Анатолий Гладилин

НОЧНАЯ СМЕНА

рассказ

из цикла «ПЕСНЯ ЗОЛОТОГО ПРИИСКА»

Низкие облака ползли с сопок, цепляясь влажными лапами за крыши поселка. Ветер хлестнул по лицу мокрым снегом.

Васька (на прииске, как ни странно, жили только одни коты, все Васьки, и за неимением кошек по ночам «ударяли» за мышами) — Васька испуганно фыркнул и метнулся обратно в теплую будку.

Машин с пренебрежением захлопнул за ним дверь, застегнул последнюю пуговицу ватника и, весело матерясь, зашагал на смену.

Весел он был потому, что выспался, тепло оделся и только что поужинал. А ругаться он начал, переходя «проспект Новикова».

Выбравшись из грязи «проспекта», Машин нырнул в галечные отвалы первого промприбора.

Тропинка, попрыгав вверх-вниз, исчезла под «чертовым мостом». Мостом служила железная ферма для транспортерной ленты второго промприбора.

Осторожно ступая по скользким балкам, пригнувшись, чтоб было удобнее придерживаться за перекладины, навстречу пробирались четверо парней из дневной смены. Один из них выпрямился и плюнул в бурный поток. Поток еще вчера был скромным ручейком, который запросто переходили вброд в резиновых сапогах.

Ребята небрежно махнули Машину и молча протопали дальше. Они были слишком заняты одной мыслью: успеть в столовую до закрытия.

Машин оглянулся, четверо в темных спецовках ковыляли по отвалу. Больше никого. Машин заторопился: ребята уже, наверно, на приборе.

Скоро захотелось расстегнуть ватник. Но Машин решил, что Игорь поставит его на «головку», и усмехнулся: надо экономить тепло.

Воспоминание об Игоре словно включило рубильник в голове — и понеслись мысли, обрывки образов.

Машин не любил думать. Особенно по дороге в ночную смену.

Игорь Максимов был младше Машина и вообще младенец, черт бы его побрал. Что он видел? — армия, полгода в Магадане и зима на Чукотке. Все.

А я?

И сразу поплыли сибирские города, тайга под Тобольском, алмазные рудники Якутии…

Сначала он увидел вымощенную деревянными кругляками улицу Якутска и греющихся на солнце лошадей и возчиков. Телеги с бочками петлей стояли у колонки с водой.

Струя из колонки резко сузилась. Теперь она текла, как из горлышка бутылки. Машин и Митька сидят в Сеймчане, в столовой, что по вечерам самый лучший и чистый ресторан на Колыме.

Почему-то на секунду его понесло на лодке, к рыбацким сетям у Астрахани, но тут же Сеймчан вытеснил все. Поселок обступила тайга, на другом берегу серой зеркальной Колымы видны зеленые сопки. Огромные лиственницы лезут в небо.

Нет, это уже из другой оперы. Вместо лиственницы вышка, колючая проволока, солдат…

Машин стоял на берегу второй речки. По берегам еще льдины, можно легко перепрыгнуть, но чем-то они ему не понравились.

Лучше подняться вверх, идти по болотистой тундре. Так дольше, но надежнее. И тогда впереди только один брод. А вымокнуть перед сменой — удовольствие ниже среднего.

Минут через пять, стоя на берегу последней речки, Машин похвалил себя. Всюду столько воды, где-нибудь он бы обязательно приложился. Но и эту, последнюю речку вброд не перейти. Вчера сильно грело солнце, все речки вспухли. Пришлось идти вверх до бревна.

Больше всего на свете Машин уважал циркачей-канатоходцев. Хотя бы за их страсть балансировать на высоте.

По скользкому бревну всего три шага. Но их надо сделать. Машин, покосившись на мутный поток, рассчитал, что глубина всего до пояса. Если закачаюсь, сам соскочу вниз. За два часа обсушусь у костра. Никакой Максимов не заставит меня работать.

Удивительно благополучно Машин прошел по бревну. Сразу стало легко и спокойно. Рубильник в голове отключился. Опять пошел снег. Оказывается, он и не обратил внимания, что во время пути снег кончился. Теперь опять кружились снежинки.

На краю полигона, опустив нож, тарахтел бульдозер. Мотор на Чукотке никогда не выключали. Бульдозерист, наверно, сидел у костра. Из-за бульдозера выскочила мокрая собака и гавкнула на Машина.

Ну, это наглость. На своих?

А может, он не свой?

Машин поднял глаза. Над полигоном на краю откоса стоял промприбор. В сетке падающего снега он походил на уходящий корабль. На его деревянных палубах молча суетились черные фигурки.

