Драгунский Денис Викторович

Нет такого слова (сборник)

Денис Драгунский

Нет такого слова

Мужчина и женщина 396 знаков про любовь, не считая пробелов

Жили-были мужчина и женщина. Мужчина был сильный и благородный, а женщина – красивая и добрая. Они были созданы друг для друга. Но у них не было общего дома, не было общих детей и общих интересов тоже. Даже общего языка у них не было. И общей страны не было, родного общего пейзажа, на который так приятно полюбоваться на закате жизни, идя рука об руку по полю, по берегу или по краю обрыва.

Потому что он был парагвайцем, а она – китаянкой.

Зато они жили долго и умерли в один день.

Нет такого слова заметки по национальному вопросу

У нас на факультете училась рослая и щелоглазая палеоазиатка по имени Лида.

– Знаешь, как меня зовут на самом деле? – спросила она меня, когда мы оказались вечером на крыльце факультета после какой-то там конференции. Странным образом оказались вдвоем. Я закуривал, и она тоже.

– Как? – спросил я.

Она сказала что-то вроде «Лыгыдынлидына».

– Да… – сказал я. – А… а как это переводится?

–  Серая утка, низко летящая над замерзающей тундрой … – сказала она и придвинула ко мне раскрытые губы, пахнущие «Примой». Когда я ее целовал, то чувствовал в уголке рта горькую табачную крошку.

– Поедем ко мне, – сказал я, вынырнув из поцелуя, как из полыньи.

– Лучше ко мне, – сказала она. – Общага рядом, соседка уехала, я одна в комнате. Пошли.

Она схватила меня за руку и потянула за собой.

Потом мы лежали на звенючей железной кровати, вжавшись друг в друга, потому что кровать была узкая. Лежали и молча следили, как фары проезжавших машин чертили полукруги по потолку, то слегка освещая комнату, то снова погружая ее в слабую темноту.

Потом мы закурили. Потом докурили, умяв окурки в блюдце, стоявшем на прикроватной тумбочке.

– Я зажгу свет, ладно? – сказала Лида. – Зажмурься.

Я не стал жмуриться, она прошла к двери, включила лампу. Совсем голая. Потом села лицом ко мне, опершись спиной об изножье кровати.

– Дай мне из тумбочки такой мешочек там, – сказала она.

Свесившись с кровати, я вытащил из тумбочки вроде как кисет, кинул ей.

Она достала оттуда плоскую костяную коробку, а из нее – костяную палочку с острым концом. И еще круглую маленькую штучку вроде пудреницы. Я смотрел за ней во все глаза. Она спокойно раскинула бедра, и я увидел, что ее левое бедро изнутри покрыто маленькими коричневыми рубцами.

– Ты что, Лида? – спросил я.

– Не обращай внимания. – И она этой костяной иголкой сильно надрезала себе кожу на бедре. Полилась кровь, она от боли зашипела и сморщилась.

– Ты что? – чуть не крикнул я.

Она левой рукой подтерла кровь, раскрыла эту как будто пудреницу, правой рукой взяла щепотку темного порошка и стала втирать в ранку. Кровь угомонилась. Она сложила все в коробочку, сунула ее в кисет и кинула его мне:

– Положи на место, ладно?

– Ладно. – Я положил мешочек на место, прихлопнул дверку тумбочки и вдруг, что-то поняв, расхохотался:

– Лида, ты как снайпер, да? Засечка на прикладе, да? Шпок – готов! – и засечка?

– Вроде того, – сказала она, шмыгая носом от непрошедшей боли. – У нас такое правило. Чем больше мужчин было у женщины, тем легче ей дома замуж выйти. И вообще чтоб видно было, что она хорошая женщина.

– Да… – сказал я. – Дела…

– Правило такое, – сказала она. – Я тебя не очень напугала? Ты извини, если напугала.

– Нет, что ты! – Я ласково прикоснулся к ее голой ноге. – Лида, скажи, пожалуйста, а ты меня привела, чтобы насечку сделать, или я тебе понравился?

– А я тебе понравилась?

– Да, – честно сказал я. – Я просто офигел, когда с тобой целовался.

– То-то же, – сказала она, засмеялась, перегнулась через меня, взяла сигарету и закурила.

– Постой, – сказал я. – Я ведь первый спросил, между прочим.

– Неважно, – сказала она. – Все равно мы не поженимся. Какая разница?

– Лида, – сказал я, переведя дух. – Ладно, твои дела. Но скажи, зачем ты так мучаешься? Во-первых, больно. Во-вторых, на факультете что про тебя говорят, сама знаешь, наверное?

– Знаю, – сказала она. – Ну и что?

– Лида, – сказал я. – Возьми насеки себе еще полсотни насечек, перетерпи разом, и все, и забудь, и живи нормально, а дома потом все предъявишь в лучшем виде. А то еще нарывать будет, ну его, Лида… – И я потянулся к ней, чтобы обнять.

Но она отпихнула меня, чуть не обжегши сигаретой. И посмотрела мне в глаза. Я никогда не видел такого потустороннего презрения во взоре, обращенном на меня.

– А знаешь ли ты… – медленно проговорила она, затягиваясь и пуская дым через ноздри. – А знаешь ли ты, русское московское это самое… а знаешь ли ты, что в нашем языке нет слова «ложь»?

– Лида… – начал было я, но замолк.

Она докурила, загасила сигарету. Прикоснулась мизинцем к свежей ранке на бедре.

– Кстати, – сказала она, – тебе домой не пора?

– Пора, – я вскочил с кровати, начал одеваться. – Давно пора, давно пора.

– Пока, – сказала она, не оборачиваясь, когда я оделся и встал у нее за спиной.

– Пока, – ответил я. Мне недостало сил обнять ее голые смуглые и худые палеоазиатские плечи. Или поцеловать в жесткую, черную, как рояль, палеоазиатскую макушку.

Я вышел и пошел по лестнице вниз, потом во двор, потом на улицу, потом на троллейбус, потом на метро, потом вышел из метро, потом снова сел на троллейбус, доехал две остановки до дому…

Зато назавтра и остальные два года мы очень мило здоровались в коридоре. И даже иногда курили вместе.

На белом коне этот темный объект желаний

На соседнем факультете приключилась такая история. Там была студентка, прозвище у нее было Шкафчик. Она была маленького роста и вся кубическая. От затылка до пяток и от подбородка до носков у нее все было ровно, безо всяких скульптурностей. У нее были красные щеки со следами былых прыщей. У нее были цыпатые руки с короткими ноготками. У нее были мелко завитые жесткие волосы. У нее был сальный носик. У нее был пористый лоб. У нее были маленькие глазки, на которых были толстые очки минус много. Она, кстати говоря, была неглупая, хотя звезд с неба не хватала. И незлая. На кличку Шкафчик не обижалась. Да, и еще. Из самой обычной семьи: мама – врач, папа – инженер. Или наоборот. Неважно.

Вот. А на третий курс к ним пришел учиться самый настоящий скандинав. Высокий, красивый, блондинистый. С хорошим знанием русского языка. Умница. Интересующийся разными научными глубинами. Почти блестящий студент. И настоящий иностранец к тому же. Нечего и говорить, что все синеглазые, златокудрые и длинноногие красавицы сначала охнули, увидев его, а потом начали за него отчаянно конкурировать.

Но вы, конечно же, догадались. Он вернулся в свою Скандинавию женатым на русской женщине. И этой женщиной была Шкафчик.

Перед отъездом он рассказал свою самую главную тайну, которую он, во избежание всякого-разного, не хотел раззванивать по всему факультету. Оказывается, он был не слишком дальним родственником (кажется, племянником) Его Величества короля своей скандинавской страны. В некоторой степени принц.
Так что Шкафчик стала не просто женой красавца-умника-иностранца, но и придворной дамой . В некоторой степени принцессой.

Снег. Блажь правду говорить тяжело и противно

Зимой сидел во дворе на скамейке с одной сокурсницей. Мы целовались, я обнимал ее сквозь шубку. Потом она сказала:

– Давай поедем ко мне.

– Давай, – радостно сказал я, обняв ее еще теснее.

– То есть не совсем ко мне, – сказала она, – а к моей тете. Вернее, двоюродной бабушке. У нее трехкомнатная квартира. Она живет одна. Ей почти девяносто лет. Она совсем почти глухая. Мы приедем, и она скоро ляжет спать… а?

– О! – сказал я. – Просто чудо.

– Но только ты мне скажи честно, – сказала она. – Ты на самом деле, действительно хочешь поехать со мной? Или…

– Или что? – спросил я.

– Или это блажь ?

– В каком смысле? – спросил я.

– В обыкновенном, – сказала она, высвобождаясь из-под моей руки, лежащей у нее на плече.

И села, сложив руки на коленях. Мы сидели, как это бывает зимой, на спинке заснеженной скамейки.

Я тоже сложил руки на коленях. Мы так просидели минуты три. Или дольше.

– Холодно так сидеть, – сказал я.

– Ты не ответил, – сказала она.

– Честно? – спросил я.

– Да, – сказала она.

– Это просто блажь. К сожалению. Прости.

Она соскочила со скамейки. Я тоже.

– Ничего, – сказала она. – Ничего, пожалуйста. Тогда пошли.

И мы пошли. Она к метро, я – пешком. То есть в разные стороны.

Зеркало почти как сестра

Когда Тамаре доказательно намекнули, что Сашенька погуливает, и посоветовали присмотреться, она вытащила стул в прихожую, уселась напротив зеркала и присмотрелась к себе. Зеркало было антикварное трюмо два метра высотою, с родным стеклом , что особенно ценно. Оно выглядело довольно нелепо в небольшой московской квартире. Но Сашенька любил старину, и она за двенадцать лет тоже полюбила такие штуки и радовалась, когда им удавалось добыть какой-нибудь столик или шкатулку.

Да что уж теперь вспоминать! Она положила ногу на ногу и всмотрелась в собственную персону. Маленького роста. Худая, но не стройная или гибкая, а просто худая, и все. Светло-русые волосы. Бесцветные брови. Маленькие серые глазки. Тонкие губы. Блеклое дитя русской равнины, несмотря на знойное имя. Тут любой мужчина обязательно будет погуливать. Тем более что Сашенька был высокий, темноволосый, красивый. И еще: она была кандидат экономических наук, а он – художник. Так что Тамара внутренне махнула рукой на это происшествие. Но спать с ним расхотела. Проблем не было: весь такой южный и смуглый, он в этом вопросе был очень вял. Она всякий раз сама домогалась любви. А теперь они желали друг другу спокойной ночи, Сашенька быстро начинал похрапывать, а она глядела в потолок и думала о его любовнице. Наверное, высокая брюнетка, с крутыми бедрами и тонкой талией – ему под стать… и Тамара скоро засыпала.

Все-таки хотелось ее увидеть. Случай выпал в неудобное время – пришлось с работы бежать на другой конец города. В чужом платке и темных очках бочком прошла в зал, где вернисаж. Вот и Сашенька в самой середине, а рядом с ним – господи! Явно за тридцать. Маленькая, худенькая, русенькая, сероглазая. Тамара как в зеркало глядела. Было немножко смешно. А злобы не было. Как будто это сестра. У нее была младшая сестренка Светочка, она умерла от порока сердца.

Прошло полгода. Однажды она поздно вернулась домой. Сашенька открыл дверь и засмеялся. Тамара покрасила волосы в ярко-черный цвет. Темный тон, румяна. И губы с контуром.

– Вот это да! Новый образ? – Сашенька сгреб ее в объятия. – Совсем другая женщина! И она мне очень нравится… – зашептал он.

– Вот еще новости! – вырвалась она. – Давай сразу честно.

– Так, – он отступил на полшага. – Ну, кто же он?

– Не он, а она. Художница, – Тамара с наслаждением произнесла ее имя и фамилию.

Он сильно замахнулся кулаком на свое отражение в зеркале.
– Ты что! – Тамара схватила его за локоть. – Родное стекло !

Вдруг на минуту перед ужином в своей качалке у окна ты будешь мечтать

Она жила в Америке и была замужем за обеспеченным человеком, инженером в крупной компании, и ребенок подрастал, и сама она работала помощником адвоката. У них был дом и две машины. Муж был красивый и высокий. Даже слишком высокий.

– Он все время стукается об потолок , – сказала она подруге.

Подруга не поняла. Ну и слава богу. Нехорошо жаловаться на мужа. Нехорошо злиться, что он не может подняться выше потолка. Изобрести что-то замечательное. Начать свой бизнес, разбогатеть. Или сделать крутую карьеру у себя на фирме.

Но почему так вышло? Ведь она всегда знала и верила, что предназначена для блестящей, богатой и знаменитой жизни. Она с детства была умница и красавица. Сестра – тоже. Две умницы-красавицы. Она все время думала про везучих сестричек. Сестры Суок, например. Одна – жена Юрия Олеши, другая – Виктора Шкловского, третья – Эдуарда Багрицкого. Или сестры Каган. Одна стала Лилей Брик, другая – Эльзой Триоле. Были еще сестры Ржевусские. В Эвелину влюбился Бальзак, а в Каролину – Пушкин.

Сестра на первом курсе выскочила замуж за обычного студента, который потом вдруг пошел-пошел-пошел, и теперь у него столько всего, что он в свои тридцать восемь подумывает все продать и жить на проценты с надежных бумаг. И еще делится с ней этими проблемами, сукин сын.

Нельзя было сидеть и ждать, пока повезет. Надо самой, своими руками! Она сделала свой английский безукоризненным. Фигуру – тоже. Поехала в Штаты с твердой целью.

Он был очень, ну очень перспективным ученым. Даже сестра на минутку позавидовала. Кто же знал, что он будет все время стукаться об потолок?

Вот и сейчас, чуть пригнувшись под люстрой, он накрывал на стол. Семейная традиция – субботний ужин готовит он. Тенькнула почта в компьютере.

Сестра писала, что муж продал свой бизнес и они переезжают в Швейцарию. Приглашала в гости уже в июне.
Она пошла в кладовку. Там в углу стояла стопка ненужных книг. Вытащила затрепанный том Драйзера. Открыла на сто одиннадцатой странице. Взяла бумажку с телефонным номером. Вытряхнула из кошелька мелочь. Выбежала на улицу к телефону-автомату.
– Хорхе, – сказала она. – Хорхе, это Катя. Я согласна.

– Ой-ой, – сказал Хорхе. – Всё-всё. Я теперь приличный человек. Женился, плачу налоги. У меня жена беременна. Двойней, между прочим. Две девочки! Дай телефон, позову на крестины.

– Но почему?! – закричала она.

– Что почему? – не понял он.
– Я перезвоню, – сказала она и побрела к дому.

Жена и Таня вспомнить и умереть

Ему приснилось дачное место Каменка и соседка Таня Садовская, она была с ровным пробором и пучком и в маленьких золотых очках. Они столкнулись на аллейке. Он вдруг протянул к ней руки и стал ее целовать. Она замерла, закрыв глаза и опустив голову, а он бормотал ее имя и целовал, под губы ему попадались холодные дужки очков, и он целовал их тоже и, наверное, сделал ей больно, потому что она мотнула головой и посмотрела ему в глаза. Ее глаза чуть двоились из-за очков, и он едва выговорил: «Таня, я тебя люблю, давай поженимся», и она снова прикрыла глаза и медленно кивнула, и тогда он снял с нее очки и поцеловал ее в губы, и она ответила на поцелуй, но потом вдруг отпрянула, выхватила у него свои очки и убежала.

Когда он бросился следом, она уже взбегала на крыльцо своей дачи. Он подергал калитку, было заперто, он просунул руку, нащупал задвижку, но тут из-за дома вылетели, захлебываясь лаем, Архар и Мастак, знаменитые гончаки Коли Садовского, Таниного старшего брата, а там и Коля закричал с крыльца: «Тубо, тубо! Кто там?»

Он проснулся. Собачий лай еще звенел в его ушах, он немножко задыхался от бега, и во всем теле была легкость пятнадцатилетнего мальчишки, но тут же все схлынуло, и он очнулся древним стариком, лежащим на диване в ожидании смерти. Сорокалетняя внучка сидела в кресле, читая журнал.

Он думал про Таню Садовскую. Он снова умирал от любви к ней, как тогда, на дачной аллее. Почему все так получилось? Если бы он женился на Тане, он не стал бы ее мучить изменами и скандалами, он любил бы ее, и сын бы у них получился хороший, сильный и умный, и внучка тоже, здоровая и удачливая, не то что эта – вечная разведенка без ученой степени… Господи, как все плохо получилось.

Он поглядел на внучку. Какая некрасивая! Плоская грудь, тяжелые ноги, непородистая какая-то. Даже жалко ее стало. Захотелось сказать ей что-то ласковое или просто погладить по голове. Он уцепился за пуговицу на диванной подушке, подтянулся и сел.

Внучка подняла голову и смотрела на него, странно меняясь в лице.
А он взглянул на портрет жены, висящий напротив окна. Надменная дама в очках. Кисти художника Пименова. И вдруг вспомнил, что покойная супруга и есть та самая Таня Садовская из дачного места Каменки.
Внучка выронила журнал и схватила телефон.

Офицер и акробатка рассказ Ирины Павловны

Ирина Павловна З. – знаменитый московский педагог по рисунку. У нее учились поколения студентов Полиграфического института. Бывшие ученики потом приходили к ней в студию – просто порисовать в хорошей компании.

Ирина Павловна рассказывала разные рассказы.

Вот один из них.

Одна девочка с большой красивой светлой косой каждое утро стояла на остановке троллейбуса, чтобы ехать в школу. И каждое утро рядом с ней стоял мальчик, румяный и приятный. Они иногда переглядывались, но никогда не здоровались и, уж конечно, не разговаривали.

Через несколько лет, когда девочка уже училась в институте, она вдруг увидела, что мальчика нет. Но, искоса оглядев людей, стоявших на остановке, она поняла, что молодой курсант военного училища, такой же румяный и приятный, в ладно сидящей форме – это он и есть. Ей показалось, что он смотрит на ее косу. Которая была, как несколько лет назад, – большая, красивая, светлая, выпростанная на спину из-за воротника пальто. Но она ему даже не кивнула. И он не заговорил с ней.

Прошло еще лет десять. И вот однажды зимой на той же самой остановке она поскользнулась и упала со ступенек троллейбуса. Вдруг кто-то сильный ее подхватил, поднял со снега и поставил на ноги. Это был молодой, румяный и приятный офицер. Кажется, майор. Он смотрел на ее косу. Он ее узнал!

От смущения она даже не сказала спасибо, а вскочила в троллейбус, отряхивая снег. Он тоже вошел в троллейбус и отвернулся к окну. И она решила, что обязательно должна с ним познакомиться.

Она придумала так: как только она снова его увидит на остановке, она упадет. Вернее, ловко притворится, что упала. А коса будет наружу. И он ее поднимет, и тут-то она скажет ему спасибо. Вот.

Но упасть – можно ушибиться или ногу сломать. Она начала тренироваться безопасно падать. Даже записалась в спортивную секцию. Теперь она могла упасть из любого положения, совершенно ничего не ушибив. На домашних и служебных вечеринках она показывала свое искусство, падая со стула, со стола и чуть ли не со шкафа и бодро вскакивая с улыбкой.
И каждое утро, едучи на службу, она с выпростанной большой красивой светлой косой стояла на остановке, ожидая румяного приятного военного, чтобы упасть со ступенек троллейбуса, и чтобы он ее поднял, и чтобы они наконец познакомились. Но он больше не появлялся.

Derzhis’, druzhok! рассказала Татьяна Михайловна Лиознова

Один иностранец с женой и сыном въезжал в СССР на пограничной станции Чоп.

Документы и багаж были в полном порядке, все было быстро и вежливо, и только десятилетний мальчик капризничал и даже плакал. Семья уже несколько дней была в дороге, ребенок устал, не выспался, издергался, а главное – не понимал, что происходит. Они жили себе в маленьком английском городке, папа работал, мама готовила обед, мальчик ходил в школу, и вдруг родители зачем-то срочно собрались во Францию, навестить какую-то тетю. Тетю во Франции не нашли, пришлось ехать на автобусе в Швейцарию, потом на машине – в Австрию, оттуда в Чехословакию, и там наконец снова сели на поезд. Мальчик пропустил целых три дня занятий в школе, не успел сдать сочинение и боялся, что учительница рассердится. И вообще он хотел домой. Его насилу уложили спать.

Когда наутро за пыльными окнами поезда замелькали глинистые проселки и кособокие пристанционные домишки, мальчик в голос расплакался и спросил, когда все это кончится.

Отец обнял его и сказал:
– We are Russians. We are at home.

Пиковая дама вариация

Вечером играли в карты. В дверь ударило из гранатомета. Все, подхватив автоматы, выскочили наружу, сразу под пули. Герман остался жив. Его волоком потащили вниз. В кулаке у него осталась зажата игральная карта, дама пик. Потом он нашел ее в кармане и перепрятал за подкладку бушлата. Он стал жить с ними. Через год ему стали доверять, дали автомат. Он стал Хасан. Он плохо выучил их язык и почти забыл русский. Однажды он вытащил из-за подкладки даму пик и стал вспоминать про жену. Она тоже была черненькая. Ее звали Лиза. «Лиза, Лиза!» – позвал Хасан, который раньше был Герман. Его плач услышал командир, подошел поближе. Молиться изображению – это « такфир », измена истинной вере. Поэтому он отнял и кинул в костер пиковую даму, а самого Германа, то есть Хасана, брезгливо застрелил.

В гости к Твардовскому Константин Симонов и Patricia Lee

Банным вашингтонским летом, в самый полдень, я стоял и курил у дверей института, где я тогда – в 1995 году – работал. Улица была пуста и колыхалась от жара. Курить было невкусно и душно. По улице шла женщина. Высокая, стройная, темноволосая. Она шла, печально опустив голову и покусывая губы. Она приближалась. Я засмотрелся на нее. Даже залюбовался. Я никогда здесь не видел таких красивых и, главное, таких умных и значительных лиц. Тяжесть лежала на ее челе, боль была в ее больших, темных, ничего вокруг не видящих глазах. И горестно опущенные уголки губ. Мне стало неловко – как будто кто-то при мне плачет. Я отвел глаза, а потом и вовсе отвернулся. И вдруг услышал веселый, бодрый, даже как бы взвинченный голос: “Hi, Denis! How are you doing?”

Передо мной стояла одна из здешних начальниц, Ms. Patricia Lee. Глаза ее приветливо сияли под пушистыми ресницами. Голова чуть закинута назад, радостная улыбка открывала сверкающие зубы, ни морщинки на лбу. Брюнетистая Барби. Вдруг. Этак. Вот так. Выключили одного человека, включили другого.

И это было понятно. Так у них принято.

Тем более что у Ms. Patricia Lee на самом деле были большие семейные неприятности.

А лет примерно за тридцать до этого мы с моим приятелем-соседом стояли и курили около его дачной калитки. А его дача, надобно сказать, была как раз напротив дачи Твардовского. Был вечер, но еще светло – июнь. В конце аллеи показался седой мужчина с тростью и трубкой. Он шел расслабленным и неспешным шагом, глядя себе под ноги, шваркая тростью, сбивая с дороги камушки. Трубка его погасла. Во всяком разе, не дымила. Седой мужчина вдруг поднял голову и заметил нас. И тут мы узнали его – потому что он был уже близко, шагов пятьдесят. Это был Константин Симонов. Он взял свою трость под мышку, достал зажигалку, раскурил трубку, несколько раз сильно затянулся, окутался синим полупрозрачным облаком душистого – мы потом почувствовали – дыма и, гордо закинув свою красивую сухую голову, продолжал идти пружинистым достойным шагом, закидывая вперед руку с тростью, впечатывая ее в асфальт с резким цоком, обгоняя ее и через два шага снова забрасывая вперед. Не забывая при этом через пять шагов на шестой выпускать синее дымное облако, так идущее к его седине и смуглому горбоносому профилю. Симонов идет в гости к Твардовскому! Не фиг собачий…

И это тоже понятно. Потому что у Симонова уже давно были большие неприятности. Говорили даже, что настоящий Симонов погиб на войне в 1944 году. А то, что осталось, – одна тоска и видимость.

Ничего, ничего, моя девочка чисто Диккенс

В стародавние времена было выражение – «крупный академик».

Один мой приятель был сыном такого вот крупного академика. Жил себе, учился в аспирантуре, женился, девочка у них родилась. Академик и его жена нарадоваться не могли на красивую молодую пару. Все впереди и вообще.

Как вдруг мой приятель уверовал в Бога. Просто ни с того ни с сего. На гладком месте. То есть, конечно, у него внутри души шли какие-то процессы. Но в глубокой тайне. Поэтому для всех это оказалось действительно вдруг.

Он обратился не просто в православное христианство, а в какую-то особо истинную, тайную, непризнанную церковь. Отпустил длинную бороду. Стал соблюдать все посты и молитвенные правила. А поскольку церковь была тайная и непризнанная, все это происходило дома. Что, сами понимаете, не прибавляло мира и спокойствия в семье. Тем более что он бросил аспирантуру и громко называл своего отца безумцем – ибо тот посвятил себя лжеучениям и пребывал в плену сребролюбия .

Отца за это не выбрали в президиум Академии наук. Если переводить на презренное серебро, то выходило – духовные искания сына обошлись семейству в кругленькую сумму плюс разные спецпайки и допмашины. В итоге его форменным образом прокляли и выгнали из дому. Как позор и угрозу для всей семьи.

А молодая жена бестолкового сына осталась в семье крупного академика. Ее просто обожали. А внучку – особенно. Со стороны все выглядело так, как будто любимая дочь неудачно вышла замуж. А вот теперь, к всеобщему счастью, развелась.
Ничего, ничего, моя девочка, все будет хорошо!
Мой приятель меж тем поступил в дворники. Где-то на Кропоткинской, как раз около Дома ученых.

И когда он зимой счищал лед с тротуара железным скребком, худой, бородатый, в суконной ушанке и форменном тулупе, к лепному забору Дома ученых подкатывала черная «Волга» и его мать помогала выйти его пятилетней дочери – они шли на елку, – девочка кричала:

– Ой! Папа, папа…

А бабушка, хватая ее за руку и таща к входу, ласково говорила:
– Ты обозналась, моя девочка!

Кочевник и викинг заметки по национальному вопросу

У Кулешова и Хохловой была мастерская во ВГИКе. И я с этими студентами дружил. Курс, как положено, был многонациональный. Из всех республик. Прибалтика, Украина, Средняя Азия. Такая тогда была мудрая ленинская национальная политика.

Вот. Пришел я раз к ребятам в общагу на улице Бориса Галушкина. Сидим, пьем, курим, треплемся. Вдруг в дверь стук – входит еще один. Прибалтийский человек. Высокий, широкоплечий, в сером свитере крупной вязки. Голубые глаза, рыжеватая бородка – настоящий викинг.

А рядом со мной сидел другой человек, среднеазиатский. Небольшого роста, коренастый, жилистый, узкоглазый, с жесткой челкой черных волос – настоящий кочевник.

Викинг, как вошел, сразу заулыбался во все шестьдесят четыре белых зуба:

– О, репята! Я фас искаааал, и я фас нашооол! Вот я принес путылка фотка!

Поставил бутылку на стол.

Все радостно загалдели, стали с викингом здороваться, хлопать по плечам.

А кочевник неодобрительно сощурился, нагнулся ко мне и едва слышно произнес:
– Пилят нируский…

Любовь и кровь. Сюжет для дамского романа армия и тыл

Такой вот город. Все знакомые или родственники.

Там жила такая Лена. Очень красивая девушка, и у нее младший брат был, вообще супер, красавец, все девушки в него влюблялись. Лена была из хорошей семьи, и замуж вышла за очень богатого человека, хотя молодого. Но у него отлично шли дела. И он, ее муж, дружил с таким Андрюшей. Андрюша был тоже богатый, но несчастный, потому что у него молодая жена вдруг умерла. Зато у него была любимая сестра.

И еще в этом городе жили брат и сестра Коля и Наташа. Не такие богатые, как те, но вполне обеспеченные. И вот однажды Андрюша на одной вечеринке познакомился с Наташей. И влюбился. Сделал предложение. Стали готовиться к свадьбе. Но Наташа вдруг в театре встретила брата Лены, его Толя звали, и влюбилась просто без памяти. И все порушила. Андрюша ее бросил. И все ее презирали.

Тут война началась. Андрюшу ранило. А Наташа, девушка без образования, пошла нянечкой в больницу. И там Андрюшу встретила, раненого. Просила у него прощения, ухаживала за ним, но он умер все равно.

А Толя на войне ногу потерял, из красавца стал инвалидом никому не нужным и совсем спился. А красавица Лена заболела и умерла.

Тогда бывший муж Лены, ну в смысле вдовец, встретил случайно Наташу и влюбился в нее. И они поженились. А Андрюшина сестра вышла замуж за Колю, брата Наташи.
У них у всех родилось много детей, они дружили и про Андрюшу с Толей больше не вспоминали.

Танцы, танцы, танцы. Братья навек заметки по национальному вопросу

У нас на курсе был вьетнамец, его звали Кан Ван До. Тихий, улыбчивый, рост метр шестьдесят. Мы его звали, пардон, Кандошкой. Он был человек безобидный. На картошке, куда нас отправили всем курсом, мы ему часто кричали: «Кандошечка, принеси хлебца из столовой!», «Кандошка, куда открывалку задевал?»

Потом однажды были танцы. Нас был целый курс, то есть 200 девушек и 15 парней. Конечно же, на танцы заявились так называемые местные. Они стали грубить, хамить, пихаться и материться. Их было примерно столько же, сколько наших ребят. Но они были крепче и наглее. Девочка, которая управляла радиолой, сняла звукосниматель. Стало опасно тихо.

И тут вперед вышел Кандошка. «Ты хулиган, – сказал он ихнему главарю. – Не ругайся плохими словами!» Главарь хотел отпихнуть Кандошку, но тот увернулся и снова стал перед ним. Главарь послал Кандошку на три буквы. Кандошка сказал: «Уходи, а то я буду тебя бить». Местные заржали. Кандошка был в тяжелых кирзовых сапогах, как все мы, несмотря на танцы, потому что грязь стояла настоящая, октябрьско-подмосковная. Кто-то из местных издалека замахнулся на Кандошку ногой. Изобразил пинок. Кандошка сказал: «Хорошо!» – и зачем-то снял сапоги, оказавшись в белых застиранных носках на грязном дощатом полу. Мы смотрели и не понимали.

Кандошка вдруг чуть припрыгнул, присел и взлетел в воздух. Натурально взлетел, сделал в воздухе кульбит и с размашистым свистом влепил главарю ногой в голову. Парень упал, но не навзничь, а мешком. Рухнул как подрезанный. Меж тем Кандошка приземлился, оттолкнулся от земли, взлетел снова и ударил ногой в грудь следующего. Тот тоже рухнул мешком.
Дальше не пришлось. Местные, озираясь, потащили своих раненых прочь. Кандошка снял окровавленные носки, повертел их в руках и сунул в карман ватника. Надел сапоги на босы ноги. Девочка за радиолой опустила звукосниматель на пластинку. Шваркнуло и заиграло что-то веселое. Танцы продолжались, хотя несколько нервически. Но потом появилось еще несколько бутылок портвейна, и всё как-то успокоилось.
С той поры Кандошку стали называть « товарищ Кан ». И никогда больше не посылали за хлебом или открывалкой.

Онегин из повестей покойного А.С. Кошкина

Генерал ** командовал Русской армией на Кавказе; в подчинении у него служил давний его приятель полковник Онегин, известный дерзостью своих вылазок. Из Петербурга к генералу ехала его жена Татьяна Дмитриевна. Помня, как Онегин настойчиво, хоть и безуспешно, ухаживал за нею, генерал ** решил поручить ему рискованное дело: захватить черкесское сельцо Газдан.

Власти над тем селом добивался некий князек-изгой. Полковник Онегин снесся с ним, дал помощь русских войск; одолжил ему свой мундир и знамя отряда. Сам же, зная местный язык и облачившись в черкеску с газырями, собрал десяток абреков и напал на обоз, в коем ехала Татьяна Дмитриевна. Легко перебив охрану, он увел жену генерала в заранее разбитый в укромном ущелье шатер, где два дня наслаждался сим трофеем со всем жестоким любострастием Востока.

На третье утро Онегин получил весть, что родичи князька убили его и готовы изгнать из села русских солдат. Он помчался к Газдану с отрядом запасных, захватил саклю, где лежал труп, переменялся с ним одеждой и с криком: «Русский полковник воскрес!» – ворвался в село, немало смутив черкесов.

Воротившись назад к шатру, его солдаты перебили абреков, а сам Онегин уже через три часа был в ставке, сопровождая укутанную в черкесскую накидку Татьяну Дмитриевну. Следом в телеге везли тело князька-изгоя.

Вошед к генералу, Онегин сказал:

– Ваше сиятельство! Дело сделано – сельцо Газдан присягнуло Его Величеству. Но вашу супругу два дни держал в плену некий мелкий князек, и… – опустив глаза долу, Онегин добавил: – И был за то убит его соплеменниками, питающими дружеские чувства к России. Сей презренный труп на заднем дворе.

Поклонившись, он вышел.

Татьяна Дмитриевна упала в объятия мужа и разрыдалась.

– Полно, Таня, – утешал ее генерал **. – Полно, забудем это как страшный сон.

– Одного не могу понять, – проговорила в слезах Татьяна Дмитриевна. – Злодей-черкес не был обрезан.

– Среди черкесов немало христиан, – возразил ее муж, однако вышел из комнаты и велел провести его к трупу убитого князька.

Солдаты отвечали, что по приказу полковника уже сбросили злосчастное тело в Терек.

Каков Онегин!

Дипломат из повестей покойного А.С. Кошкина

– Он совсем не похож на турка, – негромко обратился канцлер Горчаков к своей собеседнице Татьяне Дмитриевне, супруге фельдмаршала **. Речь шла о турецком полномочном по имени Эвнегин-паша, прибывшем для пограничных переговоров между Россией и Оттоманской Портой. Дело было в Зимнем дворце; ждали выхода государя. Разговор шел на французском.

– Вы полагаете, князь? – возразила Татьяна Дмитриевна.

– Готов держать пари!

– И проиграете, – седой Эвнегин-паша подошел к ним, улыбаясь. – У меня очень острый слух, простите. Я турок, но быть турком – это не кровь, а вера и подданство. Моя мать могла быть дочерью русской пленницы и янычара, то есть болгарина на службе у султана.

– Могла быть или была? – со скрытою насмешкой спросила Татьяна Дмитриевна.

Эвнегин-паша хотел было ответить, но тут все зашептали: «Государь! Государь идет».

Император Александр Николаевич шел по залу, принимая поклоны собравшихся. Подойдя к Горчакову, он особенно милостиво поздоровался с ним и сказал:

– А познакомь-ка меня, тезка, с этим турком! Глядишь, договоримся и о границах!

– Ваше императорское величество, – поклонился Горчаков, – позвольте представить вам полномочного представителя Османского султана…

Государь благосклонно протянул руку Эвнегин-паше, но тот, вдруг переменившись в лице, неожиданно припал к руке русского царя и преклонил колена.

– Полно, братец, – государь выдернул руку. – Вставай-ка. Тут тебе не Истамбул, а европейская столица.

– Государь! – дрожащим голосом сказал Эвнегин-паша. – Прикажите принять меня в русское подданство, а затем судить и казнить. Я желал бы умереть в России.

Из толпы вышел секретарь турецкого посольства, поднял полномочного с колен и сказал:

– Ваше величество, он отважный воин и великий дипломат, но у него бывают припадки. Простите больного старика.

– Старость не радость, – соизволил сказать государь. – Отведите его к врачам.

– Нет! – вскричал Эвнегин-паша. – Я – полковник Онегин!

Ропот ужаса пробежал по залу. Полковник Онегин был знаменитый изменник и виновник поражения Русской армии под Бак-Алоем. Тогда он увел к туркам четыре батальона отборной пехоты и пять артиллерийских батарей.

– Хм, – почесал переносицу государь. – Но докажи!

– Я родился на брегах Невы, – сказал Эвнегин-паша на чистом русском языке. – Всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных. Я три часа по крайней мере пред зеркалами проводил. Лорнет наводил на ложи незнакомых дам. И в Летний сад гулять ходил.

– Подумаешь! – сказал государь. – Это не доказательство.

Эвнегин-паша обернулся и указал на Татьяну Дмитриевну.

– Она знает правду! – воскликнул он. – Татьяна! Ты помнишь того черкесского разбойника?

– Вы хотите сказать, что это были вы? – спокойно спросила эта блистательная дама.

– Да, Татьяна!

– Но докажите. – И она обмахнулась веером.

Лицо Эвнегин-паши исказилось злобой:

– Тот маленький признак, что отличал меня от черкеса, я утратил, перейдя в магометанство. Но помню, как тогда ты говорила об этом своему мужу. Я стоял за дверью. У меня очень острый слух.

И он в упор посмотрел ей в глаза. Она спокойно выдержала его взгляд.

– Пустое! Нет доказательств – нет и веры. Прощайте, безумный старый турок. – И она повернулась идти прочь.

К ним бросился ее муж, дряхлый фельдмаршал **.

– Это он! Негодяй! Я убью его! Я вызываю его на дуэль! Ваше величество, прикажите арестовать его!

– Всем молчать! – воскликнул император Александр Николаевич и обратился к Эвнегин-паше. – Я б тебя, подлеца, повесил, как собаку, да Венская конвенция не велит. Говоришь, хочешь умереть в России? А не хочешь ли послужить своему старому отечеству? Иди и сделай нам хороший пограничный договор… полковник Онегин!

Последние слова государь произнес со смехом.

Переговоры, однако, окончились к сугубой выгоде России.

А Эвнегин-паша, опасаясь гнева султана, бежал в Америку.

Ленин тоже улица Грановского, дом 3

Квартира была полуподвальная, то есть окна нашей комнаты на одну треть резались уровнем земли, а в тех комнатах, что выходили на улицу – наша выходила во двор, – и вовсе подоконники были на высоте тротуара. Это и было «полуподвал», в отличие от подвала настоящего, где все окна – в глубокой зарешеченной выемке.

Это была очень интересная квартира, кто в ней только не жил! И старая большевичка со старбольшевицкой фамилией Крышталович, и уволенный за пьянство государственный киллер Иван Кулагин, и его бывшая жена с сыном и дочерью, и портниха, очень русская Вера Сергеевна со своей кавказской дочерью Тамарой Санглебаевой, и Галя Козлова с мужем-художником Юрой Красногорским, и загадочная семья Виноградовых в дальнем конце квартиры. Про них говорили: «Вовка Виноградов опять сел. А Сашка Виноградов вроде вышел…»

Домработниц во дворе звали по именам хозяев. Были Надька Конева, Машка Рокоссовская, Нинка Косыгина и т. п. Квартиры, откуда они выходили полузгать семечки и порассказать о капризах хозяек, прямо назывались барскими . Наша – никак не называлась. Барские квартиры выходили на парадную лестницу, с малиновыми дорожками, которые были пришпилены к мраморным ступеням латунными прутками с шариками на концах, а также на «черный ход». Наша – только на черный ход. Поэтому вход в нашу квартиру был через кухню.

Когда Ваня Кулагин чистил свой беспатронный наган в кухне и хвастался, сколько контры он в зарубежных странах из этого нагана положил, мимо в сортир босиком пробегала Тамарка Санглебаева. Ваня хмыкал ей вслед: «Эх ты, сакля!» Потом Ваня выпивал стакан, быстро пьянел, плакал и говорил, что душу свою он точно сгубил. Выпив же еще стакан, он начинал колотиться в дверь старой большевички Крышталович (у нее, кстати, была самая лучшая комната, с двумя окнами на улицу) и орать, что коммунисты сгубили его душу и из него убивца сделали. Она выходила, сухонькая и строгая, и говорила: «Иван Петрович, стыдитесь! Вы пьяны! А вы ведь член партии!» Ваня делал дурацкую морду, напяливал на голову картуз козырьком назад и произносил странную фразу: «А Ленин тоже кепочку носил!»

Правду говорить иногда полезно пустой случай

Однажды очень много лет тому назад меня поймали в подъезде трое и спросили:

– Ты Леша такой-то?

Я сказал:

– Нет.

– Врешь, подлец, – ответили мне. – А вот ты Катю Марчук знаешь?

Я честно сказал:

– Да, я знаю Катю Марчук. Она – знакомая моей жены. И соседка моей подруги. Но я не Леша такой-то.

Огорошенный такой честностью, главный среди них сказал:

– А документ у тебя есть?

У меня был студбилет.

Он сличил мой образ с фотографией (его дружки, надо добавить, держали меня за рукава довольно крепко), вздохнул и сказал:

– Правду говорит… – потом вздохнул еще раз и сказал: – А ты вот с Катькой можешь поговорить, например?

– Могу, – сказал я. – Только вряд ли она меня послушает. И не мое это дело, верно?

– Верно… – сказал он, вздохнул в третий раз и сказал своим: – Пустите его, ребята.

Arnold Kramm (1916—2007) тетрадь в клеенчатом переплете

15 сентября 2007 года в подмосковном дачном поселке на девяносто втором году жизни скончался ветеран разведки и популярный телеведущий, генерал-майор запаса Аркадий Павлович Крамаренко (Арнольд Крамм). Самый многоликий агент – звали его товарищи по цеху.

Среди заданий, лично выполненных покойным, – установление, а затем ликвидация режима апартеида в ЮАР (агент Малан-Мандела), антиколониальная революция в Индии (агент Джавахарлал), передача Западу дезинформации по водородной бомбе (агент Теллер), окончательное решение американского вопроса (агент Монро), мирный демонтаж СССР (агент Ельцин) и многие другие. Его самой блестящей операцией стало недопущение союзных войск в Берлин в марте–апреле 1945-го (агент Мартин). Для авторов фильма «Пятнадцать апрельских минут» он послужил прототипом майора НКВД, работавшего в Германии под видом Бормана.

«Всегда готов выполнить любое задание любого правительства!» – шутил знаменитый разведчик.

После выхода на пенсию генерал Крамаренко выступал в телепрограмме «Дешифровка». Он доказал, что известный партийный босс Осип Сталин (Овсеп Джугашьян) был убит С.М. Кировым ранней весной 1938 года, а Берии не было вовсе. Миф о Берии родился из стандартной резолюции Кирова на прошениях о приватизации: «Бери. Я».
В последние годы Аркадий Павлович приводил в порядок свои воспоминания, страница за страницей заполняя толстую тетрадь в клеенчатом переплете. Тетрадь находится у правнука генерала, ныне живущего за границей, но где именно – неизвестно.

Яшкофски некролог

2 ноября 2007 года поздним вечером в своем доме в Брайзахе, земля Баден-Вюртемберг, ФРГ, на сто третьем году жизни скончался известный философ и кинорежиссер Ганс-Людвиг фон Яшкофски.

Родившись в состоятельной семье виноделов, он по фамильной традиции окончил Фрайбургское торговое училище, но решил посвятить себя метафизике, для чего уехал в Ташкент, где под руководством Рахматкулова в 1929 году защитил диссертацию «Доказательство в негативной арифметике». Вернувшись на родину, получил место доцента Фрайбургского университета, где не поладил с ректором Хайдеггером из-за отношения к коммунистам и коллаборантам (фон Яшкофски был либерал-националистом, тогда как Хайдеггер склонялся к сотрудничеству с оккупационным режимом Жака Дюкло). Снова уехав в Россию, он обосновался в Киеве, став профессором лицея княгини Ольги. Именно там в 1939 году он решил т. н. задачу Хюссли, за что получил Аристотелевскую премию от Афинской академии. Первая Русско-французская война застала его в Житомире, где он собирался жениться на актрисе местного театра. Немолодым человеком он добровольно вступил в Русскую армию, надеясь, что Россия освободит Германию от ига французских коммунистов. Этой надежде не суждено было сбыться сразу – Россия в 1952 году потерпела поражение, потеряв территорию от Бергена на севере до Бейрута на юге. Фон Яшкофски был взят в плен и приговорен к пятнадцати годам каторги. Он пробыл в лагере почти весь срок. Но в итоге второй Русско-французской войны 1961—1965 годов коммунисты были выбиты из Европы, и войска Национал-демократического альянса добили врага в его логове – в Париже.

В 1970 году, в возрасте шестидесяти трех лет, фон Яшкофски оканчивает ВГИК и снимает свой первый и единственный фильм «Париж, 65» («Оскар», «Золотой лев», «Золотая пальмовая ветвь» и еще двести восемьдесят четыре главных приза различных кинофестивалей). Этот фильм до сих пор входит в первую двадцатку любимых кинозрелищ мира, а его автор жил на доходы от продажи кассет и дисков.

Будучи антикоммунистом и националистом, фон Яшкофски тем не менее активно протестовал против геноцида французов 1972 года. По этой причине европейские кинокомпании отказывались заключать с ним контракты, университеты не принимали на работу, а издательства не печатали его научные труды.

Купив небольшой дом на берегу Рейна, последние тридцать лет жизни он провел в одиночестве, делая заметки по критике оснований математики и снимая короткие фильмы на видеокамеру (которые, впрочем, тут же стирал).

Набукков из литературной энциклопедии

Набукков (псевд., наст. фам. Навуходоносорский) Вас. Вас. 1899—1973. Рус. – итал. писатель. Писал по-русски и с 1940 г. по-итальянски. Род. в семье священника. С 1916 г. за границей. Романы: «Жар», «Ад» (на ит. яз.), «Латона» (на ит. яз., авторский пер. на рус.). Повести «Дебют Ложкина», «Согласие на казнь» и мн. др. Возвр. в СССР в 1969 г. Гос. премия СССР (1968, 1972). Герой Соц. Труда (1969).

Отцом писателя был иерей Василий (Навуходоносорский), настоятель Скорбященского храма в Москве. Погиб, грудью закрыв Сталина при покушении на Пасху 1938 года, где тот присутствовал инкогнито. Награжден посмертно орденом «Знак почета».

Во время октябрьского переворота Н. был в Риме, где изучал социологию. Начал публиковаться в эмигрантской прессе под псевдонимом Гамаюн. Вернуться в Советскую Россию отказался. Однако почти все его произведения содержали неприкрытую апологию большевизма, исполненную с мастерством выдающегося стилиста бунинской школы. Роман «Жар» посвящен индустриализации; «Дебют Ложкина» рассказывает о судьбе гениального шахматиста из рабочих, талант которого расцвел после Октября. «Согласие на казнь» описывает право-троцкистскую оппозицию и Большие Процессы в Москве со сталинской точки зрения. В романе «Ад» жестко критикуется капитализм как строй, который, по мысли Н., неизбежно ведет к фашистскому террору.

Книги Н. не имели успеха на Западе, а сам он считался «агентом ЧК». В СССР также не публиковали Н., опасаясь, что на фоне его блестящего стиля померкнут все достижения соцреализма. После книги «Светлая камера» о гуманности советских тюрем европейские писатели подвергли Н. бойкоту.

Он переехал в Ливию (тогда – заморское владение Италии), где написал скандальный роман «Латона» – о любви американского школьника к престарелой гречанке. Хотя сам Н. утверждал, что в символической форме рассуждал о встрече двух культур (юной американской и дряхлеющей европейской), – роман был воспринят как манифест геронтофилии. «Латонами» стали называть молодящихся развратных старушек; книга была запрещена практически во всех странах, кроме СССР, где вышла в серии «Литературные монументы» с предисловием акад. Ямщикова (Гос. премия, 1968).

Возвращение Н. на родину было омрачено статьями в самиздатовской прессе, где утверждалось, что он существовал и печатался на Западе с помощью КГБ.

Престарелый писатель тяжело переживал диссидентскую травлю. Он оставил прозу и стал читать в МГУ лекции по социологии литературы. Научный труд «Советская литература в зеркале читательского интереса» (1971; докторская степень; Гос. премия, 1972).

Умер на своей даче в Переделкине под Москвой.

Наполеон, Наполеон! психиатрический архив

Это было лет сто назад. Один знаменитый актер получил роль безумца. И попросил одного известного психиатра, чтоб тот показал ему настоящего сумасшедшего.

Психиатр пригласил его в свою клинику и повел по палатам.

В первой палате на них набросился косматый растерзанный человек. Он мяукал и кукарекал, брызгал слюной, пытался укусить, кричал: «Я – Наполеон, я – тигр и лев!»

– Вот это да! – сказал актер, когда они выскочили из палаты. – Вот кошмар…
– Ничего страшного, – сказал психиатр. – Это симулянт. Мелкий растратчик. Хочет, чтоб его признали невменяемым.
В другой палате они увидели исхудавшего юношу, который сидел, мрачно глядя в угол, и на вопросы почти не отвечал.

– Кажется, я начинаю понимать, – сказал актер. – Безумие – это не ужимки и прыжки. Это невыносимая душевная боль.

– Да, ему сейчас тяжело, – сказал психиатр. – У него реактивная депрессия. Есть повод – невеста ушла буквально из-под венца. Но через три недели он будет как огурчик.
В третьей палате сидел и читал газету аккуратно причесанный мужчина. Визитеров встретил приветливо, на все расспросы отвечал подробно и охотно. Рассказал о себе, своей семье, службе. Узнал актера и пожелал ему сценических успехов. Спросил врача, скоро ли выписываться. Улыбнулся на прощание.
– А вот это настоящий душевнобольной, – сказал психиатр, когда они вышли в коридор и отошли от двери. – Сумасшедший, проще говоря.

– Но он же абсолютно нормален! Донельзя нормален! Обыкновенный бухгалтер!
– Вот-вот! – воскликнул психиатр. – Он всем говорит, что он бухгалтер. На самом деле он простой кассир. Мания величия в тяжелой и неизлечимой форме.

Однозвучный жизни шум русский реальный словарь

Что такое «снимка» в повести Пастернака «Детство Люверс»?

«…а в комнате у ней завелись такие горизонты, как сумка, пенал, корзиночка для завтраков и замечательно омерзительная снимка». Это такая липкая резинка. Кажется, ее еще называли «клячка».

Нужен большой и подробный «Словарь русских реалий», подобный недавно переизданному словарю Любкера, который про античность. Перо № 86! Чернильница-непроливайка! Котлеты домашние (по 7 коп.)! Пирожок с повидлом и его старший брат, пирожок с котеночком (то есть мясной)! Язык слоеный! Колбаса любительская! Боты! Калоши! Рейтузы! Лифчики-чулкодержатели для мальчиков!

Самое ужасное в лифчиках-чулкодержателях было то, что они застегивались на спине. На четыре белые наволочные пуговицы. А то и на шесть. Боже, как приходилось выкручивать себе руки, чтобы застегнуться! Делом чести считалось не звать на подмогу товарища, который тут же рядом так же мучился (дело было в раздевалке плавательного бассейна).

Газировка с сиропом! Шкаф «Хельга»! Привинченный к стене телефон с привязанным на нитке карандашом! Билеты на последний сеанс в последний ряд! Профессия «шляпочница»! Подъем петель на чулках! Бормашина с ножным приводом в кабинете частного стоматолога в коммуналке! Золотом на синем стекле надпись «Мест нет»! Пива нет! И тары тоже нет! Машина идет в парк! Отдельная малогабаритная квартира! Гарнитур! Бортовка с конским волосом! Электрополотер! Банка с вареньем с наклеенной бумажкой «Вишня 1967 г.»…

Жизнь, зачем ты мне дана? Неужто для того, чтобы вспоминать, какой ты была еще совсем недавно?

Русское дао игра с нулевой суммой

Была одна большая старинная коммунальная квартира. Со щербатым паркетом, сохранившим память о былой выкладке ромбами – так, что волокно дерева составляло бегущий узор из будто бы объемных кубиков. С высокими потолками, где лепнина резалась хлипкими перегородками, ибо из одной большой комнаты семья выкраивала три – гостиная, спаленка и даже нечто вроде прихожей. С огромной кухней, выходящей на черную лестницу. С высоким гулким сортиром, где сливной бачок был под потолком, и на длинной цепочке оттуда свисала фаянсовая груша с синим французским клеймом. Цепочка раскачивалась, груша прикасалась к крашеной, толсто оштукатуренной стене и за десятилетия таких прикосновений выбила ямку до кирпича – до крепкого старорежимного кирпича, в котором тоже было углубление.

Так вот.

Один из жильцов этой квартиры страдал неким опасным заболеванием. Соседи это знали. Поэтому они, пользуясь сортиром, всякий раз брались не за фаянсовую грушу, а за цепочку чуть повыше – чтобы избежать возможного заражения.

Но невдомек им было, что их больной сосед, пользуясь сортиром, всякий раз брался не за фаянсовую грушу, а за цепочку чуть повыше. Чтобы избавить соседей от опасности заражения.

Они были предусмотрительными людьми.

Он был деликатным человеком.

И не зря в этой притче первое слово – «была».

Русское дао. 2 запомнил? забудь!

Каждый раз, возвращаясь домой – со службы (как это было раньше) или с деловой встречи (как это бывает теперь), – я захожу в этот магазин. Недалеко от проспекта, как раз по пути домой.

Маленький такой, очень милый магазинчик. Он и при Советах был такой же, как теперь. Два прилавка. Симпатичные продавщицы. Я провожу там не менее получаса.

Но всякий раз, когда выхожу наружу, через несколько шагов я забываю, что там было. О чем я болтал с продавщицами, а я с ними явно болтал – иначе что бы я делал целых полчаса в этом маленьком магазине? Что там продается, наконец?

Поэтому я захожу туда каждый раз.
Вещь, которую можно запомнить, – не есть настоящая вещь.

Русское дао. 3 бабочка пролетела над крыльцом

Собираясь в Москву, сняв, пардон, дачные брюки и надевая городские, я обнаружил в кармане дачных брюк какую-то мелочь, несколько рублевых монет.

Я хотел было их переложить в карман брюк городских, но призадумался. Что-то меня остановило.

Я подумал – логично было бы взять эти монетки с собой. Но не обидятся ли дачные брюки, что я их некоторым образом осиротил? Лишил привычных металлических кружочков, которые так славно звякали… Значит, их надо оставить. Чтобы брюкам не было обидно. Однако в таком случае не станет ли обидно монеткам, которых я лишаю возможности попутешествовать по белу свету?

Как поступить? Где найти правильный ответ?

Представим себе, что некий паломник, сломав свой зонтик и убоявшись дождя, вернулся назад с половины дороги.

Прошел ли он весь свой путь?

Если считать что путь – это количество пройденных шагов, тогда – да, разумеется.

Если же пройденный путь предполагает прикосновение к порогу далекого святилища, тогда – нет, разумеется.

Но если небесное дао перенесло этот порог туда, откуда он начал свой путь, – тогда вопрос не имеет ответа среди людей.

Как не обладают человеколюбием ни небо, ни земля.

Знающий это найдет ответ в сущности дао.

Ибо идти или стоять на месте – одно и то же.

Путешествия к дальним святыням – полезны, но необязательны.

Это касается людей и монеток в равной степени.

Это касается любой перемены мест.

О различии же между пользой и долгом можно говорить с тем, кто познал первые ступени истертой лестницы дао.
И понял, что она есть бабочкин сон .

Поэт и клоун на земле весь род людской

Один молодой человек жил в поселке Мичуринец, что примыкает к знаменитому писательскому поселку Переделкино. Было это в конце восьмидесятых.

Вот однажды едет он по Садовому кольцу, к выезду на Кутузовский. То есть в направлении своей дачи. И видит – стоит поэт Вознесенский, ловит машину.

Он притормаживает, останавливается. Поэт спрашивает, не довезет ли его водитель (левак, как он подумал) до Переделкина. «Нет проблем, садитесь!»

Едут. Молодой человек все робеет сказать, что они некоторым образом соседи. Но как бы невзначай заводит речь о литературе, поэзии и прочих изящных материях, а Вознесенский коротко отвечает «да… занятно, занятно… не исключено…» и тому подобное.

Приближаются. Наш герой начинает в уме сочинять некую изящную фразу отказа от денег. Что-то вроде «я вообще-то не левак, я еду к себе на дачу, и заметил вас, и, зная, что вы живете рядом, решил, так сказать…».

И вот эта фраза уже окончательно сочинилась, и вот они подъехали, и вот поэт указывает, где остановиться, и вот фраза уже почти соскакивает у водителя с языка – но поэт его опережает. Он говорит:

– Молодой человек, я вижу, вы интересуетесь литературой… так вот, запомните: вы везли Андрея Вознесенского!

И выходит, аккуратно прихлопнув за собой дверцу.

Надобно сказать, что от моих эстрадных старших друзей я слышал нечто подобное, но с финансово обратным знаком.

Клоун Михаил Румянцев, он же Карандаш, давал таксисту червонец, а то и четвертной (вместо рубля) и говорил:

– Запомни, парень, ты вез Карандаша.

Тоже, кстати, огромное самомнение.
Но более извинительное. По форме.

Хэлло, Боб! сын коммуниста

Роберт Ричардович, сын известного английского коммуниста, жил в Москве еще с довоенных пор. Жена у него была артисткой, и поэтому он был своим человеком в театральных кругах. Однажды знаменитый режиссер Удальцов собрался на гастроли в Англию и решил потренироваться в разговорном языке. И вот ему позвонили и сказали, что в такой-то день и час к нему придет настоящий англичанин, любезно согласившийся дать несколько уроков. Но в этот самый день и час в кабинет Удальцова вдруг просунулся Роберт Ричардович.

– Хэлло, Боб, – сказал Удальцов. Они были хорошо знакомы. – Заходи. Только на минутку. Я тут жду одного товарища.

