Рябов Олег Алексеевич

Четыре с лишним года. Военный дневник

Олег Рябов

Четыре с лишним года. Военный дневник

Очень не хотелось писать предисловие.

Хотелось назвать эту книгу «КАУЗАЛГИЯ».

Так как не получилось название, придётся писать предисловие.

На свете существует большое количество слов, которые обладают необъяснимой красотой, привлекательностью, невыразимой заманчивостью, непонятностью.

Свиристель, Суздаль, каузалгия – это мой ряд.

Я могу его продолжать, но не буду.

Каузалгия. Я узнал это слово в пятнадцать лет, и никакие врачи, никакие энциклопедические и медицинские справочники, и никакие топонимически-этимологические словари не сумеют во мне перевернуть то детское восприятие этого термина, которое во мне сформировалось в детстве.

Мой старший товарищ, учитель, поэт Борис Ефремович Пильник вернулся с фронта без ноги. И у него постоянно болели пальцы на той ноге, которой у него не было. Нога осталась где-то там, в Калининских болотах, а пальцы болели тут, в маленькой комнатке, на площади Горького, и мы, мальчишки и девчонки, молодые поэты, которые пришли в гости к «нашему старику» послушать стихи Гумилёва или Юргиса Балтрушайтиса, видели и чувствовали, как болят эти пальцы на ноге, которой давно уже нет.

Да, по-научному это надо называть фантомной болью, но для меня это – каузалгия.

Больше тридцати лет миновало с тех пор, как ушёл мой отец.

В течение довольно продолжительного времени я работал с его письмами, дневниковыми записями, воспоминаниями друзей, постоянно советуясь с ним. За это время я часто слышал его голос, не раз встречал в толпе, видел силуэт на окне, просто разговаривал…

Я постоянно пытаюсь понять, как он прошёл этот путь, который не все осилили по разным причинам. Каких-то сорок лет назад теплым майским утром я слышал почти церковный колокольный звон: это побрякивали серебром и золотом медали вернувшихся живыми.

«И каждый первый – герой,

И каждый второй – бессмертен», —

сказал о них Поэт.

Часть 1. Путешествие не по своей воле

Луна мешала. Я не спал.

Сквозь щель двухстворчатой огромной

Я слышал чоканье негромко,

Смех женский, редкие слова.

У папы были гости в доме,

Нарядные, при орденах.

И даже женщина одна

Была, по-моему, в погонах.

Я помню все, хотя был мал.

Сквозь щель я слышал запах дыма

Табачного, духов и винный,

Он волновал, и я не спал.

И слышал также звуки танго,

И шарканье продленных «па».

Я должен спать был, но не спал —

Луна мешала. Было странно

Мне слышать горькое: «За них…»

…Я просыпался утром первым

И видел, открывая двери,

Что мама с папою одни

И спят, обнявшись, на диване.

Пластинки сложены в углу,

Валялась спичка на полу…

Но до сих пор тревожит память

Мне мысль, что с ними кто-то не был:

Не тронут, посреди стола

Стоял единственный стакан,

Покрытый сверху черным хлебом.

Олег Рябов

I. Я простился с Волгой

20.09.41

Въехал в Азию! Никто из вас так не путешествовал, да, наверное, и не придется: мне кажется, никто не пожелает. Сегодня в первый раз умылся после Куйбышева, где в какой-то парикмахерской помыл руки. В Куйбышеве я долго лежал на пустынном берегу и глядел на реку с белыми гребешками волн – на душе было легко. Я даже не прощался – я простился с Волгой еще в Горьком: пятнадцатого сентября целый день на яхте общался с Волгой, быть может, в последний раз. Теперь я в Азии, а здесь, кажется, по местным обычаям, можно совсем не мыться.

Сразу после Самары началась степь (так начинаются многие рассказы прошлого века, где описывается, как русские господа ездили на кумыс), с её ковылём, пылью и осенними ветрами. Ветер сильный, пронизывающий до костей, но дождей пока нет, сквозь облака проглядывает солнце. После Оренбурга помахали рукой Европе.

Здесь, в Азии, всё своеобразно. Деревушки маленькие, серенькие, домики – мазанки, по типу украинских, но нет ни кустика, ни деревца – кругом голая бесконечная степь. На остановках грязные босые ребятишки продают арбузы, дыни, молоко; по дорогам едут на верблюдах – всё как 150–200 лет назад. Настроение у меня прекрасное, я доволен, доволен, вероятно, так же, как какой-нибудь чеховский инженер, ехавший в мягком «пульмановском» вагоне.

На соседней полке под рваным пестрым одеялом всё время сопит и всхрапывает старый киргиз, но я мирюсь с этим – ведь не часто приходится ездить с киргизами. На другой полке лежит поляк с замечательными голубыми глазами. Боже, видели бы вы его!

История поляка такова: повоевав с немцами 12 дней (Польша воевала только 12 дней!), он попал в плен и был отправлен под Берлин, оттуда бежал домой, в Варшаву. А дальше – Россия, Сибирь. И сейчас он едет в Актюбинск, где из таких вот «патриотов» генерал Андерс формирует польскую армию. В Актюбинске их уже 100 тысяч и все из тюрем, и все без семей. На этом поляке с голубыми глазами надето то, что он когда-то надел дома, в Варшаве: брюки уже изорваны, раньше они были черные, а сейчас напрочь вытерты и стали грязно-серыми, бельё, когда-то белого цвета, сейчас тоже серое, на ногах – обмотки из каких-то тряпок и рваные лыжные ботинки. Он просит у меня нож, режет арбуз, затем тщательно вытирает его о брюки и вежливо, очень вежливо возвращает обратно.

Я выехал из Горького с военными, кто-то из них ехал до Куйбышева, кто-то дальше, но сейчас уже нет ни одного. Всё, связанное с войной, осталось за Волгой, и я не знаю, что делается на свете: нет ни радио, ни газет – и только плач и крики на станциях, при проводах мобилизованных, напоминают о чём-то неясном и далёком.

В вагоне остались наши русские мужики с Урала, Каспия; эти шумят, ругаются, они – чистые, так как прямо из дома; требуют к себе хорошего отношения, ибо едут на смерть. Один встретился в тамбуре: «Браток, закури!» Закурили. «Ты понимаешь – последний день!., не хотелось ругаться, но вынуждают, и я своего добьюсь».

Поляки были тихие и вежливые. Они ничего не требовали, всех называли «пане» и друг друга – «пане замборский». А посмотрели бы вы на этих панов!

Цены здесь очень низкие: молоко – два рубля литр, арбузы и дыни от рубля до трех.

25.09.41

Здравствуйте, друзья мои! Многим может не понравиться тон моих писем, но что делать: я не по своей воле путешествую, да и без комфорта; конечно, я очень бы не хотел, чтобы мое турне кончилось востоком, а не западом, но это всё еще впереди, а пока… тянутся дикие, безлюдные пустыни Туркестана и «голодная степь» Казахстана. Это не Волга, и даже не Урал, и всё здесь свое, своеобразно-азиатское, начиная от звездного неба, кончая обычаями. Здесь даже скот не похож на наш – все наше здесь гибнет.

Если вы взглянете на карту, то от Куйбышева до Оренбурга тянется степь. Это обычная степь Южной России с табунами скота, с кумысом, с кумысолечебницами. От Аральского моря начинаются Приаральские Кара-Кумы, уже ничего не растет и почти никто не живет, только скорпионы и ящерицы. Трудно поверить – на тысячи километров нет ни свежего кустика, ни зеленой травинки: или степь с сухой серой травой (до Аральского моря), или сплошные пески – безграничные, сливающиеся с горизонтом, с растущими кое-где низкорослыми колючими деревцами без листьев. Это дерево пустыни называется саксаул. Видел озера из соли; неприятно встретить в пустыне такое озеро жаждущему влаги путнику. Интересно: среди диких песков появляется голубое блестящее зеркало воды, и разве только на расстоянии несколько метров понимаешь, что это соль.

26.09.41

Я проехал ровно 10 суток – 240 часов. Мне прокрутили кинофильм «Прифронтовая полоса и тыл», фильм в 240 часов, цветной, стереоскопический. Я просмотрел всё с неослабевающим интересом и даже не заметил, как пролетело время, то была первая серия, а сейчас антракт.

Алма-Ата! Она меня ошеломила. Я слышал рассказы про этот город, но представлял что-то другое. Я видел Ленинград, Севастополь, Сочи, но Алма-Ату сравнить просто не с чем. Проехав последние 800 километров через Голодную степь (так называется пустыня, тянущаяся вдоль Киргизского хребта) и почти не встретив по пути растительности, я попал в сказку.

Представьте себе лес: большой девственный лес из берез, лип, кленов и пирамидальных тополей, а в этом лесу стоят небольшие белые домики, в основном одноэтажные. Здесь милиционерам не нужно управлять движением, то есть следить за тем, чтобы народ переходил улицу на перекрёстках. Идет асфальтированный тротуар, затем изгородь из акаций, арык (канава с проточной ледяной водой), затем аллея высоких деревьев, снова барьер из акаций и уже шоссе, асфальтированное, так же точно и с другой стороны. Улицы все идеально прямые, пересекаются под 90 градусов, особенно интересно ночью: идёшь и слышишь, как со всех сторон журчит вода, даже в туалетах на улицах, в парках, кругом журчат арыки, и вот на таком искусственном питании растет огромный лес, это среди бесконечных, диких, выжженных солнцем степей. Я выходил на станциях на 10–15 минут из вагона и ужасался жаре: температура 40–45 градусов, а здесь, в городе, прохладно.

А какое тут небо!.. Помните картины Верещагина, там небо ярко-бирюзового цвета, смотришь и не веришь, что такое бывает. Здесь оно действительно такое.

Теперь небольшая справка: в Алма-Ате больше солнечных дней в году, чем где-либо в СССР. Здесь и зима своя, собственная, неазиатская, а алма-атинская, почти всегда с солнцем. Парки с фонтанами, с огромными клумбами цветов, как на сельскохозяйственной выставке в Москве, только со всех сторон окружают фантастически величественные снеговые горы. Город находится на склонах Киргизского хребта (отроги Тянь-Шаня) на высоте 800 метров над уровнем моря и окружен горами. Идешь по городу, а его длинные, зеленые улицы сливаются вдали с вершинами гор. Какое приятное чувство – глядеть туда вверх. На фоне этого яркого бирюзового неба, в какой-то розовой дымке, стоят хребты с вечными снегами. Кажется, это совсем близко, но высота их достигает 7000 метров. Описать всё это трудно. Правильно сказал один философ: понять можно только то, что прочувствовал и испытал сам. Тут всё так своеобразно и необычно, что только приходится вспоминать картины и декорации художников: все эти юрты киргизов в голой степи, эти горы в розовой дымке хорошо воспроизводит Анатолий Мазанов в нашем Оперном. Смотришь на горы и кажется, что это декорации или что-то искусственное поставлено за городом.

В поезде познакомился с одним биологом, шесть лет назад окончившим Московский университет; он работает здесь. Восемь месяцев в году в экспедициях: был и на Днепре, и на Енисее, ездил по Бугу, по Оби и по Аму-Дарье, был почти во всех городах Союза, облазил здешние горы, степи и пустыни. Видел все, кроме Уссурийского края, как сказал он. Много он мне рассказал, и все-таки я ему не позавидовал, и свою работу на его не сменил бы. Почему так? Не знаю.

Ну а о работе – здесь всё произошло, как у Игоря Пузырёва. Он написал мне, что они со знакомым пришли, осмотрели радиостанции и поняли, что всё «нормально», как и дома. Я тоже мог бы приехать на неделю позже, и ничего бы не изменилось. Пять тысяч километров обстановку не изменяют. Пробуду здесь, вероятно, долго.

1.10.41

Прочел коммюнике Московской конференции, абсолютно ничего не понял, но понравились последние семь строчек в выступлении Гарримана. Я подумал и пошел стричься наголо, под машинку. С волосами фотография приложена к сему. В Алма-Ате красавиц нет, домой, вероятно, попаду не скоро, и посему волосы не нужны. Между прочим, серьёзно: в Алма-Ате я не видел ни одной более или менее красивой женщины. В таком красивом городе какие-то серые невзрачные люди. Вот в Ташкенте живут узбечки, так на них приятно посмотреть: яркие, у всех карие глаза и черные косы. Я ведь через Узбекистан тоже проехал. А сколько обычаев здесь интересных, а главное: мужчины, казахи, не работают абсолютно, только ездят по гостям пить чай.

Работа. Сегодня первый раз проводил занятия с радистами полка. Из пушек стрелять, кажется, не придется. Немного обидно!! Командир дивизии сказал мне, что артиллеристов у него достаточно, а вот радиоинженер только один. Пришлось согласиться.

Люди в полку прекрасные, большинство с производства и все русские. Среди офицеров есть один еврей, хороший парень, но уж очень угнетен, хотя и уверен, что вырвется отсюда. Попал он в армию, как говорит, совершенно случайно, ибо у него кругом свои люди, кругом блат. А теперь у него два выхода: или немцы убьют, или свои за какую-то оплошность. Он прямо говорит, что рожден не для войны. А в остальном душевный человек, я ему очень понравился, и он мне всё это рассказывает, уж очень тоскует по дому.

Должность у меня занятная – сам себе хозяин. Главное – за людей ответственности нет, ибо их у меня нет, и техники, правда, тоже пока нет. Начальники у меня сволочные попались, я уже и поругаться успел. Они не хотят понять, что пушки и радио вещи несравнимые, а сами-то понимают только в пушках. Но это всё дело дальнейшего будущего, а пока выпал первый дождь, что очень приятно, ибо погода невыносимо жаркая. Дыхание осени дошло и сюда: пожелтели березки и клены, тротуары покрыты упавшими листьями, и ночами дуют сильные ветры.

В город нас теперь не пускают, и лежу я целыми днями у себя на нарах, на третьем этаже, и читаю техническую литературу. Кругом висят сапоги, портянки, полотенца; внизу тренькают на балалайке и гармошке. Вечерами сидим у входа и курим, ночи здесь черные-черные, и звезды такие, какими они могут быть только на юге: всё небо в бриллиантах. В 9 часов заваливаемся спать до 7 утра; днем я не сплю, а друг мой еще и днём спит. Иногда ходим в ДК, смотрим кино, но я с большим удовольствием лежу вечерами на нарах и слушаю гармонь.

18.10.41

Тася, я пишу обычно много, но так однообразна моя жизнь здесь, что писать уже нечего. О городе – всё, о дороге – всё, о людях: о них можно только говорить, – это психологические, философские темы.

Сейчас лежу у себя на нарах и дрожу: по полку объявлена химическая подготовка, а я даже противогаз не получил, по пословице: «Пока гром не грянет, русский не перекрестится».

У нас ведь и шинелей нет – здесь стоит ужасная жара. Но самое противное – это пыль, и то, что травы нет – вся выгорела. Утром у вас сейчас туман, и здесь такая же картина, но только от пыли, которая поднимается ночными ветрами. А спим как? Кроме пальтишка из дома у меня ничего нет; оно подо мной, а под головой сумка с инструментом и пилотка. Хорошо, что жарко – покрываться не надо; на нарах окурки, бумажки и всё та же пыль, но меня это особенно не тяготит.

Да, Таська, я не писал о здешних яблоках, ведь мы выросли среди яблоневых садов, ели, кажется, всякие, но, поверь, здешние яблоки ни с чем не сравнимы. На базаре продают и виноград, и груши настоящие, дюшес, но их я покупал только так, для разнообразия, ибо яблоки много лучше. Представь себе огромный базар и – в основном яблоки; они все или красные, или белые и огромной величины (обычно 200–300 грамм). Если будет возможность, то приедем сюда специально есть яблоки.

И еще о питании: сначала кормили из общего котла, сколько хочешь, как в хорошем санатории (солдатам это не полагается), а теперь с котла сняли и предложили питаться самим. Приходится ходить по ресторанам.

Здесь только в середине октября стали пропадать продукты, ибо карточек до 15 октября не было. Я приехал из Горького сюда, как в другую страну: карточек нет, и продукты, какие хочешь и сколько хочешь. В ресторанах кормят прекрасно, только с деньгами, вероятно, будут нелады, ибо в городе полно пива (при такой жаре!), да и на душе стало тоскливо.

Вечерами почти все ребятишки молоденькие уходят в парк, где полно женщин легкого поведения. А я ухожу в ресторан и пью пиво, но что-то от него не хмелею, а водку пить одному как-то неудобно, возможно, не привык. Лёли, жалко, нет, передайте ему – вот где бы я его угостил, а каких здесь вин только нет! Письма пишу не по событиям, даже неловко писать-то. Ну ладно, пишу для себя и для тебя, кому не нравится – не показывай. Может, доведется прочесть самому.

4.11.41

С Горьким все связи лопнули, последняя весточка от 6 октября. Расстояние, правда, большое, но и срок – месяц. Скоро два месяца, как я расстался с заводом. Время просто промелькнуло – потому, что я знаю: очень нескоро увижу Горький.

Когда я был в лагерях 2 месяца, или на практике 2 месяца, то они были длинными, длинными.

В октябре, Тася, был десятилетний юбилей моей самостоятельной жизни. В октябре, 31 числа, в грязь, в дождь я пошел на биржу труда в кремле, оттуда на Ленинский завод, на Мызу. Через 10 лет, без месяца, я ушел оттуда и уехал с Мызы; как хорошо, что я успел год поработать инженером: не будь этого года, попал бы сюда с дипломом инженера, но со знаниями и опытом обычного студента. А сейчас я смело разбираю радиостанции, которых никогда не видел.

Занятно у меня складывалась работа: на 21-м заводе был электриком среди электриков, но работал обмотчиком – делал то, чего не понимают и не умеют обычные монтёры. На заводе я делал также самостоятельную обособленную работу. Теперь же я артиллерист среди артиллеристов, но делаю то, чего не может ни один артиллерист.

У вас скоро уже зима, а здесь ничего похожего: пыль, пыль, пыль, по утрам она как густой белый туман, но здесь спасают деревья, а вот в городах Северного Казахстана – там совсем могила.

Был у Пирадовых: они бежали из Киева, где оставили хорошую дачу под городом, новый рояль и шикарную квартиру с обстановкой. В. И. постарел, поседел, а А. Л. такая же. Они сначала проехали в Уфу, затем в Свердловск и теперь – сюда. Шлют всем большой привет. А. Л. Леночку и Миколу вспоминала (где теперь Микола, известно ли?). А сколько здесь народу понаехало, каких только рож не встретишь!! Ну, пока всё!!

26.11.41

Давно я не писал, ибо был в пути, да всё ещё еду и, вероятно, долго буду ехать.

Прошло 72 дня, из которых я в дороге 32: кажется, много, редко кому в жизни приходилось так путешествовать, и поэтому мне хочется, когда я попаду домой, более подробно рассказать обо всём.

Дорога моя завернула сначала опять на восток, и я очутился где-то между Доном и Волгой, в такой глуши, что люди никогда здесь не видели красноармейцев, подчёркиваю – никогда! Сейчас здесь тишина. Поля во многих местах стоят с неубранным хлебом, по дорогам встречаются возы, запряженные ленивыми, флегматичными волами, так гармонирующими с местностью. Стоим в большой, когда-то немецкой колонии. Величиной она с Воротынец, но пустая, без хозяев. Несколько домов заняты эвакуированными, да ещё мы. В первый день было очень приятно жить в огромном пустом селе, и страшно захотелось домой, впервые за 72 дня. Но это настроение быстро промелькнуло, и я снова вошёл в колею. Сейчас лежу в чистом беленьком домике, на хорошем крашеном полу и не хочется расставаться с этой квартирой. Когда мы пришли в дом, он был пуст и даже заботливо выметен уехавшими хозяевами (что значит немцы!). Большой высохший лимон напоминал об уюте, когда-то царившем здесь. Хорошо жили, ничего не скажешь!

Домой я послал телеграмму, хочется узнать, что дома, а то мы опять уезжаем. Где-то по дорогам, я думаю, путешествуют письма ко мне. Вероятно, они были во встречных поездах, и меня уже не догонят.

Тася, пиши только открытки, чтобы не переводить зря время. Я пишу для удовольствия, но жалко, если это потеряется.

Писал я много, но ведь это всё еще не война. Не доехал! Но близко! Мы уже видели разбитые железнодорожные станции. Я, Таська, из книжки вырезки посылаю: занятно, как всё повторяется у меня. Привет всем, обязательно, я не перечисляю, кому конкретно – вдруг кого забуду.

10.12.41

Начались наши скитания по маленьким и большим русским селам и деревням. Рязанская область. Под образами мерцает лампадка, на столе передо мной стоит рация. Два лейтенанта, мои друзья, и маленький шестилетний пацаненок слушают радио.

Домик чистенький, что очень удивительно для здешних мест. Живем втроём – доктор, лейтенант и я. Отношение к нам везде замечательное. Делают для нас все. В эту деревню, например, мы пришли в 5 часов утра, ибо обычно ходим ночью (так положено на войне), постучали в первый попавшийся дом и уже через 30 минут лежали на матраце под тёплыми шубами.

Несколько дней назад жили в другой деревне, где спали рядом с курами на соломе, там и хозяева всегда спят так. Такой грязи в наших селах я никогда раньше не видел: даже бань нет – зимой практически не моются, а водички погреют в печке и сполоснутся немного.

Между прочим, некоторые мои друзья уже получили боевое крещение, мы же пока пехотинцы, ибо еще не имеем пушек. А судьбу испытаем позже.

Одели нас – лучше некуда: шубняки, валенки, свитеры – в общем, здорово, такая одежда даже от осколков спасёт.

Хотелось мне в леса попасть, в привычную природу, да не доехали немного. А здесь абсолютно голая местность и дуют ветры, что очень неприятно. У нас же в лесах тихо, только снег похрустывает под ногами, а здесь и снега-то нет. Сейчас земля почти голая, лишь чуть-чуть припорошило.

15.12.41

Ровно три месяца, как я покинул Горький, быстро же они промелькнули. Вот уже семь дней стоим на одном месте. Фронт уходит от нас, да, да, фронт от нас, а не мы от него. До фронта вместо 20 снова 100 километров. Не забудьте – мы под Рязанью. Когда-нибудь вспомните это. Немцы сейчас в Сталиногорске: мы же пока в тылу, нас всё еще берегут; вероятно, для окончательного победного наступления на запад. Сейчас вперёд пошли конные корпуса генерала Белова.

Я так привык жить в движении, что семь дней на месте уже многовато, а живем мы прекрасно; даже есть диван, на котором я лежу, вспоминая своих. Думаю поехать в дивизионы, разбросанные по окрестным деревням – починить кое-где станции. Положение по службе очень неважное: я уже имею трое суток ареста, но пока не унываю и верю в свою правоту. Посмотрим, что будет дальше.

Да, у меня есть карта, на которой я нанёс первые 8000 километров своего «браушвейг». Занятно будет, если турне закончится там, где началось. Постараемся!

21.12.41

Таська, мы снова грузимся на поезд и снова куда-то едем. По всей вероятности, всё-таки уже на войну. Сзади остались Сталинградская, Воронежская, Тамбовская области, а теперь прощай и Рязанская с её грязью, убожеством и красивыми, надо сказать прямо, женщинами (бабами!). Как всё вертится перед глазами: дороги, вокзалы, села, люди – скоро уже сто дней, но мне ещё не надоело. Вот здесь, в маленьком городке Раненбурге (какое странное название для Рязанской области), прожив шесть дней, я затосковал и поехал по сёлам, где расположены батареи. Ездил пять дней, ночевал всё время в разных местах, насмотрелся всего – не поверите.

В первый день пришел в штаб дивизиона, открываю дверь – стоит корова, и с неё веником сметают снег. Коровы, поросята, куры в избах – обычная вещь; бывает ещё, что для тепла на полу солому стелют, а меняют редко – в хороших конюшнях чище. Я видел села Урала, Азии, наши русские, но здесь – что-то особенное. Говорят, Рязанская область всегда была такой, и вот эти-то сёла сейчас забиты эвакуированными москвичами.

Интересно бродить по дорогам, по избам; каждую ночь ночевать в разных местах, где на скамье, где на соломе, а иногда ложимся прямо на грязный заплёванный пол; надеваешь варежки, спускаешь у малахая уши и засыпаешь. Вечерами слушаешь баян, гармошку; как-то слушал гитару и соответствующие песни на квартире у сельских учительниц: вот у кого тоскливая жизнь.

Конечно, и без вшей теперь не обходится, но ничего – скоро лето и с этим будет полегче. Через трое суток начнет увеличиваться день, а через пару месяцев будет таять, но к сентябрю я домой не попаду. Не уложимся!

Сейчас ночь. Я дежурный по штабу полка, только что все утихомирились и ушли. В домике телефон и пара посыльных солдат, под окнами ходят часовые. Что делать, как не писать? Вот ещё вспомнил: нас теперь поят спиртом, который по виду похож на керосин, водой разбавишь – делается белым, как молоко. Что это такое, Таська, ты разберись как химик и напиши, ежели очень вредно, то пить не буду. Из Горького никаких вестей. Скажи друзьям – пусть иногда тоже открыточки в ящик бросают по моему адресу.

Бывает ли Надя, катаетесь ли на лыжах? Мне очень хочется покататься, но здесь почему-то мало снега.

Звонит телефон – это приятель из соседней деревушки заскучал, приглашает меня после войны в Тбилиси, в гости. Откуда только нет приятелей, куда только не приглашают после войны: и в Казахстан снова, и на Кубань, и в Крым, а один даже на Енисей зовет, и каждый своё расхваливает.

27.12.41

Таська! Знаешь ли ты, где я? В Москве!! Да-да, в центре Москвы! Вот это да!

Мы были в одной из армий Западного фронта, нас вывели, привезли в столицу, и мы находимся в резерве у т. Сталина. Вот здорово! Но ведь это всё как бы путешествие, а люди воюют уже седьмой месяц. Когда мы выехали на большую магистраль, то гадали: юг или север? Мне хотелось на юг. Но с каким чувством я подъезжал к Москве, этого не передашь, ибо считаю её вторым родным городом.

Было солнечное утро, дымили трубы заводов, на запад девятками уходили тяжёлые гружёные бомбардировщики. Мы даже не мечтали попасть в город, а как хотелось. И представь себе: на 25-м году революции я проехал по центральным улицам столицы на старинных резных санках, приобретённых для командира полка в какой-то рязанской деревне. Мы, вдвоём с адъютантом комполка, с автоматами, с гранатами, ехали по улицам Москвы, заходили в магазины, переезжали площади поперек, нарушая все правила движения. Мы ж приехали из деревни, из глухой рязанской деревни – что с нас требовать? Было очень приятно.

Всё начальство, конечно, верхами уехало, а мне по штату даже конь не положен; езжу всегда на чужих.

Вот я в городе, который, как пишут, имеет строгий подобранный вид. Да, это правда, нет на улицах праздношатающихся зевак, меньше машин, с 8 вечера жизнь на улицах затихает, а в 10 часов улицы и совсем пустеют. Многомиллионный город замирает до утра – это так странно. А в общем, город всё тот же, что и 9 месяцев назад, я здесь обошёл много, и поверь – никаких особых разрушений, только окна, но ведь это пустяки.

В Москве мне оставаться совсем не хочется – это всё-таки неприятно, как говорится, только небо коптить. Если бы на сутки предложили поехать в Горький – не поехал бы ни за что. Посмотрел Москву и кажется, что лишь вчера уехал из дома и совсем нигде не был. А потому – всё ясно!

Единственное, что хочется – обо всех всё узнать; так напиши, Таська, сюда, может, здесь меня письмо догонит. Странно и интересно: когда я был далеко, то казалось, что и времени много прошло, а с сокращением расстояния, кажется, и время сократилось, и я ясно представляю, что в Горьком всё так же, как и три с половиной месяца назад – 15 сентября.

Раньше я писал, что увидимся не скоро, а теперь боюсь так писать, ведь я уже почти дома, и не удивлюсь, если туда попаду. Но этого я не хочу!

Письма не рви, когда-нибудь, возможно, их прочту.

2.01.42

Прожив неделю на Калужской улице в Институте стали, мы переехали в школу, в посёлок ЗИС.

Новый год встретили довольно оригинально, в классе, за общим большим столом. На столе стояло полведра мутного, зеленоватого спирта, а закуска – колбаса с хлебом.

Живём пока в школе, на стенах висят картины, списки учеников. Койка моя стоит у доски, на которой нанесена сетка для правописания. Сейчас во всех классах спят солдаты, да и все коридоры забиты ими.

В город выезжаю часто, но мало что интересного вижу. Бываю в театрах, в лучших ресторанах. В ресторанах и зеркала, и мягкая мебель, встречаются красивые, нарядные женщины, а мужчины в валенках и ватных брюках. Редко кого увидишь в гражданском костюме, тем более молодого, и как-то странно на таких глядеть – уж очень не отвечает времени! Возможно, потому что я ушел из вашей среды, из вашего мира.

Я уже не знаю, что делается в гражданской жизни, а прошло всего только четыре месяца. Писать больше не о чем; это значит, что пора в путь, за новыми впечатлениями. Да и воевать уже пора! Это будет скоро, уже скоро. Вот тогда я снова начну писать. А сейчас я жду каждый день писем, которые гоняются за мной по дорогам.

18.01.42

И снова в путь и, вероятно, уже на войну. Паровоз тащит наши вагоны на Ярославль – на север, в леса, и это приятно, ведь мы уже насмотрелись досыта на голые холодные степи.

27.01.42

Бологое!

Эшелоны стоят двое суток. Моемся в последний раз в настоящей бане и снова гадаем: Ленинград или Торопец. Как долго мы едем. Даже из Алма-Аты в Сталинградскую область нас привезли быстрее.

5.02.42

Тася, представь себе раннее утро, яркое голубое небо, где-то за далёкими соснами поднялось солнце. Дорога идёт сосновым лесом, всё в инее, и только на верхушках елей и сосен золотятся шишки под первыми лучами солнца. Мы вдвоём с приятелем едем верхом далеко впереди всего полка, километра за два. Впереди показалось огромное белое пространство – это озеро Селигер, которым ездили любоваться люди в летнее время.

Здесь берёт начало наша Волга. Дорога идет по берегу, где стоит разбитая купальня, я подъезжаю к арке с надписью: «Дом отдыха «Селигер». Тишина – всё побито, разрушено, медленно въезжаю на дорожку пустого парка. Дома стоят с пустыми темными впадинами вместо окон, и так везде!

Едем дальше – вдруг неожиданно, под мордой лошади, появляется маленький пацаненок. «Где немцы?» – спрашиваю я. Он весело отвечает, что месяц как убежали. Разбиты все мосты, по дороге стоят разбитые танки, автомашины, а по обочинам из-под снега торчат руки, ноги оставшихся здесь навсегда фрицев и гансов.

Мы прошли пешком по занесённым снегом дорогам больше двухсот километров. Вы знаете, что такое 122-миллиметровые гаубицы, вы слышали, что такое форсированный ночной марш, но вы совершенно не знаете дорог Калининской и Ленинградской областей. Может, когда-нибудь и расскажу. Идем только ночью, мороз доходит до 40 градусов, пушки тонут (если можно так выразиться) в снегу. Иногда «пробки» останавливают колонну на 1–2 часа, и, чтобы не застыть, приходится бегать взад-вперёд; это вместо того, чтобы отдохнуть после уже пройденных 20–30 километров.

13.02.42

Война, в полном смысле этого слова, перед моими глазами…

Я в первые же дни явился свидетелем гибели двух пехотных полков с их командирами. Я сразу увидел войну.

Война – это страшная штука, и запомни, она особенно страшна для пехоты. У нас в артполку убиты единицы. Я живу на НП полка, и видел штурм, а теперь созерцаю поле, покрытое серыми шинелями. Долго они еще будут лежать!

Да, наша Третья ударная армия формировалась где-то под Горьким. Нет ли здесь Орловой? Мне кажется, и автобат Легостина где-то рядом. Я жду момента, когда мы встретимся, и чем позднее, тем интереснее.

Недавно во сне я побывал дома, очень приятно было увидеть вас.

А мне, между прочим, никто не пишет. Только на заводе меня не забыли. Таська, тварь, и та не пишет.

Тася, напиши обо всем, а мне писать о войне сейчас просто не хочется. Всё кругом дрожит и трясется. Отсюда попасть в ад – это всё равно, что от вас попасть в рай. В аду, наверное, тише, чем здесь.

«Война – это высшая школа жизни, здесь выявляется человек полностью».

Скоро будет весна! Скорей бы!

25.02.42

Представьте себе картину: белая чистая рубашка, и на ней несколько десятков вшей. Это так противно, что можно содрогнуться. Этого – не было! Было чистое, голубое небо, оно контрастно выделялось над лесом, блестящим от покрова инея. И вот на небе вертится 30–40 бомбардировщиков – эта картина тоже неприятна, но первого нет, а второе – почти каждый день. Со стороны интересно глядеть, как они колесом, штук по 10 идут друг за другом в пике. А пикируют некоторые точно под 90 градусов.

Вчера еду верхом, вдали от леса, вижу – идут три самолёта низко-низко, остановился, жду: первый дает очередь из пулемёта, за ним оба других делают то же. Попасть в меня почти невозможно, но так они действуют на психику.

Вообще, я не воюю, запомните это, и посему не рассказывайте, что я на передовой, рискую жизнью и т. д. и т. п. Меня на данном отрезке времени может убить только шальная пуля, или какой-нибудь чудак бомбу на меня сбросит.

Запомните, рискует жизнью пехота, те наши знакомые, что летом ушли добровольцами в пехотные части.

Да, небольшая справка: у Лёли Цыбина на стене есть карта, там моей рукой карандашом отмечен единственный город, вот этот город мы и окружили. Я каждое утро смотрю в бинокль на его пустынные улицы, по которым иногда пробегают немцы, натуральные, живые – раньше только замороженные встречались.

1.03.42

Официальное начало весны. Зима кончилась. Через 10 дней будет ровно полгода, как я от вас уехал, время прошло незаметно.

Весь февраль стояла яркая солнечная погода, но вы этого не заметили; я раньше тоже не замечал, работая на заводе. А как это красиво среди огромных лесов, утром, днем, вечером.

Скоро начнет сходить снег, обнажая весь ужас двухмесячных боёв, ужас, который сейчас покрыт белым покрывалом. А пока вокруг всё чисто и красиво. Только на душе тяжело из-за того, что радиосвязь работает из рук вон плохо. Станциям по 6–7 лет, какой-то хлам, рухлядь. А я обязан сделать так, чтобы они работали и в мороз, и в дождь.

Я здесь довольно-таки часто не умываюсь, подолгу не бреюсь, но вроде не старею. А вообще здесь быстро стареют. Да, артиллеристам ещё хорошо тем, что часто приходится есть конину.

12.03.42

Я пишу очень часто, но не знаю, получаете ли вы мои письма. Тася, я разрешаю читать их всем, и скажи Лёле, что ему писать я отдельно не буду, чтобы не повторяться. Ведь это условности – на чей адрес они пишутся.

Второй день идет снег, пурга. Самолёты почти не летают, и как-то легко; нет того напряжения. Конечно, смешно думать, что в тебя попадёт бомба с самолета, но состояние целый день напряжённое. На днях было так: мы ехали на санях по большой поляне, когда из-за леса вынырнули два белых бомбардировщика. Представьте себе: яхта, сильный ветер, беляки и предельный крен, на реке очень холодно и все прижимаются к борту. Так вот – один бомбардировщик развернулся сзади саней, чуть-чуть не задевая снег крылом, даже стало видно верхние плоскости крыльев. Мы, как на яхте, прижались к санкам, было страшно и притягательно смотреть; длинная очередь из пулемёта, и они скрылись за ёлками.

Успел я прочувствовать и что такое бомбы: недавно две разорвались у самой хаты, одна в двух метрах – так не только рамы, но и ставни вылетели со своих мест. Я в это время стоял у окна, заколоченного палаткой и соломой; меня всем этим хламом и накрыло, а у другого окна сидел старший сержант, так ему стёкла брызнули прямо в лицо и всего искромсали, пришлось везти в медсанбат.

Но вообще все эти бомбардировки больше психологически действуют на людей. Нужна большая выдержка и самообладание, чтобы сдержать себя; люди в это время начинают метаться и заражают паникой других. Культурные люди обладают, все-таки, большей выдержкой.

Вчера на нашем наблюдательном пункте был командир дивизии; он залез на чердак маленького домика и долго глядел в стереотрубу на этот полуразрушенный Холм. Его несколько раз просили сойти в укрытие, так как кругом пикировали самолёты и бросали бомбы. Когда комдив уже спустился с чердака и стоял у стола, один из самолётов дал очередь зажигательными пулями; одна попала ему в ключицу и застряла где-то под лопаткой. В очень тяжёлом состоянии его сегодня отправили на самолёте в Москву.

Пока нас беспокоят только обстрелы с самолётов, ибо артиллерии у немцев в Холме нет.

23.03.42

Некоторые решили, что мне очень тошно, раз уж я упрашиваю, чтобы они писали. Так, во-первых, мне не тошно, а делом своим я и здесь доволен. Это, вероятно, «дурной» характер, как когда-то говорил Легостин. Да, мне почему-то своя работа всегда нравилась, и когда я лазил по столбам, и когда дежурил на подстанциях, и когда ремонтировал моторы, и когда работал инженером.

А если я иногда пишу, что хочется увидеть Горький и некоторых людей, так это не потому, что мне стало тошно. Я написал всем-всем, и больше просьб моих не дождётесь!

Ещё не было ни одной оттепели, и зима порядком надоела, но это не значит, что я её не люблю.

29.03.42

Кончается март! Никогда с таким нетерпением люди не ждали весны, которая должна принести в первую очередь тепло.

Весна будет страшная, вероятно, самая страшная из всех прошедших, но ведь идёт война.

Мы переехали в Ленинградскую область, а проклятый Холм, о котором я писал, что дни его сочтены, так и не взят. По этому маленькому городишку мы выпустили 47 000 снарядов. В кино это красиво смотрится, но в кино видишь, а не чувствуешь.

В пополнении, которое мы получили, было очень много горьковчан, но они не пособили, да их уже и нет…

Тася, я тут как-то письмо довольно резкое написал – так ведь это ночью было, а ночью по-особому пишется. И письма нам часто приносят ночью. Положено сразу разбудить. Распечатаешь и читаешь при мерцающем свете поленьев. Тася, скажи, чтобы шибко не сердились. Я сейчас и не помню, что там написано. Тася, а почему у меня нет адресов Легостина и Миколки Белавина?

Если Легочка был в декабре в Москве, почему мне не сказали? Знаешь, я исписался что ли, – одни претензии. Вероятно потому, что весна ещё не пришла.

О самолётах писать надоело, о том, что мины и снаряды свистят – смешно. Конечно, можно писать о лесе, сейчас лес начал шуметь; зимой же в лесу тихо-тихо, только похрустывают ветки, резко разносятся выстрелы пушек, а два дня назад было тепло (сейчас опять мороз). Я шёл по лесу и чувствовалось что-то новое, оттаявшее: деревья зашумели и к этому добавилось пение птиц.

10.04.42

Видно, уж нам дорога такая —

Жить на земле от войны, к войне.

Плещет речушка, у ног протекая,

Ласточки гнёзда вьют на стене.

В золоте полдня сосен макушки,

Солнца звенящего край не почат,

А за деревней горластые пушки,

Не уставая, кричат и кричат.

А. Сурков

Здорово! Верно! Я обещал писать, когда начнётся весна, так вот – она началась, и речка внизу, под горой, у самой хаты, переполнена водой. Речка называется Алешня, она течёт в крутых обрывистых берегах, таких речек здесь сотни. Как хороша здесь весна, сколько здесь разных контрастов. Идёшь по дороге: огромные сосны, крутые обрывистые склоны оврагов покрыты деревьями.

Мы идём с Лукиновым на передовую, на НП наших батарей; это путешествие нам приходится совершать почти каждый день, ибо живем мы в деревушке, в районе огневых позиций. Я хожу с палочкой и пропускаю воду, которая застоялась в ручейках на дорогах. Это приятно, а раз приятно, то почему же не делать. И вы стали бы это делать, если бы имели время.

Садимся на пригорке, под тёплыми лучами солнца, скручиваем цигарки и курим. Светит солнышко, поют птицы. Хорошо описывал такие места Гамсун, но без сегодняшних местных малоприятных реалий. По обочине дороги лежат целые и полурастащенные трупы лошадей: кишки, кости, ноги, кровь и т. д. Нам приходится переходить большую реку: лёд освободился от снега и теперь весь красный от крови. Здесь это обыденность и не нарушает гармонии первого тёплого весеннего дня.

А звуки: сколько новых добавляется к звукам обычной гамсуновской весны. Тишины здесь не бывает. Всё время несутся раскаты пушек, стучат за речкой пулемёты, иногда слышатся автоматные очереди (это уже забавляются наши солдаты), и все эти звуки идут помимо сознания, хотя слух всё время напряжён, выбирает из этого хаоса свист мин и шуршание снарядов, пролетающих над головой. Ведь если свистит пуля, это значит, что она уже пролетела мимо, а если свистит мина, так её слышно издалека, и всегда успеешь лечь.

Сегодня курим с Лукиновым под соснами и считаем летящие над головой снаряды. «Вот уже девятый прошёл и опять по нашей деревне», – говорит Лукинов.

Четыре дня тому назад около нас стояла батарея, так вот утром она сменила позицию, а в 6 часов вечера по этому месту стали бить немцы. Стреляли до 12 часов ночи – всю опушку леса и крайние домики сровняли с землёй. Один снаряд (самый близкий) упал в 70–100 метрах от нас. Мы сначала глядели с опаской, как на другом краю села рвутся снаряды, а затем легли спать и я уснул. Спал и во сне видел, как рвутся рядом эти снаряды.

Четыре дня подряд сюда прилетают эти «гостинцы». А вчера везли на санях раненого в санбат через нашу деревушку, так снаряд упал рядом, убил лошадь и оторвал голову этому раненому, а ездовой убежал, и долго лошадь и труп без головы лежали на дороге.

Таська, немного нехорошо получается, что я об этом пишу, вам кажется, что это страшно, что я рисуюсь, описывая такие картины, но это всё такие мелочи, когда пехота лежит в снегу под непрерывным миномётным обстрелом; где-то тут, в 2–3 километрах от меня, идёт настоящая война.

Мы же живём в хате в тылу, как боги на Олимпе (по сравнению с пехотой).

Мила Грекова прислала открытку и пишет, что Игорь Пузырёв вот уже три месяца как воюет. Он в армейских мастерских, километрах в 60–80 от передовой. Как Орлова говорила, что Легочка воюет, как Анна Александровна говорила, что Микола у неё на передовой, так вот обо мне, Тася и мама, прошу не говорить, что я воюю – я ремонтирую радиостанции, то есть пособляю людям воевать.

У нас два лейтенанта ходили под Холмом за трофеями, за оружием, один дополз до убитого нашего пехотного лейтенанта и принёс с гордостью его пистолет, а другой так и остался там, и лишь через 15 дней принесли его документы. Эти ребята ходили за ощущениями. Я кроме танков уже видел всё и многое прочувствовал, но писать об этом как-то нехорошо.

Сегодня ровно семь месяцев, как я в армии!

14.04.42

Был в тылу! Два дня! Сегодня опять на войне, где меня поджидали пять писем.

Я приехал сейчас из таких мест, где живут, то есть смотрят кино, слушают патефоны, даже танцуют. Миколка, кажется, служит также. И вот что интересно: я шел мимо дома, на крылечке которого сидело шесть девушек, да, шесть чистеньких девушек, каких я не видел полгода. Они были все в военном – связистки, пригласили меня посидеть с ними и рассказать про войну. А поглядели бы вы на меня! Сапоги грязные, рваные, гимнастёрка и брюки тоже забрызганы грязью, сам худой и чёрный от солнца. Я был очень доволен, хотя и сказал: «Да разве с такими знакомятся»?! Они в чистеньком обмундировании, кругом блестящее начальство (это штаб армии), а я?

Девушки забросали меня вопросами, и, знаете, я не смог им рассказать о войне. В письмах кое-что ещё пишу, а вот тут смог сказать только то, что всё кругом здорово трясётся и иногда бывает страшновато.

