследовать китайские охотники за головами…

«Я хочу выбраться отсюда. Я хочу выбраться отсюда. Я хочу ВЫБРАТЬСЯ!»

Его плеча коснулись мягкие пальцы. Вскочив, он резко обернулся, но это была всего лишь Бранвен, которая пришла посмотреть, что его задержало. Она двигалась так тихо, что он ее не услышал.

– Это из головного офиса, – сказал Дональд. – Довольны моей работой.

Слова оставили на языке вкус грязи.

КОНТЕКСТ (23)

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ

Расшифровка стенограммы – СЕКРЕТНО – в засекреченную папку

Доктор Корнинг (Государство): Шифрование по классу А включено, так? Хорошо, да, включено. Дик, прости, что тебя беспокою.

Мистер Ричард Рьюз (АнглСлуСпуТра): Ничего страшного, Рафаэль. Что еще этакого мы можем для вас сделать?

Д-р Корнинг: Да, мы слишком уж много сейчас от вас требуем, правда? Но боюсь, мне нужно просить еще кое о чем. Вы транслируете потрясающий репортаж от парня, которого послали в Гонгилунг, Дональда Хогана…

М-р Рьюз: Великолепно, правда? Мы крайне вам благодарны, что вы нам его посоветовали… мы-то ничего путного от него не ждали, и кто бы подумал, такая сенсация!

Д-р Корнинг: Прости, я не совсем понял. На моем конце расшифровалось как что-то о том, что мы его вам посоветовали, но думаю, это…

М-р Рьюз: То есть ничего об этом не знаешь?

Д-р Корнинг: (неразборчиво).

М-р Рьюз: Он же один из ваших людей. Мы создали ему легенду для поездки… наняли его как специального корреспондента. Я думал, ты это имел в виду, говоря, что мы многое для вас делаем…

Д-р Корнинг: Нет, Дик, я совсем не это имел в виду. Наверное, нынешняя работа для меня все заслонила. Ладно, послушай, тебе, возможно, покажется, что я на тебя давлю, но…

М-р Рьюз: Дави-дави, Рафаэль. У нас пока такая прибыль от репортажа Хогана, что можем и расщедриться.

Д-р Корнинг: Тогда перейду прямо к делу. Ты знаешь, что мы проводим исследования тенденций во всех крупных средствах массовой информации. Наши компьютеры говорят, что вы, вероятно, скоро задействуете в ятакангских материалах мистера и миссис Повсюду (пауза на 8 сек.). Ладно, ты не сказал «да», но в прошлый раз мы были правы, и в позапрошлый – тоже.

М-р Рьюз: Ты этого не хочешь. Объясни почему.

Д-р Корнинг: Для аудитории Ятаканг в настоящее время означает только одно, а нам бы не хотелось форсировать эту тему.

М-р Рьюз: У меня зарезервировано время Салманассара для СКАНАЛИЗАТОРА через час или около того. Я пошлю ятакангские репортажи на анализ. Как ты думаешь, даст он мне какие-нибудь подробности?

Д-р Корнинг: Если ты не против, мне бы хотелось взглянуть на результат, проверить, совпадает ли он с моими собственными данными.

М-р Рьюз: Которые показывают, что…

Д-р Корнинг: Дали им шанс в шестьдесят четыре процента на удачу, когда мы просчитывали в первый раз. Мы ввели кое-какие новые данные о человеческих ресурсах Ятаканга, и шансы упали до пятьдесят на пятьдесят. С тех пор мы проводим перерасчеты каждые сорок восемь часов, и в настоящее время получается семьдесят три к двадцати семи против (пауза на 11 сек.).

М-р Рьюз: Понятно. Ты думаешь, это может подать пустую надежду.

Д-р Корнит: Воздействие мистера и миссис Повсюду почти автоматически придаст заявлению достоверность. Вы избавите от неловкой ситуации в будущем себя, а нас от множества проблем, если…

М-р Рьюз: Секу. Наверное, мы снова сможем послать их на ПРИМА… Кстати, Рафаэль, когда ты попросил нас сделать на это упор, ты намекнул, что вскоре ожидается большой прорыв. Время идет, а где обещанное?

Д-р Корнинг: Ах, это. У нас восемьдесят два к восемнадцати «за». Когда перевалит за девяносто, вся история выплеснется наружу.

М-р Рьюз: Будем надеяться, ожидание того стоит.

Д-р Корнинг: Голову даю. Ладно, спасибо, Дик… Рад, что ты понял, к чему я клоню.

М-р Рьюз: Уж я-то тебя всегда пойму. Позвоню, когда будут результаты от Сала. До скорого.

Д-р Корнинг: До скорого.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (30)

ТОЛЬКО ЗАПУСТИТЕ, ДАЛЬШЕ САМО ПОКАТИТСЯ

В зале заседания кабинета министров на втором этаже довольно убогого и нуждающегося в ремонте здания парламента президент Обоми силился сфокусировать единственный глаз на сидящих за длинным столом. В поле зрения маячило размытое пятно, в котором все расплывалось бессмысленными завитками и точками: доктора говорили о травме сетчатки, о пересадке глазного нерва, извинялись, что в случае операции на восстановление потребуется месяц. Сейчас у него, возможно, такой лишний месяц будет. Он очень на это надеялся.

По левую руку от него сидели Рам Ибуса и Леон Элаи, за ними – Китти Гбе и Гидеон Хорсфолл. С противоположного конца стола на него смотрел Элайху Мастерс. По правую руку сидели представители «ДжТ» во главе с Норманом Хаусом.

– Итак? – сказал наконец президент.

Нервно облизнув губы, Норман толкнул к нему через стол толстую пачку зеленых распечаток от Салманассара.

– Сработает, – сказал он, а про себя задумался, что делал бы, если бы не мог произнести одно это слово.

– У вас есть какие-то сомнения, Норман? – осведомился Элайху.

– У меня… нет. Никаких. И думаю, у всех остальных тоже.

Теренс, Уорти и Консуэла покачали головами. На их лицах было одинаковое потрясенное выражение, будто никак не могли принять на веру свои же выводы.

– Итак, мы считаем, что это выполнимо, – сказал президент. – Следует ли это делать? Леон?

Доктор Леон Элаи теребил собственную папку с распечатками Салманассара.

– Мне никогда раньше не приходилось работать с таким материалом, Зэд, – сказал он. – У меня едва было время его прочитать, столько тут всего! Но я составил что-то вроде конспекта, и…

– Тогда давай его послушаем. Пожалуйста, начинай.

– М-да. Во-первых, проблема соседей. – Доктор Элаи вынул из зеленой пачки белый исписанный от руки лист. – Высока вероятность того, что приблизительно через два года в наш адрес будут выдвинуты обвинения в пособничестве неоколониализму. Тогда же в нашем регионе сформируются тенденции в сторону экономического сотрудничества с нами в сопутствующих аспектах проекта, в частности, размещение контрактов на производство, которое к тому времени по всем показателям будет дешевле здесь, чем где-либо на континенте, а это заставит наших соседей сбавить тон. Также у соседних стран появится возможность покупать у нас дешевую электроэнергию. Как следует из материала, – он указал на папку, – через десять лет максимум они с проектом смирятся.

Реакция и вмешательство Китая и Египта, вероятно, будут более острыми и более продолжительными. Однако мы можем рассчитывать на поддержку Южной Африки, Кении, Танзании… Мне зачитать список?

– Скажи, что выйдет в конечном итоге.

– Как будто нет шансов на интервенцию извне, которая остановила бы проект, разве что какая-то страна решит подвергнуть нас массированному ракетному удару. И вероятность ответной акции Объединенных Наций на этот удар – девяносто один процент. – В голос Элайи вкралось благоговение, словно ему и в голову не приходило, что когда-нибудь он сможет так рассуждать об интересах своей страны на международной арене.

– Прекрасно. Значит, мы можем рассчитывать, что зависть других народов не выльется в военное нападение. – Взгляд Обоми сместился на Рама Ибусу. – Рам, меня заботит, как скажется приток таких денежных сумм на нашей и без того рискованной экономике. Пострадаем мы от инфляции, несправедливого распределения доходов, структуры завышенных налогов?

Ибуса энергично помотал головой.

– Пока я не увидел, на что способен Салманассар, я тоже этого боялся. Но теперь считаю, нам под силу справиться со всеми этими проблемами, но при условии, что мы и впредь сможем полагаться на помощь «Дженерал Текникс» в обработке информации. Все сводится к тому, что впервые в мировой практике у нас появляется шанс напрямую контролировать экономику страны. Налоги в традиционном смысле вообще перестанут существовать!

Он полистал свою пачку распечаток.

– Сначала выйдет займ, доля в котором американского правительства составит пятьдесят один процент. Из него мы возьмем серию собственных займов, часть которых пойдет на инвестиционные фонды. С процентов этих фондов будет оплачиваться следующие статьи бюджета: минимальные рационы продовольствия, выдача одежды для всех работающих взрослых и детей школьного возраста, повышение уровня медицинского обслуживания. Также главам семей будут вы даны пособия на строительство, которые они, по закону, обязаны истратить на улучшение жилищных условий, к при меру, ремонт зданий.

Однако расходы по проекту с первых же месяцев в три раза превысят наш нынешний валовой национальный продукт. Просто управляя тем, что обещает нам компьютер, мы напрямую будем контролировать большую, чем где-либо в мире, часть денежного оборота страны.

При наилучшем раскладе учитываемых факторов Бениния выиграет, обеспечив себе устранение голода и оздоровление как отдельных граждан, так и климата в обществе в целом. И это даже в том случае, если дивиденды с рынков, на которые мы намереваемся выйти, не превысят процент, который мы обязуемся выплачивать по первоначальному займу.

Весьма вероятно, что мы также получим очень высокий уровень образования и технической квалификации. Также не замедлят сказаться плоды улучшения жилищных условий, частного и общественного транспорта, переоборудования гавани, школьных зданий и так далее. В частности, впервые за всю историю у нас будет электричество в каждом доме.

Его голос упал до шепота, а взгляд стал далеким, словно он всматривался в мечту.

– Говоря про уничтожение налогов… Рэм! – вернул его на землю Обоми, – ты имел в виду, что придется ввести фиксированные цены и удержание из дохода при выплате? Для этого потребуется немалая доля принуждения, а мне всегда было неприятно навязывать моему народу всякие предписания.

– Э… в этом не будет необходимости, – пробормотал Ибуса.

– Как так?

– Предположим, рост инфляции действительно не превысит прогнозируемого уровня пяти процентов за первый год, – сказал Ибуса. – Мы удержим объем покупательной способности, соответствующий тому, какой вызвал бы десятипроцентный рост цен. Реальное повышение уровня жизни все равно будет иметь место вследствие бесплатных раздач продовольствия и одежды, а также пособий и кредитов, иными словами, внезапного повышения курса валюты не произойдет, тяготы будут не столь ощутимы. Таким образом, у нас появится излишек покупательной способности, который мы сможем высвободить на следующий год, когда люди привыкнут к своему новому благосостоянию. Но тем временем мы уже выдадим займами деньги, которые удержали и сумма которых за истекший период возросла, а это даст нам возможность удержать следующую часть, и так далее. По истечении двадцати лет, когда основа проекта будет заложена и завершится первая стадия, этот фонд резервной покупательной силы будет использован для выкупа того, что еще будет заложено и что будет сочтено наиболее важным для независимого развития страны. Это может быть новое оборудование порта, это может быть система электроснабжения, что угодно, но у нас хватит средств, чтобы могли сделать правильный выбор.

Он внезапно широко улыбнулся.

– Китти? – сказал Обоми.

Пухлая министр образования медлила.

– Я исходила из самых минимальных потребностей, – после паузы сказала она, – рассчитывая, что понадобится, чтобы превратить наш народ в такую квалифицированную рабочую силу, о какой говорят наши американские друзья, и попросила их показать мои выкладки своему компьютеру. Машина говорит, мы можем иметь все, о чем я просила, и втрое быстрее, а я не совсем понимаю как!

– Насколько мне помнится, – сказал Норман, – вы предлагали утроить число учителей, поднять уровень школьных помещений до современного стандарта и превратить местную школу экономики в государственный университет с десятитысячным составом учащихся. Остальное обучение, в частности, специализация ляжет на плечи инструкторов с рабочих мест. Так вот, насколько я понял из доклада Салманассара, вы сами до конца не понимаете, что затеяли. Вы совершенно упустили из виду элемент обратной связи. Если в среднем на общем уровне будет выделяться один ребенок из десяти, то на класс из сорока человек у вас появятся четыре ученика, способные облегчить нагрузку учителя по работе с детьми во всех младших классах, кроме первого. Ваши тринадцатилетки вполне могут потратить час в день, чтобы помочь учиться детям десяти или одиннадцати лет. Только вчера я познакомился с мальчиком по имени Саймон Бетакази из селения на дороге в Лаленди. Я столкнулся с ним случайно… Помнишь его, Гидеон?

– Ага, он еще задал мне каверзный вопрос о китайцах в Калифорнии, – кивнул Гидеон.

– Верно. Дайте ему шанс, и через три года у этого мальчишки будет собственный класс из сорока второклашек, и поскольку учить он их будет тому, что сам изучил вдоль и поперек, то сможет продолжать учиться сам. Возможно, медленнее, чем в Европе или Америке, но это только добавит один год к стандартному трехгодичному курсу, а он тем не менее сможет изучать выбранный им предмет на уровне колледжа.

В дополнение мы намереваемся привлечь иностранных советников и преподавателей, которые будут получать весьма щедрый оклад и которые не будут стоить вашим налогоплательщикам ни цента, – их наймет «ДжТ». Согласно их контракту, эти советники должны сочетать работу по проекту с ведением занятий по предложенному им или выбранному ими самими предмету. Тех, кому это не понравится, мы быстро вычислим и отправим назад. Остальные будут всецело «за», так как им уже нет места дома, где образование все больше автоматизируется, и они ухватятся за шанс передать свои знания преемникам-людям. В Салманассар заложили результаты обзоров, которые мы провели в Великобритании, и, по его оценкам, можно рассчитывать как минимум на две с половиной тысячи подходящих под наш стандарт сотрудников.

– И есть еще одно, что вы не учли в своих расчетах, Китти. – Норман помялся. – Думаю, все дело в скромности, но бывают ситуации, когда скромность вредит делу. Господин президент, можно сделать вам комплимент, который, вероятно, покажется лестью, но, заверяю вас, совершенно искренний?

– Элайху скажет вам, что я не менее тщеславен, чем любой другой человек, – хмыкнул Обоми.

– Ну, когда он впервые рассказал мне про вашу страну, я отнесся к его словам довольно скептически, – продолжал Норман. – Я не понимал, как в такой нищей дыре, как Бениния, может быть так хорошо, как он утверждает! И я все еще не понимаю как! Знаю только одно: это место, где нет убийств, где нет мокеров, где люди не выходят из себя, где нет межплеменных распрей, нет восстаний или беспорядков, ничего, что привыкли принимать как должное граждане тех стран, которые считаются благополучными. Тем не менее ваши люди бедны, иногда голодны, часто болеют, живут в протекающих хижинах и ковыряются в земле деревянными плугами, которые тащат худые быки… Борода Пророка, да произнося эти слова, я сам понимаю, какая это нелепость! Но понемногу я начал почти жалеть о том, что работорговцы держались подальше от Бенинии. Потому что я бы гордился, если бы мои собственные африканские предки были народности шинка.

Ну вот, он выплеснул наболевшее. Тяжело дыша, Норман огляделся, пытаясь понять, как отнеслись к услышанному собравшиеся. Элайху кивал точно милостивый Будда, словно и не ожидал ничего иного, а члены кабинета министров обменивались смущенными улыбками. Из своей собственной команды Норман, не поворачивая головы, мог видеть только Дерека Кимби, последнего по его сторону стола, и пузатый лингвист энергично кивал в знак согласия – от европеоидов в Бенинии такой реакции обычно не ждут.

– Спасибо, Норман, – наконец сказал Обоми. – Я очень ценю ваши слова. Именно так я всегда воспринимал моих соотечественников, и приятно слышать, что и гости соглашаются с тем, что я иначе мог бы по ошибке принять за местечковость. Ну, мы решились?

Все кивнули.

– Великолепно. Тогда нужно как можно скорее представить проект на ратификацию в парламент, а потом вы сразу же начнете работать с займом и развернете кампанию по набору иностранных советников. Верно, Норман?

– Да, господин президент, – сказал Норман.

Когда все выходили из конференц-зала, Гидеон Хорсфолл с заговорщическим видом отвел его в сторону.

– Ну, что я тебе говорил? – сказал он. – Бениния переварит и тебя. И вот тебе, пожалуйста, – уже переварила.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (13)

РЕЗЮМЕ

Салманассар – микриориогенный® компьютер, погруженный в жидкий гелий, а Терезы нет и в помине.

Когда Эрик Эллерман попытался проникнуть в секцию выращивания «Полного улета» на предприятии «ХапкаСпелость», ему задали много неприятных вопросов.

После криотоскопии ее эмбриона Мак Шелтон дали «зеленый свет», и, чтобы отпраздновать, она устроила вечеринку. Роджер поймал одного паршивца, который пытался подсунуть ей жвачку с «ягинолом», и едва не переломал ему все кости.

Норман Ниблок Хаус практически единолично возглавляет Бенинский проект.

Гвиневера Стил ломает голову, как бы ей совместить свое нынешнее, слишком уж стальное имя с тенденцией к большей естественности, которая весной будет доминировать в мире моды.

Фрэнк считает, что Шийна совсем взбесилась. В конце концов, скоро ребенка уже будет видно, и к тому же он просто незаконный.

Артур Иди-с-Миром нашел кое-что, о существовании чего совсем позабыл.

Дональд Хоган оказался самым подходящим человеком для задания, как, в частности, и обещал компьютер в Вашингтоне.

Жер Лукас более-менее принял решение относительно терки, которую предположительно поимел в Эллейе Эрик Эллерман. Ее звали Элен, и она была блондинкой пяти футов пяти дюймов росту.

Филип Питерсон только что лишился еще одной подружки.

Саша Питерсон сочла, что она совершенно им не подходит.

Виктор и Мэри Уотмог поссорились после вечеринки у Харрингэмов, но им это не впервой.

Элайху Мастерс счастлив, что смог оказать своему другу нужную услугу.

За первым нарушением Джерри Линдта последовало второе. И третье. И…

Профессор Сугайгунтунг страшится за свою страну.

Грейс Роули мертва.

Достопочтенного Зэдкиэля Ф. Обоми врачи приговорили к смерти.

У Оливы Алмейро серьезные неприятности с испанскими властями из-за рекламы выброшенных в продажу подлинно кастильских яйцеклеток.

Чад С. Муллиган в конце концов не смог бросить социологию, но поскольку сама эта мысль ему ненавистна, то в нынешние времена он чаще пьян, чем трезв.

Джога-Джонг затаился с группкой верных последователей в ожидании, когда стихнет волна бурного энтузиазма в поддержку режима Солукарты.

Пьер упомянул, что подумывает, не развестись ли со своей женой Розали, но пока сказал только своей сестре Жанин.

Джефф Янг продал партию алюминофага «ДжТ», и она причинила весьма удовлетворительный ущерб.

Генри-Мясник в тюрьме.

Появилась новая легенда о Беги. Никто не знает, как она возникла. Она называется «Беги и американец».

Мистер и миссис Повсюду еще не были в Ятаканге. Если они туда поедут, начнется настоящее светопреставление.

Время от времени Бенни Ноукс говорит: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

Тем временем на планете Земля уже невозможно поставить всех на острове Занзибар так, чтобы кто-нибудь не стоял по колено в море.

(ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ВЗРЫВ. Уникальное в истории человечества событие, которое случилось вчера, но все клянутся, что оно произойдет в лучшем случае завтра.

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (22)

НА ПИКЕ ВСЕЙ ЖИЗНИ

Дурной выдался день для Джорджетты Толлон Бакфест. Началось все с еженедельного осмотра, и врач сказал, что она снова переутомляется. Она обозвала его лжецом, а когда он указал на безмолвные свидетельства ее тела – высокий уровень кенотоксинов и повышенное давление, – она обругала и его, и свое тело.

– У меня на носу сделка, размах которой вы и представить себе не можете! – рявкнула она. – С такой крупной никто на свете не сталкивался! От вас требуется только, чтобы мое тело меня не подвело!

Тело же становилось обузой. Она с удовольствием обменяла бы его на новую модель. Но эксперты от медицины могли только прибавлять к нему, дополнять его, увешивать все новыми протезами.

Она никак не могла смириться, что, обладая капиталом, которого с лихвой хватает на приобретение целой страны, не может купить здоровье.

«Я же не жадная. Я же не прошу молодости и красоты!»

Да и зачем? Красивой она никогда не была и понемногу пришла к мысли, что красота была бы помехой, тормозила бы ее честолюбие. Что до молодости, ее называли Старушка ДжТ, и это ей льстило. Это ставило ее детище, с которым у нее были общие инициалы, на одну доску со «старыми» концепциями: Старый Свет, Старушка Земля…

А сегодня, когда близилось к завершению самое рискованное предприятие в ее жизни, логично было ознаменовать победу какой-нибудь церемонией. Если бы только не пришлось спускаться сюда, в этот промозглый компьютерный храм…

Бдительный младший референт тут же позаботился, чтобы укрыть ее потеплее, и раздражение спало. В ожидании заветного назначенного срока она погрузилась в задумчивость.

«Я тревожилась из-за рекомендации Элайху, никогда не была высокого мнения о молодом Хаусе, но в свое время научилась распознавать, когда оппонент упирается. И, если бы понадобилось, в любой момент можно было бы его отозвать. А он-то, ох как живо он скрутил бенинское правительство. С завтрашнего дня я буду заправлять не просто корпорацией, а целой страной, которой никогда не видела!»

– Все готово, мадам, – уведомил ее тихий голос, и она перевела взгляд на загадочный силуэт Салманассара, которому дала возможность появиться на свет и которого совсем не понимала.

«Интересно, не это ли временами испытывает по отношению к Своим тварям Господь Бог?»

Она любила произносить речи на банкетах и презентациях, поскольку упивалась похвалами и отдаваемой ей данью, но в настоящей ситуации это явно неуместно. Сама она на похвалы скупилась, бдительно их нормировала и одаривала ими только тех, кто мог бы это оценить: на совещаниях акционеров, которым нравилось ощущать величие и торжественность мультимиллионной корпорации. Сейчас же ожидалось собрание персонала, большинство в котором были учеными, как нельзя более далекими от реального мира, где вершились большие дела. Мужчина в белом халате переходил от переключателя к переключателю, а за ним внимательно наблюдали его коллеги и собравшиеся члены совета директоров.

«Но ведь в каком-то отчете говорилось, что Салманассар реагирует за наносекунды!»

– Что происходит? – потребовала ответа Старушка ДжТ.

Ее референт отправился на разведку и провел еще несколько долгих минут за дискуссией шепотом, но наконец вернулся вместе с мужчиной в белом халате, вид у которого был крайне обеспокоенный.

– Мне крайне неприятно говорить это вам, мадам, – сообщил он Старушке ДжТ. – Похоже, где-то возникла мелкая неполадка. Полагаю, мы скоро ее уладим, но потребуется немного поработать.

– Что там?

– Э… мадам… – Вид у мужчины стал откровенно несчастный. – Как вам известно, в связи с Бенинским проектом мы прогнали через Салманассар десятки программ, и на всех он функционировал безупречно. А сегодня случайно…

– Переходите к делу, кретин…

– Да, мадам. – Мужчина отер лоб тыльной стороной ладони. – Все программы прогонялись на гипотетической основе, исходные данные принадлежали к категории «допущения», и это неизменно были результаты от наших корпоративных исследований. Теперь же мы переключились на оптимальную программу, на которую решили перейти совсем недавно, так как она, опираясь на реальные данные, способна взаимодействовать со всем прочим, что Салманассар знает о реальном мире.

– И?..

– Он тут же ее отверг, мадам. Говорит, это полный абсурд.

Черная ярость волной поднялась из подсознания Старушки ДжТ, затопила сперва ее живот, где завязала узлом и затянула внутренности, потом легкие, хватавшие воздух и силившиеся наполниться кислородом, который внезапно превратился в тягучую смолу, потом сердце, которое грохотало и билось о ребра, словно желало вырваться из своей клетки, горло и язык, который окоченел, треснул, будто очень старая сухая бумага, и наконец мозг, в котором сложилась мысль:

– !!!!!

– Врача! – крикнул кто-то.

– Хх ххх ххх, – сказал кто-то другой.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (31)

ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ РАБОТА

Снова зажужжал телефон. Чертыхаясь, Дональд доковылял до тумблера. Поначалу слышался только громкий фоновый шум, словно взад-вперед сновало множество людей. И вдруг из трубки заревел разгневанный женский голос:

– Хоган? Вы здесь? Это Дейрдре Ква-Луп! Мне только что позвонили из штаб-квартиры головного офиса «АССТ». У нас же с вами был договор, помните? Четыре часа зазора до наводки!

Дональд ошарашенно уставился на телефон, словно, несмотря на отсутствие экрана, по кабелю мог видеть лицо звонящей.

– Что, язык проглотили? Чего удивляться! Надо было знать, что вам, паршивцам, нельзя доверять! Ну, я-то в этих кругах пообтерлась. Уж я-то устрою так, чтобы вы никогда…

– Хватит!! – оборвал ее Дональд.

– Ну уж нет! Слушай, бледножопый…

– Где ты была, когда я разбирался с мокером? – взревел Дональд. В зеркале над телефоном он увидел отблеск света из номера Бранвен – розовато-персиковое свечение.

– А это, мать твою, тут при чем?

– Сотня человек видели, как мокер едва не убил Сугайгунтунга! Что я, по-твоему, должен был сделать? Отсчитать четыре часа по циркониевым часам и позвонить тебе? Да уже через пять минут об этом знал весь пресс-клуб! Тяжелое дыхание. Наконец неохотно:

– Ну, после четырех папа-мама здесь обычно затишье, и…

– И что ты сделала, поехала за город, а? Молчание.

– Ага, ясно, – с едким сарказмом сказал Дональд. – Ты думала, я найму бригаду посыльных и скажу им: «Я пообещал кое-что одной женщине, которая не способна сама разрабатывать свою тему. У вас четыре часа, чтобы найти, где она прячется!» Знаешь, где я был через четыре часа после того, как это случилось? В университетской клинике, накачанный транками до коматозного состояния! Это тебе как, сойдет в качестве оправдания?

Молчание.

– Катись ты знаешь куда… а я пойду снова лягу!

Он оборвал связь. Почти сразу телефон загудел снова.

– Черт бы все побрал? В чем дело?

– Это управляющий, мистер Хоган, – очень нервно сказал молодой голос. – Тут много важных персон желают с вами поговорить. Говорят, это очень срочно, сэр.

Дональд перешел на ятакангский и повысил голос так, чтобы его слова – если у трубки не узконаправленный динамик – донеслись бы до стоящих у телефона на том конце.

– Скажите им, пусть идут торговать мочой своей бабушки. Если до девяти утра по этому номеру еще хоть кто-нибудь позвонит, я вас, лично вас, закатаю в шкуру помершей от гангрены коровы и подвешу на прокорм канюкам, поняли вы меня?

«Одно я смог оценить только по приезде сюда: ятакангский прекрасно подходил для того, чтобы изобретать на нем всевозможные ругательства».

Он ненадолго задумался. Потом собрал одежду, коммуникоплект и все, что, как ему показалось, может потребоваться утром, перенес вещи в номер Бранвен и, задвинув засов с ее стороны двери, забрался к ней кровать.

Но на сей раз заснуть ему не удалось. Казалось, после звонка Делаганти и событий предшествующего дня его мозг разослал поступившую в него неприятную информацию на всех мыслимых радиочастотах, а теперь она эхом вернулась к нему обратно.

Лишь смутно он отметил то, чего почти ожидал: шаги в коридоре, громовой стук в дверь его номера, щелканье и скрежет, когда кто-то попытался вставить в замок отмычку. Но ведь он для того и опустил собачку. Разочарованный взломщик выругался и ушел, вероятно, сожалея о взятке, которую дал портье, чтобы узнать номер комнаты.

Это, однако, было менее важно, чем противоречивые мысли и образы, мечущиеся в его черепе. Десять лет он вел себя как губка: ничего не делал, только впитывал полученную из вторых рук информацию, и это никак не подготовило его к таким действиям, каких сейчас от него ожидают. Даже новая его версия, модель, появившаяся на свет после опустошения, не удовлетворяла новым требованиям.

Бранвен рядом прошептала что-то, соблазняя потеряться в животных ощущениях, но он не нашел в себе сил среагировать, только велел ей, чтобы лежала тихо и дала ему подумать. И тут же пожалел об этом, так как из тьмы возникло тупое лицо с дурацким провалом на месте рта и, как отражение ему, не менее нелепой дырой на месте горла. Подавив стон, он перекатился на бок, его захлестнул ужас.

«Должен же быть какой-то выход… думай, думай!»

Постепенно из потенциальных возможностей сложились планы. Лицо мокера поблекло, забрав с собой ощущение тошнотворной паники, и сменилось смутной гордостью за возложенное на него – поступок, могущий изменить ход истории.

«Я знаю, на что подцепить Сугайгунтунга. Я знаю, как связаться с Джога-Джонгом. Между первым и вторым дело только в…»

Его тело расслабилось и отдыхало, а неуемный разум переваривал и упорядочивал события минувшего дня.

В восемь утра он заказал завтрак и перепробовал, что мог, с маленьких тарелочек, полных жареных и маринованных деликатесов: рыба, фрукты, овощи. Запил еду обжигающе горячим чаем. Бранвен, голая, как была всю ночь, подавала ему молча и удостоверилась, что он насытился, прежде чем сама взяла еду.

Он обнаружил, что ему это нравится. Было в этом что-то от восточной роскоши, непривычной и достаточно чуждой, чтобы соответствовать странной стране, в которую его занесло.

«Невозможно представить в такой роли Жаннис…»

– Мне нужно уйти, – наконец сказал он. – Может быть, я еще увижу тебя сегодня вечером.

Улыбнувшись, она обняла его, а он подумал, что, если они увидятся снова, значит, произошла катастрофа. Но воображать катастрофы вредно. Он оделся, собрался, повесил на плечо сумку-коммуникомплект и, решив идти напролом, спустился в главный вестибюль.

Там царила утренняя суета, но помимо постояльцев и обычной обслуги здесь были люди всех возможных цветов кожи, которые праздно сидели тут и там, пока не заметили его. А тогда они надвинулись, как акулы, приближающиеся к раненому пловцу, подняли камеры, микрофоны и голоса.

– Мистер Хоган, вы, наверное… Мистер Хоган, позвольте мне… послушайте, и я…

Толстая арабка, среагировавшая быстрее остальных, подсунула камеру практически ему под нос. Вырвав, он швырнул ее в лицо японцу справа от себя. Когда дорогу ему загородил плотный сикх в тюрбане, он ударил его в бок кулаком и перешагнул через падающее тело. Возле главных дверей стояла пальма в кадке, через которую он перепрыгнул, а затем повалил, задержав тем самым всех репортеров, кроме настойчивого африканца, которого пришлось ударить ногой в голень. Споткнувшись, африканец опрокинул человека за собой, что дало Дональду время выскочить на улицу и подозвать пустое такси.

За ним последовала машина с двумя бесстрастными мужчинами: доказательство того, что Тотилунг сдержала свое обещание, догадался Дональд. Он посулил водителю пятьдесят талов, если тот сумеет стряхнуть «хвост», и таксист провез его по череде узких переулков, наполовину перекрытых ларьками и козлами. Наконец ему удалось проскочить перед стадом овец, которое задержало вторую машину.

Довольный Дональд расплатился и подозвал первого же риксу, мимо которого они проезжали. Учитывая цвет кожи и внешность, он ни за что не смог бы совершенно потеряться, но по крайней мере пока никто не знал наверняка, где он.

Три риксы спустя он оказался неподалеку от дома Сугайгунтунга. Он не рассчитывал застать профессора у себя, разве что врачи настояли, чтобы ученый отдохнул после нападения мокера. Однако Дональд приехал не затем, чтобы воспользоваться обещанием профессора дать ему интервью.

Пешая прогулка по кварталу подтвердила его догадки, возникшие, пока он рассматривал карту улиц. Это был тихий зажиточный район, вдалеке от шумной суеты в центре и с отличным видом на пролив Шонгао. Тут стояли частные, а не многоквартирные дома, каждый был отделен от улицы стеной и стоял в собственном саду: или с клумбами и кустарниками на западный лад, или мощеном, посыпанном гравием и украшенном выглаженными водой булыжниками в традиционной манере. Квартал пересекали только три широкие улицы, по которым, вероятно, подъезжали такси и грузовички доставки. Квартал полого спускался к берегу, и дорожки между домов на склоне складывались в настоящий лабиринт, который Дональд обследовал, прислушиваясь к шагам вокруг: не подойдет ли любопытный местный житель.

К счастью, время он выбрал тихое. Главы семей – на работе, дети – в школе, слуги убирают дом или ушли на рынок.

Дом Сугайгунтунга стоял в пятиугольном садике и по виду напоминал букву «Т» с обрубленными «ветвями», самая короткая его стена выходила на улицу. Дональд обошел дом кругом, оставив без внимания только эту короткую сторону, где стоял, помахивая дубинкой, скучающий полицейский. Гуляя, Дональд обнаружил два любопытных факта: во-первых, над боковой стеной нависло чахлое деревце, и, во-вторых, в доме ученого кто-то был. Присмотревшись к силуэту, маячившему за огромным, во всю стену, окном, он решил, что это коренастая женщина, занятая какой-то домашней работой.

Жена, экономка? Скорее последнее. Дональду вспомнился старый репортаж, где говорилась, что жена Сугайгунтунга, которая была старше его и на которой он был женат почти два десятилетия, утонула, катаясь на лодке, пять или шесть лет назад, но о втором браке там не упоминалось.

Он уже собирался совершить второй обход, когда тишину утра нарушило появление группы решительного вида юношей и девушек, которые строем поднимались по главной улице и несли плакаты с лозунгами, прославляющими Сугайгунтунга и Солукарта. Они явно намеревались устроить митинг у дома великого человека. Хотя этим они отвлекли полицейского, который побежал к ним навстречу и завел яростный спор с вожаками, их появление означало, что в сторону Дональда смотрели тридцать или сорок пар любопытных глаз. Держась как можно ближе к стенам садиков, он начал пробираться к берегу, чтобы разведать путь, которым придется повести профессора, если он уговорит его уехать.

Ленч он съел на веранде крытого соломой постоялого двора, наблюдая за жонглером с дрессированной обезьянкой, а остальные постояльцы, которые видели намного больше обезьян, чем европеоидов, наблюдали за ним. Постепенно он начал тревожиться, даже оставил недопитым последний стакан местного рисового пива, решив, что владелец слишком уж пристально его рассматривает.

Он снова побродил по путанице проулков, прежде чем вернуться на набережную как раз во время сиесты. Помимо рыбаков, дремавших в тени вытащенных на берег проа, тут почти никого не было, но он все равно прошел до совершенно пустынного участка пляжа и лишь там незаметно достал компас, входивший в оснащение коммуникомплекта. С помощью компаса он определил, какая из шести или семи темных бухточек, едва различимых в зеленой стене на дальнем берегу у подножия Дедушки Лоа, ведет к тайному лагерю Джога-Джонга.