– А кого? – удивился Роберт Ричардович, которому было сказано явиться точно в это время.

Удальцов на всякий случай сказал:

– Срочное дело. По международной части.

– Хорошо, – кротко ответил Роберт Ричардович. – Он придет, и я уйду.

Поговорили о том о сем. Потом замолчали.

Удальцов молчал и боялся, что вот сейчас войдет англичанин и начнет разговаривать на разные свободные темы. А Роберт Ричардович не решался сам перейти к делу и тоже молчал.

Наконец Удальцов не выдержал и позвонил на проходную:

– Меня тут не искал, э-э-э, некий англичанин?

Роберт Ричардович спросил:

– Может быть, англичанин – это я?

– Ты?! – взревел Удальцов.

Он оскорбился, что вместо настоящего англичанина ему подсунули Боба. А тот тоже насмерть обиделся, что Удальцов не считает его настоящим англичанином.

Помирились они года через два.

И еще одна история.

Однажды, в середине пятидесятых, Роберт Ричардович стоял у ларька и пил пиво – коренастый, большерукий, вылитый московский пролетарий в старом драповом пальто. А мимо проходил поэт Миша Галкин, модный и изящный, в шляпе и начищенных ботинках.

– Хэлло, Боб! – закричал он.

– Здорово, Мишаня, – сказал Роберт Ричардович.

– Хау ар ю? – спросил Миша.

– Порядок, – ответил Роберт Ричардович.

– Дринкинг рашен бир? – не отставал полиглот Миша Галкин. – Ду ю лайк ит?
Тут окружающие граждане притиснули Мишу к забору, чтоб не вербовал простого советского человека. Когда проверили документы, оказалось, что английского шпиона зовут Михаил Семенович Галкин, а простой советский человек – на самом деле Роберт Ричардович Максвелл. Пришлось обоих вести в милицию. Но все кончилось хорошо.
На самом деле все кончилось довольно интересно.

В Москве в этой семье царила жена-артистка, а Боб был при ней. Она была красавица, а Боб воспринимался в общем как юмористический персонаж. Потом они переехали в Лондон, и все перевернулось. Она стала робкая и забитая, а он сердился, что лампочка долго горит. У них не было газа, и она просила разрешения подогреть кофе на электроплитке.
Он, как правило, разрешал.

Иов-2 наг вышел я из чрева матери моей

Жил в некоем городе некий сравнительно молодой, лет тридцати, мужчина с женой и детсадовского возраста ребенком. И вот к ним из соседнего города приехали родители жены, погостить на недельку. Они вместе всей большой семьей гуляли, собирали гостей и вот один раз празднично поужинали в воскресный вечер, немножко выпили, спать легли. Муж и жена с нежностью и любовью позанимались любовью. Заснули в объятиях друг друга.

Наутро он перед работой отвел ребенка в детский сад, а вечером, возвращаясь с работы, за ним зашел. Но воспитательница сказала, что ребенка мама забрала в обеденный час. Этот человек не удивился – ну, решили с бабушкой-дедушкой куда-то сходить погулять – и, не чуя худого, пришел домой. А дома он увидел совершенно пустую квартиру. Никого не было. И ничего не было. Вывезено было все, включая мебель, посуду и занавески. То есть буквально все. Остался один телевизор, который он взял в кредит. Но поскольку даже табуретки были вывезены, то телевизор стоял на полу. Соседи сказали, что в полдень пришел грузовик, все вынесли из дома, погрузили и отправились восвояси вместе с женой и сыном нашего героя.

Что было делать этому человеку?

Бежать догонять, протестовать, делать глупости?

Впадать в депрессию, в запой?

Или удариться в загул?

Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Он пал на колени и сказал:

«Благодарю тебя, Господи Боже, что ты просветил меня в мои тридцать лет! Гораздо хуже было бы узнать правду о роде людском в пятьдесят или, страх подумать, в семьдесят».

Шестая заповедь мокрым летним вечером

Я с двумя приятелями приехал на дачу. Расположились, чаю попили и решили зайти к сестрам Матусовским, к Ире (сейчас в Америке живет) и Лене (умерла, бедная, в 1979 году). Узнать, здесь ли они и как насчет посидеть вечером. Мы даже окна не закрыли. Вернулись буквально через четверть часа.

Видим – у калитки какой-то мужик прогуливается. Ну, пусть его. Мы входим в калитку и вдруг сзади слышим свист. Из открытого окна выскакивает другой мужик, на ходу снимая с себя мою куртку, швыряет ее в траву и бежит к забору. Мы за ним, он через забор, мы перепрыгиваем следом, он в проулок и далее через другой забор, уже очень высокий, отделяющий наш поселок от соседнего. Тут мы его за ногу и поймали. Стащили вниз и стали бить. Напарничек его, который на стреме стоял, смылся. Во всяком разе, на выручку не прибежал.

Он кричит: «Не бейте, больно, за что бьете?» Вот это меня более всего возмутило. Ты, дрянь такая, сознательно залез в мой дом, поставил дружка стеречь и свистеть, ты, погань, лапал мою одежду и напялил на свою вонючую рубаху мою куртку, которой теперь в костер дорога, – ты ворюга! И еще спрашиваешь, за что?!

Тут вдруг пошел сильнейший ливень, просто стена воды, струи буравят землю, месят песок, чешут траву.
И мой приятель говорит: «Смотри, дождина какой, все смоет, все следы, давай его совсем уделаем на фиг». Я говорю: «Давай! Но… Но если тот мужик стукнет, тогда не отмажемся». Друг говорит: «Да, действительно». И второй мой приятель тоже согласился, что совсем – не надо. Ну, врезали мы ему еще по разу и оставили в кустах. Вечером вышли с фонарем – все, нету, ушел домой. Показательно, что никто этой ночью – и в остальные примерно тринадцать тысяч ночей – не приходил мстить. Бить стекла или морду или вообще вводить какие-то санкции.
Но мне до сих пор стыдно вспоминать, что я в ответ на предложение безнаказанно убить человека (пусть даже я чувствовал к нему только гадливость и ярость) – что на это я ответил лишь опасениями, что не так-то это может выйти безнаказанно. Что поймают.

Это было единственное, что меня в тот миг остановило. Такая вот ужасная история.

Молоко скиснет завтра рассказал В.Н. Турбин

Владимир Николаевич Турбин ехал однажды в поезде и разговорился в купе с неким гражданином. Гражданин оказался донецким шахтером. Турбин на вопрос о своей профессии застенчиво объяснил, что он филолог, кандидат наук, доцент, литературовед. То есть специалист по литературе.

Шахтер радостно вскричал:

– Давно хотел с таким человеком познакомиться! Я больше всего на свете люблю литературу, собираю библиотеку! А серьезно поговорить не с кем. Вот скажите, товарищ доцент, вот что вы мне скажете про книгу «Наследники эмира»? А также про роман «Следы теряются в тайге»? И особенно про повесть «Битва над пропастью»?

Турбин сказал, что он первый раз слышит про такие книги.

– Ну, понятно, – сказал шахтер. – Книг очень много издается, за всем уследить и все прочитать невозможно… просто чисто физически… да… Ну, хорошо. А вот недавно я прочитал роман «Беркут против Кондора». И еще «Тайна старого поместья», в трех томах. И «Не верь улыбке кобры». И, конечно, «Сын полковника Федосова», недавно вышла. Это продолжение «Полковника Федосова», читали? Или хотя бы слышали?

– Нет, к сожалению, – сказал Турбин.

– Не может быть! – сказал шахтер. – А хотя бы «Смерть на закате» читали? Тоже нет? А «Молоко скиснет завтра»?.. Ну, вы, конечно, извините, но как же вы работаете литературоведом? Если вы книжек не читаете? И даже не слышали про них!

Надо помнить три вещи.

Первая. Так называемая серьезная, она же немассовая или, если кому больше нравится, фундаментальная, литература составляет 3 (в скобках прописью – три) процента от всего, что издается под общим грифом «беллетристика».

Вторая. 95 процентов книг издается один раз (или, если угодно, не переиздается).
Третья. 67 процентов названий книг, хранящихся в любой большой национальной библиотеке, не востребуются читателями ни разу за всю историю существования данной библиотеки.

Поэзия и правда сочинено вместе с моим другом А.Я.

У Всеволода Кочетова была возлюбленная, женщина маленькая, худенькая, смуглая, черноволосая. Ему захотелось поведать людям о своей тайной жизни. И в романе «Чего же ты хочешь» он написал о любви писателя Булатова (это автопортрет) и переводчицы по имени Ия. Чтобы никто не догадался, эта Ия в романе была высокая, полная, розовая, рыжеватая. Злая жена Булатова грубо называла ее Рубенс, а сам Булатов нежно – Ренуар.

Но все всё сразу поняли.

То же самое несколько ранее приключилось с Набоковым. Живя в Англии, он завел бурный роман с женой одного адмирала – ядреной сорокапятилетней бабенкой. Они до того обезумели, что убежали в Америку и стали жить там в свое удовольствие. Но Набоков тоже захотел рассказать о своем нежданном счастье. И чтобы никто не догадался, он написал «Лолиту».

Но обманутый английский адмирал сразу все понял, приехал в Америку и надавал обоим по морде.
По двум мордам, вернее.

Прощание славянки проблемы поэтики Достоевского

В 1970 году я познакомился с молодой сербской литературоведкой по имени Бранка. Фамилия Вукадинович (ну и память у вас, дедушка!). Она рассказывала, что изучает Достоевского и очень ей нравится русский филолог двадцатых годов Михаил Ба€хтин (именно так, с ударением на «а»), и вот, мол, какие люди были и исчезли незнамо куда в водовороте советской жизни.

– Бранка, – сказал я. – Чем болтать, приезжай завтра на такой-то вокзал к такому-то часу. Буду тебе показывать живого Ба€хтина.

И я позвонил знакомой бахтинофилке, и мы поехали в престарелый дом, где жил в крохотном, но двухкомнатном номерочке означенный Бахтин с женой Еленой Александровной.

Сербская девушка сначала держалась молодцом. Задавала разные вопросы.

Бахтин беседовал с ней подробно и с интересом. Рассказывал о своих замыслах. Расспрашивал о ее диссертации.

Он был одноногий и нищий.

Что она могла для него сделать?

Все страшно курили. Одну за одной. Бахтин курил «Столичные». Бранка курила «Филип Моррис» в пластмассовой пачке со скругленными углами.

– Попробуйте, – сказала она Бахтину.

Он попробовал.

– Очень хорошие сигареты. Можно я возьму еще одну для жены?

Из глаз сербской девушки побежали слезы, двумя кривыми ручейками по щекам.

– Возьмите все себе, – сказала она и положила пачку на стол.

– Спасибо, – сказал он. – Правда вкусные сигареты.

Поговорили еще полчаса.

Попрощались.

До крыльца нас провожала нянечка. Рослая нестарая тетенька.

Бранка Вукадинович дала ей червонец.

– Смотрите за Михаилом Михайловичем хорошо.

– Не надо, – сказала нянечка. – Мы его и так любим.

– Тогда купите ему фруктов, – сказала Бранка.

– Хорошо, – сказала нянечка. – Конечно.
Сербская девушка опять заплакала. Нянечка обняла ее.
Нужна, наверное, крепкая и точная финальная фраза. Или нет, не надо.

Аким и Вячеслав заметки по национальному вопросу

Это было в 1974 году. Мы с женой гуляли по Таллинну и подошли к ресторану. Мы были одеты вполне прилично – жена в брючном костюме, я в костюме, в водолазке под пиджаком. Подробности не случайны.

Было обеденное время. Но только мы взялись за ручку двери, как из манящего, искрящегося и ароматного ресторанного полумрака появился мэтрдотель и решительно загородил нам дорогу рукой. «В чем дело, у вас нет мест?» – спросил я. «Места есть, – сладко улыбнулся дяденька, – но у нас очень дорогой ресторан» (заметьте мою политкорректность – я не изображаю акцента, сильного до нарочитости). «Нет проблем!» – улыбнулся я. «Вы не поняли, – сказал он. – У нас дорогой ресторан. Вы без галстука. Ваша дама в брюках. Мы не можем вас обслужить».

Я пожал плечами, и все бы ничего, кто ж их знает, в чужой монастырь и т. п., – но тут за спиной раздался какой-то шум, и нас почти смела с дороги компания парней и девчонок, все лохматые, в ношеных джинсах, в свитерах до колен, полурваных кедах. Мэтрдотель распахнул перед ними дверь и произнес что-то приветственное. Эти ребята зашли – лучше сказать, ввалились – в ресторан, а он закрыл дверь перед нашим носом.

Да, конечно, я мог бы побежать в редакцию газеты «Советская Эстония» (за корреспондентом Довлатовым С.Д.) или позвонить в таллиннский ресторан-трест. Но мне стало невыразимо скучно. Особенно учитывая мое отрицательное отношение к аннексии балтийских государств. Я с тоскою ощутил, что даже в неприязни к тем, кого считаешь оккупантами, можно быть благородным борцом, можно – саркастическим джентльменом, а можно – мелким мерзавцем. К сожалению, последние преобладают. Количественно и атмосферически.

Возможен, кстати, вопрос – кто такие Аким и Вячеслав?
Иоахим фон Риббентроп и Вячеслав Михайлович Молотов, естественно.

Хроника утраченных возможностей заметки по национальному вопросу

Лет семнадцати я жил в доме отдыха под Ригой.

Один знакомый латыш учил меня разным словам и выражениям.

Например, так:

Es milu resnas un rudmatainas sievietas.

Что означает: «Я люблю толстых и рыжих женщин».

Даже написал мне это на сигаретной пачке.

Я случайно оставил эту пачку на столе в номере.

Вдруг вижу – на пачке написано неизвестной рукой:

“Vai ta ir taisniba?”

Я побежал к приятелю, показал. Он перевел: «Это правда?»

Я на собственный страх и риск ответил:

“Ja!”

И оставил сигаретную пачку лежать, где была.

На следующий день прихожу в номер после завтрака, а навстречу мне с ведром и шваброй из двери выходит уборщица Ильза, чернявая и вся такая жилистая, как хворостина.

А на пачке написано:

“Loti ћel!”

Что в переводе значит «Очень жаль!»

Об исполнении доложить просто, подробно, ничего не скрывая

Лет пятнадцать тому назад мне надо было сделать одно очень сложное дело (административно-правовое, если угодно). Мне указали на пожилую мадам NN, с которой я, впрочем, давно был знаком, и сказали: пойди к ней и расскажи о своей проблеме. Просто и откровенно. И попроси помочь. Если она сочтет тебя правым, а дело – решаемым, она тебе поможет.

Сказано – сделано. Я позвонил ей, получил приглашение и за чашкой чая подробно, ничего не скрывая, рассказал о своем деле. Она подумала, покивала, полистала несколько пухлых записных книжек, а потом сказала:

– Запишите телефон. Ее зовут ZZ. Она может решить вашу проблему быстро, ловко и бесплатно. Многое в ее руках. Позвоните и скажите, что вы – от меня. Но! Но она может вдруг сделать вид, что не понимает, чего от нее хотят, может начать тянуть, вроде там перезвоните через недельку… то есть может вдруг начать валять дурака. Тогда слушайте и запоминайте. Если вы почувствуете, что она валяет дурака, скажите ей буквально следующее. Запоминайте. Скажите ей: «NN просила вам сказать такие слова: “бабушка велела” ». И все.

Тем же вечером позвонил этой даме. Узнав, от кого я, она стала очень приветлива, расспросила о сути моей проблемы, пообещала кое-что кое у кого разведать, посодействовать, вывести меня на нужных людей и так далее. И чтобы я перезвонил через недельку, а надежнее – через полторы-две. То есть, как говорила пожилая мадам NN, она явно начала валять дурака.

Тогда я, набравшись решимости, перебил ее журчание-воркование и сказал:

– Дорогая госпожа ZZ! Спасибо за ваше искреннее участие. Но вы знаете, госпожа NN, по чьей рекомендации я вам звоню, просила меня сказать буквально следующее…

– Да-да? – неожиданным ироническим басом спросила моя собеседница (получилось как «дэ-дэ»). – И что же она просила буквально сказать?

Ну, зачем она повторила слово «буквально»? Я немножко обиделся. И сказал:
– Буквально следующее – NN просила вам сказать такие слова: « бабушка велела ». И все.
На том конце провода стало совсем тихо. Как будто даже выключилось. Через несколько мгновений я спросил:

– Алло, вы слушаете?
– Да, – сказала она. – Скажите, если я сейчас к вам подъеду посмотреть все бумаги, вам будет удобно?

Ночь. Кепка. Пистолет этнография и антропология

Раньше таксисты были очень капризные. Им всегда было не по дороге. Но зато на лобовом стекле, рядом с зеленым огоньком, у них висели цифры – до какого часа машина работает. Если мне надо было куда-нибудь далеко ехать, я ждал на стоянке, пропуская очередь. Пока наконец не подкатывала машина с цифрами – 04.00. Я открывал дверь, таксист нервно спрашивал: «Куда ехать?!», а я спокойно усаживался и говорил: «Текстильщики, пожалуйста!» Таксист орал: «Да? В двенадцать ночи? А назад порожняком? Не, не пойдет!»

А я говорил: «Тогда в ваш парк, пожалуйста. Или к ближайшему постовому. Вы же до четырех утра». Таксист что-то шипел; машина злобно рвала с места.

Давным-давно я ловил такси на Московском вокзале в Питере. Рядом стояли грузины. Таксист подъехал и несколько демонстративно посадил меня. «Не люблю я эту нацию», – сказал он, когда мы тронулись. «А в чем дело?» – «Да вот года два назад было… Приезжаю сюда на вокзал. Выходит такой генацвале, кепка-аэродром, сумки-кошелки, весь салон сразу мандаринами пропах. Говорит: “Литэйный проспэкт!” Ну, я, конечно, через Лиговский на Витебский… покатал его немного, в общем. Заезжаем с другого конца на Литейный. На счетчике семь девяносто. Выходит, дает мне шестьдесят копеек и смеется, сволочь: “Спасибо, дорогой, сорок пять лет в Ленинграде живу, таких мест не видал!” Нет, с тех пор я эту нацию стараюсь не возить».

Был у меня знакомый, старый тбилисец, но русский. У него был пистолет. Настоящий. Заряженный. Он его носил в боковом кармане. А рядом – бумага. Вот такая: «Начальнику милиции гор. Тбилиси. От такого-то. Заявление. Сегодня утром, выходя из дому, около урны обнаружил данный пистолет. Сдаю его в милицию. Число и подпись». Он жаловался, что иногда приходится обновлять заявление по два-три раза в день. Если дел много.

Не надо заводить архива de ortu et progressu litterarum*

Когда-то я занимался греческой палеографией и ходил в отдел рукописей Исторического музея. Слов не хватит описать это древлехранилище, с длинными столами для читателей, с закрытыми краснодеревными шкафами, где стояли манускрипты. О, истертые деревянные пюпитры с деревянными же шпильками, с помощью которых пергаменный кодекс удерживался в раскрытом положении… Читателей было немного, и почти всех постоянных я знал.

Но вот однажды там стала появляться незнакомая женщина. Она была молода и прекрасна. Она сидела всегда напротив меня за огромным столом. Иногда мы встречались глазами. Она улыбалась мне. Я улыбался ей. Потом мы снова опускали глаза в рукописи: я – в греческую, она – в славянскую. Я подглядел, как она расписывается в книге посетителей. Там было написано – Auerbach. Скорее всего, она была немка. Хотя кто знает. У нее были голубые глаза, чуть весноватые скулы и рыжие волосы, свернутые и заколотые в быстрый пучок на макушке. И руки у нее тоже были чуть весноватые. Я влюбился в нее без памяти. Я написал (а потом изорвал в клочья и сжег на дачном костерке) роман о том, как мы с ней сходимся и какие приключения претерпеваем в это жаркое московское лето.

В романе ее звали Анна-Лиза. Как было ее имя на самом деле, я не знал. В зале, где мы сидели, были окна с потолка до пола, до прохладного мозаичного пола. В окна светило солнце. Она проходила между мной и солнцем, и сияли золотые волоски на ее голых икрах – она была в сандалиях на босу ногу. Я умирал от восторга, от счастья видеть ее.
Я мечтал, чтобы она задала мне вопрос – ну, например, у нее не читается какой-то фрагмент скорописи, чтобы я ей помог. Но она не задала мне вопроса. Она время от времени поднимала на меня свой затуманенный древнерусской рукописью взор, светлая голубизна темнела, она улыбалась мне, и я улыбался ей.
Потом она не пришла. Потом опять не пришла. И третий, и пятый, и девятый раз. Девять неприходов – как девять дней – подсказали мне простой ответ: у нее кончилась научная командировка, она уехала к себе домой. Я не знал, куда, в какой город и даже в какую страну. Изорванный и сожженный роман я иногда вспоминаю и даже отчасти жалею – там было несколько прилично написанных страниц.

Две тактики да будут у вас весы верные, гири верные

Когда мне было немного за двадцать, были у меня две подруги. Две Леночки. Простите, одновременно. Не в неприличном каком-то смысле, а просто в течение примерно полугода я был то с одной, то с другой. Они были разные возрастом и ростом, поэтому назывались Леночка Большая и Леночка Маленькая.

Да, они были совсем разные: одна – чуть постарше меня, преподавательница в институте, умница, красивая, крупная. Любящая, добрая, преданная. Вторая – года на два младше, студентка, с очень хорошей головой («сообразительная»), красивая по-другому, маленькая, худенькая, верткая. Ласковая и влюбленная.

Я их любил обеих. В той мере, в какой мне, рабу божьему, отпущено было любить этих женщин.

Нет ничего глупее и гаже, чем сравнивать людей. Но если бы меня прибили гвоздями к стене и стали бы ковырять раскаленными прутьями ребра, я вряд ли выдержал бы абсолютный нейтралитет. На вопросы воображаемого гестаповца: «С кем бы ты хотел прожить жизнь? Делить радости и горести? Растить детей? Признавайссс, ду руссише швайн!» – я бы ответил: «Конечно же, с Леночкой Большой. Разумеется, при гарантиях сохранения жизни Леночки Маленькой, херр оффицир…»

Но. У обеих была привычка перед сном ставить на ночной столик чашку с водой. И ночью, бывало, та и другая, просыпаясь, пили воду. Делали несколько глотков. Обычное дело, я же говорю. Что тут интересного? А вот что.

Когда я сквозь сон видел, как Леночка Маленькая, приподнявшись на локте, подносит чашку к губам, я умиленно думал, а иногда и шептал: «Ты моя деточка милая, водички попила…»
А когда то же самое делала Леночка Большая, я внутренне хмыкал, а бывало, что и ворчал: «Вот ведь водохлебка, в самом деле…»

Досуги старых дам психологический практикум

Майя Захаровна была выдающимся психологом-методистом, а Ирина Гавриловна – выдающейся переводчицей. Они дружили.

Есть такой старый, довольно громоздкий, но надежный тест – ТАТ (Thematic Apperception Test). Там разные неопределенные картинки. Например, женщина стоит у окна, а мужчина отвернулся от нее. Что между ними происходит, непонятно. Или: сидит человек за столом, а рядом женщина лежит на кровати. После секса? До секса? Или она больна? Или вовсе умерла? Кто она? Жена-любовница-соседка-мать-дочь-сестра-пациентка-жертва?

То есть понятно: рассказ по такой картинке – это рассказ о проблемах, которые переживает человек.

Майя Захаровна говорила: «С помощью ТАТа можно любого, пардон, расколоть ».

Но Ирина Гавриловна сказала:

– Любого, кроме меня!

– Поглядим! – ответила Майя Захаровна.

Принесла картинки, магнитофон.

А Ирина Гавриловна вместо того, чтобы сочинять рассказы по картинкам, стала наизусть цитировать целые страницы из разных английских романов.

Но Майя Захаровна не сдалась. Она расшифровала запись. Потом нашла эти самые страницы из тех самых романов.
Стала сличать. И увидела: память у ее подруги изумительная. Процитировано почти дословно.
Но именно что почти. Где-то слово заменилось. Прилагательное пропало. Где-то слова переставлены, а где-то – целые фразы. Не говоря о неожиданно долгих паузах. Вполне достаточно, чтобы, пардон, расколоть.

Все равно это наши ребята Интерпол

Однажды много лет назад нашу дачу слегка обворовали. Вскрыли окно, залезли и унесли вилки и ложки. Пару кастрюль. И наш первый семейный телевизор «Темп-6».

Отец не хотел покупать телевизор. Его смешно уговаривал старый приятель:

– Витя, не жалей денег! Увидишь что-нибудь интересное, напишешь рассказ, получишь гонорар, окупишь расходы!

Телевизор, кстати сказать, нам вернули. Его нашли (а заодно изобличили вора) бабушки из соседнего поселка. Некий гражданин шел по улице с телевизором в охапке и всем предлагал его купить за 2 рубля 87 копеек. Но это было через неделю, наверное.

Итак, приехав на дачу и обнаружив кражу, я вызвал в милицию. Прибыла целая следственная бригада. Стали искать отпечатки пальцев. Весь дом запорошили графитом. Спрашивали, кого из своих знакомых я подозреваю. Работали вдумчиво и неторопливо. Мне это надоело. Я спросил, найдут они ли воров. И главное – смогут ли сделать так, чтоб всякая пьянь поменьше лазала по чужим домам.

Тогда капитан милиции сказал серьезно и назидательно:

– Преступность была, есть и будет! Что вы со своим телевизором? У нас вот Кеннеди убили! Президента! Миллионера! До сих пор найти не можем.

Я проглотил язык. Но потом спросил:

– У кого это у вас?

Он сказал:
– Я вообще говорю!

Гамаль Абдель Насер прикладная геополитика

Дело было в начале семидесятых. У меня вдруг кончилось мыло. Последний крохотный обмылок нырнул в раковину, и все. В хозяйственном шкафчике пусто. Буквально нечем руки вымыть. Не говоря чтобы искупаться. А времени – половина десятого, все закрыто. Не наши дни, куда там.

Пришлось идти к соседке. Извинился, объяснил ситуацию. Она повозилась в кладовке, вынимает кусок мыла в завертке. Смотрю – а таких мыл уже вроде не выпускают.

Я ей говорю как бы в шутку:

– Ох, у вас просто антикварное мыло!

А она отвечает:

– Это у меня еще с Суэцкого канала.
Она имела в виду суэцкий кризис 1957 года, когда Советский Союз пригрозил «вооруженной рукой установить мир в данном районе».

Мечты, мечты идеал современного мужчины

Бабушка и дедушка (мамины) переехали из старой огромной коммуналки. Получили комнату в новой двухкомнатной квартире. А в соседней комнате жили молодая дама и ее муж, повар из ресторана «Прага».

Я часто гостил у бабушки с дедушкой и помню, как этот самый Толик, который повар, приходил с работы. На кухне, весело подмигивая мне, он расстегивал рубашку и доставал примотанное к его полному розоватому телу полотенце, в котором были спрятаны ветчина, сыр, тонкие брусочки масла, белая рыба и много других полезных и вкусных вещей.

Жена его Зоя ела за обе щеки, но мужа своего осуждала. Помню их разговор с моей бабушкой: «Повар, тоже мне, – хмыкала Зоя. – Вор он, а не повар. Воришка самый настоящий» (накладывая ветчину на толсто намасленный бутерброд).

Мне вдруг показалось неправильным такое отношение к добытчику, и я (было мне лет восемь-девять) спросил:

– Тетя Зоя, а вот вы бы хотели, чтобы ваш муж кто был?

Прожевав, она задумалась, вздохнула и сказала:
– Ну, вот, например, шо€фер. Партейный.

Шеф и сомелье экономика (греч.) – искусство управления домом

У нас в подъезде был сосед, Михаил Михайлович Веревкин. У него на двери была роскошная латунная табличка с завитками. Он был эстрадный чтец.

Напротив дома, на углу Каретного и Садовой, был продмаг под названием «Угловой». Однажды я пошел туда за водкой. Встал в очередь. А передо мной стоял Веревкин. Вдруг он оборачивается ко мне и говорит:

– Вы, наверное, будете брать «Московскую»?

Я говорю:

– Ну да, разумеется.

Он говорит:
– А я беру «Кубанскую». И вам рекомендую. На пятнадцать копеек дешевле, а результат, заверяю вас, абсолютно идентичный!
У Веревкина была жена, Электра Борисовна. Она говорила: – Вся жизнь ушла на обеды. У меня муж и два кота. И все трое едят разное.

Буря мглою Герцена разбудили

В некоем областном театре шла пьеса местного автора – о Пушкине.

Михайловское. Ссылка. Глушь и темень. Буря завывает.

Пушкин сидит, водит пером по бумаге.

Арина Родионовна вяжет у окна.

Пушкин читает стих:

– Выпьем с горя, где же кружка?

Няня отвечает, гремя посудой в шкафчике:

– Сейчас, Саша, вот кружка, давеча все перемыла-перетерла. Сердцу будет веселей.

Вдруг колокольчик звенит, шаги, дверь – влетает Пущин.

– О, Александр!

– О, Жанно!

Обнимаются, уходят в другую комнату. Няня вяжет.

Возвращаются.

Пушкин говорит:

– Няня, послушай! В Петербурге молодые дворяне захотели свергнуть царя и дать простому народу свободу и права!..

И так далее. Целый монолог о декабристах.

Няня откладывает вязанье, перебивает его восторги:

– Ах, Саша, Саша! Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа.

Страшная месть путем взаимной переписки

Секретарю парткома одного учреждения на служебный адрес пришла красивая открытка из Израиля. Пока ее несли из общего отдела в партком, человек пять успели прочитать: «Дорогая Зоя Ивановна! Добрался благополучно, потихоньку устраиваюсь. Напишу подробнее, когда будет о чем. А пока – до свидания. Всегда Ваш Миша Шульман».

Зоя Ивановна очень удивилась такому добродушию Михаила Абрамовича Шульмана, которого она со всей партийной прямотой долбала и травила, пока он был «в подаче», а потом, когда он оказался «в отказе», настояла на его увольнении.

Через две недели пришла новая открытка. «Дорогая Зоя Ивановна! Наконец я нашел того человека. Он сказал, что все в порядке. Ближе к делу напишу. Миша».

Сотрудники начали слегка коситься на Зою Ивановну, а она заявила в компетентные органы о своей полной непричастности. Там ей велели не волноваться.

А на работе ее ждала третья открытка. «Зоя Ивановна! Это как раз то, что нужно. Ждите сообщения. М.».
Сотрудники выражали Зое Ивановне сочувствие, ругали евреев за их еврейские штучки. Но ей казалось, что это неискренне. В компетентных органах ее успокаивали, предлагали посмеяться и забыть, объясняли, что она остается в полном доверии руководства. Но она не верила.
Она нервничала и озиралась, и ждала новую открытку от Миши Шульмана. Открытки не было, а сотрудники шушукались, отводили глаза и замолкали, когда она проходила мимо, и поэтому она сначала долго лечилась от нервов, а потом ушла на пенсию и теперь каждый день ходит на почту, проверяет, нет ли ей письма до востребования.

Золушка и ее сестры тяни носок, танцовщица!

В начале пятидесятых один иностранец приехал в Москву и прямо из первого ряда партера влюбился в артистку Русского народного вокально-танцевального ансамбля. Действуя через свое посольство, он добился встречи. Подруги скинулись и одолжили ей денег на новое платье, поскольку ослепительной феей она была в сценическом наряде, а в собственных обносках ее бы не узнал никакой влюбленный принц.

Он и в самом деле был почти что принц, то есть очень богатый, известный и влиятельный человек. Это сообщила подругам будущая миллионерша, когда со свадьбой было все решено. «В общем, девчонки, будете в наших краях – увидимся…» Смешно! Выпили, поплакали и распрощались.

Но времена меняются, и Вокально-танцевальный ансамбль стал довольно часто выезжать на гастроли за границу и наконец очутился в той самой стране.

По справочнику отыскали адрес. Собирались тайком, потому что надо было как-то оторваться от «ответственного прикрепленного», он же «искусствовед в штатском», – времена изменились, но еще не окончательно.

Оторвались. Это оказалось страшно далеко, в пригороде, три версты от автобусной остановки. Шагали весело – хотелось своими глазами посмотреть, как на самом деле живут богатые иностранцы.

Дошли. Высокий кованый забор, бежевый дом за лужайкой. Кнопка на калитке. Позвонили. Вышел швейцар. Девушки кое-как объяснили, кто они и кого им нужно. Швейцар ушел, долго пропадал, а потом вернулся и спросил – какова, собственно, цель визита?

Тут самая злая подруга закричала: «Она нам деньги должна! Мани! Гельд! Аржан!»

Швейцар снова ушел, но в этот раз вернулся очень скоро и с поклоном протянул узкий конверт.

Деньги оказались очень кстати – на такси. А то бы опоздали на дневную репетицию.

Иностранный легион этнография и антропология

Это теперь кругом сплошные граждане зарубежных государств. А раньше по пальцам пересчитать можно было, когда разговаривал с живым иностранцем.

Мы с ребятами даже соревновались, у кого иностранцев больше.

У меня был сын коммуниста Роберт Ричардович, о котором я здесь рассказывал. Еще в наш дачный поселок приезжал таксист Обри Генрихович. Тоже англичанин. По-русски говорил очень плохо. Когда его спрашивали: «А как будет по-английски то-то и то-то?» – не понимал и злился. Или делал вид, что не понимал. В отличие от Роберта Ричардовича, который говорил на прекрасном русском языке без акцента, но все время читал английские книги и готов был долго объяснять про past perfect continuous.

Это были какие-то ненастоящие иностранцы. Роберт Ричардович – как профессор из иняза, а Обри Генрихович – как таджик из горного кишлака.

Зато настоящая иностранка жила на соседней даче. Милда, латышка, домработница у Дыховичных.

Как-то раз утром я пошел к Ване Дыховичному – мы с ним вчера договорились кататься на лодке.

Прихожу, дверь закрыта.

Стучу, выходит Милда. Высокая, бело-розовая, в фартуке и крахмальном платке.

– Ваня дома?

А она смотрит на меня и тихо говорит:
– Молодой господин еще спит.

Докушивать не будете? стол не обслуживается

Директор ресторана ВТО, воспетый в сотнях мемуаров Борода (Яков Розенталь, прототип Арчибальда Арчибальдовича из «Мастера и Маргариты», автор «селедки по-бородински»), – так вот, этот Борода говорил моему отцу: «Мясной салат не заказывай нигде, даже у меня!»

Потому что даже в таком изысканном заведении, как ресторан ВТО, в мясной салат шел недоеденный антрекот.

А знаете ли вы, что такое «докушивать не будете» и что означает «семьдесят-восемьдесят»?

«Докушивать не будете?» – с этим полувопросительным возгласом официант норовил утащить недоконченное мясное блюдо, стоило лишь перестать ковырять вилкой в гарнире. Очевидно, жаждал настричь оный антрекот в мясной салат.

А что касается «семьдесят-восемьдесят» – так старики-официанты, а также гардеробщики изображали имя-отчество или чин-звание гостя. Обманно показывали ему, что они его давно знают, что рады видеть: «здрассссьте, семьсьт-восемьсьт, шубочку пожалуйте, семьсьт-восемьсьт…».

Но это было уж совсем давно. Я стариков-официантов видел всего несколько раз в жизни, в начале шестидесятых, когда оказывался в ресторане с отцом. Но помню замечательную картинку уже много позже: ЦДЛ, мы сидим за столом, с нами знаменитый писатель Нагибин, он лениво хватает за талию официантку, и она, такая простецкая тетенька сильно за тридцать, говорит, скривив губы: «Юрка, ты такой несимпатичный, когда пьяный!» Когда хоронили Володю Т., на панихиде была никому не известная юная красавица в превосходном траурном платье. Изящная и нездешняя. И в кольцах узкая рука. «Кто это?» – шепотом спросил я. «Официантка из Дома журналистов… Володя там часто пил».

Отзовитесь, ветераны эпистолярный жанр

Одна женщина написала в газету письмо. Вот такое:

«Отец мой был солдатом, но я его почти не помню. В сорок четвертом было мне три годика. Помню, на рассвете подошел он к моей кроватке, нагнулся, взял меня на руки, крепко обнял и поцеловал. Как сейчас помню его колючие усы, жесткую шинель и запах солдатского табака. Он сказал: “Прощай, доченька! Иду бить врага”. Потом обнял маму и ушел. Больше мы его не видели. Обращались в архив – получили ответ: в списках убитых не значится. Вот с тех пор у меня мысль – может, он жив? Мама померла, и никого у меня на свете нету. Отец, если ты живой, отзовись!» Имя, фамилия, число и адрес.

А через два года эту женщину пригласили в областное управление КГБ и показали письмо из Уругвая. Вот такое:

«Дорогая доченька! Бог помог найти тебя! Запрос, сама знаешь, послать не мог, пробовал окольными путями, все впустую, да один наш друг тайком сюда приехал и нечаянно нашел эту самую газету. Ох, доченька! Врага мы не побили, не судьба. А так живу я хорошо, не жалуюсь, торгую обувным товаром. Если сможешь, приезжай, будем жить всей семьей». Имя, фамилия, число и адрес.

Следователь КГБ попросил ее прислать отцу приглашение, чтобы он приехал навестить родную дочь, а тут его немножко допросят и совсем не обязательно повесят, потому что он совсем не обязательно военный преступник. Может, просто оступился человек.

Она взяла бланк для приглашения, но вечером уехала в другой город, вышла замуж, через год развелась, оставив себе мужнину фамилию, потом переехала в Тюменскую область и там снова вышла замуж за болгарского строителя. Потом поехала с ним в отпуск в Болгарию и оттуда, через много границ, убежала к отцу.

Это оказался совершенно незнакомый смуглый старик с женой доньей Кармен и сыновьями Мигелем, Пабло и Хайме. Но потом они все подружились.

В ландо моторном, в ландо шикарном топонимика

Мой приятель жил в высотном доме на Котельнической набережной. Бывало, я занимался в Библиотеке иностранной литературы и заходил к нему. Поскольку рядом. А иногда, посидев у него, мы потом ехали ко мне.

От Котельников до Каретного Ряда, где я тогда жил с родителями, было неудобно добираться. До метро далековато. Автобус номер 18 ходил редко. И мы брали такси.

Вот однажды мы выходим из подъезда, видим – стоит такси. Подходим, садимся оба на заднее сиденье. Водитель спрашивает, куда ехать.

Вместо ответа мой приятель неторопливо достает пачку папирос. Именно папирос – мы тогда курили дорогие старомодные папиросы в больших глянцевых коробках. Охлопывает карманы, находит спички. Раскрывает пачку, отдувает серебряную бумагу, протягивает мне. Я беру папиросу, он тоже. Он чиркает спичкой, мы оба закуриваем. Таксист завороженно за нами наблюдает.

Мой друг выпускает облачко дыма, разгоняет его ладонью, опускает стекло, выбрасывает горелую спичку в окно и говорит:

– В Каретный Ряд. Бульварами.

Такси трогается. Бульварами до Петровских ворот, а там направо.

Потом он сказал: «Да, такой вот я пижон. И должен тебе признаться, что именно ради этой фразы, ради удовольствия ее произнести, я часто трачу рубль на такси, к тебе едучи. Хотя автобус номер восемнадцать стоит рядом. Послушай, как звучит. В Каретный Ряд. Бульварами…»

Яузским бульваром, потом Покровским, Чистопрудным, Сретенским, Рождественским вниз, потом Петровским наверх и перед Страстным – направо, к саду Эрмитаж.
А ведь и в самом деле.

Сто рублей сентиментальное происшествие

Она любила наряжаться. У нее была коллекция платьев – длинных, шелковых, сшитых у известной портнихи. Бывают такие платья на все времена. У нее были старинные драгоценности – из тех, что никогда не выходят из моды.

Она иногда наряжалась для него. Это было поразительно. Вдруг она говорила: «Я хочу для тебя нарядиться, хочешь?»

Он сидел на диване, она при нем снимала свитер и брюки, очень изящно, не буднично. Подхватив одежду, она скрывалась за матовой стеклянной дверью и минут через десять появлялась.
Например, в пышном шуршащем платье, с кулоном в виде алмазной лиры на сильно оголенной груди. «Я тебе нравлюсь?» – улыбалась она с восхитительным простодушием. Она садилась в кресло напротив. Они разговаривали – так, ни о чем. Потом она замолкала и смотрела на него сквозь ресницы, и это значило «а теперь раздень меня».
Боже, зачем, зачем все это, если через полгода – какое полгода, через три месяца! – попреки, обманы и злобный абсурд? «Около телефона, где записные книжки, лежала сторублевка. Где она?» – «Понятия не имею». – «Очень странно». – «Значит, я взял твои сто рублей?» – «Почему мои? Это наши общие деньги. И почему взял? Куда-то сунул, ты же у меня разгильдяй». – «Я у тебя? Ты уверена?» – «Ого! А у кого же? Интересные дела». – «Не цепляйся. И плюнь на эти сто рублей». – «Сто рублей – это деньги. Младший научный получает сто двадцать пять». – «Деньги, конечно, деньги…» – «Ну, и где они?»

Однажды он сказал: «Я хочу для тебя нарядиться». Он при ней снял халат, она равнодушно глядела на его неспортивное тело и застиранную футболку. Подхватив халат, он вышел и скоро появился – в дубленке, шапке-ушанке, зашнурованных зимних ботинках, в перчатках. Она засмеялась: «Не валяй дурака, ты так и не сказал, где сто рублей».

Он снял перчатку, расстегнул пуговицу.

– Я не знаю, – сказал он. – Но если тебе позарез надо, я завтра занесу.
– Не надо, – сказала она.

Жапоналия я тоже умею, как Масуки Хураками

Митцуко молчала. Я молчал тоже. В окне молчал темный город. По эстакаде молча ехал грузовик. Я подошел к Митцуко и стал ее душить. Она молча оцарапала мне бедро. Я дернулся назад, толкнул стол. Открытая банка пепси упала на пол. На секунду стало громко. На полу набухала пенистая лужица. Митцуко лежала неподвижно. Я захотел спросить, не умерла ли она. Но потом решил, что завтра все само выяснится. Я лег с ней рядом, отвернувшись от нее, и смотрел, как свет маяка Кукимори уже в третий раз отражается в лужице пепси. Мне это надоело. Я вскочил, схватил банку и швырнул ее в окно. Снизу раздался едва слышный звук тонкой жести об асфальт. «Восемь», – сказала Митцуко. «Что?!» – заорал я. «Восемь секунд падала банка», – прошептала Митцуко. И, вздохнув, досказала:

Столько же пролетит ангел,

Возвещая об опоздании Бога.

Я понял, что не смогу ее прикончить. Маяк Кукимори снова заглянул в комнату. Я натянул брюки, пинком распахнул дверь и бросился бежать. Наверное, я вывихнул дверной замок, но мне было наплевать – я бежал вниз, пешком с сорок девятого этажа. Где-то через десять пролетов на узких ступеньках возилась и урчала какая-то парочка. Вслед мне пропищали: «Ой, босиком бежит!» Тут только я почувствовал холодный и грязный бетон лестницы, но мне было наплевать, я же сказал. Внизу я нашел свой драный «Исудзу» 1989 года, рванул дверь, но на прощание взглянул наверх.

Митцуко медленно летела на меня. У нее в руках были мои кроссовки. Как крылышки ангела были ее растопыренные руки. Белые шнурки развевались, как перья. Восемь секунд – это долго, теперь я знаю. Я успел завести мотор, но не успел отъехать. Она шарахнулась мне на капот, ее лицо приплющилось к ветровому стеклу и продавило его. Разбежались трещинки – лицо Митцуко как будто превратилось в звезду.

Я дал задний ход. Митцуко сползла с капота, поправила джинсы, сплюнула кровь, швырнула наземь кроссовки и пошла прочь. Наверное, в супермаркет, купить пластырь.

Я подобрал кроссовки, присел на бампер, стряхнул со ступней песок и обулся. На босу ногу. Носки она не вернула. Забыла, наверное.

Обрывок фразы как в английском романе – я тоже могу

…мистер Маккарти потом долго дружил с мистером Маккинзи, они играли в крокет и пили виски по четвергам, их поместья были по соседству, и жены их дружили, но все же мистер Маккарти никак не мог позабыть, что мистер Маккинзи перед самой войной присоветовал ему поместить тетушкино наследство в банк «Бразерс энд Партнерс», каковой погорел в первые же дни войны, и мистер Маккинзи страшно извинялся и всем рассказывал о неловкости возникшей ситуации, потому что он сам был в совете директоров этого банка, но, хотя мистер Маккарти никак не подозревал мистера Маккинзи в том, что он погрел руки на угольках погоревшего банка в целом и его депозита в частности, о, нет, мистер Маккинзи был истинным джентльменом и уж никак не мошенником, – некий холодок между соседями никак не мог растаять, и единственная наследница мистера Маккарти так и не вышла замуж за племянника бездетного мистера Маккинзи: помолвка была расстроена, ибо мистер Маккарти при гостях чрезвычайно рискованно пошутил о туманной будущей судьбе приданого своей внучки, юной мисс Маккарти-Элсворт, на что мистер Маккинзи, побледнев, заметил, что в Итоне, где он учился, за такие слова били, и довольно крепко; мистер же Маккарти, отойдя к цветущей зеленой изгороди – чаепитие происходило в саду, – взял в руки крокетный молоток и сказал: «Приступайте, сэр».

Полоска тумана нас мало, счастливцев праздных

В столичном толстом журнале он наткнулся на подборку стихов молодых провинциальных поэтов и забавлялся, читая их натужные опыты.

Но вдруг увидел два стихотворения какой-то женщины из далекого далека. Был изумлен: необычные прекрасные стихи, и женщина, наверное, тоже необыкновенная. Он стал думать о ней. Представлял себе, в каком доме она живет, на какой улице. Натопленная комната. Снег и черное небо за окном. Она непременно должна быть одинокой и ждать чего-то. Кого-то.

А потом случилось ужасное – в разных ремонтах и переездах журнал потерялся. Боже! Как будто бы в толпе беженцев он потерял любимую. Выпустил на секунду ее тонкую руку – и тяжело катящийся поток разъединил их, и все, только чужие запыленные лица, кошелки, чемоданы, скрип тележек, плач детей и спертое дыхание ужаса. Чувство беспомощности, преступления, предательства: потерял!

Все стало валиться из рук. Он все время терял ключи и деньги, и заработки тоже.

Он долго искал этот журнал, целый год, наверное. Ему нужен был именно тот экземпляр, свой, единственный. Нашел. На даче, на чердаке, в связке.

Но, взяв его в руки и приготовившись раскрыть, он вдруг вспомнил, как давным-давно сам напечатал в столичном толстом журнале рассказ. Тоже в молодежной подборке. Долго ждал публикации. А потом глупо надеялся, что его заметят, погладят-приласкают, куда-то позовут.

Теперь он ясно понял: это не он влюбился в ту женщину, нет! Это одна фантазия о творчестве и славе полюбила другую, такую же. Он засмеялся этой мысли.

Наваждение слетело, работать стало легко, заказы сами потекли в руки, скоро нашлось место в новой редакции, и жизнь пошла в самом лучшем направлении.

Только раз приснился сон, как он лежит умирает и врач спрашивает, близко нагнувшись: «Как ее звали?» А он молча мотает головой и погружается в сизый туман.

Но и проснувшись, он решил, что имени ее все равно никому не скажет.
Все, все, все, все. Хватит об этом.

Фундаментальный каталог гнев, богиня, воспой

Хозяева плюс шесть пар гостей. 1980 год.

Салатная часть: оливье, винегрет, салат сырный с майонезом, салат из тресковой печени с луком, салат из баночного лосося (или из копченой трески) с рисом, форшмак, куриная печень, пережаренная в курином же жиру, тертая свекла с майонезом и грецкими орехами.

Дальше разносольная часть: чеснок маринованный, черемша, огурцы соленые и маринованные, капуста квашеная мелкорубленая, капуста квашеная шинкованная, капуста красная («гурийская»), грибы разные; маслины.

Далее зелень: огурцы, помидоры, редис, разнообразие трав.

Далее белковая пища: мяса, ветчины и колбасы внарезку. Холодец. Рыба всякая, резаная и заливная. Полуяйца. Сыр, которому место на десерт, все равно лежит тут же, рядом с сырным салатом.

Выпивка: водка «Столичная» (две бутылки), графин с водкой на смородиновом листе и еще один – на лимонных корочках. Коньяк армянский три звезды. Вино белое «Цинандали», вино красное «Телиани». Вино десертное «Кокур» (или «Мадера крымская»). Боржом. «Буратино». «Тархун».

Это первое накрытие стола: то, что гость видит, входя в комнату. Усевшись и оглядевшись, гость говорит: «Да, братцы, закусывать нечем. Может, хоть хлеба корочка завалялась?» Хозяева восторженно смеются. Между первой и второй надо выпить по одной.

После трех-четырех рюмок приносится в супнице, обмотанной полотенцем, горячая вареная картошка, пересыпанная укропом и перемазанная тающим сливочным маслом. К ней тащат две селедочницы. Это как бы первая перемена, она же – второй заход. Выпивается еще рюмки три. Или пять, смотря по настроению. «Девушки, вы почему не пьете вино?» – «Да мы лучше уж водочки».

Хозяйка восклицает: «А сейчас будет мя-я-я-я-я-ясо!» Гости лицемерно стонут: «Предупреждать надо!» Хотя все всё прекрасно знали, и кто-то уже наливает соседу, приговаривая: «Ну, под горячее грех не выпить…» Сосед ласково отвечает: «Ну, разве что рюмочку…» Хозяин стучит ножиком по стопке. «А?» – встрепёнываются все. «У всех но€лито?» У всех, у всех. Хозяин многозначительно молчит, а потом торжественно изрекает: «Товарыщщщы! Прополощем усталые пломбы!» Все хохочут и радостно полощут. Кто-то хочет перещеголять его в оральном остроумии и говорит под следующую рюмку: «Друзья! Пора освежить полость, извините за выражение, рта!» Все опять хохочут. Освежают.

Потом торт и конфеты. «Вам чай или кофе? Растворимый или заварной? Чай крепкий или не очень?»

Назавтра было очень плохо. А хозяевам было тяжко еще три дня до того. Закупки, заготовки, уборка, перетирка вилок и бокалов. Глажка скатертей. А потом еще одна уборка. Мытье посуды. Доедание салатов. Так погребали они конеборного Гектора тело…

Покровка это я сбоку на фотографии, вот, вот

Пять лет, с 52-го по 56-й, мы прожили в бабушкиной комнате в большой коммуналке на Покровке (в ту пору – ул. Чернышевского). Нас в этой комнате было пятеро: бабушка, папа, мама, я и моя няня Ася. Тихая молодая женщина, которая, когда нанималась, говорила: «Я сахар в чай кладу один комочек…» Потом, когда мне было уже двадцать пять, она приходила в гости, посмотреть на питомца.

В квартире жили разные люди.

Жила в самой первой (вернее, в трех крохотных, нарезанных из одной, наверное) комнате Ольга Натановна, зубной врач. С мужем Зямой, дочерью Натусей, зятем Сашей и внучкой Аллочкой, младше меня года на три.

Они жили там давно, и тетя Натуся мне рассказывала, как она девочкой (до войны) приходила играть к бабушкиному сыну Лёне (которого убило на войне) и моя бабушка говорила ей: «Приходи попозже, ты уже налопалась, а он еще не кушинькал».

Ольга Натановна (Голда, как звала ее бабушка) была частнопрактикующим зубным врачом.

Она принимала прямо тут, в коммуналке! У нее были кабинет и приемная! Где они все спали, я не знаю – вряд ли в маленькой жилой комнате, одной из трех. Наверное, и в приемной, и в кабинете.
Бормашина была с ножным приводом. Когда Голда купила себе другую, с электромотором, это было событие на всю квартиру.
Ее пациенты – иногда три-четыре человека – ожидали в приемной. А я читал им наизусть стихи. Даже помню какие. Стихи Маршака (целую поэму) про то, как врач прыгал с парашютом, чтобы спасти полярника, с которым приключился несчастный случай – ружье разорвалось и ранило его в глаз. Я даже сейчас помню финал:

«Для этого стоило прыгать с высот

В седой океан на изрезанный лед,

На снег между темных проталин,

Куда вас на помощь товарищу шлет

От имени родины – Сталин!»

Бурные аплодисменты флюсников и кариозников. Ольга Натановна очень меня ценила за такое развлечение своих пациентов.

В другой комнате – тоже в начале квартиры, напротив Ольги – жила дама, которая раз в два-три месяца принимала несмертельную, но крепкую дозу снотворного. Когда через полтора дня вскрывали дверь, то находили ее томно запрокинутой, но безусловно живой, хотя и непробудно спящей. А на ночном столике была (много раз была!) записка: «В моей смерти прошу винить…» – и список всех жильцов квартиры, работников домоуправления и сослуживцев.

Потом она уехала, вместо нее въехал некий завмаг, жена которого в каждый тираж займа выбегала на кухню и сообщала, что у нее выиграли две, три, пять облигаций. Соседи полагали, что она таким манером прикрывает левые доходы своего мужа.
Потом в эту комнату въехали третьи жильцы, у них была хорошенькая девочка Наташа, которую я рассмотрел уже позже, когда подростком приходил к бабушке в гости.
Еще жил дирижер Евгений Рацер (сын знаменитого, воспетого Паустовским и Ильфом поставщика древесного угля Якова Рацера). У него был сын Дима, учился играть на фортепиано. И жена Зина, сопрано. Она распевалась. Они жили с нами стенка в стенку.

В другую стенку жила Февронья Федоровна. Богомольная пожилая тетка, недовольная нравами прихожан. Она возмущенно рассказывала: «Прислушалась – пердить! Принюхалась – как бог свят, пердить! У храми – пердить! Я б за ето десять лет давала!»

Напротив нас жила мать-одиночка Люба со своим сыном. Чуть ближе к входу – между Любой и Ольгой Натановной – жили Евгения Константиновна и ее муж Григорий Маркович. Это были какие-то очень близкие родственники Любы, с которыми она демонстративно не общалась.

Говорили, что Евгения Константиновна то ли была когда-то хозяйкой всей этой квартиры, то ли что-то еще в этом роде… Это была «старорежимная старушка» в букольках и кружевных воротничках, с сахарным выражением лица. Мне один мальчишка со двора сказал, когда увидел, что я беру у нее баранку или карамельку: «Ты с Евге€ниськой (почему-то ее так звали дети) не водись, она плохая (он придвинулся и зашептал), она Ленина и Сталина не любит». Григорий Маркович был красавец старик с двойной бородой, как на картинке из истории русской общественной мысли. Но – обезножевший и сидевший в кресле-коляске. Рассказывали в квартире, что Евгения Константиновна ради него бросила то ли родителей, то ли мужа с ребенком – с дочерью Любой? Вот это был бы сюжет…

Мы часто слышали, как старики ссорились, сильно, но вполголоса, слов не разобрать. Потом Евге€ниська кричала тоненько: «Гриша! Ради нашей любви!» А Григорий Маркович стучал кулаком по столу и басом кричал: «Не надо жертв! Не надо жертв!» Он произносил «ж» как «ув»: – Не надо увертффф!

И еще была одна пара с дочерью. Главу семьи считали доносчиком и провокатором. Он выходил на кухню и задушевно говорил: «Да… вот жизнь пошла… Ничего без блата не достанешь, кругом очереди…»

Все отворачивались к столикам и молча чистили картошку. Или перетирали тарелки.
Он вздыхал и шел покурить на черный ход.

Никакой роман обыкновенная идеальная история

Май. Суббота. Большая компания. Однокурсница. Первый раз познакомились, хотя до этого замечали друг друга в коридорах и на лекциях. Пошел ее провожать. Постояли у подъезда. В понедельник не увидел ее на лекции и вечером позвонил, раздобыв телефон у ее подруги. Договорились погулять в среду после занятий. Зашли в Пушкинский музей. Она тоже любит немецкую живопись XVI века – как хорошо! И сама она такая хорошая, милая, умная, негромкая.

В четверг пили сок в магазине у мраморного прилавка. Уже ходили под руку. Говорили о литературе и вообще о прекрасном и высоком.

В пятницу долго стояли у ее подъезда. Пошел дождь, зашли вовнутрь. Стали целоваться. Потом целовались и обнимались на скамейках в теплых темных сквериках. Целый месяц, наверное.

В конце июня мои родители переехали на дачу.

Первый раз после долгих объятий и поцелуев она ушла. Второй раз тоже ушла, в десять вечера, несмотря на все мои страстные старания и ласковые уговоры. Но вдруг, в половине двенадцатого, позвонила: «Хочешь, я приду?» (оказалось, ее папа с мамой уехали к родным с ночевкой, а старший брат пообещал не выдавать). Пришла. Прошел месяц.

В августе она уехала на юг. Писем не было. Увиделись 1 сентября. Вечером пошли гулять, опять пили сок в магазине. Зашли в подъезд. Стали целоваться.

– Знаешь, я должна тебе сказать… – вдруг начала она.

– Знаю, знаю, – сказал я.

– Кто сказал? – Она выдернулась из объятий.

– Никто. Я просто чувствую, – сказал я.

– Отлично, – сказала она. – Я тоже все знаю. И чувствую, и вообще.

– Понятно, – кивнул я.

– Вот и хорошо, – ответила она.

Ну, хорошо так хорошо… До свидания, спасибо, всем всего хорошего.