Сущинский мне немного завидует, что мои письма пышут бодростью, которой у него не хватает. Он удивляется, что я нахожу что-то интересное; он считает, что я видел войну, но не понял её, не прочувствовал, а он, Сущинский, не видел её, но понял и прочувствовал. Мама пишет, что из писем видно, будто я здорово устал. Может быть, они оба правы, но ведь глупо писать о внутренних переживаниях, да вроде и некому, но я устал не от войны, а от служебной обстановки – с меня, по законам войны, требуют невыполнимого, а именно безотказной работы раций, которые сделаны в 34-м году. Я сказал, что я из полка уйду. Правда, мне говорят, что легче на небо улететь, чем уйти из полка. Посмотрим!

Сущинский, как и Тася, твердит, что пора войну кончать, а я мечтаю хотя бы к следующей осени (через год) на недельку заглянуть домой. Здорово было бы!

Игорь Пузырёв был, оказывается, дома; замечательно. Сегодня получил письмо от Ирины – она всё где-то в деревне, ей понравились мои письма и захотелось на фронт. Жалеет, что нет специальности. Но ведь писать можно по-всякому, и это зависит от настроения, а верить написанному полностью нельзя. Сейчас только пришла в голову мысль – Тасеньке пора бы замуж выйти, это для меня была бы самая большая радость. Вот было б здорово! После войны я взял бы Таську с мужем и Лёлю с Галинкой и повёз бы смотреть Алма-Ату и озеро Иссык-Куль (что в горах у самой границы Китая). Деньги будут. А не выйдешь замуж, Таська, уеду с какими-нибудь бродягами и всё прокучу.

Мама, выдай Таську замуж, а то срам какой – даже внучат не будет!

15.04.42

Таська! А помнишь ли ты, как делают слоеные пироги? Для этого, кажется, нужен холод, чтобы морозить тесто. Было время, когда мы ели такие пироги: хорошие – с мясом и не очень плохие – с вареньем. Только это бывает зимой, а сейчас весна. И поросят заливных ели, помнишь? Но это было давно. Я уверен, что слоёные пироги нам еще мама сделает. Смешно, Тасенька, – не будет мамы, и ты этого не повторишь.

Я тебе обещаю, что мы посмотрим и солнечную Алма-Ату и поедим узбекских дынь (это вещь особенная, которой в России нет!).

Война – это миг, небольшой этап в жизни. Конечно, она (жизнь) может закончиться и на этом этапе. Она может кончиться даже сейчас, если один из снарядов, которые летают повсюду, завернёт сюда.

По-немецки рассуждая, жизнь без войны однобока. Тася, а ты достань и посмотри еще раз «Разбойников» Шиллера, что там Карл Моор говорил насчёт воинов, таких как он. У них это получилось. Ты прочти всё – здорово и занятно!

В письмах не положено философствовать. Ну, сейчас мы отдыхаем, хорошо бы до мая не воевать, а там с новыми (!) силами – в жаркое дело.

Помните, в январе в «Правде» писали: «Красная стрела легла на юго-запад от Клина, слева леса и справа леса, слева в лесах немцы, справа в лесах их ещё больше. А стрела уходит всё дальше на запад». Так мы на кончике той стрелы. Ржев далеко-далеко сзади нас, а ведь в Ржеве немцы.

Сейчас весна. Я каждый день умываюсь, хорошо умываюсь, не смейтесь. Опять на мне чистая гимнастёрка, только ватные штаны все в лохмотьях – ещё не сменил.

Помню, я в Алма-Ате ходил в порядочном виде, в фуражечке, подтянутый, затем опустился шибко – это в декабре, восточнее Тулы, на Западном фронте. У вас фотокарточка должна быть.

В Москве я немного привёл себя в порядок и даже каждые два дня менял воротнички. А здесь зимой я был в таком виде: небритый, грязный, ватные брюки, не снимавшиеся всю зиму, расползлись. И только весна заставила всех принарядиться. Вроде ничего не изменилось – и люди те же, и война всё так же жестока. У меня есть и шерстяная гимнастёрка, и брюки, только всё это где-то в мешке. Если годика через полтора попаду домой, то надену их и воротничок пришью. А вообще, я теперь порядок люблю. Ежели я попаду домой, то разберусь в сарае, в чулане, на балконе. Один всё сделаю. Вы улыбаетесь; подчёркиваю – мне так кажется! Кругом все такие неаккуратные – мне приходится замечания делать и за чистотой следить.

Ну, всего хорошего. Всем большой первомайский привет. Хотелось бы, чтоб письмо к 1 мая пришло. Но почта уже уехала куда-то в тыл, полк почти весь ушёл, и мы одни здесь под вечным, несмолкающим рёвом моторов и гулом пушек. Вчера Лукинов приехал с нового места, куда отводят дивизию, из тыла. Говорил, что за два дня душа отдохнула от вечного напряжения, там даже якобы пушек не слышно, а здесь сейчас всё трясется.

Мама, работать бросай и заводи поросят: им цены не будет!

26.04.42

Таська, ура! Небольшой антракт. Ох, до чего приятно, как легко на душе. Вот и пройдены все этапы. Последний – это тыл, капитальный ремонт.

Тася, теперь я имею полное моральное право сказать, что воевал и буду воевать. Для этого не обязательно стрелять из винтовки, всё-таки сейчас война техники. А почему я так написал – потому, что увидел, что здесь, в 15 километрах от переднего края и дальше к вам, находятся 50 процентов всех «воюющих». Тут всякие армейские штабы, армейские госпитали, армейские мастерские, медсанбаты, автобаты, автосанроты, всевозможные склады и т. д. А ещё подальше повторяются все эти организации фронтового назначения. Людей – как селёдок в бочке. Я им нисколько не завидую, ведь неизвестно, что значит хорошо жить. Поп у Некрасова говорил: «В чём счастье, по-вашему? Покой, богатство, честь!» Он всё это имел и был несчастлив. А солдат вечно полуголодный, но оставшийся в живых, был счастлив. Так всех этих людей я могу сравнить с попом, а себя с солдатом.

Мы счастливы, потому что заслуженно отдыхаем, пусть будут 2–3 дня, но это очень приятно после пережитого ада.

Идёшь по тихим маленьким деревушкам, а над полями звенят сотни жаворонков, щебечут скворцы в скворешниках и поют петухи на огородах, радуясь первым лучам апрельского тёплого солнца. Настоящая деревенская тишина почти не нарушается огромным количеством военных, населяющих здешние деревушки. Эти люди в условиях войны – что-то среднее между вами, тружениками тыла, и нами. Они, извините за грубость, трутни, но ведь без трутней улей обойтись не может; точно так же без этих людей не может существовать воюющая армия. Они спят на хороших постелях, имеют временных жён, высыпаются, по утрам пьют молоко, едят масло, катаются на велосипедах. Они пишут такие же письма с «фронта», и ничего не скажешь – они на Калининском фронте. Но не хотел бы я быть на их месте. Мне на днях одна девушка заметила: «Домой приеду, а о войне и рассказать нечего». Ты понимаешь, ведь они не видели немцев. Ну, я отвлёкся, хотелось описать прифронтовой тыл. Тут тоже много опасности и здесь, конечно, обидно оставить ноги или голову.

Вчера мы переходили на новое место и для сокращения пути пошли по глухой лесной дороге. Дремучий непроходимый лес, узенькая дорожка вся залита водой – здесь кругом вода. Дорога вся завалена деревьями, через каждые 50 метров завалы, заминированные нашими, отступавшими прошлым летом, войсками. Немцы завалы пропилили и по дороге ездили. Сейчас дорога залита водой, и мы шли по обочине, не обращая внимания на предостерегающие надписи: «Мины!». Я и Лукинов шли впереди нашей группы метров за 30. Вдруг сзади взрыв, мы привыкли к этим звукам там, у себя, но здесь? «Откуда могут стрелять?» – спрашиваю я Лукинова. Нам кричат: «Мина, Федотов ранен!» Перепуганные, поворачиваем обратно, стараясь ступать по нашим старым следам. Не дошли пяти метров до лежащего в воде Федотова – снова оглушительный взрыв, кверху летит грязь и вода, обливая всех. Это единственная наша лошадь встала на мину и ей оторвало ногу – пришлось пристрелить. Федотова я перевязываю, у него обе ноги искромсаны. А затем посередине дороги, по колено в грязи, на самодельных носилках из свежих осинок мы тащили Федотова три километра до ближайшего посёлка.

Видишь, Таська, это в тылу, а сколько лесных тропинок исходил я на линии фронта и никогда о минах не думал. Чем больше находишься на войне, тем пугливее становишься. А раньше я ходил в очках и смотрел только вверх.

Люди весьма трусливы, теперь их в лес не затащишь, и по таким дорогам они по собственной инициативе уже не пойдут. Неделю тому назад мы жили в лесу, в маленьком самодельном домике, и единственной неприятностью считали змей, которых здесь очень много.

В лесу я заметил, что совсем разучился смеяться. К нам зашла сестра из медсанбата, весёлая, жизнерадостная девчонка Анрида (мать у неё гречанка), и мы с ней вместе много смеялись. Трудно передать лёгкость этого смеха. Но мы ещё будем смеяться, только не знаю, увидимся ли с Сущинским. Он пока в Москве, но собирается на войну. А если он будет воевать с автоматом в руках, то вы его не увидите.

Иногда получаются сумбурные письма! А писать сел с удовольствием.

2.05.42

Привет из Ленинградской области! Много уже изъезжено и исхожено дорог, а десятая тысяча не кончается, что-то длинная она у меня получается.

Вчера было 1 мая! Я проснулся в 6 утра под каким-то грязным столом на заплёванном полу в первой попавшейся мне ночью избе. Всходило солнышко, на душе было легко и прекрасно, всё гармонировало с природой, а 30 апреля был тяжелый напряженный день.

Мы на двух машинах поехали за снарядами на старые ОП (огневые позиции), которые находились у переправы на берегу маленькой речки. Подъехали и прикрыли машины елками, так как над нами кружилось три «юнкерса» и как бы шныряли из одного конца неба в другой два «мессера». И вот один из бомбардировщиков, немного спустившись, увидел нас. Мы почувствовали это сразу, ибо он даёт круг и идёт прямо на нас на высоте 300–400 метров.

Таська, это красивое зрелище, ведь над нами не автомобиль и не У-2 и даже не бомбардировщики, появляющиеся над Горьким на высоте один-два километра. Тут всё близко, всё видно! Мы разбежались вдоль речки, как сумели, и легли в ямки. Самолёт дошёл до нас и с крутого виража пошёл вертикально в пике, одновременно лётчик нажал на все кнопки пулеметов и на держатели бомб. В этот момент, скажу прямо, внутри всё замирает. А дальше случилось чудо, и, не будь этого, снаряды мы бы не привезли. Из-за леса выскочили три наших, горьковских, курносых «ястребка». «Юнкерс» бросил две бомбы и пошёл за горизонт, преследуемый нашими истребителями.

Вот видишь, даже и из беды свои самолёты выручили. В несколько минут побросали мы ящики на машины и обратно, правда, ещё два раза самолеты загоняли нас в лес, но это ерунда.

А 1-го утром я уже был в 50 километрах от линии фронта и, сидя в кабинке шофёра, глядел, как мелькают леса, болота, деревушки, а дорога уходила всё дальше и дальше.

Таська, почему бывает иногда так хорошо?

Вечером было всё так напряжено, а утром – яркое солнце, поют жаворонки, извилистая дорога то спускается в овраг, то поднимается, идёт полем и всё дальше и дальше от фронта.

В 12 часов мы остановились. Спрятали машины, помылись на речке, разожгли костерок и устроили первомайский обед. А к вечеру я уже в ста километрах от старых мест вместе с полком. Мы разделись, вымылись и, сидя у костра, где варился обед, я с удовольствием курил махорку, а затем, лёжа на траве, смотрел на заходящее солнце.

Приятно, даже очень приятно прошёл первомайский праздник.

Интересно, а как Лёля провел его?

II. Пусть бабка молится за меня

13.05.42

Северо-Западный фронт! Идет девятый месяц. Очень жалко, что всё-таки начал я не с Южного фронта, ибо до Северного уже «рукой подать». Ну, какие изменения за восемь месяцев: я писал, что перестал смеяться, и у глаз появилось по три маленькие морщинки.

Если вернусь домой, то смеяться буду, как и раньше, а морщинки – они останутся на память о настоящем. Вот 1 Мая я написал хорошее письмо: так постараюсь из этих страшных мест писать хорошие письма. Во всём страшном есть своеобразная красота. Нельзя было бы даже предположить, побывав здесь раньше, что сюда докатится война.

Мы прошли по гати из брёвен через огромные болота, тянущиеся на десятки километров.

Пока всё! Идут самолёты.

Был перерыв на один час, я сидел под крутым берегом речки, по воде кругом шлёпали осколки, на голову летела земля. Вначале это было даже интересно, а сейчас я устал, как и все вокруг меня. Бывает, целый день в себя не приходишь.

Мы под вечным гулом моторов и сидим то в канаве, то в воронке, прижимаясь к грязной земле. Заметьте, раньше я так не писал, раньше я не реагировал сильно на самолёты. А сейчас получается что-то вроде лотереи на жизнь.

Отвлекли они меня от нити письма. Так вот, когда мы шли по этим болотам, было жутко смотреть по сторонам; кругом, уходя под мрачные своды деревьев, светится вода, местами она грязно-бурого цвета, местами ярко-коричневого, а где проточная – то черная, как тёмное пиво. На обочине дороги виден радиатор «Сталинца» – это мощный трактор, который легко вытаскивает из грязи 152-миллиметровые гаубицы, а здесь он не мог вылезти сам. Дальше, в ста метрах от дороги, лежит красивый трехмоторный «Юнкерс-52». Он не утонул, но ведь это и не трактор, он создан для воздуха. Их много здесь по болотам, и они уже никогда не поднимутся в воздух, даже если и не сильно повреждены. Идти можно только вперёд или назад, и ни шагу в сторону. Сюда зашли дивизии – десятки тысяч людей, и мне всё-таки кажется, что я выберусь отсюда даже при самом плохом варианте. Я недавно где-то прочёл стихотворение:

«Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждали, скажут —

Просто повезло!»

Некому писать мне так, но из песни слов не выкинешь, и я постараюсь, чтобы мне повезло! Лето промелькнёт быстро, а вот осени не хочется, кажется, начинает сказываться усталость. Даже письма не пишутся.

Сегодня в первый раз увидел цветок, он рос рядом с дорогой, у полуразложившегося трупа лошади, но я его сорвал и принёс к себе в блиндаж. В хатах мы больше не живём, но и в землю здесь закопаться нельзя, и это просто трагично.

Теперь несколько практических советов: пусть мама работу бросает, а то зимой пропадёте. Она конца войны ждёт, так пусть не спешит – он не близок. Второе – почему вы к военному магазину не прикрепились; если нужно справку, то пришлю. Третье – если кто фотографией занимается, пришлите карточки посмотреть.

Ну, всё, писать кончаю, всё время напряжён слух.

17.05.42

Тася, ещё раз выкладываю мысли на бумагу, но делать это всё труднее. Если приеду – расскажу. Странно, как цепляешься за жизнь! Вот они инстинкты, вот почему так размножаются люди.

Давно в Алма-Ате я прочёл книгу и слал вам вырезки из неё. Там было написано, что в жизни каждого есть незабываемые дни – по два-три. Так один – это первый день на фронте. У меня такого не было. Где я попал на фронт? Встреча с первыми немецкими самолётами – это было за Волгой. Первые воздушные тревоги – где-то в тылах. Правда, были тяжёлые ноябрьские ночи, когда мы были в обороне на Западном фронте. По мрачному небу шныряли немецкие самолёты, а ночами слышна была артиллерийская канонада. Немцы с юга обходили Москву. Но это был не фронт. Под Холмом, на Калининском фронте, я увидел войну. Сначала было интересно. Я совсем не боялся самолётов, и друзья шутя говорили, что меня не из пулемёта подстрелят, а самолёт крылом убьёт, ибо очки я не надевал, а они летали, задевая верхушки ёлок. А теперь я уже очков не снимаю и залезаю от самолётов во все канавы. Значит, хочется жить!

Писем часто не ждите, я уже больше никому не пишу. Опять идут самолёты, даже писать не дают. Это всё, конечно, только морально действует – здесь лес, и найди-ка нас да попади-ка в нас. Это не просто.

До чего поганый май: грязь, дождь моросит без конца, идёт уже вторая половина этого, обычно прекрасного месяца. Мы снова куда-то переезжаем, до Старой Руссы осталось 30 километров, а Ржев и Демьянск, с сидящими там немцами, – сзади. Эстония уже недалеко, постараемся посмотреть и Прибалтику. Вот тогда я буду писать хорошие письма. А сейчас пусть мама кончает работать и едет в деревню. Скоро осень, и мне хочется домой – я это чувствую. Ведь уезжал с мыслями, что это на год, а не получается.

Ну, всего хорошего, привет всем. Я Лёле желал на фронт попасть. Так пусть меня извинит, сегодня я ему этого уже не желаю.

25.05.42

Вот я снова пишу! Писать можно много и без конца, ибо время насыщено переживаниями. Когда-то Легочка писал, что рассказывать не о чем, всё скучно и однообразно. Да, он по-своему прав, так как не был здесь и не знает, что вокруг творится. Слово «скука» не подойдёт никак! Есть ударные части, и дивизия относится к ним. Сейчас в сводках пишут: «На фронте не произошло ничего существенного». Правильно! Части везде стоят в обороне, но мы всегда там, где наносится очередной удар.

На узком участке сосредотачиваются несколько стрелковых дивизий и бригад, и им придаются артиллерийские части и «катюши». На воздух взлетают сразу целые деревни. Небо, до того спокойное, покрывается самолётами, которые простреливают каждый кустик, бомбят каждую телегу. Земля дрожит, в полном смысле этого слова, от непрекращающихся разрывов бомб и снарядов. Такой ад продолжается недели две, а потом мы уходим с этих рубежей, где в обороне остаётся старая дивизия. Я два раза посещал прежние места: опять тишина, на уцелевших завалинках сидят вылезшие из погребов старики, дети, старухи. Они смотрят на заходящее солнце, на разбитые дома, на полусгоревшие, разрушенные сараи и обычно молчат. А что говорить? Поздно вечером заунывно играет где-нибудь гармошка, а вдалеке за горизонтом гремит канонада.

Мы снова на новом месте, на берегу красивой Ловати, в 30 километрах южнее Старой Руссы. Последние бои мы вели на реке Пола, между Демьянском и С. Руссой.

Пока тихо, противник нас ещё не обнаружил; подходят новые части, кажется, немало. 16-я немецкая армия, окружённая в районе Демьянска, теперь имеет выход, она уже не в кольце. Пользуясь распутицей и бедственным положением наших частей, стоящих среди топких болот, ударная группа, созданная немцами, разорвала кольцо и соединилась с 16-й армией. В окружении было 18 дивизий, а теперь они имеют выход, правда проход – одна шоссейная дорога на село Рамушево, и вся эта полоска шириной 6 километров – простреливается нашей артиллерией. Кажется, мы будем перегрызать это горло. Посмотрим!

Сегодня я шёл по красивой дороге, и в памяти проходили картинки детства. Воротынец – наша комната, яркое-яркое солнце, на столе самовар, горячая картошка, и из печки только что вынули сочни с творогом. Наш сад и горы яблок, большие горы, их заколачивают в ящики. Шёл, вспоминал и в это время увидел куст цветущей черёмухи, вестник весны, символ любви. О, как жалко выглядела сейчас черёмуха, она была в полном цвету, на самой дороге, и ею никто не интересовался. Я сорвал кустик, понюхал и бросил. Я хочу есть! Война здесь страшна вдвойне, а сейчас она страшна и голодом. Ведь сотни километров отделяют нас от железных дорог, а кругом непроходимые болота. Люди испытывают то, что описывает Гамсун в одном своём большом романе – голод. А война как таковая отошла на второй план, нам предложены новые испытания.

Вчера поздно вечером со связистами сидели у костра, на котором мой техник Иванов варил щи из крапивы. Мы молча сидели на мокрых брёвнышках и смотрели на чарующие язычки пламени. Вдруг из леса, прямо из тёмных кустов, тихо вышел вымокший до нитки автоматчик и молча встал за нами, глядя на костёр. По его щекам текли слёзы. «Ты чего плачешь?» – спросил Иванов. «Кушать хочется!» – ответил автоматчик. Мы посадили его поближе к костру и первому налили котелок щей, насыпали на крышку соли, и всем стало теплей. Сознание твоей нужности кому-то повышает собственные жизненные силы.

Было время, я любил туризм, жизнь у костра. А сейчас лицо, брови, ресницы – всё опалено огнём, спим под кустами. Вечером, лёжа под моросящим дождём, мечтаю о Волге, о большом красивом пароходе, о каюте 1-го класса, о плетёных креслах на его носу, о ресторане с хорошим обедом. Я недавно шёл по болоту по колено в воде, да-да, в полном смысле этого слова, два или три километра, и запах напомнил пароход – тихий вечер, садится солнце, и ветерок доносит этот запах с озера. Ну, я думаю, что еще увижу и Волгу, и Алма-Ату. А если писем не будет, ну и пусть. Я выберусь отсюда! Писать перестал всем!

Жалко выглядят письма, ну что в них напишешь? Об этом, вероятно, можно только рассказать!

7.06.42

Май прошёл – это был самый противный месяц из десяти. Болота, грязь, бесконечный дождь. Вот прошло шесть дней июня, и сегодня весь день дождь. Может, война влияет на погоду. Это я серьёзно – ведь какие происходят сотрясения воздуха.

Сегодня получил пять писем, связь налажена со всеми. Лучше всех живёт и работает Игорь Пузырёв. Он опять радиоинженер, у него в руках все новинки немецкой техники, он может совершенствоваться как инженер. Но завидовать в моём положении нельзя, ведь я живу лучше большинства. Игорь пишет, что если мы в одной армии, то будем наверняка вместе. Он не знает, как мы мотаемся, переходя из одной армии в другую. Вообще мы где-то рядом. Все устали порядком, мечтают об отдыхе.

Галинка Александрова пишет, что живёт воспоминаниями о прошлом и считает, что это старость. Неверно! Я тоже вспоминаю многие картинки прошлого. Вчера ясно представил себе, как двенадцатилетним мальчишкой, вдвоём с двоюродным братишкой Шуркой, ехали вечером большими полями с рожью, на горизонте которых садилось солнце. Затем сыроварня, где нас ждал родной Шуркин брат; перед нами большая крынка холодного молока, ком только что сбитого масла и каравай свежего чёрного хлеба.

Разве тогда я думал, что через 17 лет, где-то на берегу Ловати, мокрый от дождя, с удовольствием вспомню об этом, а может быть (чем чёрт не шутит), через несколько лет, где-нибудь на палубе волжского парохода, обязательно в тишине, мне вспомнится яркий зимний солнечный день, покрытые инеем елки, засыпанная снегом речка, и как я на лыжах спускаюсь с горы и взбираюсь на другой берег. В это время надо мной появились два бомбардировщика, один даёт круг – заметили, я моментально прыгаю на сто восемьдесят градусов и кубарем лечу под елку. Самолёт идёт низко-низко над рекой и строчит из всех пулемётов. Я сижу под мохнатыми от инея ветками и с замиранием слежу за ним.

Так скажите Галинке, что если есть, что вспоминать, это ещё не старость, а самое замечательное в жизни. Значит, не монотонно и не скучно проходит она. Скоро год войне. За этот год многое можно вспомнить, если придётся. Сейчас нового ничего нет, где-то за лесом третьи сутки идёт большой бой, третьи сутки идёт дождь, третьи сутки над головой гудят моторы.

Вчера первый раз за полгода смотрел кино («В тылу врага») – на экране холод, свист ветра, пурга, я не досмотрел и пошёл спать.

Стояла довольно хорошая ночь, где-то справа стреляли пушки, за рекой бомбили наши самолёты – «короли воздуха», так зовут У-2. Немцы всё небо исполосовали трассирующими пулями. Вот зрелище! От земли к небу под различными углами тянулись красные, синие, белые следы пуль. В воздухе на парашютах висели белые яркие фонари, дающие свет на несколько километров. Разве это неинтересно? – но к чему привыкаешь, тем не восхищаешься. Действительно, прав был тот проводник-татарин, который о красотах Военно-Грузинской дороги выразился так: «И чего в этих каменюгах проклятых хорошего?»

А Волька Сибиряков в солнечной тёплой Грузии, в Тбилиси, ходит в кино, пьёт пиво и понемногу преподаёт радиотехнику.

Но я ему не завидую! Это точно!

Таська, читала, что англичане начали бомбить немцев? Правда, нам здесь от этого не легче. Как бы англичане войну не выиграли в 43-м году. Но тогда всё равно домой. У вас там будущего так не ждут, как здесь. Уж очень не хочется провести осень в этих местах: лета мы не видели, а что будет осенью?

30.06.42

Вот только сегодня, кажется, началось лето, а дни пошли уже на убыль. Прошли белые ночи Ленинградской области.

Ох, как не хочется провести в этих болотах осень. Таська, вот теперь я с удовольствием бы уехал работать в тыл. Шесть месяцев непрерывных боёв за глаза, а больше уж, кажется, лишку. Правда, я понимаю, что большинство окружающих меня устали сильнее. Теперь редко, очень редко можно услышать звуки гармошки, они тревожат душу и напоминают о чем-то далёком, недосягаемом. Перед сном в памяти проплывает всё, даже мелкие детали. Этот перерыв в жизни (война) как огромная перегородка, все осталось за ней. А впереди что-то неясное и призрачное, во что трудно верить. Даже нельзя представить, как, когда, каким образом можем мы попасть домой. Это будет единственный, особенный день в жизни каждого.

А туристом я больше никогда не буду. До чего осточертел этот дым от костров, который съел все глаза, руки и лицо. Костёр – наша подмога, даже от комаров спасает «родной» костерок. Да, представьте себе, это при наличии непрекращающихся дождей.

Тася, получил от тебя письмо. Почему мама не пишет? Деньги – 700 рублей – послал на тебя. Таська, смотри, пусть мама едет в Воротынец и сделает запас до следующего июля. Загоните всё и доставайте продукты. Между прочим, и сейчас есть сказочные уголки в нашей стране. Некоторые получают письма с границы, из Южного Казахстана, так там масло 25 рублей кило, сало 30 рублей, свинина 10 рублей, яйца 8 рублей, мука пшеничная 40 рублей пуд, курица 15 рублей, но это места, куда без пропуска не пускают. А в Алма-Ате теперь денег столько, сколько и в Горьком, но цены всё-таки раза в 1,5 ниже. Вообще, конечно, о жизни и о войне вы знаете больше нас, ведь здесь нет радио и очень редко бывают газеты. Мы знаем только то, что делается на фронте в пределах 10–15 километров, но войну немцы, кажется, уже не выиграют, большие шансы имеют американцы и англичане.

Тася, а я завидую Ольдекону. Скажи ему, что он в сорочке родился. Не желаю им попасть сюда, а когда-то Лёле желал, не помню, почему. Пусть извинит! Ведь они туризм не любили. А я стремился сюда и не жалею об этом.

Лёле скажите, что мы с ним прокатимся ещё на пароходе и попьём пива в хорошем тихом ресторане или на палубе, но только обязательно в тишине. Денег достанем, пусть не беспокоится. После войны займёмся сельским хозяйством или чем-либо подобным.

А то, что Лёлька мне писал, так это свист, но я на него не обижаюсь – ему, вероятно, не до писем.

25.07.42

Двадцать дней непрерывных боёв. Дорого нам обходится Старая Русса. Бой завязался такой, что на каждую дивизию приходилось два-три километра фронта. Войск было столько, что не найти кустика, под которым бы не жил солдат.

Приказ был: перерезать дорогу и замкнуть снова кольцо вокруг 16-й армии немцев. Целая армия (11-я) наступала на эту маленькую шоссейку с севера и еще армия (1-я ударная) наступала с юга. А для немцев это был вопрос жизни и смерти. Они засыпали нас, кроме снарядов, листовками, в которых писали, чтобы мы помнили Холм и не думали об этом шоссе.

Двадцать дней, не прекращая, била артиллерия. Несколько раз наши части выходили на это шоссе, но с 11-й армией так ни разу и не соединились. Всё снабжение немцев шло, как и под Холмом, по воздуху: с утра до темноты, и в туман, и в дождь гудели «юнкерсы», доставляя всё, начиная от снарядов и мин и кончая лошадьми и живыми свиньями.

Я двадцать дней провёл на наблюдательных пунктах полка, часами просиживал на вершинах огромных густых сосен, откуда прекрасно просматривалась вся панорама боя. Можно было даже видеть артиллерийскую подготовку 11-й армии, наступавшей с севера; интересно смотреть, как буквально мимо носа, на уровне этих сосен, вдоль речки плыли гружёные тяжёлые «юнкерсы». Они летели к своим, низко-низко над самой рекой, чтобы не быть подстреленными, ибо наши артиллеристы били по ним изо всех стволов.

Немцы засыпали нас минами так, что земля в лесу была сплошь покрыта зелёными ветками, сбитыми осколками. На некоторых наблюдательных пунктах невозможно было выйти из укрытия по нужде. Цвет лиц у людей стал землистый от напряжения. И вот в этой обстановке приходилось ремонтировать радиостанции. Было не до того, чтобы носить их куда-то. Приходишь на место, залезаешь в шалаш на животе, закуриваешь махорку, и тебе объясняют в полутьме дефект рации, а над головой в верхушках сосен рвутся мины. Как только прекращается обстрел, вылезаешь вдвоём с помощником на свет, расстилаешь плащ-палатку и начинаешь ремонт: отвернёшь несколько винтов, а где-то над головой опять уже рвутся мины и падают на землю зелёные ветки. А мой радиомастер Иванов, удивительного спокойствия человек – он даже под артобстрелом продолжает мотать свои катушки, – усядется спиной к сосне так, чтоб фронт был сзади, и крутит чего-то. Иванов на два года старше меня, у него жена и трое детей где-то в деревне под Костромой. Он как заговорённый – неделю назад шальная пуля, на излёте, видимо, попала ему в грудь, пробила ватник, и упала за пазуху, только синяк на груди остался. Иванов провертел в этой пуле дырку и носит, как образок, на верёвочке. Вот благодаря таким людям и выигрывает войны Россия. Его уже два раза представляли к ордену, но оба раза давали медаль «За отвагу» – рядовым пока ордена не дают.

Людей в полку порядком поубавилось, многие, уже калеками, отправились в тыл. А ведь воюем сущий пустяк. Мой друг, помначсвязи полка, с которым мы неразлучны, первый раз был ранен под Холмом, и только успел вернуться, как вчера с перебитой кистью руки отправился окончательно в ваши края. Возможно, ему повезло, по крайней мере, многие так считают. Люди кончились, и война автоматически умолкла.

30.07.42

Что-то редко я стал получать письма из дома. Сначала они шли через 10–15 дней, я считал это нормой, затем интервал увеличился до месяца, а теперь второй месяц пошёл и ни привета, ни ответа – негоже получается! Правда, время летит с головокружительной быстротой, сначала летели дни, я их считал, затем пошли месяцы, а скоро, возможно, пойдут года. Да, эти быстрые месяцы являются сгустком чего-то большого, непередаваемого. Как хочется попасть домой, но отсюда, до тех пор пока здоров, это невозможно. А мне пишут, что дома побывали почти все, но про войну вам рассказали мало, ведь они немцев-то видели, как льва в зоопарке.

Маме хочется на меня посмотреть, так это будет очень, очень не скоро. Между прочим, 8-я гвардейская – наша предшественница – легендарная Панфиловская дивизия, уехала на переформирование в Алма-Ату. Вот это повезло! Ох, как нам хочется повторить их маршрут. Пусть чужой, неродной город, но как бы было приятно. Оттуда «земляки» шлют нам подарки, хорошие папиросы, прекрасный табак, жалею – Лёле не могу прислать.

Да, а интересно было бы попасть мне в Горький в моих обносках. Вероятно, Лёгочка и Игорь ходили там в военном обмундировании и на них приятно было смотреть. А я только ночью смог бы пройти по городу. Моя шинелька – она мне всё: и одеяло – расстегнув хлястик, я завёртываюсь в неё весь с головой и ногами, – и подушка. Я вытираю об неё и лицо, и руки, режу на ней хлеб и селёдку, вытираю ею ложку и котелок. Она подпалена, пробита осколками мин и пола её прожжена зимой на костре. Сапоги в вечной непросыхающей грязи. И вот так бы попасть на Свердловку.

31.07.42

Занятный день! Когда нет войны, когда кругом тихо, переживания бывают более выпуклы. Вот двадцать дней очень тяжёлых боёв прошли, как все прежние дни войны, а сегодняшний день, вероятно, навсегда останется в памяти. Была гроза, дождь загнал меня в деревушку. Жителей, конечно, нет, их давно всех эвакуировали из этих страшных мест, только в некоторых полуразбитых домах живут наши. В одном из таких домишек с выбитыми ставнями я встретил полкового гармониста. Лил дождь, он играл мне грустные мелодии, я закурил, снял ремень, пилотку, так как после бега очень вспотел. Он заиграл «Синий платочек», и я вспомнил наши пластинки (крутите ли вы их?). Дождь стал утихать, и в середине этой песенки вдруг слышу свист, шум, и первый снаряд разрывается под окном. Я падаю на пол, в ушах звон, на голову летят доски, земля с разбитого потолка, а снаряды рвутся один за другим. Гармониста как ветром сдуло. Я бросаюсь в дверь – открытая со всех сторон площадка, снова доски летят, – спасаясь от осколков, ложусь на пол, затем залезаю под крыльцо, но что такое гнилое крыльцо, а снаряды продолжают со свистом лететь. Я не знаю, куда деться, бегу в сарай – соломенная полураскрытая крыша; новый разрыв снаряда укладывает меня на навоз, где я и лежал какое-то время. Налёт закончился, и всё стихло.

Дождь перестал, на улице, наряду с приятным запахом после грозы, пахло пороховым дымом, который стлался вдаль сизой дымкой. Вылезали из-под домов люди, несли в санчасть раненых, во дворе в предсмертных судорогах билась лошадь – осколок распорол ей живот, и все кишки вывалились наружу. Из-за уходящих рваных облаков выглянуло весёлое солнышко: я вбежал в дом, взял ремень, пилотку – и мигом из села. Через несколько минут я уже шёл вдоль ржаного поля, под ногами текла быстрая речка, в небе после грозы пели десятки жаворонков. Кругом было всё так обычно для тёплого июльского дня. Только сзади, в деревушке, остались суетящиеся, немного побледневшие люди. А война здесь вообще-то окончилась, и мы находимся в относительно спокойном месте. И вот, когда я шёл по полю, со звоном в ушах, мне стало неприятно от только что пережитого и очень не хотелось, чтобы это повторилось.

Тасе хочется в лес и на речку, а мне надоели эти кругом шумящие речки и эти нигде не кончающиеся леса. Правда, по мирному времени это красиво, но жить в болоте и под непрекращающимися дождями надоедает. Лето кончается, а дороги так и не просохли, о лесе и не говорю. Ходить приходится так, что иногда зачерпываешь полные сапоги.

14.08.42

«Ну, что ж, мы были в жарком деле,

Пройдут года – заговорят,

Как мы под тридцать лет седели

И не старели в шестьдесят».

Вот теперь я могу написать, что всё кругом монотонно и однообразно. Каждый день похож на прошедший, бывают изредка неприятные дни, но мне кажется, что если рядом рвётся снаряд, к этому всё равно не привыкнешь. А снаряды сейчас падают по принципу «на кого Бог пошлёт»: стреляют не по целям, не по дорогам, а равномерно по всем лесам, по-артиллерийски это называется обстрелом по площадям. Вот и вся здешняя война. Самолёты исчезли и стали в диковинку. Все взоры направлены на юг. Скоро осень, а лета так и не было. Восьмой месяц я не слышал гудка паровоза и с зимы не видел автомашин. Полгода не видел людей, обычных, как вы, полгода без кино, без театра. Недавно пришёл на батарею, там была женщина-врач; я что-то стал объяснять человеку и сказал нецензурное слово и только после сообразил, что по старой, забытой морали, которая существовала там, дома, которая, вероятно, существует и сейчас, такие вещи говорить не положено. Самое интересное теперь – это сны; в них повторяются недосягаемые картины прошлого, и вот под впечатлением снов я пишу письма. На днях я во сне возвращался домой, приплыл на пароходе и подымался по лестнице наверх. На скамейке сидели Лёля и Леночка, и мы пошли тихонько по Откосу. За Волгой, как всегда, красиво садилось солнце. И вдруг, возможно, близкий разрыв снаряда перебросил меня во сне сразу из прошлого, через 1000 километров, как бы в настоящее. Я во сне видел летящие самолёты и разрывы падающих бомб, залезал под корни какой-то сваленной сосны, а осколки летели медленно-медленно, сбивая на пути большие сучья, которые накрывали меня. Внутри опять всё напрягается – даже во сне, сколько резких переходов.

В общем, я переключился на сны, писем не жду ни от кого и только мечтаю о письме из дома. Сначала мне хотелось, чтобы писали друзья и знакомые, и я просил об этом, а получал такие ответы, что мне стало тошно. Во мне сейчас ничего не пошевельнётся, если на глазах снаряд разорвет человека. Маме не нравилось, что я много смеюсь, так вот, мама: Лукинов людям говорит, что за всё время лейтенант смеялся один раз – и это верно. Конечно, я улыбаюсь, но это не прежний беззаботный смех. Не подумайте, что я изменился, я такой же, как и год назад. Только потолстел и пожирнел трошки, стойку на руках, пожалуй, не сделаю, но знаю, что в день могу проходить, не уставая, по 40 километров.

25.08.42

Таська! Без меня замуж не выходи. Чуток обожди, говорят, всё-таки нечестно сейчас устраивать свою личную жизнь, когда так много, очень много хороших людей рискуют ею для всех остальных

Вообще сама жизнь заставляет людей приспосабливаться, а посему я стараюсь быть в стороне от осуждения других. Таська, здесь с презрением относятся к женщине, которая родила во время войны, но большинство из этих людей ничем не лучше осуждаемого ими человека. Когда-то давно Иисус Христос сказал толпе, бросающей камни в блудницу: пусть бросит камень тот, кто самый чистый, и такого, кажется, не нашлось.

Так было, так есть, так будет всегда!

Но всё-таки лучше подождать ещё годок-два, я в этом уверен, и всё кончится, и мы должны увидеться. Я Лукинову говорю, если мы не вернёмся, то кто же вернётся; ему это не нравится, и он всегда говорит обратное. Лёля все думает, что мне плохо, да мне лучше вас всех. Под ногами в двух метрах речка, кругом лес, тишина, никого нет.

Где-то далеко слышны раскаты рвущихся бомб. До наших наблюдательных пунктов 10 километров, война там и ещё чуть дальше. Делать нечего, и я хожу везде, бываю на всех батареях, которые разбросаны по лесам, проверяю рации. Часто, идя с батареи, собираю грибы. Лес – глухой сосновый бор, кругом ковёр из мха и масса брусники. Тихо-тихо, только прыгают птицы на ветках, иногда защёлкает белка на вершине сосны. Идёшь обычно напрямик по телефонному проводу, дороги здесь не нужны, да и неприятно по ним ходить. Сегодня набрал прекрасных белых грибов. И, как раньше в детстве, ночью перед глазами мелькали красноголовики, подберёзовики и на толстых ножках боровики. В лесу очень много малины, но я увлекаюсь грибами. Август всё-таки выстоял замечательный, дороги почти просохли, но мое уже не высохнет, ходить по нему приходится по щиколотку в воде.

Война застряла в лесу, а километрах в 10–15 от «передка» стоят ржаные неубранные поля. Убирать некому, жителей нет, всё так и останется.

Между прочим, это те места, природа которых вдохновляла Левитана, под впечатлением от них из-под его кисти выходили лучшие произведения. А природа не изменилась, только кое-где её попортили бомбёжка и артиллерийские налёты.

Где стоят батареи, там просто дачи: высокие сосны, под ними столики, скамейки; приходишь – тебя угощают обедом, чаем, ставят на стол целые котелки малины, черники. Посидишь, попьёшь чайку, покуришь махорочку, затем полежишь в блиндаже полчасика (там прохладно) и 1–2 километра по телефонному проводу идёшь до следующей батареи. Правда, иногда и на батареи бывают огневые налёты: падают срезанные сосны, летят в воздух столики и скамейки. Люди залезают в блиндажи и пережидают эти неприятные минуты. Но ведь это ж война!

Рации у меня работают хорошо, и я в полку теперь на привилегированном положении. Иногда хочется уйти из полка, проходит пара дней и снова жалко расставаться со всеми. Ещё много здесь друзей осталось с Алма-Аты.

10.09.42

Год! Ровно год назад в это время я вышел с завода. То был один из самых хороших дней в моей жизни. Я вышел из проходной в 2 часа дня, и на душе стало легко и свободно. Дул тёплый ветер, на Оке была небольшая рябь, погода радовалась в этот день. Я прошёл по крутому берегу до Караваихи и поехал домой.

Меня радовало в тот день всё: и солнышко, и река, и ветер.

Парадоксально, но это факт.

Люди могли удивляться, пусть, – меня это не касалось. Мне могли сказать, что я не знаю, что такое война; нет, я предполагал.

Прошло 365 дней, сзади осталось 11 000 километров и 4 фронта; этого мне хотелось. Почти все уезжали с тяжёлым настроением, и люди сильно изменились за год, они постарели на 5–6 лет. Я гляжу на их лица и вспоминаю Алма-Ату, там это были молодые ребятишки, а сейчас – взрослые люди, увидевшие и пережившие многое, почувствовавшие дыхание смерти. О себе я молчу, как напишешь? Но мне кажется, что я изменился меньше всех.

В этом артполку я, похоже, последние дни – уже есть приказ о переводе меня в дивизию, в батальон связи. Видите, какая хорошая годовщинка. Делал я попытки попасть в армейские мастерские, но теперь очень рад, что не уехал. Попасть в тыл мне было бы очень неприятно. Я всё же не понимаю Миколку. Вчера получил от него открытку – пишет, что после полудюжины рапортов он вырвался из ВВС. Пишет из Мурманска и даже адреса нет, шлёт вам всем привет. Виделся с Генкой Калиновским, но где он, не понял – или в Севастополе, или в Ленинграде, артиллеристом. Но и артиллеристов убивают, Валентин Легостин убит где-то здесь на нашем фронте, может, рядом, где был я, – не знаю.

Тасе, вероятно, неприятно от этого, но ведь война, а на войне это обычно. Когда-то Борис Лощилов писал, что удивляется тому, что ещё жив; это было написано точно и без прикрас, ведь он был в пехоте. Артиллеристы писать так не имеют права, ибо у них лотерея немного другая. Ну, письмо моё съехало не туда!

10 сентября должно быть всегда чем-то отмечено. Сегодня первый день надели шинели, кажется, наступает осень, а в прошлом году мы катались на яхте, ели помидоры, огурцы, там, под Печёрами, на песках. Было тепло, я снимал из «лейки», что получилось – так мне и не прислали. С Орловой прощались тогда, но уговорились выпить после войны. Мы не пехотинцы и уже не артиллеристы, а посему будем мечтать о будущем.

Год тому назад я лежал ночью у нас во дворе на площадке и глядел на звёзды, а Лёля дежурил и, извините за выражение, воровал с чужих грядок огурцы; он совмещал приятное с полезным. После огурцов переключился на морковь, и всё угощал меня, а я лежал и думал, попаду ли ещё на наш двор. Лёле я сказал, что не увидимся минимум год, он не верил. Так скажите ему, что этот минимум передвигается ещё на 1,5–2 года. Но мы молоды, а год или два – это миг в нашей жизни; ведь год уже промелькнул.

Помню, как ночью я простился с Лёлей, а утром на вокзале с Тасей. Год прошёл; я видел всё, что мне хотелось.

10.10.42

Началось всё это с 26 сентября. Утро было тихое, солнечное, ни выстрела, ни ветерка, мы привыкли уже к тишине.