Корабль мог бы уйти без него. Скрыться за пеленой снега. Что делают там люди, что кричат друг другу — разве услышишь? Но Машину надо было вступить на палубу корабля и проработать двенадцать часов.

* * *

Первым ему попался бригадир Иван Михайлов. Он работал в дневной смене. На вопрос Машина: «Ну, как?» — бригадир буркнул что-то невразумительное, не то «ничего», не то просто послал его к матери.

За Михайловым шел звеньевой Игорь Максимов.

— Под бункером грязь, ролики не вычищены, — надрывался Игорь. — Вот я смену так же сдам Искевичу. Будет ругаться — скажу, сам бригадир так сделал.

У скруббера стояли Алешка и горняк Воробьев. Когда «монтировали» Воробьева, то поспешили и голову насадили криво. Разговаривая, Воробьев смотрел одним глазом или становился вполоборота.

— Что? Машин на ночную смену пришел?

— Да.

«Чтоб ты подох, куда же еще?..»

— Мороз будет ночью, Машин.

— Будет.

«Между прочим, раз мороз, то останови прибор. Может ленту порвать. Но ведь нам отдуваться…»

— Но ты смотри, Машин: мне говорят, ты не очень… Не отлынивай!

— Стараемся.

«Иди сам и покопай под бункером».

— Ладно, ребята, счастливенько работать, я еще приду.

«Сломай себе шею».

Алешка, высокий кудрявый парень, стоял и улыбался. Улыбался он постоянно — даже выбрасывая грунт из-под бункера. Сначала Машин принимал его за идиота, потом понял Алешку и стал завидовать.

Алешка был родом из Магадана, сбежал от родителей на трассу, оттуда по комсомольской путевке — на Чукотку. В его восемнадцать лет все было интересно и просто.

— Стояли?

Алешка расплылся еще шире:

— Чуть скруббер не полетел. Всю смену возились. Мыли полчаса. Да насос вырубает, это ты сам увидишь. Плащ дать?

Многолетний опыт Машина подсказывал, что от теплой одежды еще никто не умирал.

* * *

Управление промприбора было страшно сложным. Целых восемь кнопок плюс рычаг для отключения разом всей системы и звонок. Кнопки включались сразу, после чего рабочий на «головке» (именуемый довольно звучно — оператор) превращался в своего рода пожарника: наблюдал с вышки, все ли в порядке, загорал и философствовал.

Развлечение было лишь одно: сбрасывать огромные камни, попадавшие на ленту транспортера. Завидев кряжистый двух-трехпудовый кусочек, осевший верхом на ленте, Машин трогательно готовился к встрече: разминался, натягивал рукавицы, высчитывал расстояние. Он встречал камень крепким объятием, рывком отрывал его от движущейся ленты, подымал на грудь, делал шаг. На этом нежности кончались, и камень летел с десятиметровой высоты к таким же неудачливым увальням.

По науке и по технике безопасности требовалось остановить ленту. Но ребята плюнули бы ему в глаза. Каждая остановка — меньше золота и меньше плана.

Впрочем, если булыжник не был очень громоздким — не мог забить вход в скруббер, — даже рекомендовалось его пропустить, ибо он нес на себе золотоносный грунт.

В этих случаях Машин желал счастливого пути и иногда даже придумывал ему биографию.

Лежал себе спокойно булыжник всего миллион лет, вдруг его сорвали с насиженного места и поволокли. Если он по характеру осторожный, то постарается соскользнуть с ножа бульдозера. Но любопытный камень пускается на поиски приключений и попадает в бункер. Очутившись в бункере, уже дело чести — прорваться на ленту транспортера. Камень ворочается на столе, подминает под себя маленькие камешки — и, наконец, он на ленте. Гордо подымается, осматривает местность. Ура! Как мы высоко! Но тут он попадает в скруббер.

Туда лучше не попадать. Скруббер крутит его раз пятьдесят, сдирает с него кожу, дергает его за бока железными пальцами, камнями. Струи воды хлещут прямо в глотку. За весь миллион лет искатель приключений не видал такого ужаса. Разве что вспоминался старый сон: вулкан, лава, образование Чукотки.

Наконец, обезумевший, избитый, камень летит вниз на стакерную ленту. На него еще некоторое время валится град камней. Они бьют безбожно по самым любимым мозолям. Но вот лента подымает его метров на десять и скидывает в отвал. Его скоро засыплют, и он сможет спокойно еще миллион лет вспоминать пережитое.

Золотоносный песок из скруббера поступает в колоду, а галька в самородкоуловитель.