Тут снова пошел дождь, и, вернувшись в город, он направился в контору человека, который обеспечит им переправу через пролив, так называемого вольного репортера Зульфикара Халаля. Последнего он нашел на третьем этаже ветхого дома, над складом импортера ковров. Халаль крепко спал, в комнате витал резкий запах гашиша.

«Господи, это и есть мой связник с Джога-Джонгом?!»

Сам Халаль был небритым и потасканным, его комната – завалена старыми газетами, кассетами с пленкой в наклейках и конвертами с пачками голографических фотографий. По всей видимости, она служила не только конторой, но и спальней, так как даже ширма не могла скрыть гору сваленной в углу одежды и обуви. Тем не менее…

Дональд не без труда его добудился. Вырванный из сна Халаль с трудом сфокусировал взгляд и уставился на него с недоумением, которое вскоре сменилось испугом. С трудом поднявшись поскорей на ноги, он сказал:

– Хазур! Ваша честь ведь репортер, американский репортер?

– Верно.

Халаль облизнул губы.

– Хазур, простите меня, я не ожидал, что вы вот так запросто ко мне придете. Мне сказали… – Он взял в себя в руки и, метнувшись к двери, осторожно выглянул наружу.

Удостоверившись, что никто не подслушивает, он все равно продолжил шепотом: – Я думал, вашей чести не полагается выходить со мной на связь до много более позднего времени, до…

– Более позднего времени не будет, – отрезал Дональд. – Садись и слушай внимательно.

Он вкратце обрисовал, что и когда ему нужно, а Халаль в ответ закатил глаза.

– Хазур! Это рискованно, это трудно, это дорого!

– Да мне-то какое дело? Ты это можешь устроить? – Вынув свернутые в трубочку пятидесятиталовые банкноты, он перелистнул их большим пальцем.

– Ваша честь, – залебезил Халаль, привлеченный видом денег. – Я сделаю все, что смогу! Могилой мамы клянусь!

Дональду стало немного страшно. Сколько бы Делаганти ни ручался за этого пакистанца, внешне Халаль никак не походил на надежного агента, да и вел себя несообразно. Тем не менее другого в Гонгилунге не было. Приходилось вверить себя в руки Халаля или, чтобы пересечь пролив, придется самому украсть лодку.

Надеясь нагнать на пакистанца страху, Дональд грубо сказал:

– Мне не нужно, чтобы ты сделал все, что можешь. Я хочу, чтобы ты сделал как сказано, понял? Если ты меня подведешь… Ну, ты слышал, как я завалил того мокера в университете?

Рот Халаля открылся от изумления.

– Так это правда? Я думал, это базарные россказни!

– Голыми руками, – сказал Дональд. – И если ты меня подведешь, я выжму из тебя кровь, как воду из половой тряпки. В этом я тебе клянусь могилой моей мамы.

Час спустя он вернулся в базарный квартал, где утром его таксист избавился от преследователей. Оставалось позаботиться еще об одном, пока город не проснулся от своей сиесты и нет нужды в спешке.

Он долго пробирался между рядов лавчонок и киосков, закрытых, пока их владельцы спали, и наконец в маленьком проулке нашел незаметную с улицы телефонную будку. Кто-то опустошил на полу свой кишечник, но это было лишь досадной неприятностью. Составляя два сообщения на коммуникомплекте, он внимательно оглядывался по сторонам, а в руке прятал газовый пистолет. Он ясно, более чем ясно сознавал, что, стоит ему запросить связь с ближайшим спутником «АССТ», найдется полицейский, который догадается, кто это звонит.

Но ему казалось, что удача на его стороне, пока, собрав свое снаряжение и уже готовясь толкнуть дверь будки, он узнал Тотилунг, стоящую под стеной дома напротив.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (23)

БЕГИ И ОРАКУЛ

Однажды Беги пришел в селение, где люди верили в приметы, предзнаменования и знаки. Он их спросил:

– Зачем вам это? Они сказали:

– Мы платим одной старухе, и она говорит нам, какой день лучше всего, чтобы охотиться, или чтобы ухаживать за женой, или строить новый дом, или хоронить мертвецов, чтобы их призраки не вернулись на старое место.

– Как она это делает? – спросил Беги. Они сказали:

– Она очень старая и очень мудрая, и, наверное, она права, раз стала такой богатой.

Поэтому Беги пошел к дому мудрой женщины и сказал:

– Я завтра пойду на охоту. Скажи, будет ли этот день удачным.

Женщина сказала:

– Пообещай мне половину всего, что ты принесешь домой.

Беги пообещал, и старуха взяла в руки кости и бросила их на землю. А еще она разожгла небольшой костер из перьев и трав.

– Завтра будет удачный день для охоты, – сказала она.

На следующий день Беги пошел в лес, взяв с собой шит и копье, а также немного мяса и тыквы, пальмового вина и пригоршню вареного риса, завернутого в большой лист, а на себя надел свою лучшую леопардовую шкуру. Вечером он вернулся назад голый, без еды и добычи и пошел в дом мудрой женщины.

Он сломал о стену копье, а острием разрубил напополам щит, который там был, и роздал людям половину мяса и половину риса, которые у нее были, и вылил на землю половину ее пальмового вина.

Старуха сказала:

Это мое! Что ты делаешь?

Я отдаю тебе половину того, что принес с охоты, – сказал Беги.

Потом он оторвал половину мантии старухи, накинул ее себе на плечи и ушел.

С тех пор люди жили своим умом и ничего старухе не платили.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (32)

ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

Заспанный, поскольку его вытащили из постели, Норман уставился на лицо в экране телефона. Принадлежало оно Э. Просперу Рэнкину, секретарю корпорации «ДжТ».

– Норман, я решил, что будет лучше позвонить тебе сразу и рассказать новости прежде, чем они появятся на телевидении. Тебе, возможно, придется срочно принять кое-какие меры предосторожности. У Старушки ДжТ случилось кровоизлияние в мозг, и врачи считают, что до вечера она не протянет.

Из-за совпадения инициалов создателя и созданного перед мысленным взором Нормана на несколько секунд возникла картина: схлопываясь, обрушиваются верхние этажи небоскреба «ДжТ», из окон льется темно-красная кровь…

– Ну и что нам делать тут? – помолчав, спросил он. – Сбавить темп?

– Как раз наоборот, – хмыкнул Рэнкин. Из его манеры следовало, что он не ожидает от Нормана обычных сожалений или соболезнований. Всю свою жизнь Джорджетта Толлон Бакфэст вызывала восхищение, но не любовь. – Первым следствием неизбежно будет волна паники и падение цен, когда все начнут сбрасывать акции «ДжТ» и ее дочерних компаний. По нашим оценкам, что бы мы ни предприняли, за сегодняшний день мы потеряем от тридцати до сорока миллионов. Нам отчаянно требуется что-то, что снова подтолкнуло бы акции вверх, и как можно скорее.

– И вы рассчитываете, что Бенинский проект способен дать такой обратный эффект. – Норман нахмурился. – А впрочем, почему бы и нет? Вчера, точно по графику, мы получили ратификацию парламента, и доктор Рам Ибуса как раз готовится вылететь вместе со мной в Нью-Йорк, чтобы от имени правительства подписать контракт.

– Не вижу причин, почему бы и нет, – мрачно отозвался Рэнкин. – Только я вам еще не сказал, что доконало Старушку ДжТ.

От предчувствия дурного в голове у Нормана завыли тревожные сирены, перед глазами все закачалось, как при землетрясении.

– Когда мы переключили Салманассар с «гипотетической» программы на «актуальную», он Бенинский проект отверг. И техники не могут понять почему.

– Но!.. – Норман отчаянно искал слова. – Но у Сала должны же быть хоть какие-то основания для отказа.

– Э-э… его первым делом спросили в лоб почему. А он выплюнул им все, что в него пихали о Бенинии и ее народе, и объявил, что это противоречит большинству данных, уже содержащихся в банках памяти. – Рэнкин ударил кулаком по ладони. – И это абсурд! Все до последней малости было проверено и перепроверено на месте вами и вашей командой… Есть идеи?

Норман оглушенно покачал головой.

– Ну так начинайте думать, и побыстрей. У меня такое чувство, что нам все равно придется запускать проект и молиться о чуде, которое спасло бы нас от катастрофы. Если в ближайшие сорок восемь часов как минимум мы не раздуем большую шумиху во всех средствах массовой информации, нас, без сомнения, ждет еще какая-нибудь катастрофа.

Я вчера просматривал выжимку по Бенинии, так вот, из нее следует, что соседи бенинцев считают их компетентными колдунами. Вы – на месте, вот и посмотрите, не могут ли они сотворить нужное нам чудо.

Он отключился, экран медленно погас, и комната погрузилась во тьму.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (14)

ПЛАКАТЫ НАБОРА

БЕНИНСКИЙ КОНСОРЦИУМ

(«Дженерал Текникс Инк.»

«Дженерал Текникс (Великобритания и Содружество колонии доминионы) Ltd.»

«Дженерал Текникс (Австралазия) Pty»*[81] «Дженерал Текникс (Франция) SA»[82] «Дженерал Текникс (Германия) GmbH»[83] «Дженерал Текникс (Скандинавия) Aktienbolaget[84]» «Дженерал Текникс (Латинская Америка) SA[85]» «Дженерал Текникс (Йоганнесбург) Pty»[86] «Разработка ископаемых минералов в Атлантическом океане Инк.» и все дочерние компании и корпорации вышеперечисленных)

ВМЕСТЕ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ И НАРОДОМ БЕНИНИИ объявляют о размещении крупного ФОНДА ОТКРЫТОГО ЗАЙМА, дающего гарантированные ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ГОДОВЫХ с перспективой дохода до ВОСЬМИ ПРОЦЕНТОВ (рассчитано и подтверждено компьютером Салманассар корпорации «Дженерал Текникс»)

Срок займа 20 ЛЕТ с правом аннулирования или продления на следующие 30 ЛЕТ, что дает СУММАРНЫЕ 50 ЛЕТ.

Информация о выпуске акций и заверенных сертифицированных копий вышеназванного компьютерного анализа по требованию в…

БЕНИНСКИЙ КОНСОРЦИУМ принимает заявления на собеседование с дальнейшим заключением контрактов на работу в стране Бениния от лиц с опытом проживания в условиях Западной Африки, в особенности на территории бывших колоний. Солидный оклад, стабильный заработок. Условия найма будут зависеть от результатов собеседования и ряда прочих обстоятельств, предполагаемый срок контракта – пять лет. Пособие на проезд туда и обратно. Один месяц отпуска дома и два месяца отпуска в стране на каждый двухгодичный период. Оплата издержек на переезд и обустройство на новом месте. Щедрая надбавка за условия проживания ниже европейского стандарта. Кандидатам просьба указывать, сколько времени они провели в Западной Африке, и прилагать описание занимаемых должностей. Заявления высылать на адрес…

БЕНИНСКОМУ КОНСОРЦИУМУ требуются сотрудники предпочтительно, но необязательно, с опытом работы в Западной Африке, по следующим специальностям.

Архитектура Образование

Транспорт Коммуникации

Гражданская инженерия Машиностроение

Градостроительство Медицина (особ. в условиях тропиков)

Юриспруденция Экономика

Кибернетика Энергоснабжение

Строительство предприятий Экология человека

Очистка воды Здравоохранение и гигиена

Текстильная промышленность Сельское хозяйство

Переработка минералов Планирование производства

Синтез пластмасс Электроника

Добыча, минералоги Издательское дело и полиграфия и буквально ВСЕМ ПРОЧИМ ДИСЦИПЛИНАМ, необходимым народу двадцать первого века! Заявления на имя…

ХОТИТЕ ПОСМОТРЕТЬ МИР ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ОСЕСТЬ НА ОДНОМ МЕСТЕ?

ХОТИТЕ ПОМОЧЬ ДРУГИМ ЛЮДЯМ?

ХОТИТЕ ПОЛУЧАТЬ НАИЛУЧШУЮ ЗАРПЛАТУ И ПОЛУЧИТЬ УНИКАЛЬНЫЙ ОПЫТ?

Бенинский проект – самая удивительная из когда-либо возникавших идей, и ВЫ можете принять в нем участие!

Звоните нам по телефонам…

Сигнал заставки ВИДЕО: Белый юноша прибл. 17 лет поднимает на руках ребенка-негра, показывая ему красивый белый небоскреб под голубым небом.

Сигнал заставки АУДИО: «Думаете о… Бенинии?»

Сигнал заставки ВИДЕО: Крупным планом удивленное лицо ребенка.

Сигнал заставки АУДИО: «Это часть большого мира, где будут происходить все новые и новые события… твориться все новые и новые чудеса!»

Сигнал монтажа ВИДЕО: клип-монтаж, многооконный экран – животные в джунглях, строящееся здание, играющие дети, река с лодками и т. д.

Сигнал монтажа АУДИО: музыкальная «Бенинская тема», специально записанная каналом «М-31».

Сигнал монтажа ВИДЕО: Мистер и миссис Повсюду, ведя за собой ручного оленя, идут через главную площадь селения к (панорамные кадры) новому горизонту белых зданий, за ними следуют жители селения, дети играют с оленем и, желая прокатиться, пытаются забраться ему на спину.

Сигнал монтажа АУДИО: «Бенинская тема» звучит тише, поверх нее – голос: «И вы тоже можете принять участие в фантастическом, величественном, беспрецедентном проекте двадцать первого века! Запомните телефон ближайшего агентства по найму добровольцев!»

Сигнал живого звука АУДИО: местная станция зачитывает код своего региона.

Мэри, дорогая, я тут думал о бенинской рекламе…

Да, Виктор, знаю, что думал. Но сам понимаешь, там, наверное, многое изменилось.

Жизнь и тут ведь меняется, правда? Гораздо быстрее и только к худшему! Я решился. Пошлю им заявление.

T'avais raison, Jeannin. T'as parle au sujet des Americains qui allaient s'interesser a la Beninie, et voici une reclame que je viens de trouver dans le journal. Tu l'as vu?

Montre-le-moi… Ah, Pierre! C'est epatant! Moi, je vais у ecrire ser le champ! Toi?

Je leur ai deja donne un coup telephone.

Mais… qu'est-ce que pense Rosalie de tout cela?

Sais pas.

Tu n'as pas demande a ta femme si elle veut?..

– Heu! Je n'en fiche, Jeannine. Je te dis franchement: je m'en fiche![87]

– Фрэнк, как ты думаешь, в такой отсталой стране, как Бениния, есть евгеническое законодательство?

– Что?

– «ДжТ» нанимает людей на работу туда. И они открыли контору для собеседования с кандидатами прямо здесь, в городе.

Преподавать: математику, английский, французский, географию, экономику, право…

Готовить: учителей, врачей, медсестер, инженеров, метеорологов, механиков, агрономов…

Строить: дома, школы, больницы, дороги, доки, электростанции, заводы…

Перерабатывать: железо, алюминий, вольфрам, германий, уран, воду, полиэтилен, стекло…

Продавать: электричество, ножи, обувь, телевизоры, бычью сперму, спиртные напитки…

Жить: быстрее, дольше, не считая затрат…

БЕНИНСКИЙ КОНСОРЦИУМ ИЩЕТ… ИЩЕТ… ИЩЕТ!

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (33)

СХВАТИЛ И БЫЛ ТАКОВ

Пока Дональд звонил, дождь перестал, но вода еще бежала по желобам. На краткую вечность ему показалось, будто журчание, с которым она исчезала в водостоках, единственный звук во вселенной.

Наконец суперинтендант Тотилунг произнесла:

– Полагаю, профессор Сугайгунтунг ожидал сегодня вашего визита, мистер Хоган. Он сказал, что предложил вам приватное интервью.

– Верно, – ответил Дональд, его голос скрипнул, как старая кованая калитка.

Одной ногой он еще стоял в телефонной будке, в руке держал газовый пистолет, коммуникомплект висел у него на плече. Дональд скосил глаза в сторону улицы – путь к отступлению преграждал полицейский с тазером на изготовку.

– И экскурсию в его сопровождении по его лабораториям.

– И это тоже верно.

– Вы полны противоречий, мистер Хоган. Любой иностранный репортер душу бы отдал, лишь бы оказаться на вашем месте. А вы не удосужились даже позвонить профессору. Вы уверены, что завтра ваши хозяева будут довольны вами так же, как сегодня утром?

Глаза Тотилунг, яркие, проницательные, темные, как изюмины в сдобной булке, пригвоздили его к месту. Первое потрясение начало уступать место неподдельному страху. Дональд почувствовал мучительное покалывание пота под одеждой.

– Я предполагал заехать к профессору Сугайгунтунгу домой сегодня вечером.

– Вы рассчитываете найти там всю нужную вам информацию: его подопытных животных, его таблицы и графики, данные компьютерного анализа, видеозаписи, инструменты? – язвительно поинтересовалась Тотилунг.

– Позвольте мне самому планировать мою работу, и я с радостью предоставлю вам выполнять вашу, – сухо ответил Дональд.

– Значит, вы упустили свой шанс, – пожала плечами Тотилунг. – У меня ордер на ваш арест по обвинению в нападении, членовредительстве и порче камеры, собственности мисс Фатимы Сауд, – и по-ятакангски добавила своему спутнику: – Принеси сюда наручники, но держи пушку наготове! Этот человек – тренированный убийца.

Не спуская с Дональда настороженного взгляда, полицейский вытащил из кармана наручники и приблизился к Тотилунг.

«Меня одурачили. Обвели вокруг пальца. Зажали в тупике. Ну, откуда мне было знать, что я стану загнанным в угол зверем? Что придется выбирать, убить или быть убитым. Я все бы отдал, лишь бы вернуться к прежней жизни – скучной, пустой, обычной! Все что угодно!»

Но он не мог позволить, чтобы его арестовали, продержали где-то, потом, вероятно, депортировали. Сегодня нужно сорвать куш, схватить свой пропуск домой и бежать.

Сделав несколько глубоких, контролированных вдохов, он принудил себя успокоиться. Предположим, Тотилунг разыскивала его, когда пришел рапорт, что он связывается со спутником «АССТ» из этой будки, и она поспешила прямиком сюда. Улица, в которую выходит проулок, слишком узкая, патрульной машине в нее не заехать, значит, водитель ждет в конце квартала. Если повезет, он сможет ограничиться только Тотилунг и ее единственным подчиненным.

Он обреченно обмяк, опустил плечи, когда она взяла наручники и подошла к нему, держась так, чтобы своим телом не блокировать поле обстрела своему подчиненному. Последний с тазером наготове последовал за ней по пятам. Дональд протянул руки, словно собираясь покорно дать себя заковать, и выстрелил из газового пистолета – но не в Тотилунг, а в ее подчиненного.

Струя газа опалила ему щеку, ослепила на один глаз, полилась ему в рот, когда он охнул, ошпарила легкие, от чего он, задыхаясь, согнулся пополам. Рефлекторно полицейский спустил курок, но разряд ушел в землю, зашипела груда мусора в двадцати футах слева. Дональд не стал тратить на него время. Выпрямив напряженные безымянный и мизинец той же руки, в которой держал газовый пистолет, он с силой ткнул пальцами в мясистый подбородок Тотилунг. Отвлекшись на наручники, она не успела закрыть лицо. Он ударил ее по ноге ниже коленной чашечки, и когда она отшатнулась от боли, он, отбросив газовый пистолет, толкнул ее в плечо и опрокинул наземь.

Суперинтендант упала навзничь, рот ее открылся для крика, и Дональд обеими ногами прыгнул ей на живот, выбив из легких воздух. Тем временем начал приходить в себя полицейский: задыхаясь и плача, он водил тазером, словно смертельно боялся попасть вместо Дональда в начальницу.

Спрыгнув с Тотилунг, Дональд отбросил полицейского к Дальней стене переулка. Мягкая шапочка не защитила голову, с глухим стуком ударившуюся о камень. Взвыв, он выронил пистолет.

Дональд подхватил оружие еще прежде, чем оно коснулось земли, отступил на шаг, переворачивая его в руке, и застрелил сперва полицейского, потом Тотилунг.

«Это лучшее, что мы умеем дать ближнему. Мы в этом изумительны, великолепны, не имеем себе равных».

Теперь действовать следует быстро: подтащить друг другу трупы, на их запекшейся от жара, точно шкурка жареного поросенка, коже проступила пленка расплавившегося жира, а значит, надо очистить руки…

Вытерев их о форму полицейского, Дональд снял с плеча коммуникомплект и, как его учили, затолкал коробок спичек под крышку. Держа руку на рычажке громкости, он мысленно нарисовал себе план соседних улиц и пришел к выводу, что патрульная машина, на которой Тотилунг подвезли как можно ближе к засвеченной телефонной будке, должна стоять справа от проулка. Квартал как будто просыпался – заканчивалась сиеста.

Сдвинув рычажок на последнюю, немаркированную отметку, он бросился бежать.

Выскочив из проулка и увидев перед собой людей, он перешел на шаг, заставляя себя двигаться как можно медленнее. Правую руку он держал в боковом кармане ветровки, чтобы спрятать выпирающий пистолет. Пройдя так шагов двадцать, он услышал за спиной глухой вибрирующий гул, какой бывает при землетрясении. Люди вокруг вздрагивали, оглядывались по сторонам, тыкали пальцами куда-то вправо. Он скопировал их движения из страха выделиться из толпы чем-то еще, помимо внешности, и увидел, что целых два здания справа от переулка стали вдруг крениться, повалили клубы дыма и пыли. Улица взорвалась криками.

Вскоре крики перекрыл грохот рушащихся домов, которые складывались, как сырой картон, обвалились щебнем и трупами.

С этого момента и до заката время было нарезано на бессвязные картинки, и он сам не мог бы сказать, внешняя ли это реальность или отражение его внутреннего состояния. То он вдруг стоял на перекрестке двух проходов между трущобами, выблевывая ленч, который съел на веранде постоялого двора у набережной, и с отстраненным любопытством отметил, что его желудок изменил цвет еды. А то вдруг он прикорнул у прилавка одного из вездесущих уличных киосков, делая вид, что торгуется с владельцем, поскольку мимо проезжала патрульная машина. Но в этих впечатлениях отсутствовала последовательность. Был только фиксированный, приближающийся час, в который необходимо возобновить контакт с внешним миром, а до тех пор он предпочитал его не воспринимать.

Сгустились сумерки и активировали приказ, который он отдал самому себе. Дрожа от слабости, вызванной отвращением, ужасом и тошнотой, он точно во сне добрался до района, где жил Сугайгунтунг.

К половине восьмого до дома ученого оставался всего квартал, и Дональд вновь взял себя в руки. Укрывшись от патрульной машины за зарослью душистых кустов, он чувствовал, что его сознание заново впитывает и упорядочивает внешние события. Он заново научился, как формулировать связные мысли.

«Слишком тут оживленно. Неужели уже откопали из-под обломков труп Тотилунг? Не нужно быть гением, чтобы сообразить, как был устроен взрыв».

Он опустил руку в карман, почувствовал холод стали. В картридже пистолета оставался почти полный заряд, с каким его выдали из арсенала полицейского участка. Дональд старался утешить себя: мол, к нему применили самые передовые методы обучения, чтобы натаскать пользоваться как раз таким оружием и побеждать. Единственный выход – перейти в наступление.

«Наступление – смятение – помрачение – дробление. Я теперь меньше, чем человек».

Он осторожно двинулся дальше. Несколько шагов спустя ему пришлось прижаться к стене в тени декоративной изгороди, чтобы его не заметил пеший патрульный с тазером.

«Меня ждут. Может, Сугайгунтунг раскаялся в своем признании, передумал и уже не желает уезжать? Я ему не позволю. Не смею».

Еще полчаса у него ушло на то, чтобы определить, как именно охраняется территория. Помимо патрульных машин, которые тихонько курсировали по каждый из трех главных улиц, семь полицейских стояли на посту вокруг пятиугольного сада Сугайгунтунга: по одному на каждую глухую сторону, пара на воротах, пара у задней калитки. В остальном, как он с облегчением обнаружил, жизнь в квартале, по-видимому, шла своим чередом. До него доносились обрывки телепрограмм. В доме неподалеку собравшиеся как будто репетировали сцену из традиционной оперы: мужчины пели натужно высокими голосами и били в гонги.

Ну, значит, ему хотя бы не грозит иметь дело не только с охранниками, но и с любопытными соседями.

Уходя сегодня утром из гостиницы, он попросил таблетку транка, подумав, что она станет отличным подспорьем на последнем критическом этапе. Сейчас он проглотил ее, молясь, чтобы его не вывернуло прежде, чем растворится капсула.

Когда транк подействовал и можно было не бояться, что в самый неподходящий момент у него начнут стучать зубы, он пробрался к декоративно деформированному деревцу, которое заметил сегодня утром и которое нависло над стеной сада Сугайгунтунга. Полицейский, охраняющий эту сторону дома, по-видимому, неизменно проходил прямо под ним.

Вот он прошел снова, но на сей раз в основание шеи ему ударили сведенные стопы Дональда. За ними рухнуло все тело, и охранник упал лицом в раскисшую от дождя землю. Он трепыхался всего несколько минут, потом потерял создание – нос и рот ему заткнула глина.

Избавившись от его тазера – бросив его в лужу, где оружие разрядилось в облаке шипящего пара, – Дональд снова залез на дерево. Там он осторожно прополз по самому крепкому нависавшему над стеной суку и спрыгнул по другую сторону, где его падение смягчил цветущий кустарник. Эта часть сада просматривалась от главных ворот, где под фонарем стояли бок о бок двое охранников, но они смотрели в другую сторону.

Дональд заметил только одно святящееся окно, закрытое деревянными ставнями. Стараясь не попасть в круг света, отбрасываемого фонарем над входной дверью, он подобрался к дому и заглянул внутрь. Сугайгунтунг был один, сидел на низеньком табурете перед столом, заставленным пустыми тарелками и мисками: очевидно, только что закончил ужинать. Открылась дверь, и вошла женщина, которую он видел сегодня утром, чтобы спросить, не пора ли убрать со стола.

Завернув за ближайший угол дома, Дональд зашел с противоположной стороны, спеша воспользоваться тишиной, ведь полицейские очень скоро заметят отсутствие своего коллеги. В задней части дома имелись раздвижные двери, выходившие в сад. Заглянув внутрь, он не увидел ничего, так как в комнате царила кромешная тьма, но стоило ему тронуть дверь, в лицо ему ударил сноп ослепительного света.

На мгновение он застыл, слишком пораженный, чтобы пошевелиться. Потом измученные глаза определили, что свет зажег сам Сугайгунтунг, что ученый узнал его и идет открывать ему дверь.

Сжимая рукоять пистолета, он отступил на шаг, отчаянно надеясь, что никто не смотрит из-за стены в эту сторону.

– Мистер Хоган! – воскликнул Сугайгунтунг. – Что вы тут делаете?

– Вы сами предложили к вам зайти, – сухо отозвался Дональд; благодаря проглоченному транку кратковременный шок быстро прошел.

– Да! Но полиция сказала, что собирается вас арестовать, и…

– Знаю. Я сегодня ударил одного репортера камерой, а Тотилунг жаждет меня депортировать, вот и ухватилась за этот предлог. Более того, если вы не погасите свет, у нее появится такая возможность!

– Входите, – пробормотал, отодвигаясь в сторону, Сугайгунтунг. – В доме нет никого, кроме моей экономки, а она почти глухая.

Дональд поспешил протиснуться мимо него. Закрыв дверь, Сугайгунтунг опустил деревянные жалюзи, закрывающие комнату от любопытных взглядов.

– Профессор, вы еще хотите того, чего, по вашим словам, хотели вчера? – Тревожно дожидаясь ответа, Дональд держал руку поближе к пистолету.

Сугайгунтунг поглядел на него недоуменно.

– Вы хотите получить шанс перестать быть ширмой для политиков? – резко спросил Дональд. – Я сказал, что смогу вам это устроить. Для этого я рискнул жизнью. Ну?

– Я весь день об этом думал, – помолчав, сказал Сугайгунтунг. – Наверное, да… наверное, это как если бы сбылась мечта…

Вдалеке раздался крик, за ним послышался шум бегущих ног. Дональд внезапно почувствовал, что обмяк, как тряпичная кукла.

– Слава богу. Тогда вы должны сделать так, как я скажу. Немедленно. Уже сейчас, боюсь, слишком поздно, но будем надеяться, проскочим.

Сугайгунтунг бежал по дорожке, ведущей к задней калитке, у которой стояли еще два охранника, Дональд двигался бесшумно – параллельно ему по мягкой земле. Обернувшись на звук шагов, охранники включили ручной фонарь.

– Скорей, – задыхаясь, протараторил Сугайгунтунг. – Ваш сержант хочет, чтобы вы пошли к той части дома! – Он указал налево. – Кто-то оглушил человека, который охранял там стену!

Полицейские поглядели в указанном направлении: там метались лучи фонариков, чей-то голос пролаял приказ. Оба сразу поверили, что Сугайгунтунг говорит правду, и рванули туда.

Стоило им завернуть за угол, Дональд распахнул калитку и пропустил Сугайгунтунга вперед. Калитка выходила в лабиринт петляющих дорожек, который он разведал сегодня утром. Теперь – направо и вниз к морю.

«Что мне делать, если этот паршивец Халаль меня подвел?»

Но еще слишком рано думать про такие ужасы. Дональд, насколько смел, торопил Сугайгунтунга, поверх свиста собственного дыхания прислушиваясь, нет ли за ними погони. Ничего. Вот они уже выскочили на тихую жилую улочку. Теперь им нужно идти не спеша, время от времени переходить на другую сторону, чтобы их не узнал какой-нибудь из местных, вышедший прогуляться вечером.

После бесконечного ожидания на перекрестке они увидели впереди такси, которое смогли подозвать. На нем они добрались до набережной и вышли на туристическом пятачке площади, где стояло несколько ресторанов, специализирующихся на жареной рыбе и ятакангских народных песнях. Стараясь идти с толпой, но при этом держаться в тени навесов и ширм, не подходить к мостовой на перекрестках, чтобы не привлекать к себе внимания, Дональд повел Сугайгунтунга в конец набережной, а оттуда – на берег, где днем видел тридцать – сорок рыбацких лодок.

На последнем участке пути сердце билось у него прямо в горле. Он едва не упал в обморок от облегчения, когда увидел, что хотя многие проа уже вышли в море и их огни подпрыгивали на волнах на фоне темной массы Дедушки Лоа, несколько еще стояли, уткнувшись носом в песок, их матросы медленно подтягивались, пересмеивались, передавали друг другу бутылки арака и сигареты. Именно это и обещал Халаль.

– Мой человек должен был договориться, чтобы одно из судов перевезло нас через пролив, – понизив голос, объяснил Дональд Сугайгунтунгу. – Подождите здесь, я пойду его поищу.

Сугайгунтунг кивнул. Его лицо застыло, превратившись в неподвижную маску, словно у него пока еще не было времени осознать последствия своего решения. Дональду не хотелось оставлять его одного, но иного выхода не было: лицо ученого было слишком хорошо известно, и он не мог показаться на глаза дюжине рыбаков.

Халаль пообещал, что на мачте зафрахтованной для них лодки вывесят синий фонарь. Не найдя ни на одном такого огонька, Дональд снова занервничал. Впрочем, была одна лодка с фонарем на мачте, хотя он и не был синим. С растущим отчаянием он попытался убедить себя, будто цвет не имеет значения, – может, рыбакам не удалось найти требуемое синее стекло.

Трое мужчин готовили лодку к выходу в море, сворачивали на носовой банке типично ятакангские рыболовные сети и обливали их водой, чтобы они, как только их перебросят за борт, сразу ушли под воду.

Поставив все на слепую догадку, Дональд окликнул мужчину, которого счел шкипером.

– Я ищу пакистанца, Зульфикара Халаля!

«Если этот трусливый гашишист провалил задание, я его… Но ведь у меня и шанса не будет. Я буду в тюрьме или мертв!»

Шкипер отвлекся от сетей и повернул голову. Долгое время он смотрел на окликнувшего его. Потом поднял с палубы фонарь и посветил прямо в лицо Дональду.

– Вы американец? Хоган? – спросил он.

В первую минуту Дональд даже не понял вопроса: его фамилию шкипер произнес с ятакангским акцентом. Но как только до него дошел смысл слов, мир снова перевернулся с ног на голову. Думая, что в любую минуту из трюма проа может выскочить полиция, он отпрыгнул, одновременно выхватывая из кармана пистолет.

– Это ни к чему! – резко сказал шкипер и рассмеялся. – Я вас знаю. Я знаю, куда вы хотите плыть. К Джога-Джонгу. У него много сторонников среди таких, как я, среди рыбаков. Сегодня одна птичка просвистела, что, если вы попросите о помощи, нам следует ее оказать. Поднимайтесь на борт.

КОНТЕКСТ (24)

ОДНА ИЗ МНОГИХ ИДЕНТИЧНЫХ РАСПЕЧАТОК САЛМАНАССАРА

ПРОГРАММА ОТВЕРГНУТА

Запрос: причина отказа АНОМАЛИИ В БАЗОВЫХ ДАННЫХ

Запрос: конкретизировать

НЕПРИЕМЛЕМЫ ДАННЫЕ В СЛЕДУЮЩИХ КАТЕГОРИЯХ: ИСТОРИЯ, ТОРГОВЛЯ, СОЦИАЛЬНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ, КУЛЬТУРА

Запрос: принять введенные данные

ВОПРОС НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА И НЕ ГОДЕН К ОБРАБОТКЕ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (34)

В ИСКРЕННЕМ СОМНЕНИИ БОЛЬШЕ ВЕРЫ

Норману полагалось присутствовать на грандиозной официальной церемонии, где Рам Ибуса подписывал контракты с Бенинским консорциумом, на последовавшей затем пресс-конференции и на торжественном банкете вечером. А он сдал Ибусу с рук на руки подразделению приема гостей «ДжТ» и сбежал.

Он видел, слышал и почувствовал слишком многое. Невзирая на радостные новости о положении на бирже, где акции «ДжТ» уже вернулись на уровень, с которого упали после смерти основательницы, и, похоже, продолжали подниматься; невзирая на напускную веселость и ликующие пресс-релизы, невзирая на несущуюся из громкоговорителей специально заказанную «Бенинскую тему» – он не смог вынести атмосферы в небоскребе «ДжТ». Слишком много кругом серых лиц, слишком много беспечных масок соскальзывало, когда сотрудники считали, что их никто не видит.

Атмосфера была почти такой же, как в еврейском лагере в тот день, когда Иегова отказался – по собственным неисповедимым причинам – сотворить чудо и уничтожить верховного жреца Дагона[88].

И это не сравнение, рассудил Норман, а определение. Всеведущий Салманассар подвел своих верных приверженцев, и они уже почти боялись, что это, возможно, не его вина, а их.

«Будь прокляты шайтанские трюки компьютеров! И надо же было Салманассару подвести нас как раз сейчас, когда мои жизнь и надежды вверены его решению!»

Купив по дороге пачку «бей-голд», он пошел домой.

Ключ «Спаси и Сохрани, Инк.» гладко повернулся в замке. Дверь отворилась, открывая гостиную: не убрано, кое-что из мебели переставлено, вокруг робобара – пустые бутылки вперемежку с грязными стаканами, но в остальном ничего не изменилось.