Мы смирились с тем, что эта узкая шоссейная дорога к Демьянску осталась за немцами. В 11.00 я на курсах радистов рассказывал о работе выходного каскада приёмника, как вдруг все насторожились: в небе послышалось мощное гудение моторов, и на земле поднялась невообразимая трескотня из всех видов оружия: били зенитки, пулемёты, винтовки, автоматы, каждый стрелял, из чего мог. Мой голос потонул в этом шуме и грохоте. В небе крутилось до 50 «юнкерсов». Стрельба с земли стихла – все залегли в блиндажи. Земля дрожала от разрывов авиационных бомб и снарядов – это немцы вели авиационную и артиллерийскую подготовку – решили наступать!

С последними лучами солнца ушли за горизонт «юнкерсы», люди вылезли из земли на воздух, вид был у всех как после последнего экзамена большой тяжёлой сессии: за день люди устали, как за полгода зубрёжки. На Кавказе, в горах, альпинисты, о которых рассказывает Микола, за всю жизнь столько ощущений не получат.

С уходом самолётов артиллерия немцев стала бить интенсивней, но потемнело, поэтому не так страшно. Обстановка прояснилась к середине ночи, когда немецкие танки вышли на дорогу и разъединили нас со стрелковыми полками; танки били в нашу сторону с дистанции 150–200 метров, так что выстрелы и разрывы сливались вместе. Оказалось, что основной удар немцы нанесли по 7-й гвардейской дивизии, прорвали там фронт и вышли в тыл нашей дивизии. Нам в 3 часа ночи приказано было выйти из окружения, точнее, из этой неразберихи. Мы выбрались из пекла и утром были на нашем сенокосе (каждая часть имела участок заготовки сена) километрах в 25 от своих полков. С утра – ещё не успело подняться солнце – в воздухе появились «юнкерсы» и «мессера». Это был ад: «мессера» на бреющем полёте парами проходили вдоль дороги, около которой прятались мы, и простреливали каждый куст, «юнкерсы» бомбили каждую кочку. Немцы наступали как обычно – с техникой. Мы целый день только курили и ничего не ели (в таких случаях, между прочим, что-то не кушается). День прошёл, о судьбе полков ничего не знаем, они остались где-то вместе со штабом дивизии. Ночью мы отступили ещё километров на 15 от нашего сенокоса, спрятались в овраге и под обстрелом провели ещё один день. С дивизией связи нет, даже армия не знает ничего о судьбе наших полков.

Вечером было решено разыскать штаб дивизии, ибо с нами (часть батальона связи) убежали два помначсвязи дивизии, а старичок начсвязи остался в штабе. Помощники (два капитана, молоденькие ребята) приказали снарядить бричку с кабелем и телефонными аппаратами, и мы двинулись «вперёд к немцам» налаживать связь с дивизией.

Дойдя до сенокоса, начштаба батальона, спокойный парень, предложил выслать разведку, а всем ждать в тёплых шалашах из сена. Один из помначсвязи, мой приятель, сказал: «Рябов, берём автоматчика и идём втроём!» Мы положили в карманы по паре гранат и с автоматами на шее двинулись в чёрную ночь. В другом направлении ушли трое радистов с рацией, а остальные залегли спать в тёплых шалашах из свежего сена. Мы прошли километров 10 до переправы через Ловать, перешли реку и узкой тропкой, боясь нарваться на немцев, двинулись дальше. На другой стороне реки шла перестрелка, летели трассирующие пули, некоторые перелетали реку, сзади нас вдалеке рвались снаряды. Мы шли по земле, где не было стрельбы и не было пока ни своих, ни чужих. Мы ориентировочно знали, где нужно переплыть реку и выйти к нашим полкам.

16.10.42

Сейчас, после многих мытарств, мы находимся в каком-то глухом, заброшенном овраге, где на деревьях висят остатки вороньих гнёзд.

Живём в вырытых наспех норах, в крутых склонах оврага, а какое счастье было бы поспать сейчас в хорошем блиндаже с железной печкой! Вот в этих мокрых и холодных норах мне и приходится ремонтировать станции; много их прошло через мои руки – уже имею некоторый опыт.

Писать, между прочим, трудно, сверху, не знаю, как выразиться точнее, ну с потолка, что ли, всё время капает, коптилка трещит и тухнет.

Тася, напиши числа, когда получили мои письма. Я с новым адресом всех растерял, и из дома нет вестей. Возможно, письма в полку, но до него не добраться. Значит, они где-то далеко, и их я пока не читал.

Большой привет моей бабке. Пусть молится за меня. Я послал вам 500 рублей, так вы ей выделите деньжонок.

Писать кончаю – дождь не даёт.

20.10.42

Жизнь течёт без особых перемен! Живём мы теперь в маленькой бане. Это не та баня, что вы видели в наших бедных деревнях, «по-чёрному». Нет, эта баня была военная самодельная. В овраге (здесь вся жизнь в овраге проходит) выкопана нора, она накрыта тонкими деревьями и ветками, в ней стояла кадка. Сейчас мы кадку выкинули, на берёзовом чурбаке стоит коптилка из консервной банки, с потолка течёт вода, отопления никакого – отопительный сезон ещё не начался. Жизнь идёт в разговорах, особенно по вечерам, обсуждается всё: начиная от классической литературы и кончая вторым фронтом. Мы забыли о домашнем тепле, дым от махорки и копоть от лампы висит в воздухе нашей землянки, скрывая наши лица.

Мама как-то писала, что если ранят, то есть покалечат – ерунда. Так вот, один приятель в этой «уютной» обстановке описывает возможную картину будущего.

Огромный зал, гремит оркестр, молодежь танцует вальс «Отечественная война». Ты входишь на костылях и садишься, на тебя никто не смотрит – это так обычно. Закурив, ты вспоминаешь другую музыку, под которую танцевала земля, под которую мы зарывались в землю. Так вот, мама, я этого не хочу, и мне этого не желай. Хороши только крайности, компромиссов быть не должно.

Сейчас я здорово полюбил жизнь. Был один момент, когда мне жизнь надоела; это было нехорошо, но это краткий отрезок времени; сейчас я от дурных настроений освободился полностью. За последние 13 месяцев не было ни одного дня с так называемым «интеллигентским» плохим настроением. Было много тяжёлых, неприятных часов, но это не тоска, которая бывает от внутренней пустоты или, точнее, от «повышенного культурного уровня». Ну, хватит философствовать! Сейчас снял машинкой все волосы. Думал, на отдых попадём, так берёг причёску, но теперь об отдыхе уже не мечтаем, и потому подстригся на зиму. Между прочим, попадаются и седые волосы.

III. С войны возвращаются стариками

22.10.42

Стоит настоящая осень! Эти чёрные ночи даже не описать: абсолютная чернота, идёшь, как слепой, по грязному крутому оврагу и нет никаких ориентиров. А вообще, жизнь в земле, точнее под землёй, осенью, совсем непривлекательна. Говорят, что от этих сырых блиндажей даже здоровье портится, но я подчёркиваю – говорят, ибо по себе не чувствую. На днях глядел кино – на открытом воздухе, под моросящим дождём. С экрана пела Кэто Джепаридзе что-то цыганское, что-то тоскливое, а над горизонтом, в черноте ночи, висели белые осветительные ракеты немцев, и иногда пролетали случайные трассирующие пульки. Вечерами, при свете коптилки, читаем вслух Лермонтова. Я всегда любил Лермонтова, но сейчас особенно. Вечера длинные-длинные, а ночи и того больше – устаёшь спать. С каким, вероятно, удовольствием вы поспали бы так. Теперь, для разнообразия жизни, я решил отрастить бороду и усы. Буду растить до первого приезда на «большую землю», то есть до первого города. Вот если годика через два я попаду в Горький, то приеду с бородой, и вы скажете: «С войны возвращаются стариками!»

25.10.42

Почти месяц не получаю писем! Сегодня одна открытка от Орловой. Пишет, что видела вас, настроение у всех хорошее, и выглядите лучше, чем весной. У неё за один год в семье четыре смерти: отец, Виктор, Валентин Л. и??? – я не знаю его.

Меня моя жизнь не тяготит, и 3–4 года я вынесу легко. Видите – я постепенно увеличиваю сроки. При первом прощании с Лелей и Таськой год казался слишком большим периодом, а теперь вам, вероятно, не понравится новая цифра и вы поморщитесь. Ничего, увидимся.

Сейчас о другом: вот уже пять дней живём под крышей; прекрасно – на улице дождь, а у нас сухо. Конечно, хата без окон, без дверей, но главное – крыша. Правда, под такими крышами жить рискованно: на них кидают бомбы, и по этой причине нас всё-таки попросят выехать в лес.

На фронте стало тихо, как и месяц тому назад. Немец мог бы далеко отогнать нас, но почему-то удовлетворился 30–40 километрами. Коридор на Демьянск теперь имеет ширину в 40 километров вместо 50. Только пушки, несмотря на дождь, продолжают стрелять.

1.11.42

Таська, мои письма – что-то похожее на дневник, только он получается не при мне, а отсылается домой. Приеду, прочту, вспомню ещё раз всю эпопею; не приеду – вам на память останется. Живём опять под землёй, в норах: 10 дней жили в полуразрушенном доме, но приказали зарыться. Начальство нас жалеет и не разрешает рисковать жизнью. Если бы вы знали, как изрыли, ископали Калининскую и Ленинградскую область. Все речки, точнее их берега, все овраги, все леса – всё раскопано под блиндажи. Мы только и делаем, что переезжаем с места на место, больше 10–15 дней на одном месте не живём. Война утихла, здесь и летом-то не особенно развоюешься.

Теперь немного о письмах: я иногда жалел, что некому написать то, что пишется единственной, а через полтора года понял, что самое лучшее сейчас – не иметь обязательств перед будущим. Убьют – не оставлю ни вдовы, ни сирот. Так что мне писать никто не обязан, а на родную сестрёнку я не обижаюсь и на то, что ей надоело писать письма (последнее письмо было в августе, да маленькая открытка от 15.09, где она беспокоится о моём молчании). Вообще, Таська, на тебя я не сержусь, где-то встречал строчки: «Увидеться – это б здорово, а писать майор не любил».

Регулярно пишет только мама, но говорят, что материнские чувства самые сильные. Не знаю, читаете ли вы газеты (вероятно, нет), так в «Комсомолке» от 19.10.42 была очень интересная статейка: письмо какой-то Лиды из Саратова на фронт. Не хотелось бы получить такое письмо, живя здесь под землёй на положении крота. Хорошо, что будущее у меня пока неопределённо! Маме хочется увидеть меня, так для неё есть песня:

«Вы меня не ждите,

Шибко не грустите.

Путь на Запад

Труден и далёк!»

А сон мой, Таська, – в начале войны – кончался где-то на юге Европы. Длинный путь предстоит.

9.11.42

Самое приятное на фронте – водка, баня и табак! О первом говорить не приходится, ясно без слов. Второе – баня, но фронтовая баня – это вам не обычная баня. Она устраивается в блиндаже, топится «по-чёрному», когда «поддадут», то получается крепко. Даже в мороз приходится вылезать наружу и отпыхиваться минут 5, а затем снова на полок. Ну а табак, это на любителя. 8 ноября я имел все три удовольствия. Попарился, выпил, хотел письмо написать, но уснул. Под вчерашним впечатлением пишу сегодня.

Вообще, праздники прошли в мирной обстановке. Здесь наступает зима: речка замёрзла, но снега ещё нет. Наконец-то мы дождались сухой погоды, а ждали её с апреля. Всё лето и осень провели в непросыхающих лесах. Писать становится не о чем – опять будни войны. Я пишу много, когда события вертятся и нарастают, когда близко смерть, когда жизнь становится дороже и интересней. Вероятно, поэтому и мне мало пишут, регулярно пишут мама и Орлова.

Такие хорошие конверты мне дает Лукинов, и только для писем домой!

15.11.42

Таська, ты пишешь, что не получаете писем – очень жалко и обидно. Вновь их не напишешь, повторяться – не хочется. Я писал 25.10 и 1.11.42 года.

Сегодня выпал первый снег – хорошо!

Приятно, что Миколку начальство ценит и не отпускает на фронт. Правда, и здесь побывать необходимо, но для него это очень рискованно. Самое хорошее для его родителей то, что он на старом месте.

Тася, ты раньше писала о друзьях, а теперь перестала. Как Лёля, Леночка, Галинка? Напиши, мне всё о них очень интересно; ведь только эти маленькие строчки связывают меня с вашим миром. Напиши о городе, о театре, о кино, о дворе, о яблоках, о картошке. Прошло лето, а я не видел ни одного огурца, ни одного яблока. Таська, если писать редко, то можно писать о многом и интересно. Бывает, что и отсюда писать нечего, когда нет особенных впечатлений, которыми так богата война, письма получаются сухими и скучными.

Сейчас я задаю только один вопрос: «Где и с кем воюют «академики» Аська и Кирик?»

Вчера пришёл приятель из артполка, пом. по радиосвязи, говорит: «Рябов, Рябов, ведь у тебя души не осталось, тебя интересует только то, что надо для войны!» Это он в смысле работы – мне ничего не хочется делать, что не требует обстановка. Он утверждает, что если его не убьют, то он обязательно замёрзнет зимой (здесь это тоже не трудно), всё вспоминает, что пропала их молодость, что они ничего не видели и завидуют тем, кто в тылу. Мне смешно его слушать, как по-разному мы мыслим. Я пропал бы с тоски, если бы был сейчас дома. Правда, мне иногда хочется, очень хочется попасть домой и посмотреть на всех вас, но и только.

Наша молодость не прошла, она идёт и сейчас, хотя дома мы будем очень не скоро. Я бы не выкинул из жизни ни одного года: школа – 9 лет, работа – 3 года, и это была школа жизни, и совсем не напрасно. Был лишний год в институте, но он дал один кубик на петлицу, без которого я не попал бы на фронт. И о последних полутора годах – если вернусь домой, я никогда не пожалею. Пока всё.

Скажите Галинке Александровой, что на фронт ещё не поздно, война только разгорается, что война не игрушка – пусть прочтёт Черчилля от 13.11.42 о том, сколько немцев ещё на Западе.

Всё, снег продолжает падать, коптилка догорает, люди спят.

20.11.42

Тася, ты пишешь, что 8-го выпили – так это замечательно! А почему Лёля с вами не гулял? Я доволен, что на горизонте появился Сущинский, почему он мне не пишет? Да, а Лёгочка, кажется, тоже начал воевать – он в танковой части, но это не совсем хорошо. У вас в Горьком теперь все побывали, кроме меня и Миколки, нас отделяют 2000 километров, и плюс к этому я нахожусь в такой глуши, как никто.

Здесь очень красиво, особенно ночью. Вылезаешь из-под земли, а кругом покрытые инеем сосны и ели. Вспоминается жуткий январь, озеро Селигер: я верхом, один, объезжаю разбитый разрушенный дом отдыха «Селигер». А сейчас здесь, в блиндаже, тепло, как дома, играет брошенный фрицевский приёмник, марш сменила гавайская гитара. Вот как ваш Рябов здорово воюет, не каждому так приходится. От передовой мы отодвинулись, и давно я не слышу свиста мин и разрывов снарядов, уже скучать начинаю по ним.

Приёмник играет прекрасное танго. Вы давно, вероятно, не слыхали такой музыки, а мне почему-то сейчас очень захотелось попасть в большой зал с публикой.

22.11.42

Таська! Пьер говорил: «Надо верить в возможность счастья, чтобы быть счастливым…»; «оставим мёртвым хоронить мёртвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым». Это прекрасные мысли. Они тебе нравятся? Это мудрая философия – постарайся придерживаться её. А в артполку на моём месте теперь земляк из Горького; куда ни сунься – всё из Горького, на рациях «зав. Ленина», «зав. Фрунзе», на столе калибратор стоит, так Саша Салин его при мне только еще разрабатывал, пушки в полку с «92-го», танки из Сормова, а люди, если не горьковские, то все там побывали. А мой радиотехник – лесовод из Красных Баков, так он с радио дела никогда не имел (война!), – что я с ним делать буду? Был у меня хороший мастер, учиться уехал, и теперь я один на всю дивизию; по штату людей много положено, а в действительности никого нет. Работой и положением я очень доволен и никому уже не завидую, потому что я на фронте; есть и другие причины.

Тася, я не прошу тебя писать письма, кроме обязательной открытки один раз в месяц. Это необходимо для внутреннего успокоения; в людях есть хорошая и плохая черта – это вечная тяга, привязанность к Родине. У меня она выражена сильнее, чем у других. Я сегодня имел разговор на такую тему: плохо быть человеком, потерявшим родину (в широком смысле), а среди молодёжи много таких.

Во сне я сегодня плыл по Волге (спал 13 часов) на большом пароходе. Где-то за лугами садилось солнце, у перил стояла Надя, и я ей рассказывал об Азии, об Урале и говорил, что Волгу ни на что не променяю. Тася, ты ни разу не написала о Волге? Всё-таки хочется посмотреть на Горький. Раз во сне я был там и занятно – стоял в коридоре перед зеркалом и думал: надеть пальто или шинель (мою родную шинельку). Тася писала, что видела Кирика и Аську, Абрама А. И вид у них «тот»! У нас у всех здесь вид далеко не тот!

28.11.42

Таська, теперь я – коммунист! Два месяца назад, когда наша часть попала в окружение, меня разыскал политрук со словами: «Нам, Рябов, надо серьёзно поговорить. Пойдём погуляем!»

Мы отошли к лесу, и по дороге он сказал, чтобы я написал заявление с просьбой принять меня в партию, на что я ответил: «У меня отец арестован как враг народа».

Мой собеседник жёстко парировал: «Это там, на гражданке, пускай разбираются, а здесь идёт война, и ты, Рябов, нужен партии! Понимаешь, всех людей можно разделить, независимо от происхождения, образования, положения в обществе, на тех, кто считает, что им все должны, и тех, кто считает, что сами всем должны: должны помогать, должны руководить, должны нести ответственность. Должны служить Родине! И это самое главное!

Институт дворянства уничтожен, и это правильно: дворянство выродилось и перестало должным образом служить Отечеству, что являлось его основной обязанностью. На фронтах империалистической войны трудно было найти столбовых дворян.

Но во все времена на Руси существовала надсоциальная и надклассовая прослойка народа, глубоко преданного Родине. Сейчас эти люди в коммунистической партии».

Таська, его слова убедили меня: наш дед был дворянин, а папа – член ВКП(б) с 1907 года.

Вот и всё.

2.12.42

Кажется, война началась и для меня! Нас разбудили в полночь. Мы в темноте шли по сугробам, на передовую. Люди, уставшие от метели, уснули, а я решил вам написать. Где-то над головой шумит буран, а мы в маленьком блиндаже с печкой, но ветер временами попадает и сюда, задувая пламя коптилки. Вчера съел впервые за год шесть яблок, присланных из далёкого Казахстана; они проехали около 6000 километров, но яблоки настоящие, алма-атинские.

Когда брёл по сугробам, то вспоминал, как много лет назад в лагерях в Гороховце я шёл по раскаленному песку, под палящим солнцем. От пота промокли и гимнастёрка, и брюки, но я шёл в полузабытьи, представляя, что иду по песку, а не по снегу под пронзительным свистом ветра, и было совсем не холодно.

Это получается как у межзвёздного скитальца Джека Лондона.

Во сне в начале ночи я видел наш сад и цветы. Здесь снится только хорошее. Шёл по снегу, а в глазах (точнее, в памяти) стояли мохнатые, красные анемоны.

Люди мечтают увидеть родных и близких, я же мечтаю посмотреть на город, улицы, дом, сад. Попади я в Горький, пошёл бы от вокзала до дома пешком, останавливаясь через 100–200 метров, и каждый перекрёсток мне напомнил бы что-то хорошее. Плохое всё забылось и вычеркнулось из памяти. Анри Барбюс в «Огне» полностью прав.

Да, Таська, вам не позавидуешь, вы живёте прозой тяжёлой жизни и даже мечтать некогда.

Фраза Пьера о счастье к вам мало подходит, и в газетах пишут только для нас: «Будет и на нашей улице праздник. Вернутся домой победители. До чего будет хорош белый свет! Какие звёзды будут в тот вечер. Как ярко будут освещены улицы, как будут сверкать глаза любимой. «Что это?» – спросит фронтовик, привыкший к темноте и маленькой коптилке. Ему ответят: «Это победа!»

Вот будет здорово, и чем дольше будет разлука, тем приятнее будет встреча. Между прочим, Галинка наша написала мне несколько больших писем (спасибо). Обещала написать что-то о моих настроениях, и вот уже несколько месяцев не пишет, почему?

Заканчиваю, через 22 дня будет прибывать день, а там – весна. Вот быстро как. Не правда ли? Но на самом деле зима – зверь страшный, хотя писатели и пишут о ней, как о нашей союзнице. Это – вторая зима войны, и люди кое-чему научились, но в прошлом году здесь были сёла с домами, а сейчас их нет на сотни километров.

Всё – дым выедает глаза!

11.12.42

Живём, как прежде – в том же блиндаже. Мама пишет, что когда очень холодно, вспоминает нас. Запомните, в блиндажах холодно не бывает: они под землёй, а дров здесь хватит, даже при такой варварской эксплуатации, на десятки лет. Печка обычно топится всю ночь. Неприятно на улице, наверху, да когда пурга, особенно ночью. А так, как сейчас, жить можно. В прошлую зиму обстановка была другая. Мама беспокоится, тепло ли я одет, но даже если бы у неё были все возможности, она не придумала бы, что послать мне. Я имею новые валенки, меховую шапку, меховую шубу, два полушерстяных свитера, шерстяные носки, шерстяные портянки, меховые варежки, ватные брюки и всякое тёплое бельё.

Интересно, что бы она пожелала мне ещё?!

Таська писать совсем перестала: открытки пошли в два месяца одна, редковато вроде (по мирному времени, конечно). А в войну, может, это и нормально, ибо сейчас даже смерть – обычное явление. В общем, здесь, в лесах, в этом не разберёшься. Всё течёт, всё изменяется, а интеллектуальная структура людей, да ещё во время войны, особенно.

Ровно год я вижу только военных, с самой Москвы, откуда я с такой радостью уехал, написав письмо о москвичах. Теперь мне хочется снова посмотреть Москву, но только не на москвичей. Они большие эгоисты, думаю, ими и остались. Таськины письма – подтверждение моих слов. Хорошо, что будущее пусто; ведь Таську я не ревную, а если бы так редко писала любимая девушка, это было бы мученье. А Таська что: не хочется – не пиши. Увидимся наверняка!

21.12.42

Я не писал о плохом настроении. У меня оно бывает только из-за каких-либо неприятностей на работе. А здесь у многих, очень многих часто бывает плохое настроение, просто так, из-за высокого интеллектуального развития и из-за пустоты их здешнего существования.

Так вот, сегодня – пустой день. В блиндаже течёт со стен, капает с потолка, на полу грязь, всё мокрое, на улице сыро. Делать ничего не хочется. С нетерпением жду вечера, почитаем газетки, да и спать.

Мой душевный покой нарушен. Вчера приехал один из госпиталя, из Ярославля и мне захотелось, очень захотелось к нормальным людям. Мы, кажется, и воюем не как все: везде война у железных дорог, у городов, кругом гражданское население. А я год не слыхал свистка паровоза, год не видел мирных людей. Но я хоть имею возможность слушать их голоса по радио. А вчера по радио услышал знакомые звуки, родные, здешние, от которых на мгновение остановилось сердце – свист мин.

Таська, это ощущение могут представить многие. Тот, кто был влюблён, знает, как на мгновенье может останавливаться сердце, аналогия полная. Всем так и скажи: у кого любовь прошла, а хочется снова испытать этот эффект, тому надо на фронт.

Дней пять назад иду в 7 утра по лесной дороге: тихо-тихо, только снег скрипит под ногами. И вдруг я остановился и остановилось сердце, но не от ощущения присутствия любимой, а от шороха приближающегося снаряда, и через секунду – разрыв сзади меня. Я прибавил шаг, над головой пролетело ещё несколько снарядов, и всё кончилось – тишина леса больше не нарушалась.

26.12.42

Теперь мама нарушила мой душевный покой: у вас был Волька Сибиряков, Игорь Пузырёв и мне захотелось к вам. Все, кроме меня и Миколки, побывали дома, но он-то живёт на людях в каком-то городишке. Заходившие к вам, вероятно, блестящие офицеры с кокардами на фуражечках, в хороших шинелях. А Рябов – самый обычный радиотехник в одной из многих обычных серых дивизий. Они вырвались вперёд, но жизнь – это соревнование, и надо верить в свою звезду.

Только что помылся в подземной бане, приятно. Обстановка в бане следующая: на полу стоит коптилка и одно корыто для всех (моются обычно 3–4 человека). Весь пол – две доски, а под ними грязь. Поддают так, что стоять нельзя: один лежит на полке, а остальные сидят на досках, в грязи, и беседуют.

Мама всё пишет, что холодно. Холодно может быть на фронтах Средней России, где я уже был – там нечем топить, а здесь необъятные леса. Я мёрз когда-то в Рязанской и Тульской областях, там топят соломой, навозом. А мы в ту зиму топили печи домами, сараями – жили в дому, а заднюю пристройку на дрова пускали. В эту зиму привыкаем к сырой берёзе.

Тася, ты хоть напиши, кто там кем работает; мне очень интересно. О некоторых я знаю: Шура Зевеке – солдат, много он испытает и мало шансов вернуться домой. Севка был тоже солдат, сейчас уже ст. лейтенант. Костяня Барабанов может немного управлять своей судьбой, он вылезет. А кто теперь Сущинский, я так и не знаю. Миколка почему-то давно не пишет.

27.12.42

...

«Блиндажи и землянки. После войны сколько мы будем вспоминать их. В три и пять накатов легли на потолки ели и сосны в обхват толщиной, ели знаменитых новгородских лесов. В каждом блиндаже – раскалённая железная печка. Кто позаботливей, сложили печки из кирпича. А дров столько, что успевай только подбрасывать».

(Из газет)

Шлю всем новогодние поздравления, постараюсь каждому пожелать что-то конкретное.

Маме – только здоровья!

Тасе – постараться не думать о плохом и, по возможности, разнообразить свою жизнь.

Галинке – всё-таки попасть на фронт, но не надолго, на год – полтора.

Лёле – хорошенько выпить под Новый год и о нас вспомнить (возможно, Лёле и хочется конца войны, но в этом году нам этого не видать).

Леночке – низких цен на молоко – ребёночка кормить. Так что желаю найти соответствующий блат. Ей, вероятно, хочется того же, что и Лёле – Миколку увидеть.

Вот что пожелать Галинке с Азой – подумаешь. Скажи, Таська, пусть замуж выходят, иначе их песенка будет спета. Пусть не ждут – отсюда вернутся немногие и очень, очень не скоро.

Вале Уповаловой пожелаю хорошего и лёгкого настроения на весь 43-й год.

Наде трудно что-либо пожелать по складу её характера, танцует она сейчас, вероятно, мало. Пожелаю здоровья её братьям, которые где-то здесь. Это ведь одно из её желаний. Пусть сбудется.

Марине и Ростиславу Алексеевым по складу их характеров желаю семейного счастья, международная обстановка на это не повлияет.

Ну, а все остальные, если не на фронте, то в разъезде, и я пожелаю им видеть во сне почаще исполнение своих желаний.

Мне хочется, чтобы вы под Новый год выпили за исполнение желаний, собрались вместе хотя бы на 30 процентов и вспомнили прогулки на лыжах и яхтах.

Моё же желание – чтобы вы все что-нибудь написали мне.

Тася, получил письмо, большое спасибо. Так Сущинский предлагает мне закругляться с жизнью, дескать, посмотрел достаточно. Нет, Таська, мы будем жить, мы родились в самое интересное время, родились под грохот пушек, правда, детство прошло в тяжёлой обстановке (но, Тася, грешить не будем, наше детство было неплохое). Мы были участниками и свидетелями великих строек, мы учились. Для нас делалось всё, молодость нашего поколения была лучшей. В силу этого и будущее должно принадлежать нам.

Сущинский зря меня умирать уговаривает, мы с ним ещё встретимся, хотя страшного впереди много. Жалко, что он мне перестал писать.

Видел как-то во сне Занозина, два кубика на петлицах и пушки, его провожали на фронт. Было много людей, и все смеялись и радовались. Я сидел, глядел на эти пушки и думал, а чему так радоваться, ведь он едет, возможно, на смерть.

А помнишь, как весело провожали меня?

Тася, ты пишешь о людишках, о той сволочи, что бронью прикрывается, о них говорить не будем. Пусть они выиграют жизнь, но ведь это не по-русски, а быть горьковским ужом или салтыковским пескарём – незавидная участь. Жалко, Лёля попал в эту грязную компанию, скажи ему, что он русский, настоящий, с большой душой, но сюда пусть не попадает, ему будет очень тяжело.

Здесь говорят: «А что писать? Вон тебе сестрёнка сколько написала, оттуда можно». Вы рассуждаете наоборот. Правы и те, и другие!

3.01.43

Вот и 1943 год!

Писать нечего. Передайте Лёле, чтобы ждал 1944 года, возможно, будет интереснее. Ну, а мы – мы ждём весну, ещё два месяца и будет тепло.

День уже прибывает, а холодов настоящих, прошлогодних, так и не было. Война для нашей части временно кончилась, но ведь мы воевали с ранней весны и до осени: только об этом не писали в газетах.

Новый год я встречал под землёй, в одном из оврагов Ленинградской области. Было неплохо, правда, без музыки; в сугубо мужской компании; на столе было всё: от горячих котлет до свежих алма-атинских яблок. Да, этой зимой яблок я всё-таки поел достаточно, хороших казахстанских яблок. Сейчас вспоминаю три встречи Нового года: 1940 год в Воронеже, были жуткие морозы (финская кампания); 1942 г. в Москве, в школе посёлка ЗИС; 1943 год, в овраге Ленинградской области. В 1.00 фрицы открыли ураганный огонь по всему участку нашей дивизии. Все всполошились, но это оказалось просто новогоднее поздравление.

Тася, я писал несколько раз на завод, но так ничего и не выяснил. Зайди к Анастасии Александровне и узнай, можно ли что-либо на заводе достать: лампы, шнур и т. п., если да – постараюсь приехать. Узнай и напиши, это было бы здорово, а то у меня здесь абсолютно ничего нет. Интересно, сумел ли Игорь Пузырёв на заводе что-нибудь достать? Для меня это сейчас самое важное.

Никогда я не писал писем выпивши, ибо обычно сначала идут разговоры, а затем спать хочется. А сегодня решил написать. Мы попарились в бане с веником, потом распили пол-литра хорошей московской водки (приятелю из Красных Баков прислали), закусив салом и чесноком. Сейчас вечер, дрожит земля от далёких огневых налётов – это у соседей. У нас тихо – война не всегда и не везде.

Люди учатся, я каждый день на курсах радистов читаю радиотехнику. Многие части переброшены под Сталинград, а мы так и остались в этих болотах. Были разговоры о нашем отъезде, но все они кончились. Хорошо только то, что отсюда и только отсюда можно легче всего попасть в Германию, хотя бы в Восточную Пруссию. Мы первые дадим возможность немцам услышать запах гари в немецких городах. С юга не дойдёшь до Германии, да и отсюда это будет далеко и не скоро, поэтому в 43-м году меня не ждите.

Из приёмника, что стоит передо мной, льются звуки вальса. Вспомнил Миколку, жалко, что он не здесь: тяжело ему в тылу. Сущинский, Костяня – вот этим идёт быть на гражданке. Опять вспомнил пожелание Сущинского, что пора закругляться с жизнью, но я не сержусь на него. Не боюсь отправиться к Богу. Только полностью присоединяюсь к мнению Григория Мелехова: «Хорошо умереть во сне», а наяву всё-таки страшно. Правда, Андрей Болконский даже не лёг, когда около него упала граната, он хотел пристыдить своего адъютанта, но не успел… всё кончилось. В Казахстане есть животное – скорпион, если вокруг него обвести кольцо керосином, то он обежит вокруг несколько раз и, не найдя выхода, убьет себя – скорпионы не боятся смерти.

Выводов не делаю!

18.01.43

Ночь! На улице стоит одурманивающая погода; луна светит так, что можно читать. Вечером идёшь по узкой лесной дорожке и хочется чего-то другого, ненастоящего. Сейчас выходил из блиндажа, постоял, посмотрел – здорово и хорошо! В блиндаже все уснули, только я один сижу и пишу, правда, я уже поспал около 5 часов (с 7 до 2) под вальсы и танго, а сейчас, наслушавшись музыки, все спят.

Идёшь поздно, даже ночью, в лесу по дороге, и знаешь, что кругом только лес, на сотни километров нет ни одного домика, ни одной баньки, а чувство такое, что идёшь по городу. Слышны далёкие выстрелы пушек, редкие очереди пулемётов, горизонт освещается непрерывными ракетами, но это не бой, не война, а так люди дают знать о себе, что они не спят. Идёшь и чувствуешь, что везде, в 500–1000 метрах от тебя, по овражкам, по лесу, под землёй, есть люди, но их не видно. Приди на КП любого полка – кроме леса, ничего; если с тобой знающий человек, то он подведёт к ёлке, а под корнями дыра, залезешь туда – горит печь и спят люди. Вот и сейчас рядом со мной топится печка, дрова горят 24 часа в сутки, их здесь не экономят.

Вчера был особенный день; друзья сказали, что если после войны я буду писать книгу, то этот день необходимо выделить. У нас были пельмени! Да-да, настоящие пельмени с уксусом, с перцем, с водкой. Вы скажете: «Что это за война, какой-то дом отдыха».

Да, похоже, мы стоим на тихом участке и война о нас забыла. Фронт велик, но не везде воюют, потому что не хватает людей. А у нас было «жаркое» лето и неприятная осень. Были дни, когда над головами висело до 70 самолетов. Мы много наступали, иногда отступали, но как-то не так. Дивизия терпит пока одни неудачи, но это ещё не конец.

Моя военная жизнь начиналась хорошо. Помню последний день на Ромадановском вокзале в Горьком – меня никто не провожал, я не люблю этого. Друзей всегда провожали с шумом: Кирика, Аську, много раз провожали Миколку. Помню, раз Лёлю я сажал в вагон пьяного (между прочим, ему очень хотелось со мной поцеловаться).

Я уезжал один, надолго, возможно, навсегда. Стоял хороший день, сидел я на подножке вагона (моё любимое место). Смотрел: промелькнула Мыза, где недавно компанией ели арбузы, завод, который я покинул без сожаления, затем пошли родные поля, Ройка, Кудьма, где когда-то ловили рыбу и раков. Я впервые уезжал из Горького с лёгкой душой, уезжал в неизвестность.

Ниночка Орлова написала, что собирается в Горький. Возможно, она уже у вас. Возможно, ей повезло. Правда, она болела, но что с ней – не сообщает. Если она в Горьком, скажите ей, пусть мне напишет оттуда о своих впечатлениях. Тася, я хочу знать, где сейчас Сущинский, Миколка, Волька, какие у них звания. Я жду также обещанных фотографий, но чувствую, что от вас этого не дождёшься.

У подавляющего большинства есть фотографии, напоминающие о прошлом, а у меня нет. Я и здесь, на войне, фотографией занимаюсь иногда, но карточек не имею. А после долгой разлуки, вероятно, неприятно глядеть друг на друга и видеть, что постарели.

10.02.43

В первых строках передайте привет и десяток извинений нашим москвичам – Ольге Ивановне и Василию Ивановичу Барабановым, я не думал, что они живут с вами.

Анастасии Александровне передайте, что приглашение с завода я получил. Сделал несколько попыток организовать командировку, но пока безрезультатно – мы снова собираемся воевать.

Сидим под землёй без дела уже 5-й месяц; кажется, достаточно «отдохнули», но нельзя сказать, чтоб надоело, ибо мы видели войну во всей её красе. Писать о житье нашем нечего, поэтому и пишу редко.

Тася, там кто-то мне писать хочет, да не решается, так скажи, что я жду и отвечать буду. А самое важное забыл – у нас в батальоне есть инженер-химик, он хочет познакомиться с Галинкой Александровой. Холостой, замечательный парень. Его адрес: П.П.С. 1420 часть 166, Лебедев Кирилл Тимофеевич. Он и жениться не против, это мы устроим. Отсюда можно справку выслать, а в Горьком по справке бумагу соответствующую выпишут. Ты ей обязательно скажи, так многие теперь женятся. Он, как и она, химик-органик, это плюс.

Здесь сейчас все мы живём письмами. Недавно наша Галинка прислала мне письмо, и все здешние, прочтя это письмо, воспрянули духом, сказав, что есть ещё умные люди. Она редко пишет, но какие у неё замечательные письма. Тася, Галинке не говори, письмо довольно интимное, но я давал его многим читать, ибо они всё равно не знают действующих лиц. А письмо читали пожилые люди и, читая, наслаждались. Галинке написал начштаба, капитан Чернецов, ты прочти это письмо. Он там пишет о том, как они меня женить хотели и в медсанбат сватать ездили. Специально пару лошадей запрягли, старшего писаря, старичка, кучером взяли и поехали с такой миссией. А командир санбата их встретил и, узнав, что они приехали «лечить зубы», прогнал в шею.

21.02.43

Жизнь у всех идёт в переписке с многочисленными корреспондентами тыла. Миколка всё в Москве, от каких-то друзей мне приветы передаёт, я не разобрал. «Воюет» он здорово, но ему очень не нравится, и это «логично». Вот бы ему на пару месяцев в пехоту: вероятно, успокоился бы сразу, и все душевные неприятности вошли бы в колею. А если он уже успокоился, тогда в пехоту не надо.

Как-то на днях я ехал ночью на санях в тыл, километров за 18–20, а навстречу шли люди, много, много людей – пополнение. Шли молоденькие ребятишки, проваливаясь по колено в снегу, навстречу резкому холодному ветру. Я пожалел их: что ждёт ребят впереди, даже этим утром для них нет ни домов, ни тёплых блиндажей, нет ничего. Мы здесь как дома, в тёплом жилье, приготовленном, будто кротом или карбышем, с осени. В обороне нам не страшен никакой мороз. Эти ребята на 10 лет моложе нас, а их без сожаления приходится класть на жертвенник войны. Я часто вспоминаю Шуру Зевеке, трудно ему будет остаться в живых. В нашей жизни самыми счастливыми были люди 1912–1918 годов рождения, да и в живых останутся большинство рождённых по 18-й год.

Игорь Пузырёв пишет, что желает мне побывать в Горьком, и с завода приглашают, но я снова собираюсь воевать. Встречи опять отодвигаются – впереди война. Начало конца или даже середина будет в Африке, смотрите туда, а пока это всё военные эпизоды.

Мы никак не выберемся из этих проклятых Богом мест, но если выберемся, то первыми начнём палить Восточную Пруссию, наверняка первыми. Здесь же совсем рядом, этот час приближается, следите по газетам. Мы увидим и Ригу, и Кенигсберг, а потом, если сбудется сон, я должен попасть на юг Европы.

Тасенька, всё забываю: у меня тут есть земляк с Автозавода, Соснин – начальник отдела кадров, он просил кому-то привет передать, а я забыл, кому; так тем, кто знает Соснина, передай привет от него. Настоящий нижегородец и говорит на «о».

Писать больше нечего, проходит вторая зима. Я не вставал на лыжи, они есть у меня, но в валенках на лыжах ходить не хочу. В прошлом году, правда, немного катался, от самолётов прятался; кажется, что это было недавно! Привет Лёле, ему я иногда пишу, но он не отвечает. Мирюсь – вероятно, ему некогда. Интересно, осенью писала только мама, да изредка Тася, а сейчас в среднем через 2 дня письма получаю, со всех концов Союза.

IV. Редкие вернутся домой

22.02.43

Вам, вероятно, Тасенька, хочется, чтобы я о войне рассказывал, а я всё ерунду какую-то пишу, вы можете говорить: «Вот воюет…» Недавно тов. Сталин поздравления всем фронтам объявил, а три фронта не удостоились, в том числе и наш.

Вчера разобрался в своём чемоданчике из Горького; кружка белая цела, путь её давно за 50 000 километров перевалил: два раза была в Средней Азии, побывала на Беломоро-Балтийском канале, пол-России проехала. Ещё я храню, как коллекцию, интересные письма, их около десятка; если доеду до дома, они приедут со мной. Есть среди них одно твоё, одно мамино и, конечно, все Галинкины. Письма интересные, когда-нибудь вы их прочитаете (для Галинки это будет очень-очень нескоро, когда можно будет дать ей их почитать). Тася, сохрани мои письма, а то я уже стал забывать позднюю осень 41-го года, когда мы месили грязь Рязанской области, и на душе было так же противно, как и под ногами. Мне будет интересно когда-нибудь оглянуться назад, на весь этот большой, иногда страшный путь. Путь, состоящий из дорог, которые мы не выбираем, в отличие от тех, о которых писал О. Генри.

25.02.43

Получил от Миколки письмо – ой, дурак, что-то ему на роду написано?.. Сообщает, что он в пехоте, если бы он только знал, что такое война и что такое пехота.

Получилось глупо, а пишет: «Поздравляй», – да с чем?!

Жалуется на вас, что его все забыли. Ну, пришлось все сплетни горьковские ему написать. Я, кроме Лёгочки, приблизительно знаю обо всех. На заводе меня не забывают и приглашают. Там все работают по-прежнему и «дрожат», как выразился Пузырёв. Один Севочка воюет, кажется, а Вайнштейн где-то в тылах «воюет». До войны меня всё агитировал: «Алексей Алексеевич, как только война начнётся, первыми поедем!»

1.03.43

«Ты сидишь у камина и с тоскою глядишь,

Как печально огонь догорает,

То он вспыхнет порой, то погаснет опять…»

Четвёртые сутки идёт большой бой, четвёртые сутки мы живём под открытым небом. Вытащили всё-таки нас из тёплых блиндажей. По календарю уже 1 марта, и солнышко весело светит. Сегодня ночь провели в какой-то сырой яме, покрытой сверху ветками, в ногах костёр жгли, было грустно, совсем как в романсе.

Вспомнилась Волга, как в яхте когда-то на воде приходилось спать, немного похоже. Но туристом я уже не буду никогда.

Можно красиво писать, как в багровых лучах заходящего солнца скрываются последние бомбовозы (самая интенсивная бомбежка бывает обычно на заходе солнца, вероятно, видимость лучше, надо спросить у лётчиков) и постепенно начинает стихать гул канонады. Наступает ночь, становится тихо-тихо, только слышен треск от маленьких, кое-где горящих костерков. Изредка пролетают тяжёлые снаряды, и вздрагивает земля (в полном смысле этого слова). Так написал бы журналист, побывавший здесь дней 5–10, а для нас это намного скучнее и прозаичнее.

13.03.43

Вас интересует, как идет война. Об этом сообщали газеты и продолжают сообщать: «Южнее озера Ильмень наши части вели наступательные бои, на остальных участках без перемен». Это очень неутешительная сводка. Старую Руссу мы пока не можем взять. Нам на помощь прислали 11 полных гвардейских авиадесантных дивизий из-под Москвы, в тылах стоит готовая к броску в прорыв 3-я танковая армия Катукова, а артиллерии не счесть.

Артподготовка в первый день наступления была настолько сокрушительна, что, когда через несколько часов мы проходили первую линию обороны немцев, там буквально не было квадратного метра без воронки от нашего снаряда, каждый, даже маленький, блиндаж был пробит. Кругом валялись исковерканные тела немцев, некоторые были перевязаны, это значит – сначала ранило, а потом добило. Картина потрясающая.

Еще более страшную картину я видел вчера. Неширокая полоска кустов и за ними ровное поле, и все эти кусты, и довольно большое поле устланы сотнями трупов красноармейцев – они замерзли, и их не успели убрать. Я прошел вдоль кустов, и, знаете, сердце окаменело. Описать эту картину у меня не хватит чёрной краски.

Редкие из нас вернутся домой!

17.03.43

Когда-то я считал, что мне не везёт в любви, а сейчас меня не любит смерть, у которой здесь очень богатый выбор. Вчера я «имел счастье» познакомиться с немецким шестиствольным минометом.