Безо всяких трагедий и тем более фарсов. Удачно встретились, радостно провели два-три месяца, спокойно расстались. Маленький обыкновенный роман. Чем же он отличается от необыкновенного? А вот чем. Он идет и проходит складно, мягко, ни для кого не обидно. Полная взаимность прав и обязанностей. Никакой асимметрии чувств. Поэтому полноценный обыкновенный роман – штука довольно редкая. Слишком много требований. Лучше его назвать не обыкновенным, а холодновато-идеальным. Стандартно-бесстрастным. Никаким.

Орден подвязки проходите, раздевайтесь

Зима. Гости. Помню мужчин, хорошо одетых, в тяжелых шерстяных костюмах, белых рубашках с галстуками, в начищенных ботинках. Брюки на подтяжках.

Но когда такой джентльмен сидел, закинув ногу на ногу, то из-под брючины видны были короткие носки, бледный кусок ноги и линяло-голубой край кальсон.

Зимой джентльмены носили также теплые майки. Трикотажный рукав такой майки, тоже линяло-голубого цвета, виднелся, бывало, из роскошной отворотной манжеты с золотой запонкой.

Кофточки! Это была революция. Шаг к свободе: на смену платью пришли юбка и кофточка. «Ей муж из Венгрии привез пять кофточек». – «Ну и что? У NN двенадцать кофточек!» Московские дамы считались кофточками, как ирокезы – скальпами.

Галоши и мужские боты я едва застал. Хотя нет! Помню латунную монограмму хозяина на малиновом сукне галошного нутра. Это был старик в длинном драповом пальто с накладными карманами и каракулевым воротником. Разумеется, профессор. А боты были у меня у самого. Суконные, на резиновой подошве. Надевались сверху на ботинки. Удобно. Тепло и не сыро. Но вид ужасный.

Женских сапог тогда не было. Женщины носили зимние ботиночки. И рейтузы со штрипками. Где они переодевались, бедняжки? Но переодевались, однако. Доставали из сумок завернутые в газету (да! да!) гостевые туфельки. И появлялись в сияющих чулках.

Я совсем не застал мужских подвязок для носков. Видел в театре: комический атрибут. Они застегивались вокруг голени ближе к колену – икра не давала им сползти. А далее к носку шла собственно подвязка с мягкой защелкой. Но женские чулки всегда носились с поясом и подвязками. Подвязок было по две, а то и по три на ногу. Подвязки рельефно выступали под тугой юбкой. Это было отчасти даже соблазнительно.

Мне пятнадцать. Мы с подружкой целуемся, погасив свет. Я ее обнимаю весьма дерзко. И вдруг изумляюсь. Чулки на ней есть, а пояса с подвязками нет. Наваждение. Осторожно спрашиваю:

– Что это у тебя?

Она отвечает:

–  Колготы.

Я не расслышал. Показалось «колхозы». Я засмеялся. При чем тут колхозы? Она повторила:

– Колготы. Такие новые чулки-рейтузы.
Третья революция. После кофточек и сапог.

Детский сад критика практического разума

Тридцать семь примерно лет тому назад я забирал свою пятилетнюю сестренку, ныне театрального драматурга, из литфондовского детского садика у метро «Аэропорт».

В ее группе был один мальчик, ныне кинорежиссер.

Вот мы собираемся уходить, и моя сестрица говорит: «Ты обещал мне дать домой вот этого зайца» (поиграть до завтра). Он молчит. Она настаивает: «Ты же обещал!» Он молчит и прячет зайца за спину. «Дашь?» Он, сжав губы, мотает головой. «Ты же обещал! – возмущенно кричит моя сестра. – Значит, ты меня обманул? Ты обманщик!»

Бедный мальчик мечется и мучается. Давать зайца страшно не хочется. Но быть обманщиком – страшно стыдно и тоже не хочется. Борьба идет у него в сердце и отражается на лице. Кажется, еще чуть-чуть, и он примет решение.

Но увы! Ему на помощь приходит его, как бы это сказать, мачеха, которая пришла забрать его из садика. Тогдашняя жена его папы. Француженка, хорошо говорящая по-русски. Она с сильным акцентом громко говорит:

– Он не обманул! Он просто изменил свое решение!
Мальчик, благодарно глядя на нее, уже безо всяких метаний и мучений прячет зайца в свой мешок и уходит.
Мне тогда показалось, что эти штуки просто так не проходят. И вправду: довольно скоро мальчиков папа бросил эту даму.

Он что, предал ее? Обманул? Он же, наверное, обещал любить ее по гроб доски!
Да нет, леди и гамильтоны. Он просто изменил решение . Бывает.

О чем говорить… после спектакля

10 февраля 2008 года скончался известный режиссер и театральный педагог Борис Гаврилович Голубовский. Нескольких недель не дожил до восьмидесяти девяти лет. Он был главным режиссером московского ТЮЗа. Помню его спектакль «Ромео и Джульетта», очень красивый и романтичный. Он руководил Театром Гоголя, был профессором ГИТИСа.

Царствие ему небесное.

Не стану перечислять всех заслуг покойного на ниве театрального искусства. Это сделают его ученики. А для меня его смерть – еще одна порванная живая нитка. Связь с теми временами.

Голубовский очень дружил с моим отцом.

Однажды он мне рассказывал:

– Представляешь себе, мы с Витей (то есть с моим отцом) и с Зямой Гердтом идем себе по бульварам. После спектакля. Ночь. Разговариваем. Спускаемся к Трубной. Здесь место расходиться. Но мы стоим под фонарем, разговариваем. Первый послевоенный год. Мы еще довольно-таки молодые. Разговариваем, остановиться не можем. Лето, ночи короткие. Вот уже светает. А мы втроем все стоим и говорим. Вот постовой милиционер на нас обратил внимание. Подошел поближе. Потом отошел. Вот уже утро. Первый трамвай звенит. А мы все никак не можем точку поставить! Ну, как ты думаешь, о чем мы говорили? Ну?

– Спектакль обсуждали? – догадался я.

– Нет.

– Ну, вообще об искусстве? О новых постановках? О пьесах? Рецензиях? Нет? Ну, об интригах? Кому какая роль досталась, все такое…

– Нет.

– Неужели о политике? – удивился я. – О Сталине? О Жданове?
– Тьфу! – сказал Борис Гаврилович. – Конечно, о женщинах! О чем еще могут говорить три сравнительно молодых мужика?

Азеф, Гапон, Исаич клуб книголюбов

В рассказе про коммуналку на Покровке я написал, что был сосед, которого считали доносчиком и провокатором. Мне вдруг стало неловко. Да, считали. Но вдруг это была только сплетня?

Не знаю. Может быть. Я тогда был еще маленький.

Вот история более зрелых лет.

Семидесятые годы. На работе знакомлюсь с немолодым интеллигентным человеком. Разговариваем. Он говорит, что все прогнило. Кругом ложь. Брежневу навесили орден Победы. Придумали «Малую землю». Хлеб закупают в Америке.

Я осторожно киваю. Вздыхаю.

– И все молчат, – горестно говорит он. – Вот вы человек молодой, а тоже молчите. А ведь русская молодежь не молчала! Декабристов помните?

– Май на дворе, – отшучиваюсь.

Вроде отстал. Потом говорит:

– У вас почитать что-нибудь есть? Что-нибудь интересное ?

– Ну, например?

Он приблизился и вполголоса:

– Исаич у вас есть?

Ладно, думаю. Хорошо.

– Есть. Завтра принесу.

Прихожу, он навстречу. «Принесли?» – «Принес, вот в портфеле». – «Лучше давайте я пойду в буфет, и вы мне там отдадите».

Книжка маленькая, завернута в газету. Вхожу в буфет. До последней секунды надеялся, что пронесет. Что ошибка. Но нет! Сидит мой старший друг, а за соседним столиком – два малознакомых паренька.

Вхожу, сажусь, кладу книгу на стол.

Они к нам – цап ее из моих рук. Весело так:

– Что это тут наши книголюбы читают?

Я говорю:

– NN просил Исаича почитать. Вот я принес.

Разворачивают. На книжке написано: «Егор Исаев. Суд памяти. Поэма»

– Это не Исаич, а Исаев, – говорит паренек.

– Исаев, Исаич, – говорю. – Какая разница? От слова Исай. Хорошее издание. С иллюстрациями Бисти. Тоже лауреат Ленинской премии.

– Почему тоже? – спрашивает паренек.

– Потому что Исаеву тоже Ленинку присудили. Пойду чаю возьму. Вам взять?

– Пожалуйста, если нетрудно, – говорит NN. – Вот, возьмите денежку. Спасибо за книжку!

– Читайте на здоровье.
Он даже виду не подал. Ни тогда, ни потом. А я, между прочим, не поленился сходить за этой книжкой в магазин «Москва». Рубль десять заплатил.
А поэт Егор Исаев, как началась перестройка, тут же перестал писать поэмы и начал разводить породистых кур на своей даче в Переделкине. Говорят, добился больших успехов.

оскорбление величества, или по-латыни — Laesio majestatis

Лет тридцать пять тому назад по делам службы я посещал одно очень закрытое и почти военное учреждение. Чиновника, к которому у меня было дело, я застал в кабинете главного начальника. Кабинет был просторный и солидный, а над столом для совещаний, как положено, висели портреты членов Политбюро ЦК КПСС.

Довольно, кстати, дорогие. Уж на что наша контора была небедная, но у нас руководители партии и правительства висели в виде фотографий в латунной окантовке. А здесь – маслом на холсте, в тяжелых буковых рамках.

Указанного товарища я застал за интересным занятием. Под его руководством двое мужчин в синих спецовках снимали один портрет, а на его место вешали такой же – новый. Товарищи Брежнев, Андропов, Громыко и так далее. Тоже маслом на холсте. Но живописная манера сильно отличалась. Снимаемые портреты были исполнены в духе заглаженного академизма, а новые – написаны широкими пастозными мазками.

– Вы это зачем? – спросил я.

– А ведь неплохо, правда? – торопливо заговорил он. – Хорошего художника нашли, верно? Смело! Современно! Вот товарища Суслова и не узнать сразу, надо шагов на пять отойти.

Ну да, конечно… Так я и поверил, что начальство этого очень закрытого и почти военного учреждения вдруг разочаровалось в школе Бродского-Лактионова и увлеклось исканиями лианозовцев.

– Ладно трепаться, – сказал я. – Что случилось?

– Дежурного офицера застукали, – признался товарищ. – Ночью. Вернее, под утро. Вот на этом самом столе. Трахался, сукин кот, с уборщицей. Прямо вот тут, на столе, – повторил он.

– Ну и что? – спросил я. – А портреты при чем?

– То есть как при чем? – возмутился он. – Это же при них было!

И он показал на снятые и стоящие на полу портреты, оскверненные созерцанием бесстыдства.

Теперь их меняли на другие. Непорочные.
Стола, однако, никто не трогал.

Кира Викторовна и Ян Янович не для всех

Хорошие книжки в стародавние советские времена – были. Издавались. Но купить их почему-то было нельзя.

Мой отец был писатель. А на Кузнецком Мосту был такой магазин – «Книжная лавка писателей». На первом этаже все обыкновенно, а на втором – такой специальный магазинчик. Только для членов Союза писателей. Причем если приходил какой-то неизвестный член, то у него требовали членский билет.

Главным человеком там была Кира Викторовна. Очень строгая женщина. Я просил папу позвонить Кире Викторовне, чтобы она меня допустила до недлявсехних книжных сокровищ. Он иногда звонил, хотя неохотно. Ну, кто он был? Писатель, которых в одной Москве тысячи три. Или даже пять (да кто считал!). А она – распорядительница Кафок и Цветаевых. И писем Ван Гога. И вообще. Поэтому он не мог с ней раз и навсегда договориться – мол, вместо меня будет приходить мой сын. Надо было предварять звонком каждый визит.

А в магазине «Академкнига» на Советской площади в иностранном букинистическом отделе царил Ян Янович, чудный сухонький старик, похожий на профессора филфака. Там с книгами было почти свободно. Знаешь немецкий – вот тебе Кафка, знаешь английский – вот тебе Джойс.

Но тоже были свои сложности. Однажды я разжился двумя книжками Агаты Кристи. Даже названия помню: “ Sparkling Cyanide” и “Cat Among the Pigeons”. Прочитал. Ничего особенного. Дай, думаю, продам их в букинистический. Приношу Яну Яновичу, он говорит: «Нельзя». – «Как нельзя?» – «А так. Есть список книг, запрещенных к приему. Да, молодой человек. Не только литература, но альбомы репродукций тоже. Абстракционистов не берем. Сюрреалистов. Дали – ни-ни! Из реалистов – Модильяни запрещен. А вот Дюфи – можно».

Ну, хоть Дюфи можно. Понятно почему. Он веселый такой, жизнеутверждающий.

Бежевая папка пятнадцать лет или чуть старше

Давным-давно наша семья дружила с семьей писателя Юрия Нагибина. То есть с ним и его тогдашней женой Беллой Ахмадулиной.

Однажды Б.А. читала стихи в Музее изобразительных искусств им. Пушкина. Там есть такой лекционный зальчик. После чего к ней подошел какой-то неизвестный старик и подарил ей бежевую папку с широкими тесемками.

А она подарила эту папку мне.

Я развязал тесемки. Там на первой странице было написано: «Н. Гумилев. Избранные стихи из разных книг». Толстая пачка машинописи. Хорошая белая бумага. Первый экземпляр.

Я никогда не слышал про такого поэта. Раскрыл наугад посередине.

И прочитал:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв…

На всякий случай я захлопнул папку.

Посидел минуты три. Раскрыл снова. И увидел:

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лёт,

И на дне мирового колодца

Он безумство свое проклянет…

Я помотал головой. И в третий раз раскрыл наугад:

Милый мальчик, ты так весел, так нежна твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, изменяющем миры.

Ты не знаешь, ты не знаешь, что за чудо эта скрипка,

Что такое темный ужас зачинателя игры…

Ах, милые дамы и господа 2008 года времяпребывания! Это потом я понял, что Гумилев – поэт, конечно, хороший, но не великий. Что он чрезмерен в своей кокетливой силе, красив до жеманства, экзотичен до какой-то как будто «переводности» его стихов и так далее и тому подобное.

Но тогда он пришелся в самый раз.

Я узнал, что он был расстрелян в 1921 году. Об этом было написано в Литэнциклопедии. Автором энциклопедической статьи был Андрей Синявский. Которого совсем недавно посадили за антисоветскую клевету. Все сплелось в общий узел.

Я читал Гумилева у костра ребятам.

Меня слушали полчаса, час, полтора.

И так по нескольку раз. Мои товарищи учили Гумилева со слуха. С моих слов.

Я знал наизусть – и до сей поры помню – двадцать, наверное, его стихотворений. И столько же – в кусках и отрывках.

Поэтому я не стал покупать стихи Гумилева, когда запрет с него был снят.

А бежевую папку я подарил. Вернее, так – дал почитать и не попросил назад.

Сыр «Виола», свежий воздух и Марина Цветаева кольцо-кольцо, выйди на крыльцо

Каждый понедельник к нам в дачный поселок привозили заказы. Маленький пикап был нагружен серыми пакетами, перетянутыми бумажной веревкой. Гречка, мясо, колбаса, сыр. Сыр «Виола» в том числе. В круглых коробочках. Со скандинавской блондинкой на крышке.

Удобно. Можно было заказать буквально все – от соли и спичек до вина и сигарет. В рамках ассортимента советского продмага конца шестидесятых. Можно повторять заказ или уточнять заказ, отдавая список тому самому человеку – водителю-продавцу-кассиру, – который эти заказы развозил.

Некоторые вообще отучались ходить в магазин. Было у нас семейство с изящной фамилией Вильям-Вильмонт. Николай Николаевич Вильям-Вильмонт, известный переводчик, и его домочадцы. Наверное, они дочиста подъедали все припасы, потому что в понедельник всей семьей нетерпеливо топтались у калитки, ожидая, когда в переулок завернет долгожданный пикап с заказами.

Пикап медленно объезжал все дачи. Останавливался у калитки. Водитель-продавец-кассир отыскивал нужный заказ и собственноручно тащил его в дом. За что и получал копеек тридцать. Или сорок. По тогдашним меркам очень даже ничего.

Оголодавшие дачники тут же начинали разворачивать пакеты. Водитель, пожилой дядя в белом форменном халате, брал в руки коробочку сыра «Виола», вглядывался в синеглазую финскую деву с соломенными волосами и вздыхал:

– Вот ведь красивая женщина… Разве в жизни такую встретишь?
Он часто брал с собой жену – подышать свежим воздухом. Развезти все заказы занимало часа полтора по меньшей мере. А она гуляла по аллеям нашего поселка. Я ее всегда видел со спины. Грузноватая тетенька в теплой кофте, медленно переставляющая свои немолодые ноги.
Да, а при чем тут Марина Цветаева? А Марина Цветаева вот при чем.

В сороковом году, уже вернувшись в СССР, она была влюблена в Николая Николаевича Вильям-Вильмонта. А он, молодой и красивый, говорил своей домработнице:

– Если придет такая худая старушка, скажите, что меня нет дома.
А в соседнем переулке жил человек, который чуть ли не собственноручно вынимал Цветаеву из петли 31 августа 1941 года.

Дачное. Песни вижу дом ее номер 1

Жалко, что я не снимал улицы и дома нашего поселка год за годом, с 1964-го (когда первый раз взял в руки фотокамеру) и до сего дня. Цены бы не было такой серии. Показать, как все менялось. Как великолепные по меркам шестидесятых загородные виллы превращались в девяностые и особенно в двухтысячные в скромные домики под боком у других вилл. А некоторые вовсе исчезали. Увы, увы. Остается только вспоминать.

Вспоминаются дома, которых уже нет. Например, дача переводчика с украинского Владимира Россельса (там был некий, что ли, общепоселковый диссидентский салон). Потом эту дачу купил поэт Андрей Дементьев, она сгорела, его жена прыгала со второго этажа и сломала ногу. Руины снесли, и Дементьев начал новое строительство.

В связи с этим была такая история. Исторический анекдот своего рода.

Окуджава и Дементьев в Москве жили в одном дворе. И вот они встречаются.

Окуджава говорит:

– Ах, Андрей Дмитриевич, у вас такое несчастье, дача сгорела, я вам очень сочувствую.

– Спасибо, Булат Шалвович. Ничего. Ерунда. Новую построю, лучше прежней.

– Но ведь это денег сколько нужно…
– Песни писать надо, Булат Шалвович! – сказал Дементьев. – Песни писать!
Помню дачу драматурга Климентия Ефремовича Минца, с женой которого Антониной Ивановной мои родители оставляли меня, десятилетнего, «посидеть» (пока они ездили в Москву). Антонина Ивановна мыла полы и громко пела:

Здравствуй моя Мурка,

Здравствуй, дорогая!

Здравствуй, дорогая, и прощай!

Ты зашухерила всю нашу малину,

И теперь маслину получай!

Никто, ни один человек не объяснял мне, что значит «зашухерить малину». Но я сразу и совершенно точно понял, что это такое. И что за это, естественно, полагается маслина. Справедливость, иначе говоря.

Дачу Минца купил композитор Оскар Борисович Фельцман, а потом продал певице Аллегровой, и она уже все напрочь перестроила.

Дачное. Песни. 2 вижу сад со скамьей у ворот

Еще в нашем поселке жил Матусовский. У него были две дочери. Мы дружили. Сам Михаил Львович был чудесным человеком, добрым, разговорчивым. Не было в нем никакой надутости. Любил всякие рискованные шутки про низкое качество пищевых продуктов (избавьте от подробностей!). Много путешествовал, говорил, что все деньги тратит на турпоездки. Снимал фильмы на 8 мм, потом показывал всем. Помню на экране индийского заклинателя змей.

Однажды я спросил отца:

– Папа, а откуда такая поговорка: «В Москву за песнями»?

– С незапамятных времен, – совершенно серьезно ответил он, – еще при царе Иване Грозном в Москве поселились поэт Матусовский и композитор Фельцман. Со всей Руси к ним ехал народ за словами и нотами.
Я почти поверил. Минуты на три.
Помню Фельцмана в гостях у Яковлевых (родителей моего друга Андрея). Фельцман любил притворяться идиотом. Он спросил меня и Андрея: «Мальчики, я купил лыжи. Говорят, их надо просмолить. Как смолят лыжи, вы не знаете?» – «Знаем. Надо густо натереть новые лыжи лыжной мазью. Потом развести костерок и подержать лыжину над огнем. Мазь растопится и впитается в дерево. Вот и все». – «Ой! – сказал Фельцман. – Так это надо такой дли-инный костер раскладывать, да?»

У Яковлевых было много собак. Овчарки Динго, Эгра и Зной. Потом еще какие-то. К ним на дачу привозили знаменитого льва Кинга (кто-то, может, помнит, как бакинцы Берберовы держали дома льва). Когда этот зверь погиб, его похоронили на яковлевском участке. Там даже памятничек стоял: каменная колонна со статуэткой льва.

Дачи Яковлева тоже нет. Она сгорела, и в ней сгорела Нонна Сергеевна, мама Андрея. А глава семьи, детский писатель Юрий Яковлевич Яковлев, умер за пару лет до того. Он сильно изменился перед смертью, заходил к моей матери и просил поесть. «Нонночка все отдает собакам, а мне ничего не остается». Был худой и страшный.

Дачное. Croquis где резной палисад

Меня на многих дачах оставляли «посидеть», пока родители в Москву съездят. Штук пять таких временных пристанищ было. Или больше. Все очень разные. Обстановку (в смысле интерьер) помню отлично. Не только где меня дитятею оставляли, но и вообще. Были трехкомнатные финские домики. Были четырех-, пяти– и шестикомнатные дома (типовые проекты). Были и нетиповые.

Помню роскошный и стильный дом Дыховичного (потом – Твардовского). Огромная гостиная с камином. Кабинет с ковровой дорожкой от стола к двери. Кто-то из друзей зашел и сказал: «Здрасссте, ваше высокопревосходительство!» Дыховичный тут же убрал дорожку. Дом его соавтора Слободского (потом – Юрия Трифонова, но дом уже снесли). Необычная угловатая лестница посреди гостиной.

Дом Матусовского, массивный, немного аскетичный, в послевоенном стиле. Дом Антокольского, с бесконечными картинами и скульптурами его жены Зои Бажановой. Дом Мироновой и Менакера – одноэтажный, картиночный, как из модного журнала. Полочки, тарелочки, красные крученые свечи.

Дом Нагибина – будто дом-музей его самого, с портретами хозяина в рамках красного дерева на столиках того же дерева, и вообще сплошной очень дорогой антиквариат, про который Юрий Маркович говорил мне: «Понимаешь, но это же не просто баловство (он произносил “бауоуство”), а часть жизни!» Дача Юрия Нагибина была не самой большой, но самой роскошной в смысле внутреннего убранства и устройства. О мебели, лампах, картинах, статуэтках я уж не говорю.

Он первым в поселке построил второй санузел при спальне на втором этаже.

Красивая лестница на второй этаж – такая широкая, что без перил.
Веранда со сплошным зеленым ковром и стеклом в пол, за которым был тщательный газон. Красиво и нереально – для наших широт, по крайней мере. Алиса Григорьевна, вдова Нагибина, продала дом. Новый хозяин снес его и построил нечто новое. Кому сейчас нужен маленький домик всего в пять комнат? Смешно.
Дом Романа Кармена – простой финский домик с роскошными авторскими фотографиями на стенах.

Дом иллюстратора Ореста Верейского – весь второй этаж превращен в одну комнату-мастерскую. На низких стеллажах альбомы с репродукциями. Я в двенадцать лет часами сидел там и рассматривал рисунки Матисса.
Дом драматурга Симукова – простой, немаленький, но уютный. Лампа над письменным столом свисала с потолка на крученом по-старинному шнуре.
Дом эстрадного автора Владимира Масса, увешанный самодеятельными, но милыми картинами-гуашами хозяина.

И дом прекрасного писателя и редкостно хорошего человека Владимира Тендрякова. Кабинет, забитый книгами. Там я, сидя на полу, прочитал «Заратустру». Или мне показалось, что прочитал.
Всех не перечислишь.
Дом, в который я и, наверное, никто не заходил, – языковеда академика Виноградова. Самый большой в поселке – тогда. По проекту Жолтовского. С колоннами. Плохой архитектор был Жолтовский. Эпигон.

Дачное. Быт необходимые уточнения

Почему-то все говорили – «дача на Пахре», хотя поселок был на 36-м км Калужского шоссе, а Красная Пахра – на 45-м км. Но вот так вышло. Наверное, по ближайшей точке на карте.

Поселок был основан в 1952 году (в отличие от Переделкина, которое было еще до войны). Начерно построен – к 1958-му, наверное. Сначала не было асфальтовых дорог и водопровода.

Великолепные ванные комнаты и сортиры пустовали. Каждый день приезжал на своей бочке, запряженной слепым конем Русланом, водовоз дядя Петя. Объезжал все дачи, и жители набирали по два-четыре ведра воды. Дяде Пете совершенно добровольно помогал Ваня Дыховичный. За два сезона таскания ведер он стал настоящим силачом – мускулы просто играли.

На дачах было водяное отопление с угольными котлами. У всех на заднем дворе была куча антрацита и куча шлака. Газ был привозной, в баллонах. Воду подвели (и обновили наконец ванные с сортирами) несколько позже. Магистральный газ – еще позже. Газовые водогрейные колонки ставили с осторожностью. В некоторых домах до семидесятых были огромные дровяные колонки. У нас тоже такая была.

Телефон стоял у отдельных особо отмеченных, товарищей. Может быть, у десяти человек из шестидесяти. Но зато посредине поселка стоял домик под названием «контора». Там сидел бухгалтер, заседало правление. А в прихожей этой конторы, ключ от которой был у каждого дачника, стоял телефон. По вечерам люди ходили звонить. «Через восьмерку». Соединялось не всякий раз. Очередь стояла человек пять. Ирочка Матусовская звонила своему мальчику и громко кричала в трубку слова любви и неги. Описывала, как она без него скучает. Ему, наверное, было плохо слышно. Она говорила по буквам. Ее никто не торопил.

Электричка к нам не ходила. Доехать можно было на машине. Или на автобусе. От остановки 2 км пешком. Из них треть пути – через лесок. Никто не боялся. Даже поздним темным вечером. Не знаю почему. Шли себе безмашинные граждане и гражданки с кошелками, и ничего.

Дачное. Мы чем занимались до 1969 года

Мы приехали в поселок году в шестидесятом, кажется. Отец тогда еще не был в Союзе писателей. Его приняли в шестьдесят первом.

Сначала снимали две комнаты на даче у писателя Маклярского. Писатель-чекист. Друг Льва Шейнина, которому впоследствии продал этот большой (шестикомнатный) дом.

Маклярский был комически жаден. Привозил из Москвы ненужные почтовые конверты и отдавал домработнице:

– Это на растопку.

Однажды принес на кухню тарелку с котлетой. Поставил на стол, за которым сидели работница и его престарелая теща.

– Вот вам котлета, – бодро сказал он. – На двоих. Рубайте!

Потом мы снимали финский домик у профессора Волкова. Он заведовал кафедрой эстетики в Академии общественных наук. Иногда приезжал, поливал яблони. Голый, пузатый, в трусах до колен. Весельчак. Пропускал шланг через трусы и изображал сами понимаете что. Эстетик, понятное дело. В «Литературной энциклопедии» про него поместили оскорбительную статью. Все почему-то смеялись.

Волков предлагал отцу купить дом в любую рассрочку. Отец хотел чего-то посолиднее. Этот дом купил Генрих Боровик и живет там посейчас. Правда, обстроился.

Потом мы несколько лет снимали крохотный домик (так называемую времянку) у литературоведа Вл. Викт. Жданова. Жилая площадь – меньше 20 метров. Печка-шведка. Плюс терраска и холодная комната (моя). Вода на улице. Сортир тоже. Но мы любили этот домик почему-то. В шестьдесят шестом году туда привезли мою полугодовалую сестру. С няней. Как справлялись – загадка.

В шестьдесят девятом году купили наконец нормальный дом – принадлежавший вдове старого большевика Литвина-Седого (уже – их сыну). Она получила членство в кооперативе по заслугам мужа, ибо он умер за пять лет до закладки поселка. А может быть, он был одним из отцов-основателей?

Кажется, у меня совсем не было психологических трудностей, пока мы жили во времянке. Все мои друзья и подруги жили в больших теплых домах со всеми удобствами. А я ночью бегал во двор, умывался опять же во дворе, мыться ездил в Москву и все такое. Но не было ощущения, что я живу хуже. Грубо говоря, беднее всех. А может быть, мне только так казалось. Не знаю. Честно говорю: не знаю, не могу ответить.

Дачное. Прогулки подмосковные, простите, вечера

Летними вечерами поселок выходил гулять. Писатели и их жены. Родственники, живущие постоянно. Друзья, приехавшие в гости. Все выходили часов в девять вечера.

Трости постукивали по асфальту. Негромкие голоса. Группы гуляющих встречались. Поклоны. «Здрассте…» Темнело. Кузнечики стрекотали изо всех сил. Пахло ночными цветами и трубочным табаком. Светляки глядели из теплой травы. За густой листвой видно было, как зажигаются окна.

Разговоры были почти сплошь о литературе. Во всем ее многообразии: не только о книгах, но и том, кто с кем когда кому каким тиражом и чего ради.

Компаний было несколько. Вернее, так. Была очень тесная компания Антокольские – Верейские – Матусовские. Была компания Россельсы – Массы – Дыховичные – Драгунские – Тендряковы – Нагибины. Была компания Яковлевы – Солодари – Жимерины. Первая и вторая компании могли смешиваться. Вторая и третья – труднее и по частям. Первая и третья – практически никогда.

Были люди, которые в поселке общались мало и редко. Твардовский дружил с Трифоновым. Но случалось, в трудные минуты заходил ко всем без разбору. Михаил Ильич Ромм вообще не показывался. Сравнительно редко присоединялся к гуляющей компании Бондарев.

Был человек – Кремлев Илья Львович, – с которым никто не общался. Даже не здоровался. Автор трилогии «Большевики». Почему-то у него был самый большой участок в самом центре. Окруженный красно-рыжим забором. Забор, конечно же, называли «Кремлевская стена». Илья Львович считался главным негодяем поселка. Говорили, что он нанимал солдат вскопать огород и не платил, грозя донести командиру. Его жена Фрося разводила нутрий. Когда он появлялся в конце аллеи, короткий, краснолицый, с торчащими вверх седыми космами, гуляющих охватывало смятение. Надо было не поздороваться , а это, согласитесь, нелегко. Находились желающие повернуть назад.

Выручал Владимир Захарович Масс:

– Подумаешь! – говорил он. – Вот глядите, я сейчас пройду и не поздороваюсь. А ну, за мной!
И высокий, грузный, с полупудовой тростью и овчаркой на цепочке, гордо глядя перед собой, вел компанию мимо демонического Кремлева.

Дачное. Административный ресурс корова и ведро

Некоторым было жаль Кремлева. Плохо жить, когда с тобой не хотят водиться.

Да уж чего хорошего.

Но вот эпизод.

В 1980 году мы с женой купили машину. Решили построить гараж. На заседание правления мы пришли всей семьей. Моя мама (поскольку она была юридическим владельцем дачи) читает заявление: «Прошу разрешить… такой-то площади… план прилагается». Чистая формальность.

Тут встает Фрося Кремлева. Член правления.

– Я против. У члена кооператива товарища Драгунской нет автомобиля. Автомобиль принадлежит сыну члена кооператива. Вопрос снимается.

Бывший министр Жимерин, тоже член правления, чуть очки с носа не уронил:

– Ефросинья Яковлевна! Вы… это… Вы серьезно?

– Абсолютно! – гордо сказала Фрося. – Член кооператива имеет право построить гараж для своей машины. Для своей собственной. Точка.

И победно взглянула на наше семейство.

– Ничего, – сказал председатель. – Член кооператива товарищ Драгунская тоже купит себе машину.
С течением времени.
– Вот пусть тогда и приносит заявление, – сказала Фрося. – А мы рассмотрим.

Я несколько смутился. Вдруг действительно запретят? Но Жимерин выручил.
– Товарищи! Один человек сначала покупает корову, а потом – ведро для молока. А другой – сначала ведро, потом корову. Ничего страшного. Я лично голосую «за».
Проголосовали. При одном воздержавшемся.

Зачем это ей было надо? Чтобы увидеть чужую растерянность. Подчиненность. Зависимость от своего каприза.

Ее муж не платил солдатам не для того, чтобы сэкономить рубль. Или чтоб таким хитрым способом поднять дисциплину в соседней воинской части. А чтобы насладиться чужой беспомощностью. И собственной безнаказанностью.

Об этом, кстати, прямым текстом писал маркиз де Сад.
Мелким поселковым садистом он был. Вот с ним и не водились.
Конечно, все непросто. Наверное, у него было тяжелое детство, полное горя и лишений. Наверное, этим объясняются сложности его характера.

Надо ли ему сочувствовать? Жалеть его?

Возможно.
Но сначала давайте научимся жалеть и любить себя. Мы не заслуживаем участи боксерской груши. Даже если нас бьет человек с трудным детством и горькой судьбой.

Дачное. Прогулки. Дети подмосковные, опять же, вечера

Итак, взрослые гуляли, здороваясь и не здороваясь .

Дети помладше носились на велосипедах от одной взрослой компании к другой. Тоже свои степени и ранги: одни на «Школьниках» другие на «Орленках».

Дети постарше ходили своими группками. Спорили почти как взрослые: о книгах и о Ляльке Кармен. О нашей роковой Карменсите.

Лялька (на самом деле не Кармен, а Овчинникова) была главная красавица. Она была падчерицей Романа Лазаревича Кармена. Потом ее мама, красавица Майя Афанасьевна, ушла к Василию Аксенову. Ляльку за это прозвали «дважды падчерица Советского Союза».

Она была красотка невозможная. Вылитая Мерилин Монро. Ей было двенадцать. Мне – четырнадцать. Мы целовались. Была ночь. В соседней комнате храпела домработница. Мы пошли на участок. Целовались там, валяясь на сухих ветках. И еще в разных местах целовались. Потом Лялька мне изменила. Стала целоваться с другими.

Я высказал свое крайнее недовольство Роману Лазаревичу. Прямо пришел и спросил: что за дела? разве так можно? и вообще как вы падчериц своих воспитываете?! Сейчас я с изумлением вспоминаю, что Кармен спокойно, доброжелательно, а главное – долго, очень долго меня успокаивал и объяснял, что сердце красавицы склонно к измене и что не надо ссориться с приятелем, который повел Ляльку в кино, а потом – целоваться.

Ирочка Матусовская (ей было уже пятнадцать) назвала Ляльку словом «нимфетка». Объяснила нам, что это такое. Даже рассказала про Набокова.

Но Лялька не была нимфеткой, ни в коем разе. Она была именно что Мерилин Монро.

Всеобщая мечта.

Я потом встретил ее в 1990 году в Калифорнии, в Санта-Монике.

Она была такой же прекрасной – но, увы, совсем взрослой.

Мы выпили 0,7 дешевого розового вина.
И попрощались уже навсегда.

Дачное. Жены Юрий Маркович и Юрий Валентинович

Нина Нелина, первая (рано погибшая) жена Юрия Трифонова, рассказывала моей матери. Дело было в конце пятидесятых. Уже схлынула слава Трифонова – автора «Студентов», а до повести «Обмен» было еще жить да жить.

Вот Нина рассказывала:

– Представляешь себе, подружка говорит мне: «Ты среди писателей вращаешься, познакомь меня тоже с каким-нибудь писателем, я тоже хочу за писателя замуж. Ну, я не прошу какого-нибудь знаменитого или гения, а вот так – простого такого, нормального, среднего писателя. Ну, как твой Юрка, например». Представляешь, сволочь какая! – со слезами говорила Нина. – Мой Юрка, значит, средний? Мой Юрка, значит, простой такой? Ах ты дрянь… Я ей так и сказала: «Мой Юрка еще всем покажет, а ты, дура, понимала бы чего!»

Трифонов всем показал. Жаль, Нина не дожила.

Трифонов не очень ценил Нагибина как писателя. Он говорил мне: «Юра увлекся сценариями. Конечно, заработки там другие, понятно. Но Юра совсем разучился работать над фразой. Юра никуда не сдвинулся со своих “чистопрудных” рассказов, он не развивается как прозаик». Не знаю, насколько это было справедливо. Однако Трифонов в семидесятых-восьмидесятых был на вершине славы. Особенно среди интеллигенции. Нагибина читал народ попроще. Зато народа этого было побольше.

Моя мама рассказывала:

Писатель Z устроил большой званый ужин. Были там и Нагибин, и Трифонов.

А на следующий день к Алле (Алисе Григорьевне) Нагибиной зашла жена писателя Z. Еще какие-то дамы подошли. Сидели, пили чай в милой женской компании. И мадам Z сказала, делясь вчерашними впечатлениями:

– Да, какое счастье таких людей у себя в доме принимать. Вот, веришь ли, Алла, я Трифонову на тарелку салат накладываю, а у самой руки дрожат. Юрия Трифонова угощаю, ведь это вообразить себе! – Она вздохнула и доверительно добавила: – А из твоего Юрки настоящего писателя так и не вышло…

– Иди на хер, – сказала Алиса Григорьевна.

– Что? – не поняла мадам Z.

– Чашку поставь, – сказала Алиса Григорьевна, – и бегом на хер отсюда.

Мадам Z пожала плечами, встала, повернулась и вышла.
Вот, собственно, и все.

Дачное. Собутыльники во дворе за столиком под лампой

У моего отца есть рассказ «Человек с голубым лицом», про то, как мы попали в аварию. Авария была, только меня там не было.

Отец ехал в Москву, а вместе с ним – сосед Борис Костюковский, поселковые электрики Генка Иванов и Генка Мазуров и рабочий на все руки Коля Луковкин. Отец часто подвозил соседей и знакомых. В поселке это было принято.

Там, где сейчас пересечение Калужского шоссе с МКАД, разорвало правый передний баллон. Машина перевернулась, проехала 10 метров на крыше и свалилась под откос. Машина была «Волга ГАЗ-21» самой первой модели, с оленем на капоте и звездой на радиаторе. Настоящий танк. Никто не убился.

Все решили, что они второй раз родились и теперь вроде как побратимы.

Костюковский быстро отпал: через неделю собрались выпить, а он не пришел. А вот оба Генки и Коля Луковкин надолго остались отцовскими друзьями-собутыльниками. Приходили довольно часто. Иногда очень поздно вечером.
Отец к ним выходил. Они сидели за столиком во дворе. Под низкой лампой – зеленые бутылки «Московской» и горы белых мундштуков «Беломора», обгоревшие с одного конца и обмусоленные с другого. Хлеб и соленые огурцы.
Генка Мазуров был чернявый, пузатый. Серьезный рабочий человек. Генка Иванов – русый, румяный, с голубыми глазами. Злой. Коля Луковкин – как из песни про желтую крапиву: худой, небритый, с широкой неопределенной улыбкой.

Года три прошло. Машину давно уже отрихтовали, облудили, перекрасили. А они все ходили выпивать. Правда, Генка Мазуров все реже. Солидный рабочий человек, я же говорю.

Однажды Генка Иванов пришел в воскресенье утром и просто-таки потребовал, чтобы отец вез его к теще в неблизкую деревню. Вот прямо сейчас. Отец отказался.

– Ты же мне названый брат! – возмутился Генка.

– Брат, брат, – сказал отец. – Но сейчас не выйдет. Мне некогда.

– Так, – сказал Генка, уставив одну руку в бок, а другой почесывая подбородок. – Некогда, значит… А может, поговорим ?

Отец был очень силен и умел драться. Мама рассказывала, что он ее в буквальном смысле отбил у прежнего кавалера.

–  Поговорим , – сказал он, вставая из-за стола. – Прямо здесь хочешь?

Генка сдал назад:

– Да нет, я в смысле, что если не можешь, то ладно.

– Ладно, ладно.

Потом Генка приходил мириться. Но уже в последний раз. А Коля Луковкин еще захаживал. То сам четвертинку приносил, то ему отец полбутылки ставил.
Я так и не понял, зачем отцу это было нужно. Для меня это загадка.

Дачное. До любви антоновские яблоки

Мне было лет десять. Ну, одиннадцать. Но точно не двенадцать. Двое моих приятелей жили на даче писателя Бориса Костюковского. Это были то ли дети его родственников, то ли дачников. Неважно.

Важно, что на этой даче жила девушка Оля. Она была студентка медицинского института. «Оля – будущий доктор», – говорили все. Совершенно не помню, как она выглядела. Ну – напрочь. Помню ситцевый сарафан, голые руки и неописуемый запах. Запах женщины. Нечто выше рассудка. Она обдавала меня этим запахом, проходя мимо и рассеянно-приветливо улыбаясь мне, и у меня кружилась голова. Я не знал, что это такое. Не осознавал и не выговаривал словами. Я просто чувствовал, что от этой Оли пахнет так, что я просто ошалеваю. Вкуснее, чем пенка от свежесваренного варенья. Чем мамины духи. Чем утренний запах первой папиной папиросы на прохладной веранде дачи… И что мне сильнее всего на свете, сильнее, чем прокатиться на мотоцикле, сильнее, чем научиться плавать на тот берег, чем поесть горячего хлеба с розовой колбасой и сладким чаем после целого дня беготни по лесу, – сильнее всего этого мне хочется, чтобы она хоть на секунду скинула свои летние разношенные туфельки. Мне хотелось рассмотреть поближе ее босые ноги, пальцы в особенности. Мне казалось, что это и есть главное, тайное, сладостное. Я вертелся рядом. Я не сводил глаз с ее ног. Она улыбалась мне, поднимая глаза от книги, от толстого медицинского учебника.

Однажды у меня сильно заболел живот. Я прямо весь скрючился. А я как раз был у Костюковских. Какая-то ихняя тетенька расспросила меня, погладила по голове, велела прилечь на тахту и кликнула Олю.

– Ну-ка, доктор! Посмотри, что с мальчиком.

Оля подошла к тахте. Сказала:

– Подвинься чуточку.

Я подвинулся. Она села рядом и стала расстегивать на мне рубашку – сверху донизу. От ее пальцев невозможно пахло женщиной. Потом она расстегнула мне пуговицу штанов и сказала:

– Не стесняйся, я же доктор…

И стала гладить меня по животу. Нажимать пальцами. А потом низко нагнулась, приблизила лицо и негромко сказала:

– Яблок наелся? Или капусты? Это у тебя газы. Понимаешь? То есть пуки в животике скопились. Ты попукай как следует, и все пройдет. Пукай, мой хороший, не стесняйся…

Погладила меня по животу еще раз, подтянула мне штаны кверху, встала и ушла. А в дверях обернулась и повторила:
– Пукай, пукай, не стесняйся!
Трудно, да и незачем описывать отвесные стенки бездонных колодцев стыда и отчаяния, в которые я свалился. Но ничего, выкарабкался. И вот я перед вами.

Дачное. Почти ночь среди летнего дня

Были в поселке писательские сынки лет на десять-пятнадцать меня постарше. У них были жены, взрослые тети. А мне тринадцать. Ну, почти четырнадцать.

Что там было? Да ничего. Мне казалось, что они обращают на меня внимание .

Иной раз нарочно, вроде игры глазами, вроде «ну, расскажи что-нибудь смешное, видишь, я скучаю», вроде шутливых полуобъятий на полсекунды.

Иной раз по-другому, как бы случайно. Она в мини-юбке, сидит, поставив ноги на скамейку и обхватив лодыжки руками. От этого сидящий на табурете напротив и вещающий что-то умное четырнадцатилетний мальчик слегка шалеет и напряженно глядит в ее глаза, в упор.

…Удерживая свой взгляд, как тяжелую бутыль с горячей водой из последних сил на вытянутой руке, и боже упаси уронить – глядит в упор в глаза этой тете, страшась, что взгляд упадет ниже, туда, где ночь среди летнего дня, где тень между смуглыми тонкими лодыжками, которые охвачены и поглаживаются длинными пальцами с красиво накрашенными ногтями и бесстыже сияющим обручальным кольцом, – глядеть в немигающий серый взор, в котором вращаются синие кристаллы, все скорее и скорее, затуманивая его, – и продолжать говорить-говорить-говорить про умное…

Все труднее и труднее говорить в ее глотающее молчание. Надо из последних сил вынырнуть и спросить эту взрослую юную тетю: «Ну, ведь правда? Ведь правда?» И она, легко вздохнув и спустив ноги со скамейки – ночь среди летнего дня улетела, – улыбнувшись, как сестра братику, ффу… – говорит: «Правда, конечно, правда, какой ты у нас умный».

Вставала и шла прочь, потрепав мальчика по голове и по плечу. Мальчик даже не смотрел ей вслед. Он смотрел на скамейку, на которой она только что сидела. На нежно-серую, почти серебряную некрашеную доску. И тайком клал на нее ладонь.

Про славу большой зал, шестой ряд

Я вообще-то очень многих знаменитых людей видел. С некоторыми даже разговаривал. С другими просто знакомился, руку пожимал. Ну, а кого-то действительно просто видел. Например, видел незначительного, но почему-то ужасно легендарного писателя Фраермана, глубокого старика с дрожащими руками и растерянными блуждающими глазами, с тросточкой, привязанной к запястью, с откупоренным пузырьком валокордина, который он постоянно полизывал. И все кругом шептали: «Фраерман, Фраерман».

Наверное, я про это отдельно напишу.

Сейчас я про другое.

Бывает, что совсем молодой человек, лет восемнадцати, спрашивает:

– Кого вы видели из очень замечательных людей?

Я говорю:

– А что именно вы в виду имеете?

Данный юнец или юница отвечает:

– Ну, это чтобы, во-первых, из искусства, а главное, чтобы я сказал(а): “Wow!”

Тогда я говорю:

– Ну, к примеру, я в консерватории несколько раз видел живого Шостаковича. Вот так, в полуметре, в антракте, в проходе.

– Вот это “wow” так “wow”! Завидую, честно!

– Но я же с ним не разговаривал, его со мной никто не знакомил…

Но юнец стоит на своем:
– Все равно “wow”! Шостакович же все-таки.
Это я к чему? К тому, что есть ли сейчас такая фигура в искусстве? Чтобы через сорок лет нынешний сильно повзрослевший юнец рассказал – мол, видел в проходе концертного зала, – и будущий юнец скажет: «Ух ты! Вот это да! Завидую!»

А может, и хорошо, что сейчас нет такой фигуры? Может, это все – наследие тоталитаризма? Официальные общенародные государственные гении (пусть они даже на самом деле гении), прославляемые на всех углах, так, что через сорок лет волна долетает?

Коллекция об искусстве и знаточестве

Один писатель в начале пятидесятых разбогател. Был себе простой советский литератор, и вдруг: роман – премия! Второй роман – пять переизданий! Инсценировки идут по всей стране! Сценарии фильмов! Заодно и все прежнее издали – собрание сочинений в четырех томах! Деньги просто рекой.

Писатель купил дачу, «Победу», нанял двух домработниц, завел приемы по субботам. В общем, зажил на широкую ногу. И стал собирать картины. Покупал их у разных старичков и старушек.

Не прошло и двух лет, как собралась завидная коллекция. Крамской, Перов, Савицкий, Маковский. Конечно же, Айвазовский. Репин, Левитан, Поленов. И даже один Кипренский.

В один прекрасный день он решил оценить свое собрание. Позвонил в Третьяковскую галерею. Можно ли узнать, сколько стоят принадлежащие мне картины в денежном выражении?

– Пожалуйста, – равнодушно ответили ему. – Привозите. Четверг и суббота, с десяти до шести. Обед с часу до двух.

Писатель кашлянул и объяснил, какие у него картины. Назвал авторов.

На том конце провода помолчали, а потом сказали, что эксперт будет в любое удобное время.
Хотите сейчас? Выезжаю прямо сейчас. Адрес, пожалуйста.
Буквально через час приехал маленький седенький человек.

Его провели в гостиную, тесно увешанную картинами.

Он огляделся, молча обошел комнату.

Сел в кресло.

– Чашечку чаю?

– Да, спасибо.

Принесли чаю. Молча выпили. Эксперт положил ложечку, не проронив ни слова. Молчал и хозяин. Хозяйка молчала тоже. Домработница с подносом замерла в проеме двери.

Наконец эксперт улыбнулся, потер руки и сказал:
– Ну-с… Давайте, показывайте картины !
Думаете, это все? Что вы…

Дня через два пришла очередная старушка. Принесла икону. Просила пятьсот рублей.

Но писатель теперь был ученый. Три часа обидной беседы с экспертом не прошли даром. На первый взгляд это было похоже на икону: фигуры на золотом фоне, нимбы и все такое. Но лица были какие-то не такие. Очень даже реалистические. На иконах так не бывает. Точно! Неумелая подделка, вроде тех «Репиных» и «Крамских», которых он уже вынес на помойку.
Он выставил старушку за дверь.
А назавтра прочитал в «Вечерке», что Музей изобразительных искусств приобрел уникальную итальянскую картину XIV века. Из мастерской Симоне Мартини. Заметка была с фотографией.

Как долго музыка играла стараясь не сойти с ума

В детстве меня мама водила по музеям и выставкам. Третьяковку, Пушкинский и Кремль я знал довольно хорошо. Плюс выставки в Манеже и на Кузнецком.

А с музыкой было плоховато. Ни слуха, ни желания.

Когда я учился в девятом классе, меня одна девушка позвала в консерваторию. На вечер органной музыки.

Мама спросила:

– Постой, ты первый раз в консерваторию собрался?

– А что? – говорю. – Чтобы брюки выгладил? Спасибо, сам знаю.

– Да при чем тут брюки! Принеси лист бумаги и карандаш.

Я принес.

– Вот, гляди и запоминай, – сказала мама и нарисовала мне план. Где раздевалка, где лестница, где буфеты, где туалеты. Где верхний холл с картиной «Славянские композиторы» кисти Репина. Как расположен зал, где двери. Не забыла рассказать про овальные портреты великих композиторов наверху, на уровне второго яруса. И что органист не виден. Разве только макушка.

– Чтоб головой не вертел и вопросы не задавал, – сказала она. – А то девочка подумает неизвестно что. Что ты, пентюх, в приличном месте первый раз.

– Но ведь я правда в первый раз.

– Неважно, – сказала мама. – Галстук возьми в папином шкафу, но не широкий, сейчас такие не носят.
– Сам знаю, – обиделся я.
Мы сидели в двадцатом ряду, это хороший ряд, перед проходом. Ноги можно вытянуть. Играл немец Амадеус Веберзинке. Его серебряная голова изредка показывалась над ореховой органной кафедрой.

Чтобы совсем не сойти с ума, я считал органные трубы. Не загибая пальцы. Только глазами. Справа налево. Потом слева направо. Потом по секциям – толстые, средние, тонкие. Потом суммировал. Ошибался. Начинал снова.
Веберзинке играл что-то малоизвестное, негромкое, скучное. Все кругом были в восторге. Я тоже. Аплодировал изо всех сил. Чтобы как-то размяться.
– Вы так прекрасно слушаете музыку, – сказала она, когда мы вышли на улицу. – Я смотрела на вас, вы весь, ну просто весь были там, там… Я влюбился в нее года на три, не меньше. Все это время мы были на «вы».

Три автографа заметки библиофила

В Москву приехал один английский библиофил, и мы с подругой Наташей К. устроили ему экскурсию в отдел рукописей и редких книг Библиотеки МГУ. Наташа там работала. Разложила на столе разные редкости. Греческая рукопись. Латинская рукопись. Несколько славянских рукописей. Русские старопечатные книги. Все очень интересно, ценно, редкостно и показательно.

И маленький томик. «Евгений Онегин».

На титуле написано: Отъ автора. А. Пушкинъ .

Что-то перехватило внутри. Хотя вроде не письмо, не черновик знаменитого стихотворения, а просто надпись неизвестно кому. Какой-то незнакомой даме, наверное. Протянула – надпишите, пожалуйста. Даже не сказала, как ее зовут.

Он тоже не спросил. Надписать? Пожалуйста:

Отъ автора. А. Пушкинъ.

Рыжеватые такие чернила.

Помню, как один писатель надписывал книгу своему другу, тоже писателю. Друг просил: только давай подробнее, с душой, с пожеланиями, в память о долгих годах служения литературе, или про то, как спорили ночи напролет…

Тот долго думал, сочинял. Написал.

– Тридцать четыре! – сказал друг, вчитавшись в написанное. – Спасибо! Можно будет в Литмузей продать в случае чего. Там берут автографы от тридцати слов.
Мне показалось, что писатель совсем не обиделся.
Рассказывают, что Илья Эренбург однажды нашел в букинистическом магазине свою книгу с дарственной надписью: «С уважением – такому-то». Этот человек был жив, здоров и не бедствовал. Эренбург купил книгу, написал: «С непреходящим уважением» – и отослал ему по почте. И впрямь. Отнести букинистам книгу столь признанного автора, да еще с автографом, – поступок, вызывающий уважение.

Дальнейшее молчание веранда с цветными стеклышками

Наконец мы договорились провести субботу–воскресенье на ее даче. Вечером в пятницу я был у ее калитки. Позвонил, переводя дух.

– Открыто! – закричала она.

Я толкнул калитку и увидел веранду с цветными стеклышками. Улыбаясь, она сбежала с крыльца. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой накидке на голых плечах. От нее пахло яблочным вареньем.

И я прямо увидел, что сейчас войду в дом, и все будет как надо и очень хорошо, и утром она приготовит завтрак, и мы пойдем гулять, и потом пообедаем, а вечером посидим на крылечке, попьем чаю перед сном, ляжем спать, утром снова позавтракаем, а в воскресенье возвратимся в Москву мужем и женой, но вот этого я до смерти не хочу. С ней – не хочу. Режьте – не хочу.

Я поцеловал ее и сказал, что приехал только потому, что у нее на даче нет телефона. Не мог же я допустить, чтоб она ждала и волновалась. Я был мрачный и злой. Я наврал ей что-то, уж не помню про что. Про какие-то срочные важные дела.

Она проводила меня до станции.
Больше мы не встречались, не созванивались и вообще не слышали друг о друге.
Прошло лет шесть. У меня уже была маленькая дочь. Однажды вечером я гулял с нею во дворе – в большом дворе с тополями и скамейками. Знакомых мам и пап с детьми не было. Вдруг вижу – какая-то женщина идет к скамейке, где я сижу и курю. Садится рядом. Открывает сумочку, достает сигареты и зажигалку, закуривает. Я чуть поворачиваю голову – господи, это она. Ее руки, ее кольца, ее очки. Ее лицо, в конце концов. Она молчит. И я молчу. Мы выкуриваем каждый по нескольку сигарет. Может, по десять. Молча. Косясь друг на друга, а иногда прямо глядя друг другу в глаза.

Наконец дочка закричала из песочницы: «Папа, хочу домой!»

Она тремя сильными затяжками докурила свою сигарету, встала, одернула плащ, еще раз на меня посмотрела – а я на нее – и ушла.

Улицу и калитку прекрасно помню. А название станции забыл.
И с какого вокзала – тоже.

Рублик воспитание чувств

Однажды пришел точильщик в наше парадное. То есть оно было «черное», а не парадное. В этом доме у квартир был парадный ход с улицы – и черный со двора, ведущий на лестницу без лифта. Туда выходили двери кухонь маршальско-министерских квартир.

У нашей коммуналки был только черный ход, разумеется.

Домработницы притащили ножи. Я стоял и смотрел на искры, снопом бегущие из-под лезвия, которое звенело, касаясь вертящегося круглого камня.

Домработница тети Кати Фурцевой куда-то задевалась. Точильщик был хромой. Он попросил меня отнести ножи на четвертый этаж. Сказал цену – девять рублей. Я взбежал наверх, постучал. Открыла сама тетя Катя, в красивом домашнем платье. Она улыбнулась и дала мне десятку. Я побежал вниз и отдал деньги точильщику. Он дал мне рубль сдачи.

Я помчался назад, затарабанил в дверь и протянул тете Кате рубль:

– Вот сдача!

Она сказала:

– Ну, что ты, мальчик! Возьми рублик себе!

– Зачем? – растерянно спросил я.

– Ну… – задумалась тетя Катя. – Ну, положи в копилочку.

Именно так она сказала. И закрыла дверь.
У меня не было копилочки. Но я пошел вниз, размахивая рублем, ибо тогда (до реформы 1961 года) он был размером в небольшую салфетку. Особенно по сравнению с пятилетним мальчиком, то есть со мной.
У дверей нашей квартиры я наткнулся на маму. Она спросила, откуда у меня рубль. Я рассказал. Она забрала у меня рубль, крепко схватила за руку и поволокла наверх. Она постучала, дверь открылась, мама сунула рубль тете Кате Фурцевой и сказала что-то вроде того, что мы не нуждаемся в подачках. Тетя Катя взяла рубль и что-то сказала вроде того, что не хотела обидеть.

Мама повернулась и пошагала вниз. Я понял, что произошло что-то очень важное для меня лично. Мы к этому случаю никогда не возвращались. Даже папе не рассказали – не сговариваясь. Все было ясно. И очень полезно.

Шестнадцать очень старый рассказ

Одной великой французской актрисе исполнялось пятьдесят лет. Для своего юбилейного спектакля она выбрала пьесу про Жанну д’Арк.

Там, как и в любой пьесе про Жанну д’Арк, была сцена, когда дофин Карл спрашивает: «А сколько тебе, девочка, лет?» Жанна, понятное дело, отвечает: «Шестнадцать».