Сперва он подумал, что тут никого нет. Заглянув к себе в спальню, он увидел, что постель смята, но лишь потому, что кто-то лежал поверх покрывала, а не потому, что в ней спали. Пожав плечами, он закурил только что купленный косяк и вернулся в гостиную.

Тут до него донеслось слабое похрапывание.

Пройдя в бывшую комнату Дональда, он распахнул дверь. Чад Муллиган спал поверх покрывала, борода и волосы у него были спутаны, на нем – ровным счетом ничего, одни только ботинки.

Было чуть больше четырех папа-мама. И как, скажите на милость, можно спать в такое время дня?

– Чад? – окликнул он. А потом повторил погромче: – Чад!

– Что?.. – Глаза моргнули и открылись, закрылись, открылись снова и на сей раз остались открытыми. – Норман! Ну, мать твою, вот уж не ожидал увидеть тебя в Нью-Йорке! Э… а который час?

– Больше четырех.

Чад сел и с трудом перебросил ноги через край кровати, потирая глаза и пытаясь подавить чудовищный зевок.

– Оуэау! Извини, Норман, – уоуф! Добро пожаловать домой. Прошу прощения, пока я не приму душ, собеседник из меня никакой.

– С каких это пор ты стал спать днем?

Чад кое-как оттолкнулся от кровати, а после продолжал подниматься, пока не встал на цыпочки, распрямил над головой руки, чтобы потянуть онемевшие мускулы.

– Это не привычка, – сказал он. – Просто прошлой ночью я все думал и думал, а потом опять думал и никак не мог заснуть, поэтому к завтраку надрался. Вот и все.

– О чем же ты думал? И разве ты не знал, что в подушке есть индуктор сна? Он бы тебя убаюкал.

– От индукторов я сны вижу, – сказал Чад. – От спиртного – нет.

Норман пожал плечами: ни на него, ни на Дональда индуктор сна так не действовал, но он вспомнил, что одна или две терки, какие у них зависали, жаловались на те же проблемы – вероятность кошмаров.

– Давай вали в душ, – сказал он. – Только ненадолго. Мне нужно с тобой поговорить.

Норману внезапно пришла в голову одна мысль, вероятно, продиктованная пустой надеждой, но в настоящем кризисе следовало хвататься за любую соломинку.

– Конечно, – пробормотал Чад. – Но сделай мне одолжение… Закажи кофе.

Пять минут спустя, одетый, с волосами и бородой еще влажными, но расчесанными более-менее аккуратно, Чад забрал дожидающуюся его чашку и сел в кресло Дональда, Норман устроился в своем любимом «хилли».

– Завидую я твоему креслу «хилли», – рассеянно сказал Чад. – Если честно, пожалуй, единственное, чему я тут завидую. Удобное. И знаешь, оно и останется креслом, и не превратится вдруг во что-то другое, как какой-нибудь трансформер… Ладно, говори!

– Чад, тебя можно считать самым проницательным на сегодняшний день социологом…

– Дерьмо китовое. Меня можно считать горьким пьяницей. Я достиг той стадии, когда я напиваюсь так быстро, что уже не удосуживаюсь идти искать терок, а мне ведь чертовски нравятся женщины. – Одним глотком выпив кофе, он тыльной стороной ладони отер усы.

– Я хочу нанять тебя, – с каменной миной сказал Норман.

– Нанять меня? У тебя, верно, крыша съехала. С одной стороны, я слишком богат, и мне не нужно работать. Я решил, что смогу доконать свой организм вдвое быстрее, чем банковские счета. Я пытаюсь снизить его сопротивляемость до пятидесяти процентов, а если начну работать, все пойдет насмарку. С другой стороны, я никого не могу заставить меня слушать, и какой тогда толк от моей работы? Будем надеяться, с этим покончено. Выпей, нет, лучше подкурись. Пойдем со мной, снимем пару терок, отпразднуем твое возвращение. Да что угодно отпразднуем!

– У меня практически полная свобода действий по Бенинскому проекту. Ты мне нужен. Оклад сам себе назови.

– Да зачем, мать твою? – Удивление Чада казалось искренним.

Норман помедлил.

– Ну… ты ведь слышал, как Элайху расхваливал Бенинию, да?

– Ты сам тогда здесь был. С его слов выходило, там прямо рай на земле.

– Как по-твоему, я такой чувак, которого легко убедить?

– Ты спрашиваешь, считаю ли я тебя крепким орешком. Н-да… Ты им хочешь казаться. К чему ты ведешь? Собираешься продублировать похвалы Элайху?

– Вот именно. Чад, это страна, которая как будто тихонько себе живет посреди всевозможного хаоса. Были другие такие, но они рухнули под напором извне – Непал, Таити, Самоа, – их съели или превратили в парки аттракционов.

– А чего еще ты ожидал? Как я все твержу людям, мы – отвратительные существа с ужасными манерами и решительно не приспособлены к выживанию, – и невпопад добавил: – Ты получил мое письмо?

Да, конечно, получил. Я не ответил только потому, что был чертовски занят. А теперь послушай меня, ладно? Вмешательство извне – вмешательством извне, но за пятнадцать лет в Бенинии не было ни одного убийства. У них никогда не было мокеров, ни одного. Они говорят на языке, на котором нельзя сказать, что кто-то вышел из себя, можно только назвать его временно потерявшим рассудок. Всего поколение назад тысячи беженцев иноко и кпала хлынули к ним через границу, но ни одного межплеменного разногласия на этнической почве между ними и коренным населением не возникло. Страной управляет президент… Миллионное население – по современным меркам пустяк, но все же довольно много людей, если считать их по головам… а он управляет им как домом, как семьей, а не как народом. Это тебе ясно? Боюсь, я не смогу объяснить, в чем тут разница, но я видел, как это происходит.

– Похоже, ему удалось достучаться. Лицо Чада – над бородой и усами – выражало сосредоточенность.

– Одна большая счастливая семья, говоришь? Ладно, верю, но от меня-то ты чего хочешь? С твоих слов выходит, что они и сами неплохо справляются.

– Ты разве не видел ни одного выпуска новостей, где объясняется, зачем нужен Бенинский проект? В небоскребе «ДжТ» я видел тот ролик, который крутит «АССТ», а они опустили только вероятность того, что Дагомалия и РЭНГ передерутся над могилой Обоми.

– Ну конечно, я смотрел новости. Но скорее следил за приключениями твоего бывшего жильца Дональда.

Ответом ему было полное непонимание.

– А при чем тут Дональд? – вопросил Норман.

– Это же было в том же выпуске, что и про Бенинский проект!

– Думаю, я весь выпуск не смотрел, только выжимку, которую гоняли в «ДжТ». А что такого он сделал?

– Спас Сугайгунтунга от мокера, ни больше ни меньше. Голыми руками убил человека.

– Дональд?!! Чад, ты что, обкурился? И за миллион лет Дональд не смог бы…

– Все гомо сапиенс – дикие звери, и им нельзя давать воли. – Встав, Чад направился к робобару. – Я, пожалуй, выпью «собачьей шерсти».

Норман потрясенно затряс головой. Дональд? Справился с мокером? Это казалось настолько фантастичным, что он совершенно выбросил Дональда из головы и переключился на то, о чем говорил раньше.

– Я ведь буду тебя доставать, Чад, пока ты не поддашься, понимаешь?

– Чтобы я поехал в Бенинию? – Отмерив себе щедрую порцию водки, Чад начал вручную смешивать коктейль, словно не доверял запрограммированным инструкциям. – Зачем? Если тебе нужен консультант-социолог, найди себе кого-нибудь с подходящим образованием. Что я знаю о Западной Африке? Только то, что прочел и видел на экранах. Найми себе специалистов.

– Специалисты у меня уже есть. Мне нужен ты. Повторяю по буквам: «Т-Ы».

– Чтобы сделать то, на что они, по-твоему, не способны?

– Перевернуть Бенинию с ног на голову и вытрясти из нее душу.

Чад критически попробовал коктейль и добавил еще ложечку ангостуры.

– Слушай, Норман, будь паинькой, оставь меня упиваться до смерти. А я обещаю утешать себя в преждевременной старости, что на каменистой поверхности Матушки Земли есть еще где-то место, где люди не убивают друг друга и не сходят с ума от жажды крови и вообще ведут себя так, как положено порядочным людям. Я не хочу туда ехать, потому что в глубине души опасаюсь, что просто в такое не верю.

– Вот и Салманассар тоже, – сказал Норман. Салманассар отверг все до единой попытки, какие мы Салманассар отверг все до единой попытки, какие мы

– Что?

– Салманассар отверг все до единой попытки, какие мы делали, чтобы интегрировать факты о Бенинии в его представления о реальном мире. Он отказывается принимать то, что мы ему рассказываем о ее истории, торговле, культуре, взаимодействии в обществе. Утверждает, будто в данных есть аномалии, и поэтому выплевывает нам их назад.

– А вы не можете приказать ему принять данные?

– Если он отказывается, его нельзя заставить проанализировать ситуацию, опираясь на них, как нельзя заставить считать, что предметы падают вверх. Мы дошли до ручки, Чад. Весь Бенинский проект основывался на том, что мы сможем просчитывать на Салманассаре каждый его шаг – не только материальное обеспечение, но и образовательные программы, возможные дипломатические кризисы, всю экономику страны вплоть до карманных денег бэбиков на полстолетия вперед. А Сал уперся в эти аномалии, и ни в какую. Но я же по собственному опыту знаю, что их не существует!

Чад смотрел на него во все глаза, а через несколько минут начал вдруг хмыкать.

– Конечно, они существуют, – сказал он. – Ты только что мне о них рассказывал. Что, не врубаешься? Похоже, у тебя мозги сгнили, Норман. Ладно, ты победил, пусть никто не говорит, что я отказался помочь другу в беде. Потерпи, пока я не допью, а потом пойду с тобой, и мы вместе навестим Салманассар.

Все еще недоумевая, но убежденный поведением Чада, что тот отыскал трансцендентально очевидное решение, Норман уже собирался ответить, когда зазвонил телефон. Повернувшись с креслом, он нажал на кнопку.

Зажегся экран, на котором возникла взволнованная физиономия Рекса Фостера-Стерна.

– Норман! – взорвался руководитель подразделения проектов и планирования. – Что, мать твою, ты там дела ешь? Проспер волосы на себе рвет от страха! Когда тебя не смогли найти для пресс-конференции, он едва в обморок не упал!

– Не страшно, – сказал Норман. – Скажи ему, я нанял особого консультанта.

Он поглядел на Чада, который пожал плечами и развел руками – и свободной, и той, которой держал стакан.

– Ты что, лучшего времени не нашел думать о наборе персонала, черт бы тебя драл? – взвился Рекс. – И вообще, что это за консультант?

– Чад Муллиган. Я сейчас его привезу поговорить с Салманассаром. Организуй ему допуск для голосового допроса через полчаса, ладно?

– Через полчаса? Норман, да ты, наверно…

– Через полчаса, – твердо повторил Норман и оборвал связь.

– А знаешь что? – сказал Чад. – Все может обернуться довольно любопытно. Я часто думал, что мне стоит познакомиться с Салом.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (24)

НИ СМЫСЛА, НИ ЦЕЛИ, НИ ОПРАВДАНИЯ

Сержант мариновал рядового 019 262 587 355 Линдта Джеральда до последнего, а передавая ему пропуск, сопроводил его угрюмым взглядом.

– Надеюсь, мать твою, в увольнении ты будешь вести себя лучше, чем на базе, Линдт!

– Да, сержант, – сказал Джерри, который, невзирая на гражданское платье, стоял, деревянно вытянувшись по стойке «смирно» и устремив взгляд в пространство над плечом сержанта. За время подготовки новобранцев он потерял пять фунтов, и ему пришлось пробить еще одну дырку в ремне слаксов.

– Неудивительно, – презрительно фыркнул сержант. – В душе ты мягкозадый, да?

– Да, сержант.

– Но хотя бы кое-чему ты в армии научился, гм? Ну, не считай это аксиомой. Прежде чем с тобой покончить, мы еще вытащим твое сердце и как надо его переделаем. Ладно, вали отсюда.

– Разрешите идти, сержант?

– Кругом марш!

Увольнительную в Эллей он получил на неделю позже остальных в своем призыве. В прошлый раз вместо увольнения он получил тридцать шесть часов исправительной муштры. Он понемногу приобрел представление о методах армейского воспитания: любой рекрут, замочивший ботинки – такое в последнюю неделю было любимое выражение, – сразу по прибытии становится козлом отпущения. Это избавляло унтеров от необходимости выбирать такого на свой страх и риск. Считалось, что, видя, как достается бедняге, остальной взвод будет дрожать от страха и соблюдать дисциплину.

При каждых инструктаже и тестировании он получал оценки выше среднего, поскольку был умнее среднего и в лучшей физической форме. Большинство ребят в его взводе были коричневоносыми из штатов, где из-за цвета кожи не могли получить приличной работы, и им не хватало ни средств, ни смекалки, чтобы избежать призыва. Еще была горстка белых из тех же штатов и немало пуэрториканцев, которых также похватал компьютер. Он подозревал, что унтера выделили его, следуя негласной директиве сверху, какую издал какой-нибудь расстаравшийся чиновник, чтобы подбодрить остальной взвод: выберите высокого, красивого голубоглазого блондина и возьмите его в оборот, поскольку он не сможет пожаловаться на предубеждение.

Он был единственным блондином на весь взвод.

То, что он был лучше других, не спасло его от худшего обращения.

Тезис и антитезис – синтез.

Вместе с остальными он поднялся на борт катера на воздушной подушке, перевозившего солдат Плавучего лагеря в увольнительную на берег. Он не испытывал особого энтузиазма, что ему дали немного свободы. Он не испытывал особого энтузиазма вообще ни из-за чего, только стремился держаться подальше от неприятностей. Если бы не риск показаться странным, он, наверное, предпочел бы сидеть в бараке и писать домой.

В том месте, где катеру полагалось подняться по бетонному пандусу на трассу, какие-то ловкачи умудрились натянуть между двух столбов одну-единственную мононить производства «ДжТ». Штурман спешил – сегодня вечером ему предстояло еще семь ходок, прежде чем он сам может уйти в увольнение, – и налетел на мононить со скоростью почти сорок миль в час. Без малейшего усилия нить прорезала кабину, разрубила кристаллические и прочие, не такие крепкие молекулярные связи, едва оставив след в металле и пластике, поскольку они заново слиплись в соответствии с принципом Йохансенна еще до того, как воздух попал на поверхность среза и свел на нет естественное сцепление.

Однако не все объекты так легко воссоединяются, кое-какие воссоединению противятся.

По чистой случайности Джерри Линдт обернулся посмотреть на соседа, задавшего ему пустячный вопрос. Мононить прошла настолько быстро, что кожа, мускулы и позвонки в его шее не смогли воссоединиться. Может, это было и к лучшему: он мог бы остаться парализованным из-за повреждений спинного мозга. Но вид собственного тела в привычных ветровке и слаксах (а это было последнее, что с ужасом увидели глаза Джерри, пока катились вместе с головой к полу) был куда страшнее адских мук, какие желал ему сержант.

По всей видимости, это было делом рук партизан, а не просто актом случайного саботажа. Немедленно организовали массированную облаву на подозреваемых, и среди двух с чем-то сотен арестованных оказалось не менее четырех подрывников на жалованье у китайцев.

Джерри Линдту это особого утешения не принесло.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (35)

ЖДАТЬ, КОГДА ВЫВЕЗУТ

Уже подведя Сугайгунтунга к лодке, Дональд вдруг испугался, что ученый в последний момент заупрямится. Слишком мало он знал про этого человека, в чью жизнь ворвался будто стихийная сила. Боится ли он моря? Нет ли у него клаустрофобии, из-за которой его нельзя будет спрятать в трюме?

Но причина заминки Сугайгунтунга стала ясна с первой же его фразой:

– Вы сказали… Джога-Джонг?

– Вот именно! – рявкнул Дональд. – А кто еще сможет спрятать вас от банды, которая сейчас у власти?

– Я… я не сознавал… – Сугайгунтунг облизнул губы. – Я редко в подобные дела вмешиваюсь. Все так странно… такое потрясение. Капитан!

Шкипер поглядел на него внимательно.

– Вы действительно доверяете этому человеку?

«О Господи, сейчас они ввяжутся в политические дебаты!» Дональд напряг слух, не раздастся ли жужжание полицейского вертолета или пыхтение патрульного катера.

– Да, сэр, – ответил шкипер.

– Почему?

– Посмотрите на меня, сэр, и на моих друзей вон там – мы оборванцы. Посмотрите на мою лодку, которой нужна покраска и новый мотор. Маршал Солукарта твердит, что рыбаки – соль нашей страны, ведь мы поставляем драгоценное пропитание, без которого наш народ не может быть здоровым и которое улучшает наши мозги. А потом он устанавливает цену на рыбу по двадцать талов за корзину, а когда мы жалуемся, обвиняет нас в государственной измене. Нам даже не разрешают бросить море и попытаться заработать больше денег на суше. При всем моем уважении к вам – вы ведь доктор Сугайгунтунг, верно? – нашей стране нужны не лучшие дети, а лучшие взрослые, которые смогли бы вырастить лучших детей.

Пожав плечами, Сугайгунтунг подошел к борту лодки. Он поискал, как бы ему забраться на планшир, но там не было ни трапа, ни ступеньки. Бросив последний нервный взгляд через плечо, Дональд убрал пистолет и помог шкиперу втащить ученого на борт.

– Вам придется спрятаться в трюме для рыбы, – сказал шкипер. – Там темно и вонь страшная. Но если мы пойдем к дальнему берегу, нас хотя бы раз обязательно остановит патруль. Плыть придется очень медленно, и прежде, чем мы рискнем подвергнуться обыску, в трюме должно быть достаточно рыбы, чтобы обмануть военных.

Шкипер, очевидно, уже проделывал такое раньше, догадался Дональд, когда двое матросов принесли куски старого брезента и быстро и умело завернули в них его с Сугайгунтунгом, чтобы уберечь от воды одежду. Им велели лечь у дальней стенки трюма, где через вентиляционное отверстие поступал свежий воздух. Потом матросы предоставили их самим себе и ушли спускать на воду лодку. Вскоре ее остов завибрировал от неравномерного пыхтения турбин.

В темноте, смягчаемой только серой полоской, где через решетку вентиляционного отверстия падал свет фонаря на мачте, Сугайгунтунг слабо заскулил.

– Не тревожьтесь, – сказал Дональд, не в силах придать своему голосу хотя бы тень убедительности.

– Я не знаю, правильно ли я поступаю, мистер Хоган. Я… я, наверное, давно попал в наезженную колею… положился на привычку и перестал сам принимать решения.

– Не понимаю, о чем вы… – Тут память подбросила ему обрывок антропологической статьи, прочитанной много лет назад. – Нет… кажется, понял. Вы говорите об обычае. Тот, кто спасает вам жизнь, берет ее взаймы на время.

– Этому меня учили в детстве, а ведь в современных людях осталось еще много иррационального. Я никогда не был близок к смерти, разве что когда подхватил вирус. А это случилось, когда я был еще ребенком. Предполагается, что свое право на свободную волю можно выкупить, сделав что-то, что прикажет тебе спаситель, так?

– Отлично сформулировано. Может, несколько вычурно и старомодно, но на прекрасном английском. – Дональд ответил рассеянно: до него только что донесся плеск сброшенных в воду сетей. В любую минуту трюм начнет наполняться рыбой, которую на них станут сваливать бог знает сколько раз, пока лодка не сможет взять курс на дальний берег пролива.

Сугайгунтунг механически, точно магнитофонная запись, продолжал:

– Я же ученый, я знаю, что, сжигая вулканчик благовоний, никак не можешь умилостивить настоящий вулкан, и все же, когда моя жена зажигала такой для Дедушки Лоа, комнаты наполнялись ароматом, и почему-то я… мне становилось от этого лучше. Это вам понятно?

Дональд вспомнил, как Норман раз за разом выбрасывал деньги, подписываясь на бюллетень ловкачей из Бюро генеалогических изысканий, и кисло усмехнулся.

– Пожалуй, да, – признал он.

– Но видите ли, я все думал: убей меня мокер, за что бы меня вспоминали? Не за то, чем я горжусь, не за каучуковые деревья и бактерии, которые я вывел, чтобы они одевали и кормили людей. Меня запомнили бы за то, чего я сам не обещал, чего я сам не мог бы сделать! Обо мне стали бы думать как о самозванце, правда? – В его голосе прозвучала мольба, словно Сугайгунтунг отчаянно искал оправдание своему решению.

– Вполне возможно, – согласился Дональд. – И это было бы нечестно.

– Вот именно, это было бы нечестно. – Сугайгунтунг повторил фразу с каким-то странным пылом. – Никто не имеет права красть чужую репутацию и использовать ее, чтобы поддержать лживое заявление. Это факт. А теперь у меня ведь появится шанс рассказать правду, да?

– У вас будут все возможности, какие вы только пожелаете.

Внезапно с визгом петель откинулся люк, и в трюм хлынул первый улов мерзко бьющихся рыбин, которые вот-вот умрут в чуждой среде. Последовал второй, потом еще и еще, пока не выросла гора, закрывшая двух беглецов от любого, кто просто заглянул бы в люк.

А перевернуло – неожиданно – желудок Дональду то, что умирали они не беззвучно.

Мир понемногу превратился в темное вонючее ничто.

Он, наверное, задремал – ведь это был единственный способ бежать от реальности, – поскольку не сразу среагировал на приглушенный оклик шкипера:

– Мистер Хоган! – а потом так же тихо из люка до неслось: – Нам повезло, патрульный катер, который сегодня в наряде, направляется в противоположную сторону, нам видны их огни. Поспешите, мы сейчас сможем высадить вас на берег.

Дональд, все мышцы которого затекли от долгого лежания в неудобной позе, с трудом пробрался через горы склизкой рыбы. К его рукам и ногам льнула чешуя, поэтому он местами фосфоресцировал, как ятакангский призрак на храмовой росписи. Перебросив тело на палубу, он на ощупь, ведь шкипер погасил фонарь на мачте, развернулся и помог выбраться Сугайгунтунгу. Несмотря на парусину, они промокли до нитки – вода, стекая с рыбы, скапливалась на дне трюма – и теперь, дрожа, стояли на непрочной палубе.

– Я дал сигнал часовым, которые прячутся среди деревьев, – прошептал шкипер. – Они знают, что мы друзья, и не станут в нас стрелять.

– Что делает ваша команда? – спросил Дональд, увидев, как двое матросов, перегнувшись через борт, нашаривают что-то в темноте.

– На дне есть трос, – сказал шкипер. – Нельзя поднимать шум, включая мотор, а ветер слишком слабый, быстро он нас не понесет… Ага!

– Раздался слабый всплеск – это рыбаки вытащили трос. К тросу они прикрепили кок, а потом, напрягая мускулы, начали подтягивать корабль к берегу. Пространство над головой было затянуто густыми тучами, но Дональд все равно сумел различить границу между черным небом и черной землей. Слева от них, на склонах Дедушки Лоа, будто насмехаясь, перемигивалось несколько огней.

Лодка дернулась, и Сугайгунтунг схватил его за руку, едва не лишив равновесия обоих.

– На берег, быстрее! – приказал шкипер. – Вон уже огни патрульного катера возвращаются.

Дональд ни за что не сумел бы отыскать патрульные огни во множестве огней с рыболовецких судов, усеявших пролив. Однако глупо спорить со знатоком.

– Как вы объясните, что приплыли сюда, если вас остановят? – спросил он.

– Скажем, что хотели избавиться от рыбы-собачки.

– Что это такое?

– Маленькая круглая рыбка, но вся утыкана шипами. От яда в них можно сойти с ума, если о них уколоться. Они не посмеют сойти на берег и искать ее в темноте, потому что она даже мертвая опасна. – Шкипер тронул его за плечо, подталкивая его вперед. – Скорей. Если они подойдут поговорить с нами, то неминуемо спросят, почему нам понадобилось столько времени, чтобы бросить в кусты рыбешку!

По совету шкипера Дональд перебрался через дальний от патрульных огней борт. По колено утопая в мягком иле, он помог спуститься Сугайгунтунгу. Едва коснувшись его, он почувствовал, что ученого бьет безудержная нервная дрожь.

– Прямо в джунгли! – прошептал шкипер. – Вас там встретят. Не бойтесь, не призрак!

И с этой горькой ятакангской шуткой он рывком высвободил из песка и развернул лодку.

Стараясь по возможности не шуметь в воде, Дональд вывел Сугайгунтунга на сухой берег. Кромка песка оказалась очень узкой, и вскоре за их штанины стали цепляться плети травы, а за ними и ветки низкого кустарника. Оглянувшись по сторонам, Дональд нашел подобие тропинки и двинулся по ней, Сугайгунтунг следовал в двух шагах за ним.

– Стой! – сказали очень тихо по-ятакангски из темноты.

Дональд подчинился так быстро, что Сугайгунтунг налетел на него сзади и вцепился ему в плечи. Теперь Дональд ясно слышал, как у ученого стучат зубы.

«И почему он не может воспринимать все спокойнее? Это же его собственная страна. Его ведь не схватили и не забросили в другое полушарие, он же дома!»

Но дом, как выяснилось, не менее враждебен, чем джунгли.

Из укрытия вышли один… два… три часовых. В темноте едва-едва можно было различить неправильной формы силуэты голов: на часовых – шлемы с инфракрасными визорами. Двое с пистолетами остались настороженно стоять поодаль, а третий с инфракрасным фонарем подошел внимательнее изучить Дональда и его спутника. Удостоверившись, что это те самые, кого он ждет, он приказал:

– Следуйте за нами! Постарайтесь не шуметь!

Потом они вслепую шли по туннелю, который петлял и извивался, точно внутренности змеи. Вероятно, это была просека, которую расчистили, а потом подставили подпорки под нависшие ветки деревьев. Свод из лиан и веток и, возможно, натянутого под ними брезента был сооружен так умело, что Дональд ни разу не увидел проблеска неба. Наконец тропа пошла вверх.

Сугайгунтунг всхлипывал от усталости, и шагавший впереди старший несколько сбавил темп, чему Дональд был весьма благодарен. До сих пор он мог кое-как ориентироваться в пространстве, полагаясь на интуицию, но и она уже начинала отказывать: здесь не было ничего, что свидетельствовало бы о внешнем мире и подкрепило бы его догадки. Насколько он мог определить, они двигались в сторону Дедушки Лоа. Может, уже взбираются на склон? Склон поднимался на девять тысяч футов, и было бы нелепо заставлять Сугайгунтунга подниматься на такую высоту.

Внезапно мужчина впереди жестом приказал им остановиться. Тяжело дыша, они подчинились. Дональд едва различил обмен паролями с еще одним замаскированным часовым. Получив возможность занять мысли чем-то другим, помимо того, что они слишком быстро поднимаются в гору, Дональд сообразил, что хотя по сравнению с полуденным зноем температура резко упала, воздух тем не менее нехолодный – он ощущал теплое дуновение на лице.

– Проходите, – приказал мужчина, ответивший на окрик часового. Дональд и Сугайгунтунг повиновались.

Еще через несколько ярдов они очутились на небольшой, также укрытой искусственными сводом прогалине, одной стороной упиравшейся в крутой склон. В дальнем ее конце чернела дыра, вероятно, вход в пещеру, высотой не более четырех футов. Дональд с первого взгляда определил то, чего ни за что не увидеть наблюдателям с воздуха: стволы срубленных при расчистке деревьев привязали к оставленным, создав не просто свод, а своего рода маскировочный экран. На пнях сидели восемь или девять мужчин и женщин в камуфляжной военной форме, вооруженных автоматами. Теплый воздух, который коснулся его лица, исходил от печурки в середине искусственной поляны.

Один из боевиков поднялся.

– Мистер Хоган? – спросил он на хорошем английском. – Меня зовут Джога-Джонг. Добро пожаловать в мою ставку. Сегодня вы нанесли великий удар по противникам свободы в Ятаканге. Доктор Сугайгунтунг, ваше присутствие для нас большая честь.

Ученый что-то пробормотал, но Дональд не разобрал слов.

– И хотя у нас тут не роскошный отель, – сказал Джога-Джонг, – думаю, мы можем предложить вам даже некоторые удобства, вы ведь проведете у нас несколько дней, пока будете ждать подводную лодку, которая вас заберет. Не бойтесь, печурку инфракрасные детекторы не засекут: вон в той пещере иногда выходит на поверхность горячий источник, от которого поднимается теплый газ. Ближайшее крестьянское поселение почти в километре отсюда. На подступах у меня более сотни верных часовых. И, учитывая, как вас сюда доставили, надо думать, вы уже поняли, что у меня много друзей среди простого народа. Садитесь, пожалуйста. Вы голодны, хотите что-нибудь выпить? Сигарету?

Дональд потянул носом воздух. Словно слова Джога-Джонга напомнили ему о его обязанностях, из пещеры вылетело облачко газа с запахом серы, наводя на мысли об аде.

Но в приветствии главы повстанцев было что-то успокаивающее. Расслабившись, Дональд мысленно перебрал все случившееся за последние часы и, вспомнив вдруг про упущенную мелкую деталь, испугался даже больше, чем когда Сугайгунтунг зажег свет и посветил ему в лицо из-за стеклянной двери.

– Что случилось с Зульфикаром Халалем? – спросил он. Возникла пауза. Джога-Джонг только пожал плечами.

– Он сказал, что переправа через пролив будет стоить очень дорого! – упорствовал Дональд, в его голос вкрались визгливые нотки. – Я дал ему тысячу талов, а паршивец так и не появился.

– Он солгал, – без тени эмоции сказал Джога-Джонг. – У нас налажен отличный канал связи с вашими соотечественниками, и как только мы узнали о ваших планах, то сами приняли меры. Шесть лодок специально задержались сегодня с выходом в море, и любая из них доставила бы вас ко мне – не потому что экипажи подкупили, а потому что я их об этом попросил.

– Вы хотите сказать, что вообще не нужно было ему платить?

– Верно.

Дональд сжал кулаки.

– Вот сволочной…

– Да, он слабое звено в моей цепи, – кивнул Джога-Джонг. – Я всегда предпочитаю полагаться на моих соотечественников. Но, разумеется, ваши люди считают, что шпионаж грязное дело и что всю грязную работу лучше делать чужими руками. Я доложу о случившемся. У него не будет возможности обмануть кого-то еще.

– Что вы собираетесь сделать? – Дональд был в ярости, ему хотелось услышать про пытки, про медленный огонь, про вырываемые с корнем ногти.

– Достаточно шепнуть слово в нужном месте, и его арестуют, – пробормотал Джога-Джонг. – А гонгилунгские тюрьмы далеко не райский уголок… Об этом не тревожьтесь. Вы сделали вполне достаточно, и в конечном итоге его предательство не означает, что ваше мужество пропало втуне.

Дональд со вздохом расслабился, глава повстанцев, по всей видимости, говорил правду. Он основа оглядел поляну.

– Сколько нам придется ждать? Вам сказали?

– Пока уровень активности аквабандитов не упадет настолько, что у подводной лодки появится шанс зайти сюда без помех.

– Майор Делаганти что-то об этом упоминал. Сколько?

– По моим прикидкам, от трех до пяти дней, – невозмутимо сказал Джога-Джонг. – Исчезновение такой заметной личности, как профессор Сугайгунтунг, в любом случае доставит режиму Солукарта массу неприятностей. Надеюсь, им не удастся скрыть правду: одно только подозрение, что он мог уехать по собственной воле, неизмеримо поможет моему делу.

Дональд потер подбородок.

– Гм! Вы уверены, что будет лучше, если новость просочится?

– Определенно, сэр.

– Могли бы вы доставить анонимное сообщение кое-кому в гонгилунгском пресс-клубе?

– Не составит труда. Если уж на то пошло, я сам об этом подумывал, но мне понадобятся имена людей, которые воспримут эту информацию всерьез, а не отмахнутся от нее как от пустого слуха.

– Одну фамилию я вам могу назвать, – сказал Дональд.

– Великолепно! – воскликнул Джога-Джонг, потом помялся и оглядел безмолвно застывших на пнях людей. – Но в данный момент прошу меня извинить. Мне нужно закончить совещание штаба. Позже мы поговорим подробнее, хорошо?

Дональд хмуро кивнул.

«Совещание штаба? Почему бы и нет? Так обстояли дела в большем числе стран, чем я мог бы назвать: в России, в Китае, на Кубе, в Южной Африке… Горстка мужчин и женщин собираются в тайном логове, а потом выходят на свет и словно по волшебству из подпольщиков превращаются в кабинет министров! Кому, как не мне, знать, как легко и быстро случаются подобные трансформации!»

А планировать будущую ятакангскую революцию на пороге вулкана казалось абсолютно, неизъяснимо уместным.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (25)

ЧЕЛОВЕК БЕЗ УБЕЖДЕНИЙ

Когда Джефф Янг прочел о западне, в которую попала группа солдат, прибывших на берег с Плавучего лагеря, он сложил два и два. Партизан, купивший у него алюминофаг, попросил о мононитевой проволоке как раз того типа, какой по случаю имелся на складе в механическом цехе. Очевидно, к нему недавно попала «желтая» газетка, где рассказывалось про ловушки из различных материалов, в частности, про то, как во время Второй мировой войны маки «спешивали» курьеров-мотоциклистов. Только в те дни использовали фортепьянные струны, а поскольку струны были толще и разглядеть их было проще, их применение обычно ограничивалось сумерками.

Ему было немного жаль одиннадцать погибших и тридцать одного тяжело раненного солдата. Он предпочитал саботаж, который только расшевеливал людей, как муравьев, чью кучу пнули ногой. Шутка, по сути, не больше.

Правда, в происшествии, из-за которого он охромел, ничего смешного не было…

Прелесть этой нити, представляющей собой одну бесконечно растянутую молекулу, заключалась, разумеется, в том, что почти любой материал она прорезала, как сыр, а ее разрушающая деформация приближалась к теоретическому максимуму. Конечно, она сложна в обращении: нужно надевать рукавицы из мононитевой сетки, иначе попытка потянуть за нее разрежет кожу и мышцы, как бритва.

Размышляя об этом, он придумал совершенно новый способ выводить из строя скоропоезда, взрывать коммунальные газовые трубы с расстояния не более двух миль и устройство, которое позднее обрушило разгонотуннель в Норт-Рокисе.

КОНТЕКСТ (25)

ЛЮБИМЫЙ АНЕКДОТ ЧАДА МУЛЛИГАНА

Один выдающийся профессор философии вышел на сцену перед своими студентами, взял кусок мела и нацарапал на доске теорему символической логики. Потом он повернулся к аудитории и сказал:

– А теперь, дамы и господа, думаю, все согласятся, что это совершенно очевидно?

Потом он снова посмотрел на доску, почесал в затылке и, помолчав со временем, пробормотал:

– Прошу прощения! И убежал.

Полчаса спустя он вернулся, улыбаясь до ушей, и победно объявил:

– Да, я был прав. Это и впрямь очевидно!

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (36)

ИМПРОВИЗИРУЯ НА ХОДУ

Стоило Норману и Чаду появиться в вестибюле небоскреба «ДжТ», навстречу им бросился безымянный сотрудник и затараторил, мол, их хочет видеть Рекс Фостер-Стерн. Подбежал второй и сказал, что Проспер Рэнкин повсюду ищет Нормана, потом его заметил третий, который поспешил сказать, что Гамилькар Уотерфорд спрашивает, куда он подевался.