Мы вчетвером шли по телефонному проводу в штаб дивизии, который находится на правом фланге, где один стрелковый полк вклинился глубоко в оборону противника. Шел непрекращающийся уже две недели бой. Слева, недалеко, стучали наши пулемёты. Немец редко и монотонно простреливал всё миномётным огнём. Мины, к счастью, перелетали нас, заставляя только немного пригибаться. И вот, среди этого хаоса звуков я услышал, как заиграла батарея шестиствольных миномётов. Мины, курлыкая, как журавли, полетели в нашу сторону. Мы замерли и пару секунд лежали плашмя на земле, пока вокруг нас рвались 20 больших мин. Встаём, все целы, но идти дальше нельзя: порван провод, и телефонист обязан устранить обрыв. Один конец найден, второй – как ветром сдуло. В это время снова начинает играть батарея. Как поступить, находясь на голом месте, когда знаешь, что на тебя летят следующие 20 мин? Впервые я испытал явную близость смерти. Кругом воронки от только что разорвавшихся мин, но они маленькие, потому что земля мерзлая. Я бросаюсь в одну из воронок, свертываюсь в клубок и закрываю глаза. Сильно колотится сердце. Чувствую: что-то бьет меня по ногам, открываю глаза – только комья мерзлой земли. Телефонист лежит без сознания: несколько осколков пронзили его. Находим окопчик, я перевязываю раненого и оставляю его со вторым телефонистом, а вдвоём бежим по проводу до штаба, чтобы просить о высылке фельдшера с лошадью.

Через полчаса мы уже в штабе, который разместился в каком-то подземном военном городке, состоящем из устроенных немцами больших тяжёлых блиндажей с накатом в 5 бревен. Там тихо, спокойно, можно сказать, даже уютно. Комбат угощает обедом с водкой, что очень приятно после случившейся встряски, говорит, что они живут спокойно второй день и удивляется, почему немец их артогнём не накроет: ведь координаты городка известны.

20.03.43

В Старой Руссе по-прежнему немец. Танки, не повоевав, поехали грузиться на железную дорогу. Остатки авиадесантных дивизий, говорят, поедут под Москву.

Нас пока вывели во второй эшелон. Я живу в родном блиндаже, в том же глухом овраге, в котором раньше селились вороны, а осенью заняли мы. Вроде, как дом получается: сходили, повоевали, помёрзли и обратно к горячей печке. Так воевать можно, не правда ли?

А вообще-то бои шли очень тяжёлые. Если это был сон, то кошмарный, не дай бог увидеть такой.

Несколько дней тому назад «в боях южнее озера Ильмень», после нескольких суток, проведённых на снегу, я попал в дом, где расположилась наша ЦТС. Окна и двери выбиты, проемы завешаны плащ-палатками, но что в доме было замечательно, так это русская печь, которую телефонисты топили круглые сутки. Я, промёрзший, не спавший несколько суток, залез на эту раскалённую большую русскую печку (такая же у нас в Желнино), разулся, снял шубу и уснул. Позывной какой-то станции был «Лена», она не выходила на связь, и пока я засыпал, телефонист все время кричал «Лена! Лена! Леночка!» Во сне с этой горячей печки я попал в Горький и видел Леночку.

Тасенька может подумать, что прошло два года, а Рябов видит во сне то, что пора забыть. Ерунда: если я что и вспомнил, то только хорошее, и это прекрасно.

Получил от Пузырёва письмо, зовёт в гости, он где-то поблизости, километрах в ста, собирается опять в Горький.

Воевать временно закончили. Кажется, дороги строить будем, а возможно, куда и уедем, о чем мечтаем уже год.

22.03.43

Ура! Ура! Ура!

Еду домой вперегонки с этим письмом!

26.04.43

В результате я остался недоволен поездкой домой. Все получилось не так, как хотелось. Не сумел вам ничего рассказать из того, что планировал и вынашивал в мыслях, хотя целых две недели пришлось говорить о своей фронтовой жизни.

Теперь, вернувшись на фронт, я должен рассказать несравненно больше, и уже в обязательном порядке, потому что здешние люди второй год живут под землей, а «наверх вылезал» только я.

Спрашивают обо всем, до малейшей подробности, иногда до смешного, и я на положении доктора, исцеляющего душевные раны, отвечаю на все вопросы: как встретился с матерью, как она на меня посмотрела, как заплакала, застеклили ли Москву, холодно ли в Горьком?

Дома я ничего не сказал о том, что испытал по приезде в родной город. Вы не знаете, что я долго сидел на перилах крыльца и вспоминал… потом долго стоял перед кнопкой звонка, боясь позвонить. И вот теперь, по прошествии времени, я могу сказать честно, что эти 10–15 минут были самые сильные в смысле переживаний за все 13 дней.

Всем этим я поделился уже здесь, с окружающими меня людьми, и мои чувства им были близки и понятны.

Вообще, за все 13 дней, проведенных в Горьком, особых переживаний не было. Я пересмотрел все свои альбомы с довоенными фотокарточками и ни о чем не пожалел. В конце последнего альбома я с легким сердцем написал есенинские слова: «Мне ничего не нужно и ничего не жаль». Уезжал из Горького так же легко, как в 41-м году – все равно, что на незаконченную экскурсию.

Сейчас я снова на лоне природы; опять эти высокие сосны, которыми Леля заставлял любоваться меня в Желнино месяц тому назад, опять болота с их своеобразной красотой и десятки жаворонков над головой.

Говорят, Орлова уезжала с плохим настроением, а Сущинский пишет, что я устал. У меня же глупый характер, как говорит Легочка, я уезжал не как Орлова, и Сущинский зря хочет приравнять нас.

У меня сейчас, после поездки, замечательное настроение, как у влюбленного (правда, у меня есть возможность влюбиться только в эти, как Лёля говорит, красивые сосны, в пение жаворонков и в прелесть распускающихся в лесу цветов). Весна уже проходит, это не страшная весна 42-го года, и прожили мы ее неплохо.

За месяц здесь скопились письма из Томска, Мурманска, Москвы, Калуги, Тулы, Ярославля, Горького и с разных фронтов.

Тася, мы мало поговорили. Зря себя не распускай. Через годок я еще заеду и поговорим поподробнее.

27.04.43

Прочел все письма, какие они разные. Нехорошее настроение сейчас у Миколки и Галинки. Максималисты в жизни, как назло, они оказываются там, где «зло вокруг чересчур уж гнетет, ночь кругом непроглядно темна». Это Галинка мне написала, но я далек от лжи и грязи, и на душе у меня легко и спокойно.

Прошла холодная зима; выглянуло солнышко, обогрело, и человек доволен, улыбается, а Николку с Галинкой это не радует. Опять и опять Николай пишет: «Ответь, скоро ли война кончится?» Усмехаюсь, это женщины могут задавать в письмах такие вопросы. Я удовлетворил его просьбу, ответил: «Если нас, как крыс, не перетравят, так годика через три».

Миколка устал! А вот наша Наташа не задает никаких вопросов, она в знойном Узбекистане, у нее, кажется, красивая любовь с каким-то лётчиком, и война для них – не главное.

Часто пишет Севка Малиновский; как и для меня, для него самое приятное сейчас в жизни – это сны, в которых он видит дом. Тоскует по кино и театру, но настроение хорошее. Пишет Игорь Пузырев, он увлечен работой, настроение удовлетворительное.

Вообще мы живем так, что после смерти наши дороги лежат прямиком в рай: бог даже не задумается – ведь мы два года не связаны с миром, полным греха и искушений.

30.04.43

Таська, живем мы сейчас, как боги на Олимпе! Вероятно, вам странно будет это читать, особенно для Миколки: он пишет, что вес его 63 кг вместо обычных 78 кг, а у нас есть солнышко, свежий воздух, красивая природа, хорошее питание и покой, как душевный, так и физический. На фронте абсолютная тишина, и только жаворонки нарушают ее.

Хочется описать путь из побывки на фронт. Горький – Москва, добротный довоенный состав, плацкарты, постели и даже чай с конфетами. День в Москве, мы с Коноваловым сильно выпили, съели курицу, яичницу из 15 яиц, полкило хорошего масла и всякой мелочи. Это было у его родственников, где нас приветила мамаша Коновалова. Весь осмотр Москвы заключался в переезде с Курского вокзала до Октябрьского с заездом к родственникам. Поезд до станции Бологое состоял из разноперых вагончиков: и высокие, и низкие, и маленькие, и большие. Дальше, до Осташкова, ехали уже по-военному, в теплушках. А потом начались мытарства – в край наших болот протянули узкоколейку, по которой мы ехали 19 часов на открытой платформе. Ночью мерзли так, что все коченело, и на остановках бежали к паровозу и прижимались к нему, чтобы отогреться. Я в это время представлял, как вы спите в теплых постелях. Вам уютно, но мне все-таки не хотелось на ваше место.

Потом мы пришли в свой старый, сейчас зеленый овраг. Между прочим, это не значит, что дивизия стоит на одном месте, нет, мы сменили четыре или пять участков и отошли в тыл на отдых, но все это получалось в районе нашего оврага. Штаб дивизии был впереди нас на 10–15 километров, а сейчас на 16 километров сзади.

В общем, мы снова дома!

5.05.43

Я гляжу на это число, и мне грустно. Нет! Полжизни позади, это – точно, и в этой половине много хорошего. Я долго лежал в блиндаже и перебирал в памяти прошлое. Плохое и черное забыто, а частично выжжено войной.

Анри Барбюс прав: все плохое забывается быстро, все хорошее остается надолго. Я вспомнил Крым с его дворцами, Урал с его пейзажами, Кавказ и дикие пустыни Средней Азии. Я вспомнил людей, которые мне нравились, и когда они бывали со мной, то все вокруг становилось красивым.

Кузнечиха, Мыза, Ока, Волга – сколько хорошего связано с ними, а Чусовая, а Керженец, Сура и Ветлуга. Вспомнилось, как целую ночь я катался с девушкой на лодке по озеру, это было на Урале. Как-то раз с Леночкой вдвоем на яхте-«тридцатке» ходили до Монастырки, что за Автозаводом, был крепкий ветер, и у автозаводского водораздела нас чуть не положило. Однажды весной, в Москве, с другой девушкой мы облазили все Воробьевы горы; там было очень красиво. Вспомнил, как летом катались на яхтах, и в парусной на «Воднике» на разостланных парусах пили пиво и закусывали «почечуями». Вспомнил, как Саша Рябов, «набравшись», кидал головешки в яхту – это было где-то в Жигулях, как ловили рыбу в Кудьме, как Котов сожрал сырого чирка на Керженце, как с Ниной Корзинщиковой варили кисель на Волге у Сопчино, как Котов мыл беспризорника в поезде около Ростова, как с Леной Тимофеевой встречали Новый год в Воронеже, как меня забрали в милицию в Сочи и многое-многое другое.

Сколько было всего хорошего и интересного.

Вчера пришел к нам в блиндаж старшина-радист и говорит: «Сейчас увидел маленького жеребенка, и на душе стало как-то легче!» Старшина хороший парень, но он совершенно по-другому, не так как я, переживает обстановку, и свою грусть объясняет тем, что в жизни у него было слишком много приятного и неповторимого, об этом он и грустит. Разница между нами огромная: у него в тылу ребенок и жена, он связан крепкими неразрывными узами с тем миром (с вашим, земным). У него есть свое семейное счастье, но я приучил себя никогда никому не завидовать. И что сейчас лучше, еще неизвестно.

Я же чувствую то, что чувствовал межзвездный скиталец у Джека Лондона: не чувствую ничего.

Я видел море крови и слез, десятки тысяч километров мотался по безбрежному океану человеческих страданий.

Мама при прощании говорила, что я ничего не рассказал толком; да разве можно что-то рассказать, когда на душе хорошо, когда десять дней находишься дома. Война остается в памяти, и вспоминать ее можно с людьми, видевшими весь этот ужас своими глазами.

12.05.43

«Средь болотной глуши расцвели

белых лилий цветы».

Сейчас у меня на душе, как в далеком, далеком детстве. Кругом весна, но я стараюсь не замечать ее, чтобы не тревожить душу.

Все наши живут в лесу, и я из своего оврага хожу к ним. Только что звонил доктор, звал в гости. У него, оказывается, весь дом заставлен черемухой. Я ответил, что не люблю, точнее, не хочу видеть цветы, чтобы не нарушать душевного покоя – они могут испортить все настроение, как красивая девушка. Вечером, придя домой, я все-таки столкнулся с черемухой. На столе – букет цветов в гильзе от 152-миллиметровой гаубицы.

Все зеленеет и цветет, и наш когда-то грязный овраг покрылся белыми цветущими деревьями. Да, это не весна 42-го года, когда люди на цветы не глядели; то была страшная, для многих роковая весна.

Тася, есть желания, которые нельзя выполнить. Мое желание – погостить бы тебе у меня здесь деньков с десяток, но так, будто бы ты не на фронте.

Кругом леса, журчат речки, зеленые поля, зеленые от травы, ибо здесь их сейчас не засевают. Пепел от сожженных деревень развеяло ветром, доски и бревна растащили и сожгли, так что на месте домов тоже зеленые лужайки.

Кругом господствуют весна и цветы, днем поют сотни жаворонков, а ночью десятки соловьев. Наступают белые ленинградские ночи, а война – это редко пролетающие самолеты и редкие орудийные выстрелы.

17.05.43

Тася, мы снова на войне!

Но теперь наша война вроде повторения отдыха. Я раньше думал: «есть же части, которые стоят на спокойных участках». Так вот, первый раз за все время мы на таком участке. Правда, сейчас от моря до моря тихо, а что будет дальше – это вопрос.

Много в нашей памяти оставила плохого речка Ловать. Севка пишет: «Не переношу эту речку!» Я видел её и весной, и летом, жил около неё осенью и зимой, а только что, стоя на крутом, обрывистом берегу, любовался ею. Знаешь, всё-таки она – красавица. Я много в жизни видел рек: и Керженец, и Ветлугу, и Аму-Дарью, и Чусовую – так эта по красоте войдёт в число лучших. Каждый день я переплываю её на маленькой лодочке.

Часто с крутого берега наблюдаю, как рвутся снаряды при артиллерийских обстрелах на другой стороне реки. Довольно интересное зрелище.

Люди уже купаются, но у меня особого желания нет. Я обычно беру книжку, сажусь где-нибудь повыше на берегу и читаю. Красота этих мест усиливается тем, что вокруг нет никакого жилья, нет разрушений, а природу уничтожить невозможно.

Сейчас за рекой играет оркестр, думаю поехать туда, послушать.

22.05.43

Всю ночь била немецкая артиллерия, так, что в блиндаже все засыпано землей, и я вспомнил Симонова:

Ночью бьют орудья корпусные

Снова мимо. Значит, в добрый час,

Значит, Вы и в эту ночь в России,

Что Вам стоит, вспомнили о нас.

Может, врут поверья, кто их знает,

Но в Одессе люди говорят:

«Тех, кого в России вспоминают,

Пуля трижды бережет подряд».

Третий раз нам все еще не вышел,

Мы под крышей примостились спать.

Не тревожьтесь, выше или ниже,

Здесь ведь все равно не угадать!»

Нас с Таней, вероятно, бабка в Желнино вспоминает по-особому, по-своему, так мы ей после войны благодарность от лица службы вынесем.

Из Горького приехал Игорь Масалов, он ездил за женой Куцепина, нашего генерала. Кучу приветов от всех привез. Я давал ему ваш адрес, но он говорил, что ему не до этого адреса в Горьком будет – так и получилось, у вас Игорь не побывал.

Сейчас у меня с горизонта исчезли Орлова и Сущинский. Из дома писем нет. Зря, кажется, ездил!

А Тасенька из-за какой-то рваной книжонки Сенкевича со мной поругалась! А?! И поэтому третий месяц не пишет. Где логика?

9.06.43

Так что же, Тасенька, переписка кончается?! Это глупо! Ты еще бабке напиши в Желнино, что зря, дескать, молишься.

30.06.43

Через 60 дней получил письмо. Спасибо! Я теперь, как фриц, завел блокнотик и записываю: когда, от кого получил письмо и кому ответил.

Живу просто здорово! Блиндаж как квартирка дачная: две койки, два столика, на них всегда букеты цветов (Владимир Иванович приносит), большое окно и железная печка, которую Владимир Иванович каждый вечер топит и мучает меня жаром.

В общем, воевать научились, это уже не 42-й год; чем дальше, тем солиднее получается. Может, через год жен разрешат на фронте держать. Правда, год – это ох как далеко, считая по дорогам войны.

Получились ли фотографии у Волькиного папаши? Орлова пишет, что снова в госпитале лежит.

6.07.43

Больше 10 дней идут дожди!

Блиндажики опять потекли, и даже в нашей, такой красивой квартирке, стало грязно и неуютно. Где-то рядом с утра идет бой, совсем близко заливаются пулеметы – вспоминается осень.

Сейчас я читаю радистам лекции по радиотехнике, выучил автомашину (у меня их 5 штук).

А раций столько всяких стало, но я в них разбираюсь, как рыба в воде. Было время – я их боялся, а теперь они меня стали бояться. Опыт уже большой приобрел, но Пузырев все-таки впереди. Правда, живу я, мне кажется, лучше его, ибо мне везде и всегда нужна была свобода. На заводе я работал с удовольствием, но звонок в 16.00 меня связывал. После звонка я ни на минуту не мог там оставаться, выходил из проходной и первые 200–300 метров шел с каким-то легким ощущением свободы.

Здесь нет никаких звонков, никаких будильников – полная относительная свобода. Я ей никогда не злоупотреблял, если нужно, просиживаю за работой целые дни.

Стало жарко – иду покупаться, устал – пойду полежу, покурю. Все как при коммунизме. Я всегда знал, что подошел бы коммунистическому обществу, а Легочка говорил, что у меня дурной характер, ибо мне нравится любая работа (это было еще тогда, когда я монтером лазил по столбам).

Писать в общем нечего, обстановка скучная и однообразная, но не разочаровывайтесь – впереди еще много-много неизвестного. Впереди Прибалтика, Восточная Пруссия, правда, наступление – далекая мечта.

Через несколько лет – снова к звонку на заводе, раньше я писал, что работать на заводе не буду, теперь уже не зарекаюсь. В общем, из прошлого я жалею об одном – это о теннисе с Кириком – как мы с ним играли! Этого, наверное, не вернешь!

10.07.43

Писать нечего! Интересного мало! О цветах писать смешно, а сколько их здесь, столько нигде не видал, а я порядочно поездил. Все собирают их, сушат и посылают в письмах. У меня в книжках тоже засушено много прекрасных цветов, но никому не шлю. Правда, Наде послал один конверт с красивыми цветами.

Переписка поддерживается почти со всеми. Орлова пишет, что снова посетила вас. Миколка работает инженером и с какой-то горечью пишет, что доволен, хотя судьба ему не улыбнулась: Валя Камаева исчезла с его горизонта, они переписывались, а затем письма его стали возвращаться обратно. Всеволод Малиновский пропал, а переписывались мы с ним регулярно. Ира пишет, что муж замучил ее письмами, в которых справляется о супружеской верности. Она меня спрашивает, много ли таких дураков на фронте? Я ответил, что не встречал, но, вероятно, есть, и выписал ей несколько цитат из Симонова.

Скажи, Тасенька, «Леле, что Ниночка обижается на его молчание. А от меня скажи ему: это нехорошо. Мне он может не отвечать, а ей хотя бы из деликатности обязан, потому что она все-таки на фронте. О Легочке Нина пишет как-то между прочим.

Передай Галинке, чтобы меня не забывала; она мне обычно не пишет 4–5 месяцев, а потом сразу несколько писем по 6–8 страниц. Весной написала, что почувствовала старость.

28.07.43

За июль получил 11 писем. Недавно были здесь артисты из Алма-Аты, сказали, что Пирадов все еще там. Я ему в подарок приготовил две гильзы от снарядов немецкой автоматической пушки, из них очень красивые вазы под цветы получаются, а послать не успел.

Мама пишет, что неважно живете, что Тасенька чуть ноги таскает. Таська, впереди интересная жизнь, держись, воля к победе решает все! Впереди незабываемые дни, и для нас, и для тех матерей и жен, которые ждут; у моих знакомых это – матери, а жены при мужьях. Между прочим, я здесь понял, что почти для всех основное это – мать, а жена – на втором плане.

Недавно Миколка изрек такую фразу: «Мы друг друга понимаем более, чем кто-либо другой!» У него большое желание увидеться со мной. Я ему, правда, о себе ничего не пишу, кроме сплетен из моей довольно большой корреспонденции.

У Игоря Масалова в части есть молоденький фриц, его для агитации держат: был солдатом, под Демьянском попал в плен, по-русски не говорит; механик, с которым Кайзер (так зовут фрица) пилит дрова и выполняет всякие работы, обучает этого культурного немца русскому мату. Придешь к ним, Кайзер лежит, ловит комаров и ругает их трехэтажным матом, но у него как-то ласково получается, со смеху помрешь, а потом начинает с Игорем по-немецки разговаривать.

Тася, а Коновалова, что со мной приезжал в Горький, уже нет с нами. Он где-то в глубоком тылу со страшным туберкулезом. А не так давно он в пьяном виде в гостинице генерала приветствовал. Коновалова увезли, когда у него кровь горлом пошла. В две недели человека скрутило: вот как бывает. Два месяца тому назад Коновалов весь батальон удивлял своим искусством работать на турнике, в любом месте жал стойки. Он не верил, что болен, так же, как я не представляю, что могу захворать.

15.08.43

Редко я стал писать! Когда хорошо живешь, писать, как правило, нечего. Галинка мне перестала писать. Она думала, что мы не увидимся, по крайней мере, до конца войны, а я взял и приехал, да еще шутить стал…

С Севкой связь наладилась, он скоро будет майором, да-да, дослужился от простого солдата. Вы прочтете и скажете: «Да… а наш Рябов кто?» Иногда бывает как-то не по себе; я пытался вырваться из дивизии, но это невозможно – меня никто не отпустит. А потом мне говорят: «А что ты, собственно, хочешь?!» Действительно, в дивизии немного людей, которые живут, как я. Орлова однажды мне писала, что чем выше залезешь, тем труднее будет после войны вырваться домой. Я не зарекаюсь, но если доживу, постараюсь уйти из армии сразу после окончания войны.

Самая большая переписка у нас с Ниночкой Орловой. Она на меня как-то обиделась: я написал ей, что женщины на фронте хорошо пристраиваются. А Нина ответила, что она не такая, как все окружающие. Для вас эта фраза мало понятна. Но если бы вы знали, с каким презрением, с какой ненавистью смотрят здесь солдаты на женщину. Конечно, рассуждая абстрактно, это мужской эгоизм. Мужчина по натуре эгоистичнее женщины, таков закон природы, его изменить невозможно. В общем, после войны разберемся, если живы будем; может, все и забудется, ведь это относится к плохому, что легко забывается.

Таська, у тебя паршивое настроение, это плохо. Сейчас нам скисать нельзя. Таська, ты живешь в самое интересное время; жизнь скучна, когда она монотонна и однообразна. Тяжело, понятно, но представь, как будет здорово, когда мы победим и наступит счастливый первый послевоенный день. Ты скажешь, что так же пойдешь на работу и так же устанешь. Нет, все будет иначе – это будет второе рождение. Если я доживу, то буду считать, что в этой жизни я родился дважды.

У мамы настроение лучше, у нее более жизнелюбивый склад. Правильно, мама, самое интересное – увидеть окончание войны. Вы увидите, обязательно.

Тася, напиши, как Миколка выглядит, а то Орлова пишет, что нет прежнего Миколки.

22.08.43

Снова пишу, потому что от моих писем зависит ваше настроение!

Вчера лег спать в 3 часа ночи. Целый вечер у меня был Игорь Масалов. Жарили блины; он пришел с другом, и мы уговорились, что мука и масло мои, а работа их. Блины были на славу, ибо мужики за вечер изжарили 700 граммов масла. Потом с Игорем лежали (он у меня иногда кормится и ночует, живет-то бедновато), вспоминали институт и молодость. Он жалел, что молодость прошла, ему хочется повторения. У меня такого не бывает. Хотя один раз я пожалел о том, чего не вернешь, о том, что с Кириком мы никогда больше не поиграем в теннис.

Мне живется лучше, чем подавляющему большинству людей на фронте, и за два года я не испытал тоски, о которой пишет наша Галинка. О будущем здесь не думают, о настоящем – не полагается. Вчера прочел старое письмо Галинки Александровой – откуда она взяла, что у меня плохое настроение, удивлен; скажи ей, что у нашего Рябова плохого настроения не бывает.

Ну что еще написать? Могу написать, как проходит, примерно, день. Встаю довольно рано – в пределах 8–9 часов. Умоюсь, позавтракаю, зайду в мастерскую, посмотрю, порядок ли, что делают, поясню, если кому что непонятно. Дойду до машин, посмотрю, как их ремонтируют. Потом схожу на курсы радистов, проведу занятия часа 2–3, вернусь в мастерскую, еще что-нибудь поделаю. Вот и вечер: схожу покупаться, попью чайку и снова в мастерскую. Она у нас под землей; если нет аккумуляторов, то горит коптилка; и вот при этом свете ребятки ведут обычные фронтовые разговоры (вся солдатская жизнь в обороне – это разговоры и сон). Ведь идет третий год, как люди не видели города, два года не видели женщин и гражданского населения. Здесь делятся всем, каждый рассказывает, что ему пишут. Одному жена пишет: «Если, Яша, встретишь женщину, то я против ничего не имею, дело солдатское. А обо мне не беспокойся, у меня ребятишки, и мне не до этого». Жалко, писатели не поживут здесь, в солдатской среде, а им бы интересно все это послушать.

Так проходит мой день, он весь заполнен, но самое главное – я ничем и никем не ограничен: ни временем, ни начальством.

Награждать нас приехал генерал. О том, что будет оказана такая честь, нам сообщили заранее, поэтому мы привели себя в образцовый порядок: намылись, побрились, начистились и разместились на поляне недалеко от нашего оврага с блиндажами. Прибывший с адъютантом и в сопровождении других командиров генерал оказался каким-то непредставительным: маленький и старенький, но зато очень серьёзный. Он долго, хмурясь и не торопясь, изучал наградной список, а когда приступил к объявлению фамилий (моя первая), дурацкий шальной снаряд залетел в нашу сторону и разорвался в овраге. Пролетая над опушкой, где мы все собрались, снаряд срезал с верхушки сосны огромную лапу. И вот эта тяжёлая сосновая ветка упала прямёхенько на генерала, накрыв собой нашего «старичка». Адъютант и комбат бросились поднимать его. Потом все приехавшие командиры, матерясь, быстро пошли к машине, забыв, зачем приезжали, и забыв то, с чем приезжали. Мой радиотехник Иванов мигом сориентировался и разыскал среди рассыпавшихся в траве наград и документов то, что предназначалось для меня.

Медаль «За отвагу», по-моему, очень красивая; возможно, потому что я знаю, за что её получил.

10.09.43

Два года!

Ровно два года тому назад я вышел с завода свободный, как никогда. Этот день я не забуду.

Пришел домой, лег на диван и сказал, что свободен.

30 минут назад я ехал верхом один, по глухой заброшенной лесной дороге, только птицы нарушали покой желтеющего леса, и мне вспомнился тот далекий день 41-го года в мельчайших подробностях.

12.09.43

Вечер! Сижу, слушаю красивые звуки вальса. Здорово, не правда ли? А вчера в это время домишко дрожал от другой музыки: недалеко от нас, за дорогой, рвались немецкие снаряды.

Опять мы на новом месте, и здесь нет сплошного фронта, такое бывает. Через 1–2 километра стоят опорные пункты (рота или батальон), а между ними непроходимые болота. Территориально мы теперь опять в тех же глухих местах, что и зимой 42-го. Места непроходимые, здесь и в мирное время деревня от деревни, если посмотреть на карту, стояли одна от другой в 15–20 километрах. Сейчас этих деревень уже нет, их стерли с лица земли.

Мне повезло – сохранился один домишко, в котором я и живу, впервые за полтора года. Но сегодня уже намекали, что надо уходить в лес. Все наши там, только я с мастерской и машинами еще остался в разбитой деревушке. Приятно жить в доме, но и опасно – это мишень.

Орлова Нина прислала свою фотографию с припиской, что подурнела. Напрашивается на комплимент – на карточке она хороша. Это единственная фотография у меня в кармане, и знаешь, Тасенька, иногда приятно посмотреть, хотя к Ниночке я никогда особых чувств не питал.

Тась, сестренка, скажи Леночке Белавиной, что я буду рад, если она мне свою фотографию пришлет. Я писал ей несколько раз, но она не ответила. Жалко, что перестала писать Галинка. Если бы я не приезжал в Горький, она, вероятно, написала бы мне еще много красивых писем.

15.09.43

Ночь, дежурю на ЦТС. Опять вспоминаю: как 15 сентября 1941 года мы пошли утром на станцию «Водник», там нас уже ждали Ростислав и Марина Алексеевы, потом подошли остальные друзья-яхтсмены. Погода была мировая, дул свежий низовой ветер.

Вспоминаю, как потом я и Надя ходили за хлебом, стояли в очереди, покупали огурцы. Затем на песках, напротив Моховых гор, устроили завтрак. Для меня все это было «в последний раз».

Последний раз я щелкнул затвором «лейки», снял на фоне белого трепещущего паруса Нину в черном шелковом платье – красиво. Затем мы вернулись домой, Надя, по старой памяти, обедала с нами. Вечером ходили в оперу, я сидел рядом с Ниной. После второго акта Тася с Надей ушли, а через полчаса ушли и мы с Ниной.

Идем по Фигнер, темно, навстречу Надя, увидела нас, хотела пройти мимо, мы ее окликнули.

Она шла на трамвай, но я ее отговорил, и она вернулась ночевать к нам домой. Проводив Нину до вокзала, я вернулся домой, Надя уже спала (было 2 часа ночи). В пять утра слышал, как проснулась и встала Надя, подумал – может, пойти вместе с ней до вокзала, но… с Надей я не простился. В шесть часов поднялся с кровати, собрал чемоданчик и пошел совершенно один. Мама стояла на балконе, я помахал ей рукой! Вот и все.

26.09.43

Наступили черные осенние ночи. Если б вы знали, как они темны здесь, в лесу.

Снова воспоминания!

25 сентября 41-го года – такая же черная ночь, я вышел с красивого вокзала Алма-Аты, кругом шелестели пирамидальные тополя, воздух был напоен запахом цветов…

25 сентября 42-го года – ночь, опять такая же темная, кругом рвутся снаряды, я иду около Двух бричек, регулярно падая плашмя в грязь через каждые 20–30 метров. Мы выходили из окружения в районе Старой Руссы.

Год тому назад была очень страшная ночь – это не рисовка, это совпадение чисел.

26 сентября 43-го года. Все кругом тихо, нет тополей, нет рвущихся снарядов. Ночь и звездное небо, в которое летят немецкие осветительные ракеты. Немцы очень боятся наших ночей.

Тася, осталось немного, и вы вздохнете.

7.10.43

Вы знаете, что 5 октября я был именинник? Так мне с детства бабка говорила. Этот день Греко-славянская церковь отвела Алексею-путанику, и в честь этого святого родители назвали меня. Вероятно, об этом даже уже и мама забыла. Я выпил за моего святого; понимаю, вам сейчас не до святых. Вы даже не знаете, почему тот Алексей был путаник. Если не знаете, то спросите мою бабку, или же я вам после расскажу, это интересно.

До чего я дописался: кроме как о святых и писать нечего. Никаких впечатлений. Правда, если перечитаете мои письма за 41-й и 42-й годы, то увидите: мы только и мечтали о таком спокойном участке – это был период тяжелых боев. А сейчас завидую тому, что наши соседи по мартовским боям недавно взяли Орел, Кременчуг и вышли к Днепру, а полгода тому назад стояли рядом с нами. Видно, судьба у нас такая – просидеть всю войну в этих болотах.

А Орлова пишет из Ельни, что завидует нам; да, там сейчас тяжело! Пузырев был опять дома, заходил к вам и к Белавиным, но никого не застал. Настроение у него, как и у Нины, неважное. Я, конечно, такого о себе не напишу, я забыл это чувство. Когда-то в институте капитан Чуватин заявлял нам: «Это что за мигрени такие?!» Правильно! Я этого не понимаю, точнее, забыл. В галинкином письме тоже «мигрени» чувствуются, но ей простительно. А Пузырев и Орлова с жиру бесятся, их бы к вам в тыл или на «передок» отправить, «мигрень» лечить.

15.10.43

Стоит прекрасная погода – тепло, солнышко, на фоне ярко-зеленых сосен желтеют березки. Осень все-таки – самое красивое время года, особенно в этих местах. Недавно ходил за клюквой – бесконечные болота покрыты мягким мхом, который дышит под ногами. Есть такие места, где вся поверхность покрыта ярко-красными ягодами клюквы. Идешь по болоту и думаешь, что вот сейчас фрица встретишь, который тоже собирает клюкву, ибо обороны на болотах нет.

А иногда приятно рано утром подседлать коня и проехать километров 10–15 куда-нибудь до стрелкового полка по этому красивому лесу. Вы спросите, а где же война – я и сам соскучился по ней, это бездействие уже надоело.

Пузырев пишет, что его и меня пытались вернуть на завод, но не получилось. Я подумал: вот и хорошо – мне нечего там делать. Когда я был в Горьком, Тася сказала, что моя душа не выдержала бы той обстановки, что сейчас на заводе.

Как я жалею Миколку, до чего он, вероятно, устал. Зря не женится; правда, он на что-то намекал, но я не понял.

Вы пишете, что у нашей Галинки скоро будет ребенок, какая это глупость и сколько в этом эгоизма по отношению к тем, кто воюет, – рожать во время войны. Правда ли, что Наташа родила, муж-то хоть у нее есть или нет? Ну, да ладно!

Эти дни я ем прекрасные алма-атинские груши и варенье. Продолжают снабжать наши «земляки»-казахи. Когда появляются от них яблоки, вспоминаю, что я приемный сын великого Казахстана.

25.10.43

Таська, мама прислала очень неутешительную открытку. Пишет, что ты раскисла окончательно. Одолеть тоску и хандру можно только усилием воли, которую одна любовь парализует, а ведь ты не влюблена! Знаешь, я не торопился с поездкой в Горький, но ты меня вынуждаешь это сделать. Я скоро приеду агитировать тебя жить, точнее, пробудить в тебе желание жизни. Смешно, но иногда агитация пособляет, а в письме не получится, потому что на все у тебя будут возражения.

Ты должна радоваться, что живешь в самое интересное время.

Ты должна радоваться, что родилась в 1917 году и не позже.

Ты должна радоваться, что будешь наверняка свидетелем самых интересных событий (себе я этого не гарантирую).

Тася, ты просто устала, а усталость проходит. Орлова пишет, что тоже устала; верю, война и натура женщины – несовместимы!

Уже два с половиной года позади, по моим расчетам, осталось немного.

Вас, возможно, интересуют новости. Аська Аверин прислал пустую открытку со своим новым адресом. Орлова была в Ельне, а сейчас под Смоленском. Поздняк Владимир Иванович пишет мне уже из польского корпуса, богу два раза в день молится. Не пишет Севка, молчит Ирина, а она мне очень аккуратно писала.

Тасенька, если ты иногда будешь писать открытки, то это для здоровья не вредно! Уверяю, я ведь медициной раньше интересовался.

31.10.43

Первое – хочу вас всех поздравить с наступающим праздником. Я не пропускаю знаменательных дат. Думал домой попасть, но пока не вышло. Писать вроде как не о чем; живем почти в мирной обстановке. Уж анекдоты про нас такие сочиняют: пацан письмо отцу на фронт пишет: «Папа, если ты на 1-м Украинском фронте, то напиши сколько немцев убил, а если на Северо-Западном, то – кто моя новая мама?» А еще наш фронт расшифровывают как Сенозаготовительный, потому что целое лето солдаты косили сено, но не для себя, а для других фронтов.

Как бы в этих болотах войну не закончить, тогда и сон не сбудется, в который я очень верю. Ниночка пишет, что завидует нашей жизни.

Ну, пока все. Напишите, где Костяня Барабанов, Шура Зевеке, Кирик Цыбин? Что пишет Волька Сибиряков? Давно Миколка не писал. Я его на днях во сне видел: с двумя орденами, дома, мы с Леночкой им любовались; это был красивый сон. Между прочим, на войне сны какие-то другие, красочнее – раньше я таких не видел.

18.11.43

Поздняя осень. Мы собрались в путь. Все лето и осень жили как боги. Сейчас погода раскисла совершенно, целые дни идет дождь, а мы отправляемся в холод, в грязь, в неизвестность.

Получил письмо от Орловой: Легочка где-то на юге, где именно, она почему-то не пишет. Где он, кто он, что делает, переписываются ли они друг с другом – об этом она молчит. Пока все, писать буду с дороги.

9.12.43

Мы поехали на войну!

Погрузились на железнодорожные платформы на станции Пола, и нас повезли. Со станции Бологое повернули на юг, поезд шел по знакомым нам местам. Возможно, проехали мимо Игоря Пузырева, потому что утром сказали, что ночью наш состав стоял недалеко от ремпоезда. Интересно перекрещиваются наши пути. Вероятно, рядом здесь Ниночка, почти наверняка, раз их часть поехала, то, значит, сюда – здесь скоро начнутся большие бои.

Мы уехали от болот и лесов, а как плохо без леса – нечем топить; а о блиндажах, в каких мы раньше жили, и говорить не приходится. Живем в землянках, как в песне поется. Но места интересные – бесконечные холмы: заберешься наверх – все видно, как на ладони, спустишься с холма – все пропало; и так всю дорогу.

Путешествие длилось 20 дней, по грязи, под непрекращающимся дождем, ночами, без сна.

Для дивизии это был самый тяжелый марш. Помните, я описывал зимний марш 41-го года, так нынешний был тяжелее. Но я доволен, что наконец выбрались из той утомительной, однообразной жизни; хотя жили мы вроде неплохо. Пишу уже не чернилами, сижу уже не за столиком, хотя электричество мерцает, оно неотъемлемая от нас, радистов, вещь. Насколько были тяжелы эти дни, рассказать трудно: лошади, иногда километрами, не могли везти брички по этой грязи, везли люди. Я 20 дней не видел газет, 20 дней спал в шапке – волосы свалялись, 20 дней не получал и не писал писем.

Теперь мы снова привыкаем к войне: в небе ревут самолеты – над головой идут воздушные бои, и целый день с обеих сторон бьет артиллерия. Земля вздрагивает от рвущихся снарядов, а в нашей землянке обваливаются стены. Вспоминаем блиндажи с пятью накатами, где можно было спокойно пережить артиллерийский обстрел.

Недалеко Невель, зажатый немцами в клещи: один зубец клещей тянется от Витебска, другой от Новосокольников, а там дальше, на 80 километров по шоссе на Полоцк, растянулась и ведет тяжелые бои наша родная 3-я ударная армия. Где-то там Севка Малиновский, если он ещё жив.

Мы пока в обороне, в составе 6-й гвардейской армии. Погода отвратительная. Живем в конюшне, это не те шикарные конюшни, что вы представляете, а фронтовая конюшня под землей. Когда-то до нас здесь стояли кони, а теперь живем мы, но получилось тоже неплохо. Кое-кто завидует. Только вот когда тает снег, то сверху течет какая-то дрянь. Сейчас топится печка, и у нас тепло и уютно, лишь иногда задувает ветер под плащ-палатку, которая служит дверью. Вокруг «зона пустыни» – недавно здесь были немцы. Деревень нет, только названия на указателях напоминают о когда-то существовавших селениях.

Пока все! Тася, помнишь, был такой парень «Капана», с Легочкой учился в школе? Он убит! А еще можешь написать Миколке, что даже мне, его другу Рябову, «временами» начинает надоедать все это.

15.12.43

Таська, в письмах я бодрюсь, но бывает очень страшно.

Однажды после утомительного перехода нам пришлось устраиваться на ночь прямо среди большого поля. Чтобы не замёрзнуть, выпили спирта и, завернувшись в плащ-палатки, легли, уснули.

Ночью пошли в прорыв наши танки. Ночная атака с выключенными фарами. Танки прошли прямо по спящим.

Утром мы троих похоронили, троих отправили в госпиталь.

Но ведь это война!

23.12.43

4 часа ночи! Это самая длинная ночь 1943 года. Через две недели Рождество, должны наступить рождественские морозы, а на улице всё ещё сыро. Даже маленькие речушки не встали, не знаю как Волга. Помнишь, Пушкин писал:

В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе,

Зимы ждала, ждала природа,

Снег выпал только в январе.

Вчера я приехал из небольшой «прогулочки» в тыл. Сто двадцать километров на бричке по бесконечным дорогам, вокруг которых не осталось ни сел, ни деревень – на этих дорогах войны жилья нет совершенно.

Представляется далекое время, когда наши предки, так же, как и я, ездили на лошадях, вечером останавливались на ночлег, пили чай, спали. Но век техники оставил свой отпечаток: на дорогах движение не останавливается и ночью – все залито огнем от машин, движение, как на улице Горького в Москве: машины, танки, брички и снова машины – бесконечный поток, и только в одну сторону; обратно дороги другие, проселочные – по шоссе можно ехать только на фронт.

Вот на этих фронтовых дорогах мне при встрече танкисты рассказали, как они брали Невель. Это был счастливый случай: танки прорвали фронт, обошли город с запада. Немецкий часовой поднял шлагбаум на шоссе, и только когда увидел звезды на мимо идущих машинах, понял, что происходит. Танки подошли к немецкой комендатуре и открыли огонь по ничего не понимающим фрицам. Другие танковые подразделения устремились на Полоцк, но сил было мало, и наступление не развернулось. Мы должны выручить 3-ю ударную армию, которая проскочила с танками за Невель. Скоро в бой!

31.12.43

Последний день 1943 года!

В этом году я никого не поздравил, и это на меня не похоже. Каждый год слал поздравления, но сейчас обстановка не позволила.

Меня с Новым годом поздравила только Лена Тимофеева, извиняется, что письмо тоскливое, но тоскливые письма, как правило, красивее. Поэтому люди любят Есенина, любят Лермонтова. Мои письма, возможно, безжизненны, но только это не потому, что я не люблю жизнь, а потому, что в душе полный покой, и никто его не тревожит. Писать о войне уже надоедает, вам хватит таких писем за 42-й год.

Снова пишет Миколка, снова вопросы: «Когда же конец?!» Вам это виднее. Пишет о какой-то Викторине, в ком-то она разочаровалась. Я ничего не понял, потому что никакой Викторины не знаю. Кирик, оказывается, все жен меняет. Галинка его крепко ругает, но зря, пусть живет, как хочет, какое наше дело.

Сегодня я хорошо выпью и встречу в третий раз Новый год в сугубо мужской компании.

А вы не завидуйте ни мне, ни Кирику – у каждого своя судьба.

12.01.44

Новый год мы встретить успели. Командиров полков комдив вызвал к себе в 0.10 уже 44-го года.

Мы же погуляли, постреляли в воздух из пистолетов, я и Игорь Масалов обменялись случайно шапками.

В 3.00 полупьяные, сонные поднялись и вышли на исходные рубежи для нового большого зимнего наступления. С первыми лучами солнца наша артиллерия открыла ураганный огонь, и в 9 часов утра 1 января 1944 года мы перешли первую линию обороны немцев.

Наступление началось от Невеля на север к Новосокольникам. В это же утро другая армия начала наступление в южном направлении на Витебск.

За 12 дней января на счету нашей дивизии появились первые 40 освобожденных населенных пунктов. Но это только по карте, потому что на местности мы не видели ни одного домика. В письмах обычно немного гиперболизируют, но, поверьте: все сожжено, что можно, и взорвано, что нельзя сжечь.

Случаются курьезы: один полк доносит: «Веду бой за деревню Палки», а второй полк в это время: «Нахожусь в деревне Палки». Все серьезно, ибо ориентация идет только по карте, на местности даже головешек нет, все занесено белым пушистым снегом.

Я полмесяца не снимал шубу и шапку. Нет, вру: когда приходится спать на чистом снегу, то шубу снимаю.

Спим мы с Ивановым вместе: укладываем ветки, потом – плащ-палатку, на нее – шинель и шубу Иванова. Раздеваемся до гимнастерок, ложимся и укрываемся моими шубой, шинелью, а сверху плащ-палаткой. При таком раскладе спать тепло и приятно, вероятно так же приятно, как медведю в берлоге. Вставать утром очень не хочется.

В общем, зима получается не в пример той, которую мы провели в блиндаже.

31.01.44

«И воистину светло и свято

Дело величавое войны».