Весь театральный Париж сидел в зале и ждал, как эта старая вобла скажет, что ей шестнадцать лет и все зрители хором расхохочутся. Об этом даже писали накануне в газетах – что своды театра могут рухнуть, не вынести взрыва хохота в этом месте спектакля. Некоторые остроумцы даже не рекомендовали публике идти в театр ввиду опасности обрушения потолка. Итак, все они сидели и потирали руки, предвкушая наслаждение нелепостью момента.

Но вот наконец дофин Карл приказал ввести Жанну.

Стражники вволокли на сцену худое существо со свалявшимися волосами и с глазами, горящими фанатичным безумием. Эта полоумная девчонка просила дать ей меч, белое знамя и тысячу солдат. Она лопотала, что снимет осаду с Орлеана и коронует дофина короной Франции, ибо сам Бог приказал ей это.

Дофин Карл спросил:

– Девочка, а сколько тебе лет?

Жанна сказала:
– Шестнадцать.
Прожженные парижские театралы проглотили языки.

Они с трепетом ждали, что ответит дофин Карл.

Они хотели, чтобы он поверил этой девочке. Чтобы он дал ей меч, знамя и тысячу солдат.

Потому что сами они уже поверили – она освободит Францию.
Хотя ей всего шестнадцать.

Другие города к сведению путешественников

Почти все московские вокзалы – понятные. Белорусский, Казанский, Киевский, Курский, Ленинградский, Рижский и Ярославский. Но есть два странных – Савеловский и Павелецкий. Оттуда ехать в другие города.

На север – мрачный, тяжелый, прежде купецко-фабричный, а ныне индустриально-финансовый Савелов с кирпичными колоннами банков, серыми домами фабричных контор, компаний с трехвековой историей. Оборот самой малой из перечисленных в “Savelov Toр 300” составляет 1,4 миллиарда евро.

На окраинах – бесконечные заборы, ангары, эстакады, надземки, развязки, шоссейки. Однообразные рабочие поселки с геранями и кошками на окнах; более богатые, но столь же презирающие изящество пригороды, где живут клерки, инженеры и цеховые мастера.

Да и главные савеловские воротилы поколениями живут поближе к родной конторе, не желая перебираться ни в Москву, ни на Багамы.
Все неулыбчивое, серьезное до хмурости, зато упорное, окладисто-присадистое. Каждая копейка стоит ребром, рубль бережет и счет любит.
А в другую сторону – университетско-музейный Павелец, где мосты летят над узкими речушками, где на холмах громоздятся соборы и дворцы, а также пинакотеки, глиптотеки и библиотеки, составляя единственную в своем роде энциклопедию архитектуры последнего тысячелетия. Ибо павелецкие князья, начиная с Храброслава Лихого, – а позже павелецкое градоначальство – со всего света приглашали зодчих украшать свой город. Брунеллески, Браманте, Кваренги, Гауди, Мельников, Райт, все восемь братьев Весниных и Кэндзо Танге.

На мощеных улицах полно студентов, туристов и местных поэтов. Именно Павелец с его легкой, богемной атмосферой раскрыл двери в бессмертие Томасу Элиоту, Данте Алигьери и Николаю Некрасову.

О, Павелецкий театральный фестиваль! Здесь блистали Сара Бернар, Антонен Арто и неподражаемый Виктор Гвоздицкий, этот единственный органичный Макбет нашей эпохи.
Школа практической философии Павелецкого университета – старейшее заведение такого рода в Европе, основана княгиней Ольгой в середине Х века, здесь преподавали Чернышевский и Фуко. Среди профессоров Рисовального училища барона Воробьева – Лоррен, Пуссен, Моранди и Кандинский.
Почему в эти города не ездят москвичи, понять не могу.

Бабушка Рита другие города

Мой отец родился в Нью-Йорке; вот как это вышло.

Его мама (моя то есть бабушка Рита) была дочерью еврейского социал-демократа, учителя из города Гомеля, где они жили.

Бабушка в молодости не любила Чехова. Потому что, рассказывала она, как придут в гости такие вот с бородками и в пенсне, так наутро приходит пристав и уводит папу в тюрьму.

Обычно девочки, выбирая спутника жизни, ищут кого-то похожего на своего отца. Но бабушка сделала другой выбор. В шестнадцать лет она вышла замуж за сына лавочника, молодого бездельника и хулигана Юзика.

Папа его по имени Фалк продавал секонд-хенд, говоря по-нынешнему. И было у него, по-нынешнему говоря, ноу-хау. В боковой карман или за подкладку старого лапсердака он клал тугую пачку резаной газетной бумаги, завернутую в платок. Покупатель во время примерки нащупывал манящий сверток. Дрожащим голосом спрашивал цену. Фалк говорил – «рубль», хотя красная цена была двадцать копеек. Покупатель, не снимая лапсердака, платил рубль и убегал, счастливый… А когда старый Фалк уезжал скупать лапсердаки по окрестным местечкам, Юзик нацеплял темные очки, заваливался в папину лавочку и, угрожая маузером родной сестре Двойре, говорил: «Отчиняй кассу, хозяйка!» Все обо всем догадывались, но прощали.

Вот за такого Юзика бабушка Рита вышла замуж и весной 1913 года уехала со своим отцом и с ним в Америку. Отец ехал в политическую эмиграцию, а молодые – просто так. За счастьем. Надобно сказать, что фамилия Драгунский – это бабушкина девичья. Юзика была фамилия Перцовский.

В Америке Лев Драгунский умер от заражения крови после удаления зуба. Молодые остались одни. У них родился мальчик, мой отец, 1 декабря 1913 по новому стилю. Юзик был совершенно никчемный деятель эмиграции. Работы не было. Денег не было. Молока тоже. Ребенка кормили кашей из бананов: ничего дешевле найти не могли.
Через полгода, а точнее, в июле 1914-го – буквально за несколько дней до начала Первой мировой войны, они вернулись домой, в Гомель.
На суровые расспросы советских чиновников мой отец отвечал: – Я родился в Нью-Йорке, но американский образ жизни произвел на меня столь отталкивающее впечатление, что через полгода я вернулся на родину.

Бабушка Рита. 2 всякие-разные города

Отец писал в анкетах про своего отца: умер от тифа в 1918 году. Дело было по-другому. Юзик очень ревновал свою жену. Особенно в 1917 году, когда в Гомеле появились разные веселые комиссары в кожанках. Однажды он стрелял в нее, поранив ей подъем пистолетной пулей, я помню этот шрам. Юзик, конечно, не хотел убивать бабушку. Он был пьян и разгневан. Хотел напугать, выстрелить в землю. Но попал в ногу.

У бабушки тоже, кстати, был «дамский револьвер “Бульдог”», она мне его показывала уже в середине шестидесятых. Маленький, почерневший, с перламутровыми накладками на рукоятке. Без патронов, конечно же. Потом я однажды спросил: «Бабушка, где револьвер?» Она ответила: «Всё. Больше нет». Наверное, сдала в милицию.

Да, так вот. Бабушкин друг, ревком города Гомеля комбриг Ипполит Иванович Войцехович, расстрелял Юзика как контру и женился на бабушке. Отец рассказывал, что Войцехович брал его с собой «на подавление белокопытовского мятежа». Отец вспоминал смутно: он ехал на луке седла. Выстрелы вдали. Потом изба, много самогонки, а по комнате бегает зверь, ручная лиса.

Мятеж подавили, но то ли Юзиковы друзья, то ли недобитые белокопытовцы убили Ипполита Ивановича в 1919 году. У меня есть фото похорон. Похоже на демонстрацию. Плакаты, флаги. В Гомеле отец видел самый лучший на свете революционный плакат: «Гомельские швейники в последний раз предупреждают Чемберлена!»

И вот моя бабушка, дважды вдова, взяв сына (моего то есть отца), поехала в Москву. Опять-таки за счастьем. Она была красивая. Вышла замуж за опереточного артиста Рубина, партнера знаменитой Клары Юнг. Родила от него сына Лёню.

Потом Рубин не вернулся с заграничных гастролей.
Бабушкин брат Марк Львович, прокурор Азово-Черноморского края (была такая административная единица), в незабываемом 37-м получил 10 лет без права переписки.
Отцовский сводный брат (а мой, выходит, дядя) Лёня перед войной сел по хулиганке, из тюрьмы пошел на фронт и погиб в 1942 году.

Бабушка Рита. 3 город Москва

Бабушка окончила гомельскую гимназию Сыркиной (у меня есть ее фото в гимназической форме) и, приветствуя мое желание изучать древние языки, научила меня первой строфе Гаудеамуса и одному неприличному латинскому стишку. Она была по профессии секретарем-машинисткой. Работала много лет у Маргариты Ивановны Рудомино, которая основала Библиотеку иностранной литературы. Окончилось это смешно и грустно: в библиотеке ширился «охват политучебой». Дошло и до старой секретарши. Но оказалось, что бабушка совершенно не могла конспектировать Ленина. У нее поднималось давление и начинались, как она говорила, «спазмы», то есть подобие мигрени. Пришлось уходить на пенсию.

Несколько лет мы прожили в бабушкиной комнате на Покровке. Я уже рассказывал об этом.

Бабушка была невысокая, полноватая. Примеряя шляпку, она говорила: «Эта шляпка делает мне рост». Говорила моей маме: «Это платье делает тебе фигуру». Мама слегка обижалась. И, глядя на мою маму, очень русскую блондинку, вздыхала: «Витя (то есть мой папа) любит ярких женщин!» Что тоже маму не радовало. В общем, весело жилось впятером в одной комнате.

Я любил свою бабу Риту очень. Уже подростком, семиклассником, восьмиклассником, я часто ходил к ней в гости на Покровку, в эту всегда темноватую комнату. Грустно висел на стене портрет ее убитого сына Лёни, с двумя вазочками цветов-бессмертников, прибитых по бокам. Грустный шкафчик, пахнущий валерьянкой. Подзеркальник с дешевыми флакончиками и пудреницами. Абажур над круглым столом, за которым когда-то мы сидели впятером, считая няню.

Мы шли гулять на Чистые. Или в Милютинский сад. Бабушка умела рассказывать.

Про бедных гомельских женщин в многослойных юбках под названием «хлюмпер». Этих теток называли «хлюмпер-пролетариат».

Про мороженщика. Про то, как ей до сих пор стыдно: она все мороженое съедала сама и не делилась с мамой. А мама только облизывала костяную ложечку.

Про гомельские афиши. Аршинными буквами: «Концерт известнейших русских певцов!» Трехаршинными буквами: «Федор Шаляпин». А ниже крохотная строчка: «Не смог приехать».

Про то, как они с мамой приходили к папе в тюрьму, мама приносила с собой корзинку плюшек, а Рита (то есть моя бабушка), пока мама с папой разговаривали, потихоньку их съедала. Мама и папа смеялись и звали свою дочку «чугунная баба».
Умерла она 2 января 1967-го.

Фунтик бедный мальчик и добрая бабушка

Моя бабушка называла свернутый конусом бумажный кулек словом «фунтик». В такие фунтики в булочных отвешивали конфеты или печенье, когда немного, до полукилограмма. То есть тот самый вес.

В воспитательных рассказах бабушки часто встречался некий « бедный мальчик ». Бедный в смысле нищий. Например, как бабушка, купившая в булочной пряников, увидела на крыльце замерзшего бедного мальчика, который просил хлебца (о боже! какая литературщина! но как я был разжалоблен и испуган!), и как она развернула фунтик и дала ему пряничка. И как он, бедный и голодный, благодарил.

О, знаменитая поговорка тех лет: «Другие дети не имеют то, что ты имеешь». Чаще всего это была неправда – ну, что я такого имел в пять-семь лет? Жил в коммуналке с папой и мамой, бабушкой и няней в одной комнате? А потом – в другой коммуналке – только с папой и мамой.

Однако я верил и очень жалел бедного мальчика.

И странное дело! Я никогда не голодал и даже, если можно так выразиться, не недоедал. Не было такого в моей жизни. Но всегда – и поныне – с огромным трудом и некоей даже душевной мукой выкидываю еду в помойку. И буквально до самого последнего времени, выбрасывая зачерствевший хлеб или заветрившийся в дальнем углу холодильника какой-то мясной недоедок, я думал:
« Вот ведь, а лет этак через пять, сидя на чемоданчике, в толпе беженцев, уже который день ожидая поезда на Ростов, каждый такой выброшенный кусочек по три раза вспомню… »
А может, ничего странного.

Помню, как бабушка мазала мне масло на хлеб. Тоненько, так что хлебные поры видны. Конечно, это было правильно – зачем ребенку маслом обжираться? Чтоб потом дразнили жиртрестом?

Но папа говорил:
– Ты что так мало масла мажешь? Что, разве Сталинград пал? Не бойся, не скупись. Сталинград выстоял!
Мне было пять лет. 1956 год. Сталинградская битва тогда была ближе, чем сейчас – путч 1991 года. Такие дела.

Пысин и Сякин смерть автора

Они оба были прозаики. Только Пысин был секретарь правления СП РСФСР, лауреат премий и орденов кавалер, а Сякин – бухгалтер совхоза в Саратовской области.

Писали они совершенно одинаково. Вот так:

«Как всегда, Степка просыпался от бряканья рукомойника, приколоченного к сосне у крыльца. Сквозь пыльное оконце он видел, как Федотыч, отфыркиваясь, полощет красную шею и жесткие обветренные уши. Значит, пора вставать, заливать солярку в бак и выезжать в поле».

Однако Пысин считался флагманом сельской темы, а Сякин – графоманом. Пысин получал премии и переиздания, гонорары и загранпоездки, а Сякин – отрицательные отзывы от литсотрудников. «Работайте над языком, стилем и композицией, ув. тов. Сякин!» Грубо отшивать нельзя было: романы, присланные в редакцию, – это тоже письма трудящихся.

Однажды в редакцию толстого журнала курьер доставил новый роман тов. Пысина, в новомодной папке с зажимом. И одновременно почтальон принес пыльный конверт от тов. Сякина.

Романы назывались одинаково: «Зябь».
Младший редактор, человек молодой и прогрессивный, решил пустить по редакционным инстанциям роман Пысина с титульным листом от Сякина. Чтоб его справедливо отвергли. Но отставленная фаворитка главного редактора решила сделать наоборот: положить шефу на стол роман Сякина с титульным листом от Пысина. Эту галиматью напечатают, и бывшему любовнику будет наказание.
В этой сутолоке тексты и титульные листы по сто раз перекладывались, и уже никто не знал точно, где тут Пысин, где тут Сякин. Старались, вчитывались, напрягали память – ничего не вышло.

Что же вышло в итоге? В итоге на страницах толстого журнала появился роман писателя Пысина «Зябь». Потом он вышел отдельной книгой. Был переведен на венгерский и казахский. А графоман Сякин получил очередной отказ.

Ну, хорошо. А на самом деле чей роман был напечатан? Кто автор?
Да какая разница…

Сентябрь. Тепло фортепианный класс

Я немножко опоздал.

– Простите, – сказал я (мы всю жизнь были на «вы»), – умер друг нашей семьи, я только что с похорон, не мог не пойти.

– Ничего, – сказала она. – Пять минут, солнце светит, ничего.

– Он был хороший человек… – сказал я.

– Вы знаете, я совсем не сентиментальна, – сказала она. – Поехали в Парк Горького, кататься на колесе?

Поехали. Покатались. Потом ели мороженое, сидя на скамейке.

– Не смотрите на мои ноги, пожалуйста, – сказала она. – Да, у меня некрасивые ноги. И я не ношу брюк или чулок. Сентябрь, тепло. Но вы все равно не смотрите.

А я все равно смотрел. Я смотрел на ее руки с широкими ладонями, мускулистыми пальцами и крепкими ногтями. Она была пианисткой-любительницей.

Она была, наверное, некрасивая. Худая, приземистая. В очках. С пробором и пучком.

Мы познакомились два года тому назад. Я был в восьмом классе, она в девятом.

Мы ни разу не целовались. Она протягивала мне руку для поцелуя, и я следил, замирая, как ведет себя ее рука – равнодушно-неподвижна или отвечает мне легким пожатием. Быстро улетает от моих губ или остается на лишние полсекунды. Или, какое счастье, чуточку прижимается к ним. А если я стараюсь задержать ее руку в своей – выдергивает, просто отнимает, раздраженно или обыкновенно, или оставляет мне ее на несколько мгновений.
Она поступила на филфак. Через год поступил я.
2 сентября мы встретились там, где университетский флигель, ныне церковь Святой Татьяны, своим закруглением выходит на Моховую, напротив Манежа. Съездили в Парк Горького, покатались на колесе.

Потом я проводил ее обратно. Там – в этой закругленной комнате – был «фортепианный класс», такой самодеятельный коллектив для студентов. Оттуда всегда доносилось что-то учебно-музыкальное. Повторы одного и того же пассажа. Она там занималась. Она торопилась. Мы успели едва-едва. Минута в минуту.

– До свидания, – сказал я, прикасаясь губами к протянутой мне руке. – Когда мы встретимся?

– Не знаю, – сказала она.

– А что тут знать? – Я изо всех сил улыбнулся.

– Это зависит не от меня.

– А от кого? – спросил я, не понимая.

– От одного человека, – сказала она, скривившись. – Простите меня. Или как хотите. Только не ненавидьте меня. До свидания.

Повернулась и ушла, прошла пятнадцать шагов вверх по Герцена, открыла тяжелую дверь и, не обернувшись, скрылась в ней.

Но ничто не кончается так, обрывом.
Потом она подружилась с моей матерью, стала бывать «у нее»…

Лесопарковая зона ограничения прав собственности

Почти все дети иногда мечтают умереть – чтобы отомстить злым взрослым. Чтобы подглядывать, как родители плачут и каются.

Я не был исключением, я рисовал себе точно такие же картины. Одно меня смущало: вот я насытился их раскаянием и вышел из-за занавески. Мне всегда представлялось, что я стою за тяжелой портьерой в старинной комнате, освещенной свечами, а мама с папой рыдают над кружевным гробиком. Но вот я вышел и говорю: «Не плачьте, я пошутил, но в дальнейшем ведите себя хорошо!»

Могу себе представить, как бы меня выпороли за такие шутки.

Шутки шутками, но мысли о самоубийстве меня посещали и в юности. Тут меня останавливало другое: я знал, что не смогу покончить с собой в нашей квартире, на лестнице и даже во дворе. Я думал о родных. Каково им будет жить в такой квартире, подниматься по такой лестнице, идти по такому двору. Вдобавок странный оттенок – я боялся осквернить, опоганить своим мертвым телом наш уютный теплый дом, наш двор.

Но вот я придумал: покончить с собой где-нибудь в порту, где склад металлолома, чтобы меня вместе с искореженными кузовами машин отправили на переплавку. Не просто умереть, а вдобавок пропасть без вести.

Но я услышал такую историю.

Одна женщина (наверное, немного безумная) много лет грозилась покончить с собой именно таким манером – утопиться в болоте или что-то в этом роде. Однажды ее муж пришел домой, нашел записку вроде «Никого не винить» – и не нашел жены. Дом был на окраине Москвы, рядом с лесопарковой зоной. Все прочесали, обшарили пруды, болота и речушки – не нашли. Кто знает, что она на самом деле вытворила.

Дом стоял недалеко от метро. Обычно муж, возвращаясь домой, смотрел, горят ли окна, дома ли жена. И потом, после этого случая, он вечером выходил из метро, проходил пару десятков шагов, глядя под ноги, и потом вскидывал глаза в непроходящей надежде, что увидит горящие окна – что она вернулась живая.

Как его ни уговаривали поменять квартиру – он не соглашался.

Тогда я понял, что это ужасно жестокие мечты, потому что те, кто меня любит, все равно будут думать, что я просто убежал. И что вдруг, кто знает, через много лет…
Ах, Господи Иисусе.
Ах, Господи Иисусе, у меня есть одна несомненная собственность – мое тело! И то я не могу распоряжаться ею совершенно свободно.

Жест достойная сдержанность, лаконичная красота

Когда-то, совсем давно, я хотел написать книгу под названием «Учебник начинающего самоубийцы». Ах, сколь стандартен я был в ранней юности…

Любое самоубийство есть жест – сдержанный или помпезный, претенциозный или банальный. Можно сказать, например, что некто совершил «нарочито скромное самоубийство» – тихо отравился препаратами наперстянки, изобразив сердечный приступ. Или, наоборот, демонстративно-парадное – с белыми перчатками, дорогим револьвером и запиской на бумаге «верже». Бывают самоубийства бесконечно жестокие – к себе, к близким. Кажется, что добровольное расставание с жизнью лежит по ту сторону условностей и приличий, этики и эстетики. Странное, быть может, сравнение: мать любит своего ребенка, даже если он некрасив, нездоров, неумен. Станем ли мы обсуждать, а тем паче осуждать ее? Отношения человека с собственной жизнью еще более интимны и приватны, чем матери с дитятею, чем женщины с мужчиной.

Но эстетика все-таки царапается в душу.

Разве нас не чарует строгая красота рассказа Мисимы «Патриотизм»?

А грубая нежность рассказа Чехова «Володя»?

А прелесть последнего закручивания кухонного крана у Зигфрида Зоммера? Из-за чего герой сделал это еще раза три-четыре.
Разве не прекрасен китайский мандарин, по приказу императора мелко-мелко нарезающий золотую фольгу и потом резко вдыхающий ее, дабы вызвать фатальный спазм дыхательных путей? Или «Галл, заколовший жену и закалывающий себя, дабы не попасть в рабство» (римская скульптура)?
Кстати, что такое достойно-пристойное самоубийство? Чтобы сохранить тело в неизуродованном виде? Тогда прыжок с крыши, под машину, поезд, пуля в висок или рот не годятся. Чтобы не обделаться (самоповешение вычеркиваем), не облеваться, надев на голову пластиковый мешок (самоубийство в фильме «Дом из песка и тумана» сильно приукрашено), не искусать губы до распухлости (отравление психотропными средствами убираем), чтобы вообще не посинеть-раздуться (утопление отбрасываем). Остается немного. Пуля из пистолета малого калибра в сердце. Скорый яд. Вены.

Насчет угроз самоубиться – конечно, противно. Но не более, чем угрозы убежать, начать пить, чем угрозы «Вот брошу все, лягу на диван, а вы тут как хотите» (такая вот шантажная депрессия ).

Ну, купил ружье, так имеет право. Ну, пугает, что из окна прыгнет, так ведь почему люди не летают вверх? Ну, грозит уйти из дома, и ведь верно, вся жизнь на нервах.
Одним словом: не качайся у папы на ноге, папа повесился не чтобы дома были качели, а чтобы дома было тихо.

Грех между небом и землей

У меня однажды умерла птичка, и в этом я сам был виноват. Мне было лет пятнадцать или шестнадцать. Это был певчий щегол, так называемый турлукан, красавец и весельчак, пел великолепно, а я его сгубил от неразумия и странной, жестокой беззаботности.

Дело было так. Я вечером в субботу, накормив и напоив его (то есть насыпав в клетку нужное количество зернышек и поставив воду), уехал на дачу навестить родителей и вернулся в воскресенье днем. Я зашел в комнату, увидел, что он все склевал и что вода кончилась. Щегол застрекотал и запрыгал с жердочки на жердочку. Он, наверное, просил есть. И я сказал себе: «Сейчас». Сейчас накормим-напоим. И вышел в кухню, где были корм и вода. И увидел что-то типа «Литературки». И стал читать. А потом с газетой плюхнулся на диван в папином кабинете, через стенку от моей комнаты. Я почему-то безумно увлекся чтением. Из-за стенки я слышал, как там скачет и щебечет птица. А я все читал, читал, читал – как будто нанялся прочитать все, от передовицы до юмора и сатиры на шестнадцатой полосе. Потом щегол (я отметил это сквозь чтение) как-то затих. А я продолжал читать. Потом встал, пошел на кухню, попил чаю с чем-то черствым и с газеткой (уже с другой). И только часа через два или три вспомнил про щегла. Он сидел на полу клетки, втянув голову. Я посыпал ему зернышек и налил воды. Он не стал клевать и вообще не пошевелился. Потом вытянул шею, выпил одну каплю, проглотил ее, запрокинув голову, снова нахохлился и закрыл глаза. Я вышел из комнаты. Спать лег в кабинете. А когда вошел к себе – щегол лежал на спине, выставив кверху холодные лапки.

Мне было неприятно, но не очень. Я понимал, что виноват, но особенно не угрызался. Я почти забыл о щегле через неделю или две. Но с каждым годом мне становилось все тяжелее и горестнее об этом вспоминать. До сих пор тяжело. Когда со мной случается что-то отменно нехорошее, я сам себе говорю: это мне за то, что я птичку погубил.

Луна и облако прекрасно бесстрашно недолго

Андрюша с Ирой уже три недели целовались. А мы с Олей все ходили вокруг них и вокруг друг друга. Вот пойдем вечером на опушку в стогах поваляться. Только заберемся наверх, только вытряхнем солому из-за ворота, на закатное солнце посмотрим, как оно, простите, золотит едва видные крыши дальней деревни… – готово. Они уже повалились в сено и целуются.

А мы рядом сидим, как птички на ветке. Отвернувшись.

На скамейке над речкой – та же история.

Не говоря уже если собрались вчетвером дома. Они в другой комнате закрываются, а мы телевизор смотрим.

Никак не решались. Ни словами, ни руками тем более. Четырнадцать лет, что вы хотите…

Однажды долго сидели перед нашим крыльцом. Мы тогда времянку у Жданова снимали, и была там скамейка из тонких ошкуренных березовых стволов. Вот мы с Олей сидим на этой скамейке.

Решено: если луна зайдет за облако, я ей руку на плечо положу. Левую.

Она слева сидела. Она смотрела вниз и носки туфель сводила и разводила. А я на небо глядел, чистое, как в планетарии.

Значит, до следующего раза. Тем более половина одиннадцатого. Ей уже домой пора.

И вдруг неизвестно откуда накатывает ветер, и облака закрывают луну.

Ну, всё…

Кладу ей руку на плечо:

– Тебе холодно?

– Немножечко, – шепчет.

Мы стали целоваться. Сразу. Решительно и сильно. Долго. До соленых десен. Очень истосковались за эти три недели.
Потом мы целовались каждый вечер у нее дома, на старой тахте с глухими пружинами. Погасив свет. Там была старая конторская лампа из черной тяжелой пластмассы. Выключатель в виде шляпки. Туда-сюда.
Но днем я часто был с парнями. То в лес, то на лодке, то на велосипедах. Мужские дела, понятное дело. А Оля читала книжки на раскладушке под яблоней, учила английский и подолгу играла с бадминтон с одним мальчиком чуть помладше.

Я видел, как он подает ей волан, как они разговаривают и смеются. Но я ничуть не ревновал. Проезжая мимо на велосипеде, я махал ей рукой, я любовался ее смуглыми руками, ее стрижкой с запятыми на скулах, ее тонким цветастым платьем и знал, что эта девочка – моя. Что вечером я приду к ней, мы погасим старую тяжелую лампу, и упадем на тахту, и будем целоваться изо всех сил. Первый раз в жизни – мужское чувство . Она моя. Только моя, и ничья больше, и я ничего не боюсь.

Прощеное воскресенье сувенир, штучка на память

У меня есть дальний родственник по отцовской линии, Лёня Морозовский его звали или зовут еще – не знаю, жив ли он; если жив, то ему сейчас семьдесят пять или больше. Не знаю, как он и что, потому что он с семьей уехал в Израиль в конце семидесятых из города Гомеля, откуда мой папа родом. Лёня – рабочий высокой квалификации, наладчик 6-го разряда, милый и добрый человек.

Когда ему было двенадцать лет (многодетная семья, только кончилась война), в доме что-то пропало. Что-то дорогое, что можно было продать и купить еду или одежду.

Его отец решил, что это Лёня украл. Лёня (двенадцать лет, однако!) попихал учебники в мешок и ушел из дому, чтобы не вернуться никогда, чтобы ни разу более не увидеться с отцом и даже не приехать на его похороны.

В 1970 году мой папа в предчувствии недальней смерти поехал – в моем сопровождении – в Гомель, повидаться, то есть на самом деле попрощаться, с родными местами и с родственниками. Тогда я узнал про эту историю и спросил Лёню Морозовского что-то вроде: «Как же так?»

Он ответил: «Отец меня оскорбил, и я его не простил».
Как просто. Как жестоко. И как реалистично – потому что для Лёни этот уход из дому был, очевидно, единственным способом сохраниться, остаться человеком, а не превратиться в озлобленного зверька.
Детские обиды не забываются никогда.

Даже легкие недоумения остаются. Смешно: я до сих пор как-то странно отношусь к своему дню рождения, а в детстве я его прямо ненавидел. Потому что родители мне предпочитали дарить (не каждый раз, но очень часто) всякие полезные вещи. Вроде зимних ботинок. Или теплого свитера.

Хотя с родителями мне редкостно повезло, чего уж говорить.
Но в подарок получать люблю всякие безделушки.

Кастовое чувство и пускай стережет тебя толстый лифтер

Помню одного мальчика из очень высокопоставленной семьи. Даже из двух высокопоставленных семей – смешно, но так оно и было: внук двух министров. Он со мной дружил, потому что я – «сын известного писателя» – был худо-бедно равен внуку министра. А может, и не худо-бедно, поскольку в то время творческая интеллигенция высоко ценилась. Уж выше, чем сейчас, ясное дело.

Однажды он сказал, что познакомился с интересным парнем, сыном генерала. Познакомил меня с ним. Ну, парень как парень. Немножко нахальный, напористый, но ничего. Вот мы с этим сыном генерала как-то встретились в метро, чтобы идти в гости к тому, первому. Который внук министров. Обо всем, кстати, было заранее договорено. Вот мы входим в подъезд, а там серьезный такой лифтер:

– Вы к кому, молодые люди?

– К такому-то.

– Хм. Да его дома нет.

– Не может быть! – говорим мы чуть не хором. – Мы утром договаривались!

– Очень может быть, – разводит руками лифтер. – Но сейчас его нет дома.

– Это ошибка, – говорю. – Пожалуйста, если нетрудно, позвоните и узнайте.

– Пожалуйста, пожалуйста.

Набирает номер. Выясняется, что того действительно нет дома. Задержался на дополнительных занятиях. А оттуда поедет к другой бабушке.

– Извините, – растерянно говорим мы.
– Пожалуйста, пожалуйста.
Вышли, пошатались по улицам, разошлись.

Только захожу домой – звонок.

Звонит мой дважды министерский внучек. Очень извиняется, что поставил меня в неловкое положение. Потому что меня он любит-ценит-уважает, а вот с этим генеральским сыном общаться не желает. Почему?
А потому, что тот все наврал . Нет такого генерала, с такой фамилией. «Откуда знаешь?» – «А я специально у дедушки спросил». И предостерег меня: «Ты с ним не водись, потому что он вообще подозрительный тип, ты прости, что я тебя с таким аферистом познакомил».
Я не бросил трубку сразу, к сожалению. Но общаться с ним перестал. Потому что тот парень, конечно, не был аферистом. Все проще и социально обиднее: мой дружок при знакомстве вывалил новому приятелю все свои семейные регалии. А тот выдумал себе папу-генерала в ответ на дедушку-министра.

Выходит, я оскорбился за другого человека. Но, наверное, во мне этот блюститель кастовой чистоты тоже будил какую-то сословную неприязнь. Потому что я всякий раз – боже мой, всякий раз! – с чувством глубокого удовлетворения вспоминаю, что из него ничего не вышло, не догнал он своих дедушек, даже близко не подошел. Как это, однако, дурно и злобно с моей стороны.

Женщины переходят реку вброд символы и знаки

Мне приснился страннейший сон. Как будто я увлеченно и быстро читаю книгу, интересную и неплохо написанную. Со странным названием и сюжетом. Название: «Женщины переходят реку вброд».

Книга про придворного художника, живущего в России, в нынешней, современной. Однако это монархия. Причем монарх называется не царь, а почему-то король. Сюжет заключается в том, что этот художник пишет по королевскому заказу картину с указанным названием. Большое и, главное, очень символичное полотно. Как бы в противовес знаменитой незаконченной картине Павла Корина «Русь уходящая»: это была огромная картина, где печально шествовали в никуда церковные герои прежней России. Монахи, монахини, богомольцы. К этой картине есть знаменитый этюд (сам размером два на полтора) «Отец и сын».

Картина, которую пишет герой книги – «Женщины переходят реку вброд», – должна, по утвержденному королем замыслу, быть символом преемственности истории. Река, и пейзаж вокруг, и сами женщины в неожиданно старомодных костюмах (начала XX века – шляпки, вуальки), но с современными лицами и фигурами, и даже портретные черты изображенных женщин – все это должно нести некое философское значение, должно читаться как знак эпохи.

Но кроме всего – и в этом важная часть замысла – это должна быть просто хорошая картина, просто изображение красивых, нарядных и сильных женщин, которые, подобрав юбки, а кое-кто и почти раздевшись, обнажив ноги, перебираются через неглубокую реку.

Художник долго подбирает натурщиц, ищет лучшую композицию, пишет картину почти год. И вот она готова. Ее смотрит король во главе всего двора.

Картина принята, одобрена, она будет висеть в каком-то очень престижном месте (то ли в Государственном зале приемов, то ли в фойе Третьяковки) – это как раз обсуждает король с придворными.
Но художник понимает, что он написал «просто картину», что ее философская символика никому не важна, не читается, да и не нужна, наверное.

Трудности перевода очень много по Фаренгейту

Вашингтон, июль, центр города, асфальт тает под ногами, марево пляшет перед глазами, градусов сорок или сто сорок, уже ничего не соображаю, куда бы воткнуться присесть и попить.

Китайский ресторанчик. Дешевый и почти пустой.

Сажусь. Отдыхиваюсь. Озираюсь. Самообслуживание. Доползаю до стойки. Беру стакан ледяной воды, выпиваю. Еще один. Чуть полегче. Беру – для приличия – салат. И с третьим стаканом даровой воды возвращаюсь за столик.

Входит чернокожий мальчик. Похож на нищего. Достает кучу мелочи. Стакан пепси – почти доллар. Ну, центов восемьдесят, не помню. Долго считает монетки. Китаянка пересчитывает. Подает ему огромный пластиковый стакан – пепси надо набирать самому в автопоилке. Мальчик, путаясь в огромных трусах до половины икры, наступая на распущенные шнурки рваных кроссовок, бредет к этой разноцветной машине. Подставляет стакан. Слышу грохот. Мальчик набирает лед, доверху, с горкой. Потом на это дело из другого крана льет пепси.

Дурак, думаю я сквозь жару, обязательно тебе надо, шоб со льдом. Если тебе жарко, ты мог бесплатно взять воду. А если ты хочешь пепси за целых восемьдесят центов, зачем ты забиваешь весь стакан льдом, дурак?..

Мальчик сует в стакан трубочку, выходит на невыносимую улицу.

Я смотрю на китаянку за стойкой. Она громко разговаривает по телефону. По-китайски, разумеется. Тынь-пынь-дынь-фынь.

У меня по спине ползет струйка холодного пота – несмотря на жару.

Я понимаю, что я ее понимаю. Все понимаю, что она говорит. Наверное, это бывает перед смертью, думаю я. А вдруг я уже умер? И это моя душа все понимает?

Китаянка за стойкой говорит:

– А тын ше вон ком то мо ро фу кын быц!

Я понимаю, что это значит:

– Думаю, она завтра не придет. Ух, тварюга!

Но почему я ее понял?!

Я прикрываю глаза. В коричневой тьме, как на школьной доске, выплывают слова:

– I think she won’t come tomorrow! Fucking bitch!

Ага. Выходит, я пока живой.

Чернокожий мальчик со стаканом возвращается добавить льда.

Шведская свадьба этнография и антропология

В пятницу наш пустоватый «Гранд-отель Сальтшобаден», расположенный в 30 км от Стокгольма, вдруг посетило оживление. Гости съезжались на дачу. Они вылезали из дорогих машин и, катя за собою чемоданчики на колесиках, входили в стеклянные раздвижные двери отеля.

Некоторые дамы уже были одеты очень пышно:

в бально-вечерние платья, шелковые, парчовые, какие хотите. Колыхание обнаженных спин, едва прикрытых бретельками. Другие дамы, одетые обычно, ныряли в свои номера и выныривали торжественно и чудно переодетыми.

Кавалеры выходили в коридоры и холлы во фраках. К вечеру все собрались в одном из залов ресторана, долго там шумели и хохотали. Я решил, что это какая-то корпоративная вечеринка. Но бармен объяснил, что это – свадьба.

Интересные дела. А где жених и невеста? Где банкет с нестройными криками и аплодисментами? Ничего подобного. В субботу с утра пораньше эта публика, скушавши завтрак в компании двух десятков постояльцев (нас грешных то есть), тут же переоблачилась во фраки и платья и продолжала веселиться. Обедали они отдельно, ужинали тоже.

Да, но где же молодые? И вот часов в одиннадцать вечера распахивается дверь и в гостиницу влетают жених и невеста. Жених в сюртуке, именно в сюртуке, а не во фраке, взмыленный, с расстегнутым крахмальным воротничком и без бабочки, катит чемодан на колесиках. То, что это жених, мы поняли по невесте, ибо это была она: в огромном белом платье со шлейфом. В диадеме. С букетиком цветов в левой руке. На запястье левой руки у нее была петелька от шлейфа – то есть она свой шлейф сама и несла. Она была грандиозна ростом и объемом. Вся розовая и выпирающая из декольте. Но очень милая лицом. Жених был высок, плечист и тоже очень крепок. Они получили ключ от номера и погрузились в лифт.

Я подумал, что они из церкви или из ратуши. И все ждал, когда они выйдут из номера, пройдут через холл и присоединятся к гостям.

Они так и не вылезли. Напротив, из ресторана к ним в номер пронесли ведерко с шампанским во льду и два бокала.

Свадьба меж тем продолжалась. Господа во фраках и дамы в сверкающих платьях разгуливали по всей гостинице. К полуночи все затихло.
А в воскресенье утром, опять же после завтрака, начался большой разъезд. Все гости утаскивали с собой большие белые коробки с вензелями. То есть это гости получали подарки. Вкупе с виртуальным присутствием жениха и невесты это придавало шведской свадьбе некую презанимательную специфику. Я так и не понял, кто оплачивал две ночи в отеле для приглашенных. И дарят ли гости свои подарки молодым – или только получают свадебные сувениры?

Шведский кондуктор этнография и антропология

«Я по-русски говорю, я казашка. С мужем оказалась в Латвии, а там независимость, и вот переехали. Муж никогда не работал, ни в Латвии, ни тут. Всегда так – устроится на работу, а через три дня: “У меня плохие новости”. Что такое? “Уволился”. Почему? “Потому что дождик пошел”. А я день и ночь работала. Вот такое говно муж попался, простите, пожалуйста. Я его прогнала, осталась с двумя детьми, они уже в институте учатся, мальчик и девочка, хорошие. Ничего, первое поколение в эмиграции всегда на плохой работе. Хотя я с высшим образованием, в Алма-Ате лекции по сопромату читала, и папа у меня был профессор.

Мать – ужасный человек. Заставила меня усыновить детей сестры. У нее план был. Сейчас расскажу. Дети ужасные. Приехали с пачками долларов, я столько денег разом никогда не видела, и губы ломают – где эта ваша шикарная Швеция? Учиться не хотят, работать не хотят, чуть что – за кухонные ножи хватаются и пыряются. Всё жрут, моим детям ничего не оставляют, все из одежды, что не ихнее, нарочно запачкают или порвут. Я им компьютеры купила. Вещички покупала на свои последние. А мать мне по телефону орет: “Пока детей на ноги не поставишь, чтоб никакой мужчина в твоей жизни не появлялся!” Жуткая сволочь мать. Они туда же – как ко мне кто придет, они тут же: “Кто такой? Зачем пришел? Когда уйдет?” Поганые детишки. Мальчик по порносайтам лазит, у девочки начались лесбиянские наклонности.

У них план такой был: они на меня заявят, чтобы меня родительских прав лишили, и им сразу позволят бабушку – то есть мою мать – сюда выписать. Это мать все придумала, она уже на чемоданах сидела. Они заявили, что я им куска хлеба не давала, орала и била, – и вот пусть меня лишат прав, а родную добрую бабушку им сюда. Не вышло! Меня прав лишили, а их направили в нормальную семью к шведам. Я думаю, что им даже повезло. Людьми станут. А у меня парень появился, швед.

До пенсии уже недолго, но пенсию я хорошую не получу, чтобы получать полную пенсию, надо сорок лет в Швеции проработать, а у меня едва двенадцать на сегодняшний день. Будет в лучшем случае пять тысяч крон, это если дети кормить не будут, я просто с голоду подохну. Но дети у меня хорошие. И вот парень появился. Ну, я пошла. До свиданья, хорошо отдохнуть!»

Свойство русского человека (и казахского, выходит, тоже) – за пять минут рассказать всю свою жизнь в подробностях и с картинками.

Шведская семья сюжет для небольшого блокбастера

В Стокгольме в небольшом торговом центре я увидел замечательного продавца в отделе трикотажно-бельевых шмоток. Это был настоящий шведский мачо. Косящий под бандитто. Хорошего роста. Плечистый и крепкий, с шарами мускулов, которые перекатываются под тонкой недешевой фуфайкой. С темно-рыжим ежиком и такой же трехдневной щетиной на обветренных щеках. С жестким просверком голубых глаз из-под нависших надбровий. С тяжелой челюстью. С серьгой в ухе. С татуировкой на запястье. С гайкой – то есть сверкучим перстнем – на мизинце. Мрачный. Отрывистый. Неразговорчивый. Чем-то недовольный. Брезгливо перекладывающий маечки и трусики с места на место. Время от времени пристально озирающий весь торговый зал.

Вот я и подумал…

Представим себе романтичную московскую девочку-туристку из несложных. Свободное время. Поход в недорогой магазин. А там вот такой красавец. Увидев его, она обомлела. И тут же себе нафантазировала, что он – самый настоящий бандитто. Фрателло, то есть браток. Которого другие братки поставили смотрящим за этим торговым центром. Который крышуют оные братки. Дело довершила гайка на мизинце – известный знак братка высоких степеней.

Они познакомились. Он пригласил ее в соседний ночной клуб. Он не жалел пива и креветок. Ему кивали люди от разных столиков. Подходили поприветствовать. Он нехотя привставал и похлопывал подошедшего по плечу. Настоящий бандитто-авторитетто. Девочка млела и льнула. Он повел ее в гостиницу. Она отдалась ему в восторге от возможной перемены судьбы. Наутро он сделал ей предложение. Она, не веря счастью, согласилась. Они расписались. Она уехала в Москву со своей туристической группой и вернулась через месяц к нему, к своему мачо-бандитто, задыхаясь от предвкушений.
А он оказался продавцом в отделе трикотажа.

Продукт предисловие к триллеру

Был в соседнем поселке домик, нежилой и заколоченный. Недавно он сгорел. В самом начале шестидесятых там был магазинчик.

Темная комната с зарешеченным окном, полки с разной съестной мелочью, витрина, сколоченная из реек, с торчащими шляпками гвоздей; рейки держали стекло под тупым углом, так, чтобы верх тоже был стеклянный. Бока у витрины были фанерные, а низ – клеенчатый. Клеенка выпирала наружу. Можно долго описывать банки с сахаром и крупами поверх витрины, вазочки с конфетами внутри нее. Но я не буду. Описывать – продлевать агонию этого магазина, который давно уже умер. Это бесчеловечно.

Там я видел одну странную тетку. Она была высокая, бледная, с крашеными губами и подведенными глазами. Со старомодной прической – два полукружия на макушке, такая укладка кос. Лицо как фотография на старом могильном памятнике.

Она устроила небольшой скандал. Сгущенное молоко тогда продавалось в розлив (в развес, если угодно). Стояла пятилитровая банка и ценник. У тетки в руках была глубокая квадратная вазочка-плошечка. Фарфоровая, с кобальтовой полосой по краям и желтыми сколами.

Тетка протянула вазочку и попросила сто пятьдесят граммов сгущенки. Продавщица обнаружила, что открытой банки нет и консервного ножа тоже нет. Так что извините. Но тетка не отступала. Она тихо говорила: «Я пришла приобрести продукт. Продукт в продаже есть. Продайте мне продукт». Именно так – «продукт».

Это продолжалось неимоверно долго. Продавщица попыталась расковырять банку хлебным ножом. Нож гнулся. Тетка шептала про приобретение продукта. Продавщица стукнула по ножу чем-то тяжелым. У ножа отломился кончик. Кто-то завизжал: «Обслуживайте покупателей!»
Тетка исчезла со своей плошкой-вазочкой.
А теперь представьте себе – на месте сгоревшего магазинчика построили роскошный коттедж. Высокий забор, мощеный подъезд, фонарики, охранники.

Но как-то ночью в спальне, где спит хозяйский ребенок…

(О, как жестоко! Нет, нет! Пусть это будет молодая красивая хозяйка!)

…бесшумно распахивается дверь и входит высокая бледная тетка с фарфоровой плошкой и сломанным хлебным ножом в руке.

– Кто вы? Что вам нужно? – беспомощно спрашивает молодая и красивая.
– Я пришла приобрести продукт, – шепчет тетка и поднимает нож.

Кукольный театр медаль за фитнес

Две совершенно разные истории.

Была у родителей знакомая, актриса в Театре Образцова, звали ее Лена М.

Она очень за собой следила. Тогда – в пятидесятые–шестидесятые годы – не было слова «фитнес», но косметички, массажи, маски, бассейны и т. н. соллюкс (искусственный загар) – были. И эта Лена там полоскалась изо всех сил. Ей было за 50, но все вокруг только ахали и восхищались, как это Леночка потрясающе выглядит, ну прямо на 35 лет!

А к нам – поскольку родилась моя младшая сестра – как раз нанялась няня Поля из Чернигова. Моя мама, желая изумить провинциальную тетку, однажды после ухода гостей спросила:

– Поля, а вот как вы думаете, сколько вот этой даме лет?

– Не знаю, – сказала няня Поля. – Старуха, она и есть старуха, что шестьдесят, что семьдесят, какая разница?

Про Образцова многие говорили – «настоящий людоед». Особенно рельефно это звучало на фоне его документальных фильмов о любви к животным. Но Образцов (называемый людоедом за его обращение с актерами, абсолютно безжалостное – только интересы дела) был, однако же, человеком порядочным. Мой отец, как положено разбитному эстраднику, бывало носил перстень – куда-то я его задевал, но совершенно копеечный, из сияющей латуни с пластмассовой имитацией черного квадратного камня. На каком-то сборище в ВТО мой папа оказался рядом с Образцовым, в кружочке. Образцов (он был на двенадцать лет старше моего отца) сказал:

– Странно, что молодые люди носят всякие пошлые побрякушки, – и неодобрительно коснулся пальцем папиного перстня.

Папа пожал плечами и сказал:

– Дело вкуса. Одни носят побрякушки здесь, другие – тут.

И дотронулся до медали лауреата Сталинской премии, которая была у Образцова на пиджаке.
Все проглотили язык. Образцов хмыкнул и отвернулся. Но дело ничем плохим не кончилось. В смысле – никакого доноса, боже упаси.

Макси Твигги позвони мне, позвони

Женечку Т. мы прозвали Макси Твигги за длинный рост и нереальную худобу. У нее была любовь с моим другом Костей.

Они обожали целоваться при мне. Друг Костя постоянно звонил мне и спрашивал, что делать с Макси Твигги, потому что она, пардон, не дает, ссылаясь на свою невинность. Я говорил ему: «Терпение, мой мальчик, и динозавр будет наш!» Он бросал трубку. Тут же звонила Макси Твигги (мне!!!) и спрашивала, как ей половчее отдаться Косте, потому что очень хочется, а она стесняется. Я говорил: «Сначала надо снять платье. Шумно. Через голову!» Она рыдала и бросала трубку.

Наконец все у них получилось. Потом они расстались. Она вышла замуж. Потом – через много-много лет – Костя внезапно умер. После похорон я вспомнил про Макси Твигги и решил позвонить ей. Долго разыскивал ее телефон. Нашел.

– Боже! – сказала она. – Он спился, наверное?

– Нет, – сказал я. – Просто инфаркт. Он не пил и не курил.

– Но он, наверное, как бы сказать, пропадал?

– Нет, – сказал я. – Он был, как бы сказать, весьма благополучный господин. Жил то в Москве, то за границей. Жена и дети. Много денег. Серьезный успех. Признание коллег. А ты, выходит, ничего не знала?

– Не знала. Мы же с тех пор не виделись. Скажи, где его похоронили, как найти. Может, соберусь, схожу на могилку.

И она, рассказывая о себе и своей семье, вдруг сказала:

– Помнишь, какая я была – метр семьдесят шесть рост, пятьдесят два кило вес? А сейчас мимо зеркала пройти страшно.

На этих словах я вспомнил совершенно другую историю. Одна совсем юная дама рассказала, что у них дома раздался звонок. Незнакомый мужчина спросил, здесь ли живет такая-то – и назвал ее маму. «Здесь, но мамы нет дома». Этот человек стал долго и романтично рассказывать, как он в юности любил ее маму, как робел к ней подойти, как они всего три раза в жизни разговаривали и что он помнит ее и любит до сих пор, и когда можно позвонить. «Сегодня, – сказала дочь. – Часов в девять вы ее непременно застанете…» «Но расскажите мне еще о ней», – проворковал он. «Работает, пишет, печатается, – сказала дочь. – Вся седая. Весит сто двадцать килограммов». Он не позвонил.

И еще я подумал – почему Макси Твигги решила, что Костя должен был непременно спиться или пропасть в нищете и забвении? Ушел от меня, исчез, не звонит и не пишет – значит, погиб, спился с круга, бутылки собирает; так ему и надо! Чистая психология, как говорит простой народ.

Абхазия последний приют подполковника

Мне одиннадцать лет. Мы с мамой отдыхаем под Сухуми. Дом, где мы снимали комнату, пристроен к древней башне. Отовсюду торчали двери комнат, пристроек и сарайчиков. Зато море в трех шагах.

Каждый день мы проходили полкилометра по шпалам. Дорога была одноколейная и круто изогнутая. Товарные составы шли медленно и неслышно из-за прибоя. Надо было все время вертеть головой, чтобы вовремя спрыгнуть с насыпи в заросли ежевики. Идти пляжем было еще неудобнее.

Мы шли обедать в частную столовую. Это был дом известного в сухумских местах русского краеведа по фамилии Орёлкин. Обеды готовила его работница. Стол был на террасе под виноградными лозами.

Обедать приходили две девочки. Москвички, мои ровесницы или чуть помладше, очень надутые, с косичками бубликом и строгими мамами. Мамы заставляли их есть наперегонки. «Смотри, Лена! Катя уже доедает второе, а ты еще с первым не справилась». Девочек от этой гонки примерно через раз рвало. Сегодня – Лену. Завтра – Катю. Которая обгоняла, та и выдавала все обогнатое на серую застиранную скатерть. Это было противно. Еще противнее было, что эти мамы говорят «первое – второе». Мы дома всегда называли еду своими именами. Борщ, бульон, рассольник. Котлеты, рыба, курица.

С нами отдыхала девица лет двадцати. Я с ней дружил, мы вместе поднимались на гору по руслу ручья. У нее на носу были прыщи. Она их мазала белой пастой. Называлось – «паста Лассара». Я стал брызгать в нее водой во время купания. Она закричала: «Нельзя, нельзя, ты мне смоешь всю пасту Лассара!» Но я почему-то брызнул в нее еще раз. Она сказала: «Я с тобой больше не разговариваю!» Ладно, думаю, завтра помиримся. А назавтра к ней приехали знакомые парни. Вот уже все перезнакомились, и кто-то меня зовет в подкидного поиграть. А она поджала губы и громко говорит: «Я с ним не буду играть в карты, я с ним больше не разговариваю!» Парни захохотали. Я не понял, почему они хохочут, но почувствовал гордость. Ощутил свою значимость. Совсем взрослая девушка «со мной не разговаривает».

У хозяйки был муж, отставной офицер. Подполковник Мартынов. Он стирал белье для всех жильцов. Голый до пояса, жилистый, в белесом тропическом шлеме, усиками и очками похожий на Киплинга, он деревянными щипцами вынимал простыни и дамские трусики из огромной старинной стиральной машины. А потом выжимал их между резиновыми роликами и складывал в таз. Развешивать не входило в его обязанности.

Был бы я прилежный советский писатель семидесятых годов, я написал бы длинную пляжно-искандеровскую повесть. А критика нашла бы в ней подтекст и протест. Но это время прошло. Ну и хорошо.

Скромное обаяние повседневности Санкт-Петербург, 2007, 27 октября. 14:30

Выхожу из метро «Площадь Восстания». Прохожу сквозь строй раскрашенных девиц. Черные губы, зелено-золотые веки, трехдюймовые ногти. Серебряное напыление на волосах. Красные сапоги со стразами. Колготки в сеточку. Несмотря на прохладу, голые пупы с пирсингом.

Отчетливо слышный шепот:

– Мужчина-а-а-а… Хотите отдохнуть с девушкой?

Я не удерживаюсь от брезгливой гримасы.

Иду дальше.

Рядом со мной шагает молодая женщина. Понимающе вздыхает.

Смотрю на нее. Простое, но изящное драповое пальто. Ботиночки – не новые, но красивые. Короткая стрижка. Шарфик, беретик, самая простая сумка на плече.

Мы встречаемся глазами. Она легонько улыбается и осуждающе косится в сторону размалеванных путан: вот, мол, дрянь какая в нашем прекрасном Питере. Я киваю в ответ.

Она негромко говорит:

– Мужчина, хотите отдохнуть со скромной, интеллигентной девушкой?

Гримасы социализма классовое чутье

Вспомнил историю, рассказанную Аллой (Алисой Григорьевной) Нагибиной. Дело было в конце семидесятых. Нагибин жил барином: всегда на даче, картины-камины, гости-приемы и все такое. Но по продуктовой части в стране становилось все слабже и слабже, и он это непосредственно ощущал. Раздобыть для гостей что-нибудь вкусное и деликатесное данному писателю было негде. Хотя он был всенародно знаменит и очень богат.

Книги Нагибина раскупались моментально. На его повести, опубликованные в журналах, читатели библиотек записывались в очередь. А богат он был потому, что писал сценарии. «Председатель», «Директор», «Чайковский», «Красная палатка», «Дерсу Узала». Три последних – большие международные проекты. Он был, пожалуй, единственным советским сценаристом, к которому в те годы обращались зарубежные продюсеры. Были еще отличные фильмы «Самый медленный поезд» и «Ночной гость» (там роскошный Смоктуновский) и проч., и проч. Успешные сценарии – это огромные деньги по тогдашним масштабам.

Но он был фрондером. Как-то на собрании в Союзе писателей его с трибуны патетически спросили:

«С кем вы, Юрий Маркович?» Дивно звучит, правда? Он не был членом партии и уж подавно не был секретарем правления союза. Поэтому никакому специальному снабжению не подлежал.

Итак, Алису Григорьевну познакомили с директрисой какого-то большого гастронома. Начинают договариваться – вы мне раз в неделю набор таких-то продуктов, а я вам сколько за это должна?

– Мне деньги не нужны, – сказала директриса гастронома. – У меня денег не меньше, чем у вас, вы уж извините.

– А что же вам нужно? – спросила Алиса Григорьевна. – Что бы вы хотели получить за вашу столь ценную помощь?

– Общаться, – сказала директриса гастронома. – Дружить домами.

– Да, конечно, разумеется, – покивала Алиса Григорьевна.

Но стала ездить на рынок и сама готовить для гостей всякие вкусные и деликатесные штуки.

Такой вот штришок эпохи.

И еще один.

В подмосковном поселке Мозжинка на одинаковых калитках висели однообразные таблички: «Дача академика П.П. Петрова» (фамилия условная). Прогуливаясь по Мозжинке – ибо отдыхал за оврагом в одноименном академическом пансионате, – я спросил у какой-то старушки:

– Скажите, это поселок Академии наук?

Просто так, как бы даже из вежливости.
Мне потом (потому что в тот момент я был смят и уничтожен) вспомнились стихи Пушкина про обвал, а также строки из «Колокола» Шиллера:
Schrecklich ist’s den Leu zu wecken…

и т. д., что в русском переводе Льва Мея звучит, если я правильно помню:

«Ужасно львицы пробужденье,

Ужасней – тигров злой набег,

Но что все ужасы в сравненье

С твоим безумством, человек!»

Бело-розовая кружевная старушка посмотрела не меня взглядом разбуженной львицы и, хрипя, как тысяча тигров, прорычала:

– Не поселок Академии наук, а поселок академиков ! Ххыррр!
Почувствуйте разницу.

Визит к мэтру источник литературных симпатий

Я рассказывал, как давным-давно мой приятель вез на дачу Вознесенского и как тот горделиво сказал что-то вроде «Запомните, что вы везли Вознесенского». Вместо червонца. И я сразу разлюбил данного поэта. И полюбил Евтушенко. Вот почему.

Примерно 1960 год, лето. Наш поселок. Я бегу по каким-то своим делам. Около меня останавливается машина марки «Москвич 402». То есть первый после того, который как «Опель Кадет».

Молодой человек высовывается и говорит:

– Мальчик, ты здесь живешь? – Я киваю. – Мальчик, ты не знаешь, где живет поэт Павел Антокольский? Это далеко?