Рэнкин и Уотерфорд могут и подождать, но Рекс – совсем другое дело.

– Где он? – спросил Норман.

– В бункере Салманассара.

– Мы туда и идем.

– Э… – Сотрудник был явно взволнован. – Кто этот джентльмен с вами, сэр?

– Чад Муллиган, – бросил Норман и оттолкнул его в сторону.

Мальчики подразделения по связям с общественностью сбивались с ног, но Норман улавливал мельчайшие признаки того, что знаменитый имидж корпорации пошел трещинами. Не важно, что в огромном вестибюле ждали своей экскурсии по зданию две группы посетителей – а значит, слухи о том, что корпорация на грани катастрофы, пока терялись за шумихой вокруг Бенинского проекта. Не важно, что бригада «АССТ» волокла за собой тележки на воздушной подушке с камерами и прочим оборудованием, чтобы заснять назначенный на сегодняшний вечер парадный банкет. Не важно, что по вестибюлю, время от времени поглядывая на экран новостей в дальней стене, слонялись репортеры всех мыслимых возрастов и оттенков кожи.

Реальную ситуацию можно было распознать по тому, как перешептывались по углам сотрудники, по тому, как отказался хотя бы улыбнуться иностранному журналисту направлявшейся к выходу член совета директоров, по общей атмосфере напряженности, которую Норман мог практически потрогать руками.

Лифт шел вниз, прямиком на самый последний уровень подземного бункера Салманассара.

Кто-то, наверное, позвонил предупредить Рекса о прибытии Нормана, поскольку, стоило дверям лифта раздвинуться, за ними возникло возбужденное лицо главы проектов и планирования.

– Норман! Ты хотя бы понимаешь, какие проблемы…

– Ты сделал, как я просил? – оборвал его Норман.

– Что? Ну да… Но каких это потребовало трудов и денег! Господи, да нам по твоей милости пришлось отложить уже оплаченное время стоимостью в полмиллиона!

– Лучше уж мелкие проблемы, чем полная катастрофа, правда? И опять же, сколько оттягивает на себя Бенинский проект?

Рекс отер тыльной стороной ладони лоб.

– Я знаю, что ты его возглавляешь, Норман, но…

– Черт побери! Я действительно его возглавляю, Рекс, и выиграть или потерять могу намного больше любого, кроме, пожалуй, самих бенинцев и, может быть, Элайху Мастерса. Что ты нам устроил?

Сглотнув, Рекс уронил руку.

– Доступ для прямого голосового допроса через… э… шесть минут. Но четверть часа – это максимум, какой я вам выбил, потом пойдет обычное предоплаченное время СКАНАЛИЗАТОРА, а туда я не посмею сунуться.

– И вижу, ты позаботился, чтобы убрать отсюда туристов.

– Твое бывшее подразделение от этого на стену лезет, но что мне было делать? Я-то ведь не знаю, о каких тайнах компании вы тут будете болтать, правда?

– Чад! – Норман повернулся. – Пятнадцати минут тебе хватит, или хочешь, чтобы я пошел к Рэнкину и отменил время СКАНАЛИЗАТОРА?

Чад, любопытный не меньше любого зеваки с улицы, тем временем обходил устройства Салманассара. Кое-кому из сотрудников за пультами от его пристального интереса было явно не по себе.

– Что? А! Да, если я не смогу достучаться до него за четверть часа, то, значит, не те выводы сделал.

– Мистер Муллиган, вы утверждаете, будто за пятнадцать минут способны решить проблему, которая уже неделю не дается нашим лучшим программистам? – Судя по голосу Рекса, от утвердительного ответа он, пожалуй, взорвется от ярости.

Чад закончил изучать внешние устройства Салманассара и лениво повернулся к Рексу.

– А вы кто такой? – поинтересовался он.

– Фостер-Стерн, вице-президент, отвечающий за проекты и планирование. Этот бункер – в ведении моего подразделения.

– Ага. В таком случае вы можете сэкономить часть оставшихся пяти минут, чтобы проверить меня по информации, какую дал мне Норман, и выяснить, не упустил ли он чего-нибудь важного.

Это новый, совсем другой Чад Муллиган, с удивлением осознал Норман. Он и раньше слышал в голосе Чада презрение, но оно всегда было жгучим, едким от разочарования и неудач. Теперь же это холодное презрение било прямо в цель: так может говорить человек, распоряжающийся подчиненными, управлять которыми возможно только с помощью сарказма и оскорблений. Подтекст был совершенно очевиден: «Я лучше тебя».

Даже осанка Чада изменилась. Исчезла понурость человека, смирившегося с поражением, пообещавшего допиться до смерти и отказаться от своих амбиций. Его тело будто звенело от напряжения, а глаза горели, словно он изготовился к потрясающему поединку и на пятьдесят один процент уверен, что выйдет из него победителем.

«Как будто с тех самых пор, как мы познакомились, он вечно выделывался и притворялся, а теперь об этом забыл и снова стал самим собой».

А Чад Муллиган, когда был самим собой, производил впечатление намного более сильное. Презрительная складка губ, пальцы, пронзающие воздух, словно высекая материал для отрывистых приказов, аура властности, собирающаяся вокруг него, когда один за другим к его аудитории присоединялись все новые сотрудники. Вопрос – ответ. Вопрос не понят, ответ оборван свирепым взглядом. Сотрудники запинаются и заикаются в желании поскорей помочь…

Норман едва слушал, пребывая в полном недоумении. Такого он никак не ожидал. Он рискнул все свои чаяния возложить на человека, которого, оказывается, совсем не знал, и теперь мысль о том, что у него в руках выигрышный билет, никак не укладывалась в голове.

«Где же я видел подобную трансформацию раньше?..»

Сочетание слов «оказывается, совсем его не знаю» породило цепь ассоциаций, а та привела к ответу, на первый взгляд нелепому: Дональд Хоган.

Но факт оставался фактом. Ведь Дональд случайно и на короткое время тоже раскрылся: когда проявил вдруг лихорадочный интерес к забавной и потенциально важной детали, которую можно потом подставить – как недостающий кусочек головоломки – в поразительную новую картину событий.

Вот так Дональд вдребезги разнес представление о нем Нормана, словно вдруг из-за спины обманки протянул руку реальный человек и разбил кривое зеркало, в которое он до того предпочитал смотреть.

«Голыми руками убил мокера? Только не Дональд. Только не это безмятежное ничтожество, которого я десятки раз подзуживал и пытался вывести из себя в бытовых перебранках!»

Его передернуло от представшей перед его мысленным взором картины: он раздразнил своего квартиранта, и вот его тело лежит на полу в луже крови. Усилием он воли заставил себя вернуться к настоящему. Чад говорил:

– Осталась одна минута, да? Тогда прокрутим еще раз всю процедуру. Я произношу ключевое слово «вопрос», и это включает устройство конвертирования ответа Салманассара. Если это не срабатывает или ответ меня не устраивает, я должен дать команду «остановить» или «отменить» в зависимости от того, хочу ли я вернуться к прежней теме или перейти к другой, верно?

Слушатели разом кивнули.

– Что мне сказать, если я хочу, чтобы он принял новые данные?

Полное недоумение на лицах. Наконец Рекс сказал:

– Ну, мистер Муллиган, думаю, вам на самом деле не следует…

– Заткнитесь. Что я должен сказать?!!!!

– Вы должны сказать «постулировать», – неохотно ответил Рекс.

– Это для гипотезы! Что я должен сказать, чтобы действительно заставить его их приять?

– Ну, понимаете, программирование его свежим материалом на вербальном уровне не предусмотрено, поэтому…

– Мистер Фостер-Стерн! Будете ставить мне палки в колеса, я сию минуту скажу Норману, пусть идет договаривается об отмене времени СКАНАЛИЗАТОРА, а вы ведь этого не хотите, правда?

Рекс сглотнул так, что подпрыгнуло адамово яблоко у него на шее.

– Вам надо будет сказать: «Повторено трижды подряд», – слабо выдавил он.

Чад было недоуменно на него воззрился, потом расплылся в улыбке.

– Черт! Похоже, в этом чудовищном зиккурате у кого-то все-таки было чувство юмора! Но готов поспорить, что тот, кто это придумал, долго тут не продержался.

Техник, стоявший у печатного устройства Салманассара, крикнул:

– Допуск, сэр… Время голосового допроса!

«Знайте – истина в том,

Что повторено трижды подряд!»

Этот дурацкий отрывок из «Охоты за снарком»[89] вертелся в голове Нормана, пока он наблюдал, как Чад со сводящей с ума медлительностью подходит к микрофону. Тут он сообразил, что сравнение Чада с готовящимся к поединку чемпионом было верным. Для Чада это был уникальный случай, единственная, по сути, трудность, попытка преодолеть которую могла бы заставить его отказаться от навязанной самому себе роли растерявшего иллюзии циника.

– Салманассар? – сказал он в микрофон. – Привет, Сал. Меня зовут Чад Муллиган.

Норман и раньше слышал голос Салманассара, но при этих звуках его всегда пробирала дрожь, и не потому, что он принадлежал существу, кардинально отличному от человека, а потому, что пробуждал слишком много ассоциаций. Этот голос был синтезирован на основе модуляций речи известного оперного баритона и обладал довольно приятными интонациями. Но певец был мертв, покончил жизнь самоубийством, и как раз поэтому слушать бестелесный голос было почти невыносимо.

– Я знаю ваши книги, мистер Муллиган, – сказал Салманассар. – У меня в памяти также есть несколько ваших телеинтервью. Я узнаю ваши голос и внешность.

– Весьма польщен. – Чад рухнул в кресло перед микрофоном и направленной на него батареей камер. – Ну, полагаю, у тебя нет времени на пустую болтовню, поэтому перейду прямо к делу. Вопрос: в чем проблема с Бенинским проектом?

– Он неосуществим, – ответил Салманассар. Норман скосил глаза на Рекса. На взгляд невозможно было определить, вызвано ли его лихорадочное беспокойство небрежностью Чада или сознанием того, что подобное использование Салманассара замедляет молниеносную реакцию компьютера до уровня, близкого к человеческому, а значит – и к потере драгоценного времени. Наделить машину способностью говорить на обычном английском означало, что речь прогоняется через периферийные устройства, которые работали со скоростью в тысячу раз меньшей, чем лазерный светописец.

– Вопрос: Почему?

– Предложенные мне данные содержат неприемлемые аномалии.

– Вопрос: прав ли я, говоря, что ты не веришь тому, что тебе говорили о Бенинии?

Повисла минутная пауза. Рекс сделал полшага вперед, начал уже что-то говорить о антропоцентрических концепциях, которые заставят Салманассар искать ответ по всем банкам памяти.

– Да. Я этому не верю, – объявил искусственный голос.

– Гм… – Чад дернул себя за бороду. – Вопрос: какие элементы данных неприемлемы? Будь максимально конкретным.

Еще одна, более длительная пауза, в которую Салманассар пересматривал все, что в него когда-либо закладывали по данной теме, и отбрасывал все, кроме самого существенного.

– Человеческий фактор, затрагивающий социальное взаимодействие, – наконец сказал он. – Затем…

– Остановить, – отрезал Чад. Он снова запустил пальцы в бороду и потянул за нее. – Вопрос: тебя научили языку шинка?

– Да.

– Вопрос: представленный тебе словарный запас этого языка принадлежит к числу аномалий, заставивших тебя отвергнуть данные?

– Да.

Программисты и техники начали обмениваться изумленными взглядами. Один или два даже рискнули поднять уголки губ.

– Вопрос: условия жизни, описанные тебе как наличествующие в Бенинии, относятся к тому типу, который заставляет тебя ожидать от ее населения поведения иного, чем то, о котором тебе рассказывали?

– Да.

– Вопрос: являются ли политические отношения Бенинии и соседних с ней стран еще одной аномалией?

– Да. – Сразу, без задержки.

– Вопрос: является ли политическая структура страны также аномалией?

– Да.

– Вопрос: максимально конкретно опиши свое использование термина «аномальный».

– Антоним: сообразный, согласующийся. Синоним: не согласующийся, несообразный. Смежные понятия: соответствие, сообразность, конгруэнтность, тождество…

– Остановить! – Чад закусил губу. – Черт бы все побрал, это был неудачный подход… Ага, кажется, я понимаю как… Сал, вопрос: являются ли аномалией предложенные тебе данные о непосредственно Бенинии, или эта аномалия становится очевидной, когда ты рассматриваешь Бенинию в сравнении с другими странами?

– Последнее. В первом случае аномалия того порядка, который мне позволено принимать как аргумент в споре.

– Что это вообще за чувак? – спросил кто-то в нескольких шагах от Нормана.

– Чад Муллиган, – прошептали ему в ответ, и у спрашивающего глаза вылезли из орбит.

– Тогда проанализируй следующее, – сказал, чудовищно хмурясь и уставившись в пустоту, Чад. – Постулировать: заложенные в тебя данные о Бенинии верны. Вопрос: что понадобится для того, чтобы согласовать их с остальным массивом известной тебе информации? Иными словами: какие дополнительные предположения ты должен сделать, чтобы принять данные и поверить в Бенинию?

Разинув рот, Рекс дернулся, как марионетка, сделал еще полшага вперед. Норман увидел, как во всем бункере, в котором теперь царила мертвая тишина, нарушаемая лишь эхом голоса Чада и гудением мыслительных процессов Салманассара, по лицам расплылось изумление.

«Совершенно очевидно!»

Пауза, однако, все тянулась, тянулась и тянулась, пока не стала невыносимой. Еще секунда, подумал Норман, и он закричит. И…

– Что на население воздействует сила неизвестной природы, заставляя его отклоняться от известных моделей человеческого поведения, зафиксированных в сходных обстоятельствах в ином месте.

– Сал, – вполголоса сказал Чад, – такая сила существует, и в настоящее время ее изучают эксперты, чтобы установить ее природу. Повторено трижды подряд!

Он повернулся вместе с креслом на сто восемьдесят градусов и встал на ноги. Только тут Норман увидел, что, несмотря на холод в бункере, с его лба градом катится пот, и на бороде образуются сверкающие капли.

– Ладно, – устало сказал Чад. – Попробуйте спросить у него теперь.

Напряжение разом спало. Незнакомый Норману программист метнулся к освобожденному Чадом креслу и протараторил в микрофон вопрос. Раздался ответ:

– Прогнозируемые дивиденды по Бенинскому проекту будут равняться…

– Остановить.

Программист поднял глаза на Рекса.

– Думаю, он это сделал, сэр! – воскликнул он.

– Кто-нибудь, принесите мне выпить! – сказал Чад Муллиган.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (26)

ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ

На расставленных друг над другом рядами мониторах снова и снова возникали записи рапортов различных патрульных машин лондонской полиции. Записи крутили ради компьютера, отвечающего за предотвращение преступлений, который отметил одну пленку и, снабдив ее кодовым номером, отправил сержанту-детективу аналитического подразделения.

Код был следующий: 95 (нарушение евгенического законодательства) – 16 (употребление наркотиков) – 01 (женщина) – 22 (вероятный возраст) – 01 (приложимо к отдельному индивидууму).

Насмешливо скривив губы при мысли, что нарушение евгенического законодательства может быть совершено отдельным индивидуумом, сержант прокрутил пленку с рапортом до соответствующего места, уже зная, чего ожидать: явно беременную терку засекли в состоянии наркотического опьянения, вызванного действием того или иного препарата, и на случай, если это «ягинол», делом следовало заняться вплотную.

Сержанту показали – это входило в инструктаж – несколько эмбрионов после «ягинола». При виде пары-тройки слайдов кое-кто из его курса побежал блевать в туалет.

Ему самому удалось подавить позывы, но с тех пор его мучили кошмары, в которых он видел себя отцом такого вот монстра: без глаз или без рук или ног или хуже того – без самого мозга. На одном учебном слайде лобная кость черепа была удалена, чтобы показать, что внутри нет ничего, кроме воздуха.

Доктор сказал, мол, теперь ей нужно быть последовательной. Придется смириться с перепадами настроения из-за маниакально-депрессивного психоза, по которым обычно узнаешь, что с «мозголома» пора переходить на что-то другое: на «ягинол» для мужчины или небеременной терки, или на «трип-улет» для беременной. «Трип-улет» лучше «мозголома», трип на нем не так зависит от исходного настроения, но достать «мозголом» гораздо проще. Самое главное – родить на свет ребенка, который никогда не увидит скучного, мерзкого города под названием Лондон, а только заветную страну чудес, где проводила свою жизнь Мак. Поэтому, когда доктор сказал, что ей нужно выбрать что-то одно и до родов его придерживаться, она решилась на «мозголом» из страха, что поставки «трип-улета» могут прерваться. Препарат был пока еще новым, и она не знала никого, кто варил бы его на кухне.

Но в те дни, когда ее обычный гормональный цикл загонял ее в депрессию, приходилось худо.

Когда полиция явилась в многоквартирный небоскреб, где они с Роджером делили квартиру с еще одной парой по имени Сью и Тед, она была в дауне.

Двум навестившим ее констеблям совсем не хотелось самим делать свою работу. Приблизительно это они и сказали открывшему дверь Теду, большинство людей ничего иного от них и не ждали. В худшем случае кровожадный фуззивуззи обыскал бы квартиру, забрал бы жильцов, потом пришлось бы платить штраф и аскать по знакомым на дозу. Но констеблей ломало заморачиваться: им хотелось только убедиться, что беременная герла, известная комитету по евгенике и соответствующая описанию в рапорте патрульной машины, не сидит на «ягиноле» и не собирается подарить городу дефективного ребенка.

Мак услышала, как Тед говорит:

– Нет, разумеется, она этого не делает. Не такая уж она дура.

– Надо все-таки взять ее прокатиться, чувак. К доктору, не более того.

Мир был средоточием перекатывающихся эхом красок, по большей части тусклых, – в цветовой гамме дерьма. Мир был средоточием щекочущих запахов, от которых у нее текло из носа и слезились глаза. Мир был средоточием неизвестных опасностей, покрывавших ее кожу ползучими поцелуями невидимых холодных улиток.

После полицейские сообразили, что она, наверное, пыталась спрятаться, но открыла не дверь шкафа. А окно.

На двадцать седьмом этаже над жесткими плитами скучного, мерзкого города под названием Лондон.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (37)

НА БАЗЕ

Дональда и Сугайгунтунга положили на надувных матрасах у входа в пещеру, служившую одновременно оружейным складом и коммуникационным центром. Спрятанные за выступом скалы, тут стояли телевизор и целая миниатюрная студия радио– и телефонного оборудования. Но включать его следовало осторожно: в отличие от тепла вулкан не в состоянии замаскировать предательские сигналы электронного оборудования.

Ранним утром, когда Дональд очнулся от не принесшей ему отдыха дремы, Сугайгунтунг вертелся и метался на своем матрасе, зубы у него стучали. Встревожившись, Дональд пощупал ему лоб. Кожа у ученого была сухая и горячая, и он пожаловался, что его тошнит.

На его возглас откликнулась девушка в тускло-зеленом походном обмундировании, которая раздела Сугайгунтунга, налепила на него тестовые наклейки с микроорганизмами и измерила температуру.

– Мы это называем тропической лихорадкой, – наконец сказала она. – Все, кто сюда попадает, ею болеют. Она не опасна.

– Разве нельзя ему чего-нибудь дать? – спросил Дональд.

– Тут у нас нет больницы, только походный лазарет, – с оттенком грусти ответила девушка. – Я могу дать ему жаропонижающее и максимальную дозу аскорбиновой кислоты. Но здесь нужен специальный препарат, железистый гидрат хлора с каким-нибудь производным аспирина, а у нас ничего такого нет. Разумеется, я узнаю, нельзя ли получить его из Гонгилунга.

– Долго это продлится?

– Дня три, может, четыре. Но иммунитет потом образуется надолго. – Девушка нисколько не собиралась его щадить. – Иногда на второй день наступает бред.

К тому времени Джога-Джонгу уже сообщили, и вскоре в отверстии пещеры возникло заспанное лицо революционера. Рапорт девушки он выслушал, кивая.

– Укройте его потеплее, следите, чтобы ему было удобно. Пусть как можно больше пьет, – сказал он. – Даже к лучшему, что это случилось именно сейчас. Ему все равно отсюда некуда идти.

К вечеру первого дня Дональд уже жалел, что не привез с собой запас транков. Они бы помогли сейчас сохранять спокойствие. Если верить полевым тестам медсестры – впрочем, он и без них был в этом почти уверен, – лихорадка, терзавшая сейчас Сугайгунтунга, его самого миновала, однако его снедала другая – нетерпение. Джога-Джонг скорее всего это заметил, но даже в убежище среди джунглей у революционера было полно дел, поэтому было уже сильно за полдень, прежде чем, освободившись, он обратился к Дональду с чисто ятакангской вежливостью.

– Вы не привыкли к ожиданию, мистер Хоган, – это сразу видно!

– Сам не знаю, к чему я привык, – вздохнул Дональд. – До недавнего времени я занимался в основном никчемной рутиной, которая до тошноты мне надоела. А потом вдруг меня подхватило и забросило в этот хаос. И происходит тут все в таком темпе, что за десять дней от новой работы меня стало тошнить больше, чем от моей прежней за десять лет.

В дальнем конце прогалины появился, но не посмел подойти один из молодых лейтенантов Джога-Джонга, в руке у него был меч, на острие которого была насажена мертвая змея. Показав рептилию начальнику, он отсалютовал и получил в награду одобрительную улыбку.

– Это была очень ядовитая змея или что-то в таком духе? – рассеянно поинтересовался Дональд.

– Нет, не ядовитая. Напротив, деликатес. Мы не слишком роскошно тут живем.

– Деликатес! – Дональд едва не вскочил на ноги. – Ну, если вы так говорите, наверное… – Он отер лицо, ненавидя липкий серный запах из расщелины вулкана, который, как ему сказали, был сегодня особенно активен и своими испарениями приправлял неподвижный влажный воздух поляны. И ни дуновения ветерка.

– Жизнь у нас тут несколько однообразная, и прошу простить скуку, какую вам приходится тут терпеть, – цветисто извинился Джога-Джонг, и Дональд не смог определить, было это сказано с сарказмом или всерьез. – Я приготовил бы вам какое-нибудь развлечение, может, взял бы вас с собой в небольшую вылазку, но в настоящее время настроения в обществе неподходящие, к тому же не следует рисковать таким ценным человеком, как вы.

Дональд задумался над его словами. Наконец он сказал:

– Вы из-за… из-за настроений в обществе тут застряли?

– Совершенно верно. Предполагалось, что я, сразу как высажусь, начну работать открыто. Мою революцию поддерживают многие среди простых людей, пусть и не среди состоятельных. Оппозиционная партия не имеет в Гонгилунге большого веса, хотя ряд групп – рыбаки, как вы уже знаете, ряд интеллектуалов и в особенности строительные рабочие – на моей стороне. На более отдаленных островах в наших руках администрация целых селений, и я надеялся развернуть масштабную освободительную борьбу и, если потребуется, объявить о независимости и выдержать осаду. К несчастью, заявление об оптимизации вынудило меня отложить эти акции. Конечно, благодаря тому, что сделали вы, ложь будет разоблачена, и последующее затем возмущение народа послужит искрой, которая разожжет пожар революции.

Он говорил так, словно его соображения подкреплялись компьютерным анализом Салманассара. Тут Дональд сообразил, что, возможно, так оно и есть: вашингтонские компьютеры должны были как минимум досконально проанализировать его шансы, прежде чем Государство согласилось на его переброску сюда из Штатов.

– Скажите честно, если правительство Солукарты не вырыло бы себе яму, вы правда начали бы гражданскую войну?

Джога-Джонг пожал плечами.

– Уверен, моя работа продвигалась бы медленнее, растянулась бы на дольше, и вероятно, пришлось бы заплатить дорогую цену. Но какова она, цена свободы?

– А какова она, цена жизни? – горько возразил Дональд.

– Я родом из страны, где человеческая жизнь веками не стоила ни гроша, – сказал Джога-Джонг. – Я знаю, какова цена моей. Но каждый должен сам устанавливать себе цену и заставлять других ее принять.

– Большинству такой возможности не представляется, – пробормотал Дональд.

– Я не совсем расслышал, что?..

– Я сказал, большинству такой возможности не представляется! – огрызнулся Дональд. – С моего прибытия какие-нибудь новости из Гонгилунга были? Говорилось что-нибудь про взорванное здание?

– Взорванное здание? В сводках сообщалось, что несколько домов рухнули в результате взрыва, но было сказано, что в этом повинен газ в канализационных трубах. Мы часто находим там карманы метана, которые можно поджечь.

– Дерьмо китовое. Мне пришлось прибегнуть к бомбе, чтобы избавиться от назойливых полицейских. – Дональд уставился на свои руки. – Сколько человек погибло?

– Не много, – помолчав, ответил Джога-Джонг. – Семнадцать-восемнадцать, кажется, так мне доложили.

– Среди них женщины и дети? – Голос Дональда оцарапал его собственный слух.

– Только женщины и дети, – сказал Джога-Джонг. – Этого следовало ожидать. Мужчины были на работе. – Наклонившись к Дональду, он ободряюще обнял его за плечи. – Не расстраивайтесь. Думайте, как я: что они умерли за дело освобождения своей страны.

– Они умерли не за мое дело. – Дональд стряхнул руку.

– За дело, которое у наших стран общее, – нажал Джога-Джонг.

– Это верно, – сказал Дональд. – У вашей страны, у моей, у любой другой в мире дело одно и то же. А делают они следующее: хватают по призыву людей, которым на данную страну наплевать, и посылают их убивать женщин и детей. Да, это дело каждой страны на Земле! И знаете, как я называю это дело? Я называю это вонючей алчностью чистой воды!

Повисло короткое молчание. Наконец его холодно прервал Джога-Джонг:

– Странно слышать такие слова от американского офицера!

– Я не американский офицер. Мне присвоили звание, потому что это было удобным средством шантажа, с помощью которого меня принуждают повиноваться. Если как «лейтенант» Хоган я откажусь выполнять приказы, меня можно арестовать и потихоньку отдать под трибунал. А в остальном я очень скучный, самый обыкновенный чувак, у которого была одна буржуазно скучная жизнь и которому дали другую, вбив ее в него методами, которые ему и в кошмарном сне бы не приснились. Первая, моя собственная жизнь мне со временем приелась, а в той, какую мне навязали, меня тошнит всякий раз, стоит мне взглянуть на себя в зеркало.

– В моей стране, – сказал Джога-Джонг, – мужчина, который думает как вы, рано или поздно воссоединяется со своими предками. Или воссоединялся в былые времена. Сейчас узурпатор Солукарта скопировал ваши христианские обычаи и закрыл такой путь к бегству. Думается, в этом – причина того, откуда у нас столько мокеров.

– Как скажете. – В прошлой жизни, всего месяц назад, такая гипотеза, возможно, заинтриговала бы Дональда, а сейчас он только пожал плечами. – Но я пока еще не дошел до суицида. По крайней мере я могу утешать себя мыслью, мол, что бы я ни сделал, я помог разоблачить ложь. И я начинаю думать, что ложь – один из худших человеческих пороков. Хуже нее только убийство. И по моему опыту мы равно преуспели и в том, и в другом.

– Я убил многих, и еще большее число были убиты у меня на глазах по моему приказу, – сказал Джога-Джонг. – Такую цену приходится платить, дабы получить то, чего мы хотим.

– Это не мы хотим, нас просто убедили в этом лжецы, более умелые, чем мы.

На лице Джога-Джонга застыло неодобрение.

– Прошу простить меня, мистер Хоган, – сказал он, вставая. – Я больше не вижу смысла продолжать этот разговор.

– Значит, нас теперь двое, – согласился Дональд и отвернулся.

Следующий день походил на предыдущий, только, как и предупреждала медсестра, Сугайгунтунг на несколько часов погрузился в бред. Дональд сидел рядом с ним в пещере, слушая бессвязные фразы на ятакангском, и их гипнотический эффект то и дело наводил его на собственные размышления, а иногда убаюкивал. Однако вечером гонгилунгский рыбак, рискуя жизнью, привез из города необходимое лекарство, и к тому времени, когда Дональд решил, что готов уснуть, бред ученого прекратился.

Следующий день также походил на первый.

И следующий тоже.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (27)

КАК СТАТЬ МОКЕРОМ

Филип Питерсон весь вечер мрачно слонялся по квартире. Его мать пригласили на одну вечеринку… ну, такие вечеринки, на ее взгляд, совсем не подходили для ее сына, который еще не успел пресытиться и очерстветь, как его старушка-мама. Поэтому он сам устроил вечеринку для одного себя: начал с трех «отверток», потом взялся за коробку косяков. Трава уносила ввысь, алкоголь давил к земле, а столкновение в организме этих двух субстанций подарило ему приятное ощущение: казалось, и он тоже вот-вот с кем-то сразится, займется сексом или чем-то столь же важным.

Около одиннадцати папа-мама он позвонил знакомой девушке, но ее не было дома. Потом он поставил пару любимых зок-записей – Саша предпочитала таких в своей квартире не слышать – и сам с собой танцевал в гостиной.

Из-за темных окон стала подкрадываться летаргия, которая ему была совсем ни к чему, поэтому он принял Сашину таблетку «просыпайся», достав из заначки, которую она хранила в ящике стола у изголовья кровати; впрочем, стимулятор только помешал ему заснуть, но совсем не оживил. Филип сел в кресло и, погасив свет, снова стал слушать зок. В темноте игра красок казалось еще более живой и яркой, он чувствовал, как его затягивает в цветной водоворот. Одежда стала сковывать его движения, поэтому он стащил ее и раскидал по ковру, вытанцовывая на нем повторяющиеся эллипсы. Наконец он проголодался и пошел посмотреть, что есть сегодня в меню, в конце концов выбрал свое любимое блюдо: холодное жаркое на ребрышках из настоящей говядины с салатом, которое заказывал обычно, когда Саша уходила из дома.

(Впоследствии обратили внимание на набранный им код «очень слабо прожаренное» и говорили всякие умные вещи о мужском символизме.)

Он сидел совсем один, нарезал маленькими кусочками мясо, накалывал на вилку салат, когда – приблизительно в пять минут четвертого анти-материи – замигала лампочка двери подъезда, показывая, что кто-то воспользовался ключом от фирмы «Спаси и Сохрани, Инк.», закодированным на его квартиру. Поднявшись, он выключил запись, которую смотрел за едой, и стал у двери.

Когда открылась входная дверь, в коридоре зажглась лампа, осветив хихикающую Сашу: верхняя часть ее платья была стянута до талии, и чудесные округлые груди подставлены жадному рту чужого мужчины, которому она все говорила: «Шшшш» и «Подожди минутку», а еще: «Давай не будем шуметь, мы же не хотим разбудить моего сына».

Шаг вперед он сделал после того, как открылась дверь гостиной, но перед тем, как в ней зажегся свет, тем же ножом, которым нарезал мясо, распорол платье Саши. Материал разошелся с приглушенным писком, а кожа вдоль спины, начиная от правой лопатки до ягодиц, – с воплем. Свет. Отвлекшись от своего поклонения зрелой женственности, чужак пробормотал, мол, хватит, какого хрена…

Филип сказал:

– Что ты делаешь с моей матерью моей матерью моей матерью?

И с каждым повторенным словом раз за разом совершал одни и те же движения правой рукой, в которой по чистой случайности держал очень острый нож для мяса. На третьем повторе чужак закатил глаза, выпучил их и лег на пол, обеими руками зажав исколотый живот.

Высокий визгливый голос звенел, метался между стен под потолком. Филип выключил слух и задействовал глаза, которые теперь снова привыкали к свету. У двери стояла довольно красивая женщина, правда, уже не первой молодости, но совершенно голая, если не считать лоскутов, которые она к себе прижимала. Не в силах противиться влечению, он подошел к ней, выпустив то, что его рука, кажется, в этот момент сжимала, а когда женщина увернулась от его губ и настойчиво желала держать рот гадко разинутым, он насильно закрыл его пальцами. Некоторое время спустя она перестала противиться и позволила ему делать, что он хочет, и сделал он это с большим энтузиазмом, потому что кто-то другой в каком-то другом месте давным-давно раз за разом останавливал его по совершенно нелепой причине, дескать, он маленький лапушка. Разумеется, я не маленький. Сейчас я ведь это делаю, правда?

Но после первого раза радости от нее уже не было никакой поэтому он пошел искать другую партнершу в которой было бы чуть больше жизни и нашел цветную терку которую сцапал в лифте и которая недостаточно громко кричала а потом он попытался заняться тем же с ее белой подружкой ключ от квартиры нашелся в кармане цветной но его застали когда он втаскивал белую обратно в квартиру и стоило ему выйти поискать следующую, фуззи-вуззи его зафьюзили но было уже слишком поздно.

КОНТЕКСТ (26)

САМОМУ СЕБЕ ПО СЛУЧАЮ МОЕГО «ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА»

ТЬ ВАШУ, мне больно,

кровь из меня идет!

Я создал себя в стерильной больничной палате.

Уверен, как и сам я, акт был опрятен и чист.

Кровь, боль или грязь? Я, право, не помню.

Я предпочел оттуда свалить

И пошел в школу узнать, что я одобряю.

Потом я работу нашел, и заработал наличности чуть,

И девчонку нашел. Ночами мы занимались любовью.

Однажды, наверно, я в прах обращусь,

Но эту мысль я гоню от себя.

Заботясь о том, чтобы нравиться завтра себе,

Тщательно ныне блюду прочтенные мне предписания:

Три свою кожу, чтоб ее запах унять,

Тальком присыпь, лосьоном помажь, коль сухая она…

Но стоит ее поцарапать – и, МА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (38)

ЗА ДЕНЬГИ НЕ КУПИШЬ, НО, ПОПРОСИВ, ПОЛУЧИШЬ ДАРОМ

– Спасибо, – сказал Чад. Норман едва поверил своим ушам.

– За что, черт побери? Борода Пророка, да это я должен ноги тебе целовать. Я тебе обязан…

Тут он внезапно умолк, слишком много людей стояло вокруг, чтобы сказать правду. Сказать, что Чад не гарантировал запланированные для Бенинии вложения, а спас проект и вместе с ним все, что сам Норман вложил в эту идею, – вот за что ему хотелось поблагодарить Чада. Но президентский этаж небоскреба «ДжТ» кишел высокими гостями, включая представителей Государства, которое в лице Рафаэля Корнинга надзирало за работами. Нормана осаждали госчиновники, сотрудники корпорации и просто знакомые, пока он не почувствовал, что его рвет на части стая собак. Он даже не получил удовлетворения, рассказав Элайху добрые новости: Уотерфорду пришлось послать курьеров отыскать его и Рама Ибусу, которым устроили специальную экскурсию по зданию.

Уловив его настроение, Чад догадался и о его причине.

– Что, не нравится тебе, во что превратили твою жизнь, а? – криво улыбнулся он. – Ты – венец творенья, чувак, и тебя от этого тошнит. Но, пожалуй, придется тебе научиться с этим жить.

– Я и забыл, что такое корпорация, пока не вернулся, – признался Норман.

– Меня тусклая бодяга корпоративности минула. Большую часть юности я угробил в глухих кущах Академы[90]. Может, это и ввело меня в заблуждение: я возомнил, что, если буду кричать достаточно громко, кто-нибудь меня да услышит, ведь в прошлом мои студенты хотя бы делали вид, что слушают, пусть даже и не поступают в соответствии с услышанным… Но полагаю, что придется к этим подхалимам привыкнуть.