У вас, вероятно, все попуталось относительно моего расположения: мы снова в пути, движемся снова на север. Новосокольники не взяли. С боями подошли к самому городу, но в последний момент, ночью, нас вывели во второй эшелон. С утра в бой вступила 73-я гвардейская дивизия.

В 12 дня по телефону сообщают: «73-я вошла в город». Было очень обидно: ведь на нашем счету нет пока городов, а к вечеру стало известно, что от 73-й ничего не осталось.

Через 4 дня был назначен штурм города; ночью наши полки вышли на исходные рубежи у самых окраин города, мы пролежали в снегу до утра, а в 6 часов дивизию вывели во 2-й эшелон. Во второй половине дня мы уже форсированным маршем двигались куда-то на север.

Игоря не вижу с той ночи, когда поменялись шапками в Новый год. Он где-то в тылах дивизии, с его специальностью сейчас здесь делать нечего.

Орлова давно не пишет. Миколка сообщил, что она поехала к Легостину, который от нее без ума, и что Легочке можно позавидовать. Сам же Миколка не забывает старого и переписывается с Валей Камаевой, а меня почему-то спрашивает: «Отчего у Валентины плохое настроение?» Сам он собирается в командировку на Кубань.

Я же собирался домой, но видите – не получилось. Как война поутихнет – приеду.

20.02.44

...

«Пути господни неисповедимы».

Пошел 4-й месяц наших блужданий. Вся зима в дороге. За три недели прошли 200 километров пешком и снова очутились там, откуда нас вывезли поездом в ноябре. Получилось турне примерно в 600–700 километров. Все это интересно будет рассказать, а описывать – обстановка не позволяет.

Мы в старой 1-й ударной армии, в родных, если так можно выразиться, лесах и болотах Ленинградской области. У нас прежние крепкие блиндажи, и снова можно топить печку, не жалея дров.

Вчера проходили деревушку, где прожили конец лета и осень. Я торопился глянуть на «родной» домишко, в котором мы жили, и знаете, так стало на душе нехорошо и грустно, когда увидел, что он наполовину сгорел. Дом мы считали родным, хотя прожили в нем всего несколько месяцев, а представляете, каково настоящим хозяевам видеть такое.

Военных действий здесь нет, как и раньше, но немецкие разведчики часто ходят на лыжах по нашим тылам.

20.03.44

Немец бежит!

Нам приказано сидеть на плечах отступающего противника. Идем без сна и отдыха. Ночью обычно догоняем врага, а утром ведем бой с заслонами, которые оставляет немец. Только начинает смеркаться, немец снимает заслоны, взрывает мосты и дороги, и нам путь «свободен» до утра.

Мы прошли больше 150 километров по безлюдной пустыне. Тася, есть кинокартина «Победа в пустыне», где показан марш 8-й английской армии в Африке. Посмотрите этот фильм, но представьте, что песок – это снег, тогда фильм будет почти о нас.

Кругом только снег, и днем и ночью, – белый снег и сожженные села. Не только мосты, даже дорога и та взорвана, а нам необходимо двигаться вперед через речки, через овраги, которые напоминают наши высоковские.

Представьте такой овраг, а вместо дороги воронки от тонных бомб – дом уберется. И вот через такие овраги, через реки, без дорог, нам надо перетаскивать лошадей и машины. Подъезжаешь и думаешь: «Ну здесь-то уж точно не переберемся», а смотришь, 3–4 часа – и мы на другой стороне. На войне возможны невыполнимые вещи.

Ночью мы идем, освещенные далеким заревом горящих деревень. Вы представить не можете – весь горизонт полыхает огнем: горят деревни, в которых мы будем завтра. Жуткое, ужасное зрелище – ведь зима, а там люди.

Сегодня повезло – мы попали в несгоревшее село с населением – немец жечь уже не успевает: он бежит до старой границы. Мы шли целый день и в полночь пришли в назначенное место, пройдя 58 километров.

Устали, кругом горят костерки, около которых греются солдаты. В это время приезжает верховой и говорит, что полк ведет бой за железной дорогой и взял большое село Каменское, до которого от нас 12 километров. Командир батальона предлагает сделать еще небольшой бросок.

И вот в 3 часа ночи мы в огромном селе у железной дороги Новосокольники – Дно. За дорогой стучат пулеметы, трещат автоматные очереди, но мы уже в теплых домах с печками.

Местные люди на пределе человеческой радости, я не могу вам это описать – они плачут от счастья, а сегодня одна старушка упала в обморок. Своих они не видели два с половиной года и уже не мечтали увидеть.

V. Дюралевые таблички

25.03.44

Мы у ворот Прибалтики!

Последняя железная дорога осталась позади, скоро Латвия.

Трудно передать то, что я вижу сейчас. У меня нет таких красок. Сегодня мы в три села вошли впереди стрелковых полков. Когда проходим по дороге, изо всех соседних сел бегут люди, плачут, обнимают всех. Это слезы радости, плачут не только мамаши, нет, плачут молоденькие девушки, сначала смеются, а потом в слезы. Как бледны мои фразы, эти сцены не описать, постарайтесь вдуматься и понять. Мы идем по дороге, светит замечательное весеннее солнышко, а нам навстречу все бегут и бегут ребятишки, старики, женщины. А когда идешь по селу, тебя несколько раз остановят: «Сыночек, дорогой сыночек, дождались, наконец дождались!» – и со слезами бросаются на грудь.

Позавчера один стрелковый полк получил задание обойти Новоржев и взять его с юга. Это тот город, о котором много писал Пушкин. Мы в пушкинских краях, впереди Михайловское, Тригорское.

Вечером мы видели зарево над Новоржевом, а утром стало известно, что наш полк сбился с дороги, и в город вошла соседняя дивизия.

Идем дальше, перед нами Пушкинские горы.

20.04.44

Война для нас снова кончилась, постараюсь описать последние дни.

Мы попали в край, где нас очень ждали, но не верили в наш приход. В последнее село нашего зимнего марша мы вошли ночью. По нему била артиллерия, половина села простреливалась вражеским пулеметным огнем из соседнего леса. Мы вошли в первую свободную хату, затопили печь и сразу легли спать. На улице иногда разрывались снаряды, домик вздрагивал, но нам необходимо было уснуть, ибо мы уверены были, что с утра двинемся дальше в путь. До Пушкинских гор осталось 30 километров.

Настало утро, бой затих, пехота покинула село и ушла вперед.

К домам из леса подтянулось местное население. В Задолжье, в избе, где мы остановились, жило три семьи с маленькими ребятишками.

Так уж сложились обстоятельства, что в этом доме мы прожили около месяца, ставшего сплошным праздником для молодежи. Вечерами полы трещали от пляски. В соседнем доме жила красивая, выражаясь по-калинински, молодуха Зина, перед самой войной вышедшая замуж. Мы с ней каждый вечер ходили на танцы.

В избе, что напротив нашей, жила другая девушка, которую я просто называл сестренкой; она была молоденькая, очень симпатичная, и я ее переносил на руках через улицу. Родители девушки любили меня и полностью доверяли.

Целый месяц светило весеннее солнышко, целый месяц мы гуляли в этом селе, а потом был дан приказ и мы переехали в соседнюю деревню Седговец.

30.04.44

На новом месте мы поселились в самом большом и красивом доме.

Одновременно с нами к хозяевам приехала знакомая семья из соседней, только что сожженной деревни – мать с двумя дочерьми. Я сразу же подружился с младшей, 15-летней Марусей. Старшая сестра, Женя, очень умная девушка, окончила десятилетку. У Жени было много подруг, и они вечерами часто заходили к нам на электрический огонек. Я приглашал гармониста, и начинались танцы. В Калининской области больше пляшут национальные – «семеновну» и «цыганочку». Пляшут все, начиная лет с шести. Лучше всех плясала Женя. У нее прекрасная фигура, и Женей в танце все просто любовались.

Из-за своеобразного Жениного характера мы часто ссорились с ней, и она по нескольку дней не входила к нам в комнату, даже когда у нас бывали ее же подруги. Сердится, сердится, а потом вдруг как-нибудь в сумерки позовет со своего любимого места мечтаний – печи: «Леша, иди сюда». Я подхожу – просит посидеть с ней и поговорить. И мы подолгу, как хорошие друзья, сидели и разговаривали.

В Благовещенье мы собрались съездить за дровами. Женя сказала, что поедем вдвоем. Конечно, мне хотелось с ней прокатиться, но я ответил, что опять поругаемся и ей лучше остаться дома. Приказал запрячь лошадей, и поехали вдвоем с Марусей. Это моя вторая калининская сестренка, о первой вкратце я писал раньше. Таська, это замечательные девчонки.

Разве можно будет когда-нибудь забыть, как мы с Марусенькой где-то в глухой деревушке Калининской области, в 6–7 километрах от «переднего» края, ездили в лес за дровами. Едем по шоссе, а навстречу нам идут знакомые и улыбаются. Я плеткой помахиваю, а сзади Маруся хохочет.

Бывало, возвратишься откуда-нибудь домой мокрый, уставший, Маруся кричит: «Быстро все скидай с себя, садись, сапоги сниму» и стаскивает грязные сапоги. А вечером сидит и гадает на картах: «Ты любил – она сомневалась, ты от нее отстранялся – она ревновала».

Вот в этом, разрушенном войной домике, впервые за три года войны справили мои именины. Утром просыпаюсь, входит мамаша и говорит: «Леня, ты сегодня именинник, надо отпраздновать».

Эти простые деревенские люди меня любили и, ничего не имея, все-таки вечером устроили праздник, где были блины, самогонка и все из скудного солдатского меню. Был, конечно, баянист, и Женечка снова лучше всех плясала цыганочку.

Не могу не написать и про свою Зину. Подходила Пасха. По селам стала бить немецкая артиллерия. Люди уходили из села в окопы. Задолжье, где живет Зина, ежедневно обстреливалось немецкой артиллерией, но Зина не боялась снарядов, она похожа на тех женщин, о которых писал Некрасов: «Есть женщины в русских селеньях… Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

Таких женщин совсем немного, но Зина относится к ним.

Маруся обижалась: «Эх, парень, парень, разве мало девок вокруг, а ты к молодухе ходишь!» А молодухе всего 23 года.

Потом в Седговец стали залетать снаряды и даже пару раз село бомбили зажигательными бомбами, одна упала за домом в огороде. Нам приказали срочно выехать в лес, это было в Страстную субботу, и Пасху мы встречали в лесу.

На второй день Пасхи я пошел в Задолжье – опустевшее село, тишина, а ведь совсем недавно, в марте, сколько здесь было людей, сколько веселья и радости. Когда я туда собирался, мне все говорили: «Рябов, а ведь тебя там легко убить могут». Прихожу, Зина успокаивает, что если убьют, то она меня похоронит на их очень красивом кладбище, и на могиле моей всегда будут расти цветы. В какой-то степени это тоже приятно, на войне такое редко кому обещают. Их кладбище на высоком отдельно стоящем кургане, под вековыми липами, и видно его со всех сторон на десятки километров.

10.05.44

Я уже писал вам, как текла моя жизнь этой весной. В обе описанные ранее деревушки я продолжаю заглядывать и по сие время. Сколько горя, сколько страданий несут сейчас здешние люди: они три года не чувствовали войны, но это ничего не значит – можно прожить 30 лет, а потом умереть. Леди Гамильтон в конце сказала: «А потом не было и дальше не было!» (это значит – жизни!) Так получилось и здесь, а расскажу когда-нибудь после. Пока что я являюсь немым свидетелем людского горя; жалко, что я не писатель: редкие видят такое…

Ночь, слышен свист приближающихся снарядов, Зина прижимается ко мне, ждем, дом вздрагивает, земля сыплется с потолка, все в порядке: снаряды рвутся где-то на огородах. За стеной, в сенях, лежат трупы двух убитых днем капитанов. Зина вспоминает, что только утром один из них разговаривал с ней и весело смеялся, а сейчас его уже нет. И тут же обещает, что в случае подобной неприятности похоронит меня под их красивыми липами.

Таська, здесь жизнь, смерть и любовь связаны, как нигде. Прошлой весной я писал, что запах ландышей и черемухи будят умершие было чувства, и тогда я старался не замечать цветов, а сейчас временами думаю – зря мы попали в эти деревни: когда придется отсюда уходить, вероятно, затоскуем.

20.05.44

Таська, молодец, наконец-то ты ожила!

Вместе с твоим письмом получил письмо с далекого Днестра от Вали Камаевой. Меня оно возмутило, ведь Валя в таком же положении, как все, а письмо пронизано страшной, безысходной тоской. Пишет, что едва ли увидимся, что шансов вернуться домой нет.

Жизнь моя идет все так же тихо и спокойно. Встаем по желанию, сбегаем на озеро умыться, не торопясь, позавтракаем за столиком под кудрявыми березками, покурим. Меня опять никто не беспокоит, работы немного, и она в удовольствие – точно так же, как охота и рыбная ловля. Рыбу ловим сетями, глушим гранатами – ее здесь исключительно много. Изредка с винтовкой хожу в лес пострелять или просто послушать тишину.

1.06.44

Вот и июнь! Скоро 4-й год войны. А помните, как недавно был 41-й год? Что изменилось? И многое, и можно сказать, что ничего – это лично у меня.

Сегодня был в деревне, в бане. На бревнышках жал стойку: получается, как и три года назад, а на турнике даже лучше. Что такое молодость? – это, если можно так сказать, динамика тела и души. А получая письма, я вижу, что второе у моих друзей умирает. Правда, последним Тасиным письмом я доволен.

Что делаю я? – увлекся чтением и на охоту перестал ходить. Прочел всего Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина и все, что попадается под руку. Сегодня все-таки собрался было на охоту, но передумал и решил поделиться с вами своими последними впечатлениями. У меня все повторилось: был в деревне – ни души, дома без окон, без дверей, все заросло травой, люди ходят туда только попариться в бане. Снаряды иногда залетают. Вся война сейчас в артиллерийской дуэли – пушки ведут методичный редкий огонь с раннего утра до позднего вечера и в дождь, и в хорошую погоду. Целый день можно слушать то шелест далеких, то свист близких летящих снарядов.

Тасенька, ты мне о Миколке напиши, он вроде стал привыкать к войне и уже не спрашивает, когда она кончится. А то все писал, что к весне ждет конца.

А как там мои сестренки живут? Скажи Азе с Галинкой: пусть, по примеру Наташи, по ребенку родят (читать это им не давай – обидятся). Да, Миколка пишет, что ты, Таська, возможно, скоро замуж выйдешь – дай Бог! Между прочим, получил месяца два назад письмо от одной девицы. Зачем? Не понимаю! И даже фотокарточку!!

18.06.44

Мы опять на реке. Как и в прошлогоднее лето. Теперь это – Сороть. Очередные пушкинские места. О ней он пишет:

«Вдали, один среди людей

Воображать я вечно буду

Вас, тени прибережных ив,

Вас, мир и сон Тригорских нив,

И берег Сороти отлогий,

И полосатые холмы,

И в роще скрытые дороги,

И дом, где пировали мы!»

В Михайловском – немцы, на его кладбище вырыты окопы. Сороть – она принадлежит и нам, и им. Большие зеленые луга окаймляют речку, иногда встречаются сосновые перелески, в которых размещаются наши части, а вдали виднеются огромные ржаные поля.

Воевали мы с ноября по март, потом стояли в обороне, а сейчас отдыхаем во втором эшелоне. Хотя по-настоящему мы отдыхали в обороне. Это было ступенью выше коммунизма: ели по потребности, спали по способности и работали по желанию.

У солдат вся работа – это наряд, а сейчас – учеба. Подъем в 7.00 (уже непривычно), затем общая зарядка и 10 часов учебы. Меня не учат – я сам провожу занятия, 4–5 часов ежедневно, а в остальное время занимаюсь изготовлением измерительной аппаратуры. Даже статью в технический журнал написал, в Москву.

Орлова сейчас в Тирасполе, большой вам привет от нее. Легочка тоже где-то там.

30.06.44

Снова цыганская жизнь. Ночь идем, с утра до полудня спим, а затем загораем под солнцем. Прошли 150 километров на юг, ржаные поля кончились, и мы находимся в царстве озер и холмов, покрытых лесами. Если Ниночка пишет, что на Украине плохо, то здесь замечательно. В 4 часа 10 минут всходит солнце, по лощинам клубится туман, дорога идет все время по холмам, и с них видны десятки озер, окаймленных лесами. Вечером, когда садится солнце, с озер доносится знакомый запах – запах родной далекой Волги. И вот только в эти единственные моменты в душу заползает смутное волнение; это не тоска, нет, просто нарушается душевное равновесие, полученное от дневных пейзажей.

Мы все черные от загара, как когда-то на Волге, в походах, на яхтах. Опять проходим по опустевшим селам, где когда-то бурлила жизнь. Как-то вечером на высоком холме, откуда горизонт виден, по крайней мере, на 30–40 километров, у одинокого домика на скамеечке сидела старушка и смотрела на заходящее солнце и на нас, всех в пыли, идущих по дороге. Я вспомнил «Мой Париж» Эренбурга – «О чем она думает, что она вспоминает?» Подошел, попросил попить и сказал: «Как у вас хорошо здесь». Старушка заплакала: «А каково вам, сыночек?»

В другой раз, въезжая в село, мы увидели удивительную картину: большая площадка, и на ней под гармошку танцуют девушки, человек пятьдесят, все в разных пестрых платьях. Среди пустых разрушенных сел, среди пыльных, серых гимнастерок, окружающих ежедневно нас, это было просто восхитительно. Сделали привал, посмотрели на девушек, послушали гармошку, успели познакомиться, потанцевать, и через 30 минут снова тронулись в путь.

А где-то идет война, и мы тоже, конечно, идем на войну.

Когда вы будете читать это письмо, то мы уже будем участниками начавшейся большой битвы. Мы первыми войдем в Германию. До Балтийского моря 320 километров, до Германии – 400.

8.07.44

Тася жалуется, что редко пишу. Приведу статистику за год: написал 116 писем, получил – 114, домой написал 31, получил от Таси 4, от мамы – 11, от Леночки – 2, а от Нины Орловой – 19.

Писать чаще не о чем, мы всё идем и идем, каждая ночь – на новом месте. Следующее письмо, вероятно, будет из Латвии. За нами следите по газетам.

Таська, недалек тот день, когда у нас во дворе будет сплошной цветник. Это точно! Мы воюем, а вы страдаете! Но терпеть осталось недолго.

19.07.44

В 6 утра начался бой.

Первая черта – нейтральная зона, ее мы перешли после мощной артиллерийской подготовки. Интересное чувство: стоять на земле, по которой за 1–2 часа до тебя ходил и властвовал немец.

Опять все кругом в огне, мы проходим горящими селами, весь воздух пропитан дымом. Тут нас встречают не так, как зимой, – чем ближе к границе, тем это заметней. Были и слезы, и радость, хотя мы уже видели людей, которые не подходили к нам, а смотрели издали, не выражая ничего.

Вторая черта – она ничем не отмечена, это наша старая советская граница. Мы прошли её быстро, без задержки, только видели издали противотанковые заграждения. Сзади остался маленький зелёный Себеж, последний русский город на нашем пути.

Латвия – это третья черта. С нашей стороны всё горит, дым стелется на десятки километров, скот угнан или застрелен. А у них – цветущие сёла, мирное население и много скота. Это – политика. Это сделано немцами для того, чтобы восстановить население против нас, если мы будем его обижать. А ведь последние сёла Калининской области жгли исключительно латыши, так приказали им немцы. Мы шли и мечтали за это отомстить Латвии! Что теперь делать?

20.07.44

Тасенька, здесь всё другое: нет диких лесов, нет таких деревень, как у нас, лес – густые берёзовые рощи, разбросанные среди полей, прекрасные шоссейные дороги, красивые хутора по одному, по два домика, кругом пасутся стада и трудятся люди.

Немец бежит, мы сидим на плечах отступающего в панике противника, фрицы разбегаются по лесам, где их собирают наши тыловые части. Немцы грязные, оборванные, в пыли – это уже не завоеватели 41-го года, но самоуверенности хоть отбавляй – сказывается воспитание.

До Пруссии осталось 350 километров, до Балтийского моря – 250.

Письма, отправленные мной к Вале Камаевой, вернулись обратно.

21.07.44

Второй день стоим на одном месте, выспались. До этого шли без отдыха, без сна по страшным дорогам войны: сколько людей, сколько машин взлетает на воздух ежедневно. Кругом всё минировано: пройдёт 1000 человек, а на 1001-м – взрыв, пройдёт 100 машин, а 101-я – взлетает в воздух.

Недавно на хорошей шоссейной дороге меня обогнали две тяжёлые машины с людьми, первая прошла, а вторая перед самым моим носом взлетела в воздух, людей раскидало на 10–15 метров… посмотришь и идёшь дальше.

По обочинам дороги растёт масса земляники, её не рвут, только смотрят, как в заповеднике, и идут дальше.

Вчера имел удовольствие познакомиться с двумя девушками, очень грамотными. Здесь все говорят по-русски, это их второй родной язык. Разговор сразу переходит на политику: говорить с ними трудно – слишком смело рассуждают.

До нашего прихода они имели приёмники, на этажерках лежат журналы и на русском, и на английском языках. Беру английский журнал, лондонское издание, 1942 год, на обложке: Красная площадь, мавзолей и улыбающийся танкист на «тридцатьчетверке». В домике как на хорошей подмосковной даче, одна девушка прекрасно играла на рояле, было очень приятно слушать музыку после грохота непрерывного боя. Затем мы сидели на веранде, выходящей в садик, заполненный цветами. Девушки окончили гимназию, обе очень крупные и некрасивые. Они считают нас чужими, вспоминают свою свободную Латвию, но предупреждают, что из двух бед выберут русских. Говорят, что всегда имели больше симпатии к нам, чем к немцам.

Таська, вы несёте на своих плечах всю тяжесть войны и недалёк тот день, когда вы будете жить лучше всех. Война сделала нас беспощадными, и это плохо, но это факт!

27.07.44

Знаменательный день – первый раз нам салютовала Москва.

«27 июля 1943 года войска 2-го Прибалтийского….»

В городе мы не были, а брали его довольно оригинально. Он оказался на стыке двух дивизий и двух армий. Рано утром наш 1280-й стрелковый полк прошёл по пустому городу и двинулся дальше. Командир дивизии радировал в армию, а там передали на фронт, что 391-я стрелковая дивизия взяла Резекне. В 12 часов дня в город входит стрелковый полк соседней 8-й гвардейской дивизии, они сообщают об этом в свою 10-ю гвардейскую армию, а дальше сообщение идёт командующему фронтом (Ерёменко), что 8-я гвардейская дивизия в 12 часов взяла Резекне. Ерёменке не понравилась путаница, он расшумелся и приказал вернуть наш полк обратно и оставить гарнизоном в городе.

5.08.44

До моря 200 километров.

Мы наносим по Латвии второй удар. Война становится всё тяжелей. Когда после артподготовки мы начали наступать и пришли в движение все огромные силы, спрятанные по лесам, то пыль поднялась до облаков и смешалась с ними. Сейчас по дорогам на запад идут бесконечные колонны машин, танков, пушек, и все это движется в непроницаемых тучах пыли. Столько машин Латвия никогда не видела, и удивляться ей действительно есть чему.

Снова начались леса и болота, и жилища стали какие-то сырые. Местного населения больше не видим: все дома пустые, заглянешь – красивая обстановка, трюмо, трельяжи, огромные библиотеки. Каждый входит, каждый смотрит, всё перевёртывает – книги и журналы обычно валяются под ногами. Мы, как своеобразные туристы, перед нами открыты все двери и везде свободный вход.

Только что ходил в костёл, за полкилометра; на дороге ни души, но изредка проносятся легковые машины с сумасшедшей скоростью, потому что немецкие самолёты бомбят и простреливают дорогу. Они-то и наводят «порядок», а то обычно шоссейка забита людьми и повозками.

По костёлу ходили солдаты, на балконе играли на органе. Я с палочкой обошёл весь Божественный дом, слазил на самый верх, откуда в бинокль видны немецкие хутора. В костёле ничего не разбито, все нетронуто, даже разноцветные стёкла дверей целы. Вокруг костёла стоят несколько разрушенных домов, а у самого его входа лежали два убитых немца, уже со снятыми сапогами и мундирами.

Латвия впервые за три года увидела войну. Идут бои, всё горит, как когда-то в Калининской области, а бои здесь сейчас идут непрерывно, за каждый хутор, за каждый перелесок. Немец не хочет расставаться с Латвией, каждую ночь на западе полыхают огромные зарева, всё красивое и ценное немец взрывает и жжёт.

Очень много книг, все интересные забираем. Прочёл «Дни Турбиных», почему по этому роману МХАТ поставил пьесу, я смотрел ее, – не понимаю, это глупейшая, абсолютно бездарная книга [1] .

12.08.44

Пошли большие леса. Я не думал, что тут есть такие огромные массивы. Латвия – это лес и красивые озёра. Сколько ягод мы здесь поели, да и яблок хватает, но они ещё зелёные, а малины, черники я столько никогда не видел.

Война ушла немного вперёд, нас хватило ровно на 15 дней, ждём пополнения и отдыхаем. Наш батальон связи в Латвии потерял столько людей, сколько в сумме мы потеряли от Москвы до границы. Немец из Прибалтики уходить не хочет, каждый маленький хуторок превращается в опорный пункт; латыши почувствовали, что такое война. Конечно, коров у них хватит не только нас прокормить, а и для вас бы хватило. О населении ничего написать не могу: мы не видим гражданских людей совершенно. Всё время идём в полосе жестокого боя, местные разбегаются по лесам и возвращаются в свои дома, когда мы уходим и война уходит вместе с нами. Где находимся мы, дома стоят без людей, с открытыми дверями, с распахнутыми окнами; в комнатах шкафы с посудой, гардеробы с одеждой, и никто не знает, где хозяева всего этого. Перед домами фруктовые сады, цветники, клумбы, развороченные воронками от снарядов, земля перерыта окопами. В некоторых садиках стоят пушки, под колёсами которых смятые цветы: георгины, астры… Проходишь мимо и остро чувствуешь, что здесь ещё недавно кипела жизнь; в Калининской области такого чувства не было. О, как бы вас ошеломило это зрелище, попади вы в эту обстановку.

А самое для нас хорошее то, что стоит прекрасная погода.

19.08.44

Снова война. Мы уже глохнем от грохота боя. Сегодня рано утром нас поднял старшина со словами: «Не понимаю, что ещё нужно, чтобы разбудить их?» Действительно, прямо над нами в розовом утреннем небе один за другим идут в пике немецкие двухмоторные бомбардировщики. Они бомбят переправу, в полукилометре от которой мы спим. Земля вздрагивает от рвущихся бомб. Мы с Ивановым потягиваемся под тёплой плащ-палаткой, и я надеваю очки, посмотреть на интересное зрелище.

Немецкая авиация с утра до вечера висит над нами, всеми силами пытаясь задержать наступление. По дорогам стало страшно ходить: мы теряем людей на дорогах. Кругом всё разбито, все придорожные хутора уничтожены, и только цветы около них напоминают о прошлой жизни.

Среди клумб стоят пушки, по цветникам идут танки, обозы. А сколько побито скота – коровы и овцы валяются десятками.

И всюду мы встречаем русских людей: сколько человеческого горя, которого не передашь и не перескажешь. Вчера разговаривал с одной старой женщиной: она с маленькой внучкой попала сюда из Порхова, муж где-то в Литве, дочку только что схоронила, сын воюет, а может уж… У неё нет ни дома, ни семьи – одна с внучкой среди чужих людей, – даже поговорить на родном языке не с кем было. Пока вокруг шёл бой, они сидели в подвале разбитого дома. Куда им теперь идти? Много таких судеб.

Что делает Лёля? Как Галинка? Между прочим, около города Мадоны я видел указатель у дороги: «К Занозину». Возможно, это Колька!

31.08.44

Помнит ли мама, что 13 сентября 1941 года при прощании она выпила за мой будущий орден. Так вот: через три года её желание сбылось, очень долго мама ждала, надо прямо сказать. Орден Отечественной войны 2-й степени мне вручил командир батальона в разгар тяжёлого боя, в лесу, под непрерывные разрывы снарядов, то есть без всех тех церемоний, которые положены при этом. В прошлом году медаль мне вручал командующий армией, генерал.

Два дня тому назад в батальоне из 150 человек мы потеряли за день 12, а ведь это батальон связи.

Шёл бой, дивизия справа никак не могла продвинуться. Наши два стрелковых полка ушли вперёд километров на 20, комдив уехал вместе с ними, правый фланг оказался открытым. Штаб дивизии в это время стоял в огромном помещичьем доме в 300 метрах от соснового леса. Я и Иванов с большим трудом пробрались туда – шоссе, идущее к дому, на протяжении двух километров простреливалось немецкими самоходками. Вошли в дом, и на душе стало легче; шикарная обстановка, мягкая мебель, огромная библиотека, размещённая в двухсветном зале (здание трёхэтажное).

Мы заняли прекрасную комнату, правда, с большим недостатком – окно выходило в сторону противника, и приступили к ремонту двух радиостанций. Через час приходит начальник связи и приказывает быстро собирать аппаратуру и на бричке ехать к РСБ, расположенной в километре от штаба. Мы ничего не понимаем, я выхожу во двор – там никого, только пули повизгивают. Оказывается, это немецкие автоматчики с опушки обстреливают дом. Тут паника-то и поднялась: ведь это ж штаб, где всякие топографы, шифровальщики, связисты, но нет настоящих солдат. Мы с Ивановым схватили автоматики свои, у него, правда, ещё была полная пилотка чёрной смородины (к чаю собрал), так и её прихватили, и с разрешения начальника связи начали без паники «отходить». А вокруг такое зрелище: политработники, шифровальщики, все с бумагами, бегут, падают, опять падают и опять бегут. Мы метров 200 отбежали, слышим – снаряды кругом рвутся, это немцы из самоходок дали. Как только в ложбинку спустились, сели дух перевести; Иванов, конечно, со смородиной не расстаётся.

Слушаем: артиллерия не стреляет, пули посвистывают где-то высоко над нами. Мы закурили, съели всю смородину и пошли по этой ложбинке к РСБ. Проходит 30 минут, приезжает конный с приказом начальника штаба – немедленно всем явиться в штаб для обороны.

Мы с Ивановым берём снова автоматы и всё той же ложбинкой с замиранием сердца возвращаемся в дом. Там полный порядок: всех, кого можно, начальник штаба положил с винтовками, идёт редкая перестрелка.

В штабе над нами начальства нет, ибо командир батальона с двумя взводами уехал с командиром дивизии. Мы из любопытства залезаем на чердак: вечереет, садится солнышко, в нескольких километрах от нас последние немецкие самолёты бомбят дорогу, на опушке леса полная тишина. Я принимаю решение лечь спать. На третьем этаже находим спальню и на мягких постелях засыпаем до утра.

10.09.44

...

«Одним только дачникам Бог дал способность понимать красоты природы, остальное же человечество относительно этих красот коснеет в глубоком невежестве».

Чехов

По-осеннему зашумел лес. Десять дней подряд живём, не вылезая на дороги, в глухом сосновом лесу, даже солнце к нам не заглядывает.

Но тишины всё равно нет, где-то там, на дорогах, рвутся снаряды, а самолёты бомбят даже ночью. Как неприятно вечером лежать под бричкой и всё время слышать над головой урчание немецких «керосинщиков». Только и думаешь, скорей бы заснуть: во сне не слышно. А эти «керосинщики» бросают уже не бомбы, а большие железные ящики с маленькими гранатами; гранаты высыпаются и накрывают довольно большую площадь. Недавно шесть человек солдат, правда, они были немного пьяные, сидели ночью около брички и курили, так их накрыло этими гранатами, и все погибли.

Война за Прибалтику настолько жестока, что с прежними боями сравнивать нельзя. Нам приходится разгрызать очень крепкий орех, и зубы не терпят – крошатся.

15.09.44

Третий удар в Прибалтике начался совместным наступлением Ленинградского и 1-го, 2-го, 3-го Прибалтийских фронтов.

Задача нашего фронта – рассечь немецкую группировку и выйти к морю севернее Риги. Руководит совместной операцией фронтов маршал Василевский.

Все четыре фронта начали наступать одновременно, всё было подготовлено. Столько техники вижу впервые. Артподготовка была настолько мощной, что на небе в это время возникли перистые облака, по которым проходили колебания воздуха в виде ряби. Затем пошла авиация: двухмоторные пикирующие бомбардировщики бомбили, что является роскошью, передний край немцев. А дальше пошла пехота, полки продвинулись на 2–3 километра, но залегли, прижатые миномётным огнём противника.

И так каждый день: с кровью продвигались на 3–5 километров. Пять дней мы не знали, что делают соседние фронты, и только на шестой день общего наступления по радио был зачитан приказ: Ленинградский фронт взял Таллин, 3-й Прибалтийский продвинулся на 80 километров и взял Пярну, 1-й Прибалтийский подошёл с юга к Риге, а мы, имея основную задачу, как стояли в 100 километрах от Риги, так и остались, продвинувшись на 15–20 километров и потеряв почти всех людей.

А что это была за битва: на 4-м году впервые на стоянках не только людей, но и лошадей закапывали в землю. Вам, вероятно, это непонятно: приезжаем, сразу подбирают маленькую лощинку и для лошадей роют окопчики, куда можно заводить их.

А сколько друзей схоронили мы в этих чужих для нас лесах, и никто уже не найдёт их могил. Среди леса на полянке роют яму, опускают тело и присутствующие дают прощальный залп. Вот и всё! Ну, иногда старшина Фёдор Терентьевич столбик заколотит, а мой телефонный мастер, старичок Можаров, табличку из дюраля вырежет. Я ему как-то сказал: «Да вы, Можаров, запасите этих табличек с десяток сразу!» Он на меня очень рассердился. Несколько радистов хороших похоронили, которых я учил и воспитывал, там далеко: на Ловати и Соти. А впереди, кажется, будет ещё тяжелее: твердыню Германии – Пруссию штурмовать поручат нам.

Орлова давно не пишет: с тех пор, как у них началось наступление, но, судя по газетам, у них это вроде прогулки или туристического похода получается.

Тася, мама пишет кошмарные письма, терпите. Воля к победе и желание жить – это главное сейчас. Таська, у нас будет всё! Знай это!

23.09.44

Море нам улыбнулось! А хотелось покупаться, хотя бы в холодной воде. Старшина Фёдор Терентьевич всё портянки мечтал в море постирать. Прекрасный он человек, годов 50 ему, весь седой, вообще, пожалуй, самый пожилой среди нас. А сколько выдержки в нём; как-то сидели мы на полянке, беседовали, а в это время обстрел начался; мы все в кювет легли, а он встал, поднял ездовых и побежал ловить пасущихся вокруг лошадей. Все похороны, иногда страшно изуродованных людей, лежат на нём.

Война затихла после взятия Риги.

7.10.44

Давно не писал: существенного ничего нет. Старые места покинули, проехали немного по тылам, посмотрели добротные красивые дороги: мы ведь редко на таких бываем, они нам в диковинку. Посмотрели Даугаву (Западная Двина), переехали её – не такая уж она большая, вроде нашей Ветлуги, пароходы по ней никогда не ходили. Течёт она среди лесов; теперь я убеждаюсь, что их здесь больше, чем в Калининской области – огромные лесные массивы. Опять живём в сосновых лесах, они простираются до самой Риги. Неделю путешествовали по тылам, и как-то отвыкли от войны, чего-то не хватает, – странное состояние, не объяснить.

Сейчас мы находимся в 30 километрах южнее Риги. Война затихла, как когда-то на Ловати, – бывает, за целый день не услышишь выстрела. Хожу за грибами, их очень много; приятно бродить по этому глухому тёмному бору. К яблокам мы опоздали: первый раз наступали – они ещё не совсем созрели, а второй раз – их уже не было. Утешаемся брюквой и морковью.

А русских людей здесь, вероятно, будем встречать до самого конца. Как они рады нам. Сегодня идёт старушка, подходит ко мне и говорит: «Не могу насмотреться на вас, сыночки», – и заплакала. Откуда их только нет: из-под Орла, из-под Тулы, и калининские, и ленинградские – маленькие ребята и старые женщины. Шестилетний пацан мне хвалится, что может говорить по-латышски, только предупреждает, мол, у них все слова неправильные: дом называется не дом, а майа.

Молодёжи латышской здесь нет: её угнали немцы; редко встретишь девушку, а парней совсем не видно. Между прочим, народ некрасивый, и даже чувства к красоте нет: в их журналах не увидишь красивой женщины, а вот немецкие журналы заполнены их фотографиями. Когда идёт наступление, то дорога может служить читальней. Журналов полно в каждом доме, солдаты их перелистывают, бросают, следующий поднимает, смотрит и тоже бросает.

15.10.44

Снова война! Это четвёртое сражение за Прибалтику и, вероятно, последнее. Только что совершили марш-бросок на запад: 86 километров прошли за 26 часов. Раньше бы я не поверил, что можно так и столько ходить, правда, из этих 26 часов полтора часа поспали.

Вы уже потеряли мой след, но я всё ещё в Латвии. Продвигаемся вдоль моря, а моря так и не видели. Были под самой Ригой, а в городе опять не побывали. Не суждено нам осматривать города, обидно – сколько их мы обошли стороной.

Были в Елгаве (Митава). Это большой город, но прошли мы его ночью по окраине, ибо в другой половине засели немцы. Зато страну эту изучили лучше самих латышей. Кажется, делаем последнюю прогулку по Латвии. Здесь уже всё надоело, всё одно и то же, всё та же брюква, всё та же морковь. Говорят, и в Пруссии брюквы с морковью предостаточно.

Теперешняя война уже похожа на те войны, что описываются в старинных романах. Нет той обороны, что осталась сзади, с проволокой, с противотанковыми рвами, с железобетоном. Война идёт по отдельным хуторам и фольваркам. На юге, конечно, интереснее! Пока всё.

Вчера получил письмо от мамы. Ну, потерпите, как-нибудь перезимуете. А там всех выгоним, это точно!

8.11.44

Снова праздник, четвёртый праздник в пути! Выпили, затосковали. С утра моросил дождь, лежу в блиндаже, топится печка, мерцает маленькая электрическая лампочка, потому что окон нет. Кругом сыро, с потолка капает вода, в общем – обычная осень. В болотах Ленинградской области было хуже. С утра до вечера читаю книжки, жизнь спокойная, монотонная. Я писал, что конец виден, но к празднику пришли ни с чем. Мы перед всеми в долгу – ведь только мы остались на своей территории. Срам! Немцы называют свою группировку здесь волнорезом на путях к Пруссии.

В газетах пишут красиво о войне на юге и ничего не пишут о нас. Я тоже ничего не могу написать, что вас бы порадовало.

Таська, даже обидно: приедет Орлова, чего она только ни посмотрела. А ваш Рябов будет вспоминать грязь и болота от Москвы до Балтийского моря.

Если ближе к жизни, то утром жарили белку. Вы не ели белок, и я могу вас уверить, что они очень вкусные. Иногда охотимся на диких коз. В смысле питания входим в норму: овцы и свиньи кончились, а чтобы они были, нужно наступление. Осталось много брюквы и моркови, вот Лёлю бы сюда, он любит «эту овощь».

Мельком посмотрели гражданских людей в небольшом городке Добеле. Интересно: городок маленький, вроде Бора, но здесь асфальт, красивые заборчики, решётки, кругом садики.

Посылаю немецкие фотографии города Орла, это историческая ценность; чего только здесь нет из России. Карточки сохраните как документ: смотрите, как женщин сфотографировали. Вот сволочи!

20.11.44

Снег ещё не падал на здешнюю землю. Несколько дней стоял мороз, а сегодня опять дождь. Лежу в блиндаже, целый день топится печь, жара – дышать трудно, здесь ведь всё по-особенному: то целые месяцы мёрзнем, то, если есть возможность, жаримся. Ночью, к утру, температура ниже нуля опускается, а как затопят печь, то опять хоть дверь открывай. Писать абсолютно не о чем, а в газетах пишут, что доколачиваем немцев.

Вообще, живём, как в 1942 году: читаю книжки, смотрю кино, пишу письма. Несколько раз смотрел фильм «Серенада Солнечной долины». И мне захотелось встать на лыжи, как некогда, и повеселиться. Правда, от всех вас я получаю письма, в которых нет ни искорки таких желаний; выходит, попади я сейчас к вам, так и компаньона не подберу для такого мероприятия.

Орлова пишет, что они с Легочкой живут в Болгарии, оба в тылу, живут неплохо.

9.01.45

Вернулся из Горького в часть! По пути сюда я посмотрел и Резекне, и Ригу; в Резекне сходил в баню, а в Риге – в кино. Здесь у нас идёт война, снова «доколачиваем» немцев и «доколачиваемся» сами.

Живём в хорошем фрицевском блиндаже; вчера выпал снег, а сегодня опять сыро. Я второй день только и рассказываю о своей поездке домой, и люди меня слушают и понимают полностью. Фронтовики, Таська, тоскуют по дому, по теплу, по уюту, по семье, по всему тому, что вам надоело. Вам неинтересно слушать про войну, да ещё со всякими прикрасами, а здесь каждому приятно узнать, как живут и выглядят люди в городах, что на улицах и, конечно, как меня встретили дома, и как я к знакомым ходил. И каждый после думает, как бы съездил он – ведь у каждого есть кто-то дома, а у большинства родни даже больше, чем у меня, Рябова, которому вроде можно было и не ездить домой (это не мысли людей, а мои собственные). Здешние зависти не имеют, ты их, Тася, не видела, а всяким Орловым не верь, она с этим кругом людей не общалась (точнее, бок о бок не жила).

Время у нас очень неспокойное – сильно расшевелили мы осиное гнездо немцев. Теперь сами боимся: каждую ночь на стол гранаты заряженные выкладываем. После поездки домой очень не хочется воевать, но со временем привыкну.

Тася спрашивает «доволен ли я поездкой?» – очень доволен и встречу нового 1945 года буду помнить долго.

17.01.45

Ещё раз о поездке в Горький! Это можно сравнить с опьянением: пьяный делает всё не так – иногда плохо, иногда безобидно. Смотри: на завод попрощаться не сходил, ковёр не вытряс, маме ключ не сделал, а обещал. Даже книги не посмотрел, а ведь когда ехал, планировал. Я здесь об этом рассказал, и меня поняли. За 21 день самый мой нетактичный поступок – после Нового года девчонок домой не проводил. А во всём виноват Лёля: его разбудить не могли, и до сих пор он не знает, как всё нехорошо получилось.

Ну ладно, гляди на юг, Таська: как там пошло! О нас опять старый анекдот рассказывают, как мальчишка письмо пишет: «Папа, напиши, где воюешь, если на 1-м Украинском, то сколько ты немцев убил, а если на 2-м Прибалтийском, то кто будет наша новая мама?»

20.01.45

Наконец-то в Курляндии наступила зима, правда, мягкая, но выпал снег и ходим мы в валенках. Здесь стало тихо, как в тылу. Живём в глухом сосновом лесу, кругом бегают зайцы, лисы. Я пишу, конечно, не под впечатлением этих пейзажей, а под впечатлением газет. Вроде, Таська, виден конец. Сажать картошку я не успею, а собирать есть шансы.

Вот только в глупом положении мы очутились – писать-то неинтересно, а читать-то ещё неинтереснее. Кончится война, и что мы расскажем? – разве анекдот, который про нас сочинили. Срам! Да, конец нас застанет на неинтересных рубежах, но мы смирились с этим, посрамите нас немного.

Привет всем, можете говорить, что ваш Рябов не дошёл до тех рубежей, о которых мечтал, – Пруссии.

3.02.45

В конце января была настоящая зима, всё завалило снегом, холодно было, как в Горьком, а мы мотаемся ночами вдоль фронта. Сколько сменили мест, где только не спали. А сейчас второй день идёт дождь, земля оголилась, похоже, что здесь наступает весна. При такой погоде одни неприятности: блиндажи текут, кругом грязь.

Получил открытку от Ниночки Орловой с красивым видом какого-то особняка, точнее, виллы, в которой она якобы живёт. Всё в цветах и увито виноградом. У нас здесь есть не хуже места, только нам в них жить не положено.

9.02.45

Ура! Прощай, Прибалтика с недобитыми фрицами! Мы «доколотились» полностью, солдат не осталось. Едут только штабы полков.