– Дядя Павлик? – говорю я. – Знаю. Это недалеко. Это, значит, вперед, потом направо, потом до конца и налево, и там, по левой стороне, как переедете маленькую аллейку, там на углу забор такой из сетки, профессор Авдиев живет, а потом дача Масса Владимир Захарыча, а там уже Антокольский.

– Мальчик, – говорит молодой человек, – а тебе не трудно будет сесть со мной и показать дорогу, а? Раз это недалеко?

– Ладно, – говорю, – поехали.
Едем.
– Да, – говорит молодой человек, – для тебя он дядя Павлик, а для меня – Павел Григорьевич. Он мой учитель. Я, понимаешь ты, молодой поэт. Меня зовут Евгений Евтушенко. Вот я написал новые стихи, и Павел Григорьевич разрешил мне приехать к нему на дачу, почитать ему свои стихи. И я очень волнуюсь.

Я, наверное, хихикнул.

– Да, – сказал Евгений Евтушенко. – Тебе смешно. Такой здоровый парнище, а волнуется. А вот у меня, честно, поджилки трясутся.

Мы подъехали. Я сказал:

– Что вы! Дядя Павлик добрый. Ему ваши стихи понравятся, вот увидите!

Молодой поэт Евгений Евтушенко серьезно ответил:
– Ну, спасибо.
У Павла Антокольского была жена Зоя Бажанова, бывшая актриса. Она рисовала такие смешные картинки с чертями и ведьмами. Маленькая, худая, с челочкой, много курила. Очень подходила по облику к дяде Павлику, который с лица был похож на русско-еврейскую версию Пикассо. Черные круги под глазами. Бабочка. Беретка.

Няня Поля шерстяное, выходное, настоящее

Няня Поля была из Чернигова.

Она всегда была домработницей, с послевоенных лет. Маленького роста, крючконосая, некрасивая, все в руках горит.

В воскресенье она шла в кино «Эрмитаж» на утренний сеанс. Возвращалась часам к двенадцати, сидела на кухне у окна, смотрела, как машины едут по Садовому кольцу. Мы жили на 11-м этаже, видно было далеко, и Театр Советской Армии, и высотка у Красных Ворот, и гостиница «Ленинградская».

Мама ей однажды сказала:

– Поля, что вы так сидите? Пойдите, погуляйте по Москве!
– Гулять? – вдруг обиделась Поля. – Может, еще губы накрасить? Да с папиросочкой, как эти, прости господи?!
Поля нянчила мою маленькую сестру, а заодно присматривала за мной. Родители иногда уезжали, и мы оставались втроем – сестра, я и Поля. Она была очень добрая. Однажды у меня один приятель напился до полного безобразия, так Поля его водила в ванную умывать, а потом поила чаем на кухне. Мне она по утрам грела рубашку. Быстро проглаживала ее утюгом и несла ко мне в комнату. Я вообще про такое никогда не слышал. Что-то райское, что-то барское. Стыдно, странно и приятно. Мне было шестнадцать лет. Если я вечером немного перебирал по части выпить – увы, увы, случалось! – то утром она давала мне стопочку водки, соленый помидор и чашку крепкого бульона. Обычно это было по воскресеньям. Но один раз случилось перед школой. Ничего, обошлось.

Когда дома в детстве курицу за столом делили, рассказывала няня Поля, ей всегда давали шею. Куриное горло. А когда работницей была, то хозяйка у нее хотела зажилить два выходных шерстяных платья.

– А хозяйка говорит: а кто ты такая, в шерстяных платьях ходить? А я говорю: я их на свои деньги пошила!
Главное событие жизни: как она заработала на два платья, как материю выбирала, как шила, на примерки ходила, и потом такая вот подлость от хозяйки. Могла рассказывать об этом часами, в лицах, заново переживая обиду и гнев. Но она все-таки победила, отбила свои шерстяные платья. Я их видел: одно темно-синее, другое бордовое. С рюшами и буфами. С пуговицами, обшитыми шелком.
– Я перед войной замужем была, – сказала как-то няня Поля. – Недолго, три месяца. Война началась. У меня тоже было немножко своего счастья.

Няня Зина европейская история

Баба Зина первый раз выпила, когда мы оформили ей временную прописку. До этого она держалась. А в тот день принесла бутылку и сказала мне:

– Может, отметим?

– Отметим, – легкомысленно сказал я.

Налили по стопке, выпили.

У бабы Зины заслезились глаза. Я подумал – от первого глотка водки. Она сказала:

– Как мне не повезло…

Она была из Соликамска, но вообще – ленинградская. В июне сорок первого она, оставив двоих детей у сестры, поехала к родным в Минск. Началась война, она оказалась в оккупации. Ее угнали на работы в Германию. Вернулась – сначала лагерь, потом город Соликамск. Написала в Ленинград. Сестра ответила, что всего детей было четверо, двое выжили, двое погибли. Сестрины дети – выжили. Ее дети – погибли. На лесоповале нажила грыжу – на животе торчал бугор. Первый муж пропал на войне, второй был пьяница, бил по голове. Не повезло.

К нам она приехала по рекомендации одной родительской знакомой. Дочке исполнился год, жене пора была возвращаться на работу, нужна была няня.

Баба Зина прожила у нас целый год. Очень любила нашу девочку. Даже слишком. Иногда говорила:

– Она теперь не ваша, а моя. Вот придете домой, а никого нету! А мы уже в поезде едем!

Нам было страшновато.

Иногда она называла нашу Иру – Микеша. Кто это был? Ее умерший в блокаду мальчик? Я не решался спросить. Было еще страшнее.

Она была очень верная и заботливая. С широкой доброй улыбкой. Умело готовила, стирала, гладила.

– Ах, майн готт! Зекс киндер, кайн брот! – приговаривала она, подметая пол.
Тайком курила у мусоропровода. Быстро-быстро, две-три затяжки «Беломора».
И вот запила. Пила по выходным, уходя неизвестно куда. Возвращалась и ложилась спать, не сказав ни слова. Утром не могла встать. Жена оставалась дома.

– Выгонять надо, – сказал я.
– Жалко очень, – сказала жена. – Куда она пойдет? Может, попробуем полечить?
На следующий раз она не вернулась вечером. Пришла в понедельник днем, совсем пьяная. Жена была на работе, с дочкой сидел я.

– А что? – задиристо сказала баба Зина. – Зашли в ресторан, выпили по сто грамм…

Притащила из комнаты детское белье, бросила его в ванну, открыла воду. Не сняв пальто, села на край ванны.

– Баба Зина, – сказал я, – собирайся.

– Где ж мне ночевать? – сказала она. – Пока билет куплю?

– Где ночевала, там и ночуй.

– Не простишь? – спросила она.
– Нет, – сказал я.
Обняла мою дочку. Взяла чемодан. Ушла.

Вечером пришла жена. Я сказал, что выгнал бабу Зину. Жена заплакала. Дочка тоже.

Лет через пять женщина, которая ее нам рекомендовала, написала письмо. Что баба Зина работала весовщицей в овощном, потом умерла от рака. Родных у нее не было. Просила нам низко поклониться.
За что?

Чистая правда со временем фантазия в духе Клейста и О. Генри

Пришел человек на выборы в 2011 году. Проголосовал, к примеру, за «Яблоко». Смотрит наутро телевизор. Партия власти набрала 89 процентов, партия разрешенной оппозиции – 11. Всё. Ну, думает, это они округлили, бывает. Ну, на самом деле нас, романтиков, где-то 0,003 процента. Пара-тройка тысяч человек. Мизер, смех. Но все-таки. Эх, повстречаться бы с ними, подружиться бы, мечтает.

Дождался официальной публикации. Смотрит – а за «Яблоко» не подано ни одного голоса. Так и напечатано: «Яблоко» – 0, СПС – 0, «зеленые» – 0, «Патриоты России» – тоже 0. В масштабах Федерации – у всех ноль. Но он-то ведь точно знает, что проголосовал! Идет разбираться. «Что вы, гражданин, вы ошиблись, может, вам успокоительного сглотнуть? Вот тут у нас аптечка».

Гражданин полез в бутылку – и дальше фабула раздваивается.

Вариант первый.

В результате через пятнадцать лет путешествия по судам и психбольницам он собрал группу единомышленников, которая стала боевым отрядом; начал партизанскую войну, которая перешла в гражданскую. Осадил Москву, сжег Тулу и Рязань, объединил Смоленщину и Белоруссию, стал угрожать Европе, в битве под Прагой был разгромлен объединенными силами РОСНАТО, арестован, судим Международным трибуналом и приговорен к пожизненному заключению; но частное определение трибунала было – исправить цифру в отчете Центризбиркома за 2011 год.

Теперь там написано: партия «Яблоко» – 1 голос.

Со слезами радости, прижимая к груди страничку с заветной цифрой, гражданин едет на остров Святой Елены.
Получилась версия бессмертной новеллы «Михаэль Кольхаас» Генриха фон Клейста.
Вариант второй.

В результате через пятнадцать лет путешествия по судам и психбольницам он добился-таки своего. Решением Международного трибунала постановлено – признать фальсификацию данных по N-скому избирательному участку и переиздать отчет Центризбиркома за 2011 год.

Постаревшему и поседевшему человеку приносят домой новенькое переиздание. Это хороший сюжет для новостей. Торжество демократии и права. Камеры, микрофоны. Корреспондент показывает ему страничку с заветной цифрой: партия «Яблоко» – 1 голос. Настрадавшийся избиратель поглаживает книжку иссохшей старческой ладонью.

Корреспондент спрашивает:

– Вы, конечно, испытываете чувство радости, удовлетворения, исполненного гражданского долга?

– Ну, как вам сказать… За последние годы я стал больше сочувствовать «Зеленым», – отвечает человек.
Но это уже в духе О. Генри.

Юрий Александрович просто хочется вспомнить

У меня был старший друг, Юрий Александрович Слувис, скульптор малых форм, ювелир, резчик великолепных камей и инталий. Я познакомился с ним, когда мне было 26, а ему около 50 лет. Он умер в 76 лет, кажется. Мне было 53 года. Как-то я сказал ему: «Теперь мне больше лет, чем было вам, когда мы встретились». Почему-то меня это удивляло и озадачивало.

Судьба у него была удивительная – пять классов, завод, армия, потом косторезом на мясокомбинате, потом сразу приняли в Союз художников; заказы были из Комбината декоративно-оформительского искусства, но и частные тоже, в немалом количестве.

Камеи хорошо шли. Деньги водились. Он держал редких рыб и черепах. Собирал раковины. Раковины – это целый мир и целая отрасль коллекционирования. В его мастерской на столах и скамейках стопками лежали толстые цветные каталоги. С потолка свешивались кованые фонари с цветными стеклами. На полках стояли коробки с раковинами.
Он сидел на вертящемся стульчике в защитных очках и бормашиной вытачивал античные головки из кусков многослойно-многоцветных раковин. Кашлял – страдал силикозом из-за тончайшей каменной пыли, которой дышал годами.
Потом камеи вышли из моды. Потом снова потихоньку вошли. Под старость он работал еще больше. Просто без продыха. Жена отвозила его на такси в мастерскую, и он жил там с понедельника до пятницы.

Он рассказывал замечательные вещи. Черточки советского бытия.

Про свое участие в корейской войне, например. Официально СССР посылал туда «военных советников», в том числе из рядового и сержантского состава. Слувис рассказывал, как они из Калиниградской области всем авиаполком приехали в Москву, налетели на ГУМ, закупили «штатскую одежду», переоделись и поехали в армейских теплушках через всю Россию и Сибирь на Дальний Восток.
Он говорил, что это было фантастическое зрелище: товарняк, в котором сидели, свесив ноги наружу и играя на гармошках, граждане в синих драповых пальто, белых шелковых кашне и фетровых шляпах. И в черных блестящих ботинках на шнурках.
Или совсем про другое: как он жил в одной комнате с родителями, младшим братом и молодой женой. Утро: отец пьет чай и читает газету, братишка собирается в школу, молодые лежат на разложенном диване, а строгая мать подметает пол и лезет под этот диван веником. Тоже, между прочим, картинка. Не слабее, чем солдаты в шляпах и кашне.

Жалко, что в последние его годы я бывал у него совсем редко.

Юрий Александрович. 2 коллекционер и бессребреник

Про корейскую войну он рассказал такую подробность: нельзя было произносить вслух воинские звания. К сержантам и младшим офицерам обращались по фамилии, а к старшим офицерам – по имени-отчеству. «Товарищ Слувис! Василий Николаевич велел выпустить два звена истребителей, выполняйте».

Он очень широко общался. У него за столом собирались актеры, ученые, родственники, друзья детства, океанологи, которые привозили ему раковины со всех концов света. Художников, правда, не было. Потому что они считали Слувиса… ну, как бы это сказать… как бы средневековым мастером, который работает в строгих рамках канона. Его поразительные камеи и декоративные кубки не претендовали на новизну, на открытие. Это были античные профили, изображения мифологических героев, повторение вечных высоких образцов. Пространства для своей игры почти не было. Он делал вид, что ни капли не страдает из-за этого.

Слувис, бывало, увлекался новыми друзьями. Но все проходило по одной схеме:

– Слушай, я тут познакомился с неким Сережей Петровым… ты знаешь, это уникальная личность, это… это просто сейчас таких не делают, это просто какое-то живое ископаемое… благородный, честный, добрый… просто… (и тут голос Слувиса прерывался) просто настоящий… (из-под очков выкатывалась слеза, и голос превращался в шепот) настоящий бессребреник …

Я сочувственно вздыхал. Проходил месяц-другой. Я спрашивал:

– Да, кстати, как там этот ваш Сережа Петров?

– Пропал куда-то, давно не звонит, – небрежно говорил Слувис и быстро переводил разговор на другую тему.

Проходил еще месяц, я снова спрашивал о благородном бессребренике Сереже Петрове. Слувис мрачнел и наливался краской:
– Слышать о нем не желаю! Это такая мррррррр-разь!!! – орал он.
Речь шла либо о крупном обмане при расчете, либо о мошенничестве при обмене раковинами. Они, кстати, встречаются довольно дорогие, даже среди рядовых, не уникальных. Каури разновидности “Gloria maris” стоит, как нынче принято выражаться, от двух тыс. у. е. А размером – в пиджачную пуговицу. Само же коллекционирование раковин имеет совершенно банальный глубинно-психологический смысл. Когда я поведал об этом Слувису, он, против моего ожидания, не стал отмахиваться и спорить, а потер руки и захихикал: «То-то меня к ним ужасно тянет!»

Но если без всяких таких шуток – он любил любить. И его любили. Обо всех своих женщинах он говорил нежно и признательно. Его последняя жена была совсем молодой, когда они встретились. Они прожили прекрасных двадцать пять лет. Или даже больше.

Юрий Александрович. 3 вдруг неожиданно и странно

Среди друзей Слувиса был выдающийся советский физик N. Они когда-то жили в одном дворе. Правда, N был постарше.

Несмотря на все свои регалии (академик, лауреат премий и орденов кавалер) и должность (высокий научно-руководящий пост в одном очень-очень секретном институте), он вел жизнь безалаберную и многоженскую. Возил в авоськах картошку «ужасно неприспособленным и житейски беспомощным» великовозрастным детям своей возлюбленной, носил раздерганную пыжиковую шапку и пальто нараспашку, ездил в основном на метро и любил выпить. И вообще был просто очарователен.

Он был ровесником А.Д. Сахарова и рассказывал про него интересные вещи.

Они учились на одном курсе. Сахаров на первом же занятии по физкультуре подошел к перекладине, повис на ней и свалился. «Все сразу решили – гений, раз не может подтянуться. Хотя подтянуться он, скорее всего, мог», – сказал N.

N говорил, что Сахаров был великий физик, гениальный инженер-изобретатель, но столь же бесподобный научный интриган. По рассказам N, письма Сахарова к Евгению Забабахину, который в Челябинске параллельно с Сахаровым делал водородную бомбу, полностью сбили конкурента с толку и вывели его из игры. Особенно если учесть, что эти письма Сахаров ухитрялся пересылать ему в обход всех служб секретности.

Вынесем за скобки оба подвига Сахарова – ядерно-оружейный и гражданский. Они неоспоримы.
Но тем занятнее подробности жизни.

Над рукописями трястись? уходи и не оглядывайся

В начале восьмидесятых я сочинял пьесы, и четыре из них были поставлены. Правда, довольно смешно: на «настоящей» большой сцене в Москве только одна, и та – инсценировка. Еще одна на настоящей большой сцене, но в Софии. Две другие – по подвалам, как это случалось в то время. Одну из «подвальных» поставила модная режиссерша, а играли там Евгения Уралова (та, которая главная героиня в фильме «Июльский дождь») и замечательный Олег Вавилов.

Беда была в том, что Женя и Олег служили в разных театрах, им было трудно найти совпадающие свободные вечера, поэтому представлений было очень мало.

В этой пьесе был особый драматургический ход: герой и героиня ни разу не говорили друг другу ни слова, хотя общались весьма горячо. Но – как бы через третьих лиц. Разговаривая с другими людьми по телефону, но с расчетом, что находящий(ая)ся в комнате муж(жена) услышит и отреагирует. И он(а) реагировал(а) – брал(а) трубку и звонил(а) как бы по своим делам, но говорил(а) нечто, рассчитанное на реакцию собеседника. По-моему, это было сделано достаточно ловко. Сюжет в пьесе развивался стремительно, выяснялись все новые и новые обстоятельства, и все кончалось гибелью героя.

Потом я в очередной раз закончил один этап жизни и перешел к другому. И, помимо прочего, сложил в мешок и вынес на помойку несколько пьес, каждая в нескольких экземплярах.

А лет через десять мне звонит один режиссер-документалист и говорит, что хочет попробовать себя в жанре телеспектакля. А ему несколько человек рассказывали, что у Д.Д. есть оригинальная, лихо закрученная (и много других приятных слов) пьеса на двоих. Он говорит:

– Я хотел бы для начала ее прочитать. Как бы это сделать?

– Никак. Совершенно невозможное дело… – И объясняю ему ситуацию.

– Даже экземпляра не оставили? Ну, вы даете!
Даю. Вернее, давал. Дал когда-то. А что теперь сделаешь?

Если будет нужно ледяное время

Дочь простого служащего, она с детства оказалась у самого подножия властной горы. Так получилось – жила в одном дворе со всем Политбюро. Однажды утром вышла, как всегда, в школу – а во дворе тишина и пустота, ни одной машины у дубовых подъездов. Дворник объяснил:

– Сегодня ночью взяли всех врагов народа.

Во время войны была на фронте – и в штабе, и на передовой. Шагала между вмерзшими в реку трупами немцев. Март, начинало таять. Сырой ветер шевелил невесомые светлые волосы мертвых врагов, стоящих во льду вертикально.

После войны училась в театральном институте у великих режиссеров и актеров. Какие люди, какие репетиции, какие спектакли, какие обсуждения!

О, московская богема конца сороковых – начала пятидесятых, ее красивая лихая молодость: это отдельный длинный роман!

Работала в театре, была премьершей, ездила на зарубежные гастроли. Вместе с главным режиссером бывала на официальных приемах, знакомилась с президентами, королями и диктаторами.
Потом семья, дети, внуки, племянники.
Кто-то умер. Кто-то уехал. Пропал, замолчал, исчез. Она осталась. С ней осталась куча писем, приглашений, программок, книг с автографами. Кипы фотографий. В гостях у короля Фарука. В студии Питера Брука. На занятиях у Михаила Ромма. Около хижины дяди Тома…

Ей восемьдесят лет. Она часами сидит на диване, прикрыв глаза. В голове туман и поволока. Ей кажется, что она – это русло ручья, по которому течет время. Холодное, до ломоты костей. Как листья по воде, уплывают имена, встречи, разговоры.

Она все время зовет к себе внука, показывает ему книги и фотографии. Специально готовится к таким беседам. Рассказывает медленно и долго, чтоб ничего не упустить.

Внуку некогда. Вообще-то он вежливый мальчик. Но однажды срывается:

– Да пойми же ты! – кричит он. – Это не интересно! Это никому не интересно!
Выходит и громко идет в свою комнату.
Но, устыдившись, возвращается, останавливается перед ее дверью: – Ба! Но ты ничего, ты зови меня, если будет нужно .

Три года правила личной гигиены

Она не брала деньги без спросу. Она экономила. Ее новый как бы муж был человек безалаберный и щедрый. Все время совал ей купюры: «Поезжай на такси, купи себе что-нибудь красивое, пообедай в ресторане». У него водились деньги, и он их не считал. Он не был богатым – она поняла это очень скоро, – но по сравнению с жизнью в ее родном N-ске это было, что называется, небо и земля.

Она ездила на метро. Покупала красивые вещи на распродажах. Обедала в дешевом кафе. За месяц удавалось выгадать тысяч десять-пятнадцать.

Она посылала их в N-ск, любимому человеку. Он был режиссер и театральный художник. Талантливый и непризнанный. Они тайком переписывались – из интернет-кафе. Она знала, что все равно к нему вернется.

Когда она поднималась по лестнице, у нее сильно билось сердце. Первый раз за три года, наверное.

Открыла дверь своим ключом. Было закрыто на цепочку. Она подергала дверь. Любимый человек отворил не сразу. Он был не один. С ним была какая-то дрянь. Кажется, девуля из местной театральной тусовки. В комнате омерзительно пахло дешевым дезодорантом и вчерашними колготками.

Она ненавидела баб, которые надевают вчерашние колготки. Даже если вчера носили их полчаса. Даже после душа. Считала таких баб неизмеримо ниже себя.

– Что это за дрянь? – спросила она вместо «здравствуй».

– Интересный вопрос, – промямлил любимый человек. – А ты где была три года?

– Что это за дрянь? – повторила она. – Кто она?

– А ты кто? – спросил любимый человек.
– Проститутка, – сказала она, не запнувшись. – Проститутка-дурочка с фантазиями. Из французского кино. Привет, пока.
Она не догадалась снять на полдня номер в гостинице. Гуляла по городу. Проехала на троллейбусе мимо театра. Обедала в ресторане. Звонила в Питер своему как бы мужу. Сказала, что конференция неинтересная и что она завтра будет дома. Купила обратный билет. За час до отхода поезда была на перроне. Ужасно устала.

Когда она ехала с вокзала на такси, ей вдруг стало жарко и липко ногам. Стопам и особенно пальцам. Неудобно согнувшись, она расстегнула ботинки и вспомнила, что на ней даже не вчерашние, а позавчерашние колготки.

– Вы чего смеетесь? – спросил таксист.
– Смешной у нас город, – сказала она. – Но зато красивый.

Ментальность, или дух народа заметки по национальному вопросу

Был у нас на факультете маленький тихий вьетнамец, который вдруг оказался мастером карате и избил двух бугаев на глазах всего курса. Я про это рассказывал. Имя его, напомню, было Кан Ван До, а кличка – Кандошка. Правда, после той драки его стали уважительно звать товарищем Каном.

Однажды я спросил его:

– Как сказать по-вашему «** твою мать»?

– Это можно дословно перевести, – сказал он. – Но это не понятно, что ты хочешь сказать. Если только ты хочешь рассказать про семейную тайну.

– Про тайну не хочу, – сказал я. – А вот как сказать человеку «пошел на ***»?

– Тоже можно перевести дословно, – вздохнул он. – Но это никто не поймет. Совсем не поймет. Как туда можно идти? Может быть, это шутка? Но не совсем смешно.

– Кандоша! – возопил я. – Прости, что я так, но ты меня довел! Ты что дурака валяешь? Ты разве не понял, что я спрашиваю?

– Не понял, – сказал он. – Честное слово.

– Я тебя спрашиваю вот про что, – медленно сказал я. – Как на вашем языке сказать человеку что-то обидное? Оскорбить его? Чтобы он знал, что я его не люблю, не уважаю, презираю, ненавижу! Понял?

– А! – сказал товарищ Кан. – Понял. Это просто. Но это немножко опасно. За это могут иногда ударить.

– Ой! – засмеялся я. – Ну, а что сказать-то надо?
– Надо подойти близко, – объяснил товарищ Кан. – Посмотреть прямо в глаза и сказать: «Ты – плохой человек».
Особый дух народа бывает не только в Юго-Восточной Азии.

Мой приятель рассказывал: целовался он с одной девушкой на диване в квартире своей бабушки. Над диваном висел гобелен, где всадники в старинных доспехах гнались за оленями. Были в свое время такие надкроватные коврики.

В самый решительный момент девушка томно запрокинула голову и вдруг спросила, выпростав руку и указав на рыцарей-охотников на гобелене:
– А это наши или немцы?

Для дома, для семьи воззрите на птиц небесных, иже не сеют, не жнут

Ее первый муж был человек очень энергичный. Он делал карьеру, он работал и подрабатывал, он ходил на рынок, он сам готовил шпигованное мясо для гостей, он умел выгодно продать старую машину и купить новую, летом возил семью к морю или снимал хорошую дачу.

Он сделал вообще невозможное – после смерти матери отвоевал родительскую квартиру, хотя давно не был там прописан и полагался ему как наследнику жалкий паевой взнос. А большая квартира в центре, в роскошном ведомственном кооперативе, должна была уйти , таков был закон, поскольку дело было в семидесятых. Но нет! Он в лепешку расшибся, сто судов прошел и добился своего.

С выписанным ордером на груди он приехал к ней, как солдат с войны. Она с ребенком жила на даче. Муж-победитель привез трофеи.

А она вздохнула:

– Ладно. Значит, придется переезжать. Хотя ужасно не хочется.

Он почувствовал – сейчас он либо убьет ее, либо сядет на пол и расплачется как маленький. Как уже плакал сегодня, войдя в отвоеванную родительскую квартиру, которая год простояла под пломбой. Остатки еды после поминок почернели на невымытых тарелках.

Поэтому он спустился с крыльца в темноту сада, дошел до калитки, обернулся:

– Может быть, мне лучше вообще уехать?

– Как хочешь, – сказала она.
Он уехал.
Потом она снова вышла замуж. За человека веселого и беззаботного. Он не стремился к деньгам, успехам, квартирам и машинам. Бывало хлеб забывал купить.

Она рассказывала:

– Прихожу домой, никого нет, всё вверх дном, а на столе записка: «Посуду не вымыл, но люблю!»
И просто сияла от счастья.

Вертикаль кто здесь не бывал – тот не рисковал

Эта ужасная история случилась – вернее, чуть было не случилась – несколько лет назад в одном городе за Уралом. Я был там на научно-практической конференции.

Вечером был ужин в ресторане. Принимал нас местный начальник. Не самый главный, конечно, но на хорошем уровне , как сказали понятливые ребята из участников. Он действительно был на уровне: изящен, галантен, разбирался в теме конференции и тонко шутил.

Например, он сказал, когда все уже здорово выпили:

– У нас тут слишком много людей искусства. Не докучали по дороге?

Ресторан стоял посреди небольшого парка, где толпились проститутки. Мы шли как сквозь строй. Но все равно не поняли, при чем тут люди искусства.

Он объяснил, что слово «гейша» в дословном переводе с японского означает «человек искусства». Все засмеялись. И сказали, что нет, не докучали.

Но один из наших ребят вдруг сказал:

– А вот мне докучали! Одна такая гейша прямо до дверей довела. Едва отвязался.

– Да? – вскинул брови начальник. – И сколько же она просила за свое искусство?

– Тысячу рублей, – сказал тот.

– Ой-ой-ой, – покачал головой начальник. – Стыд-позор-кошмар. У нас нет таких цен. Это она догадалась, что вы – москвич. Ай, как нехорошо… – И вдруг громко крикнул: – Свиридов! Ко мне!

В зал вбежал милиционер.

– Да, Петр Сергеич!

– Свиридов, – сказал начальник, – тут одна тварь город позорит. Опроси товарища, задержи по приметам и тащи сюда. Будем разбираться.

Милиционер вытащил блокнотик, присел рядом со стулом на корточки и забормотал:

– Цвет волос? Прическа? Плащ или куртка? Цвет сапог?

А начальник, нагнувшись к нашему коллеге, сказал, нежно улыбаясь:
– Она вам свое искусство подарит бесплатно.
Надо было что-то делать. Я вскочил, поднял бокал и завопил:

– Здоровье прекрасных дам!

Все вскочили, стали наливать вино в бокалы, потянулись чокаться с женщинами, участницами конференции, которые сидели тут же, но про них совсем забыли.

– Здоровье прекрасных дам! – закричали все.

– Товарищ Свиридов, – сказал я. – Петр Сергеич пошутил. Выпейте с нами за здоровье женщин!

– Я при исполнении, – сказал Свиридов.
– Выпей, Свиридов, ничего, – сказал начальник. – Мягкий народ эти москвичи.

Грех полной ясности кто кого и, главное, почему

Протопопа Аввакума сослали в Даурию, в Забайкалье. Надзирал над ним воевода Пашков, истязал его жестоко и неустанно. Ссылка длилась десять лет. На исходе этих лет воевода Пашков получил новое назначение, уехал куда-то.

Аввакум написал:

« Десеть лет он меня мучил или я ево – не знаю; Бог разберет в день века ».

Сегодня мне кажется, что это – самая великая мысль на свете. Самая христианская. Самая человечная.

Воспоминание: историка Михаила Гефтера травило руководство Академии наук. Это общеизвестно, это правда. Был рассыпан набор замечательной книги, которую он подготовил к печати. Но руководство академии (реальный человек) рассказывало в домашней обстановке, как его допекал и мучил Гефтер с этой книгой. Как он был упрям и глух к доводам здравого смысла; набор книги (это был двухтомный коллективный труд к столетию Ленина) пришлось рассыпать, иначе наказали бы весь институт.

Нет, я не встаю на сторону дирекции против независимо мыслящего ученого, что вы, что вы!

Но…

Но как просто было бы жить, если бы мир состоял из гонителей и гонимых, воров и обворованных, лжецов и обманутых. Из целомудренных жен и распутных мужей, верных мужей и блудливых жен. Из бескорыстных кормильцев и неблагодарных потребителей. Из отважных диссидентов и низких конформистов. Из ангелов и демонов, простите.
А может быть, в такой полуденной ясности жить стало бы еще труднее? Что может быть невозможнее черно-белого мира?
Разумеется, всему есть край. Когда зло – абсолютно. Когда других красок нет. Геноцид, концлагерь – что еще?

В обыкновенной мирной жизни у любого поступка, даже самого ужасного, обязательно есть какая-то человеческая причина. Не надо прощать, если с души воротит. Но лучше постараться понять. Для самого себя лучше, для собственной жизни, для своей души.

И подумать: он меня мучил или я его?
Бог разберет в день века.

Возмездие белые и пушистые множества

Когда его жену спрашивали, почему ее благоверный, выпускник мехмата, не защитил диссертацию и мается в третьеразрядном НИИ, она отвечала:

– Потому что сначала было долго занято, а потом никто не брал трубку. Вышел на улицу без плаща, а тут ливень, пришлось возвращаться. А трамвай ушел из-под носа.

Она безнадежно улыбалась.

Но ведь это была правда! Он дозванивался изо всех сил, сначала сидя за столом, потом перебирался на диван, а телефон ставил рядом. Но было занято. Он опускался на пол, становился перед телефоном на колени, в сотый раз набирая номер. Но было занято.

И вдруг – длинные гудки. Но никто не берет трубку.
Он представлял себе, как этот важный дядя говорит по телефону о своих важных делах, свободной рукой собирая бумаги в портфель, а потом кладет трубку и сразу выходит из кабинета. Слышит из-за двери звонок, но не возвращается.
Однажды утром он поздно лежал в постели, у него был библиотечный день. Жена собиралась на работу, нерадостно косясь на него. Ушла. Он поглядел в потолок. Шпаклевка уже серьезно растрескалась. Значит, снова ремонт. Проклятье.

Вдруг он понял, что можно оперировать с размытыми множествами и что здесь маячит новая теория принятия решений.
Он подбежал к столу. Схватил ручку, раскрыл блокнот. Он не помнил, сколько прошло времени – пять минут или пять часов… Закрыл глаза, выдохнул. Сбегал на кухню, вытащил из холодильника кастрюлю, открыл крышку. Подцепил кусочек мяса из борща. Холодные капли упали на его живот. Тут только он увидел, что он голый. Не успел одеться. Он засмеялся, дожевал мясо, сполоснул руки, мокрой ладонью стер суповую кляксу слева от пупа. Вернулся в комнату, сел за стол. Вставил в машинку бумагу сразу под четыре экземпляра. Слова сами выскакивали из-под клавиш. Всего шесть страничек. Внизу написал свой адрес и телефон. Только потом оделся. Пошел на почту, отправил в два журнала и один институт.
Когда ему позвонили первый раз, была среда. Он хотел изменить голос, но вспомнил, что его никто не знает. Своим голосом сказал:

– Нет, он сейчас занят… В начале будущей недели. Но только не в понедельник!

Так было несколько раз.

Потом позвонила молодая женщина:

– С вами хочет поговорить академик Z. Соединяю?

– Простите, как вас зовут? Кирочка, я только что вылез из ванны, перезвоните буквально через пять минут.

Он сразу же набрал номер старого приятеля. Они болтали полчаса, наверное. Разговаривая, он зашнуровывал ботинки, надевал плащ, раскладывал по карманам кошелек, сигареты, спички, ключи.

Положил трубку, выбежал из квартиры и запер дверь. Остановился.

В пустой квартире зазвонил телефон. Двенадцать звонков. Пауза. Потом снова. На этот раз пятнадцать. Потом еще раз.
Улыбаясь, он вышел на улицу. Светило солнце. Трамвай подъехал и вежливо открыл ему свои двери.
Года через три эту теорию предложил какой-то американец. Ну и пусть.

«Искренность пастушки» Прелепа, Миловзор и Златогор в пасторали

– Ты ни в чем не виноват, – она сидела на краешке дивана. – Но я тоже не виновата. Я не виновата, что у нас никогда нет денег. Что я донашиваю мамино пальто. Что ты не можешь закончить диссертацию.

– Уже совсем скоро закончу, – сказал он. – Осталось буквально чуть-чуть.

– Верю, – сказала она. – Ну и что? Сколько тебе прибавят? И прибавят ли вообще?

– Должны, – сказал он.

– Господи боже мой, – она сжала кулаки. – Да стань ты хоть трижды профессор! Сколько тебе заплатят? Мы сможем купить машину? Сделать ремонт? Поехать отдыхать, как приличные люди?

– Ну, извини, – сказал он, продолжая лежать. – Значит, я неприличный.

– Не огрызайся, – сказала она. – Я все решила. Я устала. Я хорошо к тебе отношусь. Да, вот что… Я тебе не изменяла, я ненавижу всю эту гадость. Он сделал мне предложение, и я ухожу к нему. Мы даже не целовались! Он сделал мне предложение, и я согласна!

– Какой, однако, кавалер, – сказал он. – Молод, красив, богат?

– Немолод. Обеспечен. Красиво ухаживает. Ты мне когда в последний раз цветочек подарил? – Она нагнулась к нему. – Ты умный. Ты талантливый. Ты когда-нибудь станешь знаменитым и богатым. Лет через двадцать. А я всего лишь красивая. Больше у меня ничего нет. Я хочу жить сейчас.

– Ты что несешь? – поморщился он.

– Я хочу ребенка родить, – прошептала она. – Даже двух. Чтоб у них была большая детская. Игрушки, кроватки. Новенькие. Доктор хороший. Хорошая платная школа. Понял? Ты меня понял?

– Счастливо, – сказал он и отвернулся к стенке.

– Учти, – сказала она, встав с дивана. – Мы остаемся друзьями.

– Ладно, – просипел он, не поворачиваясь.

Стыдные слезы текли по его лицу. Она, слышно было, возилась в коридоре. Что-то доставала из шкафа. Зазвонил телефон. Он схватил трубку.

– Да! – откашлявшись, сказал он.

– Простите, – раздалось в трубке. – Могу я поговорить с мужем Наташи?

– Да, это я, – сказал он.

– Наташа сказала, что уходит от вас? Голубчик, умоляю, удержите ее! Глупейшая история, – говорил невидимый собеседник. – Мне за пятьдесят, я глубоко женатый человек, не такой уж богатый, в сущности. Это было вроде пари, я ляпнул, что любая девочка убежит ко мне… Да, и вот что. Заверяю вас, между нами ничего не было! Мы даже не целовались!

Она вошла. Он громко повесил трубку, перевернулся на спину.

– Кто звонил?

– Так, – сказал он. – Не туда попали.

О, сад «Эрмитаж»! забытые знаменитые

Я был ребенком из эстрадной семьи. Папа в середине жизни был именно эстрадным артистом. Я знал – честнее сказать, рассматривал, запрокинув голову, с высоты пяти-семи-девятилетнего роста – многих мастеров из старинной и великой корпорации «разговорного жанра», конферансье по-нашему, а также куплетистов. Шурова и Рыкунина, Мирова и Новицкого, Олега Милявского, Илью Набатова. Великого и незабвенного Романа Осиповича Юрьева. Столь же великого и еще менее забвенного Михаила Гаркави (прототип Жоржа Бенгальского из «Мастера и Маргариты»). Эмиля Радова. Бориса Брунова. Владимирова и Тонкова (которые Вероника Маврикьевна и Авдотья Никитична).

А также виртуозов-балалаечников Минаева и Рожкова, виртуозов-ксилофонистов Заичкина и Склярову, великого жонглера Мещерякова, чревовещательниц с собачкой мать и дочь Донских. Да список утерян, и не фиг искать…

Помню, папа повел меня на концерт, который был в старом эстрадном театре сада «Эрмитаж» (помещение лет двадцать пять назад сгорело, это было деревянное здание – как на грех, то самое, где было первое представление «Царя Федора» в постановке МХТ). Это был не просто концерт, а как бы «парад конферансье». И все эти конферансье, человек пятнадцать, не меньше, довольно часто обращались ко мне: «А что это мальчик в четвертом ряду скучает? Наверное, ему не нравится…» Или: «Мальчик в четвертом ряду, да, ты, ты. Ну-ка, задумай число, а я отгадаю». И так далее. Сумбур чувств. Стыдно, лестно, смешно и странно. Было мне тогда лет двенадцать. То есть вроде бы уже не совсем мальчик. Но все же еще не «молодой человек».

Про Гаркави есть история, чуть похожая на рассказ о мстительном математике.

Он был любимцем публики, стадионным конферансье – редкий дар, между прочим. Помню его на помосте посреди гулянья на Манежной площади в какую-то праздничную ночь.

Но никакого звания у него не было. Он по этому поводу очень переживал.

И вот однажды встречает его Барзилович, директор Мосэстрады, и говорит:

– Мы тут решили, пора уж вас выдвигать на заслуженного.

– Не надо, – ответил Гаркави. – Мне утром звонили из ЦК. Мне дают народного.
Барзилович только ахнул. А Гаркави, громадный и пузатый, величественно прошествовал мимо.
Конечно, он наврал насчет ЦК и народного артиста и в итоге никакого звания так и не получил.

Зачем он это сделал?
А затем, чтоб собеседник ахнул и язык проглотил. Чтоб изумить и ошарашить – пускай на одну секунду. Настоящий конферансье!

Бог знает, что он не знает доска и мел

Юлия Лаптева, в девичестве Белавина, сказала своему тестю: «Вы стары, и скоро Бог призовет вас к Себе. Он не станет спрашивать, хорошо ли шли ваши дела, сколько вы купили и продали и на этом заработали. Он спросит, были ли вы добры к людям, не обижали ли тех, кто слабее вас…» (Чехов, «Три года», цитирую по памяти).

Но эта милая дама была в плену старинных предрассудков.

Мы даже предположить не можем, о чем нас спросит придирчивый старик с косматой белой бородой. Совсем не обязательно это будут сусальные вопросы о любви к ближнему и о том, ведала ли моя шуйца, что творила моя десница.

Он может спросить, например: почему я в своей диссертации пять раз сослался на Петрова и ни разу – на Сидорова? Или: зачем я ел шоколад с миндалем, а не с фундуком?
Промысл Божий тем и интересен, что абсолютно непостижим. А предопределение тем и увлекательно, что неизвестно, но – неизменно.
Это не значит, что мы должны бросить все старания и стремления. Есть такой особо противный вид безделья и равнодушия к себе: вроде как мы рабы судьбы, и поэтому надо сидеть тихо. Это значит как раз наоборот – не надо бояться своих ошибок.

Как не боится их Бог.

Вот, рассказывают, умер Эйнштейн, попал на небеса и стал просить аудиенции у Творца. Намекая на свои особые заслуги.

Ладно. Но только пять минут, не больше. Бог спрашивает:

– Чего тебе?

– Самую малость, – говорит Эйнштейн. – Уравнение общей теории поля.

– Всего-то? Да делов-то! – говорит Бог и велит ангелам принести доску и мел.

Он пишет, пишет, пишет, и вдруг Эйнштейн говорит:

– Стоп. Вот тут ошибка!

– Я знаю, – говорит Бог.
И продолжает писать.

Разговор с господом о блинах бывшая Масленица

У Аверченко есть рассказ про мальчика, который слышит, что завтра будут блины. Он не знает, что такое блины. Он думает, что это какое-то необычайное событие и в честь этого события – какое-то необычайное блюдо.

В самом деле: кухарка мечется, горничная бегает в магазин, мама дает указания, все чистится и моется, накрывается стол, зажигаются свечи, приходят красиво одетые гости, конфеты-букеты, поцелуи-приветы, просто великий праздник! И вот приносят блины. «О! Блины!» – радостно кричат взрослые, они толпятся вокруг стола, накладывают, наливают, нахваливают.

А мальчик громко плачет. Его окружают, гладят, утешают, спрашивают, в чем дело. «Они круглые! – рыдает мальчик. – И тестяные!»

Проще говоря, оладушки. И все. И фунт дыма.

Грандиозная в своей банальности (или банальная в своей грандиозности) проблема. Волшебные блины оказываются простыми оладушками. Ну, не совсем простыми. Чуть больше размером. Чуть пористей. И шуму вокруг больше. Можно сказать пошлость: один видит в праздничных блинах будничные оладьи, другой и в будничных оладьях может рассмотреть праздничные блины. Но как все это скучно… Господи, почему такая тоска?

– Господи, слышишь ли?

– Слышу, слышу, – психотерапевтичным голосом отвечает Господь.

Не сам, конечно, а его голос, записанный на автоответчик. Ибо подобных стенаний возносится к небу столь великое множество, что у Господа Бога нет физической возможности ответить лично каждому.

– Слышу, слышу, – отвечает Господь. – Оставьте ваше подробное сообщение, и с вами обязательно свяжутся.

Когда? Когда в глазах померкнет свет и дух покинет плоть? Или все-таки раньше, когда блины не будут превращаться в кусочки сыроватого горячего дрожжевого теста, а останутся праздником, который хоть и не всегда, но все же с тобой?

Сплошные вопросы.

– Если у вас есть дополнительные вопросы, нажмите единицу в тоновом наборе или дождитесь ответа оператора.
Но оператор – тоже запись. Он тоже предложит оставить свои вопросы и пообещает связаться. Во благовремении.
В старинной Большой советской выездной анкете был замечательный финальный пассаж: «Если у вас есть ответы на вопросы, которые здесь не заданы, напишите их на отдельном листе (листах) и вложите в данную анкету». Список вопросов – не заданных, но бьющих в точку! – тут же сам собой складывается в испуганной голове. И уже не до блинов.

Тезки давно не виделись рассказ моего приятеля

Он резал колбасу и говорил:

– А я тут с Ленкой повидался. Двадцать лет прошло, обалдеть можно. Помнишь Ленку?

– Редкое имя, – сказал я.

– Привет тебе! – сказал он. – Из третьего подъезда. А ты что, к ней не кадрился?

– Нет.

– А я подкадрился, – вздохнул он. – Классная была девочка. И сейчас ничего. Давно замужем, сын – студент… Я говорю: «Как сына-то звать?» Она говорит: «В честь отца». Я говорю: «Ну, и как мужа твоего звать?» Она говорит: «Муж у меня Олег Андреевич, а сына я назвала Димой. В честь отца». И на меня смотрит, прямо в глаза.

– Ничего себе! – Я даже присвистнул.

– Вот то-то и оно, – сказал он.

– Хоть на парня поглядел? – сказал я.

– Нет. А зачем?

– Ну, просто, – сказал я. – Взрослый сын, обалдеть. И вообще родная кровь.

– Зачем зря расстраиваться? – сказал он, сгружая колбасу на тарелку и принимаясь за помидоры. – Зачем парня расстраивать? Вообще я не верю в голос крови.

– Правильно не веришь, – сказал я. – Врет она. Мне она то же самое говорила.

– Что? – спросил он.

– То, – сказал я. – Такими же словами. Сына в честь отца, Димой. И в глаза смотрит. Мы же тезки с тобой, ты что, забыл? Классная была девочка, верно. И сейчас тип-топ.

– Ты же сказал, – он развалил помидор надвое, – что к ней не кадрился…

– Я не кадрился, – сказал я. – А она подкадрилась. Ты чего надулся? Она всем врала, тебе и мне тоже.

Он двинулся на меня. Столик уронил, колбаса на пол. У него сносило крышу, прямо на глазах. Здоровый такой бык, накачанный. И нож в руках. Что я должен был делать? Что? Хорошо, там на полу гантели лежали. Едва извернулся, тюкнул и ушел.

Через годик не стерпел, позвонил Ленке. То да се, как муж, как сын, как вообще. И, кстати, как наш общий друг Димочка, если, конечно, помнишь.

– Помню, – говорит.

– Давно, – говорю, – его не видел. Лет двадцать, наверное. Как мы со старого двора разъехались, не видел. Жив или как?

– Или как, – говорит. – К сожалению.

– Ничего себе! – я даже присвистнул. – А такой вроде здоровяк был.

– Да при чем тут. Убили твоего тезку. Нашли на квартире. Криминальные разборки.

– А что, он бандитом стал? – говорю.

– Да нет. Это у ментов отмазка такая. Чтобы не искать.

– Понятно. Сыну рассказала? – ляпнул, сам не знаю зачем.
– Дурак ты. – Она засмеялась и трубку бросила.

Зампред Потапов каждый третий четверг, с 16 до 20 часов

Потапов, зампред Заксобрания N-ской области, вел прием населения.

Вышел эколог-общественник. За ним по списку шла хозяйка булочной.

Но вошел мужчина в очень хорошем костюме. Правда, вместо галстука была настоящая веревка. За ним шел Нестеренко из международного отдела.

– Инвесторы? – спросил Потапов. – Эльф Акитэн? Креди Сюисс?

– Павлик, давай, – сказал Нестеренко.

Выскочил переводчик, что-то шепнул этому, который с веревкой. Тот заговорил по-иностранному. Павлик стал переводить:

– Позавчера Господь Сил и Властелин Кругов призвал к себе Великого Магистра ордена Ризенцвергеров, Шарля Керуака, правившего под именем Карла Шестого.

– Мои соболезнования, – сказал Потапов, пытаясь не смеяться.

– Вчера, – продолжал переводить Павлик, – Высший Совет Ордена избрал вас, Потапов Федор Сергеевич, Великим Магистром под именем Теодора Четвертого. Большинством в двенадцать голосов против трех.

– Спасибо за доверие, – сказал Потапов. – Нестеренко, что за хрень?

Тут зазвонил телефон. АТС-1.

– Минутку. – Потапов взял трубку.

Звонил губернатор. Сказал, что все согласовано в Кремле и на Старой площади. В свете расширения НАТО и улучшения имиджа России, и пусть Потапов воспринимает это как задание партии и указание президента.

– Предупреждаю, – сказал губернатор. – Обет безбрачия и нищеты! Строго!

– А почему я? – спросил Потапов. Но в трубке были короткие гудки.

– Они по компьютеру выбирают, – сказал Нестеренко. – Методом тыка. Завтра в шесть тридцать будет машина.

– Тоня, – сказал Потапов, улегшись с женой в постель. – Я утром улетаю, срочно.

– В Москву? – спросила она.

– Нет. Забыл узнать. В общем, типа ответственная загранработа.

– Надо же собраться! – Она в одних трусиках вскочила, забегала по комнате, красивая в темноте.

– Не надо. Потом. Ляг, – сказал он. – Тоня, я насовсем уезжаю. Один. Без тебя. Я теперь вроде монаха типа масона по заданию партии и указанию президента.

Она заплакала.

– Это нужно для расширения НАТО, – тоже заплакал Потапов. – То есть для имиджа России. Тоня, у них там обет безбрачия. У меня больше не будет секса. Обними меня, Тонюсенькая моя, в последний раз…
– Фиг тебе, а не последний раз! – Она снова спрыгнула с кровати. – Говорила, иди в ЛДПР, легальная оппозиция и бизнес свой! Монах масонский! – и хлопнула дверью.
В салоне первого класса было пусто. – Господь Сил и Властелин Кругов, – шептал Потапов, сидя в широком самолетном кресле. – Двенадцать за, три против. Вот суки. Три против… Кто же эти суки?

Эй, берегись, под лесами не балуй! каменщик и король

Одноклассник моего отца Игорь Иванович Егоров был начальником конторы с ласковым названием «Главбоеприпасспецстрой». Cтроили они помимо разных пороховых заводов еще и жилье для своих работников. И вот однажды, рассказывал И.И., принимает он новопостроенный дом. Смотрит с улицы – все окна сверкают, чисто вымытые, а одно – грязное, заляпанное. Он кричит:

– А ну, начальник стройки, ко мне! А ну, сам лично в руки ведро и тряпку – живо вымой мне тут окно к хренам собачьим!

Начальник – бегом. Через минуту прибегает:

– Товарищ Егоров, там все окна чистые!

– Ты что меня дураком делаешь, видишь, этаж-подъезд-квартира понял какая? Быстро мне тут!

Начальник строительства снова бежит и снова возвращается совершенно перепуганный. Так и так, все квартиры на этаже обежал, все окошки чистые. Тогда товарищ Егоров – а был он тощий и длинноногий, с коричневой лысиной и большими ушами – страшноватый такой дядя – лично пошел смотреть. Видит, а окна в самом деле все чистые. Сияют хрусталем.

И тут его осенило. Орет:

– А ну, начальник стройки, ко мне! Хватай зубило и кувалду, сучий потрох! Долби эту стену!

Так оно и вышло. Потому что дверь в одну из комнат совершенно случайно заложили кирпичом. И заштукатурили. Обои поклеили. И осталась замурованная комната с грязным окном. Вот такой случай из поздних пятидесятых.

Впрочем, бывает интереснее.

Сравнительно недавно один мой знакомый купил квартиру в небольшом клубно-элитном доме в тихом центре. Довольно дорогую. В квартире было просторно, удобно, уютно – но летом стало душновато. Очевидно, проблемы с вентиляцией. Он позвал эксперта. Эксперт походил по квартире и говорит:

– Да, странный проект какой-то. Куда-то они вентиляцию спрятали. Верите ли, найти не могу. Давайте пригласим представителя фирмы.

Сказано – сделано. Приехал человек из строительной фирмы – поскольку квартира покупалась на первичном, как это называется, рынке.

– Где у вас тут вентиляция?

– Какая?

Немая сцена. Отдышавшись, эксперт сказал:

– Ну, вот что. Покажите мне проект.
– Какой?
Оказалось, они строили просто так . По наброскам архитектора. Подумаешь, малоквартирный кирпичный дом, всего делов-то.

Другой мой знакомый живет в огромном доме, этажей в пятнадцать. Тут без проекта не обойтись. Но дождевой слив запроектировали через канализационный стояк. В первый же ливень у него сорвало унитаз. И выбило этим унитазом дверь сортира. Дом, кстати, класса люкс. Для господ, знающих себе цену.

Бывает квартальная премия

Некоторые говорят, что так не бывает. Что не может в Москве строиться дом без проекта. И про всякое другое тоже.

Конечно, хочется, чтоб все было по правилам. По ГОСТам, СНиПам, техническим условиям и вообще по закону и здравому смыслу…

Эта история на исходе советской власти была напечатана в газете «Известия».

Там была фотография: очень большая цистерна лежит на берегу реки. Совсем огромная – человек рядом с ней как возле трехэтажного дома. Это какое-то химическое сооружение. Аппарат для получения чего-то вроде азотных удобрений. Штука недешевая и очень нужная народному хозяйству.

Вот эту штуку на каком-то заводе химического машиностроения целый год изготовляли для некоего завода химических удобрений.

Сделали. Теперь ее надо было отправить по адресу. В город Красноармейск (название условное). Специалисты стали прокладывать маршрут и обеспечивать доставку.

Это было непросто. Надо было построить специальную автомобильную платформу. Потом – специальную баржу. Приподнять линии электропередачи по пути следования платформы. Потом углубить реку, по которой пройдет баржа. И временно разобрать два моста.

Все было сделано. Приплыла баржа к городу Красноармейску. А там ее никто не ждет. Потому что там нет завода химических удобрений. Завод есть в городе Красногвардейске (название условное). На другом конце карты.
Но мосты уже были поставлены на место, линии электропередачи – тоже, а автомобильная платформа демонтирована. Поэтому решили скликать со всей округи трактора и краны, волоком вытащить эту дулю на берег и оставить так.
Стали искать виновных. Нашли. Девочку-секретаршу. Печатая бумагу, она перепутала название. Красногвардейск, Красноармейск, ведь правда, похоже? Начальник главка поставил визу. Все остальные тоже поставили визу. Причем когда говорили с заказчиком, то звонили куда надо. Там ждали. Здесь доставляли. Ничто не предвещало.

Это произошло в дисциплинированные советские времена, а не в эпоху дикого капитализма.
Так что не надо про «не бывает». Все бывает.
Кстати, виновницу наказали. Ее лишили квартальной премии. Она плакала. Мне ее очень жалко. Могла бы сапожки купить.

Произвольный пистолет маникюр и парфюмерия

– Я уже третий раз хочу спросить, – она приблизила лицо и зашептала: – Почему у тебя духи такие тонкие-тонкие, почти что дамские? И ногти полированные. Только скажи правду, я тебя не разлюблю ни капельки. Ты случайно немножечко не голубой?

– Господи помилуй! – Он откинулся на подушку и засмеялся. – Нет, я не голубой. Могла, пардон, убедиться. Ногти я сам себе пилкой поправляю. Чего тут голубого? А духи… Это духи моей жены. Мой одеколон кончился, я пшикнулся из ее флакона.

– Уже третий раз, между прочим.

– Ну и что?

– Ну и очень зря. Хотя запах отличный. Как называется?

– Понятия не имею, – сказал он. – Поздно уже, давай поспим немножко.

– А почему ты всегда уходил от меня в шесть вечера, – спросила она, – а сегодня пришел в десять и ночевать собрался?

– Тоже мне, всегда. Мы третий раз вместе. Мы две недели знакомы. Вот лет через пять или десять скажешь «всегда».

– Не обещай мне долгих сроков, – сказала она. – Жена в командировке?

– Угадала. Видишь, я все честно говорю.

– А кто она у тебя?

– Умная, добрая женщина.

– А кем работает?

– В аппарате правительства.

– Ух ты! Чиновная дама! – рассмеялась она.

– Доктор юридических наук, – суховато сказал он. – Профессор Академии управления. Автор книг и учебников. Мастер спорта по стрельбе.

– Из лука?

– Нет. Из произвольного пистолета. Смешное название, правда? – Он примирительно улыбнулся.

– Обхохочешься, – сказала она. – А вдруг она позвонит, а тебя дома нет? И застрелит тебя, когда вернется. Все правительство за нее заступится. Ее оправдают. И дадут повышение по службе, а к тебе на могилку никто не придет.

– Ты придешь, – сказал он и обнял ее.

– Какая мелодрама! – сказала она, вывертываясь. – Лучше б ты был голубой.

Две недели и три свидания, тот еще роман, а грудь болела, как будто все оттуда выдрали, одни ребра остались. Он присел на скамейку. Сдохнуть от инфаркта на автобусной остановке. Или прийти домой и застрелиться из произвольного пистолета жены. Пистолет был в красивой стальной коробке с замочком. Можно расковырять ножом. Мелодрама.

– Мужчина, – сбоку раздался ломучий голос, – у вас такой обаятельный парфюм…

Он скосил глаза и увидел кудрявого мальчика с крашеными ногтями.
– Пошел ты! – Он тяжело встал и замахал рукой проезжавшей машине.
Доехал до дому. Выпил стакан минералки. Разделся. Принял душ. Лег в постель и, к завтрашнему своему удивлению, спокойно заснул.

Король Лир. Вторая серия исторический сериал

Король Лир не должен умирать в финале. Сумасшедшие старики обычно бывают очень крепкими. Все кругом болеют, страдают, гибнут, а им хоть бы что.

У Шекспира он умирает более для равновесия. Поскольку вся эта катавасия произошла из-за его старческих причуд. И умирает как-то неубедительно: сердце не выдержало горя.

Дудки-с. У таких дедушек вместо сердца каменный мотор.

Вон он как в бурю выплясывал – и ничего. Даже не простудился.

Так что, если следовать жизненной правде, он должен был выжить.

Да конечно, на самом деле он выжил. Ну, полежал недолго в предынфарктном состоянии. Потом оклемался. Огляделся.

Видит – он снова полновластный король Британии.

Дочки-мерзавки сами себя убили. Бедняжку Корделию не сумели реанимировать.

Серьезных врагов нет. Подлый бастард Эдмунд Глостер убит. Корнуэльский герцог – тоже. Французский король лоялен и собирается восвояси.

Остались друзья: верный герцог Альбанский, верный граф Кент и еще более верный Эдгар Глостер.
Король Лир их усыновляет. Нельзя же без наследников.
А потом снова думает: да ну его, это бремя власти! Надоело! Болею, слабею, пора на покой. Ребята надежные, доказали преданность. Управятся. И старика не обидят. Разделить Британию между ними – и на заслуженный отдых. Тем более что межевание земель уже проведено.