– Что?

– Ты сказал, что собираешься меня нанять.

– Но… – запнулся Норман. – Но ты же сделал то, ради чего я хотел тебя нанять! Ты вправил мозги Салманассару, и…

– Норман, они же тебя обработали, – оборвал его Чад. – Ты клевый парень, ты оказал мне несколько услуг и так далее, но ты контаминирован. Протри глаза вокруг, запаска!

Не поворачивая головы, он поставил пустой стакан на тележку, которую катил мимо официант, и схватил с нее другой.

– Что говорили все, кто ошивался вокруг Сала, пока мы с ним болтали?

– Хватит под скромника выделываться. Это мошенничество. Тебе оно не идет и удается плохо, – вне себя от злости огрызнулся Норман.

– Ты так взъелся из-за слова «болтали»? Да мать твою! – Чад залпом выпил свой коктейль. – Да вбей ты наконец себе в башку! Это же чистая правда! Я никогда не выделывался под скромника: я неизлечимо тщеславен и давным-давно бросил попытки излечиться. Но не это мне удается лучше всего. Меня просто не приучили думать, что правильный ответ не может быть самым простым. Когда я сказал тебе, что ты контаминирован, я имел в виду именно этот подход, распространенный, как обычный насморк, и настолько же расшатывающий интеллект. Разве никто не тыкал тебя носом в то, что единственная свобода, которую подразумевает свобода воли, это возможность ошибаться? Что, разжевать надо? Сал всего лишь реализовал заложенные в него возможности! Те, ради которых билась команда разработчиков, те самые, о которых они трубили как о колоссальном прорыве, а потом отказались узнавать их, когда воочию с ними столкнулись! Сал сделал в точности то, что делаешь в данный момент ты, и он ошибся так же, как ты. Он…

В этот поток слов гладко как проволока из мононити встрял голос Проспера Рэнкина: вкрадчивый, заискивающий и для Нормана противный.

– Мистер Муллиган… или мне, наверное, следует обращаться к вам «доктор», да?

– Конечно, докторатов у меня больше, чем блох у собаки. – Чад, моргая, повернулся, и в душе Нормана шевельнулось дурное предчувствие. – Какие еще болезни я мог бы для вас исцелить, помимо сегодняшнего мелкого недомогания?

Рэнкин выдавил неискреннюю улыбку: «Это что, шутка?»

– Я бы не назвал это мелочью, хотя нам бы не хотелось, чтобы журналисты узнали, как нас заставил поволноваться Салманассар. Мы в неоплатном долгу перед вами за вашу прозорливость и неоценимую помощь, и чтобы не уходить от темы, мне пришло в голову поинтересоваться, приглашал ли вас кто-нибудь официально на банкет, который мы даем в честь успешного завершения переговоров с Бенинией. Полагаю, Норман вам об этом говорил?

– Нет, никто меня на вашу пивную вечеринку не звал. Да я не в обиде, поскольку ваш поставщик провизии в крепких напитках толк знает.

«Да заткнись же, дурак». Хмурясь, Норман попытался телепатически передать этот приказ Рэнкину, сожалея, что не может рявкнуть его вслух. «Я-то хочу одного: сбежать отсюда с Чадом и пойти с ним в бар. Пьян я или трезв, я бы с большим удовольствием послушал его, чем…»

– Спасибо, – ответил тем временем Рэнкин. – Заверяю вас, блюда у нас на том же высочайшем уровне. Но я собирался спросить вас, не согласитесь ли вы произнести пару слов в завершении банкета. Вместе с доктором Ибуса, доктором Мастерсом и доктором Корнингом.

«Ну давай, скажи же ему, куда он может катиться со своими речами».

Но мимолетной безумной надежде Нормана не суждено было сбыться. Чад энергично закивал, и в его глазах зажегся огонек, который Норман уже научился распознавать как сигнал опасности.

– Конечно, конечно. Я с радостью скажу пару слов собравшимся. С превеликой радостью.

Если и была надежда теперь, когда все позади, порадоваться банкету, в это мгновение она развеялась. На протяжении всего застолья Норман мрачно сидел между дамой от Государства и женой Рекса. Это место предназначалось для кого-то другого, но он предложил поменяться с Чадом, чтобы тот мог сесть с Рэнкином и Уотерфордом, не нарушая всего плана размещения гостей. Он ковырял еду, смутно надеясь, что какая-нибудь частная беседа выльется в шумную ссору или что Чад напьется в стельку и тогда его увезут под предлогом болезни.

Но мало-помалу его настроение прояснилось. Ну и что, если Чад устроит скандал или кого-то чудовищно оскорбит? Среди присутствующих полно таких, кому головомойка только на пользу. А если выйдет так, что Чад среди всех прочих отчитает и нынешнего главу Бенинского проекта, некоего Нормана Ниблока Хауса…

«Да пошло оно. Я этого заслужил. Я ох как это заслужил».

Но, как только позволила вежливость, он оттолкнул тарелку и закурил «бей-голд», чтобы смягчить неизбежный удар. В соответствии с древним шаблонным ритуалом Рэнкин, исполняющий обязанности председателя, махнул Рексу Фостер-Стерну, которого назначили провозглашать тосты, и мучение началось.

Рекс выразил сожаление об отсутствии Старушки ДжТ, чья прискорбная кончина глубоко потрясла всех нас, и вызвал Рэнкина, который умерил горе по утрате ДжТ настоятельными заверениями, что ее кончина ни в коей мере не скажется на Бенинском проекте, которым руководят люди, прозорливость и преданность которых одобрила бы сама ДжТ, – дабы одно утверждение не противоречило другому. После этого Рам Ибуса от имени бенинского правительства выразил признательность за обещанный переворот в экономике его страны, которого так ждет его страна, а доктор Корнинг официально благословил подписанные контракты, и Элайху – милосердно кратко – заверил всех, что это большая для Бенинии удача.

Наконец на подиум вернулся Рекс, и Норман спросил себя, почему в этом якобы стремительном новом веке столько часов тратится впустую на всякие празднования и юбилеи. Почему бы не запрограммировать Сала, чтобы он разработал ужатую версию, не менее ритуализированную, но укладывающуюся в пять минут?

– А теперь, к великому моему удовольствию, имею честь представить вам гостя, которого в данном – или в любом другом – собрании представлять требуется меньше, чем кого бы то ни было. Со всем уважением к мистеру Рэнкину или даже к доктору Мастерсу, чьи заслуги неоспоримы, я все же осмелюсь сказать, что имя этого человека известно больше, чем имя кого-либо из присутствующих. Его вклад помог сформироваться нашему обществу, его многочисленные книги, его бесчисленные статьи, его интервью…

– Вот уж вину за наше общество на меня не возлагайте! – довольно громко сказал Чад, и Рекс залился краской.

– Э… гм… не вдаваясь в детали, могу сказать, что его особое участие в реализации Бенинского проекта оказалось бесценным, и – помимо его высочайших личных заслуг – это еще одна причина, почему мы пригласили выступить сегодня перед нами… э… доктора Чада С. МУЛЛИГАНА!

Он сел, едва-едва успев спастись с подиума: Чад, как заметил Норман, большую часть времени провел, наливаясь спиртным, и почти ничего не ел, поэтому вышел несколько нетвердым шагом и едва не столкнул Рекса со ступенек. Алкоголь, однако, никак не сказался на его голосе. Как только он открыл рот, техники, записывающие торжественные речи для СКАНАЛИЗАТОРА и собственных архивов компании, поморщились и поскорей сбавили в микрофонах громкость.

– Салманассар, господин председатель, господин посол, все вы, кто сумел пробраться на наш астральный уровень! Я не случайно начал с Салманассара, а не… ведь, думаю, есть линия, по которой все здесь передается Салу? Да? Хорошо. Я познакомился с ним несколько часов назад, и это кардинально изменило мое мнение о нем. Раньше я считал, что он похож на все прочие компьютеры, с которыми мне доводилось иметь дело, что он идиот, да, конечно, с огромными возможностями, но все равно идиот, которому все нужно разжевывать и выдавать крайне маленькими порциями. Я ошибался.

Мои поздравления разработчикам, пообещавшим создать машину, которая сможет принимать сознательные волевые решения. Я страшно рад за доктора Ибусу, который сможет положиться на помощь такой машины – и, вероятно, сам еще не сознает своей удачи. Насколько мне известно, это первое публичное объявление о свершившемся, и то только потому, что я, кажется, первый, кто осознал, что произошло.

Сотрудники корпорации явно зашевелились, в основном – народ из подразделения Рекса. Испытав некоторое облегчение, что Чад взялся говорить по делу, а не выкрикивать оскорбления и не пердеть в микрофон, Норман сел на стуле прямее.

– Кстати, даже к лучшему, что Бенинским проектом руководит Сал, – продолжал Чад. – Не будь у вас кого-то, кто бы за ним присматривал и знал, во что ввязался, вы сами бы не заметили, как отправили бы целую страну по волнам Стикса в ад. Даже мой друг Норман Хаус, не удостоившийся заслуженных похвал за то, что больше думал о людях, которые там живут, чем о том, как проект набьет карманы акционеров, проглядел одну малость, о которой я только что упомянул, а именно: у Сала развилось свойство, каким обладают только разумные существа и которое известно как «упертость» или, как говорят в Англии «твердолобость», что кажется мне идеальным термином.

Теперь уже заерзали члены совета директоров. Норман увидел, как Уотерфорд наклоняется к Рэнкину и что-то шепчет ему на ухо. И тут же решил, что, пожалуй, получит в конце концов удовольствие от тирады Чада. Он снова затянулся «бей-голд».

– Что делать с тем, кто говорит вам, что вы спятили? Раздражает, правда? Сбивает спесь и заставляет вернуться на землю. Сходное чувство испытываешь, когда какое-то устройство отказывается делать то, для чего оно предназначено.

Но механизм можно отправить в починку или обменять на более надежную модель. Невозможно обменять людей, которые вас раздражают, можно только их избегать, но и этого иногда не удается. В Азии огромная масса народу, которая не соглашается с нами настолько упорно, что у нас мозги кипят, и мы по большей части стараемся делать вид, что этих людей не существует вовсе. И жизнь идет своим чередом, пока они не начинают убивать наших сыновей, или топить наши корабли, или делать еще что-то, на что мы не сможем закрыть глаза.

Так, идем дальше. Салу рассказали о Бенинии, и его ответ свелся к следующему: «Я вам не верю!» И такой ответ был чертовски оправданным. Я сейчас скажу вам почему!

Мы живем в богатой, зажравшейся стране, и нам страшно. Мы боимся, что в любой момент, стоит нам свернуть за угол, мы наткнемся на мокера. Мы боимся, что, позвонив в Калифорнию, увидим на экране видеофона лицо узкоглазого. Ни с того ни с сего мы можем оказаться в гуще уличных беспорядков, нас бросят в тюрьму без малейшего на то законного основания, помимо того, что мы очутились в неподходящем месте. Кстати, не так давно это случилось с Норманом Хаусом.

Бениния – крохотная, нищая, обанкротившаяся страна, которая, на первый взгляд, и существовать-то не должна. Но если у них там нет войн, если за пятнадцать лет у них не было ни одного убийства, если в их языке нет слова, чтобы сказать «насилие», можно только сказать «сумасшествие»… Ну кто бы поверил в такое, если бы однажды упомянули про это в разговоре?

Я бы не поверил. Я сказал бы то же самое, что сказал бы маленькому красному братцу, начни он расписывать мне райские кущи в Китае.

Из-за этого – если до вас еще не дошли слухи – я и пришел познакомиться с Салманассаром. Я сейчас не раздаю комплименты – я уже дошел до забрасывания камнями, и, уж поверьте, тут есть такие, кто заслуживает, чтобы на них вылили ушат китового дерьма за то, что отреклись от своего долга мыслящих индивидуумов. Вы-то, вы сами, как и Сал, тоже сочли тех, кто поставляет сюда информацию о Бенинии, лжецами, вознамерившимися вас одурачить?

Коммунизм не способен построить рай на земле, но он превратил перенаселенный малообеспеченный Китай в головную боль для подлинно богатых держав. Что-то там срабатывает, и, вероятно, совсем не то, что считают сами граждане этой страны… но не важно. Факты налицо.

Если факты говорят, что вы ошибаетесь, значит, ваша теория неверна. Можно изменить теорию, но не факты. Чуваки и терки, разве в школе никто вам этого не говорил?

– Даже сейчас… Норман, ты меня слушаешь или заснул? – Чад вперился поверх перил кафедры. – Ах да, вот ты где. Тебя трудно не заметить – у тебя генетические преимущества. Как я и говорил, даже сейчас такие номинально разумные личности, как Норман, еще не сделали неизбежного вывода из того, что потребовалось, дабы убедить Салманассара в правдивости докладов из Бенинии. Там что-то происходит, что-то воздействует на ее народ, и ни вы, ни я ничегошеньки об этом не знаем. Норман! Ты хотел меня нанять, а я послал тебя ко всем чертям, а потом передумал… Ну и что? Я тоже! Наняли вы меня или нет, я хочу знать, что там творится!

Он ударил по кафедре кулаком, и микрофон подпрыгнул.

– Когда следующий рейс в Бенинию, мать вашу раз-так? Доктор Ибуса, мне нужна виза или я могу поехать просто так? Мне нравится сама мысль о стране, где нет беспорядков, где нет мокеров, где нет войн, где нет еще много чего, из-за чего я отчаялся в человечестве! Пока мне не рассказали о Бенинии, я думал, что все до единого такие народы стерли с лица земли – как случилось с самоа и бушменами, – христианство, огненная вода и самая обычная алчность.

Ненавижу долгие речи. К тому же я выпил лишку. Мне, пожалуй, надо присесть.

Повисло долгое молчание. Наконец по залу пронесся плеск жидких аплодисментов, но скоро затих. Госчиновник слева от Нормана повернулась к нему:

– Что ж, он сказал несколько теплых слов в ваш адрес, мистер Хаус. Уверена, вы их заслужили.

– Я заслужил, чтобы мне мозги прочистили, – резко сказал Норман, вставая.

– Что?

– Я тупица! – рявкнул Норман и ушел.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (15)

ЗА И ПРОТИВ

«Дорогой друг

Обращаюсь к вам как человеку, уже поддержавшему ряд моих смелых начинаний, направленных на восстановление Справедливого, Правого и Естественного Закона Белого Супрематизма. Вы, без сомнения, слышали о том, как прокоммунистические дьяволы в Вашингтоне снова продали наши невосстановимые природные ресурсы банде паршивых черных попрошаек в Бенинии. Я предлагаю…»

«Кстати об иностранной помощи: думаю, мы по праву можем сослаться на недавно объявленный Бенинский проект, который сочетает в себе высочайшую степень просвещенного своекорыстия с оказанием поддержки тем, кто ее заслуживает. Я сожалею лишь о том, что наша нынешняя администрация предпочла действовать через посредников, а не.. »

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЮНГ НАС КРИТИКУЕТ ОКРЕСТИЛ БЕНИНСКИЙ ПРОЕКТ «НЕПРИКРЫТОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ АГРЕССИЕЙ»

«Ваш совет директоров с удовольствием сообщает, что после ряда мелких начальных затруднений Бенинский проект перешел в стадию активного развертывания. Нами получена полнейшая поддержка бенинского правительства, и по последней оценке Салманассара… »

– Черт побери! Я же на СКАНАЛИЗАТОРЕ видел, что они никогда не воевали… Ни разу. А если у них кишка тонка самим за себя постоять, то они, пожалуй, довольно бесхребетная компашка, и думаю, не следует отдавать…

АКЦИИ «ДЖТ» РВУТСЯ ВВЕРХ ПОТОЛОК ЦЕН 2005 ГОДА ПРОРВАН

«Не думайте, что это не затея белых, только потому, что они прикрылись парой-тройкой своих темнокожих лакеев. В Бенинии они плюют на тела наших отцов, погибших при Шапервилле, Бломфонтейне, в Дюрбан и Уитватерстрэнде.. »

– Мои родители познакомились в миротворческих силах. Папа говорит, работа в Бенинии – вроде того, что они тогда делали. Если бы я пошел добровольцем, ты бы?..

КАИР КЛЕЙМИТ БЕН. ПРОЕКТ КАК «СИОНИСТСКИЙ ЗАГОВОР»

ПРАВИТЕЛЬСТВО СПОНСИРУЕТ БОЙКОТ ИМПОРТНЫХ ТОВАРОВ «ДЖТ»

«Дорогой президент Обоми, по телевидению сказали, что в вашей стране нет мокеров. Мой мальчик Энди был убит мокером, у меня еще двое милых бэбиков, и я не хочу, чтобы их постигла та же судьба, поэтому, пожалуйста, напишите, как я могла бы…»

– Понять не могу, какого черта мы вмешиваемся в дела другого континента. Будь там все так плохо, мы бы давно уже…

БРИТАНСКИЙ ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ХВАЛИТ БЕНИНСКИЙ ПРОЕКТ, В ОСТАЛЬНОМ РЕАКЦИЯ ЕВРОПЫ НАСТОРОЖЕННАЯ, ВРАЖДЕБНАЯ

(ЛОГИКА. Принцип, руководящий человеческим мышлением. Его природу можно вывести, рассмотрев два следующих суждения, каждое из которых человеческие существа, причем зачастую одни и те же индивидуумы, считают верными одновременно: «Я не могу, поэтому ты тоже не должен» и «Я могу, но ты не должен».

«Словарь гиперпреступности» Чада С. Муллигана)

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (28)

ТАКАЯ МЕДЛЕННАЯ СМЕРТЬ

Эрик Эллерман надеялся, что, когда у них выйдет терпение, они хотя бы ему что-то скажут, как-то предупредят.

Не предупредили.

После той первой встречи Жер Лукас и его запаски выждали три дня. Потом снова подстерегли в скоропоезде, когда он, предсказуемый, как восход солнца, ехал на работу, выслушали его оправдания и велели постараться.

Как? Экономическая безопасность шла в ногу с прогрессом шпионажа: охрана буквально считала каждый листик штамма «Слишком». Об этом заботились с десяток работающих круглые сутки видеокамер, подключенных к компьютеру возле огромных автоклавов гидропоники. Он решил было украсть кусочек листа, выдав это за черенкование. Обрывок он уронил потом в ботинок и попытался пройти с ним мимо ищеек на воротах. Но те уловили аромат, испускаемый свежим листом, и хотя приняли его отговорку, дескать, в ботинок к нему обрывок попал случайно, произошло это, к несчастью, как раз в тот день, когда один из отвечающих за орошение техников оказался настолько глуп, что попытался вынести с фабрики целый ствол – по всей видимости, для личного пользования. После этого охрана некоторое время не верила ничему.

Он объяснил все Жеру, но чудо-мальчик не стал слушать. Он сказал: «В то же время на следующей неделе, а не то… »

Скопировать генетическую структуру с высушенного листа? Невозможно без оборудования, как у него в лаборатории, а ему не по карману держать у себя на кухне молекулярный анализатор Джинс-Уитмена. Как бы то ни было, каждую пачку «Слишком», которая выходила за периметр заграждения, специально облучали особой радиацией, чтобы она размазала ключевые гены. Пришлось бы купить тысячу косяков, пока не удостоверишься, что получил правильный набор.

С Ариадной он ругался хуже, чем когда-либо, а однажды даже ударил Пенелопу так сильно, что сам испугался. Она же не заплакала от оплеухи, а тихонько забилась в уголок нянчить ушибленное место. Когда он пошел следом и попытался извиниться и утешить ее, она от него убежала.

Он подумал, не обратиться ли за советом к другу, но у него не было друзей. На фабрике к нему и близко никто не подходил: с тех пор, как прошел слух, что Ариадна снова беременна, все его сторонились – настолько, что он не мог даже разоблачить эту ложь.

За день до назначенного срока он твердо решил сообщить о случившемся властям и попросить о помощи. Он записался на прием к управляющему, курирующему отдел тектогенетики. Утром управляющий, задумчиво кивая, выслушал его историю. После полудня он вызвал Эрика к себе и велел поговорить по телефону с лейтенантом полиции, который, судя по голосу, был убежден, что Эрик все выдумал, лишь бы привлечь к себе внимание.

– Нет, разумеется, я не видел, какие на них ботинки! Они подловили меня в переполненном вагоне скоропоезда! Нет, у меня нет возможности с ними связаться, они сказали, что сами меня найдут. Они знают, где я живу.

Вероятно, управляющий успел упомянуть о том, что этот сотрудник не получил ожидаемую надбавку, какую дали всем остальным после успеха со штаммом «Слишком»; вероятно, он сказал что-то о трех бэбиках, к тому же все три – девочки. Антиобщественное поведение, не укладывается в сроки, работает спустя рукава, паранойя в начальной стадии…

Лейтенант полиции велел поводить Жера за нос и попробовать еще что-нибудь о нем выяснить, а потом, может быть, полиция примет меры. А пока он очень занят и не в состоянии выделить людей, которые нянчились бы с взрослым гражданином.

На следующее утро разговор состоял из двух фраз и одинакового пожатия четырех пар плечей.

– Принес, что мы просили, лапонька?

– Послушайте, если бы вы только позволили мне объяснить, то поняли бы, почему это так трудно!

Пожатия плечами.

Атмосфера сгущалась день ото дня: намеки и едва заметные признаки – словно температура падала перед бурей. Жилец из их блока, обычно вежливый, стал вдруг грубым. Пенелопа вернулась из школы в слезах, и никак нельзя было ее утешить. Ариадне намеренно недодавали сдачу в местном универмаге, и она никак не могла доказать свою правоту, так как люди в очереди пихали ее, и ей приходилось бежать, забрав покупки. Кто-то неизвестный плюнул в культуру, с которой он работал в лаборатории. На двери его квартиры намалевали губной помадой красный крест.

Наконец он сказал Ариадне, что подаст заявление в «ДжТ» на пост в Бенинии, потому что, как говорят, там нужны люди всех профессий, наверное, и квалифицированные генетики тоже. А она ответила, что не желает, чтобы ее дети росли в какой-то там вшивой чужой стране. На первой стадии он проиграл. Спор выиграли за него другие: когда она застала мальчишку Гасденов и его запасок, которые мучили Пенелопу, говоря, что сделают так, что она родит много детишек, а когда она умрет, то попадает в рай, потому что так полагается поступать всем правым католикам. Они успели стащить с нее трусы.

По наивности он вообразил, что, как только его письмо с заявлением уйдет по почте, оно будет в безопасности: предполагалось, что прорезь в стене квартиры открывается в пневматическую трубу, а та – в запаянный почтовый ящик, который дважды в день увозит специальная машина. Он забыл, что многое, очень многое можно вычислить по адресу.

В субботу вечером он пошел купить выпивки и косяков, чтобы хоть как-то скоротать время ожидания. В магазинчике его кто-то толкнул и сказал громко:

– Ну и толкучка же тут! И могу назвать кое-кого, кто только под ногами путается!

Другой голос откликнулся:

– Не волнуйся, он от нас уезжает, и скатертью дорога.

– Да ну? Куда же?

– В Африку. Достаточно далеко.

«Я же никому не говорил. Даже Пенелопе из страха, что она…»

Расплатившись, он вышел со своими покупками. Двое пьяных последовали за ним. Их имен он не знал. А они начали окликать всех, кто проходил мимо, твердя:

– Эй, смотрите! Разве вы не знаете, кто это? Это специальный представитель папы Эглантина, их всеобщего папочки!!!

А поскольку была суббота, народу кругом было много.

– Вчера меня один чувак о нем спрашивал. Говорил что– то про женщину с двумя-бэбиками, которых он бросил в Эллее?

– Что?

– Элен как-то там, сказал он. Элен… Джонс? Все пялятся, все слушают, всем любопытно.

– А в нашем блоке у него еще трое. Всего получается пять.

– Пять?

– Пять?

У питьевого автомата кто-то вылил воду из пластикового стаканчика и пустышкой бросил в него. Стаканчик легонько ударил Эрика по рукам, которыми он прижимал к груди банки и пачки.

– Что, крутой, сделал пять бэбиков? И бросил терку с двумя, а? Ну что? В чем дело? Она не смогла больше рожать тебе правых католиков?

Безликая фигура из кошмаров, кто-то у него на пути, требует, чтобы он остановился.

Собираешься устроить себе уютный вечерок, запустить в производство еще одного? Полно спиртного, полно косяков, чтобы поднять настроение? Может, тебе стимулятор нужен, чтобы завалить эту толстую корову? Знаешь, я бы без него не смог!

– Так поправим это!

– Руки выдергивают у него покупки. Он слабо попытался вырваться. У него все отобрали.

– В чем дело, чувак? Хочешь получить назад косяки?

– Отдайте… Это мое, я за них заплатил!

– Не так быстро, милый, не так быстро! Эй, Ширли, хочешь пачку косяков? Тут на всех хватит. Дуг, как насчет пива!

– Нет, перестаньте, перестаньте…

– Лови пачку, Гарри, он не на шутку разошелся.

– Пачка заскользила из рук в руки, как чуваков, так и терок, – всегда чуть быстрее, чем он мог бы среагировать и перехватить. Каждый вдох рвал ему легкие, перед глазами все плыло.

– Пожалуйся, сходи к папе Эглантину, милый. Пусть он призовет на нас гнев Господень! Ты ведь хороший мальчик, правда? Всегда размножаешься, как тебе заповедали!

– Слышали про его первую жену в Эллее, ту, у которой двое детей? Ту, которую он бросил, когда сюда переехал?

– Кровосос паршивый…

– Вот пытается теперь убежать, когда его вывели на чистую воду. Говорят, в Африку хочет податься…

– Только потому, что у него чистый генотип…

– Расхаживал тут с «Бюллетенем НасеЛимита», а на самом деле…

– Наверное, сжигает его тайком на алтаре и извиняется, что купил…

– Эта парочка вечно кричит и плачет, спать невозможно от их шума…

– Мой парень сказал, что его девчонка спрашивала, почему у нас нет девочек-двойняшек, как у них…

– Кровосос паршивый…

Теперь в него бросили банкой пива. Банка ударила ему в лоб, оставив по себе царапину. Внезапно ему пришлось то и дело моргать, чтобы в глаза не попадала кровь.

– На орбиту, миленький! Прямо на орбиту! Эй, дайте мне…

– Ш-шарах. Бежать!!!

– Не дайте ему уйти! Он пытается улизнуть…

– Эй, если ему так нравится размножаться, почему бы нам…

– Вот я снова его поймал! Донна, хочешь попробовать? Вот…

– Лови его, Дуг! Ну, ну, запаски, давайте-ка…

– А… ха… а… а… а!.. а… а.. а.. а.. а.. а!. , а… а… а… а!

– Смотритенанего смотритенанего смотрите!

– Придется ему помыться, прежде чем снова пойдет к папе…

– Неудивительно, что она его вышвырнула: двое детей, похожих на него…

– Пятеро…

– Правый католик…

– Остановите его!

– Ух! Господи, паршивец…

– Смотри, что ты сделал с моей запаской! Да я тебя… И они его.

Когда все было кончено и они испугались, то отнесли тело к скоропоездам и, когда рядом не было никого, кроме тех, кто и так все знал, столкнули с края платформы под приближающийся вагон, а потом заявили, что он вдруг потерял сознание или совершил самоубийство… Версии расходились, но, разумеется, учитывая слух про бедную, брошенную в Эллейе Элен, пятерых бэбиков и тайный правокатолицизм и так далее, никто не стал слишком уж внимательно разбираться.

Увидев новости по телевизору, Жер был в общем-то доволен, но к тому времени Цинк нашел кое-кого, кто, как он думал, может стырить из упаковочного цеха уже засушенный лист и готов поделить прибыль шестьдесят на сорок.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (39)

ЛУЧШЕ БЫТЬ ВУЛКАНОМ

Как и в предыдущие дни, светлые часы Дональд провел, слоняясь по прогалине или сидя на каком-нибудь пне, стараясь не думать. Он сам навязал себе эту изоляцию. Можно было послушать новости: намеченное восстание все откладывалось, но организация Джога-Джонга была активной, имела множество шпионов и агентов – как минимум по одному в каждом городе Ятаканга, – от которых часто приходили донесения. Джога-Джонг всячески старался показать, как он доверяет Дональду: представлял и расхваливал его каждому значительному лицу, кто добирался в лагерь, – но это оставалось пустым притворством. Всякий раз, когда требовалось обсудить дела, находился кто-нибудь, кому было приказано следить, чтобы Дональд не подходил к говорящим слишком близко.

Впрочем, его это не задевало. Дела человеческие – даже такого размаха, как революция в стране с двухсотмиллионным населением, – за бесконечные часы ожидания все отдалялись и отдалялись. Он смотрел на деревья и видел буйное разнообразие их цветов и листьев, питаемых циклом разложения: десять тысяч лет назад на этом месте, вероятно, было другое дерево… А где был тогда человек? Упругий, казавшийся почему-то непристойным мох льнул тут и там к стволам, а над ним вились насекомые. Ниже копошились змеи, жуки, скорпионы – ему посоветовали никогда не надевать ботинок, прежде их не встряхнув, и не ложиться, не осмотрев внимательно матрас. Выше жили птицы десятка видов, которые он не смог бы назвать, он отличал только ярких длиннохвостых попугаев, болтавших друг с другом визгливыми, скрипучими голосами. В джунглях обитало множество тварей, но большинство боялись запаха человека и держались поодаль.

Он слушал шелестящий в кронах ветер. Когда шел дождь, ему ненавистны были стук и плеск капель. Беспорядочные, они глумились над любой попыткой их структурировать, а значит, и над самим разумом. Воздух полнился тягостным запахом – то ли гниющей растительности, то ли серы из вулканической расщелины. И как человек, приговоренный утолять жажду из илистых луж, он начал воображать, что у воздуха есть особый вкус, точно вкус чистой воды, и с надеждой принюхивался к дующему иногда с моря ветерку, исступленно уповая на чудо свежего вдоха.

Но одновременно его воображение терзала мысль о море. Огромное, безмерное и терпеливое, но способное на гнев, это враждебное чудище обвилось вокруг не менее враждебного зверя-джунглей, готовое смыть саму память о человеке. Он силился представить себе сто островов Ятаканга, процветающее государство с передовой наукой, технологией, высокоразвитой цивилизацией, а за ним – Китай, Индию, Европу, Америку. Легендарные названия, вычитанные на картах. А здесь… Здесь беспорядочные сочетания синих, зеленых и коричневых геометрических фигур на плоском листе с ровными прямыми углами. Здесь – хаос. Здесь он во власти Дедушки Лоа, нового Кроноса, который может вдруг пожрать своих детей.

Чаще всего он смотрел на вулкан, обычно укутанный туманом, но временами открывающийся, словно дремлющее божество судорожно сознавало существование крох, в которых вселяло страх и которым, вспоминая о них, являлось.

Воспоминания: Бранвен, лоснящееся коричневое тело, ее слова, произнесенные так спокойно, мол, он знал, что понадобится для спасения Сугайгунтунга. Мимолетный контакт, корабли, разошедшиеся в ночи. Пожалуй, лучше бы ее одолела лейкемия. В своей памяти она сохраняла большую его часть, чем та, с которой он готов был расстаться после случайного знакомства.

И еще Дейрдре Ква-Луп… Как объяснит «АССТ» внезапное исчезновение из своих программ так громко разрекламированных репортажей? А впрочем… появится новая сенсация, и кто-нибудь станет писать за него репортажи, чтобы залатать прореху, пока непостоянная аудитория окончательно о нем не забудет. С тем же успехом можно пытаться вспомнить сущность каждого волоса, оставшегося в расческе, каждого потерянного обрезка ногтя. Сегодня sub specie aeternitatis[91], завтра – мелочи, чтобы занять полупустые мозги. Безучастная мощь Дедушки Лоа.

Когда прибыл гонец с донесением о радиоконтакте между патрулями здесь и Изолой и сказал что-то про затишье в активности аквабандитов, иными словами, что сегодня вечером в пролив сможет зайти подводная лодка, он едва обратил на это внимание. Он решил, что лучше быть вулканом, чем человеком: какое тебе дело, что разрушаешь?

От привезенного лекарства лихорадка у Сугайгунтунга спала, но ученый очень ослабел. Из-за позывов к рвоте вот уже три дня его желудок не принимал твердую пищу, и хотя он оправился настолько, чтобы удержать в себе немного бульона и пару ложек растертого пряного риса, медсестра сказала, что ей силой пришлось заставлять его глотать. Дональд вышел из апатии настолько, чтобы задуматься, а стоит ли выводить ученого к подводной лодке сегодня ночью. Со слов Джога-Джонга выходило, что операция предстоит тяжелая: добираться на лодке до середины пролива, потом в плавучих антирадарных скафандрах несколько часов болтаться по волнам, пока сонар не покажет, что подводная лодка может безопасно всплыть на поверхность и принять их на борт. Хотя Джога-Джонг утверждал, что такое благополучно проделывали сотни раз, мол, его самого вывезли таким способом, чтобы научить, как вести гражданскую войну, но Дональда это не утешало. В рапортах зафиксированы и такие случаи, когда все окончилось стрельбой и кровью.

Дональд едва перемолвился парой слов с ученым с тех пор, как тот заболел. Его лихорадочный бред обладал определенной притягательностью, как концерт статики на пустом экране, но когда Дональд прошлой ночью вернулся в пещеру, ученый храпел, а сегодня тихо лежал на своем матрасе, отвечая на вопросы лишь кивками или хмыканьем. Как только Дональд убедился, что жар спадает, он предпочитал Сугайгунтунга избегать.

Сейчас, размышляя над проблемой их отъезда, он, войдя в пещеру, увидел, что ученый сидит по-турецки, завернувшись в одеяло. Казалось, он был погружен в глубокую задумчивость. Когда Дональд спросил, хорошо ли он себя чувствует и осилит ли дорогу до подводной лодки, первой реакцией Сугайгунтунга был встречный вопрос:

– Можете достать мне бумагу и ручку?

– Не время, – жестко ответил Дональд. – Вы уже оправились? Джога-Джонг договорился, чтобы нас вывезли сегодня вечером.

– Я не хочу, чтобы меня увозили, – сказал Сугайгунтунг.

– Может, в его исхудалом теле еще бродит лихорадка? Дональд спросил снова:

– Вам уже лучше?

– Да, намного лучше, и я сказал, что мне нужна бумага. Здесь ее можно достать?

Дональд прикусил губу. Минуту спустя он дал обещание, в которое не верил сам, мол, пойдет что-нибудь поищет, и, пятясь, вышел из пещеры. Поискав Джога-Джонга, он застал его за разговором с медсестрой.

– Мистер Хоган, – вежливо кивнул революционер. – Я слышал, доктор Сугайгунтунг почти выздоровел, и его можно перевезти на подлодку, как запланировано.

– Он только что сказал мне, что не хочет ехать. – Только когда он услышал, как его собственный голос произносит эти слова, до него окончательно дошел их смысл. «Совершить такое, вытерпеть такое, а потом не иметь на руках ничего?..»

Он встретился взглядом с Джога-Джонгом и на мгновение понял, что они с главой повстанцев – люди одного склада: в этот осколок вечности у него тоже появилась цель, и он никому не позволит встать у него на пути.