Машин смотрит на колоды. Там расхаживает Витя Падун. В руках у него железная палка. Называется она одним нецензурным словом, плюс каждый прибавляет в зависимости от способности всевозможные суффиксы и приставки.

В основном надо работать у шлюза самородкоуловителя, чтоб не забуторивало. Когда Машин стоял на шлюзах, у него с ними были очень сложные отношения. Как только он начинал зевать, поток пучился и полз на боковую. А Витьке сейчас спокойно — знай прогуливается.

Вода из самородкоуловителя поступала в трубу. Хвост у этой трубы серебряный, переливающийся веером. А само золото идет мутным, грязным потоком по двум широким колодам. Золото и эффеля оседают в железных рамах и на резине, а вода — дальше, в особую трубу. У этой «золотой» трубы хвост грязный и рваный.

Только чего-то хвосты у труб поджались. Интересно, чего бы это такое случилось? Что? Чего это орет Витька?

Вода!!!

Но рядом уже Максимов. Он отключает разом всю систему. Останавливаются ленты, бункер. Сразу тихо. Теперь Максимов поворачивается к Машину, в глазах его ненависть. Вход в бункер завален камнями и грунтом. Далеко внизу, под бункером, зеленая лужа золотоносного песка. Максимов раскрывает рот.

* * *

Он взглянул на часы и не поверил. Только одиннадцать часов. Прошло всего два часа!

Все было выключено. Игорь и Витя возились с каким-то мотором. Перед тем как выключить, Машину опять попало. Дескать, время от времени ему надо прикладывать руку к мотору, не перегрелся ли. Ну и прикладывайте, ради бога. А ему это все надоело до чертиков. Вторая остановка. Хоть бы вообще не включали, посидели бы у костра, потравили.

Но, глядя на сидящих у мотора ребят, слушая, как они спорят из-за каких-то шурупов, Машин испытывал некоторую зависть: все-таки их это волнует, им это интересно…

— Включи насос.

Как чувствовал… Счастливые люди канатоходцы. Но спорить не приходилось.

Машин сбежал по палубе транспортера на землю, потом заскользил по отвалу. Теперь он стоял на берегу сильного мутного потока. Отсюда промприбор брал воду. На той стороне стоял насос. Попасть туда можно было только по узкой трубе. Шагов десять — двенадцать.

В конце концов, можно было сесть на трубу верхом. Но Машин тут же представил, как на него будут смотреть эти мальчишки.

На середине Машин закачался. Еще секунда — и он полетит. Тогда Машин побежал и — ура! — спрыгнул на берег.

Насос включить — пара пустяков. Потом можно нагнуться и сосредоточенно рассматривать мотор. Передохнуть и подготовиться к обратному пути.

Он взглянул вверх, на «головку» промприбора. Вид у ребят был такой, будто они готовились наблюдать спектакль.

Машин вспомнил, что несколько дней назад Михайлов приказал ему и Сане сколотить мостик. Но тогда кончалась смена. Санька решил, что мостик — роскошь, а Машин слишком торопился в поселок.

Машин очень спокойно ступил на трубу. Излишне спокойно. Нога скользнула, и через мгновение он, больно ударившись, обнимал холодный металл. Пришлось верхом.

На «головке» ребят уже не было. Виктор ходил между колод, Максимов побежал под бункер. Но Машин мог себе представить, о чем они говорили, глядя на его нежности с трубой. Он помнил, что Максимову больше всех приходилось бегать включать насос. По трубе он несся, словно по Минской автостраде. И вообще, когда кончится это?.. Машин знал, что хотел сказать. Не хватает тока. До сих пор не подключили ЛЭП.

Сейчас, очевидно, пробуют включить первый промприбор. И моментально их четвертый вырубают. Уже шесть дней промывки, а работают всего четыре промприбора. Каждый день обещают дать ток. А пока…

Впрочем, что это его волнует? Он не Журавлев, не отвечает за план участка.

Да, но Машину приходится ползать по трубе.

Проклятая перевернутая земля Чукотка. В полночь солнце висит на большой туче, над сопкой. Хорошо хоть, что снег перестал. Черные, слегка посеребренные сопки прятались друг за другом. И только там, где стоял насос, круто подымалась гора «Прощай, мама». Хитрая горка. Из-за нее в любую минуту мог вылететь снег, дождь, солнце, град, ветер — что там еще есть…

Может, это семейство Воробьевых и Журавлевых выполнит его просьбу и поставит съемщиком золота? Это единственная работа, что ему по душе.

Стоп, опять вода!

Машин на месте. Срочно выключается транспортерная лента. Игорь бежит к насосу. Когда же кончится этот цирк? А ведь еще только полночь.