Приглашает новоиспеченных сыновей и говорит:
– Глостер, начнем с тебя. Ну-ка, скажи честно, кого ты больше любишь – меня или папу?

Санитар и нянечка зубчатые колеса

Девочку одиннадцати лет изнасиловали и убили. Убийц поймали. Главным был наглый подросток. На суде он отпускал разные шутки, не стыдясь родителей жертвы, полного зала людей, не стыдясь своей матери, которая вскрикивала, закрывая рот рукой.

Наверное, поэтому его признали невменяемым и отправили на принудительное лечение, в психбольницу тюремного типа. А родители убитой девочки развелись, потому что напоминали друг другу о своем горе и это было невыносимо.

Отец переехал в другой город. Работал на стройке. Сильно изменился – раздался вширь, погрубел, научился пить плохую водку, сидеть на крыльце общежития и курить дешевые сигареты, слепо глядя перед собой.

Потом он поехал в дальнюю область, где была эта психбольница, и нанялся туда санитаром. Дефицитная профессия, кстати.

Он сразу узнал этого парня. Ждал две недели. Потом ему поручили сопровождать пациентов на помывку.

– Задержись, – сказал он и захлопнул дверь пустой душевой.

– А я чего не так? – спросил парень. – Извиняюсь, простите, пожалуйста.

– Танечку помнишь? – он ударил его резиновым шлангом. – Помнишь? – назвал ее фамилию и обстоятельства дела. – Помнишь?!

Тот упал на пол, закрывая лицо и живот.

– Я буду тебя убивать долго, – сказал он, пошевелив его сапогом. – Пожалуешься – убью побыстрей. Вся разница.

Вышел, закурил. Вспомнил девочку свою. Но не заплакал, как раньше, а так – загрустил. Захотелось поговорить с этим нечеловеком. Вернулся. Тот все еще валялся на полу.

Подтащил скамейку поближе, сел.

– Почему ты ее… Зачем? Чего ради? Объясни, я тебя прошу.

Парень молчал, потирая ушибы.

– Понимаешь, я – я! Тебя – тебя! Прошу. Прошу! – прошептал он, сжимая в руке шланг.

– Забыл, – сказал парень разбитым ртом.

Он ударил его еще несколько раз. Потом пошел к себе на квартиру. На кухне уронил стакан с чаем.
– Не нравишься ты мне, – сказала соседка.
Через год она сильно помогла следствию своими показаниями. Адвокат потребовал экспертизы. Его признали невменяемым. Наверное, справедливо.

Однажды ранним утром он почувствовал прикосновение жесткой ладони к щеке. Едва открыл глаза: на ночь им кололи снотворное. На краю кровати сидела новая нянечка. Он узнал ее сквозь весь аминазин. Лет семь назад она валялась на коленях перед ним и его женой. – Сашку помнишь? – спросила она.

Личная драма рассказ моей знакомой

Однажды ранним вашингтонским утром, в ту чудесную апрельскую пору, когда весь город любуется цветением вишен, в комнату, где она сидела, заглянул босс. Вернее, начальник ее начальника. Но для нее – самый настоящий босс.

– Привет, – сказал он и замолчал, потом огляделся. – Хорошо, что никого нет. Слушай, Нина… Я приглашаю тебя на ланч. Сегодня. В час. Ты согласна?

– Согласна, – сказала она. – В нашу кантину?

– Почему в кантину? Там туча народу. Тут рядом есть классное место. «Сазерн Корнер», знаешь? Вкусно и тихо.

Она знала этот ресторан, проходила мимо дважды в день, когда шла из метро на работу, а потом с работы в метро. Но не была там ни разу: это было довольно дорогое место, а заходить в дорогое место просто выпить чашечку кофе – так она не любила. Русское воспитание.

– Отлично! – сказала она. – Встречаемся прямо там?

– Почему прямо там? – сказал он. – Кого нам бояться? Я зайду за тобой.

В коридоре, в лифте и на улице ей казалось, что все на них смотрят. Красивая пара. Она, подтянутая, отлично одетая, за полмили видно, что хорошо устроенная и перспективная , и он, большой, загорелый, в тонком дорогом пиджаке, за милю видно, что в полном порядке . Она смеялась, болтала и гордо глядела на встречных и поперечных. Он же сказал: «Кого нам бояться?» Нам, понимаете? Нам некого бояться. И нечего стесняться. Вот так.

Сели у окна. Заказали два разных салата и по кусочку рыбы. Ну и кофе, конечно.

– Салатами будем делиться, предупреждаю, – сказал босс. – Тебе половину моего, мне половину твоего! – и засмеялся. Потом вдруг нахмурился, стал мять салфетку.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– У меня проблемы, Нина, – сказал он.

– На работе?

– Да, – сказал он. – На работе, и личные тоже.

Ей захотелось прикоснуться к его руке. Она тихо и ласково сказала:

– Расскажи мне, расскажи все.

– Нам сильно срезали бюджет. Я должен тебя уволить. Для меня это просто личная драма. Мы так доверяли друг другу.

– И что теперь? – сказала она, надеясь неизвестно на что.

– Ничего. Я просто хочу, чтобы ты знала – мне это очень тяжело.

– И все?

– Да. А что еще? Кажется, нам несут салаты, – повеселел он.

– О, предвкушаю! – улыбнулась она.

– Ты какой больше любишь? – спросил он.
– Дай сначала попробовать, – сказала она.

Бердичев проданные билеты не возвращаются

Иван Карамазов хотел «возвратить билет».

Куда, кому? Нет такой кассы возврата. Вот ведь беда – родили человека без его ведома и согласия, иногда просто по нечаянности, а на полном серьезе сдать билет нельзя: самоубийство считается грехом и слабостью.

Можно, конечно, закричать:

– Не верю я больше в ваши возвышенные обманы! Ни в Бога не верю, ни в маркиз-де-садовскую Природу, ни в Ницще, ни в Швейцера, ни в само неверие как принцип!
– Ну и пожалуйста, – будет безмолвный ответ тети Зои, то есть мадамы по имени Жизнь. – Мне-то что с твоей веры или неверия, у меня почти семь миллиардов таких козлов, и каждого я должна обеспечить своевременной смертью.
Поэтому «возврат билета», на мой непросвещенный взгляд, есть одно из двух: либо пошлое красование перед самим собой и узким кругом ближних, от благородного сплина до истерики с битьем посуды и морд; либо же решительная перемена всей жизни. Раздать свое имущество нищим. Продать свое имущество и на вырученные деньги уехать партизанить в Латинскую Америку.

Хотя это не «возврат билета», а попытка поменять маршрут. Но выходит как в старом еврейском анекдоте. «Хаим, ты куда едешь?» Хаим думает: «Скажу, что в Бердичев, он поедет за мной и сломает мне дело, за которым я еду. Скажу – в Жмеринку, он поймет, что я вру, и поедет за мной в Бердичев. О! Я скажу, что еду в Бердичев, он решит, что я вру, поедет в Жмеринку, и все будет хорошо… Абрам, я еду в Бердичев!» «Ах, Хаим, Хаим, – отвечает Абрам. – Зачем ты врешь! Я тебя вычислил. Ты таки да едешь в Бердичев!»

Итак, будем жить в Бердичеве, в городе Эвелины и Оноре,

В этой блестящей столице, в провинциальной дыре,

Не вижу существенной разницы между типами поселений,

Ибо наша планета одинока во всей вселенной.

Что же такое сей мир? Средоточие разума и прогресса?

Или каморка в Шпандау, где гвоздь тоскует без Гесса?

К вопросу о деревенской баньке с пауками по углам, каковая и есть вечность. Актуальнее некуда.

Вечность, по Достоевскому, закопченная баня с пауками,

Или бумажная лента, которую вертит липкими от клея

руками

Мальчик по имени Мёбиус – потому что где вечность,

Тут вам и бесконечность.

Про зависть десятая заповедь

Странное дело, но я не завидовал ребятам, которые жили на верхних этажах нашего дома. Они жили в огромных квартирах с мраморными каминами и малиновыми коврами, на которых привольно располагалась игрушечная железная дорога. А я жил в подвальной коммуналке, но как-то не обращал внимания на это. Смешно сказать, один раз мне позавидовали. Папа купил машину, голубую «Волгу» самого первого выпуска, со звездой на радиаторе и оленем на капоте. Все маршальско-министерские внуки собрались и цокали языками: «Это ваша машина? Собственная? Здоровская какая!»

Их дедушек возили «ЗИСы» и «ЗИМы», огромные, сверкающие ясным никелем на глубоком черном лаке, – но, наверное, ребята с верхних этажей смутно чувствовали разницу между собственной машиной и казенной. Генетическая память о казенном доме? Кто его знает. В общем, я им никогда не завидовал, честное слово.

Завидовать я стал своим ровесникам из писательско-театрального круга. У них всегда были деньги! Они доставали кошельки, там торчали бежевые рубли, зеленые трешки и даже иногда синие пятерки. Они легко могли скидываться на выпивку. Могли взять такси. Пригласить девочку в кафе-мороженое или просто купить ей шоколадку или цветок. А у меня всегда было с собой копеек семьдесят в лучшем случае. Ну, рубль с полтиной – это уж вообще.

Они были так красиво и ловко одеты! У них всегда были новенькие блестящие туфли (а у меня – со сбитыми носами), целые носки (а у меня всегда штопаные или зашитые), костюмы (а у меня всегда брюки и курточка).

Помню, однажды я пришел к другу на день рождения, а одна очень красивая девочка сказала своей подруге громким шепотом:

– Он в том же свитере, что в прошлый раз…
Мне стало просто ужасно.
Папа сказал однажды:

– Хорошо, что ты не девчонка! Девчонку пришлось бы красиво одевать. А что парню надо? Штаны из чертовой кожи, ковбойка, куртка, кеды, и вперед, на штурм вершин мироздания! – и засмеялся, и погладил меня по голове.

Мне, однако, было обидно.
Хотя с родителями мне более чем повезло, конечно же.
Однако только в пятьдесят лет я научился ходить в магазин и выбирать себе хорошую одежку и обувку. А также смело садиться за стол в ресторане и говорить официанту: «Так-так-так… а принесите-ка нам для начала…»

По поводу кофе и булочек сценарий грустной комедии

Мой знакомец, русский швейцарец Георгий Евгеньевич Брудерер, говорил: если придешь в банк и попросишь заем на десять тысяч франков – тебе выбросят в окошечко несколько бланков и замучают требованиями справок с места работы. А попросишь пару миллионов – проведут в кабинет управляющего, подадут кофе и будут вежливо расспрашивать про твой, как бы это выразиться, бизнес-план.

Сразу возникает нечто вроде сценария.

Про немолодого бедняка – иммигранта, бывшего учителя, безработного портного, – который таким манером раз в неделю завтракает в хорошей компании.

Пьет дорогой кофе, ест мягчайшие булочки, сидя в глубоком кресле – о, сумасшедший запах тонкой мебельной кожи! – и неторопливо беседует с двумя солидными господами. Не отказывается от сигары.

– Еще чашечку?

– Нет, нет… Хотя, пожалуй, да. Да, с молоком, если можно. Итак, господа…

Они внимательно слушают, как он пересказывает статью из газеты, которую вчера вытащил из урны. Делают пометки в своих блокнотах.

Но вот какой-то банкир, сидя в своем банкирском клубе, рассказывает коллегам: тут странный заемщик объявился. Просил серьезную сумму, предлагал интересный проект, а потом исчез.

– Гельмут, может, он к тебе переметнулся?

Гельмут говорит, что такой визитер у него был. Генрих вспоминает тоже. И Жан-Франсуа. И даже Теодор Дитрих Глюкштайн фон Абендштерн.

Они догадываются, в чем дело. Они хохочут, хлопая друг друга по коленкам.

В следующий раз, когда он приходит в следующий банк и просит кредит на несколько миллионов, сотрудница выкидывает в окошечко пачку бланков:

– Заполните эти бумаги.

Ни тебе кофе, ни булочек…

– Простите, я забыл очки. Я зайду позже.

Щастливые швейцары! Вся жизнь ваша есть приятное сновидение… письма русского путешественника

Лет пятнадцать назад в Берне. В гостях в старой бернской семье, живущей в старинном – XVIII века – бернском доме. Пригород, сады, серый камень ступеней, прохлада растрескавшихся стен. Пруд с фонтанчиком. Сытые карпы лениво смотрят на гостей, пьющих чай на газоне у самой кромки воды.

Я говорю:

– У вас очень красивый дом. Настоящий маленький дворец.

Хозяйкина бабушка говорит:

– О, да! Муниципалитет его у нас выкупил. Но мы можем в нем постоянно жить. Но должны его содержать в порядке. У нас было много гостей из разных стран.

А вы знаете – вы первый человек из России в этом доме.

Я говорю:

– Как это мило с моей стороны!

Все смеются.

Старшая сестра хозяйкиной бабушки возражает:

– Что ты, Лизхен! Маменька говорила, что в 1915 году у нас гостил один русский! Как же его звали? Herr Oliano? Нет, нет… Juliani? Нет…

– Может быть, Herr Ulianoff? – подсказываю я.

– Да, да! – радостно хлопают в ладоши обе старушки. – Да, да, конечно, Ulianoff! А вы что-то слышали про него?

– Да, – говорю. – Что-то слышал. Так, краем уха.

Предисловие к предыдущему Ленин с нами

Сильно до того мы читали Гомера с Азой Алибековной Тахо-Годи.

Мы – это (ныне) профессор Михаил Бибиков, (ныне) протоиерей Валентин Асмус и ваш покорный слуга.

Аза Алибековна объясняла что-то насчет реликтов родового строя. И сказала:

– Вот здесь уместно вспомнить Ленина…

Наверное, она хотела привести какую-то благонадежную цитату. Времена были такие. Ведь даже в книге Алексея Федоровича Лосева «Гомер» была главка – «Задачи марксистско-ленинского изучения Гомера».

Но тут зазвонил телефон. Занимались мы в крохотной комнатке кафедры классической филологии, она же кабинет завкафедрой. Зазвонил телефон, Аза Алибековна сняла трубку, о чем-то быстро поговорила и снова обернулась к нам. Очевидно, забыла про Ленина.

– Читайте, Денис! – сказала она.

Но Асмус не забыл:

– Аза Алибековна, – очень вдумчиво спросил он. – Вот вы сказали, что тут уместно вспомнить Ленина.

А почему? В связи с чем?

– Ах, Валентин! – взмахнула рукой Аза Алибековна. – Ленина всегда уместно вспомнить!

Январь. Прогулка семейные сцены

Сестра Настя поила больного Васю Гурьянова микстурой. Две ложечки. Он сглотнул и сказал:

– Настенька, а я видел, как папаша тебя по попке шлепал, а ты плакала.

– Ладно, Васечка, врать, – сказала Настя и ушла.

Но Вася по правде видел. Он смотрел в замочную скважину. Папаша стоял спиной, и видно было, как он широкой ладонью звонко хлопает Настю по попке. Но попку видно не было, только краешек панталон. Зато было видно Настино лицо с круглыми глазами, полными слез.

Васе казалось, что папаша его шлепает. Ему больно стало – за Настеньку, и захотелось ее защитить. Чтоб у него были конь и сабля, как у кавалерийского офицера, он бы скакал по всей земле, и убивал бы злых обидчиков, и снес бы голову папаше, и приголубил бы Настеньку, а потом сам бы нашлепал ее по попке.

За обедом он спросил:

– Папочка, а мы – богатые?

– Нет, не богатые, – сказал папаша, – но мы хорошо обеспечены.

– И всего этого папа добился своим трудом, – сказала мамаша.

– А почему батрак или бурлак трудятся в поте лица своего, – сказал Вася, – а папочке бумаги на дом приносят, а жалованье у него в сто раз больше?

– В университете поймешь, когда будешь изучать политическую экономию, – сказала мамаша.

– Мой дед, а твой прадед был батраком, – сказал папаша, и губы у него дрогнули. – Я учился на медные деньги. Но ты, Василий, можешь стать батраком или бурлаком, если пожелаешь.

Настя под столом сильно пнула Васю своим башмачком по голени.

– Ты что, больно! – зашипел он.
– Не обижай папочку! – крикнула она и выбежала прочь.
Но потом вернулась, неся драповое зимнее пальто.

– Пойдем, Васечка, на веранду, я там проветрила, свежим воздухом подышишь. Вот, оденься.

Он еще ходил сам, но со второго этажа уже навсегда перебрался. Они с Настею медленно шаркали вдоль высоких подмерзших окон коридора. Прошли мимо гостиной, библиотеки, телефонной. На веранде было прохладно.
– Я через десять минут приду, а если раньше захочешь, дерни сонетку. – И она намотала ему на запястье мягкий витой шнурок, который шел к блестящему серебряному звонку.
Вася Гурьянов глядел, как по дорожке вокруг веранды гуляет военный человек с винтовкой за плечом. Летом тут был красивый парк, а зимой – лес как лес. Вдалеке видна была желтая ограда, а за ней – вся эта огромная страна, с бурлаками и батраками, которая так глупо ему досталась, а сейчас погружалась в туманное молоко вместе с окном, подоконником и шнурком, за который не хотелось дергать. – Ты зачем подсматривал? – спросил папаша.

Ищите женщину короткий отпуск

Раз в год он помещал в солидной газете объявление:

«Требуется помощник руководителя инвестиц. компании. Жен., в/о, опыт не менее 5 лет, иностр. яз., комп., коммуникаб., миловид. Зарпл. + бонус. Соцпакет».

Потом придумывал хорошее название фирмы. Скромное, но внушительное. Заводил адрес электронной почты, куда слать резюме. Заказывал табличку. На неделю арендовал помещение в приличном офисном комплексе. Нанимал секретаря – тоже на неделю.

На это уходили почти все годовые сбережения.

С понедельника по пятницу – обычно весной это было, на границе марта и апреля, когда днем было совсем тепло, но к вечеру дул сырой ветер, – он принимал кандидаток.

Женщины особенно прекрасны в это время года. Их лица свежеют. Глаза светятся. Руки становятся сильными и гладкими. В любой фразе звучит вопрос.

Он любовался своими соискательницами.

О, какие разные они были! Речь не о внешности, не о цвете волос и прическе, не о фигуре и росте, не об одежде и, уж конечно, не о профессиональном опыте.

Им разного было надо. Одни простодушно устраивались на работу, выкладывали резюме и рекомендации. Интересовались насчет отпуска и больничного. Другие просто искали, как рыба – где глубже. Пытались произвести впечатление. Посадкой, осанкой, взглядом из-под ресниц. Рукой, уверенно лежащей на столе. Третьи внимательно вглядывались в него – он, кстати, очень неплохо выглядел. И офис тоже выглядел на пять с плюсом.

Были трудно живущие женщины, волочившие ребенка без мужа. Им на самом деле нужен был хороший заработок. Были обеспеченные дамы, которым надоело сидеть дома. Были недотроги, которые думали, что от них будут требовать непристойных услуг. Были и те, которые всем своим видом говорили о готовности эти услуги оказывать. Ему казалось, что это одинаковый человеческий тип. Он отвергал и тех, и других.

В итоге он отвергал всех, разумеется. Самой лучшей он делал дорогой подарок. Альбом репродукций за триста долларов. Или бутылку очень хорошего коньяка в деревянном футляре.

Однажды пришла женщина, которая была в прошлом году.

– Кажется, мы уже встречались, – сказала она.

– Вам кажется, – ответил он, не поднимая головы от ежедневника.

– Скажите, – у нее был негромкий, но очень отчетливый голос, – скажите, что вам на самом деле нужно?

– У вас хорошее резюме. Но в настоящий момент у меня нет вакансии.

Наклонность ума игры в сумерках

– А какие были раньше некрологи, батюшки светы! – говорил Петров. – Представляете, вдруг диктор остается на экране один. Секундная пауза. Он строго так говорит: советская наука – или там культура – понесла тяжелую утрату. На таком-то году жизни скончался выдающийся такой-то. В некрологе, подписанном руководителями партии и правительства, деятелями науки – или там культуры, – говорится…

– Как вы все помните, даже удивительно, – сказала молодая женщина за компьютером.

– А дальше: а дальше выплывает портрет, – продолжал Петров. – А диктор говорит, типа родился в семье рабочего, прошел славный путь, родина высоко оценила… и наконец…

Петров замолчал и опустил голову.

– Что наконец? – спросила женщина через полминуты, наверное.

– Светлая память о таком-то навсегда останется в наших сердцах! – он едва не прослезился. – Сделаете?

– Легко! – сказала женщина. – Это сравнительно недорого будет. Диктор в студии, и все дела. Даже просто дешево! Сравнительно, конечно.

– А разместить сможете?

– Лично я не советую. Сейчас не так. Сразу портрет, диктор говорит так человечно: от нас ушел, и все такое. Короткий комментарий. Или два. Близкого друга и какого-нибудь деятеля. Недавно одному хирургу делали. Академик выступал и девушка, которой он сердце пересаживал. Тепленько и со вкусом, вдова довольна.

– А так, как я говорил, нельзя? – расстроился Петров.

– Подумают, что это прикол. В смысле стеб. Вам это надо?

– Не надо, – кивнул он. – Пусть тогда, как вы сказали.

– Давайте документы.

Он подвинул к столу паспорт и листок бумаги.

– Вот… Дата рождения и творческий, так сказать, путь.

– Не понимаю, – сказала она. – Это что, вы и есть? То есть это вы на себя некролог заказываете?

– Да! – гордо сказал Петров, ожидая изумлений и уговоров.

– Апдейтить будем? – буднично спросила женщина.

– В каком смысле?

– В смысле вы же не завтра умирать собираетесь. Или вы тяжело болеете на последней стадии? – Она надела очки и посмотрела на него.

– Да нет, что вы! – испугался Петров. – Слава богу. Еще попрыгаем!

– Тогда будем раз в полгода информацию обновлять. Жизнь на месте не стоит, правда? Или возьмем комментарий у вашего друга, а он раньше вас умрет, смешно ведь, правда? Апдейт десять процентов от цены. Сейчас посчитаем…

– Правда, правда, – сказал Петров.

Через три дня он уже смотрел первый вариант. Прекрасно. Теплота и горечь. Искренность скорби. Чувство невосполнимой утраты. И сравнительно недорого.

Он вышел из студии. Был июньский вечер, Москва, почти что центр. Кругом стояли красивые дома. Медленно ехали красивые машины. Женщины красивыми ртами кусали мороженое.
Хотелось жить и работать.

Под Москвой исторический роман

Утром он садился на станции «Ясенево» и ехал до станции «Медведково». Вечером – обратный путь. Пять раз в неделю, кроме отпусков, праздников и больничных.

Был жаркий май, вечер. На станции «Свиблово» вошла молодая женщина, встала прямо перед ним. На «ВДНХ» набилось очень много народу, она схватилась за поручень, прямо вся выгнулась. В другой руке она держала ремень сумки.

На «Алексеевской» народу еще прибавилось. Ее придвинуло к нему, сумка стукнула его по плечу.

– Извините, – сказала она.

– Садитесь, – сказал он, пытаясь встать; она замотала головой. – Садитесь, садитесь. – Он с трудом поменялся с нею местами. Их на секунду втиснуло друг в друга.

– Спасибо, – она села. – Давайте сюда, – и очень по-домашнему взяла его портфель, поставила себе на колени. Потом раскрыла сумку, вытащила книгу и стала читать, положив ее на портфель, как на подставку.

Тетка слева от нее собралась выходить. Он быстро сел рядом. Она отдала ему портфель.

– Спасибо, – сказал он.

– Вам спасибо, – ответила она. – Вам ведь долго ехать.

– Как вы это видите?

– По виду. – Она пожала плечами.

Он скосил глаза. Она читала что-то необычное. Вроде Вальтера Скотта.

Между «Китай-городом» и «Третьяковской» поезд остановился и стоял очень долго. Потом голос в динамике попросил сохранять порядок и спокойствие. Стало душно. Прошло еще минут пять. Кто-то крикнул в дальнем конце вагона: «Человеку плохо, уступите же место!»

– Вы только сидите, пожалуйста, – сказала она.

– Мы под Москвой-рекой, между прочим, – засмеялся сверху какой-то парень.

– Утопнем, как эти самые! – захихикала девчонка с голым пупом.

– Вам страшно? – тихо спросил он.

– В случае чего мы возьмемся за руки, – сказала она.

Он придвинул к ней свою руку ладонью кверху.

– Случай чего еще не наступил. – Она продолжала читать.

Он убрал ладонь. Поезд тронулся.

Наверху был прекрасный огромный город. Чистые пруды, Манеж, Варварка, Ордынка. Любимые, незабвенные и теперь почти недоступные.

На «Теплом Стане» вышли почти все. Она закрыла книгу. Мелькнула обложка. В самом деле Вальтер Скотт.

– Простите, – сказал он. – Это вам задали или вам нравится?

– Сначала задали, – сказала она. – Потом понравилось.

«Ясенево». Они вышли. Недолго шли рядом. Потом она прибавила шаг.

Он увидел, как она залезает в маршрутку. Подбежал. Она сидела сзади, у окна.

– Есть места, садитесь! – сказал ему водитель.

Она отвернулась.

Он тоже отвернулся и пошел к своему автобусу.

Одноклассники. ru двойной перелом

Сергеев ждал Долидзе за столиком у окна. Они не виделись лет двадцать, но вот теперь вдруг нашлись на «Одноклассниках». Сергеев приехал в Москву ненадолго, и они договорились посидеть в кафе.

Они были знакомы с седьмого класса, когда Сергеев перевелся в новую школу. Долидзе была уже в восьмом, хотя старше его только на три месяца. Но она была октябрьская, а он январский.

Очень гордая была девочка. Дедушка – знаменитый архитектор, она от него получила грузинскую фамилию. Родители Сергеева были простые инженеры, зато он был высокий, сильный и отличник по всем предметам. Они подружились перед ее выпуском. Сергеев побил какую-то шпану и поэтому целых три месяца провожал ее из школы.

Он поступил на исторический факультет – вслед за ней. Долидзе стала диссиденткой. Сергеев тоже. Их поймали на ерунде – они провожали знакомых в Израиль, а кто-то стукнул. Ей ничего не было, потому что она уже закончила, а Сергеева исключили из комсомола и не пустили в аспирантуру. Спасибо, доучиться дали. Долидзе сказала: «Теперь я за тебя отвечаю». «Тогда давай поженимся», – сказал Сергеев. «Давай подождем», – сказала Долидзе.

Они ждали года четыре или пять. Потом Долидзе собралась замуж. Сергеев две недели дежурил у нее под окнами. Она бросила жениха, но за Сергеева не пошла и куда-то пропала. Но когда Сергеев собрался жениться, Долидзе перед самой свадьбой заявилась к нему домой – и они впервые сошлись. Беременность была неудачная. От этих несчастий они уехали учителями в Архангельскую область. Итог: Сергеев не защитился, Долидзе проморгала дедушкино наследство, жизнь сельского учителя была не по силам. Они так и не расписались, поэтому разъехались легко: Сергеев в Ташкент, Долидзе в Ленинград.

Все-таки ей досталась однокомнатная квартирка, поэтому она вернулась в Москву. Это она ему уже на «Одноклассниках» написала.

Она вошла в кафе.

Сергеев чуть не вскрикнул: она была как в восьмом классе. Восхитительная. Тугие черные локоны. Синие глаза на бледно-смуглом лице.

Долидзе чуть не заплакала: ей махал рукой костлявый старик. Ничего похожего.

Съели по салату. Выпили кофе. Поболтали. Дети есть? Нет. Вообще семья есть? Нет. А у тебя? Тоже нет. Работаешь? На пенсии. А я пока скриплю.

– Ты на меня не сердишься? – вдруг сказала она. – Мне иногда кажется, что я тебе жизнь сломала.

– Что ты, – сказал он. – Ерунда какая. Может, это я тебе сломал жизнь.
– Нет, нет, ни капельки. Все нормально.
Сидящая за соседним столом девица поглядела на них: бессовестно молодящаяся старуха и мужчина, хоть обветренный и лысый, но еще вполне.

Адмиральский час история необыкновенная, истинная

Это было довольно давно. Отряд советских военных кораблей прибыл с дружественным визитом в Великобританию. Командовал отрядом адмирал А.Г. Согласно протоколу, он – вместе с несколькими высшими офицерами – был приглашен на прием к Ее Величеству. Был он большой шутник и весельчак. Он вошел в каюту к своему заместителю, тоже адмиралу, и сказал:

– Давай, Иван Петрович, мойся-брейся, брюки гладь и ордена почисть. Вечером в гости едем.

– Куда? – спросил адмирал Иван Петрович.

– К английской королеве, вот куда! – сказал адмирал А.Г.

– Да ты что! Да как это?

– Да очень просто. Я же человек известный, командующий Балтийским флотом, не фунт орехов. Вот королева и прислала записочку – мол, приезжай вечером в гости. Посидим, чаю попьем, то да се…

– Во дает! – сказал Иван Петрович. – Ну, тебя она пригласила, ты правда знаменитый человек, а я тут при чем? Неудобно как-то.

– А ты – мой друг. Я так и скажу – вот, я с другом пришел, а что такого, ты только не дрейфь! Все очень даже удобно!

Иван Петрович задумался, потом повеселел и спросил:

– Слушай, а у нее подруга есть?

Предложение макаронные изделия

Однажды мы целой компанией поехали в гости на дачу к одному приятелю. Точнее, это была дача его молодой жены. А если совсем точно – ее родителей. Поэтому там была ее сестра. Совсем юная. Десятиклассница.

Хорошее было дачное место, дальнее и просторное, с лесом, лугом и рекой. Мы целый день гуляли, жгли костер и жарили хлеб с колбасой на палочках, босиком ходили по прохладной речной отмели. Самое начало сентября, не жарко, солнечно и сухо. Веточки под ногами хрустят. Пружинят еловые корни, когда идешь по тропинке. Трава чуть желтеет.

Вот иду я по этим тропинкам и травинкам, а рядом идет Катя, сестра Марины, Сережиной молодой красивой жены. Еще моложе и красивее. В сарафане.

С загорелыми ногами. С оцарапанным локтем. Идет, молчит, то листок сорвет, то еловую шишку подберет с земли и кинет вбок.

Я тоже молчу. Мы с ней вообще, кажется, во второй раз видимся. Ну, в третий. О чем разговаривать? Я студент, она школьница – смешно. Брать под ручку, а потом за талию – тоже неохота. Вернее, неудобно. Сестра жены приятеля, все понятно.

Мы долго так идем. Вдруг она говорит на ровном месте:

– А давай поженимся.

Я говорю:

– Ты думаешь?

Она говорит:

– Конечно! Смотри, ты ведь Сережин друг. Он на Марине женился, а я – ее сестра. Смотри, я учусь хорошо, поступлю в институт, мы поженимся, и все будет классно.

– Хорошо, – говорю я. – Предположим. Допустим. Вот мы с тобой поженились. Ну, а готовить ты умеешь? А то я приду из института, а дома есть нечего.

– Конечно, умею!

– Так, – говорю. – Ну, и что ты умеешь готовить?

– Я умею варить макароны, – говорит она медленно, с выражением. – Толстые, с дыркой. И тонкие тоже. Еще я умею варить вермишель. Также я могу сварить лапшу. У меня хорошо получаются рожки. Перья. Ушки. И ракушки.

Я совершенно серьезно спрашиваю:

– А яйца всмятку умеешь?

Она отвечает:

– Нет пока. Вкрутую умею, а всмятку у меня плохо получается. То слишком жидко, то наоборот. Но я подучусь, честно!

– Хорошо, – говорю. – Вот тогда и вернемся к этому разговору.

Тут мы принялись хохотать. Но смеялись слишком долго и громко. И больше к этому разговору не возвращались.

Между загадкой и тайной и в кольцах узкая рука

Ректор одного вуза ехал однажды по городу на своей служебной машине.

В субботу днем было дело. Впереди – под уклон проспекта – был большой перекресток. Все мчались, стараясь успеть на зеленый свет, обгоняя медлительных, обходя неуклюжих, но ректору вдруг показалось, что это не машины, а какие-то зверьки. Суслики, лемминги. Даже противно.

– Не гоните так, – сказал он водителю.

Водитель сбавил газ. Зажегся желтый.

– Эх, – сказал водитель, останавливаясь у самой стоп-линии.

– Ничего, – сказал ректор. – Без нас не начнут.

Справа подъехал «Мерседес», двухдверная модель с мягким верхом. Опустилось стекло. Женская рука, немолодая, сухая, с дорогими кольцами, высунулась и протерла салфеткой зеркало.

Ректор всмотрелся и чуть не охнул: это была Анна Сергеевна, доцент кафедры биологии. Он ее знал, он сам начинал на этой кафедре. Тихая пожилая тетенька, всегда в вязаной кофте и мальчиковых туфлях.

Он опустил стекло и громко сказал:

– Здравствуйте!

Она повернулась к нему. Натужно улыбнулась, кивнула.

Дали зеленый. Она резко взяла с места и на перекрестке ушла вправо на стрелку. А ректор поехал дальше, обдумывая этот загадочный факт. К вечеру он вроде бы все понял.

В понедельник он с утра был в министерстве, в институт приехал к двум.

Секретарь передал ему заявление от Анны Сергеевны. Об уходе. По собственному желанию.

– Когда она это принесла? – спросил он.

– В десять пятнадцать, – сказал секретарь.

Ректор кашлянул, подписал и отдал листок секретарю:
– Возможно, у нас снизится успеваемость. Особенно по базовым дисциплинам, – мрачно сказал он.
Года через три у входа в супермаркет он столкнулся с выцветшей старушкой. Она выходила наружу. У нее в руках была бутылка кефира.

– Здравствуйте, Виктор Иванович, – сказала она.

– О, Анна Сергеевна! – зло рассмеялся ректор. – Как живете? Где ваш кабриолет?

– Какой кабриолет? – растерянно спросила она. – Вы про что?

– Вы почему так резко уволились? – спросил он.

– Меня долго выживали, – вздохнула она. – Сил не осталось. Я думала, что вы меня вызовете, поговорите со мной. Вы же… Ты же с нашей кафедры, Витя!

– Н-да… – сказал ректор. – Но…
Она слабо улыбнулась и пошла прочь. Ректор смотрел ей вслед. Она завернула за угол. Он перевел дыхание, махнул рукой и вошел в магазин. Ему было почти стыдно.
Анна Сергеевна прошла шагов пятьдесят со своим кефиром. Потом остановилась, достала мобильник.

– Гришенька, – сказала она. – Подъезжайте, я тут за углом, буквально рядом.
Ей тоже было неловко.

В трех действиях мир приключений

– Я беременна, ты понимаешь? – сказала Настя. – А ты просто сволочь. Я это всегда знала.

– Если всегда знала, зачем жила со мной? – сказал Саша. – И зачем сейчас такие слова? Тем труднее будет помириться.

– Не собираюсь мириться с негодяем, который выгоняет беременную жену.

– Отлично. Не надейся, мелодрам не будет, – сказал Саша, красуясь. – Эта квартира остается тебе. Дом в Загорянке – тоже. Вечером придет нотариус, мы все оформим. Ребенка я готов признать и выплачивать определенную сумму… Оденься, кстати!

– Иди к черту! – Она вышла, хлопнув дверью.

Он остался сидеть в кресле. Вытянул ноги. Взял со столика стакан с минеральной водой. Послушал, как шепотом тенькают пузырьки. Отпил глоток. Нажал клавишу на пульте телевизора. Загорелся экран. Рыбки-птички. «Дискавери».

«Я не сволочь, – думал Саша. – Я просто эгоист.

Я имею право раз в жизни побыть эгоистом? Да, разумеется».

Он прикрыл глаза и стал думать, как обставит свою новую квартиру.

Настя стояла перед зеркалом в спальне. Взяла сумочку. Достала телефон. Нашла нужный номер. Нажала вызов. Потом раздумала, нажала отбой и снова спрятала в сумочку. Вытащила портмоне, проверила, всё ли на месте. Расстегнула и сбросила халат. Полюбовалась своей фигурой. Живот чуть-чуть начал круглиться. Она попробовала увидеть себя мужским взглядом. Получилось очень привлекательно, у нее даже дыхание перехватило.

«Он знает, что я беременна, я ему говорила два раза, – думала Настя. – Он сказал, что любит меня такую, какая я есть. Господи, помоги… А нет, и не надо. Торопиться не надо. У меня будет ребенок, это главное. Найду ему хорошего отца. И себе хорошего мужа. Все отлично. Дождемся нотариуса».
Натянула домашнее платье и пошла на кухню: проголодалась.
– Саша! – крикнула она из кухни. – Сашенька!

Александр Семенович как будто проснулся, хотя точно не спал. Мечты о вольной жизни эгоиста улетели. Вместе с фантазиями Анастасии Павловны о нежданном счастье беременной красавицы.

Он выключил телевизор, сунул ноги в тапки, подтянул треники и пошлепал на кухню. Там его ждал вполне субботний обед – зеленый салат и полное блюдо котлет с картошкой. Анастасия Павловна разлила борщ по тарелкам.

– Золотая медаль, – сказал он, съев первую ложку. – Выше всякой похвалы. Сметану где брала?

– А что со сметаной?

– Именно что отличная сметана! – сказал Александр Семенович. – Вовка звонил?
– У метро брала. Вовка вечером зайдет, – сказала Анастасия Павловна. – Они с Верочкой зайдут.

Минское шоссе воля покойного

Елене Максимовне пришла эсэмэска, что на ее зарплатную карточку поступило два миллиона шестьсот тридцать восемь тысяч рублей. Итого доступно: 2.639.250 руб. 00 коп. Елена Максимовна сначала испугалась, но потом вспомнила, как год назад ее вызвали к нотариусу, потому что скончался ее отец, Максим Сергеевич.

Да. Отец бросил их с мамой, когда ей было шесть лет, и с тех пор не объявлялся. Хотя жил в Москве. Она все думала, что случайно встретит его на улице. Но потом вроде забыла. Когда ей было тридцать, один знакомый психолог в компании рассказывал, что развод родителей для девочки особая травма. Она заставила себя сидеть спокойно. Но все-таки вышла на кухню покурить. Выглянула в окно. Там внизу какой-то мужчина усаживал в машину жену и дочь. На секунду захотелось слететь вниз и заглянуть ему в лицо – не папа ли? Но потом лет десять не вспоминала, пока не оказалась наследницей по завещанию.

Да, конечно. Ей причиталась одна четвертая наследственной массы в денежном выражении. Потому что у покойного, кроме нее, детей не было. На всякий случай она подъехала к нотариусу, и он сказал, что да, это те самые деньги, все в порядке. Елена Максимовна спрятала карточку поглубже в кошелек и вышла на улицу. Был июнь, вечер. Совсем светло.

Первым долгом надо сказать Маше: не волнуйся, девочка, если не сдашь все на пятерки, пойдешь на платное место. И Наташе то же самое, хотя она только перешла в восьмой. Чтоб не завидовала сестре. Сказать: вот, гляди, это тебе на институт. Потом: купить приличную машину. Муж так по-детски завидовал приятелям, у которых иномарки. «Иномарочки», говорил он. Ну, вот тебе иномарочка. Вообще его надо приодеть. Дочек тоже. Купить новую стиралку. Купить наконец посудомоечную. А лучше сразу новый кухонный гарнитур. В ванной тоже сделать ремонт.

И перестелить ламинат в коридоре. И отложить что-то на черный день.
Она схватилась за сумку. Проверила кошелек. Все на месте. В кошельке еще было рублей триста. Она сошла с тротуара, подняла руку.
Остановилась серая машина с желтой нашлепкой. Она уселась рядом с водителем.

– Куда едем? – спросил водитель.

– Что-что? – переспросила она.

– Куда едем? – повторил он.

– А вы сколько берете за километр после МКАД?

– Тридцать рублей.

Елена Максимовна замолчала, считая в уме. Потом засмеялась:

– В Париж! – и стала бездумно глядеть в окно.

Через полчаса машина выехала за кольцевую.

– Это Минское шоссе? – спросила она. – Почему мы едем по Минскому?
– Вы же сами сказали – в Париж. Пристегнитесь, пожалуйста.

Частное расследование портрет жены полковника

Полковник привез жене платье. Очень красивое, а главное – редкое. Он купил его, представьте себе, в Уругвае. В маленьком магазинчике-ателье. Местные узоры.

Жена была тихая и бледная. Она надела это платье три раза. Новый год, день рождения сестры, Восьмое марта. В апреле ее увезли в больницу. Четвертый раз полковник надел на нее платье сам. Ему разрешили. Она лежала на столе, небрежно зашитая и только что обмытая. Он вытер ее махровым полотенцем. Одел в новое белье. Потом в платье. И туфельки. Санитарка помогала ему. Вдвоем они уложили ее в гроб.

Потом под скрипично-органные рыдания гроб уплыл вниз, в подземелье Донского крематория.

Потом была какая-то жизнь. Работа. Пустая квартира.

Потом полковник, одетый в штатское, ждал сотрудника на Пушкинской площади.

Платье жены шло через толпу мимо него.

Он сорвался с места и протиснулся ближе. Ошибки быть не могло.

Он был полковником КГБ. Показал этой женщине удостоверение. Объяснил, что ведется важное расследование. Она должна рассказать, откуда у нее эта вещь.

– Купила в комиссионном, – сказала она.

– В каком? Когда?

Она сморщила лоб, подумала и вспомнила.

– Если вы выбросили квитанцию, я вынужден буду вас задержать, – сказал он, уже ни о чем не думая.

– Кажется, где-то дома…

– Едем, – сказал полковник.

Квитанцию нашли. Он поехал в магазин. По номеру паспорта нашел сдатчика. Приехал к нему на черной «Волге». Это оказался трусливый пьющий старичок. Божился, что нашел платье вот прямо тут, в кустах, в газету завернутое.

Можно было подключить милицию. Раскрыть эту банду. Ну и что? Сколько они получат? Три года условно?

Невыносимо было представлять себе, что кто-то раздевает его мертвую жену. Сдирает с нее красивое новое платье. Видит ее измученное тело. Белые трусики и лифчик. Красную линию вскрытия.
Найти и сделать все самому? Он умел делать это за границей. Сумел бы и в Москве. Но их ведь много, много, много…
Полковник вышел на балкон. Дом смотрел на улицу. Внизу шли люди. Злобные, жадные, бесстыдные, жестокие твари. Крысы. Кроты, клопы-кровососы. Мразь.

– Почему люди не летают вверх? – подумал он, вцепившись в балконную решетку. – Вот потому и не летают…

Вернулся в комнату. На письменном столе стоял портрет жены.

Полковник выдвинул ящик, достал кусок фланели, бережно завернул портрет и спрятал его.
Он всегда так делал перед приходом Наташи. Девушка по соседству. Убирала, готовила обед на три дня. Гладила рубашки.

Остаток вечности девяносто шесть пудов

– Вам будет трудно продать такую дачу, – сказал районный архитектор.

– Мне? – засмеялся Кирилл Николаевич.

– Ну, наследникам вашим, – поправился тот.

– С ними все согласовано.

– Покажите бумагу, что они не возражают.

– Закон этого не требует, – твердо сказал Кирилл Николаевич.

– Да, вы правы, – вздохнул районный архитектор. – Но нужна еще виза СЭС.

Кирилл Николаевич готовил себе последнее пристанище под окнами собственной дачи – вот какая фантазия взбрела ему в голову после выхода на пенсию.

Ему не хотелось на кладбище. Там многолюдно и одиноко. Будто на шумной площади чужого южного города.

Лучше у себя, среди своих. Чтоб дети сажали анютины глазки. Чтоб в день его рождения, длинным летним вечером, на открытой террасе накрывали стол. Чтоб внуки и правнуки бегали вокруг и чтоб он сквозь толщу земли слышал их веселый топот.
И еще хотелось всем показать язык. Объяснить, что почем и кто зачем. Сын и невестка относились к его затее безупречно корректно, и это злило. Жена сначала плакала, потом привыкла и даже обсуждала с ним цвет гранита. Это злило тоже.
Визу СЭС давали, если могила будет не ближе четырех метров от забора. Значит, сначала надо найти правильное место. И вообще решить, что это будет: стела, статуя, обелиск? Русская могилка с оградой или надгробие европейского типа? Кирилл Николаевич рисовал эскизы, чертил и вымерял, присматривался к материалам. Он сильно поздоровел от беготни с рулеткой и колышками на свежем воздухе. Потом он стал готовить почву – в прямом смысле слова. Ибо земля там была тяжелая, глинистая, хоть горшки лепи. Он решил ее смешать с песком и черноземом. Чтоб легче копать, если дело случится зимой, и чтоб быстрее и суше истлеть.

На это ушло общим счетом четыре года. На пятое лето ночью пошел сильный дождь. Как раз там высадили новые цветы, и ливень мог все смыть, и Кирилл Николаевич в плаще поверх пижамы побежал в сарай, вытащил парниковую пленку и кинулся накрывать цветник. Треснула молния, бабахнул гром. Погас фонарь у ворот.

У могилы стоял спортивный автомобиль. Из открытой дверцы выглядывал молодой человек восточного вида.

– Кто вы такой? – строго спросил Кирилл Николаевич.

– Азраил меня зовут, – без акцента сказал парень. – Садитесь, пожалуйста.

Кирилл Николаевич, человек вообще-то жесткий и злой, шмыгнул носом и сел рядом.

– Обернетесь, все пропало, – сказал Азраил.

Кирилл Николаевич зажмурился и не видел, как сын и невестка тащат его в дом, вызывают «скорую». Как боятся разбудить его жену. Машина мчалась, и ему было даже весело.
Но потом, весь остаток вечности, он очень скучал по ним. И жалел, что так по-дурацки провел последние годы.

Журналист и романистка кто стучится в дверь ко мне

– Вот тут распишитесь, – сказал почтальон. – И время поставьте. Пятнадцать тридцать.

– Погодите, погодите… Погоди! – крикнула Маргарита Петровна, отталкивая разносную книгу. – Постой. Это ты?

– А кто же еще? – сказал почтальон и осклабился. – «Нет, это не я, это Миша Синеоков».

– При чем тут Синеоков? – Она всплеснула руками.

– Абсолютно ни при чем. Мишка сейчас посол в Австрии, кажется. Или завотделом в МИДе. Молодец, между прочим.

Она огорошенно села на стул у вешалки.

– Да, Марго, побросала нас жизнь, пораскидала… – Почтальон потрепал ее по седому стриженому затылку.

Она молчала. Он огляделся. Квартира была потертая, но солидная. Тусклый дубовый паркет. Двойная стеклянная дверь в комнату.

– Ты мечтал быть журналистом, – сказала она. –

Я помню.

– А я и есть журналист, – сказал он. – Пишу о странных профессиях. Очерки с погружением. Трубочист. Высоко и страшно. Гример покойников. Вообще кошмар. Мастер по ремонту кукол. Больше сломал, чем починил. Сейчас почтальон. Отдохновение. Люди и прогулки.

– Здорово… А где печатаешься?

– Ну, есть один такой журнальчик. А ты что делаешь? Тоже бумагу переводишь? – Он кивнул в сторону комнаты: через стекло двери был виден стол с компьютером.

– Представь себе, да, – сказала она, встав со стула. – Пишу. Романы.

– Дамские?

– Ну, если угодно. Хотя я этого не люблю. Хотя пускай думают, что хотят!

– Вот это да! Маргарита Дольская! И псевдонима не надо!

– Надо, надо. Приходится под псевдонимом.

– Может, ты эта, ну, литературная рабыня?

– Нет, нет. Но есть своя специфика. Зачем тебе знать? Кто любит кушать колбасу и читать дамские романы, не должен видеть, как делается то и другое…

– Слушай, дай нам интервью, – сказал он.

– Боюсь, не получится.

– Хорошо. Тогда отрывочек.

– Надо спросить у издателя. Не уверена.

– Жаль. Мы бы вас распиарили.

– Что ты! У нас такие пиарщики! У нас их больше, чем писателей.

– Платят-то хорошо?

– Знаешь, совсем неплохо. Да, кстати. – Она взяла с вешалки сумку, достала кошелек.

– С ума сошла! – сказал он.

– Очерк с погружением, ты же сам сказал. Ты должен описать чувства почтальона, которому дали на чай целых пятьдесят рублей.

– Спасибо, вашество, – он поклонился. – Расписаться не забудьте, вот. И время поставьте, пятнадцать тридцать пять.

Зайдя в лифт, он спрятал деньги в нагрудный карман и улыбнулся. Ему редко давали на чай. Ну, разве мелочь какую-то. А она, постояв в прихожей, вернулась к своему компьютеру, верстать учебное пособие по бухучету. Но завтра должны были прислать кельтские гороскопы.

Индеец Джо заметки по национальному вопросу

Рассказала моя сотрудница, небогатая американская аристократка. То есть Colonial Lady. Происходящая от самых первых поселенцев. Чуть ли не с кораблика «Мэйфлауэр».

У нее был младший брат. Успехи в школе у него были не самые блестящие. А хотелось в хороший университет. Значит, надо искать стипендию. Посоветовался с бабушкой.

И решил стать индейцем. Поскольку бабушкина мама была индейской женщиной. Скво, так сказать. То ли Дакота, то ли Омаха. А индейцам – они же Native Americans – полагались всякие льготы и квоты.

Пишет он в университет: «Так и так, я на самом деле индеец, и все такое».

Ему отвечают: «Это все, конечно, очень мило, но индейцы должны выдать вам сертификат. А то каждый скажет, что он Монтигомо Ястребиный Коготь – стипендий не напасешься».

Приходит парень к индейцам.

Они требуют документы, свидетельства о рождении предков. «Парень, тебе повезло! Ты на одну восьмую индеец. Был бы на одну шестнадцатую – все, поезд ушел». – «Тогда выпишите мне, пожалуйста, сертификат, что я индеец». – «Э, погоди! Сначала надо экзамены сдать».

Дали ему всякие учебные материалы: история, мифология, социальная организация племени. Потом практические занятия – как ставить хижину, повязывать ожерелья, правильно разводить костер. Томагавки, вампум и прочее.

Потом экзамен. Сдал на отлично. Получил бумагу. И поступил на льготно-квотное место. Практически бесплатное.

Я видел его фото. Нос чуть с горбинкой, волосы гладко зачесаны назад и заплетены в косицу. Ожерелье на шее. Настоящий индеец.
А сестра – светлоглазая, белокожая, в кружевном воротничке. Настоящая Daughter of American Revolution.

О двуперстии и сугубом «Аллилуйя» заметки по национальному вопросу

Однажды студенты филологического факультета N-ского университета отправились в археографическую экспедицию. То есть на поиски старинных рукописных (а также заодно старопечатных) книг. Это было в самом начале семидесятых годов. Тогда в далеких северных деревнях еще можно было что-то найти.

Они ходили по домам, вежливо расспрашивали стариков и, случалось, приобретали нечто интересное. XVIII, а то и XVII века.

Обследовав одну деревню, пешком шли в следующую. В плащах и комариных сетках, они сами были похожи на странников.

И вот однажды, прошагав несколько дней по густому лесу, они взобрались на каменистый гребень холма и увидели старообрядческий скит. Деревянный храм, несколько жилых строений, и все окружено высоким бревенчатым частоколом.

А в сотне шагов – родник под деревянной крышей.

Они точно знали, что со старообрядцами, да еще живущими в такой глуши, не получится никакого разговора. Ни купить, ни сфотографировать, ни даже поглядеть – не дадут. Но всем казалось, что там что-то есть. Но как узнать?

Решили так. Одна из студенток притворится заблудившейся одинокой туристкой и Христа ради попросится на ночлег. И посмотрит, что там и как. А потом вернется. И расскажет. Или даже, пардон, стащит оттуда какую-нибудь книгу. Все ради науки!

Одна девушка согласилась стать лазутчицей. Хотя ей было страшновато. И не очень хотелось ночевать в монастыре. Современная такая девушка. Но ее уговорили.

И вот на закате она постучалась в тяжелые ворота.

Ей отворили.

Ребята в бинокль видели, как она долго что-то объясняла, прижимая руки к груди.

Вот ее впустили. Ворота закрылись.

Наутро никто из скита не вышел.
На следующий день – тоже.
На третий день ворота приоткрылись. Вышла девушка с двумя ведрами. Пошла к роднику. Поглядели в бинокль. Ура! Она!

Двое ребят бегом помчались с холма к ней:

– Катька! Ну, как? Побежали!

Она холодно взглянула на них и сказала:

– Отойдите, бесовское отродье.

– Катька! – заорали они, протягивая к ней руки. – Совсем с ума?..

Она отпрыгнула в сторону и схватила с земли палку:

– Да воскреснет Господь, и расточатся враги Его!
И крепко врезала тому, кто ближе.

Liebe, liebe… Amore, amore вопросы терминологии

– У нее такие пушистые ресницы, такие большие глаза, такой безупречный носик, такие персиковые щечки, а фигурка! Боже, какая фигурка… Юная, свежая, прекрасная! Потом она уснула, по-детски свернувшись калачиком, едва накрывшись курточкой, я склонился над ней и понял, что люблю ее… – говорил мой приятель и коллега, вдохновенно и отчасти картинно.

Дело было на выездном семинаре. Нас, человек сорок, поселили в недорогом загородном пансионате. Там отдыхала разная молодежь. На танцы приходили еще девчонки из окрестных, так сказать, деревень.

Вот одну такую девочку лет шестнадцати он затанцевал на сеновал, пардон. А сейчас, значит, делился впечатлениями.

– Люблю ее, – он обкатывал это слово, как леденец во рту. – Люблю, люблю, понимаешь?

– Даже интересно, насколько я тебя ни хрена не понимаю! – сказал я. Я выпил полстакана водки и был настроен философски. – Ну да, хорошенькая девочка, и все такое. Но при чем тут любовь?

– Но я чувствую именно любовь, – сказал он. – Я ее люблю.

– Ты что, мыло ел? – обозлился я. – Ты серьезно?

– А что такое любовь, по-твоему? – он тоже разозлился. – Чтоб законным браком пешком по жизни? И трое детишек? И взаимное уважение в семье?

– Не знаю, – сказал я. – Не в том дело. Я лично могу любить умную женщину. Добрую, понимающую. Желательно образованную.

– А какая она из себя, значит, неважно? – сказал он. – Ты врешь. Ты ханжа.

– Важно, важно, – сказал я. – Конечно, ее должно хотеться. Это элементарно, это за скобками. Но она должна быть умная и нашего круга.

– Ты пошлый сноб, – захихикал он. – Ах, наш аристократический круг!

– Пошлый сноб – это ты. Барин по крестьяночкам пошел, – захихикал я.

– Но я в нее влюбился! Это любовь!

– Значит, ты полный козел, – сказал я.

– Значит, ты полный идиот, – сказал он.

Мы даже поссорились. Потом, правда, помирились.

Но вопрос остался.

Уточненная сексуальность этнография и антропология

На днях захожу в кафе. Сажусь, никто ко мне не подходит. Мимо пробегает совсем юная официантка. Чем-то недовольная.

Я говорю:

– Дайте мне для начала меню, пожалуйста.

Она говорит:

–  Мужчина !!! Меню у нас на столах!

Действительно, там воткнута бумажная гармошка. Я смотрю в меню и говорю:

–  Женщина ! Принесите мне такой-то кофе и такой-то сэндвич.

Она говорит, записывая в блокнотик:

– Значит, во-первых, такой-то кофе, во-вторых, такой-то сэндвич, а в-третьих, я не женщина !!!

– А кто же вы тогда? – Я даже растерялся.

–  Я девушка !!!

– Но вы, как бы сказать, особа женского пола… – говорю я. – Я не хотел вас обидеть. Вы же сказали мне: мужчина . Вот и я обратился к вам тем же манером.

–  Я не женщина, а девушка !!! – повторяет она.

Я говорю:

– Ну, раз вы не женщина , то почему меня называете мужчиной ?

– А что вы, мальчик, что ли ?!

– Ну, если вы не женщина, – засмеялся я, – то вы в принципе не можете знать, кто я, мужчина или мальчик . Может, я как раз мальчик и есть? Она повернулась и убежала. Заказ мне принесла уже совсем другая женщина, или девушка, или транссексуалка, или уж не знаю кто. Ситизен оф зе Рашен Федерейшн.

Это, кстати, второй раз в моей жизни такой диалог.

Первый раз было в конце семидесятых. Ремонт в квартире, работают три малярши, я прихожу и приношу им еду. Принес докторской колбасы, сварил макароны, нарезал и поджарил колбасу, зову всех к столу, раскладываю по тарелкам. Одна малярша говорит: «Ой, я столько не съем!» Я говорю: «Ну, что вы! Молодая здоровая женщина чтоб три куска колбасы не осилила?» Она действительно была рослая такая, крупная.
Выпрямляется. Негромко, застенчиво, но строго: «Я девушка».
Вчера в Москве было что-то вроде захвата заложницы, хотя на самом деле семейная ссора. По радио говорили: «Девушка была его гражданской женой». Одна приятельница рассказывала про свою знакомую: «Старая дева, живущая в фиктивном гражданском браке».

Оперный театр реализм

– Простите мою дерзость, я бы хотел пригласить вас… вернее, так… – он явно играл неловкого смущенного юношу, этот взрослый, умный, сильный человек. – Вернее так: я вас приглашаю сегодня вечером поужинать. Правда, я совсем не знаю здешних ресторанов, но мы найдем хорошее местечко, да? Вы мне подскажете?