– Тогда чего же он хочет?

– Я его не спрашивал.

– Здесь ему оставаться нельзя. У правительства хорошие компьютеры. Вскоре они заметят, что лодки приплывают сюда слишком часто, и придут к неизбежному выводу. Нам придется перебазироваться на другой остров, где люди к нам настроены более благожелательно. Это будет долгий, тяжелый переход через джунгли и болото и много опасных переправ на лодках. Стареющему и больному человеку его не вынести.

– И вернуться назад он тоже не может, – сказал Дональд и про себя добавил: «А если бы и мог, я бы ему не позволил».

– В некотором смысле, – обронил после минутного раздумья Джога-Джонг, – несопротивляющееся тело перевезти проще.

– Надо думать.

– Надо думать, это остатки вызванного лихорадкой бреда, так?

– Разумеется.

Они прекрасно поняли друг друга.

– Но ведь я дала ему достаточно лекарств и ручаюсь, что он…

– Лекарство, которое вы ему давали, он принимал охотно? – прервал ее Джога-Джонг.

Она кивнула.

– Тогда сегодня вечером, незадолго до того, как мы должны будем пожелать вам доброго пути, мистер Хоган…

Дональд, однако, едва его слушал. Проблема улажена, можно вернуться к мыслям о Дедушке Лоа.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (29)

В ПОМУТНЕНИИ РАССУДКА

– Мэри!

С горечью глядя на наползающую шеренгу одинаково скучных пригородов, переваливших через холм в ее уютную английскую долину, Мэри Уотмог слушала взволнованный голос мужа. Она отпила разом половину своего джина (наливая помногу, она почему-то чувствовала себя виноватой), повернулась от окна как раз в тот момент, когда он вошел в комнату, размахивая письмом точно победным флагом.

– От Бенинского консорциума! Слушай! Уважаемый и тому подобное… Так, где это? Да, вот она, важная часть. «Хотя мы не можем обещать вам вознаграждение столь же щедрое, какое мы предоставляем кандидатам с более узкой специализацией и большей квалификацией, мы искренне надеемся, что такой опыт, какой вы описали в вашем письме, окажется ценным для наших сотрудников на начальных стадиях проекта. Пожалуйста, дайте нам знать, когда вам будет удобно прибыть в наш лондонский офис и обсудить этот вопрос лично».

Тщательно выговаривая слова – джин подействовал на нее сильнее и гораздо быстрее, чем она ожидала, – Мэри сказала:

– Похоже, хоть кто-то из этих черномазых наконец одумался.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Разве это не очевидно? Они никогда не были способны управлять собственными делами, а теперь это наконец поняли и позвали на помощь кого-то, кто знает, что делает.

Виктор свернул письмо, потом, опустив на него взгляд, начал складывать лист гармошкой. Не поднимая головы, он сказал:

– Э… Сомневаюсь, дорогая, что в основе этого проекта лежит именно такой подход.

В голове у него промелькнуло краткое видение: хорошенькое девичье личико на экране телефона, на заднем плане – темная мужская фигура.

«Жизнь меняется. И нет смысла надеяться на возрождение моего мира или мира Мэри. Но я ведь сполна получил удовольствие с Карен. Вероятно, есть еще шанс…»

– Подход, может быть, и другой, – сказала Мэри. – Но ведь факт остается фактом, правда?

– Возможно, конечно, – стесненно согласился он. – Но боюсь, было бы… э… некорректно называть это такими словами. Можно многих обидеть. Ведь правда?

– Ты начинаешь говорить, как мой отец, – бросила Мэри. Эта фраза вот уже двадцать лет служила прелюдией к ссоре. – И посмотри, куда его завели такие речи! Его вышвырнула кучка неблагодарных выскочек! Ну, дорогая, мы же не будем напрямую отвечать за Бенинский проект, понимаешь… Нашим работодателем будет американская компания, которая заключила с ними контракт.

– Терпеть не могу американцев. Я тебе тысячу раз это говорила. Вот увидишь, над тобой поставят какого-нибудь сопливого коричневоносого нахала вдвое моложе тебя, который станет настаивать, чтобы ты звал его боссом и кланялся всякий раз, когда он соизволит к тебе обратиться! Что ты делаешь?

Виктор аккуратно разорвал письмо на четыре части.

– Ну и какой тогда от этого толк, а? – сказал он, обращаясь не к жене, а в пространство. – На какой-нибудь вечеринке она неминуемо напьется и начнет обзывать премьер-министра или еще кого-нибудь коричневоносым, и что мне тогда делать? Вернуться сюда или куда-нибудь похуже, поэтому…

Он повернулся на каблуках.

– Куда ты идешь?

– Да заткнись же, ладно?

Она пожала плечами. У Виктора то и дело случаются эти приступы дурного настроения. На вечеринке у Ханнигэмов на прошлой неделе, например. Просто чудо, что Мэг Ханнингэм не дала ему пощечину. Но, как и всегда, он это переживет и, вероятно, уже завтра станет отрицать, что когда-либо говорил такое. И письмо он порвал только на четыре части, поэтому его еще можно прочесть, и утешительно знать, что по прошествии стольких лет глупые африканцы наконец сообразили, кто их кормит…

Услышав выстрел, она сперва не поверила, что он донесся из дома. Даже после, открыв дверь в кабинет Виктора и увидев, что его мозги забрызгали ковер из шкуры зебры, она в это не поверила.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (40)

ВЕЛИЧАЙШЕЙ ВАЖНОСТИ

С самого начала у них как будто возникла проблема, где поселить персонал, надзирающий за начальными стадиями Бенинского проекта, и эта проблема грозила затормозить всю работу. Если не возвести новый городок на окраине Порт-Мейя, задержка казалась неизбежной, пока кому-то не пришло в голову спросить Салманассар, а тот в своих необъятных базах данных выискал неожиданное решение. На продажу выставлен устаревший авианосец.

«ДжТ» утащила его на торгах из-под носа у Новой Зеландии, что в настоящее время стало предметом жарких дебатов в их парламенте. Однако, как решила команда Нормана, если он будет нужен им, скажем, через год, милости просим, могут его забрать. А тем временем авианосец не только символизировал тот факт, что проект двинется в глубь страны не раньше, чем через полгода, но и давал еще ряд преимуществ. Начальные работы в основном затрагивали ПРИМА и оборудование гавани Порт-Мейя: первый следовало расширить с учетом поставок такого количества сырья, какое сможет поглотить проект, а последнюю протралить, чтобы она могла принять даже самые крупные океанские суда.

После истории с авианосцем уважение, какое испытывал Норман к Салманассару, выросло на порядок. Он радовался всему, что ускоряло проект, стал почти одержим желанием увидеть его успех.

Он вышел на палубу авианосца, где сновали матросы, шумели улетающие и прибывающие грузовые и пассажирские вертолеты, поздоровался с Гидеоном Хорсфоллом, который поспешно вышел из одного такого, и оперся руками об обращенный к материку поручень. Дождя пока не было, но водяная взвесь в воздухе раздражала даже больше, чем ливневые потоки. От нее липла к телу одежда и чесался скальп.

Рассеянно потирая голову, он смотрел на Гвинейский залив. Мимо осторожно пробиралось в Порт-Мей каботажное судно, турбины взревывали каждые две секунды: ух… ух… ух… Высыпавшие на палубу темные фигуры кричали и махали авианосцу. Норман помахал в ответ.

С пятиминутным опозданием прибыл наконец вертолет из Аккры. Стоило ему приземлиться, Норман уже очутился у самой двери, чувствуя, как его снедает нетерпение: человек, которого он так дожидался, повернулся попрощаться с кем-то из пассажиров.

Но вот он наконец спрыгнул на палубу и протянул для пожатия руку.

– Рад тебя видеть, – сказал Норман. – Надолго же ты застрял!

– Меня не вини, – отозвался Чад Муллиган. – Вини сотрудников «ДжТ». Все, начиная с Проспера Рэнкина, похоже, сочли меня чудотворцем. Хотя, если быть честным, это отчасти моя вина. Я решил, что в Нью-Йорке базовую информацию изучать проще, чем здесь. Говорят, библиотеки в Африке не слишком хороши. – Оглядев палубу, он добавил: – Здорово, что такому антикварному ковчегу наконец нашлось практическое применение. Как он называется?

– Гм? А… Раньше он назывался «Уильям Митчелл», но нам велели сразу поменять название… – Норман хмыкнул. – Никто не смог придумать ничего лучшего, чем «Салманассар».

– И то, и другое – мужские имена, гм? В принципе я не против мужского шовинизма, но это уже принимает слишком большой размах. – Чад отер лоб, на котором пот заблестел, стоило ему выйти из кондиционированной кабины вертолета. – А как климат внизу?

– Чуть лучше. – Норман повернулся к ближайшему лифту. – Кстати, а кто те люди, с которыми ты разговаривал в вертолете? Лицо мужчины мне показалось знакомым.

– Ты, вероятно, видел их фотографии. Это молодая пара из Штатов, которых ты нанял. Направляются в глубь страны открывать новую школу. Фрэнк и Шийна Поттер.

Да, теперь вспомнил. Их заявка оказалась пограничным случаем, который прислали мне на окончательное утверждение – что-то, связанное с нелегальной беременностью. Но в остальном они целиком и полностью нам подходили, поэтому я сказал: рискнем, если понадобится, всегда сможем их потом вывезти.

– Да уж, такой живот трудно не заметить. Но они, кажется, очень любят друг друга, а это хороший признак. Кстати, а как продвигается набор?

– Бывших колониальных чиновников нужной квалификации оказалось меньше, чем мы ожидали. Или, может, их достаточно, просто я слишком жестко к ним подхожу. – Норман вошел за Чадом в лифт. – Помнится, в тот же день, когда я разбирался с делом Поттеров, мне прислали еще одно, которое я пока положил под сукно. Никак не могу принять решение.

– А в чем трудность?

Лифт остановился, и они ступили в нутро зверя. Норман задумчиво поскреб в бороде, рассматривая указатели, и двинулся налево по коридору.

– Заявление пришло из Парижа, – сказал он. – Не знаю, может, я слишком придираюсь, но… Ну, они брат и сестра, чьи родители оба были pieds-noirs, а алжирское наследство хорошей рекомендацией не назовешь.

– Не бери их, даже если они на коленях приползут. А еще не бери португальцев, или бельгийцев, или томми. Господи, только послушайте, как я всех стригу под одну гребенку. Куда ты меня ведешь?

– Мы уже пришли. – Открыв стальную дверь, Норман первым прошел в большой, хорошо обставленный, кондиционированный салон, бывшую гардеробную при офицерской столовой. – Я думал, тебе, вероятно, захочется выпить после долгого пути.

– Спасибо, нет, – отрезал Чад. – Что?

– Ну, тогда, может быть, холодного пива. Ничего крепче. Знаешь, я многим тебе обязан, в том числе тем, что послал подальше алкоголь. – Чад упал в ближайшее свободное кресло. – Я не мог одновременно пить и изучать Бенинию.

– Что ж, хорошие новости, – сказал Норман и, помявшись, спросил: – Э… Ты ни к каким выводам не пришел?

– Выводам? Надеюсь, ты имел в виду гипотезы. Я только пять минут как приехал, на бенинский берег еще даже не ступил… Но… Да, мы ведь говорили о наборе персонала, ты заполучил нужных мне людей?

– Ты чертовски много просишь, – проворчал Норман. – Что ты тогда сказал? «Психологи, антропологи, социологи и синтезаторы, не безнадежно связанные по рукам и ногам приверженностью к "измам"» – так это было?

– «Слепой приверженностью», если быть точным. Но ты их нашел?

– С синтезаторами еще придется повозиться, – вздохнул Норман. – Эта дисциплина не привлекает столько народу, как следовало бы. Похоже, люди забрали себе в головы, будто Салманассар автоматически лишит их работы. Но я подал заявку Государству, и Рафаэль Корнинг пообещал поискать. А в остальном… Ну, я отобрал тебе десяток кандидатов на интервью, все с рекомендациями от нынешних нанимателей.

– Звучит малообещающе, – нахмурился Чад. – Я бы предпочел тех, кто действовал на нервы своим работодателям так часто, что… Но это предубеждение. Все равно спасибо. Между прочим, я все-таки выпью пива.

– Сейчас принесут.

– Великолепно. Как тут все? Как Элайху?

– Прилетал сегодня с Китти Гбе, это министр образования, поговорить о программе, по которой будут отбирать первую волну учеников-учителей, мы как раз ее разворачиваем. Думаю, под вечер он будет во дворце.

– А президент… как он?

– Не слишком хорошо, – сказал Чад. – Мы на несколько лет опоздали. Он больной человек, Чад. Помни это, когда с ним познакомишься. Но не дай обмануть себя видимой дряхлостью. Это исключительная личность.

– Кто придет ему на смену?

– Надо думать, временное правительство во главе с Рамом Ибусой. Если уж на то пошло, Зэд даже подписал вчера документы о регентском правлении на случай, если он станет слишком плох и не сможет продолжать.

Чад пожал плечами.

– Наверное, это не так уж важно. С настоящего момента страной ведь управляет Салманассар, так? И по личному знакомству скажу: он прекрасно с этим справится.

– Надеюсь, ты прав, – пробормотал Норман.

Пришла девушка с пивом Чада и поставила высокий стакан на стол между ними. Чад проводил ее оценивающим взглядом.

– Местный рекрут?

– Что? А, официантка? Да, наверное.

– Хорошенькая. Если у них все терки такого калибра, думаю, каникулы тут пройдут удачно, даже если я не найду, что ищу. Но я забыл, ты ведь на блондинках зациклен, да?

– Ни на чем я больше не зациклен, – каменно отозвался Норман. – Зацикленность и Бениния просто несовместимы.

– Я заметил, – отозвался Чад, – и весьма этому рад. Влив в себя полстакана разом, Чад отставил его с довольным вздохом.

– Кстати о том, что ты ищешь, – сказал Норман, которому не терпелось сменить тему. – Из требований, какие ты мне прислал, я заключил, что ты…

– Понятия не имею, зачем охочусь, – прервал его Чад. – Лучше приготовься завтра задать мне вопрос из какой-нибудь другой области. Если уж на то пошло, по дороге сюда я сообразил, что следовало бы попросить у тебя еще биохимиков и генетиков.

– Ты серьезно?

– Пока нет. Дай мне неделю-другую, и, возможно, буду. А еще священников и имамов, ребе и гадателей, ясновидящих и… Норман, ну откуда мне, черт побери, знать? Тогда все, о чем я просил, просто представлялось логичным трамплином!

– Проси чего хочешь, – помолчав, сказал Норман. – У меня есть подозрение, что это самое важное, важнее даже Бенинского проекта.

Ну, вот ты снова за свое, – сказал Чад. – Опять подкармливаешь мое эго. Господи, разве я и без того не достаточно тщеславен?

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (30)

DEFENSE D'ENTRER[92]

Подходя к дому, Жаннин было решила, что он пуст, но вскоре заметила слабый отсвет за тяжелыми старомодными шторами, закрывающими окно salon, и услышала тихие звуки рояля. Это была любимая вещь брата: «La jeune Fille aux Cheveux de Lin»[93].

Странно: входная дверь была открыта. Она вошла. В тусклом свете фонарей с улицы она увидела беспорядок в вестибюле: марокканский ковер отброшен к стене, под ногами скрипят осколки большой вазы. Воздух был насыщен тяжелым и сладким ароматом кифа.

Музыка смолкла. Открыв дверь в salon, она увидела на стене искаженную тень брата. В медном блюде тлела сигарета с кифом, рядом на крышке рояля стояли наполовину пустая бутылка коньяка и бокал.

Он позвал ее по имени, но как-то безжизненно. Жаннин вошла, беззвучно закрыв за собой дверь. Устраиваясь на мягких диванных подушках, она спросила:

– А где Розали?

– Мы поссорились. Она ушла. – Его пальцы словно по собственной воле забегали по клавиатуре, извлекая долгие переливы плача, отдаленно напоминающего арабские песни, передать которые не способен ни один рояль.

Некоторое время Жанинн слушала молча, но наконец сказала:

– Ты получил письмо от американской корпорации?

– Да. А ты?

– Да. Надо думать, они тебя взяли, и с этого началась ссора?

– Напротив.

Он вдруг вскочил на ноги, захлопнул крышку рояля и, залпом опустошив бокал, перенес его и бутылку на низкий столик перед диваном сестры. Сев рядом, он налил себе еще и взглядом спросил, налить ли ей. Получив согласие, он уже собрался встать, чтобы сходить за вторым бокалом. Прикосновением руки она его остановила.

– Можем выпить и из одного. Не трудись ходить.

– Как хочешь. – Погасив сигарету, он открыл портсигар, предлагая закурить ей.

– Ты сказал «напротив». Тебя не приняли?

– Да. Вот почему я сорвался на Розали. А ты?..

– И мне отказали.

Долгое время они сидели молча. Наконец Пьер сказал:

– Мне как будто даже все равно. А не следовало бы. Помню, как я надеялся, что меня возьмут, что я поеду в Африку. И вот: должности я не получил, да еще жену потерял – а чувствую только опустошение.

– Никакой надежды на примирение?

– От одной только мысли меня тошнит. Стоит ли склеивать черепки? Такого заслуживают только самые ценные предметы.

– Я из той же антикварной лавки, – отозвалась, помолчав, Жаннин. – Рауль не понимал, как много для меня значила эта идея. Мы разошлись во взглядах – в последний раз. Не стоит трудов.

– Людям извне не понять. Они просто не в состоянии понять. – Пьер опять опустошил свой бокал и опять его наполнил. Стоило ему его поставить, сестра быстро отпила глоток.

– И что ты думаешь делать теперь? – поинтересовался он.

– Пока не знаю. Раз уж я твердо решилась снова поехать в Африку, нужно, наверное, искать другие пути. Ну и что, если надежды вернуться домой нет, но ведь есть же другие страны, где к европейцам относятся терпимо, и, может быть, там будет лучше, чем в захудалой дыре на дождливом экваторе.

– Многим европейцам дает работу Египет, – согласился Пьер. – В основном немцам и швейцарцам, но и бельгийцам тоже.

– Рауль еще кое о чем мне рассказал. Совет Единой Европы все больше обеспокоен появлением в Африке американцев и, чтобы противостоять им, может попытаться оказать помощь Дагомалии или РЭНГ.

– Тогда им тоже понадобятся советники. И все же… – Он с трудом сглотнул. – Столько сил потребовалось, чтобы проглотить гордость и подать заявление, лишь бы поехать служить les noirs[94]. И после такого унижения узнать, что все напрасно… Нестерпимо…

– Mon pauvre.[95] Как я тебя понимаю.

Она снова подняла бокал. Поверх его края она встретилась взглядом с Пьером.

– Да, ты ведь понимаешь, правда? Если бы в целом мире не нашлось ни одного человека, кто бы мне посочувствовал, я бы, наверное, с ума сошел.

– И я тоже. – С огромным усилием воли она оторвала взгляд от него и поставила бокал на пол. Не поднимая головы, она сказала: – Знаешь, мне кажется, в этом и есть причина вечных неурядиц в моей жизни. То один мужчина, то другой. Считаю победой, если год удалось продержаться вместе… Ищу такого, как ты, сердце мое. И не нахожу.

– Но у тебя хотя бы хватало терпения искать, – сказал Пьер. – А я сдался. Только теперь, когда меня сперва один раз, теперь другой насильно в это ткнули, я готов признать разочарование.

Атмосфера казалась заряженной не только дымом кифа, но чем-то, что было необходимо и одновременно невозможно сказать. Он с трудом поднялся на ноги, словно сам воздух давил на него.

– Давай послушаем музыку. Дом кажется таким пустым.

– Пустым, как моя душа – сказала Жанинн и снова набрала в легкие дым кифа.

– Что будем слушать? Победные песни? Похоронный марш?

– Ты сам поиграешь или поставишь запись?

– Запись. Душа больше не лежит играть. – Он порылся в стойке, выбрал, поставил кассету. – Берлиоз для поднятия настроения, гм? – пробормотал он, гася висячую лампу. – К этой видеоряд подобран особенно удачно. Кажется, ты ее не видела.

В свечении от маленького экранчика, на котором засияли бело-золотые узоры, он вернулся к ней на диван. Некоторое время они сидели неподвижно. Звучание ошеломляло, тяга гения к огромным оркестрам достигла своего апофеоза в современных усилителях.

– Надо бы купить новый проигрыватель, – сказал Пьер. – На этом третье измерение теряется, разве что сидишь, уткнувшись в самый экран.

– Сдвинься немного ко мне. Тебе же здесь неудобно. Чтобы сидеть на этих треклятых штуках, нужны африканские кости. Может, тебе перебраться в кресло?

Нет, два кресла в узкое пространство перед экраном не втиснешь… Мы с Розали и из-за этого тоже ссорились.

– Тебе отсюда хорошо видно? Дай я к тебе прислонюсь. Нет, обними меня за плечи. Да, вот так хорошо.

Прошло сколько-то минут. От ее волос пахло пряным. Сами волосы были шелковистыми на его щеке. Образы и краски подходили к музыке великолепно, прорывались к нему сквозь апатию и депрессию, убаюкивали. Он почувствовал, как ее сильные худые пальцы сплелись с его, но никак не отреагировал, а когда она слегка пошевелилась, он только, едва двинувшись, сам соответственно изменил позу. Совершенно естественным было, что, когда кончики ее пальцев стали гладить тыльную сторону его ладони, он скопировал это движение, и прошло некоторое время, прежде чем до него дошло, что он касается ее обнаженной груди.

Цвета на экране сменились на белый и небесно-голубой. В этом ставшем вдруг более ярком свете он поглядел на сестру. На щеках у нее блестели слезы: две сверкающие реки вытекали из двух темных провалов.

За грохотом музыки он едва расслышал слова, но прочитал по губам достаточно ясно:

– Ни для тебя, ни для меня никогда ведь никого не будет, да, Пьер?

Он не нашел ответа.

– Это правда, – сказала она чуть громче и очень устало. – Может, пора перестать притворяться? Меня тошнит ото всех, кроме тебя. Брат ты мне или нет, всю мою жизнь ты был мне единственным другом, а я уже немолода. Парижане не желают нас знать, французы нас игнорируют, остальная Европа – хаос, похожий на блевотину жадной собаки, а сейчас оказывается, sales noirs[96] мы тоже не нужны. Куда нам еще податься, скажи мне?

Покачав головой, Пьер обреченно поднял руку, словно хотел сказать, что надежды для них нет.

– Ainsi je les emmerde tous[97], – сказала Жаннин. Пока она только распустила блузетку, обнажив одну грудь, которую дала ему гладить. Это была очень красивая грудь, округлая, пробуждающая фантазии. Теперь она расстегнула молнию до конца, сняла и отбросила блузетку. Он не попытался ее остановить, но и, чтобы помочь, тоже не шевельнулся.

Несколько минут она задумчиво глядела на него с расстояния вытянутой руки, потом вдруг сказала:

– Иногда я спрашивала себя, не потому ли ты теряешь своих женщин, что ты меньше мужчина, чем я воображала. Это правда, Пьер?

Его лицо внезапно потемнело от гнева.

– Сомнений быть не может! – огрызнулся он.

– И нет сомнений, что я привлекательная женщина. Когда я сегодня получила письмо, до меня вдруг дошло, чего я, собственно, хочу. И чего ты хочешь тоже. Умершего мира. Но должно же было что-то от него остаться. Я подумала: мы понимаем друг друга! Мы могли бы… мы должны поехать и отыскать то, чего хотим. Разумно. Вдвоем. Кое-что придется уладить, но я смогу это сделать. Есть на Земле места, где больше ценят человека, чем клочок бумаги, на котором написано, кем он был, когда родился.

Она помедлила.

– У нас могли бы быть дети, Пьер.

– Ты с ума сошла? – Вопрос сорвался шепотом с побелевших губ.

– Подумай немного, – спокойно сказала она и, откинувшись на подушки, снова стала смотреть запись. Грудь она прикрыла руками, пародируя скромность, которая, как она знала, неизменно распаляет мужчин.

Почувствовав первое его прикосновение, она жадно подставила под поцелуи губы.

КОНТЕКСТ (27)

ОТЧЕТЫ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ГРУПП

С точки зрения лингвистики язык шинка в своей традиционной форме зафиксирован только у очень старых мужчин и женщин во время изложения песен, напевов и фольклорных историй, выученных в детстве, это типичный представитель языковой подгруппы, доминирующей в данном регионе. В дополнение к установленным ранее был зафиксирован ряд дополнительных аномалий, тем более важных, что они устанавливают семантическую близость между словами, обозначающими «воин» и «пища», и омонимичность слов, обозначающих «рана» и «болезнь».

Однако «чистый» шинка почти совершенно вытеснен. Сильная контаминация английским наличествует во всех городских центрах, хотя самостоятельного словарного запаса для образования пиджина недостаточно. Диалект голайни подменяет пиджин в том смысле, что совмещает словарный запас по большей части местного происхождения с грамматикой, сложившейся на иной территории, и наоборот; эти два полюса часто сосуществуют в речи одного и того же лица и варьируются в зависимости от уровня коммуникации с теми, к кому он обращается. По всем северным областям страны, где влияние голайни наиболее интенсивно, большая часть населения, вне зависимости от своего происхождения, понимают лексику голайни и усваивают смысл простых предложений на голайни, но язык, превалирующий в повседневной речи, следует квалифицировать как контаминированый шинка.

В дополнение существуют анклавы иноко и кпала, сохранившие свои изначальные языки (в настоящий момент сильно контаминированные шинка), но, по сути, билингвальные или, в случае детей, получивших образование в школах, где в классе им приходится говорить по-английски, трилингвальные.

Английский – язык правительственных сообщений, международной торговли и, в значительной степени, интеллигенции. Телепередачи транслируются на всех пяти языках, включая английский, но развлекательные программы или готовятся на месте на языке шинка, или закупаются за границей на английском.

К языкам, чьи следы еще возможно различить, относятся арабский, испанский, суахили и – вдоль всех границ страны, – различные сопредельные диалекты, из которых в ряде случаев заимствуются общие термины для обозначения предметов торговли.

Систематический анализ задокументированного словарного запаса будет начат, как только…

Физически население относится к негроидной расе с ярко выраженными вкраплениями берберов на севере и значительным этническим меньшинством в окрестностях Порт-Мейя, представители которого имеют английских или индийских предков. Средний рост обоих полов – ниже среднего в соседних странах (для мужчин на прибл. 1/2 дюйма, для женщин на 1 дюйм), то же можно сказать и о пониженном весе. Это может объясняться: а) неполноценным питанием и b) ослабляющим воздействием эпидемических заболеваний. Трипанозомоз и малярия хорошо известны, и правительство провело достаточную просветительскую работу по их предотвращению, но протекающая с неявными симптомами и, по всей видимости, устойчивая к антибиотикам разновидность гемоглобинурийной лихорадки широко распространена и иногда приводит к детской смертности, хотя не обязательно к летальному исходу у взрослых. Распространение туберкулеза, оспы и ряда других заболеваний сдерживается правительственной кампанией вакцинации, благожелательно принятой населением, но…

Средний IQ учеников местных школ, протестированных нашей группой, лежит почти на 2, 5 пункта ниже уровня, зафиксированного на соседних территориях, но в настоящий момент невозможно установить, следует ли считать эти данные статистически значимыми, поскольку тесты были осложнены фоновым шумом. Если исходить из того, что это различие реально существует, объясняется оно, вероятно, недостаточным и несбалансированным питанием на протяжении многих поколений, диетой, основу которой составляют маисовая мука, саго и прочие крахмалосодержащие культуры и которую лишь незначительно дополняют продукты с высоким содержанием протеинов и свежие овощи. Однако успешные просветительские меры правительства по пропаганде употребления в пищу цитрусовых покончили с цингой, и сейчас доступны рыба и морепродукты.

С другой стороны, было выявлено незначительное число чрезвычайно одаренных детей, результат тестирования одного из них равен прибл. 176. Тесты будут продолжены для определения, не проявятся ли новые исключительные генетические черты…

Был зафиксирован ряд конфликтующих ритуалов, связанных со стандартными вехами жизненного пути: рождение, достижение половой зрелости, свадьба, зачатие и вынашивание детей, деторождение, болезнь и смерть. Часть этих ритуалов – местного происхождения, другие могут быть отнесены за счет мусульманских или христианских влияний. В таблице в приложении собраны характерные черты этих церемоний с указанием регионов наибольшего распространения. NB: По существу, люди воспринимают эти события скорее как повод для праздника, чем как нечто, связанное с магией или искуплением, но невозможно установить, является ли это местным фактором или обусловлено постепенной деритуализацией европейцами из собственных религиозных праздников в колониальный период…

Структура семьи – типично патрилинейная среди голайни с переходом к матрилокальной у южных шинка, особенно в городах, где наблюдается максимальное перемещение мужской рабочей силы. Однако в рамках местного законодательства оба пола пользуются равными правами, и фольклор указывает, что до прихода европейцев женщины, обладающие сильным характером, принимались в мужские советы. Тщательно разработанные обозначения семейных связей в среде аборигенов-шинка сейчас сменяются иными, более упрощенными и, вероятно, связанными с английскими. В новой терминологии также сильно чувствуется влияние миссионерских проповедей. Однако пока не установлено…

Изучение идеалов общины среди шинка и среди англичан, проявляющихся в английском и шинка языках, выявило ряд различий. В английском языке такие идеалы, как «богатство» и «быть президентом», ценятся высоко, в языке шинка высоко ценятся такие качества, как (приблизительный вольный перевод) «общественное уважение» и «располагающее поведение». Однако пока не определено, обусловлено ли это реальным конфликтом или является функцией неразработанной терминологии…

Как свойственно примитивным обществам, в приватной беседе и общественных интеракциях широко распространены пословицы и поговорки. Однако содержание и тех, и других несколько аллегорично.

Всеобщее восхищение Беги прекрасно выражено во фразе «Ты мог бы пригласить Беги в свой дом», расценивать это следует как похвалу человеку, который может гордиться своей семьей.

Детальное изучение различий в употреблении слов шинка и голайни, равно как и влияний иноко и кпало, последует…

Всем исследовательским группам от Чада Муллигана: – Вы еще ничего не знаете! Вы еще ничего не установили! Вы ни в чем не уверены! Дайте же мне наконец что-нибудь, за что я мог бы ухватиться! И поскорее!

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (41)

НЕ ПО ЗУБАМ

Через час после заката Джога-Джонг, пожав Дональду руку, передал его на попечение своего лейтенанта. С эскортом из четырех вооруженных партизан и в сопровождении еще четырех, которые несли замотанного пластиковыми лентами в некое подобие кокона Сугайгунтунга, он двинулся вниз по тропке, но не по той, по которой его сюда привели. За спиной у него висели свернутые наподобие ранца плавучие скафандры, в которых им с Сугайгунтунгом придется провести, быть может, несколько одиноких, темных часов в ожидании, когда всплывет подлодка.

Тропа была каменистой. Идти было тяжело, и толку от одолженного ему на время инфракрасного визора было немного. Здесь, на расходящихся веером склонах Дедушки Лоа, земля была слишком теплой для радаров: растительность и тела людей высвечивались лишь размытыми пятнами. Привыкшие ходить по ночным джунглям беззвучно ятакангцы, казалось, излучали презрение всякий раз, когда он задевал свисающую ветку или спотыкался о какой-нибудь ком грязи, едва не теряя равновесие.

Но, так или иначе, спуск был позади, они преодолели первый этап пути, достигнув истоков речушки. В воду тут выдавались грубо сколоченные деревянные мостки, а к ним был привязан утлый прахенг с длинным кормовым веслом. Лодочник неподвижно сидел по-турецки на мостках, курил в кулак сигарету, которая тем не менее вспыхивала, как светлячок, всякий раз, когда он подносил ее ко рту.

Сугайгунтунга осторожно положили на нос лодки и прикрыли старыми мешками. Следующим в нее ступил Дональд и примостился на средней банке. За ним сели двое партизан, положив на колени автоматы-тазеры. Он не переставал спрашивать себя, зачем они, собственно, здесь: следят ли они за ним или, как им якобы приказано, выискивают лазутчиков на берегу? За все это время не было произнесено ни слова – только пароль и отклик на него. Челнок выплыл в неширокий поток, и лодочник взялся за весло, которое задвигалось со слабым ритмичным скрипом сродни стрекотанию сверчка.

Река походила на затопленный туннель. Над головой смыкались кроны растущих по берегам деревьев, с их веток спускались плети лиан и висячего мха. На случай, если кому-то не спиться, Дональду велели лечь на дно лодки. Когда ему снова позволили сесть, прахенг плыл уже по середине основного потока, шел по течению со скоростью быстрого шага, и лодочник снял кормовое весло, заменив его малым для гребли.

«Это двадцать первый век, – без особой причины подумалось Дональду. – Это Ятаканг, одна из стран, наделенных огромными природными богатствами, и далеко не научные задворки: вот вам и свидетель – Сугайгунтунг. И вот он я, плыву ночью в челноке».

По берегам все чаще стали появляться селения. Отряд проходил один из наиболее рискованных этапов пути. Дональду снова пришлось сползти с банки и встать на колени на дне, так что его переносица оказалась вровень с бортом. Во втором, чуть большем поселке к столбику в воде был привязан белый полицейский катер, но как будто пустой. Они миновали его без заминки, и когда он остался уже далеко за кормой, лодочник снова поставил кормовое весло. С ним продвигаться стали быстрее. Решив, что все позади, Дональд заключил, что они приближаются к дельте и идут против гонящего воду в реку морского прилива.

В самом устье залегло узкое ожерелье огней: небольшой порт, если судить по видным в свете тусклых электрических фонарей, растянутым на шестах сетям, в основном рыбацкий. И здесь тоже тишина: лодки ушли на ночной лов, и до рассвета бессмысленно кому-то ждать их возвращения. У Дональда несколько отлегло от сердца.

На небольшом расстоянии от берега лодочник развернул свое хрупкое суденышко бортом в ту сторону, куда они направлялись, и один из партизан достал со дна лодки фонарь-вспышку. Включив, он вывесил его за борт. Вода засветилась бледно-голубым. Дональд догадался, что фонарь испускает ультрафиолетовый свет.

Потянулись минуты бессрочного ожидания. Потом из колышущегося ночного тумана, укутавшего поверхность воды, возникла рыбацкая проа, сияя не только обычными ходовыми огнями, но и синеватым фонарем. Пробравшись мимо Дональда, лодочник перебросил через борт кранцы. Вскоре два судна столкнулись, почти беззвучно, так как их разделяли большие упругие понтоны.

Дональд неловко помог двум партизанам накинуть на Сугайгунтунга веревочный строп, который сбросили с проа. Потом партизаны подтолкнули безвольное тело, с проа его потянули наверх, и вот оно уже исчезло за планширом, за ним последовал Дональд – на борту его подхватили несколько пар рук.

Поздоровавшись, шкипер проа велел сразу надеть на Сугайгунтунга плавучий скафандр, поскольку под покровом тумана хотел сбросить их к берегу ближе, чем предполагалось вначале. Дональд не стал оспаривать мудрость этого решения. Все отодвинулось, внутри сделалось пусто, и осталось только тупое отчаяние при мысли о возвращении домой. Тот Дональд Хоган, который жил в самой богатой стране мира, навсегда потерян, и кто знает, как среагирует на чужую жизнь и чужое окружение незнакомец, носящий теперь его имя.