13.02.45

Маленький городок Лида, стоим целый день, светит яркое солнышко, чувствуется весна. Ходили по городу: везде прошла война. Разбитый вокзал, сгоревшие дома, на путях искорёженные паровозы, а на полях, по дорогам стоят мёртвые сгоревшие танки; и сколько же их стоит на земле Латвии, Литвы и бывшей Польши.

Я не писал о Литве. Посмотрели Вильнюс (это за войну четвертая столица), город как город, а вот сама Литва как российская деревня, только с хуторами – хаты в три окошка, крыши из соломы. В Западной Белоруссии пошли большие деревни, и полилась родная самогонка.

14.02.45

Барановичи! Всё разбито, стоит остов когда-то красивого вокзала. Город разрушен. Четвёртый год одно и то же на протяжении десятков тысяч километров. Перед глазами прошли Вильнюс, где в прошлом году был окружён немецкий гарнизон, Лида – где 25 июня 1941 года погибли наши земляки – пропала горьковская дивизия, Молодечно – в прошлом году в боях за Белоруссию сюда прорвались наши танки в глубокий тыл к немцам.

15.02.45

Город Лунинец, и Белоруссия позади. Проехали знаменитые Пинские болота, они напомнили мне Приаральские Кара-Кумы: ни жилья, ни животных, только птицы летают. Поезд идёт сотни километров, а кругом всё зелёный ковёр, что сливается с горизонтом, лишь где-то виднеются карликовые берёзки. А сколько красивых мостов лежит в воде бесчисленных здешних речек.

Проехали Сарны, и началась Украина с её белыми мазанками и пирамидальными тополями. Родные уютные леса, кажется, остались позади, и начались бесконечные поля. Снега уже нет, мы едем к солнцу. В Литве шли дожди, в Белоруссии шёл снег, а сейчас и его нет.

Вот это путешествие!

VI. Осталось остаться жить

16.02.45

Я уже далеко-далеко! Отсюда в отпуск не доедешь. Скоро Львов! Смотрю на настоящую Украину: большие сёла, белые домики, бесконечные поля.

Был в Ровно, это большой город с широкими улицами, но, как и везде, всё разбито.

А всё-таки Латвия пока ни с чем не сравнима: ни строениями в хуторах, ни городской архитектурой, ни укладом жизни. Она похожа на ту страну, в которой мы пока ещё не жили.

17.02.45

Всё медленнее и медленнее движемся на Запад!

Львов: разбитый вокзал, большой, довольно своеобразный и, в своё время, вероятно, красивый.

Скоро Перемышль, это уже не Россия, это в прошлом Галиция. Видишь, Таська, подъезжаю к местам того, довоенного сна, значит, скоро конец.

А далеко я уехал – степи Украины закончились, началась каменистая почва. Близко Карпаты – мечта Миколки 41-го года.

Много я уже посмотрел, осталось только остаться жить.

19.02.45

Перемышль! Осмотрели последний наш город, недалеко река Сан, граница, и пойдет Польша. Не доезжая до города, стояли на перегоне и ходили смотреть старые форты Перемышля, построенные еще в ту войну. Всё в цементе, а поверх – бурьян, который растёт уже 30 лет, в трещинах стен – деревья. Будем вспоминать когда-нибудь, читая старые книги, что видели знаменитые форты Перемышля.

28.02.45

Тасенька, путь закончен! Что только не промелькнуло перед глазами. Идя по улицам Кракова (старинная столица Польши), я вспоминал вас, в тех заплатанных валенках и потрепанных шубах.

Здесь идут красивые полечки в красивых шляпках, в туфельках, идут, смеются, щебечут по-своему, они не знают, как вам достаётся война. И тут же мимо прошла замызганная полуторка ГАЗ, она сделана вами, она прошла, возможно, от Москвы до Балтийского моря, а сейчас месит грязь где-то на юге Германии. Ваши танки прошли по всем дорогам Европы, так неужели ты не веришь, что они не завоюют того, что нам захочется?

1.03.45

Представьте: город, чёрная ночь и никакой власти.

Живём так, что даже окна не маскируем: город-то их, но, правда, логики в этом мало. Сейчас сижу в мягком кресле и слушаю музыку, на столе работает прекрасный приёмник, кругом горят люстры, настольные лампы, в комнатах шикарная мягкая мебель. В городе, а называется он Прешов, работает электростанция, и трудятся на ней немцы. Уходя, враг ничего не взрывал, все осталось в порядке.

Мне не хочется повторяться: я уже Леночке описывал себя в качестве оккупанта. Днем идешь по улице, и тебя каждый приветствует, каждый кланяется – и это те люди, которые хотели завоевать мир. Жаль, что не могу хорошо говорить по-немецки, но, может, это и к лучшему, потому что, говори я по-ихнему, они меня, возможно, полюбили бы, а так они ко мне относятся иначе.

Интересно, что после жизни под землёй в течение трёх с половиной лет, из болот и лесов, мы стали полновластными хозяевами роскоши.

Но именно сейчас, под эти красивые звуки танго, что льются из приёмника, ещё сильнее захотелось домой. В болотах это чувство глушилось оторванностью от всего земного, а сейчас передо мной на стене висит портрет красивой девушки, правда, чужой, но всё-таки девушки, и всё-таки красивой. Как хочется домой! Я видел всё, и больше мне ничего не нужно. Летом будем заканчивать: нас готовят к встрече с союзниками, мечтаем встретиться на Эльбе. Дивизия сформирована, как когда-то давно в Алма-Ате в 41-м году.

Таська, ждать осталось недолго, чтобы насладиться жизнью.

А писем в этом году я ещё не получал!

5.03.45

Прочел статью Эренбурга «Из Германии». Он осмотрел восточную Пруссию, которую мы мечтали штурмовать год тому назад. Как у нас с ним всё одинаково: я в Верхней Силезии наблюдаю то же самое и могу написать то же, что и он. Здесь можно увидеть людей со всего мира, по дороге мы встречали и орловских, и курских, и своих калининских «земляков». Где-то под Премышлем встретили целый эшелон украинок, состав долго стоял, концерт совместный устроили. В Катовицах (Польша) – эшелон с французами, они едут домой через Одессу, сколько смеха, сколько веселья; француженки накрашенные и красивые, вероятно, от безграничной радости. В Кракове встречаемся с англичанами и американцами, это военнопленные: опять разговоры, говорим, конечно, не по-английски, а просто так. Один из Тобрука (Африка) объясняет, что с Роммелем воевал в 41-м году, другой тычет в грудь: «Крит, Крит!» Угощают табаком, смеются, а когда их эшелон пошёл, такое было прощанье, что всем всё ясно без языка. Иностранцы едут на Одессу и через Средиземное море домой.

Ну, вернёмся к Германии – вчера был в деревне, если можно так выразиться, здесь нет деревянных домов, как в Литве, и нет крыш под черепицей, как в Польше – кругом большие каменные дома под железом. Угощали обедом в немецкой семье, с их порядками, конечно: тарелки, ножи, вилки – всё, как положено в городе. Здесь деревня и город не различаются по культуре внутреннего обихода: те же белоснежные перины, то же огромное количество посуды, немного разве меньше буфетов и красивых шифоньеров.

Эренбург пишет: «Не от бедности они пошли воевать, а от жадности». Всё сходится с его описанием Восточной Пруссии: в кухнях полотенца с надписями, у постелей коврики с надписями, и в ванной коврик с надписью; такое он видел у Балтийского моря, а я вижу на юге Германии.

Единственное, что здесь некрасиво, – это женщины: они со вкусом одеты и обуты, в шляпках, но фигуры, не дай Бог, – даже в Латвии женщины лучше. Недаром немцы увозили наших девушек. Вы можете конкурировать только с польками, но если вас так же красиво нарядить, вы будете вне конкуренции.

Скажите девушкам: фронтовики, кто останется в живых, здесь не женятся, а Украину прошли, и Славка Моторин, кажется, там женился.

14.03.45

Германия начинает плакать!

Правда, трудно их заставить плакать: слишком много у них всего. За 15 дней в одном посёлке мы не смогли съесть всех гусей и индюшек, не говоря уж о курах. Вас от снабжения фронта освободили, кажется, окончательно, теперь проживём как-нибудь на подножном корме. Прогулку по Германии проделали порядочную, и все мечты солдата о разрушении Германии рушатся. Вспоминается 41-й год, переводчик Джамбула, комиссар стрелкового полка легендарной панфиловской 7-й гвардейской дивизии, при встрече с нами (обе дивизии алма-атинские) произнес зажигательную речь и закончил тем, что пообещал немцам, что они узнают запах гари их земли. И с этими мыслями мы прошли тысячи километров, но увы – Германия не горит; да, это факт: сгореть может только один дом. Разве солдаты мечтали об этом? Все остается целым; нужны большие усилия для разрушения, и «пустыни» Калининской области неповторимы.

Я видел деревянные Великие Луки, так их сровняли с землей, я видел Митаву, выстроенную из камня, так там не укроешься от дождя. А здесь, даже у переднего края, мы живём в дому, правда, в стене дыра от снаряда – заткнули подушкой, стекла побиты – закрыли тряпками, и полный порядок.

В земле уже не живём и, вероятно, уже жить не будем, но ведь здесь и природы нет, в полном смысле этого слова, куда не глянет глаз – кругом столбы с проводами, кругом прямолинейные стрелы дорог. Что для вас дороги? Людям, живущим в городе, на одном месте, они не нужны. А для нас в течение четырёх лет самым главным были дороги. Здесь они прямые, как стрелы, без перекрестков: одна по земле, другая над ней по мосту.

Первый бой на территории Германии. Нас перебросили на маленький плацдарм на западный берег Одера. Мы имели территорию 15 километров по берегу и 4 километра от него вглубь. Вся эта площадь простреливалась немецкой артиллерией. И знаете, всё-таки прежних ощущений нет, немцы уже дрожат. После двухчасовой артподготовки началось наступление. Наша дивизия шла во втором эшелоне, то есть бой вела впереди идущая 101-я дивизия. За первые два дня продвинулись на 12 километров, это немного – 101-я дивизия слабела. В ночь на третьи сутки нас ввели в бой, рано утром полк «1024» погрузился на танки, и за один день он прошел 34 километра, взяв город Нейштадт, где соединился с 3-й танковой армией, наступавшей с севера. Этим завершилось окружение большой группировки южнее Оппельна.

Мы целый день шли по пятам за своими танками, в 12 ночи прошли станцию Рассельвиц – стоят железнодорожные составы, целые паровозы, как обычно, всё в порядке. В 2 часа ночи на станцию выскочили немецкие танки и заняли её – дорога назад захлопнулась. Мы услышали сзади непонятную стрельбу, но продолжали идти вперед. Только рано утром выяснилось, что впереди немцы, сзади немцы, тылы наши отрезаны, боеприпасов почти никаких.

Так продолжалось трое суток: мы окружили немцев, немцы окружили нас – как слоёный пирог. Начали собирать немецкое оружие и боеприпасы; выхода нет – учились стрелять из фаустпатронов, настроение с каждым днем падало. Командир дивизии для охраны поселка вызвал противотанковый дивизион, на околице стояли пушки, стрелявшие каждую ночь по немцам, которые в темноте выходили из окружения и, как бабочки на свет, лезли на наш поселок. Ночью слышали, как рявкали пушки и строчили по посёлку немецкие автоматчики. Рано утром на четвёртые сутки в поселок вошли наши «самоходки», я увидел их в окно, вышел: говорят, что станцию взяли и дорога полностью свободна. Затем приехали наши и стали выяснять, кто попал ночью под немецкие танки. Троих радистов потеряли.

25.03.45

Мы у подножья гор: перед нами Судеты, а за ними Чехословакия. Стоит прекрасная погода, земля просохла.

Война закончилась для нас после того, как 22 марта нам салютовала Москва.

Людей мы растеряли и, кажется, останемся сторожить эти красивые горы, на которые залезли немцы.

Немецкие дороги, которые стояли веками, все-таки не выдержали тяжести советских танков – не только асфальт, даже булыжник не терпит.

Занятно глядеть, как тяжелые танки ИС заходят в поселок и прямо по железным решеткам заборов вползают в садики, подминая под себя цветы, кустарники и деревья толщиной в 10–15 сантиметров. Танкисты выходят и под распускающимися черешнями располагаются на отдых. Кажется, летом будет конец, слабоват стал немец, легко разрывается цепочка его обороны. Кульминационные точки боев остались далеко позади в болотах у Старой Руссы и в лесах подо Ржевом.

31.03.45

Тасенька, вы хотели, чтобы я довоевал в Курляндии. А что я тогда мог бы рассказать, провоевав четыре года? Орлова вернётся, скажет, что всю Европу проехала, а я теперь могу сказать, что там воевал, а не ездил. Мы, конечно, все исключительно рады, что наконец покинули те проклятые Богом места. А между прочим, многим бойцам родные писали, что молят Бога, чтобы нас оставили в Латвии. Бог не послушал молитв и подарил нам маленькую радость.

Мама пишет, что у вас очень холодно, я же первую зиму не мёрз. По радио слышал, что в Горьком проходят Всесоюзные соревнования по конькам, а здесь в это время снега уже не было. Вероятно, и сейчас еще Волга стоит, а здесь – яркие солнечные дни, кругом зелёные поля. Только что катался на велосипеде: кругом поют птицы, дует теплый ветерок. Потом походил по двору и покормил голубей, которые налетают огромными стаями. Вчера ездил в полк: сколько здесь гибнет ценностей – мы разрушаем уют и роскошь, созданные веками несколькими поколениями людей.

В нашем распоряжении здесь есть всё, и ничто не имеет цены. По дорогам валяются велосипеды, мотоциклы, автомашины. Велосипеды как бы общие – едешь на одном, оставляешь около дома, выходишь, берёшь другой, который понравится. Если в полк попадешь пешком, то берёшь велосипед и обратно уже едешь.

Девушки себе такие чемоданы добра наложили, что на всю жизнь хватит. Нам теперь второй оклад марками платят, только не нужны они, разве после войны в Берлине или в Дрездене в ресторан сходим. Однажды в Кракове в магазине я набрал кучу открыток, даю свои деньги, а с меня злотые требуют – но пистолет же не покажешь?!

Пишет Миколка, что приступы тяжёлой гнетущей тоски все чаще находят на него и терзают душу. Ни работа, ни спорт, ни женщины, ни вино не могут их подавить.

В подарок вам припас хороший приёмничек, он сейчас в чемодане лежит.

4.04.45

Тасенька, я всегда к праздникам присылал поздравления, но сейчас не имею представления, сколько времени идут письма. Получил от вас только февральские.

Начинаем опять готовиться к войне, правда, людей уже всех порастеряли, но мы на хорошем счету и думаем, что снова будет пополнение. Горы сторожить неплохо, но не то время: пора заканчивать войну. Можешь сказать бабке, пусть за меня помолится, ибо недавно нам выдали противогазы и приказали с ними не расставаться, а это означает одно…

Посылаю открытки: если получите, то буду и дальше посылать их вам для развлечения.

10.04.45

Нас оставили сторожить горы. Время потянулось и стало длинное-длинное.

Светит солнышко, распустились цветы в садиках, около дома течёт речка. Недалеко начинаются большие леса, покрывающие предгорья Судет, мы находимся на самой кромке этих лесов. Война ушла от нас, только изредка пролетают истребители. Снова катался на велосипеде: поля, лес, птицы поют, на душе покой. А Миколка опять пишет, что даже вино не глушит его тоску.

Чем дальше, тем больше я уверен, что вторую половину жизни вы проведёте лучше (а возможно, и мы), чем провели молодость, а она была неплохая, если этого вы не забыли.

Тася, остался пустяк; я Миколке раньше этого не писал, а сейчас написал и ему. Орлова особо интересуется Лелей, ты это ему, Тасенька, передай, пусть ей напишет.

Миколка все о какой-то Викторине распространяется, которую я никогда не знал и не видел.

Тася, ты написала адрес Игоря Пузырева, так я твою бумажку потерял. У меня все адреса в голове, а этот не запомнил.

Да, послал вам семян «фрицевских» ради шутки, разводите германские овощи.

18.04.45

Живём, как боги, но очень домой захотелось! Все разговоры о том, как возвращаться будем. Уже подсчитали, что на поездах нас не отправят – эшелонов не хватит. До родной земли, вероятно, пешком пойдем.

Посёлок, где живём, – маленький, уютный, цветут сады, а в газетах пишут, что по родной Оке только что пошли пароходы.

Немцев выгнали из Германии в Чехословакию – пусть там защищают свой «фатерлянд».

Недавно ездил в полк пить старинные, до шестидесяти лет, выдержанные вина – их наши радисты в монастыре в тайнике нашли, целый погребок, более 1000 бутылок – прекрасные напитки.

В общем, так воевать можно, только нас очень мало: все поехали на последний штурм Германии. А мы кочуем вдоль фронта, только переезжаем не как в Латвии – налегке, а как цыгане: с собой кур, поросят возим. Когда вопрос решился, что мы остаёмся в обороне, Степанец (нач. базы) сказал Иванову (радиомастер): «Иванов, пойдем кур запасём себе на период обороны». Взяли мешок и пошли по курятникам (жителей в поселке нет), которые имеются при каждом доме. В первую очередь они стащили всех кур у ординарца комбата, а утром ему сочувствовали и сожалели, как же он теперь будет командира яйцами кормить. Утром они привели меня в наш курятник, а там штук 60 кур и 5 петухов. Повозочный Король кур наших кормит, яйца собирает, к обеду жарит, а когда надо, то приезжает, ловит их, кладет в мешки и в фургон немецкий с тормозами.

Мы уже 1500 лошадей отправили на родину и много хлеба. Теперь, кажется, вы кормите армию только в нашей «родной» Курляндии. Как хорошо, что мы оттуда уехали; правда, люди там остались целы, а нас хватило здесь только на 15 дней, но мы ещё мечтаем встретиться с союзниками и поменяться хотя бы часами.

2.05.45

Война постепенно заканчивается!

Наши к немцам в окопы ходят, уговаривают к нам идти, побеседуют друг с другом и расходятся. Вчера иду по улице, вижу два фургона – это фрицы к нам приехали насовсем, рады, смеются, я тоже им улыбаюсь. Сегодня они ходят по улице, беседуют с нашими солдатами – настоящий праздник.

Уже несколько дней нет стрельбы, тишина и покой. Только слева слышна далёкая канонада, это наступают войска 2-го Украинского фронта, и над головами проходят десятки пикирующих бомбардировщиков, но нас это уже не касается.

14.05.45

Всё! Конец 2-й части!

С 9 по 12 мая мы наступали, преследуя некапитулировавшие части фельдмаршала Шернера, но догнать их мы не смогли. 9 мая мы вошли в Чехословакию. О, если бы вы могли видеть, как Чехословакия встретила победителей. Это были цветы, цветы и улыбки. Мы проходили городами, посёлками, и тысячные толпы рукоплескали нам, засыпали нас цветами. Маленькие дети беспрерывно несли их и дарили каждому солдату.

Мы вспоминали Латвию и те взгляды, которые дарили нам латыши. Здесь совсем не то, совершенно ничего похожего, по-моему, за всю войну только здесь, далеко от Родины, так замечательно проходят дни. Мы за три дня прошагали около 150 километров, и я точно не знаю, где находимся: по-моему, в каких-то Силезских горах.

Небольшой немецкий посёлок, отцветают яблони, груши, земля побелела от цвета, шумят горные речки с холодной как лёд водой, а кругом возвышаются зелёные горы. Пытаюсь разговаривать по-немецки: настоящее время освоил, а прошедшее и будущее еще нет. Девушка одна, дочь нашей хозяйки, Эдит, меня обучает: сидим на крылечке и беседуем, а к вечеру голова пухнет от разговоров.

Вчера было воскресенье, и я уже с другой знакомой девушкой (зовут ее Анлиз) поехал кататься на велосипедах. Едем, смеёмся, я вопросы задаю, она отвечает, а дорога вниз идёт (кругом горы), так с ветерком километров шесть и пролетели. Она говорит: «Наиз», и когда обратно поехали, я и осрамился: она, девушка, маленькая, тоненькая, жмёт на педали, колёса крутятся и пёстренькое платьице все дальше и дальше от меня, я жму на педали – колеса не крутятся. Жара, ноги отваливаются. Слез с велосипеда, да и вёз его почти всю дорогу: чтоб на велосипед ещё в этих горах сесть – никогда! Вот на машинах здесь ещё ездить можно: пищит, трещит, а всё-таки в гору влезает.

Недавно был в немецком городе, нетронутом войной и русскими солдатами. Хорошо, сколько зелени, сколько цветов, и на публику поглядеть приятно – какие костюмы. Даже в посёлке, очень маленьком, где мы живём, ежедневно метут улицы, и каждый вечер их поливают.

Я приеду домой, и всё будет не так; но здесь всё чужое, и в душу заползает тоска. Пора домой! Однако войну мы кончали последними и, вероятно, последними поедем домой. Те, кто остался в Курляндии, наверное, уже уехали на родину.

19.07.45

Таська, во имя Родины я объезжаю Европу.

Чехословакия завалена абрикосами. Столица Словакии – Братислава заплёвана косточками. Абрикосы продают на рынках, в магазинах, на улицах. А мне хочется на Волгу, пусть без абрикосов и без персиков.

Я осмотрел столицу Моравии – Брно, где купался в одном из красивейших бассейнов Чехословакии. Потом загорал на солнышке на берегу голубого Дуная, где лежал и смотрел на красивую Вену и на взорванные мосты и понял, что лучше, чем на Оке, пляжей, кажется, в Европе нет.

Я любовался красивыми памятниками и дворцами. Вена цела, но если присмотреться, то многие здания стоят без стекол и в трещинах, как после землетрясения. Знаменитый собор Святого Стефана, былое украшение Вены, стоит с выбитыми стеклами, весь покрыт пылью окрестных разбитых кварталов, и когда смотришь на него, то в душе всё замирает от прелести, былой прелести. Знаменитая Опера зияет пустыми впадинами окон, внутри всё выгорело.

А какие висели мосты над Дунаем: четыре лежат в воде, один цел, он похож на Крымский мост в Москве, правда, в несколько раз больше. Но хороша только Вена, а об Австрии рассказывать больно-то нечего. Это не «маленькая красивая Латвия» (так ее называли латыши), похожая на Германию.

Относительно людей – не поймёшь, самые разнотипные: и тонкие немки, и здоровенные чешки, и австрийки всех мастей и пород. А вот русскую женщину во всей Европе узнаешь сразу по ее бюсту. Как много ещё наших девушек мыкается здесь, по городам и посёлкам.

Сейчас живу в курортном городке Баден: красиво, всё красиво, но я всё бы отдал, чтоб прекратить осмотр Европы. С каким бы удовольствием я уехал бы в грязные, захудалые родные города. Не дай Бог, во имя Родины осматривать еще Болгарию.

5.08.45

На протяжении четырех лет Миколка в каждом письме задавал вопрос: «Когда же конец?» И вот теперь мы произносим ту же фразу: «Когда же конец?»

Глупо писать, что на войне было лучше, но ведь то была война. Четыре года живя в лесу, я был свободен. А вот в условиях города жить в казарме, не имея местных знакомых, – ужасно.

Сегодня воскресенье, выходной, но куда пойдёшь? В город? Что там делать, не зная языка? Я часто бываю в Вене, изъездил ее и на машинах, и на метро, и на трамваях, но это все по делам, а гулять туда ехать уже не хочется, там усугубляется чувство подавленности. Сейчас лето, город полон народа, все красиво одеты, а ты даже поговорить ни с кем не можешь: смотришь, как дурак, и все. А смотреть ох как надоело.

Я всегда вам писал о людях и об их жизни. Из Австрии я еще, кажется, об этом ничего не писал. Недавно на Южном вокзале Вены стою на площадке вагона (возвращался в Баден) и разглядываю публику: вдоль поезда идет замечательно одетая девушка, по фигурке вижу, что русская (я не шучу, таких в Германии и Австрии нет). Точно, подходит и говорит: «Разрешите». Я сказал ей, что заранее понял, что она русская, и объяснил, почему. Часа полтора не было паровоза, полтора часа мы с ней ходили по перрону и болтали. Она, конечно, военная, они все здесь разоделись в трофеи, вид подходящий стал. Но я хочу сказать другое: вот она, грамотная, даже очень, рассказала мне, почему здесь жарко, почему в Чехословакии холоднее, какие горы кругом, какие хребты, где проходят и много чего другого.

А потом, когда ехал в поезде и стоял у окна, глядя на страшные разрушения, которые произвели американские бомбёжки, ко мне подошла скромно одетая девушка (в этом отношении вы вне сравнений, я до конца жизни буду помнить зиму 45-го года и Марину Алексееву в заплатанных валенках), мы разговорились: она чешка, окончила 10-летнюю среднюю школу, жила всегда в Австрии, хотела учиться в университете – помешала война, пришлось работать. Сейчас хочет уехать в Прагу, где есть дядя. Она считает, что здесь люди жить нормально уже никогда не будут. Разговаривали по-немецки; говорить трудно, но мы говорили. И вот параллель: в этой чешке было что-то женственное, мягкое, даже немецкий язык, наполовину мне непонятный, было приятно слушать. А в той русской чего-то женского уже нет!

Помните, Симонов в пьесе «Так и будет» устами полковника сказал, что хорош тот человек, который не видел войны. Это он ответил девушке, которая жалела, что не видела войны.

Писать перестал всем. Написал Орловой, думал увидеться с ней здесь, но ответа нет.

19.08.45

«Война» продолжается!

Едим австрийский виноград. Здесь всё засажено виноградом, это хлеб австрийцев. Виноградники тянутся на десятки километров вдоль всех шоссе. А каких только нет сортов: и белый, и жёлтый, и чёрный, и фиолетовый, в Крыму таких нет. Но знаете: ни виноград, ни абрикосы, ни персики удовольствия не дают; наслаждаться ими приятно только в соответствующей обстановке, при полной свободе. Когда-то на яхтах, в походах, мы с удовольствием ели зелёные кислые яблочки.

Люди едут домой в отпуска, но лично меня это не интересует: единственная мысль – совсем домой. Выходит, к фрицевским огурчикам я опоздал, ну засолите – всё равно приеду. Скоро осень, а ведь я весной всё побросал: и шинель, и плащ-палатку, в общем, к отъезду подготовился полностью. Когда в резерве нас возили по городам Германии, у меня был только небольшой чемоданчик, костюм гражданский и тот домой отослал, а друзья здесь в выходные дни в гражданском ходят. Все мои ценности – это бинокль, двое часов да куча открыток.

А интересно получилось: те, кто воевал, ничего не имеют, а у людей в радиодивизионе чего только нет, какие у них чемоданы всякого барахла, целые коллекции немецкого ширпотреба. Радиодивизион (он обслуживал фронт) за 4 года войны не потерял ни одного человека, даже раненых не было. А вот девушек в положении они много в тыл отправили, так что видите: на войне были части, которые давали прирост населения. Обслуживающие шли сзади и собирали то, что втаптывали в грязь мы. Я не хочу хвалиться, что я воевал, но могу сказать с чистой совестью, что прожил 4 года под землёй с теми людьми, которые воевали, я пережил всё вместе с ними. И вот, по-настоящему воевавшие люди, перед которыми были богатства Германии, ничего не имеют. Только 9 мая они подумали: «Неплохо бы хоть костюмчик домой захватить». С каким теплом я буду их вспоминать всегда, и как неприятно мне сейчас жить с этими, извините за выражение, шакалами, которые писали письма с фронта и собирали барахло после нас. В книгах этого никогда не напишут, ибо без тыловых армия воевать не может.

31.08.45

Посылаю несколько открыток! Смотрите! Я живу в том городе, где пруд красивый с лодочкой сфотографирован. Это Баден. Живу, как в зверинце, звери из угла в угол ходят по клетке, а я так же хожу по комнате. Хоть бы обратно, что ли, воевать с кем – с удовольствием бы в Японию поехал. Вот тебе и конец войны!

Напишите, кто вернулся домой, где Миколка, я в Германии от него писем уже не получал. Где он? Может, в Японию подался, дай Бог.

Недавно был на концерте в Вене, в королевском дворце, в честь командующих войсками СССР, США, Великобритании и Франции. Присутствовали все командующие. Это было исключительно интересное зрелище: у входа, на площадках стояли часовые всех стран, кругом красовались союзные флаги, а каких только не было офицеров, каких тут не было орденов. У дворца стояли сотни блестящих машин – ни один офицер не пришёл пешком и не приехал на лошади, как бывало в дивизии. Выступала наша Украинская капелла: им так хлопали, такой тёплый приём. Были довольны все!

9.09.45

Ровно 4 года, как я уехал из дома! 15.9.41 года я сидел на подножке вагона, мимо промелькнули Мыза, Ройка – я был свободен, и на душе было легко. Четыре года я был свободен в своих действиях и поступках, а сейчас схожу с ума. Я не знаю, что желать – я не выдержу жизни в казарме. Четыре года я получал благодарности, а сейчас одни неприятности. Ну, пусть выгонят, я к этому готов.

Когда-то в Германии я учил немецкий и уже разговаривал, а вот уже месяц, как слова по-немецки не произнёс. Разве что, когда в Вене бываю, адреса иногда спрашиваю, теперь в Вене ориентируюсь лучше, чем в Москве. Интересно кататься ночью по разбитому городу: едешь, только фары автомобиля освещают путь, и ярко выступает вся катастрофа когда-то красивого города: ты видишь не дома, а только асфальт мостовой и собранные два высоких вала из битого кирпича по сторонам. Можно ехать километр, десять, двадцать по улицам, по маленьким глухим переулкам, и везде на переднем плане, в свете фар – только битый кирпич. Чтобы убрать его весь, нужны тысячи машин, а Германия и Австрия сейчас не имеют ни одной. Правда, и дома стоят, и в них живут люди, я не знаю, что нужно, чтобы сровнять такой город с землёй.

В Сталинграде была война, а вот в Дрездене её не было, но люди, которые видели оба города, говорят, что Сталинград выглядит лучше. В Дрездене, этом ранее красивейшем городе Европы, домов нет абсолютно. Там нет ни домов, ни мостов через Эльбу, ни улиц, ни переулков – только щебень и пыль. Американцы бомбили Дрезден всего три раза, но бомбили непрерывно по 10–12 часов, до пятисот самолётов. Погибли лучшие города Европы. Во Франции и Англии такого нет: наши были в Париже – не то что здесь!

Годиков через десять интересно будет сюда приехать, посмотреть; не улыбайтесь – это легче, чем добраться до Алма-Аты. Имея медаль «За освобождение Праги» да не навестить этот город. Таська, учи немецкий: Прагу я вам покажу, а Вена и Будапешт по пути, а обратно Бреслау, Краков, Львов.

Домой я вырвусь!

5.10.45

Стало холодать, начинают идти дожди. Вы писали, что было плохое лето, а здесь с апреля по сентябрь стояла изумительная погода, но нам она была не нужна, впервые за пять лет. Я радовался только в мае и июне, а дальше началась тоска. Сейчас холодно, а я в мае всё побросал, так и хожу без шинели. Вспоминаю, как когда-то на войне мы спали в шубах и в валенках; жалко, что в шубе уже не походишь!

Таська, мне писать нечего, так отвечай хоть на вопросы: кто приехал, их вид, мысли, желания. Выходит, многие домой не собираются, но я, конечно, никогда не мыслил оставаться здесь. Два года как мне пытаются третью звёздочку на погоны прицепить, что могло бы помешать возвращению домой, но я не ругался, уладил мирным путём. Когда был в резерве, мне много должностей предлагали, но я категорически заявил, что всё равно в армии не останусь. Направляли в Чехословакию работать в посольстве, но выяснилось, что нужен майор. А в радиодивизион, служить начальником радиоотдела ЦГВ, меня уговорил генерал Алисковский, пообещав, что при первой возможности демобилизует. Этот генерал, оказывается, был вместе с Игорем Пузырёвым на Калининском фронте и хорошо его помнит. В радиодивизионе я исполняю должность инженера: станции все поставлены на консервацию, и меня пытаются законсервировать. Но это не выйдет.

10.10.45

Таська, как ни печально, на твой взгляд, но я, кажется, прощаюсь с этой страной и скоро поеду домой. Генерал дал согласие.

25.10.45

Собирался домой, но не демобилизовали. Я продался и уезжаю в Чехословакию. Осталось дело за Коневым: если он подпишет мою демобилизацию, то я еду не на Будапешт, а на Прагу.

Дело обстоит так: в Чехословакии наши захватили берлинский, лучший в мире телевизионный завод, где и сейчас работают немцы, и есть постановление правительства к 1 января 1946 года перевезти институт в Москву. У нас был представитель оттуда, и демобилизуют только желающих работать у них.

Ерунда получается: гражданской одежды у меня никакой, недавно даже последние хорошие военные брюки променял.

Значит, Румынию не увижу, потому что отсюда возвращаются в Россию обычно через Будапешт и Яссы. Правда, там нищета, и даже клопы с тараканами есть, а в Австрии понятия не имеют об этих животных.

Пока жизнь идёт, как прежде – ездим иногда коллективно в Вену. Недавно смотрели футбольный матч: играли команды оккупационных войск СССР и Англии. Смотреть было очень интересно: кругом национальные флаги четырех стран, французский оркестр исполнял все гимны, музыканты в какой-то смешной форме тирольских стрелков. Наши выиграли со счётом 7:1, ну, об этом в газетах писали. Потом играли американцы с французами в регби, это какое-то смертоубийство, абсолютно непонятное.

20.11.45

15 ноября я снова стал гражданским лицом! Как хорошо чувствовать себя свободным. В октябре многие уехали в Чехословакию, а я демобилизован не был. Снова пришлось ждать. В это время у меня завязалось очень интересное знакомство, а именно с главнокомандующим оккупационными войсками в Австрии генерал-полковником Курасовым. Его сын служил у нас в радиодивизионе, молодой парнишка, обычный радист. Папа хотел его демобилизовать под марку телевизионного института и отправить со мной в Чехословакию. Меня приглашали на семейные советы, иногда просто к чаю, 8 ноября я присутствовал на семейном просмотре новой, присланной к празднику, кинокартины «Без вины виноватые». За мной обычно генеральша присылала лучшую в Австрии машину, которую, конечно, в военном городке, где мы жили, знали все. Было приятно! Генерал в это дело не ввязывался, делала всё мама, только несколько раз он выходил к чаю, обсудить деловую сторону поездки. Когда первая моя попытка расстаться с армией не удалась, генерал обещал после удачной демобилизации отправить нас в Судеты на собственной машине (у него две машины в Москве и две в Австрии, не считая «виллиса»).

14 ноября я пришёл к генералу и доложил, что свободен и могу ехать на все четыре стороны. Сын у него болел, но, выполняя своё слово, генерал сказал, что я могу отправляться, машину он пришлёт.

В Чехословакию мы собрались ехать с приятелем, который также демобилизован. Лежим в дивизионе на койках и ждём, проходят сутки – генеральской машины нет, проходят вторые – нет. Я предлагаю Сергею ехать на Будапешт и далее домой, принимаем такое решение и ложимся спать. В два часа ночи дежурный по дивизиону меня будит и зовёт к телефону. Звонит адъютант генерала, подполковник, и говорит, что машина двое суток стоит полностью заправленная, и что ему от генерала сильно попало за то, что мы не уезжаем. Я отвечаю, что машину мы не видели; подполковник обещает, что через 30 минут он её пригонит нам, а дальше мы можем распоряжаться ею, как хотим.

В три часа ночи машина уже была у нас, а утром мы с Сергеем начали свое послевоенное турне. В последний раз посмотрели Вену и повернули на северо-запад, где на горизонте виднелись горы, за которыми была Чехословакия.

Первая неприятность с нами случилась на границе: войска из Чехословакии выведены и проезд разрешён только по пропускам начтыла и начштаба оккупационных войск. Я два часа доказывал, что едем на машине главнокомандующего и с его разрешения, – наконец с большим трудом пропустили.

Вторая неприятность произошла в первую же ночь в чешском городе Табор – у нас возле хорошей гостиницы выкачали весь бензин из бака машины. Остался только в двух запасных канистрах, но до Праги хватит.

Ехали прекрасно, не торопясь, останавливаясь во всех городках, красивых посёлках, посещая маленькие ресторанчики. Отдыхали, полностью наслаждаясь новизной обстановки, а главное – свободой.

Проехали Эльбу. Когда-то мы мечтали о встрече здесь с союзниками. Встретились, но не мы лично, теперь хоть на речку посмотрели!

Через трое суток, к вечеру, с высокого берега Влтавы мы увидели Прагу с десятками красивых мостов через реку. Переночевали в гостинице и целый день мотались в поисках бензина; с трудом, в 20 километрах от Праги нашли какие-то оставшиеся склады, где нам дали бензин. Время потратили, и город пришлось посмотреть только из окон машины.

12.12.45

После ослепительных улиц Праги, этого «золотого города», как он назван в немецком фильме, я попал в глухие горы – тут среди ущелий спрятался маленький телевизионный институт. Замечательное, красивое трёхэтажное здание, с огромными окнами, стоит в узком ущелье, где внизу летом бурлит горная речка, а нынче всё засыпано снегом.

Сейчас шёл домой: кругом тишина, падает снег, всё засыпано им, нет ни полиции, ни милиции, ни военных. А у вас, говорят, даже в больших людных городах ночью ходить страшно.

Сегодня познакомился с соседями: поднялся на второй этаж, живут чехи, начинаю разговаривать по-русски, они кое-что, кажется, понимают (языки немного схожие), отвечают по-чешски, я ничего не разберу. У них девочка, тринадцати лет, понимает, когда я по-русски спрашиваю, потом между собой поговорят, и она мне отвечает по-немецки, в общем разговор идёт на трех языках. Смех! По-немецки чехи говорить не желают принципиально, понимают всё, но говорить ни за что не будут. Мне это кажется смешным, и я нарочно иногда веду разговор на немецком, это их злит, но из уважения к русским приходится отвечать.

В институте всё демонтировано, заколачивается в ящики и готовится к погрузке. К Новому году будем дома, мне предложено лететь самолётом.

Здесь наши столько мебели красивой набрали, и всё имущество разрешено погрузить в эшелоны. Из-за этого знакомый капитан предложил мне вместо него остаться начальником отдела кадров, а затем прилететь в Москву самолётом. У меня барахла нет, и я дал согласие. Трястись в поезде не хочется, а самолётом, думаю, эшелоны догоню.

2.01.46

«И этот год ты встретишь без меня»

К. Симонов

И этот Новый год пришлось встретить на чужой земле, но эта встреча не была похожа на 42-й год в Москве и на 43-й год в глухих оврагах Калининской области. Это был праздник победителей: в шикарной вилле фабриканта, где весь зал украшен живыми цветами, стол был заставлен десятками сортов различных вин, а чего только ни приготовлено – и не перечислить. Жаль, не было оркестра.

Так что Новый 1946 год дома я не встретил.

Эшелоны ушли на Будапешт и Яссы, через Польшу оборудование послать не рискнули: на Западной Украине продолжают шалить бандеровцы.

Мог осмотреть Румынию второй раз, но не захотел сам: лучше полечу самолётом. Нас осталось в институте, точнее, в здании с остатками оборудования и немцами 4 человека. Полковник и его помощник майор живут в шести километрах отсюда, в городе, приятель мой живёт в Праге, на аэродроме, а я как начальник отдела кадров со своими «кадрами» живу в Сморжовке (так называется посёлок). Есть ещё караульная рота, которая несёт охрану оставшихся складов и гаража. Я разъезжаю на машине, которая в полном моём распоряжении. А если нужно ехать в концентрационные лагеря за нужными нам немцами, то мне полковник предоставляет свой шикарный линкольновский лимузин. В лагерях я забирал жен тех немецких специалистов, что необходимы нам, – парадоксально, но я в данном случае выступаю в роли защитника недавних наших врагов.

15.02.46

Время идёт, а я всё ещё в Судетах! Катаюсь на лыжах, которые мне подарил один чех; лыжи слаломные, швейцарские. Горы тоже подходящие – таких в Горьком нет.

Жизнь идёт веселее, чем в Австрии, но домой хочется. Полетим, когда всех немцев отправим из Чехословакии в Германию, мы обещали им отвезти их со всем скарбом одним эшелоном.

А делается это так: здесь немцев сажают в концентрационные лагеря, а затем с 30 килограммами вещей отправляют в Германию. Сейчас здесь целые посёлки стоят безлюдные, но с полной обстановкой. Ведь Судетская область была заселена в основном немцами, которых сейчас уже не осталось, кроме наших, институтских.

16.03.46

Наступает весна, а я всё ещё в Судетах. Собираем «домой» немцев, передаём чехам остающиеся «наши» помещения. У меня два помощника: завхоз, старичок, пан Санограбек и секретарь, хорошая девушка, Мирослава. Это мои заступники, чехи, кроме них – одни немцы. Немцы идут ко мне как к единственному начальнику над ними со всякими просьбами и жалобами. Я не понимаю их многословных объяснений. Мирослава мне всё переводит, с собственными комментариями и обязательным в конце предложением – отказать! Во всем, в каждой мелочи, но отказать! Когда я выполняю просьбы немцев, она очень сердится. А просьбы доходят до анекдотов: приходит старушка и начинает со слезами что-то рассказывать, я слушаю, не понимая ни одного слова. Мирослава мне со смущением переводит: «Она просит вас похлопотать у чехов, чтобы её маленькому внуку дали чешскую карточку, ибо парнишка родился от русского солдата без согласия на то матери, и соседи могут это подтвердить». Мне приходится через Мирославу объяснять старушке, что я не имею к этому отношения.

В другой раз приходит пожилой чех и протягивает счёт от какой-то артели на уплату денег за устройство бомбоубежища для института. Я объясняю, что они строили для немцев, а теперь здесь мы, русские; ему это непонятно, он предъявляет счёт фирме, независимо от того, кто сейчас её хозяин, и требует уплаты.

Мне приходится подписывать рекомендации немцам, которые уезжают. Некоторые едут в Англию, Данию, один уезжает даже в Каир. После них отправимся мы. Сейчас в Сморжовке нас, русских, двое: приехал из Праги приятель, где он отправлял самолёты. В нашем распоряжении остался на аэродроме один самолёт, который ждёт нас.

3.04.46

Весна.

Люди, которые бывают в Праге, рассказывают, что там, в долинах, уже всё зеленеет, а у нас ещё кое-где лежит снег. Немцев отправили в их Германию, сдали помещения чехам, подарили им всё, что осталось: уголь, железо, проволоку, трансформаторы и прочее.

10.04.46

Простились со Сморжовкой и поехали в Прагу – кругом опять красивая весна, как год назад, когда мы сторожили эти Судетские горы. Мы расстались с ними навсегда, или, может быть, до следующей войны: если она будет, то начнётся здесь. Именно здесь проходит граница с капиталистическим миром.

Второй раз осматриваю Прагу, теперь, не торопясь, хожу по улицам, по музеям, любуюсь красивыми мостами. Город не похож на Вену. Прага – современный город с широкими улицами, с огромными светлыми зданиями, последний город на моём пути, не пострадавший от войны: здесь не падали бомбы, по нему не била артиллерия. Только 5 мая 1945 года немного постреляли немецкие танки.

Рано утром с первыми лучами солнца, белый красивый «Дуглас» вырулил из ангара.

Самолёт в нашем распоряжении, полсамолёта полковник загружает собственными вещами, мне, кроме чемодана и лыж, грузить нечего. С разрешения полковника, к нам сажают шесть пассажиров.

Через три часа самолёт поднимается, даёт прощальный круг над городом и ложится курсом на Варшаву.

Ярко светит солнце, мы летим всё время вдоль какого-то горного хребта, иногда вдали видны снежные вершины. Наконец, самолёт поворачивает резко налево, мы пролетаем над горным перевалом, под нами Польша. Через 2,5 часа вдали появляется разбитая Варшава. Даже сверху это жуткое зрелище: стоят мёртвые кварталы, пустые коробки домов со впадинами окон.

Самолёт приземляется на дозаправку. Мы сидим на аэродроме, пьем пиво.

Снова в воздухе, под нами проплывают серые поля Белоруссии, где-то слева в туманной дымке виден Минск, а дальше идут леса. И вдруг, в какой-то момент самолёт идёт на снижение, появляется лётное поле, говорят – Внуковский аэродром.