* * *

Фермы обрастают зелеными сосульками. Машин танцует чечетку. Из-под бункера выглядывает Санька.

— Санька, давай поменяемся!

Санька делает гримасу и выставляет ухо. Но разве услышишь в таком грохоте? Машин опять кричит. Санька о чем-то советуется с Максимовым, и оба скрываются под бункером.

Не слышал, или…

До чего холод доводит людей: Машин хочет под бункер!

За двенадцать лет работы Машин понял, что человек не может привыкнуть к тяжелому физическому труду. Машин на себе испытал все радости лесозаготовок, шахты, шурфов. Но когда ты, скорчившись, гребешь лопатой под бункером; когда тебе за шиворот тонкими ручейками ползет грязь; когда часто, вместо того чтобы вытаскивать лопатой, не можешь вытащить лопату, а при резком движении ударяешься рукой или лбом о железные стойки; когда бункер четвертого промприбора так идиотски устроен, что дает почти столько же грунта на ленту, сколько и под стол, и приходится почти без передышки, в течение многих часов, выбрасывать густую тяжелую грязь, сначала к выходу ямы, а потом на ленту транспортера, — тогда понимаешь, что именно здесь и устроен конец света.

Машин впервые попал под бункер в самый жаркий день, когда Михайлов еще не додумался прибить щиток, который значительно сокращал утечку грунта под стол. В довершение всего бульдозерист-стажер промахнулся и послал песок мимо стола, в яму. Машин прокопался там часа два, решил, что скорее сам завязнет, чем выгребет эту грязь, вылез, сел около ленты в состоянии делать лишь «глубокий вдох, глубокий выдох». Он сидел и смотрел, как высоко над ним нависает нож бульдозера. И когда казалось, что сейчас бульдозер непременно свалится, грунт сползал с ножа в бункер, а бульдозер уползал.

Солнце пригревало, края ямы подтаивали, и сорвавшийся сверху солидный булыжник со страшной силой ударил в железную ферму транспортера, всего в двенадцати сантиметрах от Машина.

Так как был разгар дня, по участку бродило много разного начальства, то есть вылезать наверх не имело смысла, а заниматься воздушными процедурами Машину расхотелось, — то пришлось сразу лезть под бункер.

Там его и застал Саня Рекемчук, присланный Максимовым на помощь Машину.

Тогда еще Машин только что пришел в бригаду Михайлова и его деловых качеств ребята не знали, а то что он уже не первый год на Колыме, пусть даже не по своей воле, заставляло думать о Машине как о хорошем работяге.

Поэтому Саня был настроен весьма благодушно и, покопавшись полчаса, устроил перекур и успел рассказать, что сам он с Украины и где только не работал, пожалел почему-то свою маму, и, мол, когда поедет в отпуск, то надо будет привезти «штук» (в смысле «тысяч») тридцать, чтобы сделать подарки родителям и помочь им построить новый дом. А то думают, что сын у них совсем беспутный и забыл их.

— И вообще, — добавил Саня, — надо быть очень умным человеком, чтоб не работать. Полезли!

Но если Саня, как автомат, орудовал лопатой, то Машин подыхал. Темпа Рекемчука он сразу же не выдержал. Саня выбрасывал грунт, а Машин вылезал и глотал воздух или предлагал рассвирепевшему Рекемчуку: «А зачем надо выбрасывать? Пускай там и остается!»

Кончилось тем, что бункер был вычищен Рекемчуком и Максимовым, а Машина послали наверх рыть яму для столба, и вообще чтоб не путался под ногами.

С этого дня отношения с ребятами были испорчены.

…Машин плясал чечетку и мечтал о бункере: там тепло — лопата греет. И еще он видел, как Виктор спустился к отсадочному столу, плеснул на щепки солярки, разжег костер и огненный петух прыгал от ветра и метался черный густой хвост дыма.

* * *

На полигоне словно разбили ровные ряды грядок. Бульдозер заходит с речки и, урча, зарывается носом в одну из грядок. Потом поднимает нож и ползет к бункеру. Но песок, осыпаясь с ножа, образует две новые грядки.

Впереди бежит собака. Она останавливается и ждет, пока нож не приблизится вплотную. Впечатление, что он дает ей пинка, — собака прыжком отскакивает и бежит рядом с кабиной водителя.

Над бункером возвышается крутой откос темного грунта. Он давит — и из бункера течет наверх узкая зеленая лента. Бесконечный поток…

Идиоты! Моржовые! Пятый промприбор стоит, третий тоже остановился, а они знай себе крутят.