Нынешний Дональд апатично подчинился, просунул безвольные руки и ноги Сугайгунтунга в гибкий пластиковый скафандр и нажал клапаны на баллонах с воздухом. В сознание ученый придет не раньше, чем через час.

Он досконально проверил закрепленное на скафандре снаряжение: капсулы окраски воды, радио– и сонарные маяки на случай крайней необходимости, спасательные штормовые леера, таблетки с микроэлементами и, главное, с железом, нож… После недолго раздумья он вынул из ножен на поясе Сугайгунтунга нож и отдал его шкиперу. Еще в лагере Джога-Джонга ученый сказал, что передумал. Для подстраховки следует его обезоружить, хотя едва ли ослабленный недавней болезнью немолодой человек способен оказать сопротивление опустошенному убийце.

Так же апатично он натянул собственный скафандр, и шкипер отрядил одного из своих людей связать их с Сугайгунтунгом штормовыми леерами. Нельзя рисковать, чтобы, когда они будут качаться на воде, их разнесло волнами.

Шкипер объяснил Дональду, что на воду их спустят в течение, которое понесет их вдоль самой глубокой части пролива, где залегла подлодка. На расстоянии нескольких миль наготове стоят корабли с изольских баз, чтобы, если потребуется, нанести отвлекающий удар по порту, который, по сведениям Джога-Джонга, используют для ремонта и заправки китайские корабли. Это будет серьезным нарушением водного пространства и нейтралитета Ятаканга, но отступничество Сугайгунтунга с лихвой оплатит такую малость. Однако руководство исходило из того, что такого вмешательства не потребуется.

А потом через поручни в импровизированной веревочной люльке, которая почти без всплеска опустилась за борт, их выбросили вместе – шпиона и перебежчика.

Матросы, едва различимые за завитками тумана, помахали им на прощание, и проа растворилась в темноте. Они остались одни во вселенной зыбких очертаний и ряби.

«Мы здесь уже, наверное, час… Нет, если верить наручным часам, тридцать пять минут».

С нехорошим предчувствием Дональд напряг глаза и увидел в точности то, что ожидал увидеть, – ничего. Подпрыгивание на волнах сводило с ума, грозило укачать: в лагере Джога-Джонга он ел плохо, хотя глава повстанцев особо следил за тем, чтобы питание было сбалансированным, а его люди – здоровыми. Но монотонная кормежка отбивала аппетит. Сейчас он пожалел, что не набил себе желудок чем-то безвкусным вроде простого вареного риса, так как голодная резь в животе уже начинала брать верх над тошнотой.

«Они правда смогут нас тут заметить, подойти к нам, благополучно взять на борт?»

Какой толк напоминать себе, что именно так выкрали из страны, а затем заслали назад Джога-Джонга или что ценность Сугайгунтунга вынудит власти дома избрать самый безопасный из имеющихся путь. Остальная вселенная казалась бесконечно далекой, словно невозможен сам контакт между этим местом и каким-либо другим. Разбегание галактик достигло своего предела: отделенные друг от друга пропастью, которую не способен пересечь свет, и они в свой черед тоже начинали распадаться.

«Неужели окажется, что оно того стоило? Неужели окажется, что я спас народ Ятаканга от чудовищного обмана, как заверил меня Сугайгунтунг?»

Но это было еще в Гонгилунге. В лагере Джога-Джонга ученый заговорил о возвращении, в конечном итоге отказался сотрудничать.

«Почему я не допросил его, чтобы узнать о причинах?»

Он попытался замаскировать ответ от себя самого и потерпел неудачу.

«Потому что испугался. Если я подло сыграл на суеверии, если я против его воли воспользовался положенной мне по традиции наградой, то предпочел бы этого не знать. Мне как можно дольше хочется верить, что он бежал по собственной воле».

Стон. Кровь застыла у него в жилах. На мгновение разгоряченное воображение услышало в этом слабом звуке приглушенный туманом вой патрульной сирены. Казалось, прошла вечность, прежде чем он справился с собой и понял, что это Сугайгунтунг произнес какое-то слово на ятакангском.

Их разнесло на всю длину связывавшего леера скафандры. Дональд поспешно дернул за веревку. Какое это, наверное, потрясение – очнуться посреди океана. Нужно окликнуть Сугайгунтунга, успокоить его, прежде чем ученый решит, что сошел с ума.

– Доктор, все в порядке. Я тут! Это я, Дональд Хоган! Схватив Сугайгунтунга за руку, он подтянул его к себе и всмотрелся в прозрачную вставку на защитном капюшоне. Глаза ученого были расширены от ужаса, неподвижный взгляд устремлен в пустоту. Мгновение спустя он как будто расслабился.

– Где я? – слабым голосом спросил он.

– В море. Мы ждем, когда за нами придет американская подводная лодка, – мягко объяснил Дональд.

– Что? – Сугайгунтунг напрягся снова, и от этого едва заметного толчка его тело задергалось в воде так, что едва не вырвалось из рук Дональда. – Вы… вы меня похитили?

– Вы сами сказали, что хотите уехать, – возразил Дональд. – Вас лихорадило, вы были не в себе. Вам опасно было утруждаться, медсестра сказала, вам не следует идти через джунгли и…

– Вы меня похитили! – повторил Сугайгунтунг. – Я сказал! Я же вам говорил, что передумал, что я с вами не поеду!

– Вам нельзя возвращаться в Гонгилунг. Как только вы решились, назад уже пути не было. И сейчас пути назад тоже нет. Только вперед.

«Ниоткуда нельзя вернуться назад. Никогда, никогда, никогда нет пути назад! »

Вспышка как будто измучила Сугайгунтунга, и он ненадолго затих, а потом вдруг вырвался из рук Дональда. Дональд настороженно его отпустил, но крепче сжал веревку, чтобы они оставались на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и молча смотрел, как ученый поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, пока не убедился, что они действительно в полной изоляции.

Наконец он заговорил снова – высоким от усталости голосом:

– Почему штука, которая на мне надета, такая жесткая, и в ней так трудно двигаться?

– Она надута, чтобы держать вас на плаву. Вот почему она жесткая. Это… я не знаю. Думаю, это обычный спасательный скафандр, какой выдают летчикам и подводникам. У Джога-Джонга было несколько наготове в лагере.

– Ах да, я о них слышал. – Раздался слабый плеск, это Сугайгунтунг осматривал закрепленное на скафандре снаряжение. – Да, кажется, понимаю. Тут радарные маяки, сонарные маяки. Это чтобы американцы смогли нас найти?

– Использовать их можно только при крайней необходимости, если подлодка сама не сможет нас отыскать. Не беспокойтесь… За нами, несомненно, придут. – Дональд говорил с оптимизмом большим, чем оправдывало его настроение.

– Они сейчас отключены? – В голосе ученого зазвенела тревога.

– Риск слишком велик. Тут кругом ятакангские патрули, и, как мне сказали, десятки китайских кораблей тоже сегодня зашли в пролив.

– Понимаю, – снова пробормотал Сугайгунтунг и после нового осторожного осмотра умолк. Все стихло.

Дональда это даже устраивало. Он опять напряг глаза, всматриваясь в туман.

«Господи, неужели они никогда не появятся? Сколько им еще дать? Час, два, три? »

Внезапно и как будто ни с того ни с сего Сугайгунтунг сказал:

– Вы меня похитили. Я здесь не по своей воле. Я не стану сотрудничать с вашим иностранным правительством.

У Дональда упало сердце.

– Вы же говорили, что ваши боссы ввели вас в заблуждение! – горячо возразил он. – Вы же сказали, что ваш народ обманывают! Что Солукарта лжет, утверждая, будто вы можете превратить их детей в сверхлюдей, и что это отвратительная ложь!

– Но ведь я могу, – сказал Сугайгунтунг.

Слова тяжелыми гирями повисли на руках и ногах Дональда, потянули его ко дну.

– Вы с ума сошли, – пробормотал он. – Лихорадка… все дело, наверное, в лихорадке.

– Нет, это было уже после лихорадки. – Голос Сугайгунтунга звучал совершенно бесстрастно. – Меня осенило, когда я лежал в пещере. У меня было время подумать так, как не получалось уже многие годы. Всегда возникали какие-нибудь любопытные побочные проблемы, которыми я не мог заняться, а просто сажал за них одного из студентов, а не все они вели исследования как положено. Четыре года назад или, может быть, пять я…

– Вы?..

– Я наткнулся на кое-что, показавшееся мне многообещающим. Способ регулировать молекулярные связи с помощью сжатия сигнала во времени, запрограммировать компьютер, дабы изменения он производил так быстро, чтобы последствия одного не сказывались на других.

– Так это, по-вашему, и есть путь к успеху?

– Нет. Так я добился половинчатых результатов с моими орангутангами. Но даже ваш знаменитый Салманассар, даже Конфуций в Пекине не в состоянии реагировать настолько быстро, чтобы устранить все побочные эффекты.

– Тогда как же вы намеревались это сделать? – вырвалось у Дональда. Потянув за веревку, он оказался нос к носу с ученым. От пота внутренность его скафандра начала липнуть к коже.

Сугайгунтунг не ответил на вопрос прямо, а продолжал все тем сухим, лишенным эмоций тоном:

– Тогда я испробовал другой, тоже многообещающий метод. Я разработал серию растворов-матриц, в которые можно помещать генетический материал, давая желательным реакциям идти своим чередом и избегая насильственной деформации молекулярных решеток.

– Да, я об этом читал, – огрызнулся Дональд. – Это и есть искомая методика?

– Она срабатывала на простых генах, но не на таких сложных, как человеческие. Органические вещества матрицы были нестабильны и обычно распадались еще до завершения процесса.

– Ради всего святого, что же тогда?..

– Также я добился некоторого успеха в стабилизации генов при температуре жидкого гелия. Но на возвращение замороженного материала в нормальное состояние требовалось столько времени, что в массовых масштабах метод явно становился экономически невыгодным. А кроме того, если повышение температуры не происходило абсолютно равномерно, в любой момент отклонение на один-два градуса могло вызвать разложение генов и свести на нет все предыдущие труды. Отбросив это, я занялся направленными акустическими резонансами, которые…

«В его словах нет ничего нового. Он говорит ради того, чтобы говорить. Почему?»

Дональд напряженно огляделся по сторонам. Его щеки коснулось слабое дуновение ветерка. Это только его воображение, или туман и правда рассеивается? Господи, да! Вон там, в свете звезд, ясно видны очертания наваливающегося на них Дедушки Лоа!

«Если подлодка не появится сию минуту, мы будем так же беззащитны, как если бы… »

Дальше он не пошел, отбросил вывод, слишком велик был его ужас от понимания того, откуда взялась словоохотливость Сугайгунтунга.

– Ах ты сволочь, кровосос дерьмовый! – прошептал он. – Ты включил маяки, да?

Не ожидая ответа, он одной рукой потянул за веревку, а другой нашарил на поясе нож. Он выхватил клинок, а в его воображении пространство над водой наполнилось уханьем надвигающихся катеров, шипением, с каким, извергая гейзеры пара, уходили в воду снаряды ракетниц. Он собирался только перерезать тросики, привязывавшие маяки к скафандру Сугайгунтунга, – нужно как можно скорее утопить приборы.

Но, догадавшись о его намерениях, Сугайгунтунг попытался задержать его руку. Ему помешали вода и неповоротливый скафандр. Тем не менее он умудрился пнуть Дональда ногой и тем самым сбил его прицел. Нож вошел в тело.

Из ближайшего к нему отсека скафандра с чудовищным свистом вырвались пузырьки воздуха, последние были темными. Дональд рывком выдернул нож. В ушах у него гремел гром, по всему телу бежали мурашки.

– Бедренная артерия, – как и прежде, без тени эмоций сказал Сугайгунтунг. – Не пытайтесь остановить кровь. Я вам не позволю. Это самое малое, что я могу сделать, дабы возместить моему народу предательство, которое я совершил, усомнившись в словах тех, кто видит дальше меня. Я был… нелоялен… но я отправлюсь к моим предкам, так…

Его голова вдруг перекатилась на сторону, а на лице возникла слабая, загадочная улыбка, словно он радовался звездам, показавшимся из-за разошедшегося тумана.

Света было еще слишком мало, чтобы разобрать цвет воды, но Дональд и так знал, что она красная. Не отводя взгляда, но уронив нож и выпустив веревку, он увидел, как она начинает светиться все ярче и ярче, сиять свечением лавы, и в голове у него извергся пламенем Дедушка Лоа, забрав себе последнюю из многих тысяч жертв, погубленных его гневом.

Когда подводная лодка всплыла на поверхность и его втащили на борт, он перестал кричать, но лишь потому, что сорвал голос и был не способен выдавить больше ни звука.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (31)

НИСПОСЛАННОЕ ДИТЯ

Когда в дверях школы появилась девочка по имени Дора Квези, Фрэнк Поттер сперва ее не заметил. Стоя спиной к ученикам, он писал на доске предложение и практически орал через плечо, перекрикивая барабанный стук дождя по крыше. Ей пришлось окликнуть его дважды, прежде чем он ее услышал.

– Мистер Поттер! Мистер Поттер, сэр!

Он повернулся. Дора была по колено забрызгана грязью, и от воды длинное платье прилипло к молодому телу. Откуда такая лихорадочная спешка?

– Мистер Поттер, пойдите к своей хозяйке, пожалуйста! «О Господи. Только не это. Прошу тебя, Господи, только не это… слишком рано, еще пять недель!»

– Продолжайте делать задание, – механически сказал он классу и добавил старшему мальчику, проходя мимо его парты в заднем ряду: – Последи за порядком, Лемуэль, я на тебя надеюсь!

Потом он схватил зонтик, открыл его и следом за Дорой нырнул под проливной дождь.

Через чавкающее болото на деревенской главной площади, вверх по ступенькам веранды и в маленькое отведенное Поттерам бунгало. Когда они только приехали сюда,

Шийна в отчаянии огляделась по сторонам и начала составлять список всего того, чего здесь не было и что она считала необходимым хотя бы для выживания. Тут не было даже водопровода: бак на крыше приходилось наполнять водой из цистерны, которую привозили раз в неделю.

Тем не менее здесь они могли родить своего ребенка – легально.

– Она в спальне! – сказала, ткнув пальцем на дверь, Дора, и Фрэнк протиснулся мимо нее, бросив зонт, который не дал себе труда закрыть.

Шийна лежала вытянувшись на кровати: глаза закрыты, лицо бледное, похожий на гигантскую тыкву живот растянул слишком узкое платье. Рядом, отирая ей лицо смоченной в ледяной воде тряпкой, сидела женщина, самое близкое к доктору, чем мог похвастаться этот богом забытый крохотный поселок: мать Доры Мама Квези, повитуха и женщина, готовящая к погребению.

– Это?.. – задыхаясь, спросил Фрэнк и не смог закончить.

Мама Квези пожала плечами.

– Еще рано, но я и прежде видела ранние схватки. По-английски она говорила хорошо, но гласные произносила гортанно, как на шинка.

Тяжело сев на край кровати, Фрэнк взял жену за руку. Ощутив его прикосновение, Шийна открыла глаза и выдавила слабую улыбку, которая почти тут же сменилась гримасой боли.

– Давно это началось? – глупо спросил он.

– Полагаю, больше двух часов назад. – Ответ Мамы Квези прозвучал жестко.

– Господи помилуй, почему вы раньше мне не сказали!

– Но еще слишком рано, Фрэнк! Это должно было случиться только через месяц!

– Бояться вредно, – сказала Мама Квези. – Я родилась, ты родилась… В конце концов, такое с каждым случается.

– Но если ребенок родится на пять недель раньше срока… – Фрэнк оборвал фразу, запоздало сообразив, что Шийне совсем не надо слышать таких вещей.

– Да, он будет слабеньким, но тут ничего не поделаешь, – вздохнула Мама Квези.

– Надо перевезти ее отсюда… в настоящую больницу! Мама Квези поглядела на него, округлив глаза, потом жестом приказала застывшей у дверей Доре занять ее место возле Шийны. Отведя Фрэнка в сторону, она поглядела на него печально.

– Как вы ее повезете, сэр? Дорогу в Лаленди развезло, и под таким дождем…

– Я вызову по телефону вертолет!

– Но, даже произнося эти слова, он понимал, насколько они нелепы. Проливной дождь превратился в почти плотную стену воды – последний яростный приступ перед началом зимней засухи.

– Нет! Грузовик на воздушной подушке! Такой способен проехать по грязи, по чему угодно!

– Да, сэр. Но успеет ли он добраться сюда из Лаленди и вернуться назад за… ну, за ближайшие два часа?

– Так скоро?

– Едва ли дольше. Я почувствовала… – Не найдя подходящего слова, Мама Квези положила руку на собственный внушительный живот.

– Схватки?

– Да. Думаю, скоро отойдут воды.

Мир Фрэнка сошел со своей орбиты и безумно завертелся. Мама Квези сочувственно положила ему руку на локоть.

– Она здоровая сильная девушка, сэр, и вы тоже сильный отец для ребенка. У меня достаточно опыта и есть хорошие лекарства и книги, которые прислали из Порт-Мейя. Там собраны самые новые методы, много советов. Я все прочла и запомнила. Я уже не лечу по старинке заклинаниями.

– Конечно, Мама, я уверен, вы… вы со всем справитесь. – Фрэнк с трудом сглотнул. – Но если ребенок родится недоношенным, слабым…

– Мы сумеем о нем позаботиться. А теперь пойдите позвоните в Лаленди. Пусть они пришлют машину. Пусть мне пришлют в помощь хорошего английского доктора, чтобы он сказал, в чем беда. В Лаленди я видела однажды особую колыбельку с очень сильным воздухом в больших баллонах, который полезен для малышей.

«Господи. Далеко-далеко, давным-давно, до этого треклятого распоряжения Департамента по евгенике, я планировал, что во время беременности Шийна пройдет курс кислородной терапии…»

Но в существование такого лечения просто невозможно было поверить в этом селении, построенном из брусьев и металлолома, где современных домов и была-то горстка в центре: школа, вот это бунгало, клиника, библиотека… Да и эти трудно назвать современными: построенные из стандартных бетонных панелей хижины чуть больше обычных. Здесь, где все селение собиралось смотреть один телевизор, где был один телефон на всех, где отсутствовало уличное освещение, а в домах имелись только лампы дневного света… Нет светящихся потолков, нет того, нет сего…

Сколько тысячелетий истории можно перепрыгнуть за один день? Вот он, формально гражданин страны, в сравнении с богатствами которой легендарные царства античности показались бы нищими, ощущает тот же ужас перед непостижимой тайной рождения на свет, какой испытывали голые пещерные люди.

Он поглядел в окно. Слух разошелся быстро. Укрываясь под капорами из соломы, взволнованно округлив глаза, женщины селения собрались, словно чтобы совершить традиционный ритуал, который на его памяти сопровождали все роды. Кулаки у него сжались, начали подниматься угрожающим жестом, чтобы прогнать их прочь. Руки остановились на уровне пояса, пальцы распрямились.

«Дома мне отказали в праве быть отцом. Та страна – больше не дом, не может быть домом. Я связал мою судьбу с этими людьми. Они мне нравятся. Если мне приходится выстрадать то, что выносят они, – ну, мужчина должен платить за исполнение желаний… »

Он вышел на веранду. Одна из женщин неуверенно приветствовала его заклятием на удачу в часы родов:

– Пусть дети у тебя будут, как Беги, брат!

Он еще не говорил бегло на шинка, хотя в немногое свободное время усердно его изучал, но достаточно часто слышал ритуальный обмен репликами, чтобы дать традиционный ответ.

– Беги приносил удачу, куда бы ни приходил… Если он придет к нам, разделим радость на всех!

Они расслабились, заулыбались, стали пихать друг друга локтями. Улыбнувшись в ответ, он по-английски добавил:

– Эй, не стойте под дождем. Поднимайтесь на веранду. Протолкавшись через толпу женщин, с дальнего конца площади подошли вождь Летли и его старший сын, которые оба носили неожиданное здесь имя Брюс – в честь окружного чиновника, который некогда квартировал в Лаленди.

– Мистер Портер, вы звонить идете? – окликнул вождь. – Не нужно… Мой сын поговорил с больницей, и они выслали грузовик с медсестрой и всеми лекарствами!

Сперва он не осознал смысла слов, продолжал идти, даже поставил ногу на первую ступеньку. И тут остановился как вкопанный.

«Но мне даже не пришлось просить. Мне и в голову бы не пришло просить кого-то сделать это для меня. Наверное, со мной что-то не так. Разве в час беды люди не могут попросить о помощи, не испытывая при этом унижения?»

Он много думал об этом, пока, сидя у постели роженицы, ждал появления на свет своего ребенка.

Родилась девочка. Она была еще жива, когда ее поместили в кювез и приехавшая из Лаленди медсестра сделала что-то потрясающее с трубками и иглами, подсоединенными к гудящему аппарату, который работал от мотора машины «скорой помощи». Местные женщины смотрели с благоговением, кое-кто молился вслух. Слова «внутривенное питание» и «поддержание маточной среды» для них ничего не значили, да и для Фрэнка тоже. Но постепенно он понял, что все, что творят с беспомощной крохой, делается для того, чтобы принять ее во враждебный мир, вернуть ей тепло и поддержку, какую она получала в материнском теле.

Бледной и слабой Шийне он сказал:

– Мы далеко ушли от пещерных людей.

Она не поняла. Но все равно ему улыбнулась.

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (42)

И СКАЖИ, КАКОЕ СЕМЯ ДАСТ ВСХОДЫ

Несколько месяцев Норман даже не вспоминал про Дональда. Пару раз он задавал себе вопрос, что с ним сталось. Однажды, когда зашел разговор о политическом кризисе между Штатами и Ятакангом, который ненадолго вылился в разрыв дипломатических отношений, а потом был как-то заглажен, один из сотрудников походя заметил: дескать, показательно, как поспешила дать задний ход «АССТ», усиленно затушевывая прекращение репортажей из Гонгилунга за подписью Дональда, которые взяли такой эффектный старт и еще более эффектно оборвались.

Тогда Норман сделал себе зарубку на память: надо попытаться выяснить, что произошло, может, даже попросить Элайху прощупать Государство, а потом возникла какая-то новая проблема, и Дональд вылетел у него из головы.

Чад сказал – и совершенно справедливо, – что отныне делами Бенинии будет ведать Салманассар. Но нельзя переложить всю ответственность на машину. Часть вопросов мог обдумать и решить только человек, наделенный способностью принимать человечные решения, и Норман был как раз таким человеком. Месяцами он существовал словно во сне наяву, едва замечая, что ест или носит, раздражаясь на свое тело, когда оно уставало, злясь, когда гормоны навязывали ему какие-то желания. Лишь бы проект продвигался гладко! И хотя бы этим он был полностью удовлетворен.

Опережая график, они переводили командный центр в надувной купол на окраине Порт-Мейя. Новая широкая автострада связала купол с портом, куда после траления стало прибывать почти вдвое больше кораблей. Росли волноломы и дамбы. На расстоянии мили от побережья вычерпывали гигантский резервуар, куда затем по трубам диаметром больше человеческого роста будет закачиваться в жидком виде сырье с ПРИМА. Сейчас этот трубопровод прокладывала по океанскому дну флотилия из пяти кораблей.

Соотношение цветных и белых в Порт-Мейе резко изменилось: добровольцы из десятков неафриканских стран и сотрудники «ДжТ» смешались с местным населением. Жилищное строительство, электростанции, транспорт, люди – каким-то образом Норману нужно было держать в памяти все составляющие.

Поэтому, когда однажды утром на столе у него появилась неожиданная записка, он поначалу уставился на нее в полном недоумении.

В ней говорилось, что Дональд узнал о Бенинском проекте и хочет посетить его, так как им руководит его старый знакомый. Не соблаговолит ли мистер Хаус указать, будет ли удобным визит мистера Хогана?

Подпись прилагалась. А также телефонный код – судя по последовательности цифр, где-то в Вашингтоне. Норман попросил оператора позвонить и вернулся к работе.

Некоторое время спустя на экране загорелся сигнал ответа. Надвигающийся шторм создавал помехи, сбивая спутниковую связь, однако Норман смог определить, что говорит с человеком в белом комбинезоне, который сидит в офисе больницы.

– Я доктор Олдхэм, мистер Хаус. Насколько я понял, вы получили мое сообщение о вашем друге Дональде Хогане?

– Да, конечно. Но позвольте спросить, почему, чтобы узнать, можно ли меня навестить, ему пришлось обращаться через вас? Я был бы рад снова его повидать.

Возникла пауза.

– Наверное, мне следует объяснить, – сказал, помолчав, доктор Олдхэм, – что я звоню из госпиталя Святой Веры, а не из Вашингтона, как вы, вероятно, предположили по коду. Не знаю, знакомо ли вам это название.

– Да, конечно, – повторил Норман и спросил: – Вы военный психиатрический центр, так?

– Верно. – Олдхэм кашлянул. – Ваш друг стал невольным участником весьма прискорбных событий, когда был в… э… да, конечно, его пребывание в Ятаканге ведь общеизвестный факт, не так ли? Откровенно говоря, значительный период времени его состояние было тяжелым, и даже сейчас он еще не до конца оправился от последствий. Вот почему я решил, что сперва поговорю с вами сам.

– Борода Пророка, – вырвалось у Нормана. – Что, черт побери, вы, кровососы, с ним сотворили?

– Мистер Хаус, это весьма…

– Если вы говорите из Святой Веры, значит, вы сами офицер. Полковник? Генерал?

– Разумеется… полковник… но к нам не обращаются по…

– Не важно. Как по-вашему, можете ответить на мой вопрос?

– Лейтенант Хоган, – с нажимом на первом слове холодно сказал Олдхэм, – был в некотором смысле ранен на службе своей стране, и любое другое отношение к случившемуся было бы несправедливым и неуместным. Надеюсь, я ясно выразился?

– Будь по-вашему. – Норман вздохнул. – Ладно, давайте не отклонятся от темы. Вы хотите знать, можно ли ему приехать посмотреть на Бенинский проект? Да, разумеется, можно, и если вы решите отправить его в отставку, я сам буду счастлив его нанять. Так ему и передайте… Это может его подбодрить, если он в депрессии.

– В депрессии, – коротко ответил Олдхэм. – Но сами увидите, поможет ли чем-то вам такая информация.

Некоторое время после этого разговора Норман пребывал в недоумении. Сколько он ни напрягал воображение, все равно никак не мог найти убедительного объяснения тому, как можно было свести с ума Дональда. Он всегда казался исключительно уравновешенным чуваком, которому, пожалуй, даже не хватало эмоций. Может, это его и сгубило? Чрезмерный самоконтроль?

Какой смысл гадать?

К своему удивлению Норман сообразил, что за последние месяцы даже не задумывался над сводками новостей: сидел перед экраном, а его мысли перескакивали на что-нибудь еще, что в тот момент его беспокоило. Он вспомнил несколько крупных событий вроде разрыва дипломатических отношений с Ятакангом, но понятия не имел, ни что его вызвало, ни как его загладили. Потом была ужасная шумиха из-за обвинений в адрес Ятаканга, но он не помнил точно, солгал ли сам Сугайгунтунг или кто-то солгал от имени ученого. Впрочем, программу генетической оптимизации объявили фальшивкой, а теперь там идет какая-то революция и целые острова переходят на сторону повстанческой армии во главе человеком со смешным именем, которое напоминало перестук подков. Китайцы обвиняют американцев: дескать, это они ее разожгли, и в отместку поставляют оружие в… где это было, когда обыскали корабль и в трюме нашли ядерные боеголовки? Не в Чили, а в…

Оборвав ход мысли, он приказал кому-то из подчиненных составить ему выжимку по связанным с Ятакангом событиям за последние полгода, после чего смог вернуться к работе.

Когда Дональд наконец прибыл в Порт-Мей, Норман, едва увидев его, испытал немалое потрясение. Дональд похудел как минимум на тридцать фунтов, щеки ввалились, над запавшими глазами залегли темные тени, а в волосах появились седые пряди. За ним из той же машины вышел крупный молодой человек с внимательным взглядом, который почему-то показался Норману телохранителем.

Но, постаравшись скрыть шок, он протянул руку и тепло приветствовал старого приятеля. Дональд задержал на мгновение безвольные пальцы в руке Нормана и ответил с ошарашивающей прямотой:

– Тебе ведь хочется спросить, отчего я так изменился, правда? А, ладно, не трудись быть вежливым, мы же много лет жили в одной квартире. То есть тот, другой Дональд Хоган с тобой жил.

Сердце у Нормана упало. Что он такое говорит о «другом» Дональде? Может, это симптом психического расстройства?

Он поглядел мимо Дональда на приехавшего с ним мужчину, который только пожал плечами и скривил губы.

– Это Тони, – сказал Дональд. – Без него меня бы не отпустили. Он не слишком путается под ногами, вот только иногда, когда мне нравится терка, а он ни на минуту не спускает с меня глаз, и почему-то мне никогда не удается уговорить ни одну девчонку… Да, впрочем, не важно.

Он заговорил почти как прежде.

– Рад снова тебя видеть! А ты, знаешь ли, превращаешься в знаменитость. Все телеканалы день и ночь о тебе твердят. Поэтому я подумал, что стоит, наверное, приехать посмотреть, из-за чего такой сыр-бор.

– И я тебе рад, – сказал Норман. – Я тебе подготовил экскурсию, какую мы приберегаем для сверхважных персон.

– Я надеялся повидать тут знакомых. Правда, их немного, но, говорят, Чад здесь, и, разумеется, скорее всего Элайху тоже?

– Я договорился с Элайху, что заедем к нему сегодня вечером, думал, ты захочешь поздороваться. Конечно, он очень занят, но уж время пропустить вместе стаканчик выкроит. А что до Чада, то он поехал куда-то в глубь страны разбираться с какой-то идеей, которую выдала одна из его исследовательских групп. Я сделаю что смогу, чтобы вас свести, но проще пытаться голыми руками поймать рыбу…

И не переставая болтать, Норман провел Дональда в купол.

Экскурсия обернулась для него сущим кошмаром. Он не предполагал подобной перемены и в любую секунду ждал новой нелепой вспышки. Напрасно. И все же, не зная, какую форму приняло заболевание, он, готовясь к ней, все время был в напряжении. К тому времени, когда пора было звонить в посольство и встречаться с Элайху, он почти совсем вымотался.

На осмотр купола и котлована с ними отправился и Гидеон, что было большим подспорьем: иными словами, бремя разговора несли двое, и он мог передохнуть, пока снова не всплывет какая-нибудь связанная с проектом тема. Некоторое время они болтали о пустяках: о положении в Бенинии, о состоянии здоровья президента Обоми, об успехах проекта, но наконец – и это было совершенно неизбежно – Дональд снова заговорил о Чаде Муллигане, и тут Элайху переглянулся с Норманом.

– Боюсь, я сам точно не знаю, чем он занят, – сказал посол. – Норман, формально ты его босс, можешь объяснить?

– Он как будто проводит всестороннее социологическое исследование страны. – Норман пожал плечами. – Он убежден, что говорил правду, когда сказал Салманассару о неизвестной силе, действующей среди этого народа, и теперь отправился ее искать.

– А когда найдет, что он собирается с ней делать? – внезапно враждебным тоном спросил Дональд. У Нормана мурашки побежали по спине, и ответ он попытался дать как можно более мирный.

– Ну, думаю, об этом придется спросить его самого.

– Он собирается использовать ее, чтобы изменять людей?

Смущенное молчание.

– Конечно, и сам Чад изменился с тех пор, как я с ним познакомился, – наконец сказал Элайху. – Поначалу он показался мне хвастливым алкоголиком, но сейчас, узнав его лучше, я думаю, что это просто была горечь отверженного, а здесь, когда у него появилось дело, которое занимает его целиком, он просто переродился.

– И меня тоже заставили переродиться, – громко сказал Дональд. – Я вам об этом рассказывал?

Из угла, в котором молча сидел в полном одиночестве, Тони сказал:

– Ну же, мистер Хоган, если вы будете продолжать, мне придется…

– Впихнуть в меня транк и увезти! – оборвал его Дональд. – Застегни варежку, ладно? С чего это они возомнили, будто мне полегчает, если через плечо мне вечно будет заглядывать такой тупица… Ну да о чем я говорил? Это же посол гребаных США, не забыл? – А потом, обращаясь к Элайху, на одном дыхании продолжал: – Думаю, про опустошение вы знаете. Эти сволочи именно так со мной поступили. Натаскали убивать людей. Их стараниями я в конце концов перестал быть Дональдом Хоганом. С другой стороны, мне кажется, я имею право носить это имя, потому что сам Дональд мертв. Понимаете…

Элайху и Гидеон обменялась изумленными взглядами, но тут внезапно снаружи донесся шум.

– Прошу прощения, Дональд! – с облегчением сказал Элайху. – Гидеон, посмотри, в чем там дело, ладно?

Лишившись аудитории, Дональд принялся рассматривать свои лежащие на коленях ладони, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

Из-за двери, которую Гидеон оставил полуоткрытой, знакомый голос проревел:

– Плевать! Да хоть бы он развлекал там царицу, мать ее, Савскую! Мне нужно поговорить с Норманом Хаусом!

– Это же Чад! – Дональд поднял голову.

– Верно, – пробормотал Норман и пошел к двери. Оказалось, в фойе Чад натолкнулся на двух младших чиновников, чрезмерно приверженных дипломатическому протоколу. Увидев Нормана, он оттолкнул их со своего пути и влетел в комнату.

– Привет, Элайху! Дональд!!! Господи, ты-то откуда взялся? Не важно, расскажешь через минуту. Норман, я должен был тебя найти и сразу же все выложить.

Он победно упер руки в боки, ноги расставил на ширине плеч.

– Норман, дружище, похоже, мы наконец нашли решение!

– Что? – Норман едва не подпрыгнул в кресле. – Ты…

– Готов поклясться. Во всяком случае, с учетом нынешних данных. Элайху, можешь попросить, чтобы один из твоих лакеев принес мне выпить? Да пусть стакан будет побольше! Думаю, это стоит отметить!

Ногой подтащив к себе свободный стул, он плюхнулся на него с довольной улыбкой.

– Ну и что это? – подстегнул Норман.

– Мутация.

Секунду-другую все обдумывали сказанное молча. Дональд, раздраженный, что перестал быть центром внимания собравшихся, которые слушали его, пока не ворвался Чад, сказал:

– Это означает, что грядут перемены. Я собирался рассказать, что сделали, чтобы изменить меня. Они…

– Дональд, помолчи, ладно? – рявкнул Чад. – Мне не терпится рассказать Норману добрые новости. Думаю, шутка как раз в его духе.

Дональд воззрился на него изумленно. Он, похоже, отвык от того, что ему приказывают заткнуться. Тем не менее, пожав плечами, он послушно умолк.

– Вот спасибо! – Чад забрал предложенную выпивку и отпил добрую половину. – Ну, по сути, произошло следующее… Рассказываю ради Дональда, Элайху и, может быть, Гидеона, которые не слышали? Или слышали? Качание головами.

Я посадил за работу десяток социологов, психологов и антропологов, и ни одна группа не смогла сказать мне чего-нибудь, чего бы я не знал сам. Поэтому я решил: черт, может, все дело в еде, и заставил Нормана нанять мне диетологов, а потом подумал о внутреннем коде, а не только о внешнем окружении, и настоял, чтобы он нашел мне пару генетиков и…

И тем единолично сумел пустить под откос мой бюджет по кадрам на год вперед, – вздохнул Норман.