Она подняла на него глаза.

Да, да, да! Они пойдут ужинать. Это будет очень хорошее местечко, веранда над рекой, тихая музыка, букет цветов, официант раскупорит бутылку дорогого вина, потом прогулка по набережной. Да, да! Она пойдет с ним в гостиницу. Да, она будет любить его, безоглядно и счастливо, так, как юная сотрудница областного филиала может любить представителя головного столичного офиса!

Он пообещает ей все. Она ему поверит. Он уедет. Она забеременеет. Ее выгонят из дому. У нее совсем нет денег и негде жить. Она приедет к нему в столицу. Вот она, с большим пузом и тощим чемоданчиком, стоит в подъезде его дома, около лифта. Консьерж не пускает ее. Наконец он, ее любимый, тот, ради кого и все такое, – спускается. Оглядывает ее и цокает языком: «Я не думал, что ты совсем сумасшедшая ». Конец первого действия, но не конец драмы, потому что она встретит свою троюродную сестру, которая любовница главаря мафии. Благородный главарь скажет ей «бедняжка!» – и даст денег на квартиру и хороший роддом. А про соблазнителя скажет «подлец!» – и велит своим людям отомстить негодяю.

Она лежит, окруженная врачами. У нее уже схватки. Сестра звонит ей по мобильнику и говорит, что правосудие свершится сегодня, у входа в дорогой ресторан. Она вырывается из роддома, из последних сил бежит туда. Вот она, в белой больничной одежде, стоит за фонарем и видит, как светские львы и львицы, топ-менеджеры и крупные акционеры, звезды кино и эстрады входят в светящиеся двери. Наконец появляется он, такой же прекрасный, умный, сильный, – и она понимает, что любит его и все ему прощает. Но убийца уже поднял револьвер – она бросается наперерез, она закрывает его собою, – но пуля уже вылетела и впивается ей в сердце.

Свистят сирены, выбегают врачи и сыщики. Она умирает, но успевает родить.

Все плачут. Даже жесткобородый главарь мафии смахивает слезу. А он – тот, из-за кого и все такое, – рыдает и принимает на руки сверток с новорожденным.

Она навсегда остается с ним в виде большого портрета, перед которым никогда не вянут розы и никогда не гаснут свечи – тяжелые, полупрозрачные, перевитые золотыми шнурами со звездами.
Он говорит чуть подросшему ребенку: «Это твоя мама. Я люблю только ее».
– Когда зайти за вами? – спросил он.

– Сегодня, кажется, среда, – сказала она. – Мы с мужем идем в оперный театр.

Соврала, конечно. И правильно сделала.
Хотя потом иногда жалела.

Обратный билет если заказ оплачен

Немолодой, бедно одетый человек последним прошел через таможенные воротца. Весь багаж его был – обтрепанный портфель.

Он оглядел зал прибытия и улыбнулся. У него не хватало зубов. Он был худой и смуглый. Похож на араба. Но на самом деле европеец, покрытый коркой Востока.

Его никто не встречал, разумеется.

Он достал бумажник. Вытащил иностранную банкноту. Поискал глазами вывеску банка.

И вдруг увидел женщину лет сорока.

У нее в руках был плакатик с его именем и фамилией.

Он шагнул в сторону и спрятался за стеклянным киоском. У него была довольно редкая фамилия. Но все равно, наверное, совпадение. Женщина была стройная, высокая, стандартно красивая. В полуофициальном костюме.
Минут десять прошло, наверное. Она взглянула на часы, повернулась на каблуках. Ему показалось, что она вздохнула.
Он вышел из своего укрытия, быстро подошел к ней. Представился.

– Здравствуйте! – она протянула руку. – Наконец-то вы прибыли! – У нее была теплая и сильная рука. – Как долетели? Не устали?

– А вы уверены, что встречаете именно меня? – сказал он.

– Уверена, – сказала она, счастливо улыбаясь. – Вы заказали встречу. Эскорт-леди.

– Я? – изумился он.

– Вы, вы… – она достала из сумочки квитанцию. – Вот. Двадцатого сентября одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года… Номер вашей карточки…

– Боже, – сказал он. – Сейчас двенадцатый год… Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать одно, – она говорила совершенно серьезно. – Если заказ оплачен, он должен быть выполнен.

Они медленно пошли к выходу.

– Занятно, – сказал он. – Вы хоть знаете, почему я немножко опоздал?

– Я все знаю. Ваш самолет захватили. Вы оказались в плену. Вас никто не стал выкупать. Ни совладельцы вашего бизнеса, ни… – замялась она, – вообще никто. Потом вы еще четыре года жили в этой стране. Я знаю, что вас почти никто не ждет.

– Безо всякого «почти», – сказал он.

– Я вас ждала, – сказала она.

– Вы? Почему?

– Потому что, если заказ оплачен, он должен быть выполнен! – чуть не крикнула она. – Я на работе! Вы оплатили эскорт-леди, но не оплатили лимузин с шофером. Я сама за рулем. В заказе написано: «Отвезти домой». Я везу вас домой.

Они вышли из здания терминала, прошли на автостоянку.

– У меня нет дома, – сказал он. – У меня здесь вообще ничего нет.

– Я знаю, – сказала она. – Мы поедем ко мне.

– Занятно, – повторил он. – Даже интересно, что скажут ваши домашние.
– Муж давно со мной развелся. Потому что я все время ходила встречать вас.

Интересное кино поездка на заработки

На республиканскую киностудию приехал сценарист из Москвы. Чтобы прямо тут же, в гостинице сидя, написать сценарий для очень перспективного местного режиссера.

Молодой женщине, редактору-стажеру, поручили его встретить, обеспечить творческий процесс, работу с режиссером и вообще все, включая машинистку.

Он ей сразу понравился. И с каждым часом нравился все сильнее.

Все кругом ходили в кожаных куртках, а на нем был суконный пиджак.

Все кругом курили импортные сигареты или трубки, а он – родные крепкие папиросы. Зато вынимал их из серебряного портсигара и вставлял в изгрызенный янтарный мундштук.

Он все время листал затрепанный томик на непривычном иностранном языке.

Она спросила, на каком. Оказалось, на шведском. Он изучил шведский, чтобы смотреть Бергмана в подлиннике.

Она говорила с ним о кино. О заграничном и о нашем.

Он смеялся надо всем, от чего люди приходят в восторг. И, наоборот, хвалил обруганные вещи. Он доказал ей, что наш самый якобы лучший режиссер – на самом деле слабый эпигон. Правда, остальные еще хуже. Кто же тогда хороший? Он назвал какую-то неизвестную фамилию.

– Да? – удивилась она. – А что он снял?

– К сожалению, ничего. Ему не дают работать . Ну ладно, он гений, ему поможет Бог. А вашему пареньку постараюсь помочь я.

Он тактично и мощно работал с режиссером. Он не навязывал свои идеи – он заражал ими, заряжал ими воздух.

– Парень совсем не бездарь, – сказал он вечером в кафе. – Кажется, пора начинать записывать.
Он раскованно и обаятельно сидел за столиком. Папироса в его пальцах смотрелась как драгоценная художественная деталь.
Назавтра она пришла к нему в номер с портфелем и пишущей машинкой.

– Мне, право, неловко, – сказал он. – Вы мне позволите курить?

– Для меня это огромная удача, – серьезно сказала она. – Конечно, курите, я ведь тоже курю, вы разве не заметили?

Он начал диктовать.

Она начала печатать. Пальцы не слушались.

Но через три страницы стало легче.

Потому что было плоско и неуклюже. Неинтересно и пресно. Банальный сюжет. Бесцветные диалоги. Надо было изучать Бергмана в подлиннике, чтоб потом сочинять такое ?

Она улыбнулась и перевела дыхание. Восхищение, ослепление, преклонение, желание стоять рядом и держать за руку – вдруг схлынуло. Но мягко, по-хорошему. Появилась спокойная симпатия к доброму, умному, начитанному человеку. Ну, не Карл Майер, не Дзаваттини, ну и что?
Возможно, она даже смогла бы его полюбить.

Кусок бумаги в клеточку se non e vero, e ben trovato*

Один мой приятель в самом начале девяностых годов осмотрелся и подумал: «Что же это я, человек молодой, образованный и энергичный, прозябаю в своем гуманитарном НИИ, в то время как мои ровесники занимаются бизнесом и некоторые даже купили себе подержанные, но вполне приличные иномарки?» И тут один из его друзей сказал: «Есть одна компания молодых ребят, у них какой-то вроде бизнес начинается, и им вроде нужен человек со знанием языков». Мой приятель обрадовался возможности подработать и в ближайший же вечер оказался в офисе этой компании молодых ребят.

Это была квартирка в блочном доме, расшатанные столы, кипы бумаг, и несколько человек тюкают пальцами по калькуляторам. «Сейчас вас примет шеф», – сказали моему приятелю.

Шефу мой приятель понравился – после короткого разговора он назначил его вице-президентом по международным связям. И вообще предложил войти в долю: «Давайте работать вместе!»

Но моему приятелю шеф совсем не понравился. Шеф рассказывал о перспективах бизнеса. Например, открыть филиалы своего еще не существующего банка во всех европейских и азиатских столицах. Это впечатляло на фоне протертого кресла. А когда шеф стал расхаживать по комнате и говорить о приобретении десятка-другого заводов и месторождений, мой приятель понял, что перед ним безумец. С горящими глазами, страстной жестикуляцией и потоком опасных фантазий.

– Мы купим пару областей в Сибири! – прошептал шеф, приблизившись вплотную.

Тот понял, что пора смываться.

– Да, да, конечно, конечно, – бормотал он, отступая к двери. – И заводы купим, и банк учредим…

– Отлично! – воскликнул шеф. – Вот вам мой телефон.

Он вырвал из блокнота листок, оторвал от него четвертушку и накарябал что-то.

Приятель отметил и это. Даже визитной карточки у шефа нет.

– Звоните прямо завтра и приходите! – сказал шеф.

– Завтра, конечно, завтра, – ответил мой приятель, стоя в дверях, складывая этот клетчатый клочок ввосьмеро и плотно запихивая в кармашек своего бумажника. – До свидания, было очень приятно с вами познакомиться…
Не дожидаясь лифта, он побежал вниз, радуясь, что легко отделался – потерял всего-то два часа времени, включая метро и автобус.
Лет через пятнадцать, переезжая на другую квартиру и опрастывая ящики письменного стола, он нашел свой старый бумажник и на всякий случай перетряхнул его. Выпала фотография на паспорт и несколько ненужных визиток. А в кармашке для кредитной карточки что-то бугрилось. Мой приятель с трудом вытащил туго сложенный кусок бумаги в клеточку. Развернул.

Там были имя и фамилия одного из главных российских олигархов.
И номер телефона.

Чудо мы оперу, мы оперу, мы очень любим оперу

Мешая английский с итальянским, старик Альфредо Z., оперный дирижер, рассказал мне эту историю, сидя в уличном кафе на Piazza Rotonda:

«Дело было в провинциальном оперном театре. Ставили “Риголетто”. У нас была неплохая труппа. Приличные голоса. Особенно наша премьерша, синьора Амалия N. Вполне качественное сопрано. На нее были хорошие рецензии. И вот – долгожданные гастроли в Риме. Честно скажу, я надеялся на успех. Приезжаем, несколько дней готовимся, репетируем. Вечером спектакль, и вдруг – гром среди ясного неба! Наша Джильда, наша примадонна, наша надежда – заболевает. За полчаса до представления. Острая ангина. Врач разводит руками. Да я сам вижу – лихорадка и едва сипит.

Срочная замена? Нет замены. Джулия R. на сносях. Хороша была бы Джильда! Наплевать. Звоню – синьора изволит рожать. Отменять спектакль? К театру уже подкатывают автомобили. Зрители неторопливо входят в фойе, направляются к буфету. До спектакля двадцать минут. Приличные люди в такой ситуации стреляются, но я вырос на Сицилии и с детства не выношу пальбу.

В отчаянии прохаживаюсь по сцене.

И вдруг ко мне подбегает гримерша, совсем юная. Лет семнадцати.

– Синьор, – говорит она. – Я выйду на сцену.

Я спою Джильду!

– Вы?

– Я, синьор. Я слушала эту оперу много раз. Я преклоняюсь перед синьорой Амалией. Я выучила эту партию наизусть! О, сколько раз я повторяла ее дома!.. Синьор, я беру уроки пения! Я не подведу вас, синьор! Позвольте мне выйти на сцену. Позвольте мне спасти наш театр!

Я посмотрел на нее. Она вся дрожала от восторга и вдохновения. Казалось, сама музыка поселилась в ней. Каждая черточка ее лица пела, каждый ее жест звучал!
Я едва успел предупредить труппу».
Старик завозился с потухшей сигарой. Зажег ее снова, оживил огонь под серым колечком пепла, пустил терпкое облачко дыма, откинулся на кресло и посмотрел на меня.

– Ну и как? – спросил я.

– Ужасно, – сказал старый дирижер. – Вернее сказать, никак. Она не фальшивила. Справлялась с трудными местами. Но боже! Какой пустой и слабый голос! Какие дурные манеры! Не видит партнера, но зато кокетливо глядит в зал…

Он допил кофе и повертел головой, ища официанта.

– Да, – сказал я. – Чуда не произошло.

– Наоборот! – усмехнулся он. – Все должно было быть по-другому … Маленькая гримерша заменяет примадонну, овации, утром просыпается знаменитой, а старый дирижер пишет об этом главу в мемуарах. По всем правилам – так. Но произошло чудо, il miracolo! – Он заметил официанта и замахал ему рукой: – Conto, prego!
Другими словами – счет, пожалуйста.

Тюнечка и эрос история нравов

В советском кино было много разной цензуры. В том числе загадочной.

Один советский кинокритик недоумевал: «Ну почему, если пьяный бандит вскочит на накрытый стол и начнет сапогами бить всех по зубам – это можно , а если будущая мама обнимет и поцелует будущего папу – это нельзя ?»

В самом деле, почему?

Была на одной студии редакторша, Софья Николаевна N. ее звали. Она ужасно не любила эротические сцены. Даже самые невинные. Вроде вышеуказанных поцелуев. Ее прямо-таки воротило от всего этого.

С эротикой она расправлялась еще на стадии литературного сценария.

Понятное дело. Если уж отснимут – заставить выкинуть эпизод не так просто.

А из сценария вымарать две-три строчки – милое дело.

Поэтому, чуть где поцелуи или объятия (на большее советский сценарист взойти не мог, потому что не мог взойти никогда), тут же Софья Николаевна вскидывалась и говорила – дескать, автору изменил вкус .

Но бывало, что автор упирался и просил объяснить – в чем, собственно, дело? Ну, стали обниматься-целоваться, ну, свет погасили, так ведь они же потом по ходу фильма создают здоровую советскую семью!

И другие члены худсовета тоже начинали роптать.

Тогда Софья Николаевна вставала во весь свой хрупкий рост и говорила:

– Эти фильмы смотрят наши дети. У меня есть дочка. Таня. Тюнечка. Ей всего двенадцать. И я как мать не хотела бы, чтобы моя Тюнечка видела на экране такое! – Голос Софьи Николаевны звенел и дрожал.

И весь худсовет разводил руками. И вычеркивал поцелуи и объятия.

Она постоянно призывала Тюнечку на помощь. Как мать и как редактор.

Тюнечка меж тем росла.

Она окончила школу, потом ВГИК, вышла раза три замуж и в итоге пришла работать на ту же самую студию. Заседать в том же самом худсовете. Такая грузноватая тетенька под тридцать.

А Софья Николаевна все вскакивала со стула и говорила:

– Нет, позвольте я скажу уже не как редактор, а как мать! Я как мать не хотела бы, чтобы моя Тюнечка видела…

Тюнечка громко вздыхала и говорила:

– Мама, не смеши людей. Я уж такого навидалась…

– Но не в наших фильмах! – отвечала Софья Николаевна.
И весь худсовет согласно кивал.

Рафинатор протестантская этика

Серега Касаткин работал в системе водоканала. Задача его была – ловить презервативы, которые попадали через канализацию в последний очистной водоем. Оттуда вода шла уже в реку, а эти изделия забивали сетки и тормозили сток. Поэтому Серега два раза в день надевал непромокаемый костюм и желтый спасательный жилет, брал сачок и сетку, садился в резиновую лодочку и выплывал на широкое зеркало почти ничем не пахнущей воды.

Вода тихо вращалась, поэтому презервативы скапливались в середине. Они были похожи на нежных черноморских медуз. Особенно много их было по вторникам. После некоторых подсчетов Серега понял, что главный любовный день в городе – суббота, а до последнего водоема резинки добираются где-то через трое суток. И попадают в его сачок.

Эти мысли Серега держал при себе. С кем про такое поговоришь? Друзьям и девушкам он объяснял, что работает рафинатором , то есть отвечает за очистку важнейшего стратегического продукта на секретном предприятии. Если подумать – чистая правда. Но все равно неприятно, что нельзя сказать прямо. Поэтому Серега хотел стать охранником, ходить в камуфляже и метелить всяких козлов. Но было страшновато. Поэтому козлов он метелил в уме, а в жизни брал сачок и отплывал от бетонного берега. Тем более что платили ему неплохо. Не много, конечно, но и не сказать, что сущие копейки.

Однажды Серега купил горящую путевку в Прагу. Гулял среди туристов по Старому городу, пиво пил в кафе. Улочки такие, черепица, булыжник. Вдруг видит – Музей средневековых орудий пыток. Интересно! А рядом туалет. Решил зайти на всякий случай. Туалет платный. Десять крон. По-нашему – пятнадцать рублей. Нормальная цена. Спустился вниз, в подвал. Протянул монетку в окошко. И увидел, что на кассе сидит мужчина.

Сделав все дела и вымыв руки, Серега задержался у кассы, отошел в сторонку и стал смотреть на кассира. Немолодой, даже седой немного. Приятное серьезное лицо. Рубашка в клетку. Обручальное кольцо на пальце. Улыбается посетителям, сдачу им дает, отвечает на вопросы.

Сереге вдруг захотелось поговорить с этим человеком. Как с отцом или старшим братом. Про жизнь, работу и вообще – зачем все это, в чем смысл и толк.

Кассир увидел, что на него смотрят, улыбнулся и спросил что-то.

Серега вспомнил, что не знает ихнего языка.
Махнул рукой и пошел смотреть орудия пыток.

Почти Умберто такая заметная часть тела

Лена очень ценила своего мужа, но ей не нравился его нос. Длинный и тонкий, с большими высоко вырезанными ноздрями. Перегородка видна, розово-коричневая такая. Особенно противно, когда насморк.

Лена не хотела, чтобы у нее родился ребенок с таким вот носом. Она так этого боялась, что разучилась беременеть. Не только от мужа, но и вообще, извините. Однако годы шли, и ребеночка все-таки надо было. Хотя бы посредством новейших медицинских процедур. А у мужа был товарищ, вообще друг их семьи, Кутя его звали, похож на этого артиста, ну, в этом фильме играл, где он с ней потом на поезде едет. Нордический такой блондин, красивый и курносый.

Главное, что мама Лены была вылитый этот самый артист, как же его звали-то… Да! Рекс фон Зандов. Просто как родная сестра. Даже удивительно.

Можно будет сказать, что ребенок на бабушку похож. Ей нравились такие мужчины, как Рекс фон Зандов. В смысле как Кутя.

Поэтому однажды она встретилась с ним на улице и с ходу сказала, что хочет ребенка от другого мужчины. То есть от него.

– Я же друг всей вашей семьи! – возмутился Кутя. – Я друзей не предаю!

– Раз ты друг всей нашей семьи, значит, и мой тоже, – нашлась Лена. – И потом, я же не в постель тебя зову! Дай мне пробирочку, и все дела.

– Как это? – не понял Кутя.

– ЭКО, – сказала Лена.

– В смысле Умберто? – спросил начитанный Кутя.

– Почти, – сказала Лена. – В смысле экстракорпоральное оплодотворение. Делают в специальной клинике. Недешево, кстати. Пробирку дашь, нет?
– Дам, – сказал Кутя. – Через неделю. А пока буду кушать мясо и не выпивать.
Лена чмокнула его в щеку и умчалась.

А Кутя позвонил ее мужу и рассказал ситуацию. Для красоты присочинил, что много лет как влюблен в Лену. Тот даже заплакал от такого благородства. Они решили: в назначенный день Кутя передаст Лене пробирку со спермой законного мужа, и все будет правильно.

– Ты только смотри! – сказал Кутя. – Кушай мясо и не выпивай!

Сказано – сделано.
Кутя, передавая пробирку, нежно поцеловал Лену и даже погладил ее по животу. Она смущенно оттолкнула его руку, но потом сжала его пальцы и долго так держала.
Родились близнецы. Оба якуты. Ну, или буряты. Поди теперь разбери!

Муж, бедняжка, решил все сделать по науке. Гигиенично. Пошел в клинику, деньги заплатил, и там ему эту пробирку приготовили .
Бывает. Зато носы у ребят почти такие, как Лена хотела.

Пансион «Моцарт» маленькая ночная серенада

Четвертую неделю он сидел за столиком на террасе и смотрел на курортную толпу. Странно, как по-разному выглядят молодые и пожилые пары. Девушки – такие тонкие, с нежными умными лицами, а парни такие вульгарные, потные и плохо побритые, любители пива и футбола. И наоборот: красивые благородные старики, а с ними – тяжелые мещанки с глупыми прическами.

Он понял, что означают эти мысли, и громко засмеялся.

К нему тут же подошла официантка. Блондинка с натруженными от постоянной улыбки скулами.

Он отмахнулся:

– Danke, danke…

– Bitte, – сказала она. – Или чаю принести?

– Соотечественница? – хмыкнул он. – Что, поговорить не с кем?

– Это вам, по-моему, не с кем поговорить.

– Ну, садись, поупражняем великий могучий.

– Здесь неудобно.

– Тогда заходи вечером. Жениться не обещаю, но на зимние сапожки заработаешь.

–  Экой вы, барин, шаловливой , – сказала она, показывая свою непростоту.

Однако пришла. Вошла в незапертую дверь.

– Сапожек не надо, – сказала она. – Здесь зимы толком не бывает. А я вас сразу узнала, вы были депутатом, да? – Он кивнул. – По телевизору выступали. Я даже в вас влюбилась. На целых полчаса, наверное. Когда вы министру этот вопрос задали, помните? По всем каналам сто раз повторяли.

– В меня тогда все влюбились. На полчаса. А потом глухо.

– Ничего! – сказала она. – Мы еще про вас услышим!

– Не думаю. Понимаешь, меня понесло волной. Вынесло наверх. Потом волна схлынула, и я обратно с нею. Как соринка. Слушай, что тебе надо?

– Я смотрела вас по телевизору и думала: вот умный человек, он бы мне все рассказал. Как жить и вообще. И вот такая встреча.

Она села на подоконник. Окно было открыто. Пятый этаж. Снизу слышна была музыка и журчание толпы: пансион «Моцарт» стоял на самой эспланаде.

– Тогда уж лучше жениться. – Он встал с кресла, подошел к ней.

– Я тоже соринка, – сказала она. – Кому нужны две соринки?

– Мне, – сказал он.

– А мне – нет.

Она это очень твердо сказала.

– Тогда спой мне песенку! – заорал он. – Про бедных маму-папу! Про богатых красивых подружек! Про учителя, который тебя трахнул в девятом классе! Давай!

– Двести евро, барин! – осклабилась она. – И все ваши самомалейшие желания будут неукоснительно исполнены! Только не обманите девушку. А то у меня тут друзья. Могут заступиться в случае чего.

На секунду он захотел получить все, что полагается на двести евро. Но испугался, что убьет ее, и сказал:

– Ты лучше иди. Сколько за пустой вызов? Полтинника хватит?

– Ладно, ерунда, – сказала она, не двигаясь с места.

– А твои друзья тебя не накажут?
– Я пошутила! – захохотала она. – А вы поверили и испугались?
Зря она смеялась, конечно. Тем более – сидя на подоконнике. Его судили по законам той страны. Больше о нем никто никогда ничего не слышал.

Хорошее место люди обедают, только обедают

Вечером приехал в маленький среднерусский город на конференцию. Неплохо бы поужинать. В гостинице ресторан огромный и совсем пустой: неуютно. Портье советует пойти в хорошее место, в самое лучшее место в городе. Звучное французское название.

Пришел туда. Подвал. Всякие картинки на стенах. Обширное меню. Вежливые официанты. И опять ни одного посетителя.

Сел, заказал поесть, жду. Передо мной эстрада небольшая. Нечто клавишное на тонких ножках, микрофон на стойке.

Вдруг сзади, слышу, два человека за стол усаживаются. Я спиной к входу сидел и не заметил, как они вошли, и тем более не рассмотрел. Оборачиваться неудобно. Двое мужчин, по голосам судя.

Один из них могучим сдавленным басом говорит:

– Дядя Коля, вы меня только простите. Вы извините, дядя Коля.

А другой скрипуче отвечает:

– Бог тебя простит. А я вот еще не решил.

Тут официанты начали бегать и что-то им на стол таскать. Мне тоже принесли заказ. Вышли певица и аккомпаниатор и врезали во всю мочь. Певица поет, глаза закатывает. А когда она дыхание переводит, я слышу сзади такой вот диалог:

– Дядя Коля, вы мне дайте шанс, пожалуйста…

– Я еще не решил.

– Ну, последний раз…

– Не решил я еще, понял ты?

Хорошая такая беседа.

А я, как назло, назаказывал себе кучу всего. Салат, сто грамм, холодечики-огуречики, форель на горячее… Чай с пирогом. Сижу, едва жую. Минут сорок проходит, наверное.

Но вот сзади громко отодвинулся один стул, робко и тихо – другой.

Я не удержался, повернулся.

– Дядя Коля, – умоляет двухметровый парень в шелковом костюме, в тяжеленных золотых часах, – ну, пожалуйста…

А худенький старичок в железнодорожном мундире цедит сквозь зубы:
– Я еще не решил…
Когда они ушли, певица опять что-то запела-заорала, запрокидывая голову и взмахивая рукой. Я спросил официанта, нельзя ли прекратить концерт. Поскольку посетитель я один, а мне не надо. Официант что-то шепнул певице. Она подошла ко мне:

–  Вы настаиваете, чтобы я не пела ?
Я кивнул. Она фыркнула и ушла.
На последней странице меню был прейскурант на бой посуды и прочего.

От пепельницы (30 руб.), до стола (2000 руб.), люстры (2500 руб.) и окна (3000 руб.)
Хотел что-нибудь кокнуть рублей на сто, но потом раздумал.

Судьба демократии на желтый свет

Одна моя знакомая политическая журналистка и вообще деятельница оппозиции, стояла на улице и ловила такси.

Вдруг рядом с ней остановился роскошный автомобиль. Она была женщина немолодая и, прямо скажем, не фотомодель. Поэтому она не обратила внимания и продолжала голосовать. Но водитель, приятный мужчина средних лет, открыл дверцу и сказал:

– Садитесь, пожалуйста! – и назвал ее по имени-отчеству. И даже прибавил фамилию, чтоб не было никаких сомнений.

Она села. Он спросил, куда ей ехать. Сказал, что давний ее поклонник, читает ее в газетах, смотрит по телевизору, слушает по радио. И совершенно бесплатно отвезет ее по нужному адресу, потому что у него как раз есть свободное время.

Едут, разговаривают. Она спрашивает:

– А вы, наверное, бизнесмен?

– Нет.

– Ну, тогда, наверное, топ-менеджер?

– Нет.

Она женщина смелая и говорит со смехом:

– Неужели коррумпированный чиновник?

– Представьте себе, тоже нет, – смеется он в ответ.

– Никогда не поверю, что просто шофер большого начальника!

– Правильно не поверите, – говорит он. – Это моя машина. Я сам себе начальник.

– Не хотите отвечать – не надо, – говорит она. – Извините за настырность.

– Отчего же, – говорит он. – Я своей работы не стесняюсь. Я, как бы вам сказать, арбитр. Держу небольшой такой неформальный арбитраж. Проще говоря, разводящий .

– В каком смысле?

– Да в простом. Развожу ребят. Понимаете, в ходе нашей работы кто-то кому-то непременно лапку отдавит. Или дорожку перейдет. Или раньше времени ложку в котел запустит. Или вообще, страшно сказать, неправду скажет товарищу и другу. Вот. И чтобы не было лишних нервов и расходов, ребята идут ко мне. Со своими обидами. Я внимательно всех выслушиваю, а потом выношу решение. Вот тебе надо чуток подвинуться. А ты должен столько-то денег отдать. А ты просто извинись и больше так не делай.

– Да, да, я поняла! – она действительно все поняла. – И они слушаются?

– Обязательно, – говорит он. – Потому что я правильно развожу. Ни в чью пользу, а как надо, как по-честному. Так развожу, что все довольны. И платят мне за это некоторый гонорар.

– Послушайте! – воскликнула моя знакомая. – А вы не можете развести наших демократов? Чтоб они прекратили грызню! Чтоб кончились эти взаимные оскорбления, предательства и подножки! Чтобы они наконец научились сотрудничать! И создали бы всероссийскую единую демократическую оппозицию! Можете?

– Могу, конечно, – сказал он. – Но это будет довольно дорого. У ваших демократов не хватит денег.

Эдик Царёв в соседнем маленьком городке

Одна молодая беременная женщина пошла на рынок, и там к ней пристала цыганка. Посмотрела ее руку и прямо закричала: «У тебя родится сын, он отца своего убьет, а дальше вообще говорить страшно!»

Женщина мужу ничего не сказала. Но когда у нее родился ребенок, тут же оформила отказ, тем более что была объективная причина: пяточки кривые, возможный признак тяжелой генетической патологии. Она мужу объяснила: врачи сказали, что такие дети до двух лет обычно не доживают; горе, конечно, но лучше уж сразу.

А мальчика усыновила богатая бездетная парочка, Царёвы. Так что этот Эдик – они его так назвали – ни в чем отказа не знал, гонял на машине и занимался борьбой самбо. Он, кстати, оказался совсем здоровый, только пятки кривые. Вот один раз он пошел на пляж, сидит, кроссовки скинул. А рядом цыганка проходила. Увидела его пятки и сказала: «Ой, парень, несчастная судьба твоя, ты отца своего убьешь, а дальше даже говорить не хочу».

Эдик перепугался на полном серьезе. Пришел домой, написал записку: «Дорогие мама-папа, надоело сидеть на шее, хочу начать самостоятельную жизнь». Сел в машину и помчался куда глаза глядят. Вечер был, он устал и понервничал и въехал в какой-то «жигуль», спихнул его под откос. Даже не посмотрел, дальше поехал.

Приехал в другой город, устроился охранником. В армии отслужил. Вернулся – пошел в школу милиции. У них там была преподавательница по гражданскому праву. Красивая женщина, хотя сильно старше его. Но он очень в нее влюбился и вообще привык добиваться поставленной цели. Они поженились. Ребенок сразу родился.

Вот он школу милиции окончил, стал оперативным работником. И начальство дало ему на пробу одно старое нераскрытое дело, про смерть одного гражданина в результате ДТП, где виновник скрылся с места происшествия. Эдик был въедливый. Ну и понял по всем уликам, что это он и был тот самый виновник. Прямо хоть пиши явку с повинной.

Вышел Эдик покурить на крыльцо райотдела милиции, а тут цыганку ведут, на рынке поймали. Она его видит и кричит: «Эй, кривая пятка!»

Эдик сразу в машину прыг и в тот городок, где его родители жили – ну, в смысле эти самые Царёвы. Ворвался: «Скажите правду, ваш я сын или нет?» Они сознались.

Тогда он назад, домой. Там жена волнуется – первый час ночи. Он ее спрашивает: «А вот скажи, где твой первый муж?» Она отвечает: «Да я ж тебе сто раз говорила: погиб в результате ДТП, какой-то подлец его сбил и скрылся с места происшествия».

Эдик помолчал и говорит:
– Да, мама . Я подлец. Но я не нарочно.

Принцесса Галя есть многое на свете, что и не

Полина Ивановна была помощницей у Даниловых. Не домработницей, а своим человеком, советчиком, почти что управляющей. Данилов был очень крупный деятель, а мадам с ней задушевно обсуждала разные дела: квартира-дача, гости-поездки, расходы-покупки. Но Полина Ивановна знала дистанцию и не обижалась, что мадам зовет ее Полечка , а она к мадам обращается Галина Сергеевна .

У Даниловых была дочка Галя: назвали в честь матери. Единственная, любимая, балованная. Настоящая принцесса. Правда, крупная такая, полноватая, но ей даже шло.

У Полины Ивановны было двое детей, Лариса и Феликс. Лариса и Галя были лучшие подруги, а с Феликсом у Гали был подростковый роман. Но Полина Ивановна надеялась, что они обязательно поженятся и она на свадьбе скажет Галине Сергеевне – поздравляю тебя, Галочка !

Но когда Галя была на учебе в Германии, Галина Сергеевна скоропостижно скончалась. А Данилов буквально через два месяца женился на ее сестре, Клавдии Сергеевне. Полина Ивановна осталась на своем месте, и теперь новая мадам задушевно называла ее Полечкой.

Тут Галя из Германии примчалась. Злая как сто чертей. Сразу при новой жене отцу скандал закатила: «Вот эти самые туфли мама тебе покупала, постеснялся бы!» Забрала себе в голову, что ее мать убили. Клавдия Сергеевна, родная сестра, и убила. Чтоб за папу ее замуж выйти.

И вообще стала странная. Ходит по всему дому с книжкой под мышкой, бормочет, пальцами водит, натыкается на людей. Однажды наткнулась на Полину Ивановну, схватила за шиворот: «Убить тебя, старая блядь, или побить?» – и как швырнет ее на пол. Перелом шейки бедра и сотрясение мозга.
Феликсу неизвестно зачем надавала по морде и сказала, что всё, ту-ту, поезд ушел. Мальчик страшно переживал. Пошел купаться и не выплыл.
Лариса ей говорит: «За что ты моего брата?» А Галя отвечает: «Дура ты, я его так любила, как сто миллионов сестренок не поймут, пошли лучше на мотоциклах погоняемся». Дело было на даче, у Гали в гараже стояли две «хонды» , а все гости Даниловых в саду чай пили. Дача у них была – настоящий дворец: газоны, дорожки, беседки. Девушки вокруг газона прокатились на заднем колесе, гости даже похлопали, а потом Галя разогналась и как врежется в стол, где отец с мачехой сидели. Оба сразу насмерть, а она рванула из калитки на шоссе. Лариса за ней, пыталась догнать, обе выскочили на встречную, а там фура летела.

Полина Ивановна без ухода умерла от пролежней.

А две студентки из Германии, Роза и Хильда, которых Данилов выписал, чтобы Галю успокоить, в тюрьму попали. Галя им наркотики в сумки подбросила и в милицию позвонила.
Такая вот принцесса.

В тишине специальная психология

Николай Ильич N. был ученый-сурдотифлопедагог и женился на своей ученице и пациентке, слепоглухонемой девушке Марфе.

Они хорошо жили. Марфа ходила по дому босиком, а зимой в носках. Она ощущала дрожь пола и мебели и всегда встречала Николая Ильича, когда он приходил домой. В квартире все было устроено так, чтобы ей было удобно. Она сама мылась, причесывалась и даже маникюр себе делала пилочкой, а вот ногти на ногах ей стриг Николай Ильич. У нее были красивые ноги, тонкие лодыжки, крутой подъем и розовые пальчики. Николай Ильич вытирал ее стопы и целовал их. Марфа запрокидывала лицо и смеялась своим ненастоящим смехом. Она бесподобно любила Николая Ильича – как никто в его жизни. Целыми днями она работала: печатала на брайлевской машинке статьи для таких, как она, слепоглухонемых людей. А Николай Ильич защитил докторскую, написал про Марфу две книжки и стал членкором Академии педагогических наук.

Однажды темным зимним утром он проснулся и понял, что устал. Устал от скупо обставленной квартиры, от вечной тишины, от разговоров посредством стискивания пальцев. Силы кончились.

Он повернул голову. Марфа спала. Темные очки лежали на тумбочке.

Он вздохнул. Она шевельнулась. Зевнула. Встала, потянулась, потерла затылок, пошла в туалет, держась за стену, за шкаф, за дверной косяк.
–  Существо … – прошептал Николай Ильич.
Через месяц он привел домой свою аспирантку.

Они ходили по квартире рядом, шагая в такт, и громко разговаривали. Аспирантка была лихая и злобная девица, ей было забавно. Особенно когда Николай Ильич соблазнял ее при Марфе, которая сидела над толстой брайлевской книгой, иногда поднимая незрячее и глухое лицо. Аспирантка в голос смеялась.
Потом Николай Ильич пошел ее проводить. Предупредив Марфу на языке пальцевых касаний.
Когда он вернулся, Марфы не было в комнате. И в кухне, и в туалете, и в ванной. Подуло снежным ветром. Николай Ильич вбежал в спальню. Балконная дверь была распахнута. Обмирая от ужаса, он выскочил на балкон.

Марфа курила, закутавшись в одеяло.

Он вцепился пальцами в ее ладонь.

– Я все видела, – сказала она, отнимая руку. – Я вижу и слышу.

– Неправда! – крикнул он.

– Уже месяц, наверное, – сказала она.

– Зачем же ты скрывала? – его била дрожь.

– Сама не знаю, – сказала Марфа. – Мне очень жалко.

– Мне тоже, – сказал Николай Ильич. – Очень.
Они замолчали и стали думать, как быть дальше.

Сдача в шумном городе, на окраине

Танька хотела учиться в институте. В хорошем, в настоящем. Чтобы потом устроиться на настоящую работу.

Она была не такая уж отличница, чтобы сдать экзамены на все пятерки и поступить на бюджетное место. Поэтому ей была дорога на платное обучение. И у нее были деньги, представьте себе. На книжке лежали. Бабушкино наследство, потому что она за бабушкой все последние годы ухаживала.

А потом заболел брат. Тяжелая, почти неизлечимая болезнь. Лечение очень дорогое и почти бессмысленное. Танька сама слышала, как доктор говорит с матерью. Она без разговоров и вопросов сняла деньги с книжки, и принесла в больницу, и заплатила в кассу. Иначе этот институт ей поперек горла станет и вообще не будет в жизни счастья, потому что счастья за смерть родного брата не бывает.

Но получилось наоборот. Брат очень быстро выздоровел: диагноз оказался неправильный. То есть он бы выздоровел и без такого дорогого лечения. Слава богу, конечно. Но деньги не вернешь. Правда, сдача осталась, около двадцати тысяч рублей.

– Ничего, – сказала Танька. – Я на сдачу себе горный велосипед куплю.

– А сколько он стоит? – спросил отец.

– Тысяч пятнадцать, если хороший, – сказала Танька.

– А мать третью зиму без зимнего пальто, – сказал отец, грустно выпил рюмку и закусил помидором домашнего засола; разговор шел за обедом.

– А чего ты ей сам пальто не купишь? – спросила Танька. – Ты глава семьи.

– Я инвалид, – сказал отец, наливая еще. – Пенсия смех один.

Танька подумала: если инвалид, зачем водку пьешь и двоих детей нарожал?
Но вслух не сказала, конечно. Но горный велосипед купила. И ездила на нем к своему парню.
Этот парень у нее был давно, она ему доверяла.

А тут он вдруг сделал, что нельзя.

– Ты чего? – Она вскочила с кровати.

Он силой уложил ее обратно, прижался щекой и зашептал в ухо:

– Я хочу, чтоб у нас ребеночек был. Выходи за меня замуж.
Танька чмокнула его пару раз, чтоб не ссориться. Пошла в душ и долго мылась сильной струей. И шептала: бедным нельзя детей, бедным нельзя детей .
Вышла на улицу и увидела, что горного велосипеда нет. Только стальная петля с замком на асфальте валяется. Срезали, сволочи, специальными ножницами, наверное.

– Велосипед бедным тоже нельзя, – повторяла Танька, быстро шагая и размахивая замком, как кистенем. – Бедным вообще ничего нельзя .
Встречная женщина остановилась, а потом обошла Таньку стороной.

Эвольвента блаженны чистые сердцем

Мы все просто ахнули, когда она пришла к нам работать. Я тоже ахнул в числе прочих. Она была великолепна: умна, образованна, профессиональна. Она была красива: стройна, соразмерна, ухоженна. Она была отлично одета – стильно, модно, неброско. Она превосходно держалась: достойно, сдержанно, доброжелательно.

Да, именно. Сдержанно-доброжелательно, и не более того.

У меня никак не получалось с ней подружиться. Даже просто завести человеческий разговор. Как это бывает: начинаешь говорить о работе, потом беседа перетекает на общие вопросы, в смысле общеинтересные. Разговор как бы выходит из офиса на улицу, а там люди, машины, вывески разные. Кафе и рестораны в том числе. Отчего бы нам не выпить кофе?

Но нет! На вопросы она отвечала строго по существу. Нужны сырые данные? Пожалуйста, вот, вот и вот. Обзор? Через час я пришлю файл. Мое экспертное мнение? Следует ожидать значимого снижения интереса к данному сегменту информационного потока…

Тьфу! На все попытки соскользнуть с темы она замолкала и начинала легонько постукивать пальцами по столу. У нее были крупные худые руки, с отточенными ногтями, со старинными тусклыми перстнями. Она ждала, когда я закончу болтать. Она хотела говорить о деле. Я не сдавался. Я вытаскивал ее на философское осмысление процессов, идущих в информационном поле. Ого! Она давала мне сто очков вперед. Она рассуждала об интертексте и смерти автора , цитировала Фуко и делала правильное ударение в слове « дискурс» . Юлию Кристеву называла Жюли . А однажды сказала, что читательские экспектации в поле аттитюдов распределяются по эвольвенте. Я залез в словарь, узнать, что это такое. Но так и не понял, почему именно по эвольвенте, а не по эволюте, к примеру…

Но все-таки в ходе обсуждения разных дисперсий и дистрибуций я сумел пригласить ее в кафе. Наверное, она сочла меня достойным собеседником. Кафе было весьма приличным, малолюдным и изящным. Мы ели изысканные сладости. Мы пили коньяк, налитый на донышко огромных бокалов. Она почему-то молчала и много курила. Вдруг я услышал – седьмым чувством ощутил – легкий весенний хруст. И тонкий звон капели. Льдинка в ее душе разломилась и растаяла.

Я осторожно поднял глаза. Ее прекрасная рука лежала на столе. Я подвинул к ней свою руку. Полмиллиметра осталось. Электрическая дрожь грядущего прикосновения. Не в силах более томиться, я взял ее за руку. Она сплела свои пальцы с моими и, улыбаясь открыто и доверчиво, сказала:
–  Конкретно сидим!

Сонный ангел как-то в полночь, в час угрюмый

Выкатились на улицу и стали решать, куда теперь. Обычай был такой – обязательно чтоб в двух действиях, обязательно чтоб ехать догуливать .

Решили. Пошли к метро.

Он взял под руку малознакомую девочку, которая весь вечер сидела напротив. Предложил поехать к нему. Она посмотрела на него очень внимательно и отказалась. Он настаивал. Она закусила нижнюю губу и покачала головой. «Ты не поняла, мы же все вместе ко мне едем, понимаешь? Всей командой!» Ну, если со всеми, тогда ладно.

По дороге многие отвалились. Осталась одна парочка и трое парней, болтуны и кирюхи. Приехали, уселись на кухне. Квартира двухкомнатная. Выпили, потрепались, парочку он отправил спать в свою комнату, кирюх-болтунов оставил на кухне, дал им еще бутыль из отцовских запасов, а сам потащил девочку в родительскую комнату – родители, ясное дело, были в санатории. Запер дверь. Обнял ее, подтолкнул к постели. Она вырвалась, опять долго на него смотрела. Потом сама разделась. Очень красиво, на фоне окна, как в кино. Она чуть повыше его легла, он притянул ее к себе и поцеловал в грудь. Он нее пахло земляникой и теплым свежим молоком, он вдохнул еще раз, у него закружилась голова, и он заснул. А когда проснулся, то друзья-кирюхи собирались за пивом, а парочка уже прибрала на кухне и готовила завтрак. Но никто не помнил, когда она ушла. Как ее зовут, не помнили тоже.

Потом на него вдруг напала бессонница. Он лежал в той самой постели и глядел в квадрат окна. Рядом спала жена. За стеной – сын и его девушка. Сон никак не шел. Вдруг он вспомнил ее и позвал. Сказал шепотом, закрыв глаза: « Я даже не помню, как тебя зовут, но ты все равно приходи, пожалуйста ». А когда открыл глаза, увидел, как она раздевается на фоне окна. Он снова зажмурился, но она уже была рядом, он целовал ее и вдыхал ее утешающий запах, и тут же заснул, легко и сладко. Так было много раз: как только бессонница, он звал ее, и было нежно и хорошо.

Но однажды она разделась и села на комод. Взяла крем, стала мазать себе пятки. Ему показалось, что у нее кривоватые ноги, хоть и длинные.

– Не балуйся, – сказал он. – Иди сюда.

– Погоди, – сказала она. – Мне надоело так . Я хочу за тебя замуж. Ребенка хочу.

– Не выдумывай, – сказал он. – Мне сорок восемь, а тебе двадцать. Я женат. У меня сын старше тебя. Я скоро дедушкой буду. Соображаешь?
– Да, конечно, – сказала она и неслышно спрыгнула с комода.
Больше она не приходила. И он ее не звал. А зачем? Таблетку принял, и все дела.

Автора! Автора! что в имени тебе моем

В 1982 году Театр Моссовета заказал мне инсценировку сказки Анатоля Франса «Пчелка». Хороший, кстати, получился спектакль, красивый, романтичный, с отличными декорациями и костюмами, с балетом и музыкой. Он шел целых восемнадцать лет.

Вот. Перед самой сдачей прогоны шли почему-то в помещении Театра Вахтангова. В Театре Моссовета меня все знали, а там – нет, разумеется. Прихожу однажды туда. В зале почти пусто. В десятом ряду, перед проходом, оборудовано место для режиссера – столик, лампочка. Я сажусь рядом. Ко мне тут же подходит капельдинерша, серьезная немолодая дама, и говорит:

– Молодой человек, пересядьте. Здесь места для руководства.

Я говорю:

– А я, между прочим, автор. Имею право.

Она внимательно так на меня смотрит и говорит:

– Ну как вам не стыдно, молодой человек! Ведь автор – Анатоль Франс!

И правда, на афише было написано: «Анатоль Франс, “Пчелка”». А ниже – «Пьеса Д. Драгунского». Но кто читает, что там внизу написано!

Но я говорю:

– Ладно, ладно, разберемся…

И продолжаю сидеть. И тут в зал входят режиссер спектакля Инна Данкман, директор театра Лев Лосев, главный режиссер Павел Хомский.

Лосев машет мне издалека рукой и кричит:

– О, Анатоль Франс уже на месте!

Данкман и Хомский тоже говорят что-то вроде: «Привет, Анатоль Франсович».

Начинается прогон.

В антракте выхожу из зала, иду мимо той капельдинерши.

Она опускает голову и тихо говорит:
–  Извиняюсь…

Красавица только раз бывают в жизни встречи

Помню этот разговор подробно и ярко. Я сидел в папином кабинете за его письменным столом, а он – полулежал на диване. Он был навеселе – они с мамой только что пришли из гостей. Мама что-то делала на кухне, а папа громко и восхищенно говорил:

– Она просто красавица! Она чудесная, изящная, милая. Ты таких никогда не видел, клянусь. Да что там ты, мальчишка! Я таких видел, может, два раза в жизни, это третий. Хрупкая, нежная, прелестная. Ты в нее влюбишься, как только увидишь. Просто Джульетта! Это будет твоя судьба!

– Значит, мне с ней умирать в обнимку? – хмыкнул я. – Пока неохота.

– Не надо так буквально, – взмахнул рукой папа. – Она прекрасна. Вы должны познакомиться и влюбиться. Подрастете – поженитесь. Понял?

Разговор шел о дочке новых родительских знакомых. Где-то на отдыхе папа с мамой встретили приятную пару. И вот побывали у них в гостях. Увидели ихнюю дщерь и решили, что это для меня отличная партия. Мне было семнадцать. Ей – пятнадцать. Не знаю, что они думали. Наверное, хотели познакомить меня с красивой девушкой из хорошей семьи. Чтоб я ходил с ней в театры и перестал целоваться по подъездам неизвестно с кем. Меня никогда не сватали. Было странно. Хотя немножко интересно.

Через полмесяца раздался телефонный звонок.

– Тебя! – сказала мама.

– Здравствуй, это Катя, – раздался дрожащий от тоски и ненависти голосок. – Я дочка такого-то, знакомого твоего папы. Приходи ко мне на день рождения. Запиши адрес…
– Спасибо – сказал я. – Обязательно.
Мне выдали деньги на букет и альбом репродукций.

В назначенный день и час я позвонил в указанную дверь.

Она действительно была хороша. Юна, стройна, нарядна. Очень красивая девочка, правда. Наверное, она надеялась, что я ей понравлюсь. Вдруг. Бывают же такие случаи. Она смотрела на меня, наморщив лоб. Потом вздохнула и бодро сказала:
– Здравствуй! Очень приятно, что ты пришел! Ой, какие цветочки, спасибо!
Больше за весь вечер она не сказала мне ни слова. Мне было скучно среди ее подруг, таких же юных и нарядных, среди непонятных мальчиков в костюмчиках и лаковых ботинках. Ее отец позвал меня в свою комнату. Мы выпили по рюмочке коньяку. Поговорили о погоде и спорте. Он передал привет папе. Вот, собственно, и все.

Лет пять назад на одном банкете меня окликнули по имени и на «ты». Немолодая приятная дама, улыбаясь, шла ко мне.

– Помнишь меня? – сказала она. – Катя, дочка такого-то, знакомого твоего папы!

– Конечно, помню! Здравствуй, моя дорогая!

– Привет, мой хороший!
Мы обнялись и расцеловались, как старые друзья.

Гордость и предубеждение дворянская скорбь

В самом конце семидесятых, на самом пышном излете советской власти, был у меня товарищ Сергей Z ., мой ровесник, журналист и редактор. Был он человек скромный, сдержанный, хорошо воспитанный.

Одно его отличало – он вслух и без страха презирал советскую власть. Нет, он не был диссидентом, не приносил папиросной машинописи обличительных сочинений, не собирал подписи под письмами протеста, не пересказывал передач закордонного радио. Но о партии и правительстве отзывался не иначе как « эта сволочь » или « правящая мафия ». Брежнева даже отчасти жалел: по-христиански. Называл его полоумным стариком . Но никогда не говорил о властях специально. Всегда этак мельком, к слову.

Однажды, когда он в очередной раз в большой компании коллег нехорошо отозвался о партии Ленина, я счел за благо его предостеречь. Я его ценил, и не хотелось мне, чтобы он налетел на неприятности из-за любви к рискованным остротам.

– Это не остроты, – сказал он. – Я на самом деле так думаю.

– Мы все так думаем, – сказал я, – однако ведем себя прилично.

– Дело ваше, – сказал он. – А я не желаю.

Что-то в его тоне меня задело.

– Ты хочешь сказать, что ты лучше нас?

– Не знаю, поймешь ли ты меня, – протянул он. – Но я попробую объяснить. Видишь ли, подпись моего предка стоит, среди прочих, под грамотой об избрании Михаила Федоровича Романова на царство. То, что происходит в России, – это мое личное горе. Но это временно.

– Временные трудности? – засмеялся я.
– Да, – сказал он. – Представь себе. Неряшливая складка, ошметок грязи, не более того. Все пройдет. Вся эта банда исчезнет, как дым. Увидишь, увидишь, сам увидишь. А мне, как столбовому дворянину, невозможно скрывать свои убеждения.
Вся его семья была такая, непростая.

Однажды, помню, пришел очень расстроенный. В чем дело? А дело в том, что его любимая тетя Валечка, дама уже за сорок, собралась впервые в жизни замуж.

– Радоваться надо, – сказал я.

– Я, в общем-то, радуюсь. Я ведь человек современный, без предрассудков. А вот мама плачет. И бабушка страдает. Слегла с мигренью, не хочет тетю Валечку видеть.

– Что такое?
– Да ерунда, в сущности. Он – из купцов .

Мира Блюм семейный роман

– Меня назвали Мирой в честь бабушки. Моя бабушка – Мира Блюм.

– Да, я понимаю.

– Нет, вы не понимаете, – она облизнула тонкие сухие губы. – Вы, наверное, думаете, что я еврейка? Ну, сознайтесь!

– Нет, не думаю, – сказал я.

– А почему?

– Я вообще не думаю про национальность.

– Врете, врете, врете! – Она вскочила с кресла, потом снова уселась и вытянула ноги, уперев их в перекладину моего стула.

Я чуть отодвинулся. Разговор шел на террасе дома отдыха.

– Ой, какие все кругом благовоспитанные! – захохотала она. – Нет, я правда не еврейка. Это тайный псевдоним. Что значит имя Мира? Не Мирра, город, и не миро, церковное масло, а просто Мира? Даю подсказку – у болгар есть имя Мирка, вы образованный человек, должны знать. Знаете?

– Знаю. Мирка – это Ирина. Ирина по-гречески «мир».

– Угадали, ура! А Блюм – «цветок» по-немецки. Поняли?

– Ира Цветкова?

Она придвинулась ко мне, ее глаза налились слезами.

– Не Ира Цветкова, а Ирина Цветаева. Дочка Марины Цветаевой, – прошептала она.

– Кто дочка? – тоже тихо спросил я.

– Бабушка дочка. А я правнучка. Говорят, Ирина Цветаева умерла в детдоме. Ложь! Ее удочерили другие люди. Они знали, кто она, и на всякий случай дали секретное имя – Мира Блюм. Но кто знал, тот сразу понимал. Маринка та еще сука была, Ариадну любила, Жоржика любила, а Ириночку не любила. Бабушка вышла замуж за татарина. Они жили в Елабуге. У них дочка родилась тридцать первого августа сорок первого года… Прямо в соседнем доме, в тот же день и час.

– Да, интересно, – сказал я, вставая со стула. – Меня тут ждут, простите.

– Он погиб на войне – быстро говорила она, – они не были расписаны, и бабушкина дочка тоже стала Блюм. Сашенька Блюм, моя мама. Я все время Маринкины стихи читала, и письма, и мемуары про нее, у меня вся комната в этих книжках. Она бездарная была, уродка, полоумная и блядь дешевая. И сестра ее тоже, старая сука. И Ариадна тоже. Жоржика жалко, а эти бабы три суки. Как будто Ирины вовсе не было! Когда я все поняла, я фамилию отца на мамину переменила и снова стала Мира Блюм.

– Что поняли? – неизвестно зачем переспросил я.

– Что Мира Блюм на самом деле Ирина Цветаева. Маринкина дочка.

– Видите ли, у детей Марины Цветаевой все-таки была фамилия Эфрон, – осторожно сказал я. – Муж Марины Цветаевой и отец ее детей был Сергей Эфрон. Они носили его фамилию.

– Без вас знаю! – презрительно сказала она. – Ну и что?

А ведь и в самом деле – ну и что ?

После всего когда в глазах померкнет свет

В полдень стало ясно, что сегодня – может, через час, но самое долгое к вечеру – Елена Сергеевна умрет. Врач ушел, сообщив это мужу и сыну. Осталась сиделка. Она поставила Елене Сергеевне капельницу на онемевшую левую руку и тоже вышла из комнаты.

Комната была похожа на палату в реанимации. Квартира большая, возможности позволяли. «Человек имеет право умереть дома», – говорил сын Елены Сергеевны. Сейчас он прохаживался взад-вперед и смотрел на экран монитора, по которому бежали какие-то нерадостные линии.

Муж Елены Сергеевны, Павел Павлович, сидел на корточках, по-собачьи положив стриженую ежиком седую голову на край кровати и тихонько целуя холодеющие пальцы умирающей. Она громко дышала, мутно глядя на него.

– Лена, Лена, Лена, – шептал он. – Леночка, не делай этого, не надо… Я не смогу без тебя жить. Пожалей хоть меня…

– Ты все врешь, – просипела Елена Сергеевна.

– Леночка! – его била дрожь.

– Ты проживешь еще одну жизнь… Еще одну дуру замучаешь, как меня.

– Лена, не надо! Я тебя люблю. Я тебя не переживу. Мы умрем вместе.

– Не паясничай, – она прикрыла глаза. – Радуйся тихо.

Он в голос заплакал, схватился за голову и выбежал из комнаты.

Спустя минуту раздался выстрел. Шум падения. Чей-то крик. Сын вскочил и выбежал прочь. Скоро он вернулся. С перекошенным лицом.

– Мама, – сказал он, кусая губы. – Мама, папы больше нет. Он застрелился. Я пойду вызову милицию, тебе позвать сиделку?

– Не надо, – проговорила она. – Уйди. Уйди.

Она осталась одна. Глубоко вздохнула и вдруг почувствовала, что с ней что-то странное происходит, непонятное и жуткое, но прекрасное, вот что ужасно. Она вдохнула еще и еще раз, ощущая забытую свободу в легких. Она пошевелила рукой – рука шевелилась легко. Она против воли улыбнулась. Правой рукой взяла с тумбочки пластырь, вытащила иглу из вены в левой руке, ловко заклеила ранку. Онемевшие пальцы левой руки ожили. Пошевелила ногами, сбросила простынку. Увидела, что ноги у нее не старушечьи, а женские . Села на кровати. Шепотом чертыхнувшись, брезгливо выдернула из себя катетер. Ей захотелось пописать, по-нормальному, по-человечески! Встала, одернула полотняную сорочку. Тапочек, конечно, не было. Она сделала два шага босиком. Ее пошатывало, голова чуть кружилась, но было как в ранней юности, когда она вставала с постели после гриппа: возвращение радостного желания жить.