И он сам не лучше. И зачем он согласился идти в эту проклятую бригаду? Ведь чувствовал, что не хочет его брать Михайлов. Шел с дальним прицелом: Михайловцы — лучшие рабочие, план всегда перевыполняют, а он скоро перейдет из горнорабочих в съемщики золота и останется у них. Обеспечена большая премия.

Но что за наглая привычка морозить живого человека! Им тепло, залезли под бункер и вкалывают. Уж лучше погреться у костра.

Позвонить бы и остановить ленту. Ведь можно остановить. Есть основания. Мороз.

Чего они гонят? Двенадцатилетний рабочий стаж Машина подсказывал: а) работа — не Алитет, в горы не уйдет; б) всегда можно больше приписать, чем заработать.

Он вспомнил, как был под Сеймчаном на земляных работах. Тогда они били канавы и им платили за кубометр. И Митька-прораб, с которым они часто пили в Сеймчане, говорил: «Чего вы мелочишки приписываете? Ты хороший кореш, дай мне объем земного шара, я закрою на него наряд».

Машин не выдерживает и бежит вниз по трапу транспортерной ленты:

— Пошли чифирить!

* * *

Мир не без бульдозеристов. Бульдозеристам плевать, какую бригаду они обслуживают, коммунистическую или нет. Бульдозеристы тоже хотят жрать. Это и выручало Машина. Максимов вынужден был остановить прибор. А то бы обедали (если можно назвать обедом еду в два часа ночи) поодиночке, не выключая даже ленты.

В котелок воды была брошена пачка чая. Это называлось чифиром. Ребята достали сахар, масло, хлеб, открыли банку сгущенного молока и банку консервированной колбасы. У бульдозериста и Машина было по огромному бутерброду с повидлом. Максимов придвинул Машину банки консервов: нападай!

Во время еды Машин не терялся. На всех было две чистые банки из-под консервов и одна стеклянная. Бульдозерист и Виктор ждали, пока другие выпьют чифир. Машин не очень торопился.

Ветер набегал с разных сторон, и приходилось кружиться около костра, вовремя увертываясь от черных языков дыма.

— Сколько же мы солярки жжем? — сказал Виктор. — А я слыхал, что ее осталось на два дня.

— Новую привезут, — ответил бульдозерист. — А вот план… Да если я сойду с машины и буду грести обеими руками…

— И будем жечь солярку, — перебил Максимов. — Пускай дров или щепок привезут. Не мерзнуть же по ночам. А все, что было, сожгли.

— Так вот, — продолжал бульдозерист, — если я сойду с машины и буду грести обеими руками и носом, все равно план не выполню. Четыреста кубов, разве можно?

— Будет золото — припишут кубы, — сказал Машин. С ним не стали спорить. А жалко! Хотелось подольше посидеть у огня. Но Максимов поднялся, как только опустел котелок.

* * *

Теперь главное — не замерзать. Надо двигаться. Машин взял лом и спустился на деревянные мостки под «головкой». Там замерзал грунт, что вывалился из входа в скруббер, когда Машин прозевал воду.

Лом глухо застревал в доске. Зеленые комки неохотно отваливались вниз. Внезапно он услышал звонок. Опять же он успел на «головку» вместе с Игорем. Отстранив его руку, Игорь сам выключил ленту.

— Для чего ты здесь поставлен? Сигнала не слышишь?

— Чего ты на меня разорался? Я мостик чистил.

Буркнув, что надо успевать здесь и там, Игорь побежал к Витьке, на колоды.

Машин заметил, что отошел щиток между лентой и входом в скруббер. Грунт медленно сползал на мостки. Машин нашел на площадке кусок проволоки. Вернулся Игорь.

— Игорь, видишь, стекает вниз, надо подтянуть щиток, вот проволока.

Игорь не взглянул на него.

— Дай проволоку.

Игорь быстро подтянул щиток. «Даже такую мелочь мне не доверяет», — подумал Машин. Игорь повернулся и вынул похожий на маленькое сплюснутое яйцо самородок.

— Вот смотри, нашел в шлюзе, среди гали. Как он мог туда попасть — непонятно.

Машин подбросил самородок на ладони. Грамм сто пятьдесят! На Колыме старатели «кусок» за него отвалят.

Игорь осторожно сунул самородок в карман.

Машин все-таки очистил мостик. Потом он долго скалывал сосульки, потом помог Витьке, когда у того стали забуторивать колоды.

И опять он стоит и смотрит, как зеленая змея проваливается в ревущий скруббер.

Третий промприбор с задранной стакерной лентой плевал камешками. На пятом, как выстрелы, вспыхивали огни сварки.