– Несколько месяцев назад ты говорил, что важнее этого нет ничего на свете. А если ты снова взялся скаредничать, я и знать об этом не хочу. Как я говорил: давным-давным-давно, в самом начале, я решил, что не смогу координировать работу этой оравы сам, поэтому попросил найти синтезатора, но Норман мне нашел его только позавчера. Подумать только! Одного! Когда мне бы нужна была дюжина, и тогда все закончилось бы за каких-то…

– Борода Пророка, Чад! Я сделал для тебя что мог! Я же сказал…

– Да помолчи же, Норман. Не будь таким обидчивым! Я ни в чем тебя не виню, просто рассказываю, как было дело. Ну так вот, как только я заполучил этого чувака, то свел его с генетиками, которые больше других достали своих академиков в университетах, и они устроили потрясный мозговой штурм на целую ночь. Я высидел до конца… ни за что на свете такого бы не пропустил. И они пришли к ряду выводов.

Во-первых, шинка считают, что убивать кого-то – в любых обстоятельствах! – неправильно.

Во-вторых, практически все остальные сообразуются с обстоятельствами, иными словами, так не считают. Говорят: мол, «не убий», а потом слетают с катушек и разбивают пару-тройку голов.

В-третьих, местная ситуация – классический пример синдрома перенаселения: нищета, приток иностранцев, которые забирают себе жирный кусок и без того маленького пирога, нехватка частной жизни, нехватка собственности и так далее. Согласен, Порт-Мей – единственный крупный город в стране, но, даже по самым благоприятным оценкам, в нем на двадцать процентов превышен предел плотности населения, а потому при нынешнем образе жизни здесь неизбежно наблюдались бы насилие и вандализм.

В-четвертых… Я не обсчитался? Да к черту счет! Мой подручный синтезатор объяснил генетикам все о триггерах. Сечете? Я вижу непонимание на лицах. Триггер – это все, что вызывает резкий всплеск эмоций. Это может быть оскорбление, или вид снимающей одежду терки, или фетиш, или темный круг вокруг соска, который вызывает реакцию кормления, много чего. А также – и это много важнее – это может быть нечто, чего мы на сознательном уровне не замечаем.

Рисовали когда-нибудь графики продаж дезодорантов по сравнению с продажами коммерческих афродизиаков? Один мой друг однажды рисовал. Они идут практически параллельно. Лобковые волосы нам даны не без причины: они накапливают сексуально возбуждающий запах и вызывают рефлекторную реакцию.

Но мы не могли бы обойтись без дезодорантов, потому что остальные запахи тела тоже играют роль триггеров. Запах другого самца, предпринявшего значительное физическое усилие, это триггер территориально-аггрессивной реакции. Грубо говоря, он показывает, что издалека прибежал соперник, и мне следует вышвырнуть его из своих угодий. Все до единой плотно населенные области на планете, какие я изучал, использовали маскирующие ароматы для подавления этих реакций, а потом прибегали к препаратам с эротическими ароматами вроде мускуса. Нужно же было восстановить рефлексы, подавленные искусственными запахами.

Мужчины на войне неделям или месяцами носят, не снимая, одну и ту же одежду, и у них нет возможности ни помыться, ни переодеться. Оказавшись в оцеплении, они ломаются не только из-за отчаяния и страха, но и потому что окружены другими самцами, сражаться с которыми им не положено. Запах накапливается и… бах!

Все это отвратительно упрощенный пересказ того, что моя чувиха-синтезатор объясняла генетику. А тот ей отвечает: мол, это, по всей видимости, элемент, выбранный на совершенно обычных основаниях, а значит, его возможно соотнести с тем или иным отрезком в генетическом коде человека, который нам пока не удалось проанализировать, поэтому давайте поищем этот отрезок и посмотрим, нельзя ли там вычленить ген, отвечающий за действие соответствующих желез. Нам пришлось поехать на север и провести множество сравнительных тестов на иммигрантах, которые вошли в сообщество шинка через браки, и… Братья, сегодня, прямо сегодня утром, мы его нашли!

Осияв всех улыбкой, он залпом проглотил остаток выпивки.

– У шинка налицо доминирующая мутация. Я ее все равно не распознаю, но мои генетики говорят, что, если положить рядом генотип чистого иноко и того, кто наполовину иноко, наполовину шинка, ее за милю видно. Она заставляет шинка выделять наряду со всеми прочими запахами тела особый феромон, супрессант территориально-агрессивной реакции! Просто заходишь в любую битком набитую шинка антисанитарную хижину, вооружившись до зубов и твердо решив разобраться со своими конкурентами-самца ми, потом делаешь глубокий вдох. И за какой-то час превращаешься в счастливого, ленивого, безвредного недотепу. И пали сладкою росой… Прошу прощения, я в данный момент немножко брежу.

– Борода Пророка! – вырвалось у Нормана. – Так, значит, мандиго не слишком ошибались, когда говорили, что шинка способны украсть у воина сердце.

– Не ошибались, мать их разтак! И если бы кто-нибудь отнесся к этой легенде всерьез, то сэкономил бы мне полгода работы!

– Минутку, – вмешался, хмурясь, Элайху. – Вы хотите сказать, что человек племени шинка носит в себе – выделяет – некий транквилизатор?

– Наверное, можно сказать и так, – кивнул Чад.

– Ну так почему никто не заметил этого раньше? Не могло же не бросаться в глаза это различие между…

– Да нет же. Замечали! Норман об этом знал, и, господи помилуй, вы сами знали, и это попало в Саламанассар вместе с остальными данными, а он такую информацию отверг, потому что он усек, как это важно, а вы – нет. Я-то думал, что просто перехитрил его, когда вправил ему мозги по Бенинской программе, но в конце концов он оказался умнее меня!

– Но если генетики говорят, что это так очевидно, – возразил Норман, – то уж конечно…

– А я как раз к этому веду! Шутка как раз в твоем духе. – Чад явно наслаждался происходящим. – Почему эксперты раньше этого не заметили? Ты это хотел спросить? Потому что это спасло шинка от окончательного порабощения. Голайни, которые поселились здесь с намерением разводить шинка на продажу, через поколение или около того растеряли свою решимость отчасти из-за перекрестных браков, отчасти из-за того, что их агрессию подорвало общество людей, с которыми они жили бок о бок. После этого другие промышляющие работорговлей племена избегали территории шинка как чумы. Они решили, что тут действует какая-то могучая магия. И правильно решили!

Полномасштабные исследования генофонда негроидной расы проводились или в Новом Свете, или в наиболее развитых странах этого континента, например, в Южной Африке. А Бениния, черт бы меня побрал, слишком бедна, чтобы тоже пользоваться благами евгенического законодательства. До сего дня никто не составлял карт генотипа сколько-нибудь значительного числа шинка, и, уж конечно, никто, кроме нашей группы, не искал в нем того, что искали мы.

Возникла пауза, которую едва слышно нарушил, глядя в пол, Норман:

– Какая жалость. Я начал надеяться, что мои предки были родом отсюда. Мне нравится это место.

– А с чего бы ему тебе не нравиться? Есть ли на земле другое место, где можно избавиться от ощущения, что в твоей среде обитания тебя окружают сплошь соперники, только и ждущие, чтобы тебя завалить? Раньше такие места были, но, насколько я знаю, это последнее, какое сохранилось. – Чад опрокинул в рот содержимое второго стакана. – Еще, будьте добры!

– Я несколько ошарашен, – сказал Гидеон. – Вы как будто заявляете, что войну можно исцелить дозой правильно подобранного лекарства – совсем как болезнь.

– Утверждать еще рано, но это как будто вполне возможно, – согласился Чад. – А что дальше… Вот вам цель программы генетической оптимизации! В каждого рождающегося на планете малыша встроить «всех завоняю» подход шинка. Прошу прощения. Слушайте, что мне пришло в голову! Да, кстати, а что там стряслось с проектом, о котором объявили на Ятаканге? Я уже… тысячу лет не видел в новостях имени Сугайгунтунга.

Остальные обменялись взглядами. Углом глаза Норман увидел, как напрягся Дональд, словно бы собрался заговорить, но передумал.

– Сугайгунтунг умер, Чад, – внезапно сказал Элайху. – Разве ты об этом не слышал.

– О Господи, нет! – Чад даже подпрыгнул в кресле. – С самого приезда сюда я только и делал, что работал, ни на что больше внимания не обращал. Сами знаете, каково в здешней глубинке, где на все селение один телевизор, и экрана ни за что не увидеть, потому что перед тобой еще пятьсот голов.

– Вся ятакангская программа оптимизации обернулась пропагандистским трюком, – сказал Гидеон. – Сугайгунтунг признал, что не смог бы сделать того, о чем заявило правительство…

– Да нет, смог бы, – сказал Дональд.

– Что?

– Смог бы. Он сам мне так сказал перед тем, как я его убил.

Кажется, это снова приступ помешательства, которого Норман так боялся. Он постарался говорить как можно более умиротворяюще.

– Да ладно тебе, Дональд! Они сами убили Сугайгунтунга, когда он пытался бежать. Он решил покинуть страну из-за распространяемой о нем лжи.

– Разве ты не знаешь, что говоришь с человеком, который был там, когда он умер? – спросил Дональд.

После недоуменной паузы Норман тупо покачал головой.

– О, я слышал официальную версию, – мрачно продолжал Дональд. – Как и всякая хорошая ложь, она отчасти правдива. Он хотел бежать, потому что не верил, что сумеет оптимизировать людей. Но в конечном итоге осознал, что все же сможет. И никакие ятакангские патрули не пошли на маяк в его скафандре, и никто его не расстрелял, в то время как я спасся. Такова официальная версия, и она сущая ложь. Нет, это я его убил. Ножом. Когда он рассказывал мне, какими способам он смог бы сделать обещанное.

Поймите, меня натаскали убивать. Отвезли в одно место на воде, а там научили всем мыслимым способам, как один человек может лишить жизни другого. Хотите пару-тройку покажу? – Он нетвердо поднялся на ноги. – Я не хочу никого из вас убивать, но нужен доброволец, иначе мне не с чем будет работать, понимаете? Понимаете? Есть высочайшая степень оптимизации людей, и называется она «опустошение», и поскольку это одно из лучших и самых монументальных наших достижений…

На мягких подошвах сзади к нему беззвучно подошел Тони и выстрелил иглой из шприца ему в основание шеи. Потом отточенным движением уронил шприц в боковой карман и подставил руки, чтобы подхватить оседающего на пол Дональда.

– Мне очень жаль, что так вышло, сэр, – сказал он, ни к кому, в сущности, не обращаясь. – Опустошение в военных целях иногда дает чрезмерный эффект. Разумеется, вам не следует принимать всерьез его слова о том, что он хочет продемонстрировать свои умения на людях, это только про явление душевного расстройства, причина которого в том, через что ему пришлось пройти в Ятаканге. Прошу простить меня, но мне лучше вызвать «скорую помощь» и отвезти его назад в отель, пока он не очнулся. Я дал ему очень слабую дозу, ровно столько, чтобы он расслабился и…

С этими словами – остальные оцепенело застыли на своих местах – он понес Дональда к двери. Звук, с которым она закрылась, словно бы вывел их из транса.

Но никто как будто не спешил заговорить, пока Чад не вскочил и не начал расхаживать по комнате, время от времени бросая злобные взгляды на дверь, за которой скрылся со своей обмякшей ношей Тони.

– Высочайшее достижение! Тьфу! Я слышал про эту грязь, про военное опустошение, и мне кажется, это самое подлое, что может сделать человек с человеком, много хуже, чем чистое убийство!

– Он обмолвился о «другом» Дональде и о том, что имеет право носить его имя, так как «другой» мертв, – сказал Норман. Он попытался подавить дрожь, и ему это не удалось. – Будь милосерден, Аллах. Я и подумать не мог, что такое возможно… А я еще говорил, что предложил бы ему работу в проекте, если бы он захотел…

Он поглядел на Элайху и с ужасом обнаружил, что лицо у посла сделалось вдруг такое же старое, как у Обоми.

– Значит, Сугайгунтунг мертв, – сказал Чад. – И убил его Дональд. Ну, этого только и следовало ожидать, правда? И если верить Дональду, он все же знал, как добиться обещанных улучшений. – Он помолчал. – Я склонен думать, что это правда, а вы? Все мои знакомые, кто разбирается в генетике, в один голос твердят, что если кто-то и смог бы, то только Сугайгунтунг. Господи, вам от этого не худо?

Он внезапно повернулся лицом к остальным и с силой ударил кулаком по ладони.

– Ну, не типично ли это? Мы тренируем человека – обычного, безвредного, склонного к уединению человека! – превращаем его в машину убийства, и он убивает единственного ученого, у которого был шанс спасти нас от нас самих!

– Ну, наверное, если передать вопрос Салманассару… – начал Норман, но Чад, топнув, его оборвал:

– Норман, какой, черт побери, смысл быть человеком, если никто, кроме машины, нас от нас самих не спасет?

Никто не нашелся что сказать. Некоторое время спустя Чад, удрученно понурясь, пошел к двери. Кивнув Гидеону и Элайху, Норман вышел следом. Нагнав Чада в фойе, он приобнял его за плечи.

Уставившись прямо перед собой, Чад сказал:

– Извини, что сорвался. Наверное, лучше быть спасенным машиной, чем не быть спасенным вовсе. И думаю, если ученые могут выводить новые бактерии, то сумеют синтезировать и то вещество, которое делает шинка мирными. Господи, да какое имеет значение, что братскую любовь мы будем получать из баллончика с аэрозолем? Не важно, откуда берется это вещество, оно все равно заразное.

Норман кивнул. Во рту у него пересохло.

– Но так же нельзя! – прошептал Чад. – Такое нельзя делать на фабрике, упаковывать, заворачивать, продавать! Оно не для того, чтобы… чтобы бомбами сбрасывать с самолетов ООН! А ведь так с ним и поступят, знаешь ли. Это неправильно. Оно не продукт, не лекарство, не наркотик. Это и чувства, и мысли, и кровь твоего сердца. Это неправильно!

Внезапно он, топоча по гулким плитам фойе, бросился вперед и распахнул двойные двери на улицу. На лестнице снаружи он вдруг остановился, запрокинул голову и заорал городу, Африке, миру.

– Черт бы вас побрал, идиоты безмозглые! Да, все вы! Вы не годны вести собственные дурацкие жизни! Я-то знаю, какие вы придурки, я наблюдал за вами и плакал по вам. И… О Боже!

Его голос сорвался до придушенного всхлипа.

– Я люблю вас! Я пытался устоять и ничего не могу с собой поделать. Я люблю всех вас…

Долгое время спустя, когда изо всех комнат посмотреть, из-за чего такой крик, прибежали люди – Элайху, Гидеон и десятки других, неизвестных, – он позволил Норману взять себя за руку и тихонько увести.

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (16)

НЕКРОЛОГ

БАКФЕСТ Джорджетта Толлон (Старушка ДжТ): от кровоизлияния в мозг; в штаб-квартире корпорации, которую она основала и которой посвятила всю свою жизнь; в возрасте 91 года.

ЛИНДТ Джеральд Шэмус, рядовой армии США: в результате локальных действий партизан; в Эллейе; в возрасте 19 лет.

НОУКС Бенджамин Ральф (Бенни): в слишком крутом, слишком дальнем трипе на «Слишком»; у себя дома; в возрасте 24 лет.

ПИТЕРСОН Саша Морин (урожденная Уайлд): от рук своего сына; у себя дома; в возрасте 44 лет.

ПИТЕРСОН Филип Хью Кларенс: от пули из пистолета полицейского; на пороге квартиры одной из своих жертв; в возрасте 20 лет.

РОУЛИ Грейс Джоан: от старости, осложненной разбитым сердцем; в государственном заведении для престарелых бедняков; в возрасте 77 лет.

СУГАЙГУНТУНГ Лиукакарта Моктилонг (доктор медицины, доктор биохимии, профессор тектогенетики в Университете патриотизма): от удара ножом в бедренную артерию; в одиноких водах пролива Шонгао; в возрасте 54 лет.

УОТМОГ Виктор Эрнст: от пули, выпущенной себе в висок «в помутнении рассудка»; у себя дома, в возрасте 60 лет.

ХОГАН Дональд Орвилл: от военного опустошения; в Плавучем лагере, Эллей; оставил по себе Дональда Хогана Модели II.

ШЕЛТОН Мак: в результате падения; на земле под окном своего дома; в возрасте 23 лет.

ЭЛЛЕРМАН Эрик Чарльз: в результате «самоубийства»; на обслуживающих его блок путях системы скоропоездов; в возрасте 33 лет.

А также жертвы мокеров, уличных беспорядков, саботажа, партизанских акций, заболеваний, передозняка, несчастного случая, войны, старости…

Вопреки вышеупомянутому десятки тысяч человек будут стоять по колено в воде вокруг острова Занзибар.

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (32)

ХОЛОДНАЯ И ОТСТРАНЕННАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Омываемый жидким гелием, самодостаточный, неподвижный, бесконечно информированный в каждом механическом смысле – Салманассар.

Время от времени по его логическим цепям проскакивает импульс, несущий кибернетический эквивалент фразы: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

Примечания

1

Гарольд Иннис — теоретик средств массовой информации. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Имя Вавилонского царя в Библии.

3

через зад (лат.)

4

за год (лат.)

5

Букв.: с черными ногами; выражение для обозначения французов – выходцев из Алжира (фр.)

6

Молитвенная скамеечка (фр.)

7

Лорд Дандрери – карикатурный персонаж, пародирующий безмозглых аристократов в комедии Тома Тейлора «Наш американский кузен" (1858)

8

Йомо Кеньга (настоящее имя Джон стоун КАМАЗ) (1889 – 1978) – кенийский политический деятель, возглавивший борьбу за независимость Кении; в 1947 президент Кенийского Африканского Союза, в 1962 вновь избран президентом КАС, с 1964 и до смерти – президент Кении

9

Персонаж сказки Гофмана «Щелкунчик»

10

Питури (pituri, duboisia hopwoodii) – растение бассейна реки Амазонки, позволяющее, согласно поверьям местных индейцев, совершить путешествие в священный потусторонний мир

11

Каапи (banisteriopsis caapi) – никотиносодержащее растение, которое бушмены Австралии использовали как наркотическое средство

12

диэтиламид лизергиновой кислоты – ЛСД

13

Жабы болотной (лат.).

14

Чумная крыса (лат.)

15

в силу самого факта (лат.)

16

брак втроем (фр.)

17

Принцип удовольствия (нем.)

18

Да здравствует Франция (фр.)

19

Букв. : Германия превыше всего (нем.)

20

Свободу Африке (суах.)

21

пропагандистов (фр.)

22

Прогрессивный паралич душевнобольного

23

Я памятник себе воздвиг (лат.)

24

Перевод Н. И. Эристави

25

Здесь: массово (фр.)

26

заранее установленной (лат.)

27

От кариотип – хромосомный комплекс

28

Коллайдер– ускорительная установка на встречных пучках

29

тантрическая сексуальная практика

30

Рождество, также отсылка на стихотворение Аполлинера (фр.)

31

Картина Харменса ван Рейна Рембрандта (ок. 1629)

32

Ричардсон Льюис Фрай (1881 – 1953) – английский ученый, использовавший математический и статистический анализ для изуче-ния причин и феномена войны (Generalized Foreign Politics (1939), Arms and Insecurity (1949), and Statistics of Deadly Quarrels (1950)

33

Энджел Ральф Норман (1872 – 1967) – английский журналист и политолог; автор политического бестселлера 1910 г. «Великая иллюзия», в которой развивает свою теорию о том, что «военное и экономическое могущество не дают нации коммерческого преимущества, иными словами, что страна-победитель экономически не способна захватить и уничтожить богатства побежденной страны или обогатиться за счет страны побежденных»

34

Путь, который проделала в 1934 – 1935 гг. стотысячная армия китайских коммунистов с юга на север страны. Во время перехода на 6 тысяч миль погибло 90 000 человек

35

призыв к восстанию, государственному перевороту в Испании, Латинской Америке

36

секта американских меннонитов, последователи епископа Аммана (XVII в.)

37

прилагающихся (фр.)

38

старомодно (фр.)

39

песни без слов (фр.)

40

Джон Кейдж (1912 – 1992) – американский композитор, основатель перкуссионного оркестра; первым начал использовать в музыкальных композициях электронные устройства

41

Отсылка на Тимоти Лири, одного из идеологов культуры хиппи и пропагандиста ЛСД

42

Холдейн Джон Бердон Сэндерсон (1892 – 1964) – английский генетик и биолог; один из самых влиятельных ученых XX в. , изучал взаимосвязи различных научных дисциплин, в частности, возможность применения генетики Менделя к теории эволюции и использование математических и статистических методов в биологии

43

Валовым национальным продуктом

44

Организация Американских Государств

45

отец (фр.)

46

Гостиная (фр.)

47

сердечных дел (фр.)

48

дорогой (фр.)

49

сволочей (фр.)

50

Отсылка на Книгу Пророка Иезекииля 37:1 – 14, где по велению Бога Иезекииль изрекает пророчество «на кости», в них входит Дух Господень и они оживают

51

Повсюду (нем.) и Повсюду (фр.)

52

скандинавская тминная водка

53

праздничный ритуальный танец австралийских аборигенов

54

парламент Испании

55

малайское парусное судно

56

Отрывок из «Иллиады» в переводе Гнедича

57

Ровоам – сын царя Соломона, при котором раскололось единое Иерусалимское царство, Иеровоам – один из военачальников царя Соломона, которому Яхве отдал в подчинение десять из одиннадцати колен израилевых и который в конечном итоге отобрал трон у Ровоама, окончательно разрушив тем самым единое царство Израиль (Третья Книга Царств, гл. 11-14)

58

Всегда чем-то новый (лат.)

59

по велению момента (лат.)

60

Сверхкрупный план

61

Средний дальний план

62

Сверхсверхкрупный план

63

Заднего язычка

64

Очень дальний план

65

Сумма в каждой колонке: еще один суперхит планетарного масшштаба для «ЕМ Тридцать Один»; трансляция по любому каналу, ветающему на зону Тихоокеанского конфликта, запрещена

66

матросы-индийцы на европейских кораблях

67

На протяжении всей главы идут отсылки на детскую английскую песенку и легенду о Джеке Хорнере.

Джек Хорнер-дружок

Сел в уголок,

Сладкий съел пирожок.

Он сливу достал,

Большой палец поднял,

«Я молодчина» сказал.

Согласно приобретшей популярность в XIX в. легенде, Ричард Уитинг, последний аббат монастыря Гластонбери, намереваясь умилостивить Генриха VIII во время роспуска монастырей, послал в Лондон своего управляющего Джека Хорнера с рождественским подарком – пирогом, в котором были спрятаны дарственные на двенадцать принадлежавших монастырю поместий. По дороге Джек вскрыл пирог и вынул из него дарственную на поместье Меллс-Менор в пятнадцати милях от Гластонбери в Сомерсете. Верно или нет, но некий Томас Хорнер поселился в усадьбе вскоре после роспуска монастырей, и один из его потомков еще жил там в 1975 году. Семья Хорнеров утверждает, что детская песенка ничего общего с ними не имеет и что основателя их рода звали Томас, а не Джек. История Джека Хорнера и песенка о нем впервые увидели свет в 1764 году, в небольшой книжице описываются многие остроумные проделки Джека Хорнера.

68

«О порождении» (лат.)

69

Рибонуклеиновая кислота

70

PRO ET CONTRA – за и против (лат.)

71

зазор между костями черепа у новорожденного, который с возрастом зарастает; его незарастание – признак рахита

72

полная неспособность читать

73

и так далее (лат.)

74

ведение к докторской диссертации миссис Китти Гбе, Порт-Мей, Бениния, издательство Университета Ганы, Легон, Аккра, 1989 (xii+91 стр. , 3 илл. , карта). – Примеч. автора

75

Оп. цит. , стр. 4

76

Там же, стр. 18

77

Из «Сказки наших африканских собратьев: Фольклор Бенинии и Золотого берега», преподобн. Джером Коултер, докт. богосл. ; Лондон, 1911 (vi+347 стр. , цвет. фронтис, 112 граф. илл. в тексте)

78

Из «Беги, африканский «Джек-Убийца великанов», Роджер Ф. Вудсмен в «Антропологических записках», том XII, № 3

79

Гбе, Оп. цит. , стр. 80

80

Гбе, Оп. цит. , стр. 83

81

Private (англ.) – обозначение частной компании в Австралии

82

Societe Anonyme (фр.) – «Анонимное общество» – обозначение частной компании во Франции

83

Gesellschaft mit Beschrankter Haftung (нем.) – общество с ограниченной ответственностью

84

Акционерное общество (дат.)

85

Sociedad Anonima – анонимное общество (исп.) – обозначение частной компании в Испании и странах Латинской Америки

86

Private (англ.) – обозначение частной компании в ЮАР

87

– Ты была права, Жаннин. Ты говорила, что американцы заинтересуются Бенинией, и вот пожалуйста – реклама, которую я только что нашел в газете. Ты ее видела?– Покажи мне… О, Пьер! Это замечательно! Я сейчас же им напишу! А ты? – Уже позвонил.

Но… что думает обо всем этом Розали?

Не знаю.

Ты не спросил у свой жены, хочет ли она?..

Мне на это плевать, Жаннин. Скажу тебе откровенно, мне на это плевать! (фр.)

88

Здесь имеется в виду не вымышленное божество Г. Ф. Лавкрафта, а упоминаемое в Библии (Первая Книга Царств 5, 2 – 7) божество, храм которого находился в Азоте

89

Поэма Льюиса Кэрролла, приведенный выше отрывок – в переводе М. Пухова.

90

Сад близ Афин, где Платон обучал своих учеников

91

якобы вечное (лат.)

92

Вход воспрещен (фр.)

93

«Девушка с льняными волосами» Клода Дебюсси (фр.)

94

черным (фр.)

95

Бедный мой (фр.)

96

грязным нефам (фр.)

97

А еще как же они мне все осточертели (фр.)

Content

Джон Браннер
Всем стоять на Занзибаре

КОНТЕКСТ (0) МОДАЛЬНОСТЬ ИННИСА

КОНТЕКСТ (1) СКАНАЛИЗИРУЙ, МАТЬ ТВОЮ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (1) ЧИТАЙТЕ ИНСТРУКЦИИ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (1) ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ

КОНТЕКСТ (2) ОТ РЕДАКЦИИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (1) СЕКЬЮРИТИ, УСИЛЕННАЯ ВИНОЙ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (2) ЧУДО-МАЛЬЧИК

КОНТЕКСТ (3) ЕГО НАДО ЗАВАЛИТЬ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (2) МЕРТВАЯ РУКА ПРОШЛОГО

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (2) МЯГКАЯ КЛЕТКА

КОНТЕКСТ (4) ПРЕДМЕТ ДИСКУССИИ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (3) НЕТ, НЕ СДЕЛАЕШЬ!

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (3) ОДНО ДЕСЯТИЛЕТИЕ СПУСТЯ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (3) ДЕЛА ДОМАШНИЕ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (4) МАСК-КОМПЛЕКТ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (4) НАЦИЯ КВАРТИРАНТОВ

КОНТЕКСТ (5) БОЛЬШИЕ УГОДЬЯ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (5) ИЗМЕНЯЮЩИЙ ПАРАДИГМЫ

КОНТЕКСТ(6) ВЫХОДИШЬ ТАМ, ГДЕ…

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (5) СЛУШАЙТЕ-СЛУШАЙТЕ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (4) СЛОВА НЕ МАЛЬЧИКА, НО

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (6) НА ЧЬЕЙ Я СТОРОНЕ?

КОНТЕКСТ(7) КОРРИДА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (6) Я ВЫСТАВЛЕН НА АУКЦИОН

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (5) ГРАЖДАНИН БАЦИЛЛА

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (7) ВСЕ ЖИЛЫ ВЫТЯНУТ

КОНТЕКСТ (8) ИЗОЛЯЦИЯ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (7) ОРУЖИЕ И БЕЗДЕЛЬЕ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (6) ВИДЕЛИ НА УЛИЦАХ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (8) ВЕТРЫ ВРАЖДЕБНЫЕ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (8) ХРЕБЕТ ВЕРБЛЮДА

КОНТЕКСТ(9) КРИТИКА ОРУЖИЯ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (9) МАКОВОЕ СЕМЯ

КОНТЕКСТ (10) С ВОДОЙ РЕБЕНКА ВЫПЛЕСНУЛИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (9) СТРАВЛЕННЫЕ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (7) СТАТУС ИСТИННОГО ИСКУССТВА

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (10) МАТЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (10) В УСТАНОВЛЕННОМ ПОРЯДКЕ

КОНТЕКСТ (11) ТАК ПОЙДИ И СКАЖИ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (11) ПЛОМБИРОВАННЫЙ ВАГОН

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (11) СКРЕЖЕТ ПАДАЮЩЕГО КАМНЯ

КОНТЕКСТ (12) СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ЭКВИВАЛЕНТ ИСТЕРИЧЕСКОЙ ОТДЫШКИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (12) СЧИТАЕТСЯ, ЧТО РАБОТАЕТ АВТОМАТИЧЕСКИ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ НУЖНО НАЖАТЬ ВОТ ЭТУ КНОПКУ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (12) ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ОДОЛЕТЬ, ПОМОЙ И ПОБРЕЙ

В ГУЩЕ СОБЫТИИ (8) БУДЬТЕ ДОБРЕЕ К ПРОШТРАФИВШИМСЯ ДРУЗЬЯМ

КОНТЕКСТ (13) СТАРАЯ ГАЗЕТА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (13) УМНОЖЬТЕ НА МИЛЛИОН

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (13) РАЗВЕСИСТАЯ КЛЮКВА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (14) СПЕЦ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (14) ПОДОЖГИ ЗАПАЛ И ОТОЙДИ ПОДАЛЬШЕ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (15) РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ НЕ ВЫХОДИ ИЗ ИГРЫ

КОНТЕКСТ (14) КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (9) БОЙНЯ

КОНТЕКСТ (15) ДО МОЗГА КОСТЕЙ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (16) ИСПРАВЛЕННАЯ ВЕРСИЯ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (15) СТОПЫ НАШИХ ОТЦОВ БЫЛИ ЧЕРНЫЕ

КОНТЕКСТ (16) МИСТЕР И МИССИС ПОВСЮДУ: КАЛИПСО

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (17) ШКАЛЫ ВРЕМЕНИ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (10) ЗЕЛЕН ВИНОГРАД

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (16) ВЕСТНИК ЕВАНГЕЛИЯ ВСЕОБЩЕЙ ЛЮБВИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (18) СТЕНЫ ТРОИ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (17) УМНЕЕ ТЫСЯЧИ ЧЕЛОВЕК

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (19) SEMPER ALIQUID NOVI

КОНТЕКСТ (17) ПОНИМАЯ, ЧТО ПЕРЕГИБАЕТ ПАЛКУ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (20) ТЕНЬ ДЕДУШКИ ЛОА

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (18) В ДНИ МОЕЙ МОЛОДОСТИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (21) ПОСПЕШНОСТЬ

КОНТЕКСТ (18) ЗОК

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (22) ЦЕНА ДОПУСКА

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (19) ПОТРЕБНОСТИ НЕВЕЛИКИ, И ТЕ ЛЕГКО УДОВЛЕТВОРИТЬ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (23) БОЛЬШОЙ ПАЛЕЦ ПОДНЯЛ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (11) ИНСТРУКЦИЯ

КОНТЕКСТ (19) ВОЛЬНОЕ ПЕРЕЛОЖЕНИЕ ДВУХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ГИМНОВ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (24) ПАРАДИГМА НЕ ИЗМЕНИЛАСЬ

КОНТЕКСТ (20) PRO ET CONTRA СООБЩЕСТВА ЛУНАТИКОВ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (25) ИМ ВСЕМ ОТЕЦ

КОНТЕКСТ (21) ПИСЬМО

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (26) ВОТ ЛЕТИТ ВЕРТОЛЕТ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (12) ОБЩИЙ НАСТРОЙ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (27) ГВОЗДИ БЫ ДЕЛАТЬ ИЗ ЭТИХ ЛЮДЕЙ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (20) КАК ПЕРЕЕХАЛО СТАРУЮ ДАМУ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (28) СО ДНА НА САМЫЙ ВЕРХ

КОНТЕКСТ (22) МАТЬ И ДИТЯ ЗДОРОВЫ?

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (21) ДИТЯ ЗАСУХИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (29) ЧЕСТЬ ИМЕЮ ДОЛОЖИТЬ

КОНТЕКСТ (23) НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (30) ТОЛЬКО ЗАПУСТИТЕ, ДАЛЬШЕ САМО ПОКАТИТСЯ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (13) РЕЗЮМЕ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (22) НА ПИКЕ ВСЕЙ ЖИЗНИ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (31) ПОДГОТОВИТЕЛЬНАЯ РАБОТА

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (23) БЕГИ И ОРАКУЛ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (32) ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (14) ПЛАКАТЫ НАБОРА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (33) СХВАТИЛ И БЫЛ ТАКОВ

КОНТЕКСТ (24) ОДНА ИЗ МНОГИХ ИДЕНТИЧНЫХ РАСПЕЧАТОК САЛМАНАССАРА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (34) В ИСКРЕННЕМ СОМНЕНИИ БОЛЬШЕ ВЕРЫ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (24) НИ СМЫСЛА, НИ ЦЕЛИ, НИ ОПРАВДАНИЯ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (35) ЖДАТЬ, КОГДА ВЫВЕЗУТ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (25) ЧЕЛОВЕК БЕЗ УБЕЖДЕНИЙ

КОНТЕКСТ (25) ЛЮБИМЫЙ АНЕКДОТ ЧАДА МУЛЛИГАНА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (36) ИМПРОВИЗИРУЯ НА ХОДУ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (26) ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (37) НА БАЗЕ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (27) КАК СТАТЬ МОКЕРОМ

КОНТЕКСТ (26) САМОМУ СЕБЕ ПО СЛУЧАЮ МОЕГО «ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА»

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (38) ЗА ДЕНЬГИ НЕ КУПИШЬ, НО, ПОПРОСИВ, ПОЛУЧИШЬ ДАРОМ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (15) ЗА И ПРОТИВ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (28) ТАКАЯ МЕДЛЕННАЯ СМЕРТЬ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (39) ЛУЧШЕ БЫТЬ ВУЛКАНОМ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (29) В ПОМУТНЕНИИ РАССУДКА

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (40) ВЕЛИЧАЙШЕЙ ВАЖНОСТИ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (30) DEFENSE D'ENTRER

КОНТЕКСТ (27) ОТЧЕТЫ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ГРУПП

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (41) НЕ ПО ЗУБАМ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (31) НИСПОСЛАННОЕ ДИТЯ

РЕЖИССЕРСКИЙ СЦЕНАРИЙ (42) И СКАЖИ, КАКОЕ СЕМЯ ДАСТ ВСХОДЫ

В ГУЩЕ СОБЫТИЙ (16) НЕКРОЛОГ

ПРОСЛЕЖИВАЯ КРУПНЫМ ПЛАНОМ (32) ХОЛОДНАЯ И ОТСТРАНЕННАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Примечания