К вечеру красивый ЗИС мчал нас к зажигающимся огням столицы. Радостно билось сердце!!

1941–1946

Мне приходилось видеть и руины Карфагена и Самарканда. Я осматривал омытые кровью твердыни Соловецких островов и Дубровника. И, как на спиле старого дерева легко можно разглядеть годовые кольца, я различал лишь столетние кольца кровопролитий.

Попытка пройти дорогами отца – бессмысленна, уже по одной лишь причине, что нет мотивации.

То есть нет такой мощной мотивации.

Праздное любопытство, авантюризм, удовлетворение собственного тщеславия? Может быть!

Но эти строки последние, которые я пишу для этой книги. И я могу честно ответить, что во всех небольших сценках и эпизодах, описанных во второй части этого эссе, я ощущал фантомную боль.

Объясняю: во всех описанных ниже эпизодах мне мнилось, что мы с папой рядом.

Но мне хотелось пройти дорогами отца 1941–1946 гг. рядом с ним и ощущать его рядом с собой в моих несуразных, а подчас смешных поездках.

Потому что, если ты сумеешь постоянно ощущать дорогого тебе человека рядом (а этому надо учиться!), жизнь будет постоянным праздником.
И фантомные боли останутся в фантомном мире.

Часть 2. Фантомные боли

«…КРАСИВО, ВСЁ КРАСИВО, НО Я ВСЁ БЫ ОТДАЛ, ЧТОБ ПРЕКРАТИТЬ ОСМОТР ЕВРОПЫ. С КАКИМ БЫ УДОВОЛЬСТВИЕМ Я УЕХАЛ БЫ В ГРЯЗНЫЕ, ЗАХУДАЛЫЕ РОДНЫЕ ГОРОДА».

(Из письма отца 19.7.45)

Послевоенные вальсы

Наши отцы возвратились с войны,

И во дворах закрутились пластинки:

Свадьбы – фокстроты… и вальсы – поминки,

Словно далёкие светлые сны.

И до сих пор они эхом во мне —

Эхом, которое не о войне.

Их сосчитаешь по пальцам,

Послевоенные вальсы.

«Синий платочек» и «Ночь коротка…» —

Крутят винилы крутые вертушки.

Спят самолёты, спят танки и пушки,

Спит в берегах под горою река.

Только не спит во дворе радиола —

Полночь и болью пронизанный голос

Где-то во мне отозвался

Эхом забытого вальса.

Как поделиться мне с сыном своим

Светлой и сладкой далёкой печалью,

Что меня греет, бывает, ночами, —

Музыкой, что была после войны?

Вот уже светится текст караоке —

Значит, мы снова не одиноки:

Послевоенным эхом остался

Текст позабытого вальса.

Хочется поговорить

«Нам теперь второй оклад марками платят, только не нужны они, разве после войны в Берлине… приступы тяжёлой гнетущей тоски все чаще находят на него и терзают душу».

(Из письма отца 31.03.45)

Как хочется поговорить с папой. Проснусь ночью: он молчит, и я молчу. Так и молчим: он там молчит, а я тут молчу. Ведь я был внимательным – всё слушал, всё помню, а делал, наверное, не так, как он хотел. И получилось совсем не то, чего ему хотелось. А может, и должно было получиться что-то другое.

Иногда даже возьму ружьё (а я уж и не стреляю), так, для видимости, для сближения душ и поеду в лес, туда, куда с папой на охоту когда-то ездил, в Елистратиху. Деревушка в пяти километрах от трассы, что идёт от Семёнова до Ковернина. Пять верст по грязи в сапогах, от столба до столба, выйдешь на красивый угор, вокруг двадцать домов, крепких пятистенков, и большое озеро-запруда посредине.

Самый красивый и большой дом посреди деревни егеря Юрки Заводова, у него и отец егерем был, застрелился по пьяни. Дверь закрыта – хозяин в лесу, на окошке – стрелянные гильзы да мусор какой-то. Пройду задами, огородом, мимо баньки чёрной – и в лес. Перейдёшь речку Улангерь, дойдёшь до старого столетнего скита, сядешь.

Сидишь – молчишь, и папа рядом где-то сидит, молчит.

Когда я его потерял, мне было тридцать.

А когда ему было тридцать, он потерял всё!

44-й год! Друзей закопал, веру не нашёл, Родина позади осталась.

Как хочется поговорить с папой!

Помню: с Козленца как-то выбирались, заблудились, восемь часов плутали, дождь сечёт, а он мне говорит: «Отогни обшлага с сапог-то – пусть обветрят чуток!» Вышли к Ключам, километров за двадцать от Татарки. Баньку нам соорудили, самогоночки плеснули, на печи местечко отвели. Утром – как ни в чем не бывало.

Как бы мне с ним поговорить-то. Неправильно! Просто помолчать и знать, что он тебя понимает!

Говорят, души умерших часто облетают те места, где им хорошо было. Вот я в лес-то и повадился. А может, это не то место, где ему хорошо было? Просто спокойно?

Может, я с ним столкнусь там, где ему было хорошо!

Берлин – вот та точка, где папа не выкопал ни одной могилы для своих друзей, а победителем, пусть хоть в 1968-м, себя почувствовал!

Я прилетел в Берлин 9 Мая. Праздника там и в помине не было.

В новых для меня городах я привык для начала посещать местные кладбища и «блошиные рынки». Ну, вместо кладбища я попал на мемориал жертвам холокоста из чёрных и серых, холодных уродливых глыб, установленных на месте бывшего бункера руководства фашистской Германии. Ничего мне в нём не понравилось: даже заблудился. А берлинская «толкучка» меня подтолкнула к дикой провокации, за которую я чуть было жестоко не поплатился.

Захотелось мне на память о посещении осиного гнезда, породившего коричневую заразу, купить какой-нибудь амулетик с непристойной символикой, то есть свастикой. Но лишь стоило мне шёпотом произнести сакральное слово «Хакенкройц», как тут же я услышал не только пшики, крики и визги, но и противный свисток. Лишь одна добрая душа со славянской простотой крикнула мне через всю свою дурь: «Беги!»

Я бросился сломя голову вдоль аллеи, да ещё получил дополнительно под зад тяжёлой ногой, когда выбежал на специальную велосипедную дорожку.

Кто может спасти простого русского мужика в чужом городе, кроме красивых русских баб? Соня и Надя работали проститутками в двух маленьких официальных борделях «Эдем» и «Соня», которые находились рядом с моим маленьким отельчиком в районе Шароттенбурга, это один из самых дорогих и фешенебельных районов города, излюбленный успешными людьми, в том числе и нашими бывшими согражданами.

В Германии официально разрешена проституция, и я знал в лицо этих девочек, с которыми, бывало, выкуривал по сигаретке в ожидании экскурсионного автобуса. Но чёткое соблюдение инструкций или субординации никогда не позволяли им чего бы то ни было неприличного по отношению к нашим туристам.

Но тут Соня и Надя подхватили запыхавшегося меня под руки, и, руководимые каким-то родственным седьмым преступным чувством, спасая от беды, втолкнули в свой подъезд. Я им был безумно благодарен, узнав, что шутки с нацистской символикой караются по местным законам очень сурово. Девочки приехали сюда на заработки с Украины, я порадовал их напоследок:

– Мой папа, пройдя пол-Европы, считал, что только польки, да и то, если их нарядить, и вы, украинки, можете конкурировать с русскими женщинами. Девушки же других стран ему казались некрасивыми, нескладными, и он был уверен, что никто из фронтовиков не оженится за границей. А вот один из его друзей не вернулся домой, найдя свою судьбу в Закарпатье – женился на хохлушке.
Девчонки хохотали.
В Берлине, в городе, где все две мои недели небо было стальным, мой папа не мог быть счастлив. Нет! Ах, как тоскливо, когда нет рядом родственной души, вот если бы была у меня родная сестра, она любила бы меня бескорыстной любовью, она погрустила бы вместе со мной. Считается, что дочери походят на своих отцов. Красивая, высокая, стройная была бы моя сестра.

Кафка в такси

«После ослепительных улиц Праги, этого «золотого города», как он назван в немецком фильме, я попал в…»

(Из письма отца 12.12.45)

В центре Праги в два часа ночи я стоял посреди пустынной большой площади и с содроганием вслушивался в хлопанье огромных плохо натянутых планшетов с чёрно-белыми портретами человека с измождённым лицом и пронзительным взглядом – Франца Кафки.

Вдруг на площадь вырулил здоровенный жёлтый старый «мерседес». Он встал перед гостиницей, и из открытой форточки высунулась типично грузинская весёлая большая усатая морда и с типичным «вай-вай-вай, ждёте меня, вы?» После чего грузин засовывает свою огромную кепку-аэродром, в каких ходили у нас в начале 60-х, назад в машину.

Прага была тёмная, почти без огней, фары «мерседеса» светили очень тускло, и только яркие желтые глаза грузина с буденновскими усами горели, освещая нам путь. Георгий оказался очень разговорчивым.

Я коммуникабелен и люблю поддерживать разговоры с водителями.

– А почему у вас весь город завешен портретами этого чёрного человека? Нельзя ли было его как-нибудь покрасивше нарисовать?

– Это писатель Кафка. В последнее время он стал одним из главных маскотов Праги. А чего его красивее-то рисовать, если он всю свою жизнь в кошмар превратил. Им только детей пугать. И вот что интересно – с комплексом неполноценности был, а оставил след во многих женских сердцах, одна фрау много лет спустя после его смерти утверждала, что её сын от него. Странный он, конечно, был, этот писатель, боялся подолгу жить на одном месте, постоянно кочевал, в Праге много о нём памятных досок на домах. Вон и там, – водитель махнул рукой куда-то в сторону, – жил у родной сестры, после, во время войны, она погибла в нацистском лагере. Дом её под номером 22 на Злата улочке.

– Его сестра что, была замужем за ювелиром?

– Чудо ты, юдо, рыба-кит! А ещё из России. Это улица Золотарей, на ней говновозы жили, и тут они своё золото вываливали.

– Я думал, он жил в еврейском квартале – он же еврей, правда, в годы моей молодости мы считали его австрийским писателем.

– Да, еврей, большую часть жизни прожил в Праге, писал по-немецки, умер в Австрии. Почти как у меня, я – грузин, большую часть жизни прожил в СССР, умру, наверное, в Чехии.

Грузин рассмеялся: – Я расскажу тебе, почему мне, уважаемому в Кутаиси человеку, пришлось уехать с Родины и даже не поймёшь куда: в какую-то Чехию.

– И как здесь, в Чехии?

– Нормально! Только праздников мало!

–..?

– Вы ведь знаете Мессерера?

– Да! – Я вздрогнул и подумал: откуда ему известно?

Я даже хотел что-то вякнуть про то, что Борис Мессерер и Белла Ахатовна Ахмадулина не дальше как месяц назад были у меня дома в гостях и я сварил специально для них уху из нашей волжской стерляди. А также весело хотел рассказать, как лет двадцать назад Беллочка в мастерской у Бориса на Малой Грузинской в Москве вся радостная и растрёпанная вышла к народу и честно спросила: «СССР (она так Мессерера называла) меня замуж зовёт! Идти?» и все пьяно хором завопили: «Идти!», Так родилась эта богемная счастливая супружеская пара.

Но что-то насторожило и остановило меня.

– А его родственник, Алик Мессерер, работал в Кутаиси на автозаводе. Он переехал к нам из Горького, на вашем ГАЗе работал

И мне опять стало не по себе: откуда этот водитель знает, что я из Нижнего Новгорода?

Таксист продолжал: – Алик в Советский Союз приехал из Франции, где жизнь скучна – праздников мало, а в Горьком праздников много: зарплату получил – праздник, колбасы купил – праздник и так далее. Вот и у меня в родном Кутаиси, знаешь, как много было праздников! Но в 1991 году Грузией завладел человек с понятиями – Звиад Гамсахурдиа, и праздники кончились – завод наш встал. Жить не на что, женщины в проститутки пошли, только бы детей прокормить. А я и вся моя семья – пришлось уехать всем, а у нас семья – сто десять человек. Где мы все?

– Георгий, а как к вам относятся здесь местные жители? Ведь была же «пражская весна», вы же советский человек, ощущаете какое-то особое отношение?

– А я здесь никому и не говорю, что я с завода Кутаиси. Знаете почему? В военной акции «Дунай», когда ввели войска Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году, были впервые использованы бронетранспортёры БТР-60. А в их разработке участвовал СКБ и нашего Кутаисского завода. А делали-то их только, да и сейчас продолжают шлёпать, в вашем Горьком, или, по-новому, – Нижнем Новгороде.

Мы подъехали к вокзалу, Георгий предупредил меня быть осторожным, мало ли что…

Когда я хлопал дверцей, мне показалось – на заднем сиденье без пальто, но в шляпе сидел, ссутулившись, худой, долговязый с костлявым пустым лицом мастер литературы абсурда двадцатого века.

Памятник

«Я любовался красивыми памятниками и дворцами. Вена…»

(Из письма отца 19.07.45)

С раннего детства, когда другие детишки уже раскрашивали потрёпанные учебники и прочие старые книжки цветными карандашами, подрисовывая феям и снегурочкам усы, моим самым заветным увлечением было разглядывание заграничных открыток. Они были вставлены в дорогие альбомы с незнакомыми буквами, спрятаны по пакетам и просто лежали в коробках. Отец непонятно зачем присылал домой со всей им освобождаемой Европы эти открытки – жалкие трофеи войны.

На фотографиях красовались сказочные замки в горах, озёра и реки с плывущими по ним яхтами, пароходиками, многочисленные дворцы.

Я собирал на столе, как современные дети из пазлов, из этих карточек с дворцами, церквями и красивыми домами целые улицы и площади, у меня получались целые города. Я мог уже отличить Прагу от Вены, а Дрезден от Берлина.
Вена была мечтой всей моей архитектурной фантазии.
У многих мужчин наступает возраст, когда они становятся способны исполнить какие-то свои детские и юношеские мечты, например, купить фотоаппарат, автомобиль или побывать в местах, которые им казались в детстве сказкой. Вена! Мечта осуществилась – мой путь к Вене, как и путь моего отца, пролегал через Прагу.

Я прибыл на пражский закопченный, с выбитыми стёклами железнодорожный вокзал, мухи на него гадили, по-моему, с тех пор, как его построил великолепный Альфонс Муха. Было четыре часа ночи. На перроне стоял мужик, по-моему, значительно старше вокзала. Он уверенно подошёл ко мне и на чистейшем русском языке произнёс:

– В Вену? – И, не дожидаясь ответа, доложил: – Вагон 431! Он будет через 30 минут! Стой здесь. Я – кондуктор. Купе последнее, запрись и не выходи, откроешь, когда постучат!

– А, вы русский? – почему-то мне захотелось пообщаться.

– Нет, я полек. Я научился говорить сначала по-русски, а потом уж по-польски. После войны у нас в Кракове квартировали советские офицеры, они были добры ко мне, давали хлеб. А ещё один маленький толстый офицер с огромными ладонями, как лопаты, колол большим ножом белый шар и клал нам, мальчишкам, маленькие кусочки в рот. Они были липкие и противные, белые комочки. Многие их выплёвывали. Но мама мне сказала, что это вкусно и называется цукр.

– Мой отец освобождал Краков. Он тогда был холост и молод, поэтому вспоминал старую столицу Польши, как город, где прямо по проезжей части улиц выгуливали себя, держась под руки, нарядные девушки, человек по десять. Их цепочку объезжали, бибикая, полуторки, сделанные на заводе в моём городе. Девушки были порядочными, домашними. Отец говорил, что в Польше красивые женщины.

– Польские женщины красивы, зато польские вагоны – тьфу, сейчас увидишь.

После тоскливых минут ожидания наконец-то подогнали и прицепили к поезду вагон № 431: тёмно-синий, несуразно высокий, фанерный. Я, следуя инструкции, прошел в единственное открытое купе, заперся.

В Вене меня встречал таксист болгарин Иван.

– Ваня?

Он захохотал.

– Ваня – у нас девушек зовут!

Это весёлое настроение сохранялось у нас на всё время моего пребывания в Австрии. Иван оказался очень дотошным и любознательным гидом. Он закончил Софийский и Венский университеты, оба по отделению экономики, но работы по специальности в Австрии не нашёл, зато знание русского языка позволило водить экскурсии для новых русских. Иван поделился со мной, что если бы он знал, что ему придётся зарабатывать на жизнь с помощью русского языка, он бы в школе, где русский раньше в Болгарии был обязательным, учил бы его лучше, а он предмет этот ненавидел.

С Иваном я исколесил всю столицу и пригороды. Разглядывал с вершин Альпийских гор красивейшего цвета озеро Мунзее (Лунное озеро), заглянул в Зальцбурге в домик Моцарта. Посещал многочисленные соборы, дворцы, бродил с Иваном по великолепным австрийским паркам.

В одном из центральных парков Вены Иван, раскинув свои большие руки, как бы охватив ими похожие на поля гигантские клумбы с самыми фантастическими цветами со всех стран мира, произнёс (возможно, в нём проснулся экономист):

– Когда русские солдаты вошли в Вену, то перекопали все эти клумбы и вместо цветов посадили картошку и разные овощи, а солдатские козы паслись возле королевских дворцов. Венцы обиделись, но за картошкой ходили и за молоком тянулись гуськом со своими бидончиками сюда к оккупантам, а те не жадничали, наливали – детям же нужно молоко, ну и что, что они австрийские дети, дети же – им расти надо.

Зашёл разговор о войне.

– Иван, – спросил я парня, – а как случилось, что твоя Болгария оказалась в 1941-м на стороне Германии? Воевали против нас.

– Воевали? – Иван расхохотался. – Когда Гитлер предложил нашему царю собрать две дивизии болгар и послать против СССР, царь Борис ответил, что болгары через две недели все окажутся на стороне русских. Шипка у нас, болгар, в генах. Например, первые данные о подготовке немцами операции «Цитадель» советская разведка получила от болгарского генерала. После того как советские войска освободили Болгарию, была создана Болгарская освободительная армия, она вошла вместе с советскими войсками в Вену.

– У моего папы, он связистом прошёл войну, высококлассным, здесь, в Вене, в группе среди тех, кому он передавал свой опыт и знания, был болгарин из Пловдива, они подружились. Этот парень при расставании очень благодарил моего отца – он же стал специалистом и теперь ему легко будет найти хорошую работу, которая всю жизнь будет кормить его.

– А как звали папу?

– Алёша!

– Забавно! А знаете, что на горе в Пловдиве стоит памятник, известный на весь мир «Алёша»?

– Конечно, чай, я был в Болгарии!

– Поставить памятник советским освободителям решили сами жители Пловдива, указаний сверху не было. Собрали пожертвования на мемориал. Помогать устанавливать скульптуру пришли многие жители города, один из них на пьедестале под воином написал мелом большими буквами « Альоша ». Так вот этот, что написал имя, был высококлассным связистом с телефонной станции.
Расставшись с Иваном, я медленно шёл по Mariahilfer Strasse. Возле отеля «Cummer» играл на аккордеоне уличный музыкант, наши взгляды встретились, бросив монетку в его коробочку, я побрёл дальше. Музыкальным сопровождением мне была «Катюша».

Каузалгия 1985

«Второй раз осматриваю Прагу, теперь не торопясь, хожу по улицам, по музеям, любуюсь красивыми мостами. Город не похож на Вену».

(Из письма отца 10.04.46)

Каузалгия. Другого названия я не придумал, чтобы описать состояния миллионов людей, живущих на Земном шаре уже десятки лет и мучающихся от нестерпимой боли. Болят те части твоей души, твоей совести, чего-то твоего общего с человечеством, что ты потерял навсегда и никогда не восстановишь.

Это не вырванный зуб и не потерянная в бою рука: это может быть близкий тебе человек, с которым ты, волею судьбы, больше никогда не встретишься, дорогая тебе безделушка и даже фотокарточка, с которой на тебя посмотрит милое и почти забытое лицо.

Часто перебираю фотоальбомы своего отца, в них карточки, которые отец присылал с фронта десятками, так – на память. У меня рука не поднимается их выкинуть. Это – история, история моей страны, моей семьи. На них чужие улицы, чужие кирхи, дома, с них на меня смотрят красивые лица, нарядные люди, они улыбаются, радуются, у них праздник. Многие фотографии подписаны незнакомыми мне немецкими, а может, румынскими или чешскими словами и именами, они мне ни о чем не говорят…

Одна фотография всегда вызывала у меня особый интерес: молодой красивый старший лейтенант в длиннополой дорогой полураспахнутой шинели, с яркими горящими погонами на плечах сидит на высоком уже полуоттаявшем апрельском стогу сена в обнимку с интересной румяной хохочущей девушкой, одетой тоже в какую-то форменную полукуртку-полушинель. Это – мой отец, как он был красив и элегантен. Оккупант! Но как же они обнимались и как были счастливы. Но как же они хохотали, как им было хорошо. И милая по своей нескладице надпись: «Нежнаму и любимому Алёши. Мирослава. Сморжовка. Дудень. 1946 г.».

* * *

Весна 1968-го, и я – не Алёша, и девушка, в мини-платьице из крепдешина, такая стройная, что я могу обхватить её за талию, как липку, сомкнув пальцы двух рук, и пахнет от неё цветущей липой, а вкус слюны её слаще липового мёда, и поэтому я зову её Липок. И в кинотеатрах – «Андрей Рублёв» Тарковского, и в магазинах – «московская колбаса» по четыре рубля, за сорок копеек можно попросить нарезать тонко-тонко и высасывать эти кусочки, сидя на скамеечке, болтая, целуясь, а строго в одиннадцать разбегаться по домам.

Мы были студентами, а наши одноклассники служили: кто в Германии, кто в Венгрии, кто в Болгарии, регулярно присылая нам фотографии красавиц в ярких купальниках. Мы наклеивали эти картинки на спортивные сумки и бензобаки «Явы-350». Правда, Женька Полещук, который учился в инязе на переводческом, и его отец был полковником и служил в ГДР, дарил нам дорогие открытки: моей Липок – красавицу Бриджит Бардо с надписью: «Липуська, ты помнишь Венецию!», а мне цветное фото «Битлз» с язвительным: «Папа договорился – они приедут к тебе на день рождения!»

У каждого в жизни был самым прекрасный счастливый период, и он связан не с колбасой, не с цветущими липами, не с беззаботностью. Этот период – молодость. Это когда в тебе столько адреналина и тестостерона, что они выбрызгивают через край. Слёз от радости не хватает! И всё плохое – впереди, и самое прекрасное ещё будет! И забывались и послевоенные безотцовщина и беспризорщина, с которыми пришлось вот-вот, только что столкнуться, и они ещё свежи. И «сорок восемь – половину просим», когда кто-то выходил во двор с куском хлеба, посыпанным сахарным песком. Всё это было тогда так близко, так рядом, но уже – как эхо. Потому что были и комсомольские слёты, и парады, и демонстрации, и праздник, который назывался Юность.

И вдруг, где-то далеко-далеко, – «пражская весна», «социализм с человеческим лицом»?

И – неожиданная открытка из далёкого, давно забытого, праздничная, с золотом, зайцами, елками. Открытка из Чехословакии:

«Дарагой Алеше! С Праздником Вас Христовым! Счастья Тебе в твой дом и всем твоим близким. Мирослава». И дальше адрес: тот же, Сморжовка.

Через двадцать лет.

* * *

Не знаю – что там решали и где? Понимали ли уже тогда – что произойдёт в августе? Но включили моего отца в туристскую группу на июнь месяц – ГДР, ЧССР. Зачем, почему, был ли в этом какой-то смысл?

Но «пражская весна» пришла нежданно-негаданно: немецких танков ещё не было, советские десантники ещё не срывали майорские погоны в пражских пивных с захмелевших чешских расхрабрившихся офицеров, но пятиконечные звёзды, внутри которых рисовались фашистские хакенкройцы, уже рисовались по ночам на улицах.

Экскурсии по Праге не получилось. Фотоаппараты отобрали. Что произошло с отцом дальше, он рассказал только мне и только через десять лет, когда мы сидели в парке при областной больнице Семашко, в которой ему должны были делать на следующий день операцию.

Полковник в штатском пришёл к моему отцу в гостинице.

– Никаких оперативных данных об этой Мирославе у нас нет. Семьи нет, детей нет, родителей нет. Работает на телецентре. Что ей от тебя надо – непонятно. Если бы она была завербована во время войны, мы бы знали. У тебя – два дня. А ещё капитан с погонами сидит в «уазике» перед гостиницей и никаких документов. Что получится – то и получится. Понял?

– Что-то с трудом, товарищ полковник, – промямлил отец.

– Думай! В лучшем случае: тебя ждёт работа в полпредстве, а в худшем… вспомнишь молодость. А если ничего не придумаешь по пути, можешь жить дальше так, как будет тебе легче. А придумаешь – зачем тебя сюда выдернули, нам всем будет легче. И думай, ты – не дурак. Иначе инструкций бы надавали.
Прага летом: липы в цвету, утки на Влтаве любовью занимаются. Дребезг трамваев, цокот подкованных лошадиных копыт, во всех пивных мужики сидят, о политике только и разговаривают.
А какая она сейчас, Мирослава? Замужем или нет? Ему за пятьдесят, ей – за тридцать? А зачем позвала? Вербовать?

– Капитан, тебя как по батюшке?

– Николаич.
– Николаич, как я понял – ты служил здесь, и тебя неплохо понимают. Хотя сегодня нас здесь никого не хотят понимать. Придумай, устрой сам всё как надо, я ведь не по этой части. Мирослава после войны работала по вывозу пленных еврейских учёных в США. Да ты же в курсе, наверное. Ну, иди, за меня не волнуйся – я буду сидеть здесь, ждать и пить пиво.

* * *

Николаич вернулся через час, молча сел за столик и заказал пива.

– Ну, и что?

– Мирослава ждёт тебя. Повыше запруды у Карлова моста есть озерко. Она будет там одна, кататься на лодочке.

Отец волновался: сколько за войну было этих вдов, молодок, немок, девок, просто вешались от сухоты, а эта – девочка с влюблёнными глазами, велосипедистка, горнолыжница. Смелая – евреев выдирала из газовых камер зубами, американскому полковнику пощёчину дала. Вот такая девочка.

Перед расставанием Мирослава вдруг сказала моему отцу: – Подари мне ребёночка. На память о себе.

* * *

Двадцать лет прошло, больше. Он пятидесятилетний мужик, стоял перед ней как несмышлёныш. Мирослава – красивая здоровенная баба, чувствуется, что влюблённая в него по уши до сих пор. Они стояли, раскачивая узенькую шлюпку. Обнимались, плакали и смеялись.

– У тебя кто есть?

– Есть. Жена и сын. А у тебя?

– Не-а. Служба. Алёша, я – однолюбка. Помнишь, о чём я тогда тебя просила?

– Ну, не мог же я вот так…Тебе шестнадцать было, а я боевой советский офицер.

– А теперь, если попрошу, сможешь? Ты уже не офицер, да и у меня года поджимают – последний срок. Хочу девочку родить, назову Тася, как звали ту, которой ты всё письма отсылал. Ох, сколько ты ей их написал!

Пожалуюсь русскому

«В Катовицах (Польша) – эшелон с французами, они едут домой через Одессу, сколько смеха, сколько веселья; француженки, накрашенные и красивые…»

(Из письма отца 5.03.45)

Почти полтора дня я потратил на то, чтобы подобрать себе жильё в Латинском квартале. Я уже привык к этому району, к его небольшим улочкам с домашними кафе, неряшливо одетым его жителям, рыбному рынку на улице Паскаля. И вообще…

Я составил по старому разговорнику, который у меня был с собой, одну единственную фразу, выучив её наизусть. «Же шерше ун шамбр пур муа». Я специально её сейчас написал по-русски. Потому что произносил её так по-русски, что с первого раза меня даже не понимали в тех маленьких частных гостиницах и пансионах, куда я заходил. В конце концов мне удалось снять крохотный номер в плохоньком отельчике.

Комната – метров восемь, без душа и туалета, даже стула не было, только кровать, раковина и маленькая тумбочка. Общее место – в конце коридора. Когда я раскрыл своё единственное окно, то обнаружил перед собой на расстоянии четырёх метров глухую кирпичную стену – больше ничего нельзя было разглядеть из него. Колодец.

И голуби. Их было просто много. Они сидели на карнизах, подоконниках, на крышах, где-то на верху, на выносной штанге фонаря. Они перелетали с места на место, чистили пёрышки, ворковали, целовались, но, кажется, занимались любовью только на моём подоконнике. Видимо, он был достаточно широкий и плоский для этого дела, и поочерёдно все голубиные пары использовали его, и это было удивительно и смешно.

Раньше я жил на квартире у Лизы, пожилой старой девы, учительница русского языка в престижном, дорогом колледже, к ней меня пристроили друзья – физики из университета Сорбонна-2. Я спал у неё на полу, на надувном матрасе с сорокалетним стажем, и должен был совершенствовать её русский. Если наши школьные учителя знают французский так, как она русский, то это – ужас.

Когда она говорила о Достоевском или Гумилёве, то просто закатывала глаза. Но те звуки, которые извергались из неё, не были похожи на русские слова. Каждый раз мне приходилось долго думать: что это такое?

Зато я очень благодарен ей за пешие прогулки, которые мы совершали вместе по ночному Парижу. Лиза показывала мне остатки самых старых замков XIVвека в аристократическом квартале Маре, римские термы Клюни, сохранившиеся со времён Лютеции, древнего города, стоявшего когда-то на месте Парижа. Моя спутница могла остановиться вдруг на незнакомой тёмной пустынной площади и, показывая на одинокий мрачный дом пальцем, говорить: «Десять окон на втором этаже – там жил кардинал Ришелье, а над ним окна – это квартира Бальзака, а справа, симметрично от неё, это – окна артиста Бельмондо», ну, в общем, что-то в этом духе.

Нереальная смесь эпох и имён вызывала странное чувство. Экскурсии продолжались: остановившись на набережной напротив Сите, главного острова Парижа, Лиза, внимательно что-то высматривая, вдруг говорила: «Этот дом – особняк Ротшильдов. Сегодня горит свет, приехали, а вчера было темно, уезжали в Англию». Она это говорила не отстранённо и обыденно, как экскурсовод, а заинтересованно, по-хозяйски.

Для неё Париж был наполнен не людьми, а персонажами, жившими здесь несколько последних веков.

– Вот в этом кафе Хемингуэй писал свой «Праздник, который всегда с тобой», а напротив кафе – в нём любила сидеть Марина Цветаева.

Это Лиза заставила меня посетить Мулен-Руж, считая его национальным достоянием Франции. В подтверждение она приводила тот факт, что знаменитый американский гангстер Аль Капоне, пожелав пригласить часть труппы на какую-то свою пьянку в Чикаго, не сумел договориться с руководством театра и остался ни с чем. Я заплатил шестьсот франков. И хотя в эту стоимость входила бутылка ледяного шампанского, которую я с удовольствием выпил в полумраке зала, наполненного овациями и парфюмом, для меня это были большие деньги: сто долларов! Эмоции, переполнявшие меня после спектакля, сравнить было не с чем. «Жизель» в Большом театре растаяла, как ледышка на весеннем окне.

Съехать от Лизы пришлось: она уезжала в отпуск, и теперь я жил в маленькой грязной дешёвой гостинице в центре Латинского квартала.

На ужин я покупал себе рогалик, две сосиски и банан, а завтракал капитально, в Макдональдсе, съедая большую булку с котлетой и запивая её кофе.

И утром, и вечером, и направляясь на очередную экскурсию или прогулку и возвращаясь с них, я встречал у входа в моё новое жилище, эту паршивую гостиницу, одного и того же типа. Иначе я его не могу назвать. С одной стороны, это был настоящий парижанин, с другой – представитель всемирного неофициального братства пьяниц.

Его звали Люка. Он был всегда одет в оранжевый клубный пиджак с золотыми пуговицами, невероятно яркие синие брюки, его шею украшал такой же синий платок, торчавший из-под рубашки апаш в петухах. Завидев меня, он подходил лениво, чуть прихрамывая, но с заговорщицким видом и начинал что-то тихо говорить. Не шептать, а очень солидно, но тихо говорить. При этом один глаз у него не открывался. Потом внезапно, но не резко он выставлял перед собой руку, и я понимал, что требуется человеку в его состоянии на любом конце Земли. Я давал ему пять или десять франков, и парижанин, с достоинством наклоняя голову, благодарил: «Мерси, месье!»

Через два дня я к нему уже привык и искал его взглядом. Радуга красок Ван-Гога и уродство форм Матисса – Люка был очень сочен и ароматен, от него исходил запах путешествия и приключений.

Я пытался мысленно представить, кем он был в молодости, пока разум и силы не покинули его: моряком, инженером, художником? Но всё это почему-то отвергалось. В конце концов, я решил для себя, что Люка – бывший сутенёр. Все его рабыни умерли или состарились. А завоёвывать новых – нужны силы. Так и остался он ни с чем: сын улицы, но уже не хозяин, уверенный и бессильный.

Я знал уже к тому времени, что нормальное вино в Париже стоит от пяти долларов за бутылку и выше. Но можно купить и за доллар что-то совсем-совсем несъедобное.

Однажды я дал Люка десять франков и кое-как объяснил, что хочу с ним выпить.

– Порто? – спросил он.

– Порто, – ответил я с улыбкой.

Минут через десять он вернулся с литровой бутылкой. Этикетка гласила, что напиток называется малага: на фоне развалин средневекового замка было изображено что-то среднее между вишней и яблоком.

Выпивали мы на стройке. По вкусу малага напоминала юность, точнее, «Солнцедар», который я помнил со студенческих лет и про который говорили, что им можно красить заборы. После каждых двух глотков, которые я делал из горлышка, меня передёргивало, и спасали только кислые сливы, которые Люка принёс на закуску. Наше молчаливое общение продолжалось минут двадцать.

Более невообразимым у меня было только общение с одним немым парнем. Мы с ним оба чуть не опоздали на поезд в Казани, вскочив на подножку в последнюю минуту. Вагон был общий и полупустой. Усевшись друг напротив друга, мы радостно улыбнулись, и парень вытащил бутылку водки, вопросительно кивнув мне. Я кивнул ему в ответ и вытащил свою бутылку водки и два пирожка с луком. Парень налил два стакана и протянул один мне. Я взял и чокнулся с ним со словами: «Твоё здоровье!» Мой собутыльник левой рукой и мимикой пожелал мне того же. И тут я понял, что он – немой. Замечательный, добродушный, умный парень, мы с ним молча выпили за два часа литр водки. А на станции Шумерля ещё выскакивали во время стоянки, чтобы выпить по сто пятьдесят на вокзале.

У меня ещё оставалась обширная программа невыполненных мероприятий по Парижу, которые я мог осуществить и один, без Лизы. Но накопились и вопросы, которые хотелось обсудить с парижанином.

Например, я не мог понять: отчего так неряшливо и небрежно одеваются парижанки. Если ты видишь шикарную красивую женщину, то это – или туристка, или проститутка. Настоящие парижанки стояли в очередях в лавочках, не освободившись от бигудей, с полуспущенными чулками, не вынимая сигарет изо рта. Они вели себя в обществе, на улице так же, как дома: обыденно, не приукрашивая свой внешний вид и манеры.

Теперь, без Лизы, мне не с кем было это обсудить.

Теперь, без Лизы, я развлекал себя сам. Я открывал газету «Русская мысль» и сам определял свои интересы.

Как-то раз мне даже повезло и я таким образом попал в какую-то «Русскую тургеневскую библиотеку» на встречу с Сергеем Сергеевичем Аверинцевым. Сначала он доходчиво и подробно объяснял, чем отличалось мировоззрение средневекового человека от современного. Потом искусственно внятно и не торопясь читал свои стихи, предупредив, что он писал их от имени средневекового схоластика.

После выступления мы с ним познакомились.

Пили чай в уютном гостевом зальчике. Сергей Сергеевич рассказывал о существовании замечательной книги русского масона Жеребцова, участника заговора против Павла I. Книга называлась «История цивилизации в России», вышла она в Париже на французском языке в начале XIX века. В отличие от тургеневской «Россия и русские», написанной и напечатанной в то же время в Париже, она не переводилась на русский язык ни при царе, ни в советское время: слишком одиозна, апокрифична и неудобна для любого русского режима.

С Аверенцевым было легко – он не умничал и не принижал своего образовательного уровня, и осталось ощущение, что я общался с чем-то неземным, воздушным и очень глубоким.

Я в очередной раз, теперь уже в одиночестве, решил посетить Лувр. Первый раз был неудачным: «Мона Лиза», этот мировой шедевр, был заряжен настолько негативно по отношению ко мне, что я почувствовал себя плохо и мне пришлось срочно покинуть музей. Я дал себе слово – никогда больше к этому полотну не возвращаться.

Моё второе посещение Лувра привело к знакомству, без которого не был бы написан этот рассказ.

Выстояв очередь и спустившись в «пирамиду», я выбрал себе новый маршрут для экскурсии и спокойно подошёл к входному эскалатору. Тут меня рукой задержал молодой человек не старше двадцати лет, с напуганными круглыми глазами, кудрявенький, и что-то заговорил. Я по-хамски отмахнулся от него со словами: «Я ни хрена не понимаю!» На что получил невероятную скороговорку, произнесённую без малейшего акцента и на одном дыхании, как из пулемёта: «Тыничегонепонимаешьзатоявсёхорошопонимаюсполиэтиленовымпакетомпроходитьвзалнельзя

илизасуньегозапазухуилисдайеговраздевалку!!!»

Я вылупился на него, ошарашенный, и, засунув пакет за пазуху, прошёл в зал.

Мы познакомились с ним случайно вечером этого же дня на улице. Его звали Жак, по-русски – Яша. Родители – художники. Они эмигрировали во Францию всей семьёй пять лет назад, а устроили его работать в Лувр по блату какие-то дальние родственники. Он ведь даже школу не закончил. Жаку не хватало вполне определённого личного общения с соотечественником, и он вызвался съездить со мной на следующий день на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, которое, по его словам, знал как свои пять пальцев.

Я был ему признателен. На кладбище меня интересовали несколько точек, и найти их самостоятельно я никогда бы не смог. В благодарность я даже купил с вечера бутылку хорошего вина, чтобы мы с Жаком могли её по русскому обычаю выпить на могилке любимого мною Ивана Алексеевича Бунина.

Проснувшись ни свет ни заря (договорились с Жаком встретиться на Лионском вокзале рано), я просто забыл, что на улице меня встретит мой отставной сутенёр Люка. Я столкнулся с ним, выскочив из гостиницы, и он тут же начал мне что-то говорить тихим хорошо поставленным голосом. Мелочи в карманах не было ни франка. А он уже уверенно протягивал руку. От неожиданности я сунул ему приготовленную для Жака бутылку. Люка вынул её из пакета и, внимательно разглядев, поднял на меня открытые глаза и рот.

Мне было некогда.

На кладбище я увидел всё, что хотел. Бутылку я купил новую, и мы распили её на могиле моего Бунина. Тут Жак стал читать стихи:

«– Дай мне, бабка, зелий приворотных,

Сердцу песен прежних, беззаботных,

Отдыха глазам.

– Милый внучек, рада б, да не в силах:

Зелья те цветут не по лесам,

А в сырых могилах».

– Это – что? Твоё? – спросил я.

– Это Бунин, Иван Алексеевич, – ответил Жак.

В ответ, не очень хорошо понимая – уместно ли это, я стал читать свои стихи.

– Это чьи стихи? – спросил Жак.

– Мои.

– Читай ещё.

Я читал ещё.

Вдруг Жак задумчиво и тихо произнёс:

– Подари мне. Я хочу выучить их. Я буду читать их.

В гостинице, в номере, в рюкзаке у меня была тоненькая книжечка моих стихов, и я пообещал её Жаку.

Пока от кладбища добирались до Парижа, а потом до моей гостиницы, наступил вечер. Жак поднялся ко мне в номер. Я достал из-под кровати свой туристический рюкзачок, а Жак тем временем глядел из окна моего номера, тихо посмеиваясь. Я подписал книжечку и, протягивая её Жаку, спросил:

– Что ты так радостно хихикаешь?

– Во дворе два пьянчужки пристают к третьему, у которого есть бутылка, чтобы тот поделился с ними. А он им говорит, чтобы они отстали. Говорит, что эту бутылку ему подарил русский, и, если они будут приставать, он пожалуется этому русскому, и тогда им не поздоровится.

Я выглянул во двор. Мой Люка стоял с моей бутылкой в руках и смотрел в спины удаляющимся таким же, как он, пенсионерам.

Интересно – почему он не выпил эту бутылку в течение дня?

Омерта

«Посылаю открытки: если получите, то буду и дальше посылать их вам для развлечения».

(Из письма отца 4.04.45)

1

Каждое место, куда бы ни забрасывало меня любопытство, невольно начинало у меня ассоциироваться с какой-то музыкой. Даже композиторов-то таких не знаю. В Ташкенте, Бухаре, Самарканде просто пророс их заунывными каменными мелодиями и привык, и даже нравилось – так и должно быть. В Париже в каждом кабачке поёт какая-нибудь Жаклин Франсуа или Жильбер Беко, и хочется остановиться и слушать. Посреди заснеженного поля встану и буду радоваться Свиридову.

Мы случайно остановились посреди огромной площади, пыльной, раскалённой, пустынной, перед величавым собором, построенном Королём-Разбойником Роджером II, и замерли, услышав нежнейшую, непонятно откуда исходившую музыку. Это был Нино Рота. Мы с супругой Леной обернулись друг на друга и молчали, не веря, что слышим эту печальную мелодию вместе.

– Помнишь?

– Помню!

Также мы одновременно услышали колокольный звон, когда вдвоём обходили наш нижегородский Светлояр. То была такая тайна, которой делиться нельзя.

Вдруг открылись двери храма, в который мы и желали попасть, и оттуда выпорхнули на только что пустынную площадь Чефалы, большого морского сицилийского города, десятки нарядных весёлых ребятишек, все в рюшечках и кудряшках, появились и благообразные католические служки в белых облачениях, а вслед за ними крупные мужчины в чёрных костюмах и шляпах, и всё приобрело в мгновение ока какое-то символичное значение. Мне стало почему-то весело, и я захотел даже как-то сострить, но моя Лена, поглубже запрятав лицо в свой шарф, очень резко и грубо сказала:

– Молчи. Омерта!!

И тут до меня дошло, что это не праздничное театрализованное представление, а самая настоящая жизнь, куда мы попали волею случая. Здесь каждому слову, каждому жесту отведено определённое место, а если нас не замечают, то так надо. Доны подходили друг к другу в строгой иерархии, целовали перстни, обнимались, пожимали руки, знакомились и не торопились расходиться. Сорокалетняя невеста (наверное – тридцать лет жениха из тюрьмы ждала) была безобразна. Про жениха говорить не хочется – громила-вампир из фильма ужасов. И вдруг вся эта мимолётная, почти кинематографическая, мизансцена растворилась в течение десяти минут: и голуби, и цветы, и дети, и усатые доны с пальцами толще сарделек. Они уселись в американские лимузины и разъехались. И только музыка Нино Рота, если прислушаться, звучала.

2

Пообедали мы в каком-то маленьком кафе-ресторанчике, где столики стояли между огромными камнями волнорезов, и брызги моря долетали до нас, и крики чаек были похожи на крики наших, волжских чаек. Рыбаки вытаскивали огромными крючьями из своих вонючих лодок шевелящихся рыб, и мы пальцем показывали, какая нам нравится.

Рыба была приготовлена великолепно, приправлена какими-то морскими ежами, осминожками, ракушками и каракатицами, и только от кувшина бесплатного местного вина мы отказались, опасаясь за свои желудки: в молодости я мог, конечно, выпить бутылку «Волжского» за «рубль-семь», но здесь мы не рискнули и заказали бутылку розового хорошего вина за десять долларов. Наш официант оказался настоящий полиглот: вместо мандаринов принес виноград. Но с большим трудом все-таки сумел обслужить нас довольно хорошо. А когда он узнал, что мы – русские и хотим не купаться, а прокатиться в горы, где растут апельсиновые рощи и живут настоящие крестьяне и где есть знаменитый городок Корлеоне, он взмахнул руками и вскрикнул совсем по-русски: «Уже – едем!»