Поплыл бункер. Машин не сразу понял, что пошел снег. На часы он старался не глядеть. Он знал, что стрелки замерзли где-то между тремя и четырьмя часами ночи.

* * *

Когда не смотришь на часы, ждешь сюрприза. Вдруг они покажут шесть утра. Мало ли чудес бывает на этом свете… Но обычно игра кончается тем, что обманывают часы.

Всего полпятого. Нет, стрелки не замерзли, но движутся раза в два медленнее. А ведь придет время, когда пробьет девять, он вернется в будку и на стандартный вопрос: «Ну как?» — обычно махнет рукой: «Ночная смена…»

Редко какая смена врезывается в память. Может, потом он ее и не вспомнит. Наверно, и эта пройдет так же бесследно и безымянно. Ведь любая смена тянется долго. Под бункером время еще медленнее. А на «головке» стоять легче всего.

Осталось четыре с половиной часа. Но их тоже надо выстоять. И кто сказал, что он тепло одет? Разве ватник греет? Плащ заледенел. Правда, он хоть немного спасает от ветра.

Ветер усилился. Снег выдохся. Где-то блеснул солнечный луч, и Машин увидел, как из тумана выступили сомкнутыми рядами сопки. Теперь они были в белом боевом наряде и казались выше и стройнее. Над их вершинами вставал серебряный ореол. Чукотка показывала свое истинное лицо.

Машин помнил его. Темные отшлифованные сопки, что провожали его сегодня на смену, — это маскировка, это Чукотка линяла. Зимой, под снегом, она преображалась. Высокие островерхие горы распускали свои седые волосы-иглы. Белая мгла, освещенная косыми глазами полярного сияния, завывая, спускалась в низины. И все живое скрывалось в ярангах, ложилось на снег, зарывалось в сугроб, когда бог Чукотки, южак, подымал лохматую голову.

* * *

— Пойди, чифирни, я постою.

Машин смотрит на Витьку: нет ли какого подвоха?

Потом, дрожа от холода, начинает доказывать, что в такую погоду надо меняться, так будет лучше для рабочих и для плана.

Падун понимающе улыбается: пойди погрейся!

* * *

Самая страшная вещь на свете — ожидание. Как человек, получивший в свое время срок, Машин знал это. Машин привык ждать, но не привык любить ожидание.

Жизнь забрасывала его в разные уголки огромной страны. Когда-нибудь у него в комнате будет висеть карта, где красные флажки отметят путь Машина. Но бесконечные скитания не приучили его к дороге, потому что дорога — тоже непрерывное ожидание поездов, самолетов, станций и каких-то перемен к лучшему.

И Машин не любил работу, где приходилось ждать и смотреть на часы.

Игорь может надуваться от презрения к Машину, но не надо большого умения стоять под бункером или на «головке». Ведь если хорошо смонтировать бункер, присобачить какой-нибудь пустячный щиток — и там нечего делать. Инженеры сконструировали спутник. Но неужели они не могут придумать маленькое реле, которое бы автоматически отключало ток при какой-нибудь неисправности. И тогда не нужен человек, прыгающий двенадцать часов на мостике, не надо платить ему по семь руб. в сутки, не надо его агитировать и призывать к трудовым подвигам на глупой работе.

Игорь может смеяться над неумением Машина бегать по бревну. Посмотрим, что Игорь скажет, когда Машин возьмет лоток. У Машина в Якутии был хороший учитель. Старик кидал одну копейку и говорил: «Мой!» Машин долго, высунув язык, промывал эффеля, но монета ускользала. Теперь она не ускользнет. Машин знал, что он может сутками трясти лоток, отделяя от камешков и железа мутноватые желтые крупицы.

Золото! Машин забывал и время и усталость. Кстати, работа не легкая. Руки каменеют в холодной воде. Но ты хозяин. Желтые крупинки ползут к краю, норовят выскользнуть. Их темным плащом покрывает разная примесь и грязь. Но Машин умело ведет лоток. Вода поднимает темное покрывало, быстрое движение руки — и вода, выплескиваясь, уносит его с собой. А желтые крупинки остаются. Ни одна не уйдет с лотка. В этом искусство съемщика. Упорнее всего железо. Оно тоже тяжелое, оно не отстает от желтых крупинок. Тогда Машин достает магнит. Железо жадно накидывается на брусок, повисает на нем. Так все тоньше, дырявее становится темный плащ: золото высыпает из его дыр… Что может быть лучше этой работы? Ведь, в конце концов, вся жизнь, все усилия людей направлены на то, чтобы отмывать золото от грязи…

Да, вот что мы любим — это философствовать, особенно сидя у костра, когда другие вкалывают…

Машин вскакивает и бежит сменять Виктора. Он видит, как неожиданно затихает скруббер, останавливаются стакерные ленты.