Она бесшумно вышла в коридор. Ах да. Муж застрелился. Вот в этой комнате. Надо бы самой убедиться. Елена Сергеевна толкнула дверь. Он сидел в кресле, смотрел в окно и ждал, когда она умрет.

Письма к царю исторический роман

«Ваше Императорское Величество! Простите, что докучаю. Позавчера я обещал, что более не буду отрывать Вас от скорбных размышлений, но душа не утерпела, – писал смоленский слесарь Сафонов на тетрадном листке, мелкими тесными строчками без полей. – Причина такова. Вчера посмотрел кинокартину “Ленин в 1918 году”, хорошая, худого не скажу, кроме одного. Там в одной сценке людям сообщают, что Ваше Императорское Величество и вся Императорская Фамилия расстреляны. Эта сценка снова больно ударила меня по сердцу. Вот уже двадцать лет народу внушают эту ложную мысль. Предполагаю, как Вам тяжело было смотреть эту кинокартину и слышать эти слова! Примите мое глубокое сострадание, и хочу Вас уверить честным словом: всякий здравый человек знает, что Русский Царь жив, он вернется и возглавит борьбу за лучшие идеалы народа, чему мешают его враги. Врагов народа мы разоблачаем от раза к разу, скоро расправимся со всеми – вот тогда Ваше Величество и окажет себя на Русской Земле, чистой от шпионов и вредителей. В остальном же дела мои неплохи. Вчера купил на базаре шесть штук антоновских яблок, вырезал у них острым ножичком середки, засыпал сахарного песку и запек в печи. Вкусно! Засим остаюсь верноподданный Вашего Императорского Величества – Антоний Сафонов».

Он заклеил и надписал конверт:

Ленинград, Главпочтамт, до востребования, Царю (Романову Н.А.)

Подмигнул сам себе в зеркало.

Ибо это была хитрость. Отвлечь чекистов. Потому что на самом деле он был не слесарь Антон Сафонов, а чудом спасшийся царь Николай. Или царевич Алексей? Он уже точно не помнил.

Он долго писал эти письма и радовался, что хорошо отвлек чекистов.

Но потом за ним приехали на фургоне.

Когда немцы стали наступать, он сбежал из психической колонии.

Однажды по лесной дороге шли два немца с автоматами. Он сидел на обочине, старик в облезлой дамской горжетке и с жестяной полосой на голове.

– Guck mal, Fritz, – сказал один. – Ein russischer Zar!

Фриц плюнул; они пошли дальше.

Через три недели он набрел в лесу на землянку.

Там жила дурочка по прозванию Настасья-царевна.

Она его приняла и называла то папой, то братиком.
Когда наши вернулись, их нашли солдаты. Потом их отправили в разные психические колонии, мужскую и женскую. Сафонов горевал от разлуки, а Настя-царевна нет, потому что была беременна и все слушала свой живот. Она родила мальчика, его забрали в детский дом. Потом в ремесленное.
Лет через пятьдесят с небольшим слесарь дядя Леша Бесфамильный случайно прочитал в газете, что Русская православная церковь не признала царские останки за подлинные.

– Правильно! – громко сказал он и стукнул по газете кулаком, из-за чего бутылка с пивом упала, пиво вылилось и темной пенистой лужицей покрыло фотографию царской семьи. – Не хрен признавать, врут это людям…
Подхватил бутылку и допил из горла.

Значение и смысл этнография и антропология. Наш рулевой

В 1973 году я окончил филфак и собрался в аспирантуру.

Место было – в одном из отделов Института истории СССР, где занимались античными и византийскими проблемами. Собственно, заведующий этим отделом меня и позвал.

Вдруг бабах! – родной факультет мне не подписывает характеристику. Партком факультета не подписывает. Почему? Никто ничего не может толком объяснить. Прихожу к нашему партсекретарю профессору Юшину, и он говорит:

– Что же вы, дорогуша, так плохо изучали политэкономию? Вот у вас по политэкономии социализма – трояк. Нехорошо. А по капитализму – четыре. Если бы наоборот, еще туда-сюда. А так – будет идеологически неправильно вам характеристику давать.

Ясно, что врет. Надо что-то делать или хотя бы понять, в чем дело.

У меня был хороший товарищ, у него отец был крупный историк, академик, член президиума АН СССР. Я набрался сил и попросил у него помощи. Он сказал, что обратится к секретарю парткома МГУ товарищу Протопопову.

Через несколько дней я ему звоню и выясняю, что плохо мое дело. Как раз был пик отъездов в Израиль. Товарищ Протопопов без обиняков объяснил академику: «Вот мы его в аспирантуре выучим, а он слиняет. Еврей ведь по отцу. Тем более что его отец родился в Нью-Йорке». Такой вот неоспоримый довод.

Помню, как я пришел к одному профессору. Говорю:

– Сделайте что-нибудь от имени факультета, пожалуйста! Объясните им, что я хороший. Два с лишним года был председателем НСО. Кафедре помогал, подменял преподавателей, учил латыни студентов русского отделения. Диплом так хорошо защитил. Никуда уезжать не собираюсь.

Он усмехнулся и сказал:

–  Это не имеет никакого значения .

Ладно. Однако надо жить, даже если в аспирантуру не пустили. Тут одна знакомая говорит, что в Дипломатической академии МИД СССР нужен преподаватель новогреческого. Я позвонил, пришел.

Красивая важная дама в отделе кадров. Задала мне пару вопросов. Говорит:

– Хорошо. Завтра Первое сентября. Костюм-галстук, и с богом. А после занятий зайдете ко мне, анкету заполните.

– Видите ли, – говорю я, – мой отец еврей и родился в Нью-Йорке.

Она улыбнулась и сказала:
–  Это не имеет никакого значения .

Друг проверки на дорогах

Гоша и Надя работали в компании «Хаунд-Трейд».

Серьезная фирма. Офис в центре. Босс на шестисотом .

Гоша был начальником группы аналитиков, а Надя руководила группой планирования. Надя была чуточку главнее Гоши, поскольку могла давать ему поручения. Но зарабатывали они совершенно одинаково.

Надя рыла землю. Она хотела стать первым вице-президентом. Она здесь работала давно, с момента основания, а Гоша недавно приехал из Харькова.

Гоша был Надин друг. Они жили у Нади, и деньги, которые Гоша мог бы потратить на съем жилья, шли в общий котел, и это было правильно. Но они пока не женились. Во-первых, надо все-таки проверить чувства. А во-вторых, когда Надя станет первым вице-президентом, они объединят группу аналитиков и группу планирования в отдел стратегии. Во главе с Гошей, который станет членом правления. И тогда сыграют свадьбу.

Но пока никто ничего не знал. Когда к Наде приходили гости, Гоша как будто приходил тоже и уходил одним из последних. Потом Надя ему звонила по мобильному, и он возвращался. 30 сентября у Нади были именины. Пришли почти все, даже босс почтил присутствием. Было весело. К полуночи стали расходиться. Гоша, как всегда, ушел позже многих. Но еще человек шесть оставались. Прощаясь, Надя чуть подмигнула Гоше, как всегда.

Но почему-то долго не звонила. Гоша сходил в супермаркет, купил и съел пакет миндаля. Стало сорно во рту, никак не отплеваться. Снова зашел, купил минералки, выполоскал зубы, стоя на газоне. Было уже половина второго. Завтра на работу, между прочим. Он сам набрал номер.

– Кошмар, слушай, – тихо затараторила Надя. – За боссом жена заехала, поднялась на минутку, и ей плохо стало. Уложили на диван, вот сидим вокруг, решаем, что делать. Ты не можешь как-нибудь… а?

– Конечно, – ласково сказал Гоша. – Не переживай!
– Спасибо, – шепнула Надя.
Хорошо, в пиджаке был бумажник, а в бумажнике – карточка. Гоша взял такси и поехал в гостиницу.

Наутро он подстерег босса в коридоре.

– Как супруга себя чувствует? – спросил, давясь от унижения.

Босс взял его за рукав и потащил к себе в кабинет. Уселся на диван, закурил. Жестом указал Гоше на кресло.

– Вчера спьяну проговорился, да? – И, не дожидаясь ответа, вздохнул: – Плохо, друг. Уже три месяца в больнице. Совсем плохо.

– О, господи, – тоже вздохнул Гоша. – Я не думал, что так серьезно.

Босс поднял на него красные невыспатые глаза.

– Не в службу, а в дружбу. Нужно препараты отвезти, ну и еще купить… вот список. Понимаете, Георгий, иногда у меня просто нет сил, входить туда и знать, знать… – у него выкатилась слеза. – Простите.
Гоша молча сжал боссу руку выше локтя.
Сидя на заднем сиденье «Мерседеса», придерживая пакет с фруктами и букет цветов, Гоша вспомнил про Надю. Она утром звонила и сказала, что опоздает. Он подумал: –  Интересно, кто станет первым вице-президентом…

Ася и Пася скромные и знаменитые

Приезжая в Москву, Ася всегда жила у одних и тех же людей, хотя с ними настоящей дружбы не было. Ей освобождали лучшую комнату, ухаживали и угощали, но зато в квартире был проходной двор: гости приходили по три раза в день.

Ася догадывалась, что это на нее глядеть приходили. В основном студенты и младшие научные сотрудники.

Она-то знала, почему всякий раз останавливается именно у этих людей. Потому что ее друг и однокашник Пася – такая у него была институтская кличка – жил в двух шагах. По улице, мимо церкви, в переулок – и вот он, серый дом с гранитным цоколем, с лифтером в каждом подъезде, с огромными квартирами, в которых жили разные крупные деятели .

Пася и Ася работали в одной области, начинали вместе, но жизнь у них сложилась по-разному. Ася свою главную ставку выиграла еще в самой свежей молодости – опубликовала пять статей, на которые уже много лет все ссылались, бесконечно цитировали, защищали диссертации. Она была живым классиком и поэтому говорила тихо, выступала мало, печаталась редко. Как будто боялась испортить впечатление от тех знаменитых пяти статей. Пася, наоборот, только сейчас разогнался. Работал очень много и успешно и все время был страшно занят. Поэтому Ася во время своих приездов с ним не встречалась.

Один раз они все-таки увиделись.

Прошлись по улице, потом посидели в садике у церкви.

– Годами втайне размышляя о загадках наших тяготений, – сказал он на своей смеси лирики и канцелярщины, – я понял, что в видах оптимального служения общему делу нам было бы божественно соединить судьбы.

У ног была свежая летняя лужа – только что прошел теплый дождь. Ася заглянула в это рябое зеркало, по которому плавал преждевременный желтый листочек, а у края на цыпочках стоял голубь, пил воду и тоже любовался собой.

Пася был высок и статен. Талантлив, знаменит, богат. А она – живой классик. В юности считалась красавицей. Неплохая пара.

– Погоди, – сказала она. – Ты что, развелся? Когда?

– Как только ты скажешь «да», я объявлю жене о разводе, – сказал Пася. – Прямо сегодня, сейчас.

– Ты слишком рационален, – сказала она, боясь не справиться с собой. – Это едва ли хорошо.

– Мы немолоды, – возразил он.

– Я знала, что ты трусоват, – сказала она, вставая. – Но ты еще и дурак. Жаль.
– Я не трус! – крикнул Пася ей вслед. – Я тебе докажу!
Он попробовал доказать. Очередную свою работу опубликовал за границей. Получил международную премию и большой гонорар. За это его отовсюду исключили. Коллеги публично осуждали. Журналисты писали фельетоны. Он покаялся. Потом умер. – От страха! – сказала Ася и не поехала на похороны.

Стеклянные стены осенний вечер в городе

Вдруг на Лену упал какой-то тип. Пьяный, наверное. Она сидела, а он долго стоял в проходе и вот упал. Лена стала спихивать его с себя, но он мычал, мутно глядел и как будто сам хотел встать, но вроде ноги у него подкашивались.

– Мужчины! – закричала Лена.

Но мужчин не было. А которые были, слушали плееры, закрыв глаза.

Поезд остановился, потом раздалось « Осторожно, двери закрываются », и вдруг этот тип вскочил и выпрыгнул из вагона.

Двери закрылись. Лена увидела, что ее сумка разрезана и на пол сыплются ключи, мобильник, зонтик, овсяное печенье и ручка. Бумажника не было.

– Вор! – Она бросилась к дверям, стукнула ладонью по стеклу.

Поезд тронулся. Мужчины вытащили плеерные кляпы из ушей и заговорили:

– Где милиция? Ну, беспредел! Он вас не ушиб?

В бумажнике были документы и, главное, карточка. Карточку надо заблокировать. Банк был за две остановки до дома. Лена бежала, чтобы успеть, и на всякий случай звонила на ходу.

– Спасибо, что вы позвонили в ДеЛюксБанк , – пел голос в мобильнике. – Ваш звонок очень важен для нас. Эксклюзивное предложение – недвижимость в Коста-Брава через кредит в нашем банке…

Через десять минут запищала севшая батарейка.

Вот наконец банк.

Закрыто. Без трех девять. Они до девяти. Видно было сквозь дальние стеклянные двери, как болтают, собирая бумаги, операционистки.
Лена заколотилась в глухое стекло. В дальних дверях показался охранник. Лена замахала руками – откройте, срочно! Охранник показал жестом – суньте карточку в прорезь. Лена показала ему распоротую сумку. Он пожал плечами. Она прижала руки к груди. Он прижал кулак к уху и покрутил пальцем – позвоните, мол. Она схватила мобильник. Там снова сказали про недвижимость в Коста-Брава. Операционистки погасили свет и ушли. В тамбуре тоже погас свет.
Лена спустилась в метро. И увидела этого типа. Он гулял по платформе.

Она бросилась назад, наверх, и – какое счастье! – наткнулась на двух милиционеров. Тряся перед ними сумкой, шепотом крикнула:

– Он там, внизу, там вор, быстрее!

– Смысла нет, – сказал лейтенант.

– Не верите? – оскалилась Лена.

– Верим, верим, – сказал сержант. – А как докажем? Он уже все сбросил.
– Карманника, девушка, поймать труднее, чем террориста, – сказал лейтенант. – Очень вам сочувствуем, извините.
Стало страшно: карточка была с фотографией. Вдруг вор узнает ее на улице, приставит нож и потащит к банкомату. Получит деньги и убьет. Мама жила в Томске. У бывшего мужа другая семья. Ну, хоть подруге позвонить. Два гудка – и батарейка сдохла.

Ночью ей приснился суд Линча. Но линчевали не вора, а ее.

Ни один мускул турнир поэтов

Ярослав Смеляков в молодости написал несколько великолепных стихотворений, но потом, видно, советская власть сильно его напугала. Так что огромный его талант был сильно изгажен лояльностью. Отсидев три раза в лагере, он ни разу об этом не говорил вслух, лагерные стихи были опубликованы посмертно. Хотя, конечно, он оставался хорошим поэтом, и даже иногда в его строфах встречались про€сверки былого. Под конец жизни он совсем спился – не социально (оставался благополучным и весьма уважаемым человеком), а как-то биологически. Пил все время, прихлебывал крохотными глоточками водку из бутылки, которую носил в кармане.

Так вот.

Однажды – в середине шестидесятых – мы с папой зашли в Дом литераторов, и в холле нам встретился поэт Василий Петрович А., занимавший в Союзе писателей какой-то административный пост. Он остановился поговорить с папой. Вдруг откуда-то слева громко раздалось:

– Василий!

Василий Петрович не среагировал.

Я повернулся и увидел – в тяжелом кресле тяжело сидит хмельной Смеляков.

– Василий! – крикнул он. – Покайся!

Я раньше думал, что это только в книжках так пишут – дескать, ни один мускул не дрогнул на его лице . И вот в первый раз увидел, как это бывает. Литератор-администратор спокойно закончил разговор, неторопливо попрощался и вышел из стеклянных дверей на улицу.

– Покайся, Василий! – неслось ему вслед.

Был еще один раз, когда я созерцал железное самообладание.

Мы с папой обедали в ресторане ЦДЛ. С нами был писатель Сергей Гуров. А за соседним столиком сидел еврейский детский поэт Овсей Дриз, замечательный добрый старик. Но в этот раз он был какой-то злой. Он кричал:

– Гурлянд! Муля Гурлянд, что же ты не отзываешься? Витя (это уже он к моему папе обращался), ты думаешь, что он Гуров? Что он Сергей? Он Самуил Гурлянд! Он еврей, как мы с тобой! Муля, ты почему стесняешься?

Ни один мускул не дрогнул на лице Сергея Гурова.

Хотя все-таки видно было, как ему это неприятно.
В отличие от Василия Петровича А., которому было все равно.

Проза жизни спасибо, гуппи, спасибо, рыбка

Миша Попов сначала долго стоял на трамвайной остановке, но потом решил идти до метро пешком. Улица была длинная и темная – сплошные старые фабрики, переделанные под офисы.

Вдруг видит: на асфальте пакет с водой, а в нем рыбка типа гуппи. Наверное, ребенок нес и уронил. Миша поднял пакет, а рыбка гуппи ему говорит:

– Выпусти меня, братец. Видишь, сточный люк? Мы, гуппи, живем в канализации в диких количествах. Какой-то козел парочку спустил в унитаз, мы там развелись и живем.

Миша говорит:

– Ага! Три желания!

Рыбка гуппи говорит:

– Только подумай хорошо.

Миша думает: «Миллиард? Опасно. Миллион – мало. Десять-двадцать самый раз. И жить в культурной стране. Ну и, сами понимаете». И говорит:

– Пятнадцать лимонов баксов. Дом в Лондоне. Жена модель. О’кей?

– О’кей, – сказала рыбка гуппи. – Выпускай. У нас без обмана.

Миша едва сдвинул крышку люка. Вылил туда воду вместе с рыбкой. И почувствовал запах нездешних духов.

Обернулся.

На тротуаре стоит роскошный кожаный чемодан. На нем сидит девушка в платье на тонких лямочках, почти что голенькая. В руках у нее связка ключей.

Девушка целует Мишу в щеку и говорит:

– Honey! I am tired! Let’s go home! – и трясет ключами.

Надо бы в аэропорт, и с концами. Но загранпаспорта нет. А если б даже был, все равно нет визы. Домой такую не повезешь. В гостиницу? Милое дело, но денег нет. Даже на такси нет. Миша согнал девушку с чемодана. Замок не открывается. Взял у нее ключи, нашел маленький. Вроде подходит. Засунул руку – брикеты в пластике. Хрен расковыряешь. Но все-таки сумел, ключом поддел. Вытащил пачку.

Тут машина остановилась, черный-смуглый какой-то бомбила:

– Куда ехать? – А сам глазами шныряет.

– Не надо, спасибо! – Миша забоялся. А тот говорит:

– Эх, жена у тебя красивая, прямо завидно.

– Езжай давай! – крикнул Миша и пробурчал вслед: – Понаехали, понимаешь.

Холодно стало. Девушка достает из сумочки мобильник и говорит:
– Honey, I’ll call my financial manager!
Этот менеджер быстро приехал на хитрой такой иномарке, спортивное купе. Сам за рулем, девушка рядом, чемодан едва впихнули, а для Миши места нет.

Он крепко пожал Мише руку. Объяснил по-английски, что ему позвонят. Со временем, как все уладится. Девушка чмокнула Мишу. Миша поцеловал ее в губы, в полный засос.

– O, honey … – сладко проныла она.

Захлопнула дверцу. Уехали.

Миша нагнулся и заглянул в люк. Там в глубине кишели рыбки гуппи.

– Как кильки, честное слово! – засмеялся Миша.
Потом нащупал в кармане пачку денег. Десять штук баксов. Сумма! Перепрятал в плавки и пошагал к метро.

Вечер памяти разговоры запросто

Кто-то заболел, кто-то был за границей, кто-то в санатории. А лучший друг и соратник, генерал-полковник-инженер Ярослав Петрович Тарасов, этим утром скоропостижно скончался от инфаркта.

Никто не пришел отметить девятую годовщину смерти академика NN. За большим безлюдным столом сидели вдова и сын покойного. Еще была одна девочка, Оля Карасевич, дочка Генриетты Марковны, его многолетней лаборантки и ассистентки. Она пришла вместо мамы.

– Слава Тарасов даже не позвонил, – сказала Римма Викторовна, вдова. – Не можешь прийти, так хоть позвони! Объявись!

– Разные бывают обстоятельства, – сказал Алеша, сын. Он знал, что Тарасов умер, но не хотел сейчас об этом говорить. – Не злись, пожалуйста.

– Твой отец вытащил его из Омска. Дал целый отдел в своем институте!

– Все, все, все. Давайте лучше выпьем, – Алеша стал разливать. – Помянем.

– Да, – подняла рюмку Оля. – Выпьем за светлую память Анатолия Ивановича, большого ученого и прекрасного человека.

– Не чокаются, – предупредила Римма Викторовна.

Выпили. Разложили закуску.

– А почем ты знаешь, какой он был человек? – с набитым ртом спросил Алеша. – Не люблю весь этот пафос, извини. Вообще отец был сложный человек.

– Я его прекрасно помню, – сказала Оля.

– Вот как? – подняла брови Римма Викторовна.

– Он приходил к нам в гости, – сказала Оля. – Приносил маме всякие подарки. Мне дарил игрушки и конфеты.

– Анатолий Иванович был добрый, любил детей, – сухо сказала Римма Викторовна.

– Вот я и говорю: прекрасный человек, – сказала Оля.

– Выпьем еще, – сказал Алеша.

– Детки, у меня разболелась голова, – сказала Римма Викторовна. – Пойду прилягу.

Посидели, поболтали. Алеша открыл дорогой старый коньяк, рассказал, что это еще отцу подарили во Франции. Попробовали. Ничего особенного.

Он обошел стол, сел рядом с Олей. Положил руку на спинку ее стула.

– Наверное, смешно звучит, – сказал он. – Ты мне нравишься. Очень.

– Ты мне тоже, – сказала она. – Ничего смешного.

– Дай я тебя поцелую.

– Целуй, – сказала она и протянула ему руку.

Он притянул ее к себе, обнял. Она стала отбиваться, чуть не упала со стула. Вырвалась, отбежала к двери. Он подошел к ней, переводя дыхание. Схватил за плечи.

– Лешенька, проснись! – крикнула Оля. – Я же твоя сестра, ты что?
– Врешь! – закричал он.
На крик вошла Римма Викторовна.

– Мама, ты слышала? Мама, она врет? – спросил он.
– Прекрати, – сказала Римма Викторовна. – Олечка, он вам нравится, вы ему тоже, вот и хорошо, и выбросьте из головы эти глупости. Никакая вы ему не сестра. Я родила его от Славы Тарасова. Который даже не позвонил сегодня.

Экологическое равновесие человек – дитя природы

Помню, один раз я оказался в ЦДЛ в компании нескольких писательских детишек: какое-то кино показывали днем. Потом мы все сидели в кафе и под присмотром родителей безалкогольно угощались, поскольку было нам лет по пятнадцать-семнадцать. Мы, конечно, уже довольно бойко выпивали в своей компании, но при старших – ни-ни. Строгости воспитания.

Но я не о том. Вдруг один пожилой поэт подсаживается к нам, и в ходе разговора – разговор шел о старых школьных товарищах, о верных друзьях детства – и вот в ходе этого лирического разговора он показывает на какого-то седого дядьку в углу бара и говорит со странной улыбкой:

– А вот из-за этого дружка я восемь лет отсидел.

Мы всполошились:

– Как? Что вы! Не может быть! (На дворе 1966 год, имейте в виду.)

Он говорит:

– Да, мальчики, представьте себе, он на меня настучал. Мне гражданин следователь показал его донос.

С подписью. Да я его почерк отлично помню, сколько лет за одной партой сидели.

Мы просто вскипели. Говорим наперебой:

– Давайте мы сейчас ему морду набьем! Или просто подойдем и скажем: «Мы про вас знаем, что вы стукач и подлец!»

Он говорит:

– Ой, мальчики, ну зачем я вам все это рассказал! Ну, не надо! Давно это было, все прошло, мы уже помирились …

Вторая история. Тетушке моего друга следователь сказал на прощание:

– Гражданка! Вы себя вели хорошо, открыто, поэтому и я с вами буду откровенен. На вас донесла соседка по квартире (назвал имя-фамилию), и вот теперь она хочет, чтоб ей отдали вашу комнату. Но даю вам честное слово коммуниста: ничего она не получит! А вы, как отсидите, спокойно вселяйтесь обратно.

Так и произошло. Отсидев срок, тетушка вернулась в родную коммуналку и встретила ту соседку.
И прожили они в одной квартире, на одной коммунальной кухне, еще лет двадцать. Особо не ссорились. Но не помирились .

Последний вагон поют колеса про судьбу

Она обещала позвонить в восемь. У меня родители были на даче, у нее – дома только бабушка: мы обо всем договорились. Она не позвонила. Я набирал ее номер, к телефону подходила бабушка, я бросал трубку. Был июнь, темнело поздно. Но в одиннадцать стемнело совсем. Я зажег свет во всех комнатах.

Вот уже четверть двенадцатого.

Снова набрал номер, попросил ее к телефону.

– Разве можно беспокоить девушку ночью? – ехидный старческий голос.

– Простите, пожалуйста, она мне срочно нужна…

– Она сказала, что будет очень поздно . Звоните завтра!

Решено: еду к ней, буду ждать у подъезда. Хоть всю ночь. Зашнуровал ботинки, плащ накинул. Прошелся по квартире, выключая свет.

Вдруг – звонок. Из прихожей бросился к телефону.

– Привет, прости, тут мы с ребятами собрались на озеро Сенеж. С Ленинградского, на последней электричке.

– Зачем? Какие ребята?

– Просто так, рассвет встречать. Наши ребята, ты их знаешь, ничего такого. Я завтра приеду и буду в твоем полном распоряжении . Ну, пока!

Последние слова резанули неправдой и опасностью.

– Постой! – закричал я. – А можно с вами?

– Ты не успеешь, – сказала она. – До завтра, пока, до завтра.

Ах, так! Я вытащил из холодильника сыр-колбасу, бросил в сумку и еще пихнул туда шерстяное одеяло с лебедями, китайское.

Пустая Садовая. Единственная машина шла не в ту сторону. Я загородил ей дорогу. У меня, наверное, была отчаянная рожа. Водитель развернулся через осевую (так тогда называлась двойная сплошная).

У Ленинградского мы были через десять минут. Я дал ему рубль – о, цены 1969 года! Заметался по вокзалу. Электричка стоит, спросить некого, двери закрываются, я впрыгнул наудачу. Прошел через вагоны, мимо сонных стариков и брезентовых рыбаков, и вот вдали голоса, компания с гитарой – и она посредине.

– Привет! Здорово, ребята! От меня не уйдешь!

Веселые голоса, рукопожатия, глоток портвейна из горлышка, она сажает меня рядом с собой, шепчет:

– Я так рада, что ты успел. На такси, да?

– А как же, – говорю я.
Все на нас смотрят. Какое счастье, что я дождался ее звонка.
Мы катаемся на лодке, сидим на бревнах, кутаемся в мое одеяло, целуемся при всех, потом возвращаемся в Москву.

В электричке она кладет голову мне на плечо, и я думаю – какое счастье, какая удача, что я сумел поймать машину, что был везде зеленый свет, что я успел вскочить в последний вагон, я задремываю, судьба, судьба, судьба – стучат колеса. Вот она, моя судьба, спит на моем плече, а вот и я, хозяин своей судьбы, обнимаю ее смелой рукой.

Мы приехали ко мне. Два дня были вместе.

И всё.
Не судьба, наверное.

Исторический разрез не слабее бабочки Брэдбери

Мой товарищ рассказывал:

«Горбачев уже объявил перестройку, уже были Карабах и Чернобыль, но в общем все было еще по-советски. Руководящая роль партии, обновляем социализм по заветам Ленина и все такое. Хотя какое-то настроение на перемены было. Но пока только настроение.

И тут к нам в магазин завезли ветчину венгерскую в оболочке. Цена 3.40 килограмм. Толстые батоны, кило по два. Сразу очередь. Я тоже встал. Народ берет один батон, два батона, некоторые просят три, но им не дают.

Каждый батон тянет на два кило. Откуда у людей столько денег?

А у меня в кармане трешка и мелочь какая-то. Все выскреб – три шестьдесят пять.

Подходит очередь. Я говорю:

– Свешайте мне килограмм ветчинки. Ну, или грамм восемьсот.

– Что-что? – Продавщица даже не поняла.

– Кило ветчины, пожалуйста.

– Мы не режем, – говорит она.

– Как это? – делаю вид, что не понимаю.

– Что ж вы хотите, чтоб я вам батон импортной ветчины разрезала? Да вы что, вообще? А если остаток никто не возьмет? Что я его, домой понесу?

Очередь сзади меня волнуется. У нас ведь очередь такая: все тут же на стороне продавца. “Не мешайте работать, сколько можно, люди ждут!” Кто-то ворчит: “Если денег нет, зачем за ветчиной стоишь?” И продавщица орет:

– Совсем уже! Думают, раз перестройка, значит, вообще!

– Ах, так? – говорю я. – Тогда обождите.

Иду к директору магазина и начинаю качать права. Сейчас, говорю, позвоню в торговую инспекцию и в министерство. И во все газеты. И на телевидение, в “Прожектор перестройки”. И лично товарищу Горбачеву Михаилу Сергеевичу. Я так дело не оставлю, потому что не обязан брать целый батон за целых семь рублей. Это что ж такое получается? Получается, простым советским людям ваш магазин не по карману? Для кого вы работаете?

Директор видит – какой-то злобный сутяга перед ним. Лучше не связываться.

Прошел он со мной к прилавку, говорит:

– Надя, отпусти товарищу, сколько ему надо.

– Мне кило, – говорю. – Или грамм восемьсот.

Продавщица взяла батон, взвесила на руке. Положила на доску. Взяла нож. Вздохнула, зажмурилась, да как резанет! Пленка жалобно так пискнула.

Я тоже вздохнул.

Она грустно говорит:

– Три рубля десять копеечек.

– Спасибо, – говорю.

На душе неспокойно. Иду в кассу, пробиваю, возвращаюсь, а все уже берут кто полкило, а кто и вовсе триста грамм.

А потом Горбачев объявил свободные альтернативные выборы на Съезд народных депутатов. И все покатилось…

Это я во всем виноват. Не надо было батон резать».

Звался он Луи Второй но, впрочем, песня не о том

– Вот, рекомендую, хорошая сумочка, модная и престижная.

Разговор шел в окраинном торговом центре; тесная секция, до потолка увешанная сумками, портфелями, рюкзаками и торбами.

– Три двести? – засомневался покупатель.

– Разве дорого? – улыбнулась продавщица. – Это же Луи Вуиттон!

– В том-то и дело, девушка, – сказал покупатель. – Настоящий Вуиттон…

– Значит, настоящий Луи Вуиттон , по-вашему, в Столешниковом переулке, в фирменном бутике? – разозлилась продавщица. – Ну и езжайте в Столешников, покупайте там точно такую же за сорок пять тысяч! – Она выдернула сумку из рук покупателя и заговорила со странной яростью, едва переводя дыхание: – А потом зовите любых товароведов, хоть французских, хоть каких, с любыми лупами, пусть каждый шовчик обнюхают, они не отличат, потому что отличия нет! Нет! Все эти сумки шьются на Тайване, потом на одну вешают фирменную бирку и везут в бутик, а остальные везут ко мне, в смысле в такие магазины, как мой… Понятно? Нет, вам понятно?

– Ладно, – сказал покупатель. – Уговорили.

– Нет! – вдруг сказала продавщица. – Не продам. Вам – не продам. Вот назло.

– Хорошо, – он почувствовал, что она заразила его своей яростью. – Отлично. Тогда приглашаю вас в кафе. На эту сумму. Ну, и…

– Ну и что?

– Потом посмотрим… Я вам понравлюсь.

– Вы так уверены? – засмеялась она.

– А позовите любых товароведов, пусть они меня… пардон, осмотрят, я же ничем не отличаюсь от ваших мальчиков-красавчиков в модных пиджачках. А что такое пиджачок? Та же фирменная бирка! Круг замыкается, девушка! А пиджачок, если проверить, тоже не в бутике купленный! Круг снова замыкается, вы же умный человек, девушка, вы же все понимаете!

– Ладно, – сказала она. – Уговорили. Берите сумку. Извините.

– А вы бы сами что хотели? Чтоб я сумку у вас купил или с вами в кафе пошел?

– Конечно, в кафе! – она дерзко на него посмотрела. – Лучше я хороший вечер проведу, чем вы эту сумку отнесете своей Марье Петровне.

– Зачем же обязательно Марье Петровне? – усмехнулся покупатель. – Может, своей Сарре Моисеевне. Или своей Фариде Ахметовне.

– Фарида Ахметовна – это я, – сказала продавщица.

– В каком смысле?

– Просто. Галимзянова Фарида Ахметовна, очень приятно. А вас как зовут?

– Ну, – вдруг нахмурился покупатель, – так ли это важно…

– Конечно, конечно, – кивнула она. – Сумку брать будете?

Покупатель подумал, снял очки, потом снова надел.

– Я подумаю, – сказал он. – Я еще зайду. Завтра.

И попытался улыбнуться этой девочке сочувственно и дружески.

Она сказала:

–  До свидания, спасибо, приходите к нам еще!

Что есть истина? Duce e Putana

Сидят два гурмана в ресторане. Заказывают мясо. Один говорит:

– Кусок филея отбить, сбрызгивая белым хересом. Кинуть на сковороду с капелькой воды, быстро обжарить, вытащить, подсолить, перекинуть в другую сковороду, где уже десять минут томится лук в сливочном масле. И до готовности.

Официант записал, поворачивается ко второму. Тот говорит:

– Вырезку разрезать наискосок, жарить без воды и масла, но не на тефлоне, а на соли. На раскаленной крупной, так называемой рыбацкой соли. На чугунной сковороде, вы понимаете?

Официант кивнул, тщательно записал.

Идет на кухню и кричит:

–  Два раза бифштекс !

Один таксист рассказывал:

«А бизнес у меня был простой. Ехали в Италию, брали дорогой товар, немного. Везли в Москву – у нас был миленький такой бутичок – и по-наглому задирали цену. Ну, в десять раз. Две-три вещи продадим по такой цене, а что осталось – сдаем на другой край города почти задаром. На круг дико выгодно.

Вот. Один раз приехали в Рим, зашли в салон “ Дуче и Путана ”. Там новые курточки такие, кожа со стразами. Коротенькие, маленький размер. Всего две. Если лиры в доллары – по две штуки баксов, тогда евро еще не было. Взяли обе. Привозим. Выставляем одну – двадцать тысяч долларов. Страшное дело. И прямо на следующий день приезжает такая красавица, на “мерсе”, с двумя охранниками. Ясно, жена кого-то очень крутого. Хватает, примеряет, отлично на ней сидит. Видно, что нравится. Но говорит:

– Я, конечно, не бедная девушка, всех вас купить-продать могу, но уж двадцать штук как-то слишком, даже странно!

Я говорю:

– Это, – говорю, – уникальная вещь. Ручной дизайнерский крой. Это, – говорю, – сам Дуче лично кроил, а сам Путана лично шил! Она вообще такая одна во всем мире! Смотрите, как вам идет! Ни у кого на свете такой нет и не будет!

Ну, она похмыкала, расплатилась, уехала.

Я говорю напарнику:

– Так. А вторую на помойку. А лучше в костерок. Прямо сейчас.

Он кивает.

Через неделю два джипа у дверей, такие мальчики вбегают:

– Гони, сука, двадцать штук назад! И двести двадцать – моральный ущерб, сука!

И по морде. Мне и напарнику.

Хотя надо было только ему. Потому что как дело было? Через пару дней к этой дамочке пришла уборщица, полы мыть. Точно в такой же куртке. “Где брала?” – “На Черкизовском”. – “Сколько отдала?” – “Восемьсот рублей”.

Эти крутые ребята не поленились, наняли экспертов. Одинаковые! Обе одинаковые!
А как же: напарник эту курточку отдал своей тетке, а у нее ларек на ярмарке».

Без сюжета кольцо-кольцо, выйди на крыльцо

У моей мамы почти не было украшений. У них с папой даже не было обручальных колец. Деньги были, но всякой ювелирностью мама не интересовалась.

У нее был тонкий серебряный гранатовый браслет, на замке цветок о пяти лепестках – анютин глазок. Из этого цветка она сделала колечко и уже в старости подарила его своей внучке, то есть моей дочери. Еще у нее было привезенное из-за границы золотое кольцо с аквамарином. Граненый голубой камень в узорчатой оправе. Дешевое, бутафорского вида.

Но мне это кольцо нравилось. Оно было как будто со старинных картин – там у разных сеньоров и епископов поверх перчаток были яркие перстни. Когда мне было лет пятнадцать, я стал его тайком надевать. Что-то фантазировал, наверное. Сидел в компании с важным видом, с перстнем на мизинце; ребятам нравилось, девочкам тоже. Мама однажды заметила, что я пришел из гостей в этом кольце. Посмеялась. Но сказала: «Хочешь дурака повалять – ну, валяй».

У папы был друг детства, профессор Шварц, Аркадий Леонидович. Умеренно скучный дядя, но хороший человек. Он часто приходил к нам в гости. То один, то с женой.

А однажды пришел с какой-то девицей. Сказал: «Это моя аспирантка, знакомьтесь». Ей было лет двадцать пять. И она сразу начала показывать, что она не просто аспирантка профессора, который повел ее в гости к другу-писателю. Она все время капризно говорила ему: «Шварц! Налей мне водки! Шварц! Где мои сигареты? Шварц, куда ты дел мою сумочку?» Быстро напилась, толкала Аркадия Леонидовича кулаком в живот, хохотала: «Шварц, какой ты скучный! – и манила меня пальцем. – Молодой человек, ой, забыла, как вас зовут, пойдемте покурим на лестницу?»

В общем, кошмар-позор. Профессор Шварц едва ее увел.

Родители проводили их до лифта, сохраняя некую пристойность. Потом мама сказала:

– Первый раз в жизни не смогла выговорить «приходите к нам еще».
– Еще чего! – хором сказали мы с папой.
Профессор Шварц продолжал ходить к нам в гости. То один, то с женой, как ни в чем не бывало. Ну ладно, забыли.

Но вдруг он пришел без звонка, в воскресенье. Мы как раз обедали.

Не снимая пальто, он что-то говорил маме в прихожей. Хлопнула дверь. Ушел.

Мама вернулась с глазами на лбу. В буквальном смысле.

Шварц рассказал, что эта девица его бросила. А на прощание сказала:

« Чтоб ты не огорчался. Я вообще-то жуткая дрянь. Когда мы у Драгунских были, я кольцо сперла. Вот, отдай назад ».

Мама положила кольцо на полочку в кухне.

– Нашлась твоя игрушка, – сказала мне.
Но я его больше не надевал.

Костюм и жест трудности перевода

Мой приятель рассказывал:

«Дело было в конце восьмидесятых. Мы поехали на конференцию в Нью-Йорк. Мы – это директор нашего института и целых шестеро сотрудников, я в том числе.

После заседания вечером надо возвращаться в гостиницу. Нам сказали, что это недалеко – несколько остановок на метро. Мы дошли до станции, спустились, подошли к кассе – елки-палки, билеты по доллару!

У директора института было прозвище Бобер. Короткий, толстый, почти без шеи, широкие зубы под усами торчат. Бобер говорит: “Свинство какое, футболка стоит девяносто девять центов! А на распродаже и вовсе за доллар две. Пошли пешком!”

Мы и пошли. И, конечно, заблудились. Вдруг кончились красивые дома и машины, начался разбитый асфальт, надписи на стенах. Вечереет, тусклые фонари, негры в цветных фуфайках курят у дверей разных подозрительных заведений. Все понятно: какой-то опасный квартал .

Бобер говорит: “Да, вляпались. Ну, ничего. Главное – виду не подавать. Ну-ка, в кучу, не отставать, не разбегаться, я впереди, вы за мной, прорвемся”.

Надвинул покрепче шляпу – он в шляпе был, – закурил сигаретку, руки на груди скрестил для храбрости, и вперед. Мы руки в карманы (за кошельки держимся) и за ним.

Идем плотной такой группой.

Вдруг я замечаю, что народ расступается и глаза отводит. Парни, которые у дверей курят, в эти двери ныряют. Те, что на улице за столиками сидят, опускают лица и этак с аппетитом наворачивают свои салатики. Проходим мимо бара – в окно вижу, что люди как по команде отворачиваются к стойке. Двое ребят на мотоциклах выехали из проулка, на нас поглядели – жжжихх! – и назад.

Тут сбоку темная стеклянная витрина.

Я покосился и увидел: идет такая компания. Впереди – маленький пожилой крепыш в шляпе. В черном костюме, белой рубашке и узком галстуке. Усики, сигаретка. Руки на груди. А по бокам – шестеро рослых молодых лбов. Тоже в черных костюмах, белых рубашках и узких галстуках. Руки, обратите внимание, в карманах.

Понятно, что жители опасного квартала несколько напряглись.

Но мы довольно скоро вышли на нужную улицу. Перевели дух.

И они тоже, наверное».

Не в кассу удорожание кредитов

Она честно сказала мне:

– Прости, я виновата, но я люблю другого человека.

Почему-то эти слова меня рассмешили.

Наверное, я пытался скрыть свою растертость в порошок.

– Человека? – захохотал я. – Слава богу! Я боялся, что козла. Или павиана.

Она серьезно повторила:

– Я виновата, прости меня, – но вдруг добавила: —

А может, я как раз ни в чем не виновата? Я полюбила другого, что я могу поделать? Неужели ты хочешь, чтобы я тебе лгала? И пересиливала бы себя?

– Мы не венчаны, – насмешничал я. – У нас нет детей. Ты не обязана лгать и пересиливать . Красивое слово – лгать . Какая ты выспренняя, честное слово. Проще выражаться можешь?

Хотя куда уж проще.

– До свидания, – сказала она.

– Пока, – сказал я. – Не скучай. Звони, если что.

Как ей легко, думал я. Какой божественный цинизм под маской искренности! Полюбила другого, и все тут. Но ведь верно, она не обязана, она не жена мне.

А если бы она была женой, то еще хуже. Она бы врала, и притворялась, и бегала бы к этому другому человеку, и я все равно был бы в дерьме, ушла бы она от меня или бы осталась в конечном итоге, по зрелом, так сказать, размышлении – муж, дети… Ужас какой.

Я ничего не понимал. Но я чувствовал себя обманутым вкладчиком, хотя таких понятий тогда еще не было. Никаких пирамид и фондов, ничего, кроме сберкасс и облигаций государственного трехпроцентного займа. Но я точно такими словами подумал и даже вслух сказал одному приятелю. Что вот я огромный кусок жизни в нее вложил – и меня обманули. Как вкладчика в жуликоватом банке. Бедняга копил, складывал, носил денежки через два дня на третий, мечтал о чем-то, а ему раз – и все, привет-пока, банкрот-с!

– А может быть, ложный банкрот, – сказал я. – Даже скорее всего.

– Может быть, – сказал приятель. – Она, конечно… ты не обидишься?

– Что ты! – сказал я. – Поганка она.

– Я не про то, – сказал он. – Обзови ее как хочешь. Но она все равно не сберкнижка, понимаешь? Человек не сберкнижка. Обиделся?

– Что ты! – сказал я, хотя на самом деле очень обиделся.

Но не хватало мне еще с лучшим другом поссориться. Вдобавок ко всему.

Поэтому я решил солгать и пересилить .

– Да, да, – задумчиво сказал я. – Наверное, ты прав, в сущности…
И быстро перевел разговор на другую тему.
Конечно, он был прав. Я это довольно скоро понял.

Человек – не сберкнижка. Но и сберкнижка не человек, тем более.

Ничего личного, сэр. Кризис. Удорожание кредитов. Акционеры выводят активы. Санация финансового рынка. Так что…
Так что вот. Играем дальше.

Отражение не пробуждай воспоминаний

Да, это была она, он ее сразу узнал и вспомнил. Еще бы.

Она его страшно обидела. Его никто так не обижал. Она сказала:

– Я забыла, прости.

До этого она тоже обижала его по-всякому. Он ей звонил, чтобы пригласить погулять, а она все просила перезвонить попозже. Четыре часа, пять, шесть.

– Позвони еще через часок, ладно?

– А что будет через час?

– Я жду звонка. Если до семи не позвонят, тогда пойдем.

Ничего себе! Но он стерпел. Она ему очень нравилась, и вообще жизнь – это не мятный пряник. Надо терпеть и добиваться.

Один раз он ее прождал всю субботу. А она сказала:

– Я забыла, прости.

Этого он не смог простить. С тех пор много лет прошло, и он всем все легко прощал, от маленького опоздания до крупного предательства, но никогда не прощал, если забывали . Страшное слово. Не смог, старался, торопился, застрял в пробке, любимая собачка лапку отдавила, что угодно! Улыбнусь, хлопну по плечу – бывает, бывает, ничего, не бери в голову. Но если ты про меня забыл , то забудь про меня навсегда.

Он так ей и сказал в тот последний раз.

Она его не узнала. Наверное, и вправду забыла.

Она вошла в вагон метро вдвоем с мужем, они сели, на пустой скамье забившись в угол и прижавшись друг к другу. Она была очень плохо одета, стара, неухоженна, нездорова. Редкие травленые волосы вылезали из-под платка на морщинистый лоб. Муж был тоже стар, нездоров, уродливо одет. Полузакрытый правый глаз и нервный тик. Она сняла варежки, у нее были короткие усталые ногти. Расстегнула сумку на колесиках, достала бутылку с водой. Вынула из кармана тюбик с таблетками. Вытряхнула одну на ладонь, протянула мужу, прямо ко рту. Он слизнул таблетку, она дала ему запить. Вода пролилась на подбородок, она утерла его варежкой.

До следующей остановки было минуты две.

Сидеть напротив было невыносимо.

Он встал, отвернулся к двери, но все равно видел, как они молча сидят, вдвоем уцепившись за ручку своей сумки-тележки.

«Ага, – думал он. – Значит, это и есть мой счастливый соперник? Нет, наверное, тот тебя бросил. А это какой-то пятый или седьмой. Ай-ай-ай-ай. Ну, а я что? – Он оглядел свое отражение в вагонной двери. – Выгляжу приличнее. Но ненамного. Ну, пальтишко заграничное. Ну, портфель почти новый. Ну и все. Недалеко уполз, если честно…»

Злорадства не было. Хотелось объясниться, помириться. Может быть, извиниться.

– Вы сейчас выходите? – спросила она сзади.

– Нет, нет, пожалуйста. – Он отодвинулся и в упор на нее посмотрел.

Родинка у верхней губы. Тонкая переносица. Зеленые глаза.
Это была не она.

Рассказ Ирины Павловны Его можно назвать «Постоянство». Или «Ось событий». «Любовь и вечность». И т. п. Но лучше просто: Тетя Люба

Тетя Люба была замужем за дядей Сашей. Дядя Саша был старый ювелир. А очень давно, еще до революции, у него была любимая девушка. Она была горбатая и поэтому отказала дяде Саше. Боялась, что он хочет жениться на ней из жалости. Через много лет он женился на тете Любе. А в комнате, на самом видном месте, у него висела большая старинная фотография этой девушки. Правда, там не было видно, что она горбатая. Просто красивое лицо, большие глаза. Прическа, шляпка, кружевной воротничок, руки в перчатках.

Потом дядя Саша умер. Тетя Люба была сильно его моложе. Но с годами тоже сильно постарела.

Сидит тетя Люба в комнате, смотрит на эту фотографию и вздыхает. Иногда плачет. Ей говорят: «Да снимите вы ее!» А она отвечает: «Не я эту картинку вешала, не мне и снимать».

Content

Драгунский Денис Викторович Нет такого слова (сборник)

Денис Драгунский Нет такого слова

Мужчина и женщина 396 знаков про любовь, не считая пробелов

Нет такого слова заметки по национальному вопросу

На белом коне этот темный объект желаний

Снег. Блажь правду говорить тяжело и противно

Зеркало почти как сестра

Вдруг на минуту перед ужином в своей качалке у окна ты будешь мечтать

Жена и Таня вспомнить и умереть

Офицер и акробатка рассказ Ирины Павловны

Derzhis’, druzhok! рассказала Татьяна Михайловна Лиознова

Пиковая дама вариация

В гости к Твардовскому Константин Симонов и Patricia Lee

Ничего, ничего, моя девочка чисто Диккенс

Кочевник и викинг заметки по национальному вопросу

Любовь и кровь. Сюжет для дамского романа армия и тыл

Танцы, танцы, танцы. Братья навек заметки по национальному вопросу

Онегин из повестей покойного А.С. Кошкина

Дипломат из повестей покойного А.С. Кошкина

Ленин тоже улица Грановского, дом 3

Правду говорить иногда полезно пустой случай

Arnold Kramm (1916—2007) тетрадь в клеенчатом переплете

Яшкофски некролог

Набукков из литературной энциклопедии

Наполеон, Наполеон! психиатрический архив

Однозвучный жизни шум русский реальный словарь

Русское дао игра с нулевой суммой

Русское дао. 2 запомнил? забудь!

Русское дао. 3 бабочка пролетела над крыльцом

Поэт и клоун на земле весь род людской

Хэлло, Боб! сын коммуниста

Иов-2 наг вышел я из чрева матери моей

Шестая заповедь мокрым летним вечером

Молоко скиснет завтра рассказал В.Н. Турбин

Поэзия и правда сочинено вместе с моим другом А.Я.

Прощание славянки проблемы поэтики Достоевского

Аким и Вячеслав заметки по национальному вопросу

Хроника утраченных возможностей заметки по национальному вопросу

Об исполнении доложить просто, подробно, ничего не скрывая

Ночь. Кепка. Пистолет этнография и антропология

Не надо заводить архива de ortu et progressu litterarum*

Две тактики да будут у вас весы верные, гири верные

Досуги старых дам психологический практикум

Все равно это наши ребята Интерпол

Гамаль Абдель Насер прикладная геополитика

Мечты, мечты идеал современного мужчины

Шеф и сомелье экономика (греч.) – искусство управления домом

Буря мглою Герцена разбудили

Страшная месть путем взаимной переписки

Золушка и ее сестры тяни носок, танцовщица!

Иностранный легион этнография и антропология

Докушивать не будете? стол не обслуживается

Отзовитесь, ветераны эпистолярный жанр

В ландо моторном, в ландо шикарном топонимика

Сто рублей сентиментальное происшествие

Жапоналия я тоже умею, как Масуки Хураками

Обрывок фразы как в английском романе – я тоже могу

Полоска тумана нас мало, счастливцев праздных

Фундаментальный каталог гнев, богиня, воспой

Покровка это я сбоку на фотографии, вот, вот

Никакой роман обыкновенная идеальная история

Орден подвязки проходите, раздевайтесь

Детский сад критика практического разума

О чем говорить… после спектакля

Азеф, Гапон, Исаич клуб книголюбов

оскорбление величества, или по-латыни — Laesio majestatis

Кира Викторовна и Ян Янович не для всех

Бежевая папка пятнадцать лет или чуть старше

Сыр «Виола», свежий воздух и Марина Цветаева кольцо-кольцо, выйди на крыльцо

Дачное. Песни вижу дом ее номер 1

Дачное. Песни. 2 вижу сад со скамьей у ворот

Дачное. Croquis где резной палисад

Дачное. Быт необходимые уточнения

Дачное. Мы чем занимались до 1969 года

Дачное. Прогулки подмосковные, простите, вечера

Дачное. Административный ресурс корова и ведро

Дачное. Прогулки. Дети подмосковные, опять же, вечера

Дачное. Жены Юрий Маркович и Юрий Валентинович

Дачное. Собутыльники во дворе за столиком под лампой

Дачное. До любви антоновские яблоки

Дачное. Почти ночь среди летнего дня

Про славу большой зал, шестой ряд

Коллекция об искусстве и знаточестве

Как долго музыка играла стараясь не сойти с ума

Три автографа заметки библиофила

Дальнейшее молчание веранда с цветными стеклышками

Рублик воспитание чувств

Шестнадцать очень старый рассказ

Другие города к сведению путешественников

Бабушка Рита другие города

Бабушка Рита. 2 всякие-разные города

Бабушка Рита. 3 город Москва

Фунтик бедный мальчик и добрая бабушка

Пысин и Сякин смерть автора

Сентябрь. Тепло фортепианный класс

Лесопарковая зона ограничения прав собственности

Жест достойная сдержанность, лаконичная красота

Грех между небом и землей

Луна и облако прекрасно бесстрашно недолго

Прощеное воскресенье сувенир, штучка на память

Кастовое чувство и пускай стережет тебя толстый лифтер

Женщины переходят реку вброд символы и знаки

Трудности перевода очень много по Фаренгейту

Шведская свадьба этнография и антропология

Шведский кондуктор этнография и антропология

Шведская семья сюжет для небольшого блокбастера

Продукт предисловие к триллеру

Кукольный театр медаль за фитнес

Макси Твигги позвони мне, позвони

Абхазия последний приют подполковника

Скромное обаяние повседневности Санкт-Петербург, 2007, 27 октября. 14:30

Гримасы социализма классовое чутье

Визит к мэтру источник литературных симпатий

Няня Поля шерстяное, выходное, настоящее

Няня Зина европейская история

Чистая правда со временем фантазия в духе Клейста и О. Генри

Юрий Александрович просто хочется вспомнить

Юрий Александрович. 2 коллекционер и бессребреник

Юрий Александрович. 3 вдруг неожиданно и странно

Над рукописями трястись? уходи и не оглядывайся

Если будет нужно ледяное время

Три года правила личной гигиены

Ментальность, или дух народа заметки по национальному вопросу

Для дома, для семьи воззрите на птиц небесных, иже не сеют, не жнут

Вертикаль кто здесь не бывал – тот не рисковал

Грех полной ясности кто кого и, главное, почему

Возмездие белые и пушистые множества

«Искренность пастушки» Прелепа, Миловзор и Златогор в пасторали

О, сад «Эрмитаж»! забытые знаменитые

Бог знает, что он не знает доска и мел

Разговор с господом о блинах бывшая Масленица

Тезки давно не виделись рассказ моего приятеля

Зампред Потапов каждый третий четверг, с 16 до 20 часов

Эй, берегись, под лесами не балуй! каменщик и король

Бывает квартальная премия

Произвольный пистолет маникюр и парфюмерия

Король Лир. Вторая серия исторический сериал

Санитар и нянечка зубчатые колеса

Личная драма рассказ моей знакомой

Бердичев проданные билеты не возвращаются

Про зависть десятая заповедь

По поводу кофе и булочек сценарий грустной комедии

Щастливые швейцары! Вся жизнь ваша есть приятное сновидение… письма русского путешественника

Предисловие к предыдущему Ленин с нами

Январь. Прогулка семейные сцены

Ищите женщину короткий отпуск

Наклонность ума игры в сумерках

Под Москвой исторический роман

Одноклассники. ru двойной перелом

Адмиральский час история необыкновенная, истинная

Предложение макаронные изделия

Между загадкой и тайной и в кольцах узкая рука

В трех действиях мир приключений

Минское шоссе воля покойного

Частное расследование портрет жены полковника

Остаток вечности девяносто шесть пудов

Журналист и романистка кто стучится в дверь ко мне

Индеец Джо заметки по национальному вопросу

О двуперстии и сугубом «Аллилуйя» заметки по национальному вопросу

Liebe, liebe… Amore, amore вопросы терминологии

Уточненная сексуальность этнография и антропология

Оперный театр реализм

Обратный билет если заказ оплачен

Интересное кино поездка на заработки

Кусок бумаги в клеточку se non e vero, e ben trovato*

Чудо мы оперу, мы оперу, мы очень любим оперу

Тюнечка и эрос история нравов

Рафинатор протестантская этика

Почти Умберто такая заметная часть тела

Пансион «Моцарт» маленькая ночная серенада

Хорошее место люди обедают, только обедают

Судьба демократии на желтый свет

Эдик Царёв в соседнем маленьком городке

Принцесса Галя есть многое на свете, что и не

В тишине специальная психология

Сдача в шумном городе, на окраине

Эвольвента блаженны чистые сердцем

Сонный ангел как-то в полночь, в час угрюмый

Автора! Автора! что в имени тебе моем

Красавица только раз бывают в жизни встречи

Гордость и предубеждение дворянская скорбь

Мира Блюм семейный роман

После всего когда в глазах померкнет свет

Письма к царю исторический роман

Значение и смысл этнография и антропология. Наш рулевой

Друг проверки на дорогах

Ася и Пася скромные и знаменитые

Стеклянные стены осенний вечер в городе

Ни один мускул турнир поэтов

Проза жизни спасибо, гуппи, спасибо, рыбка

Вечер памяти разговоры запросто

Экологическое равновесие человек – дитя природы

Последний вагон поют колеса про судьбу

Исторический разрез не слабее бабочки Брэдбери

Звался он Луи Второй но, впрочем, песня не о том

Что есть истина? Duce e Putana

Без сюжета кольцо-кольцо, выйди на крыльцо

Костюм и жест трудности перевода

Не в кассу удорожание кредитов

Отражение не пробуждай воспоминаний

Рассказ Ирины Павловны Его можно назвать «Постоянство». Или «Ось событий». «Любовь и вечность». И т. п. Но лучше просто: Тетя Люба