На мостике Максимов и Падун. Опять мотор, шестеренки. Игорь мрачно заявляет, что на сегодня отработались. Лицо Игоря в подтеках грязи — следы пребывания под бункером. К ним прибавилась широкая масляная полоса на лбу. Машин посмотрел на руки Игоря и в люк мотора и все понял. Игорь стал на колени и склонился над люком.

Половина шестого. Вот, собственно, и конец. И погода проясняется, ветер устал, улегся в ложбины. Конец ли? Сейчас самая работа и начинается.

Промприбор напоминал грузина Костю, когда тот три дня не брился: он оброс и запаршивел. Сотни сосулек, темно-зеленые, затвердевшие лужи, «рубашки» на валиках под транспортерной лентой. Все это надо было скалывать, счищать, выгребать. Плюс еще одно веселое место — бункер, где наверно требовалась помощь Сане.

Только последний врун мог сказать, что Машин горел желанием немедленно приступать. Но Виктор взял лопату, протянул ему лом. Ладно, хоть уйдем пораньше. Виктор остановился, и тут Машин увидел, как по мосткам поднимается самая большая его любовь, горняк Воробьев.

— Давай, давай, включай, чего стали! Где, что? Трудновато, ребята, но можно. Планчика еще нет, нет планчика… Третий совсем, ленту порвали… Но там что, «лентяи», а вы михайловцы, передовики — ничего, можно, давай крутить, Максимов!

Горняк суетился у мотора и хлопал по плечу Игоря. Горняк был солидный и опытный. Игорь перед ним — совсем мальчик. Игорь опустил глаза:

— Не будем. Если сейчас не подтянуть — двое суток простоим. Потом, смотрите, мороз, ленту порвем. Не будем.

Горняк распрямился и другим, начальственным голосом начал:

— Максимов, может, вы станете на мое место? Может, вы горный мастер, лучше меня понимаете? Нет? Так включайте. Зря тут деньги не платят. Тоже мне, коммунистическая бригада, пример показываете, вот если на вашем комитете…

— Приходите к нам, я член комитета, поговорим.

Горняку чего-то все стало безразлично:

— Ладно, ребятишки. Вам зарплату получать.

Он старался не смотреть на Максимова и Падуна. Он знал, что они его поняли. Горняк получает премию за свою смену. А работа других смен на нем материально не отражается. «Тоже мне, молокососы, — подумал горняк, — но связываться с комитетом… К черту!» Уходить побитым не хотелось. Воробьев обратился к Машину:

— Так что, Машин, значит, уходите? Тяжеловато, да? Последнюю смену? На золотишко, значит? Снимать? Ну смотрите, смотрите, доверяют вам, хотя увезти с Чукотки не увезешь… Вот, помню, на Колыме у меня был съемщик, тоже «зэка». Так его когда обыскали…

— Вот, помню, у нас на Колыме тоже был горняк, — Машин попал в тон, — в скруббер его ребятишки толкнули…

— И как? — заинтересовался горняк.

— Крутанулся несколько раз, жив остался…

— Холодновато сегодня, — вздохнул горняк, — и чего на пятом сварщик не работает? Не знаете? Пойду проверю.

И все-таки, может, потому, что мастер принес ему радостную весть, Машин посмотрел вслед Воробьеву с жалостью, отчасти с сочувствием. На пятом Воробьева встретят отнюдь не розами…

Есть мастера строгие, придирчивые, которых рабочие боялись, не любили, но уважали: мастера болели за дело.

Были такие, что запанибрата со всеми рабочими, вместе обманывали рабочих, вместе пили. Таких, наверно, любили, но уважали не очень.

Воробьеву было плевать и на производство, и на рабочих. Рабочие отвечали ему тем же.

* * *

Так всегда бывает. Всю смену ждешь, смотришь на циферблат, а последняя пара часов летит незаметно.

Машин и Падун не торопясь чистили валики. Грунт примерз, его приходилось отдирать лопатой. Один поднимал ломом ленту, другой ложился на мостки, подлезал под нее, скреб по валику. Держать ленту было легче, и Машин старался, чтоб эта часть работы доставалась ему. Потом долго скалывали лед и грязь с железных ферм.

Рекемчук, всю смену следивший за бункером, очень быстро с ним разделался и пошел наверх, возиться вместе с Максимовым у мотора.

Машину оставался один пролет, когда он увидел ребят из дневной смены. «Вот и девять часов, так быстро», — подумал Машин; поковырявшись еще минут пять, бросил лом и пошел на колоды.

Там был Иван Яковлевич, старый съемщик, а также Журавлев, начальник участка, Воробьев и бригадир Михайлов. Михайлову следовало выходить в следующую ночь, но он пришел с дневной сменой. Он каким-то чутьем первый узнавал о неполадках на промприборе.

Съемку кончили. Золото лежало в консервной банке. Рядом тупо топтался охранник. «Наконец Райский выставил охрану, — подумал Машин, — дело полезное, но глупое. Ребята у нас честные. Кстати, готов спорить, охранник раньше был пожарником: ружье он держит как брандспойт».

Машин взял тяжелую банку. Наверху лежал найденный Максимовым самородок. Машин еще раз подбросил его на ладони. Охранник добродушно, но несколько подозрительно следил за движениями Машина.

Подошел звеньевой с пятого промприбора, придирчиво заглянул в банку. Золота было много.

— Ну? — спросил Михайлов.

— Нормально, — уклончиво ответил звеньевой, — у вас пески, у нас вода. Пока промоем рубашку…

Машин знал, что на пятом пески богаче, но лежат глубже и там не скоро до них доберутся.

Странно, отстояли двенадцать часов, кончили смену и чего-то не очень торопятся уходить. Михайлов с Максимовым опять заспорили из-за уборки бункера. Иван нехотя доказывает, что они в свою смену не работали, поэтому Максимов лез в бутылку.

— Игорь, идем! — кричит Санька.

И они пошли вчетвером, цепочкой по полигону, по бревну через речку, напрямик вдоль галечных отвалов, и Игорь легко шел первым, и Машин никак не мог его догнать, и Игорь легко перепрыгнул вторую речку, а под Машиным провалилась та подозрительная льдина, которую он так благоразумно обошел вчера вечером, и Машин промок до пояса, и надо было еще перебраться через чертов мост, подняться по полигону первого участка в поселок, пересечь проспект Новикова, взойти на заснеженное крыльцо будки, принести в ведре воду (сволочи, вечно отлынивают), вылить воду из сапог, помыться, переодеться, успеть в столовую (слава богу, нет очереди), повесить сушиться спецовку, брюки, носки, пихнуть Ваську, и…

Выспавшись, Машин зашел в контору и узнал, что ему утром снимать золото на втором участке, в другой бригаде. «Ну и черт с ними», — решил Машин и пошел в столовую.

Начинался ужин. Тускло светила лампочка. Скамейки размазали по дощатому полу неясные тени. Человек десять столпилось у окошка.

Машин лениво уперся взглядом в стену. И вдруг красные крупные буквы его фамилии обожгли лицо.

МОЛНИЯ

НОЧНАЯ СМЕНА ЧЕТВЕРТОГО ПРОМПРИБОРА

В СОСТАВЕ ГОРНОРАБОЧИХ МАКСИМОВА, ПАДУНА, РЕКЕМЧУКА И МАШИНА

В НОЧЬ НА 5 ИЮНЯ ВЫПОЛНИЛА СМЕННОЕ ЗАДАНИЕ ПО МЕТАЛЛУ НА 213%

ПРИВЕТ ПЕРЕДОВИКАМ!

ГОРНЯКИ, СЛЕДУЙТЕ ИХ ПРИМЕРУ!

КОМИТЕТ ВЛКСМ

И тут он впервые подумал, что людей на прииске не хватает, и ребятам придется работать втроем, и что он поторопился, и в будущем мог гораздо больше делать, и привык бы и сдружился бы с этими ребятами, и может быть, для него, человека — перекати-поле, открывалась какая-то новая жизнь, она могла его увести к неизведанным берегам, а он опять остался за бортом…

* * *

В середине августа кончились три года его вербовки, и Машин, не задерживаясь ни дня, улетел на материк, а потом на юг, в Сочи.

Там все было.

Но почему-то очень скоро прошла радость возвращения, свободы, безделья. Машин жарился на шумном грязном пляже среди тощих самодовольных девиц и огромных размеров пожилых теток, нахально закатывающих трусы и выставляющих на обозрение свои жирные части, слушал телячьи восторги горожан по адресу всеми объезженного, закиданного окурками, заплеванного Кавказа, окунался в однообразное скучное море, смотрел на часы и думал, что вот на Чукотке уже девять вечера и по тропинке, освещенной ледяными лучами немеркнущего солнца, идут трое парней в темных ватниках, идут через чертов мост, через речки, вдоль галечных отвалов, по тундре, идут в ночную смену.

Content

Анатолий Гладилин
НОЧНАЯ СМЕНА
рассказ
из цикла «ПЕСНЯ ЗОЛОТОГО ПРИИСКА»