Маленький грузовичок «шевроле» с трудом пробирался по горным тропкам, пропуская коз, овец, пастухов, со страхом мы оглядывались по сторонам. Водитель останавливал нас около каких-то заросших базилик, часовен и, прилично объясняясь по-русски, называл великие полузабытые с детства имена: Мантенья, Антонелло да Мессинья, Сан Калладжеро, Микеле Чони, словно опускаешься в забытую купель настоящего итальянского Возрождения и со стыдом выкарабкиваешься оттуда.

Истинную, ничем не приукрашенную радость доставил обед, где нам зарезали барашка и, пока мы кормили местных кошек, пьяненький аккордеонист наигрывал нам что-то. Потом пели песни, играли на гитарах, мощнейшие мужские голоса пели а капелла. Пришел хозяин, позвал двух сыновей, которые явились с ружьями, этакие обрезы времён нашей гражданской войны двенадцатого калибра, достал бутылёк вина и выпил со всеми.

Когда мы спускались с гор к морю, меня заинтересовал всё же вопрос:

– А когда же будет Корлеоне?

– По-моему, это был Корлеоне! – водитель махнул рукой. – А зачем тебе? У тебя там родственники?

– Омерта! – одними губами прошептала жена.

3

После каждой дальней поездки, если это не командировка или деловая встреча, возникает вопрос, простой «быковский вопрос мужика к Путину»: «А зачем?» Купаешься, лежишь на лежаке, играешь в теннис, пишешь эсэмэски, ешь мороженое, пьёшь кофе, по вечерам куришь сигарету и слушаешь цикад, а может, и хорошее пение. Днём на пляже к тебе, услышав твою речь, подходят незнакомые люди и пытаются на незнакомом языке выяснить: откуда ты?

На третий день ко мне подошёл сухопарый немец, который, как выяснилось, пытается изучать на Сицилии английский язык. Я не знаю ни немецкого, ни английского, ни итальянского и не хочу пока что их изучать. Я лежу и читаю «Крёстного отца» по-русски. Он пытается завести со мной знакомство на ломаном английском, мы с супругой на трёх переломанных: русском, английском и французском объясняем ему, что у нас ничего не получится, тут он достаёт полиэтиленовый файлик с тремя старинными бумажками и суёт их нам в руки. Мы не долго в них разбирались: все три документа были составлены в XIX веке чудесным каллиграфическим почерком, и говорилось в них о том, что герр Хельмут Штольц венчался в Сенкт-Питербургсккой лютеранской церкви в 1909 году. Дальше разговор стал приобретать и смысл, и интерес: Штольц, а так звали нашего нового знакомого, интересовался, как бы ему узнать, жива ли эта церковь и можно ли как-то получить какие-нибудь ксерокопии её документов. И нельзя ли попытаться сфотографировать эту кирху, если она есть. В общем, такой живой, изысканно-интеллигентный и тем не менее практичный разговор.

Трудно в таких случаях чего-то обещать. Я не думал о провокациях, честно, хотя вырос в СССР. Просто зная, что произошло в нашей стране за эти годы, понимал, что выполнение любых подобных обещаний нереально или это потребует безумных усилий.

Прощались с Штольцем через два дня, я подписал ему маленькую книжечку своих стихов, где на задней страничке написал адрес своей электронной почты.

4

Письмо-бандеролька пришло к Рождеству. В него была вложена миленькая открыточка с шарами, Дедом Морозом и зайцами, а ещё детская книжка «Бременские музыканты», изданная в Германии на русском языке. Штольц сообщал, что он живёт в этом замечательном и знаменитом городе. Памятуя, что, по европейским обычаям, каждый подарочек требует отдарочка, я вынул из старого отцовского «фрицевского» альбома пяток красивых фотографий с видами города Бремена и, сочинив приятные и подобающие случаю слова, отправил посылочку в город Бремен.

Восторгам в ответном письме не было конца. Некоторые идиомы мне пришлось просить перевести друзей из иняза. Смысл заключался в следующем: на одной из открыток был сфотографирован дом близких родственников нашего немецкого нового друга, в котором ему часто приходилось бывать и отдыхать. Штольц писал: «Наверное, эти старинные открытки Вы купили в антикварном магазине, я понимаю, как это дорого, и готов компенсировать Ваши затраты».

Вот уж простота – хуже воровства. Надо мне было дождаться супругу – посмеялись бы, придумали бы с ней чего-нибудь этакое безобидное, а получилось, что наша дружба оборвалась, не успев завязаться.

Я просто и по-русски (он же изучает русский язык) ответил:

«Дорогой Штольц!

Мой отец прошел пол-Европы и везде, во всех городах, которые они освобождали от фрицев, во всех домах на полу валялись такие замечательные фотокарточки. Он их подбирал и слал домой своей маме. У меня этих карточек полный ящик письменного стола. Жму руку, Олег».

Зидан забил гол

«В Кракове встречаемся с англичанами и американцами, это военнопленные… Один из Туниса (Африка) объясняет, что с Роммелем воевал в 41-м году».

(Из письма отца 5.03.45)

Развернувшись веером из дюжины машин, мы мчались на белых «лендкрузерах-сотках» по песчано-каменистому участку Сахары по направлению к маленькому городку Дуз, расположенному в самом сердце великой пустыни.

После каждого мельчайшего приступочка машина пролетала по воздуху несколько десятков метров, и как водители этих агрегатов умудрялись не сталкиваться друг с другом, одному Богу известно: ревущие, они расходились буквально в метре друг от друга. Наши спутницы визжали и причитали при каждом полёте:

– Я сейчас описаюсь!

– Я уже!

И мы им верили. Мне думалось, что если остановимся – я выйду, куплю самого паршивого верблюда и поеду дальше на нём. По всей вероятности, наши дамы, так же, как и я, удовольствия от поездки не получали.

Хотел соблюсти политкорректность и назвать нашего шофёра афроамериканцем, но не получилось: Гасан был самым настоящим негром из Мали, иссиня-чёрным, пухлым и улыбчивым. Я думаю, что он бы даже обиделся за «афроамериканца». Он был участником трёх последних ралли Париж – Дакар и совершенно невозмутимо вел свой аппарат, умудряясь при этом слушать музыку, жевать резинку и переговариваться по мобильнику со своими коллегами. Я его звал Гансом.

Остановку всё же сделали. Наши «тойоты» встали причудливой звездой на небольшой площадке между барханами, как стадо больших уставших животных. Все повылезали из машин, неуверенно ступая и ощупывая ногами почву. Невдалеке виднелось большое голубое озеро, до него было рукой подать. Это было соляное озеро. Я с этим явлением уже сталкивался и не пошел с нашим групповодом и переводчиком осматривать его.

Я подошёл к Гасану и на ломанном английском попытался объяснить ему, что хочу найти «розу Сахары». Он долго не понимал, но потом ему что-то подсказали коллеги-водители и он радостно кивнул мне «о’кей», махнув рукой в сторону автомобиля.

Мы ехали совсем недолго. Сначала Гасан попытался перебраться через бархан, но на середине очень крутого склона машина забуксовала, и её начало заваливать плывущим сверху песком. Я заволновался, но мой водила замурлыкал какую-то свою песенку и, резко развернувшись, дал газа. Мы поползли вниз по бархану вместе с кучей песка, пока не остановились почти внизу, где он уверенно развернулся и поехал в объезд через узкий перевал с довольно плотным грунтом.

Как только скрылось из виду соляное озеро и наш автопоезд с туристами, пейзаж наполнился тревогой и безысходностью, которые понятны любому чужаку. Отвесные стены барханов, с нависшими гребнями, отсутствие ориентиров, понимание, что назад дороги нет: мы спускались по этим склонам, почти прыгали. И то, что дорога была недолгой, минут пятнадцать, не спасало. Гасан встал неожиданно и молча, показав рукой куда-то вперёд.

Я вышел из машины и пошёл в указанном направлении. Слепящее солнце, жаркий воздух, который обжигал лёгкие, головокружение от непривычного ралли сделали меня слабоумным, и я почти наткнулся на высокий, почти с меня ростом пенёк, весь состоящий из причудливых золотистых, полупрозрачных лепестков.

Этому чуду природы не хочется давать научного объяснения – хотя я его знаю. Всё равно что первую любовь измерять химическими процессами и гормонами. Те лепесточки из гипса и соли, которые нам предлагались на курортных базарах и пляжах Туниса, да и небольшие бутоны из нескольких лепестков, да и большие, с ладонь величиной, не могли в моём воображении вырасти до этого шедевра, созданного природой пустыни. Мне на миг показалось, что это дерево из круглых лепестков-кристаллов звенит и благоухает. Я стоял очарованный несколько мгновений, пока не понял, что упаду от жары.

То, что я единственный из всей группы увидел это чудо, меня чуть огорчало. Я машинально поднял с земли друзу: полураспустившуюся оранжевую розу с острыми дисками из тёплых кристаллов и пошёл к машине, к спасительному кондиционеру.

Группа была уже в сборе, и ждали только нас. Я ехидно поинтересовался у наших дам: поменяли ли они трусики? На что получил ответ, что все готовы к очередному марш-броску. Следующая передышка была в небольшом посёлке, название которого я позабыл и врать не хочу.

Это была деревушка-оазис. Как возникают такие оазисы, для меня загадка, хотя мне и пытались это объяснить. Но здесь живут люди, они что-то выращивают на своих огородах, пасут верблюдов, рожают детей, торгуют сушёными скорпионами, маленькими бананами, финиками, дешёвыми сувенирами. Здесь есть автомобили.

Центр оазиса – это небольшая бурная речушка длиной всего несколько десятков метров. Она вырывается из живописной невысокой скалы кипящим потоком и водопадом срывается в довольно приличное по размерам озеро, из которого снова уходит под землю. В этом озере мы все выкупались. С нами вместе плавала утка. Обычная шильня. Видимо, она летела со стаей от нас, из Европы, зимовать на озеро Чад да решила передохнуть, увидев маленький водоем. Она осталась здесь навсегда: одной, без стаи ей не преодолеть эти несколько сотен километров.

И всё-таки до Дуза мы в этот день так и не доехали. На парковочной стоянке, где отдыхал наш караван из «тойот», стояли ещё несколько туристических автобусов и авто. Водитель Гасан стоял с несколькими местными жителями тут же, что-то горячо обсуждая. Изредка они весело улыбались и громко хихикали. В ожидании, пока соберётся вся группа, я подошёл к нашему групповоду

– Что так обрадовало этих мужчин? Я не знал, что местные могут так веселиться.

– Им нравится название автомобиля, который они в первый раз видят.

– А что за название? Какой автомобиль?

– «Туарег», вон – видите, стоит?

– Ну и что тут смешного? «Фольксваген-Туарег». Я уже ездил на таком. У меня приятель хозяин автосалона, и он дал мне возможность провести тест-драйв на таком аппарате. Но проходимость у него неважная.

– Да, но не в этом дело. Туареги – это местное племя, хозяева пустыни, они занимаются разбоем, набегами и поборами.

– А я думал, что хозяева пустыни – берберы.

– Да, это так. Но туареги – одно из племён берберов, а может, даже каста. Это – пираты Сахары.

– Что, до сих пор?

– Вы знаете, тему туарегов мы не обсуждаем с туристами. Ведь берберы очень миролюбивый народ, с тысячелетними традициями и культурой. О них разбились римские легионы, войска Наполеона и современные колонизаторы с их меркантилизмом.

– А как бы посмотреть на этих берберов?

– А чего на них смотреть? Вон они торгуют сушеными скорпионами, верблюжьими подстилками и выделанными овечьими шкурами.

– Но я не это имел в виду. Хотелось бы посмотреть, как они живут.

– Пожалуйста. Сегодня на вечер запланирована прогулка на верблюдах, выбирайте – мы вместо верблюдов можем съездить в посёлок берберов. Это километров тридцать.

Желающих поехать в посёлок берберов оказалось немного: я и две молодые англичанки. Мы заплатили нашему гиду, который оказался полиглотом, по пятьдесят долларов, и тот отправился договариваться с водителем джипа. Меня порадовало, что через несколько минут я сидел рядом с моим Гансом: от него веяло бодростью, уверенностью и теплом.

Дорога шла плавным широким серпантином куда-то вверх, иногда совсем пропадая, иногда превращаясь во вполне конкретную колею.

– Атласские горы, – наш гид показал рукою на горизонт, – мы туда не поедем. Присмотритесь, видите на склоне чёрные дырки? Это пещеры, в них живут троглодиты.

– А берберы, это тоже троглодиты?

– Конечно, раз они живут в пещерах. Только мы едем к тем, что живут под землёй. А вон, смотрите: на горизонте пять верблюдов. Это – дикие верблюды.

На фоне неба силуэты больших животных выглядели эффектно.

– А я думал, что диких верблюдов уже не бывает.

– Нет, здесь встречаются большие стада диких верблюдов.

Наш джип снова сполз куда-то в песок и по большой дуге потащился среди барханов. Гид утомлял нас рассказами о матриархате, который испокон веков признают за основу берберы, что, несмотря на ислам, многожёнства у них нет, и как свободны их женщины, как совет семьи или племени решает – кто отец ребенка. Когда мне не хватало моего английского, он переходил на русский, и англичанки молчали, делая вид, что всё понимают.

Остановились мы неожиданно и, когда вылезли из машины, поняли, что под ногами не песок, а довольно плотная почва.

– Песчаник, – пояснил гид.

В течение всего рассказа пытался вспомнить, как его звали, нашего гида. Не помню. Пусть будет – Жак.

Мои спутницы англичанки всю дорогу молчали, не проронили ни слова. Это были довольно интересные молодые женщины, и если вначале я и хотел с ними пококетничать, то теперь уже понял, что это за типаж: холодность, граничащая с безразличием, и высокомерие. Вспомнилась чеховская «дочь Альбиона», которая удочкой ловила рыбу. Теперь Жак говорил только по-русски, и мы с ним шли впереди, а англичанки, слипшись, шествовали за нами – только что за руки не держались.

По широкому пологому жёлобу мы сначала куда-то спускались, потом начался подъём, и вдруг оказались перед небольшим проёмом, входом в пещеру, занавешенным плотной тряпкой со специфическим местным рисунком. Нас встречала хозяйка: открытое, умное, но не улыбчивое лицо, местная национальная одежда, к которой мы уже привыкли и ни «здравствуй», ни знакомства, ни рукопожатий. Она по-деловому перекинулась парой слов с Жаком и откинула полог.

Мы перешагнули через порог, широкий и высокий, вырубленный из песчаника; в пороге была прорублена дыра, заткнутая свёрнутой в рулон овчиной.

– Это от змей и скорпионов, – пояснил Жак. – Когда идёт дождь, из этой дыры вытекает вода, а чтобы живность в дом не заползла, её закрывают.

Мы оказались в зале этого необычного жилища, как на дне стакана: над нами сияло бирюзовое африканское небо. На полу стояли несколько кожаных потёртых топчанов и шатких стульев, на неказистом столике был приготовлен местный чай – видимо, Жак заранее по мобильнику связался с хозяйкой и нас ждали. И я, и англичанки с отвращением выпили напиток и оставили небольшие денежки. Жак подробно стал объяснять устройство жилища.

В стенах этого большого зала-стакана было проделано довольно большое количество отверстий: это были входы в маленькие пещеры-комнатки. Они служили и спальнями, и кладовками. Я заглянул в одну такую пещерку: там на корточках сидел молодой мужчина и смотрел футбол по телевизору. Заметив меня, он обернулся, буркнул «бонжур» и снова уставился в экран.

Довольно быстро закончилась наша экскурсия, и не было в ней ничего замечательного. Мы снова стояли у нашего «лендкрузера», я курил, англичанки молчали, Жак с Гансом о чём-то спорили. И тут произошло непонятное: из-под земли, «из норы» выбежал тот молодой мужчина, который со мной поздоровался, он забрался на ближайший самый высокий холм, выхватил полосатую тряпку и стал орать.

Он радостно плясал, подпрыгивал, а я заметил, что метрах в ста от нас пляшет и подпрыгивает, и орёт ещё один, похожий на нашего, мужчина. А дальше я увидел – ещё, и ещё. Я подумал, что это религиозный обряд – проводы солнца на ночной покой. Потому что это действительно очень красиво и описать трудно: заход солнца в Сахаре. Это надо видеть: как меняется цвет неба, цвет пустыни, как бегают оранжевые и малиновые тени между барханов.

– Что произошло? Кого они зовут? – спросил я Жака.

– Они никого не зовут. Они радуются, что Зидан забил гол.

– Какой Зидан? При чём тут Зидан?

– Футболист Зидан. Зинедин Зидан. Зидан – бербер. Хотя он родился в Марселе, его родители отсюда. И все местные называют Зидана своим братом, или дядей, или племянником.

Американец Джонни

«Мы знаем только то, что делается на фронте в пределах 10–15 километров, но войну немцы, кажется, уже не выиграют, большие шансы имеют американцы…»

(Из письма отца 30.06.42)

Постколониальная Индия.

Мне повезло узнать её, вздрагивающую. Я видел, как она пришибленно оглядывается на трехсотлетнее английское беспардонное владычество.

Миллиардное население с умопомрачительной по численности, всё подавляющей кастой неприкасаемых: нет ни паспортов, ни родителей, ни места жительства, они родились в придорожных канавах и там же умрут. Из одежды – только набедренная повязка. Машины-фургоны с чёрными крестами собирают их останки вдоль дорог, определяя место или по запаху, или по стаям огромных грифов. Столбы чёрного дыма от погребальных костров можно увидеть во всех больших городах.

Угольные худые велорикши – кожа и кости – к ним страшно подходить. Трёхколёсные мопеды с тентами от солнца: за простой карандаш или ластик он повезёт вас куда угодно, рассчитывая ещё на что-нибудь.

Ювелирные лавочки, где сапфиры, рубины и даже бриллианты меряют стаканами и записывают ваше имя в книгу почётных гостей.

Дели, Агра, Хайдарабад, океанские пляжи Бенгальского залива и фантазии Тадж-Махала – мы небольшой группой катались почти месяц по этой непонятной и волшебной стране, не уставая удивляться. Природа, животный мир, исторические объекты, обычаи, кухня – всё это составляло наши ежедневные впечатления.

И, как бесплатное приложение, подозрительным шлейфом, как мираж, вызванный тропической жарой, – во всех этих местах мы сталкивались с одним и тем же человеком. Это был Джонни.

Джонни-американец – прозвали мы его между собой.

Джонни. Мы с ним познакомились, точнее, впервые столкнулись, в Нью-Дели, где жили в полупустом пятизвёздочном отеле, огромном дворце без каких-либо удобств. Мы, советские граждане, тогда ещё не представляли, что в отелях тропических стран должны быть кондиционеры, должны меняться простыни, а в барах можно требовать холодное пиво и лёд.

Мы играли в темном мрачном огромном холле в карты, когда мимо нас навеселе куда-то на выход прошествовала небольшая группа: два джентльмена и дама. Один из мужчин с сигаретой в зубах остановился, всем своим видом изображая заблудившегося школьника, около нашего массивного стола из синей яшмы, за которым мы играли. В этот миг я, выругавшись матом и смахнув пот со лба, в очередной раз обругал тропическую жару и нерасторопных индусов, у которых буфет работал час в сутки.

Незнакомец каким-то незнакомым небрежным жестом вынул сигарету изо рта и оглушительно свистнул. Тут же повернувшись в бездонный полумрак холла, он громко и хрипло крикнул:

– Бой!

Буфетчик в золотой чалме, белых шароварах и золотых тапочках появился в тот же миг.

– Айс энд колд вате, – так же хрипло, но уже вполголоса произнёс незнакомец.

Буфетчик обернулся в мгновение ока, вернувшись с большим серебряным подносом, на котором стояла большая запотевшая бутылка минеральной воды и большая серебряная салатница со льдом. Незнакомец жестом показал на наш стол, и индус, бормоча что-то вежливое, поставил поднос.

– Гоу эввей, – уже совсем тихо, но по-прежнему хрипло произнёс незнакомец. Буфетчик, не переставая кланяться, спиною вперёд зашаркал в темноту холла.

Теперь уже мы все трое, сидевшие за столом, удивлённо воззрились на благодетеля.

– Меня зовут Джонни. А вы – русские?

– Да, – за всех ответил я, поднимаясь.

Незнакомец оказался неожиданно маленьким. На нем была белая широкополая шляпа, чёрная шёлковая рубашка с закатанными до локтей рукавами, белые удлинённые шорты и светло-кофейные лаковые босоножки с узкими носами. В общем, одет он был дорого и стильно. За худощавостью его ощущалось натренированное сильное тело.

– Джонни! Я – из Америки, – произнёс незнакомец и протянул руку.

Я представился и пожал ему руку.

– Не удивляйся, что я хорошо говорю по-русски: я несколько лет работал в России. Я был разведчиком, был на нелегальном положении до провала. А теперь, как и вы – просто турист. Я правильно всё говорю по-русски, или что-то не так?

– Правильно, только…

– Значит – что-то неправильно! А как по-русски точно выразить «гоу эввей»?

– Пошёл вон! – на миг задумавшись, ответил я.

– Замечательно! Конечно – «пошёл вон!» Спасибо. Я побегу догонять своих друзей, извините, что обеспокоил вас своим вниманием.

Джонни ослепительно улыбнулся и, развернувшись на каблуках, пошёл на выход. Не было слышно только звона шпор.

Я ничего не могу интересного рассказать об Америке или американцах, потому что никогда не был там. Все мои представления о них чисто интуитивно собирательные и, скорее всего, поверхностны. Вся моя Америка – это четыре встречи с Джонни.

Второй раз он попался на нашем пути, когда мы с директором Облпотребсоюза и героем обороны Сталинграда, членом КПСС с 1943 года, Николаем Ивановичем Шилковым стояли в ботаническом саду города Хайдарабад под большой кокосовой пальмой и старались определить – зрелые орехи или нет. Неожиданно к нам подошёл третий, это был Джонни. Он подошел к нам, как к старым знакомым: улыбаясь и протягивая руку. В другой он держал свёрнутые в трубочку листья бетеля. Он старательно, не торопясь откусывал от зелёной трубочки и, пожевав, смачно сплёвывал густую струю в сторону.

Я знал, как готовится это местное экзотическое снадобье, своего рода лёгкий наркотик. Обычно чёрный полуголый индус, сидя на корточках, набирает своими грязными щепотями из маленьких жестяных коробочек протёртые в порошок местные травы, а потом, поплевав на ладонь, растирает всё это на своей жилистой ляжке, превращая порошок в тонкую колбаску. Эту колбаску он завёртывает в листья бетеля, заклеивая полученную трубочку своей липкой слюной. Вот эту трубочку и жевал сейчас Джонни.

– Джонни, как вы можете это? Это же опасно! – спросил я.

– Ну, что вы! Чепуха! Я использую лучший антисептик в мире. Его разрабатывали по заказу ЦРУ, а я верю американским лекарствам. В тропиках я регулярно его потребляю и жру всё что попало, а в Париже я регулярно вкалываю себе в ляжку пенициллин. Пять миллионов единиц – и не страшны ни сифилис, ни триппер. Опасно?! Это что же: быть в Париже и не попользовать парижанок? Дудки! Я правильно использовал это слово?

– Правильно, – успокоил я Джонни.

Джонни очень хорошо использовал русский язык, чувствовался лёгкий акцент, но было и легкое недоверие к его американскости.

– А вы, как и все русские, опять задумываете что-то противозаконное?

– Да нет, – ответил я, – мы просто думаем: созрели эти орехи или нет?

– Не надо думать! – и тут я услышал уже знакомый хулиганский свист, на который мгновенно, как из-под земли появились несколько худеньких маленьких и испуганных подростков-индусов.

– Так надо же лестницу, – недоумённо пролепетал Николай.

– Не надо, – сказал Джонни. И уже обращаясь ко мне: – Скажи им!

– Я вонт зис нат, – произнёс я, стесняясь своего английского и показывая пальцем на вершинку пальмы. Джонни к тому времени уже вертел в пальцах долларовую бумажку.

Мгновенно мальчик-индус, как-то необычно обхватив ствол и перебирая голыми ступнями перед собой, полез на пальму. При этом он умудрился прихватить ещё и длинную палку, засунув её под набедренную повязку.

Через три минуты я держал в руках огромный орех, не зная, что с ним делать дальше.

Пляжи Индийского океана прекрасны, а Бенгальский залив – это всё равно океан. Мы здесь несколько дней купались, ныряли и учились кататься на длинных и узких, похожих на маленьких акул, досках. Здесь же на пляже мы ели какие-то ракушки, креветок и вкусных маленьких жареных рыбок, покупали в ларьках солнцезащитные очки, бейсболки. Каждый день наша гид Пушпа пересказывала нам мировые новости, которые мы выслушивали, подрёмывая на плетёных лежаках. Её папа был новым миллиардером, владельцем огромных плантаций конопли на границе с Пакистаном, и это давало ей свободу и право быть отвязанной в своих мнениях и комментариях. Мы слушали её с интересом.

Джонни появился в третий раз на моём горизонте в самый ответственный момент. Я собирался купить за двести долларов «каратник»-бриллиант хорошей чистоты и огранки с сертификатом ювелирного магазина. Два солидных индуса в белых полотняных костюмах уговаривали меня полдня на ломаном англо-французском языке. Иногда они пытались подключить Пушпу, но та только улыбалась. За это время я успел несколько раз искупаться и поужинать. К вечеру я был готов: цена упала с пятисот до двухсот долларов. Пляж уже пустел.

Я лез за деньгами, когда над нами вырос низкорослый Джонни. Он даже не поздоровался, а просто и безапелляционно взял у «ювелиров» камень, аккуратно уложенный в синюю коробочку, и, чуть-чуть повертев его перед носом, стал оглядываться. Увидев на соседнем лежаке брошенную кем-то маску для ныряния, он взял её и презрительно спросил у индусов:

– Кварц?

– Кварц! – ответил индус.

Джонни провёл по стеклу камнем и покачал головой с удивлением и удовлетворением: царапина была убедительной. Он с минуту с подозрением разглядывал ювелиров, и вдруг лицо его посветлело. Он отошёл на пару шагов и наклонился над большим валуном-булыжником.

– Кам хиэ, – позвал он нас.

Мы подошли. Джонни положил бриллиант на булыжник и, взяв второй, поменьше, но всё равно с полголовы, спросил у индусов:

– О’кей?

– О’кей! – ответил один.

– Ноу! – нерешительно закачал головой другой.

– О’кей! – более решительно повторил первый.

Джонни с бесшабашной весёлостью ударил булыжником по «каратнику». Камень рассыпался в пыль, и Джонни с детской радостью стал оглядывать нас.

– Я тебе завтра всё объясню, – успел сказать он мне.

Дальше над пляжем понеслись дикие крики и ругань. Орали все трое. Из всего произносимого я разбирал только слово «фак», которое произносилось так часто, что я устал считать. Потом Джонни замолчал, продолжая слушать визги индусов, но уже через минуту он вытащил откуда-то пистолет и выстрелил в песок. Индусы в белоснежных костюмах убежали.

– Я тебе завтра всё расскажу, – с улыбкой сказал мне Джонни и, засунув пистолет в карман брюк, пошёл по берегу.

Я впервые видел, как стреляют из пистолета на улице.

На следующий день Пушпа поведала нам, что ограблен большой ювелирный магазин и полиция ищет тех двух индусов, которые приставали ко мне на пляже, и возможных покупателей бриллиантов, которые успели продать бандиты. Она с подозрением поглядывала на меня, но я скромно молчал.

Когда все разошлись, и мы остались вдвоём с Николаем Ивановичем, он, очень холодно и независимо посмотрев на меня, заметил:

– Вы вчера могли попасть в очень и очень сомнительную и неприятную историю.

– Да, Николай Иванович, если бы не американец Джонни, я бы крепко влетел.

– Не говорите мне про этого Джонни: я терпеть не могу ни Америку, ни американцев, ни этого Джонни. Америка – это утроба человечества, регулярно изрыгающая в мир своих ублюдков. Америка – это источник гибели человеческой цивилизации, а Джонни – классический типаж.

– Ну, что вы, Николай Иванович, Америка являет собой пример для подражания всему земному шару, и скоро всё человечество будет стремиться жить так, как живут американцы.

– Перестаньте, Америка в течение веков давала приют всем этим забитым венграм, полякам, евреям, итальяшкам, которым при монархиях, демократиях, тираниях не находилось места в родных странах, и в табели о рангах для них не имелось даже низшей строчки. Все эти отбросы человеческого общества создали новую нацию, нацию каннибалов, вырезав коренное население целого континента. Теперь они готовы грызть друг друга и пожирать друг друга, как загнанные в угол смертельной опасностью маленькие дикие зверьки. И вот, уже в наше время, как граждане Великой супердержавы, они, полные подлости и предательства, расползаются по Земле, давая самоуверенные назидательные советы и поплёвывая на местные обычаи и культуры. И есть у них единственное отличие, заметное при пристальном наблюдении: полное отсутствие страха смерти, что встречается лишь у сумасшедших и животных, больных бешенством. Ваш Джонни – лишь образец классического американца. А их наглое утверждение, что они выиграли Вторую мировую войну, в подтверждение своего заявления они пишут об этом книги, снимают кино. Фу, как противно.

– Николай Иванович, они не войну выиграли, они в выигрыше от войны. Разве я не прав? Посмотрите, какой у них уровень жизни, и какой у страны – победителя.

Немного помолчав, я продолжил.

– Поведение американцев их писатель Стейнбек, точно не помню где, возможно, в записках «Путешествие с Чарли в поисках Америки» оправдывает тем, что пионеры, заселявшие этот континент, были из самых беспокойных в Европе, а потомки унаследовали, да и корни их, как считает Стейнбек, ушли в американскую почву совсем недавно и еще не успели в ней укрепиться.

Мы возвратились в Дели после месячной прогулки по Индии, откуда должны были лететь на родину. Всегда во время длительных поездок какие-нибудь ЧП случаются. Не обошлось и в этот раз. Мы на два дня, оставшиеся до отъезда, оказались заложниками в своём огромном отеле, а вместе с нами и другие туристы из Японии, Италии, Франции.

Как нам объяснили, во время пикета или демонстрации полицейские убили своими палками одного студента. И теперь тысячи студентов из всех делийских институтов и университетов с чёрными повязками на рукавах взяли в осаду несколько крупных объектов, в том числе и нашу гостиницу, не выпуская никого в город, даже снабженцев ресторанов. Студенты требовали расправы или суда над полицейским-убийцей.

Вместо экскурсий мы оставшиеся два дня купались в гостиничном бассейне и ели ананасы, обсуждая с юмором и некоторой тревогой, как будем выбираться из отеля и добираться до аэропорта. Тревога рассеялась, когда нам вовремя был подан автобус, в котором, кроме водителя в белой чалме, сидел долговязый студент с чёрной повязкой на рукаве. Он нас сопровождал, пока мы ехали через центр города, разруливая конфликтные ситуации, возникавшие у стихийных блокпостов и импровизированных небольших баррикад. На окраине он неожиданно вышел, и мы продолжили свой путь самостоятельно.

Уткнулись мы в большую пробку, тянувшуюся на несколько километров уже на подъезде к аэропорту. Водитель заглушил двигатель, и они вместе с нашей Пушпой вышли, чтобы выяснить ситуацию. Обстановка оказалась патовой: восставшие студенты заблокировали подъезды к аэропорту, как и нашу гостиницу и ещё несколько крупных городских объектов.

Так мы стояли уже минут двадцать, обливаясь потом и не предпринимая ничего, когда мимо нас по встречной пустой полосе в направлении аэропорта прошелестел огромный открытый малиновый «кадиллак». Пролетев метров сто, он остановился и задним ходом, мягко покачиваясь на рессорах, вернулся, остановившись около кабины автобуса. На сиденье, рядом с водителем «кадиллака», развалился с сигарой в зубах мой Джонни-американец. Он небрежно перебросился парой слов с гидом Пушпой и махнул нашему водителю-сикху: «кам он».

Мы с недоверием и надеждой ехали вдоль длиннющей тупой молчаливой очереди из автобусов, такси, моторикш, пока не встали перед бетонным телеграфным столбом, поваленным поперёк дороги. С той стороны столба стояла такая же пробка. Столб охраняли два полицейских в форме и с карабинами, а также два худых индуса-студента с траурными повязками на руках.

Джонни вышел из лимузина и небрежной походкой подошёл к полицейскому. Так ходить умеют только американские киногерои. Не вынимая сигары изо рта, он стал что-то говорить полицейскому. Полицейский пожимал плечами, разводил руками и показывал куда-то вдаль. Тогда наш Джонни выплюнул остаток сигары в сторону и, с сожалением покачав головой, развернулся и хуком профессионального боксёра ударил полицейского в ухо. Тот упал, выронив своё ружьё.

Дальше всё было картинно красиво. Два полицейских и два студента очень дружно и без понуканий оттащили в сторону огромный бетонный столб. Джонни махнул нашему автобусу, и мы проехали, а за нами проехал и Джонни на своём большом красивом автомобиле.

Мы видели, как за ним четверо индусов корячились, снова перегораживая шоссе большим бетонным столбом.
Вот и всё про Джонни, которому мы даже не сказали спасибо.

Рубашка от Пипы

«Относительно людей – не поймёшь, самые разнотипные: и тонкие немки, и здоровенные чешки, и австрийки всех мастей и пород. А вот русскую женщину во всей Европе узнаешь сразу…»

(Из письма отца 19.07.45)

Беременная негритянка из Шри-Ланки по имени Пипа сшила мне рубашку из чёрного лёгкого шёлка на старой машинке «Зингер» за одну ночь в сарае, собранном из сухих коричневых пальмовых листьев, на пустынном цейлонском пляже.

На километровом песчаном плато пляжа не видно было никого, кроме трёх маленьких шоколадных ланкийцев, куривших взатяг по кругу одну сигаретку-самокрутку, набитую резаными листьями коки. Они сидели под пальмами, похожими на гигантских стрекоз.

Англичане и французы торчали в гостинице, где читали свои толстенные «покеты» и играли в карты.

Чем сильнее ветер и выше океанские волны, тем дальше от берега отходит прибой, и сейчас белые гребни его рассыпались где-то далеко-далеко, почти на горизонте. Я шел по твёрдому, почти каменному песку, распугивая маленьких крабов и разглядывая зелёные тропические орехи, приплывшие издалека и оставленные здесь приливом.

В конце бухты начинался старый коралловый риф. В отлив было интересно по нему побродить, разглядывая небольших морских ежей, сидящих в своих лунках, и чудных змееподобных рыбок, копошащихся в образовавшихся лужах. Мне хотелось на память о поездке на этот остров взять кусочек коралла, и я нашёл замечательный розовый отросток, напоминающий дамский мизинец с наманикюренным ногтем.

Я нашёл его прямо на песчаном берегу и был доволен. Перебираться теперь на риф было незачем, да и не хотелось рисковать: я был босиком, и можно было порезаться или просто наступить на ежа. Тут я увидел, как на самом широком участке чёрного, с зелёными от водорослей подпалинами рифа что-то шевелится. Довольно большое.

«Крупная рыба», – подумал я, и, перейдя по пояс вброд через небольшую, но бурную протоку, направился полюбопытствовать. То, что я принял за рыбу, оказалось рваным полиэтиленовым пакетом. На ежа я всё-таки наступил, и обломок его грязной и тупой иглы пришлось выковыривать перочинным ножом. Потом я кое-как доковылял до этого сарая, где красивая негритянка Пипа торговала футболками и огромными женскими парео. Она-то и перевязала мне кое-как ногу, чтобы я смог добраться до своего номера. Я пообещал ей десять долларов и попросил сшить мне рубашку из чёрного шёлка.

Медицинская помощь у меня была персональная в лице спутницы Таси. В этой красивой высокой стройной чешке было что-то женственное, мягкое, родное.

Я с ней познакомился в Карловых Варах, где проходил реабилитацию после инфаркта. И внешне, и физически я вошел в полную форму, хотя иногда по ночам и накрывал безотчётный страх одиночества. Ещё я не знал, как перенесу перелёт, которого почему-то тоже боялся.

Тася была медицинской сестрой, и я пригласил её слетать со мной на Цейлон. Мне нужен был спутник, и мы заключили устный контракт сроком на неопределённое время. Тася довольно сносно говорила по-русски и ещё на нескольких языках.

Постельные забавы меня не интересовали: то ли возрастное, то ли последствия инфаркта. Моя спутница была в курсе мужских проблем критического возраста и попыток к интимной близости между нами не возникало. С Тасей было легко, по-домашнему. Просыпаясь ночью от какого-то тревожного ожидания, я слышал её легкоё дыхание и снова засыпал. Так уютно было в детстве, рядом с мамой.

Я читал на пляже только что вышедшую новую книгу Маркеса «Вспоминая моих грустных шлюх» о любви девяностолетнего старика к пятнадцатилетней девочке. Книга была правдива и автобиографична, многие эпизоды я примерял к себе и обсуждал их с Тасей. Будучи медиком, она к сексу относилась как к физиологии и чему-то естественному, вроде вечернего чая или чистки зубов.

Маркеса я любил, особенно я полюбил его после скандальной истории, распространённой в окололитературных кругах в виде анекдота.
После выхода у нас в стране «Осени патриарха», ставшей культовым романом, Габи, как его звали эстеты, приезжает в СССР для получения какой-то важной премии. Формат вручения премии предполагает обязательную встречу с генеральным секретарём Брежневым. Однако в аэропорту Маркес узнаёт, что его переводчик на русский язык, практически написавший русский шедевр, с инсультом лежит в больнице. Великий писатель просит встречающих его официальных лиц извиниться перед организаторами и товарищем Брежневым, он шесть часов сидит в больнице у «своего друга» переводчика Тараса и улетает домой.
Прежде чем пойти и показать свою испорченную ногу своей личной медсестре, я кое-как дохромал до кучки маленьких сухопарых смуглых местных мужичков бич-боев, которые сидели на корточках под тремя пальмами. Пальмы пригибались под упругим ветром и вращали своими огромными листьями, как вертолёты. А может, стрекозы. Но – не пальмы.

Я разглядел среди них плохорусскоговорящего гида Нуана, который постоянно обслуживал меня как таксист. Я давал Нуану заработок, и он немножко лебезил передо мной. Ежедневно он предлагал какие-то экзотические развлечения: то рыбалку в океане, на который было страшно смотреть, то – девушку «шри-ланка».

Увидев меня, с трудом идущего, Нуан поспешил навстречу, а мужички замолчали. Я дал Нуану деньги и попросил, чтобы ребята сбегали за выпивкой. Худенький, похожий на мальчика ланкиец с бельмом на глазу взял деньги и побежал в посёлок, а кто-то из сидящих на корточках услужливо протянул мне «козью ножку», набитую листьями коки. От этой самодельной сигареты никакого кайфа не было, и я продолжал курить «мальборо». Хотя местные, покурив, начинали что-то петь и даже пританцовывать.

Я спросил у Нуана про Пипу, и тот рассказал мне её историю.

Муж Пипы работал на «тук-туке» – трёхколёсном мотороллере с будкой, возил рыбу из порта в местный ресторанчик. Во время цунами его зажало между двух автомашин и раздавило ноги. Ноги отняли. Началась гангрена. Он умер. Пипа осталась с двумя детишками и должна вот-вот родить третьего. Она вынуждена работать, хотя, по ланкийским понятиям, женщина не должна работать.

Из магазина принесли большую бутылку дрянного джина и литровую пива «Лев», которое мне очень нравилось и к которому я привык. Я выпил из горлышка три больших глотка этого местного джина – пойла, от которого меня передёрнуло, и запил пивом. Бутылку с недопитым джином я отдал местным, а пиво оставил себе.
В номере Тася обработала мою рану по всем правилам и назвала меня кобелём. Я не понял почему. После объяснений выяснилось, что у меня всё заживёт как на собаке.
Рубашку Пипа отдала мне утром. Она глядела на меня круглыми розовыми глазами и прижималась большим животом к ноге, пока ножницами отстригала откуда-то торчащие маленькие кончики ниток. Я шкурой ощутил, что в этом прижимании было влечение. Её большая атласная цвета шоколада грудь соблазнительно выглядывала из выреза платья. Ещё я чувствовал, как в животе у Пипы сучит ножками её малыш и даже пожалел, что у меня не будет больше детей. Я вытащил из шорт пачку с сигаретами, в которой хранил скомканные в трубочку мелкие купюры и, выбрав десятидолларовую, протянул Пипе. Она разгладила её на белёсой ладошке и поцеловала. Я успел разглядеть купюру, она была очень затёртая, и рядом с малиновым банковским штампиком в углу шариковой ручкой была написана цифра 97. Мелькнула мысль заменить бумажку, но что-то остановило меня.

Нуан пришёл поздно ночью. Мы спали. Нуан очень тихо постучал, почти поскрёбся в дверь. Я даже не проснулся, но Тася встала и открыла. Нуан говорил только с ней и по-французски. Когда я открыл глаза, моя медсестра была уже одета.

– Куда ты? – спросил я.

– В поселке рожает женщина. Надо помочь. Они узнали, что я медработник.

– Я с тобой!

– Нет, этого делать нельзя.

Тася вернулась под утро радостная, довольная, что-то мурлыча.

– Всё прошло удачно. Мальчик – крепкий, красивый. Родился в рубашке.

– Что значит в рубашке?

– Да зачем тебе? Значит – околоплодный пузырь не разорвался. Вот и всё.

– Это хорошо?

– Нормально. Проколола пузырь. А я ещё и заработала, – и она, что-то положив на торшерный столик, ушла в душ.
Освещённая мягким светом, на столике лежала десятидолларовая купюра. Малиновый банковский штампик и цифры 97, написанные шариковой ручкой, были очень знакомы.

От автора

Первая часть этой книги обязана своим появлением на свет Фёдору Григорьевичу Сухову – нашему замечательному поэту-земляку. Лауреат Государственной премии, он в 70–80-е годы являлся для всей Советской Литературы непререкаемым авторитетом, патриархом.

Мне повезло, что в те годы я часто общался с Фёдором Григорьевичем, для меня он был и другом, и наставником.

Будучи по своему мировоззрению интуитивным пацифистом, он, ознакомившись с фронтовыми письмами моего отца, сказал, что из этих писем, воспоминаний и рассказов отца надо сделать повесть: «Это твой долг!»

Книга была мной написана и одобрена Суховым, после чего её опубликовали в 1988 году в издательстве «Молодая гвардия» тиражом 75 000 экземпляров. По идеологическим и каким-то другим причинам повесть сократили более чем в два раза, и поэтому я, как автор, несмотря на полученный гонорар, остался недоволен.

Помня завет Фёдора Григорьевича Сухова, одного из бойцов Великой Отечественной войны, которых с нами через столько лет после Победы осталось совсем мало, я публикую свою повесть в ее первоначальном виде.

Предисловие

Время всё дальше и дальше отодвигает события Великой Отечественной войны, но, отодвигаясь, эти события становятся ещё более удивительными, достойными всенародного поклонения, трепетного приобщения. Воистину – большое видится на расстоянии.

Предлагаемые читателям письма, конечно, не предназначались для широкого обозрения, они адресованы родным, близким людям, это – интимные письма. Их автор только по настоянию молодых решился (через 30 с лишним лет!) на расширение узкого круга сопричастности к давней палитре своей души, своего сердца.

Алексей Алексеевич Рябов, как и многие его сверстники, в первые дни войны подал заявление о скорейшем зачислении в ряды советских Вооружённых сил. Скоро он был призван и зачислен в состав 391-й стрелковой дивизии в её 951-й артполк. Оборонял Москву. В 1942 году был на Калининском фронте, потом – Прибалтийский, 1-й Украинский фронт. Перечисление фронтов вряд ли что может сказать о человеке, о его личном участии в разгроме немецко-фашистской армии. И тут-то невольно обращаешься к письмам, и они, эти письма, перестают быть интимными, они становятся документами, своеобразной летописью окопной жизни.

За последние годы почти все наши видные военачальники – командиры дивизий, армий, фронтов, партизанских отрядов выступили со своими воспоминаниями, мемуарами. Эти воспоминания составили целую библиотеку, которая привлекает большое количество читающей публики. К сожалению, наш читатель имеет меньше возможностей познакомиться с записками рядовых, непосредственных участников войны, тех участников, которые поднимались в атаку, которые отбивали атаки, которые вынесли на своих плечах всю тяжесть фронтовой страды.

Поэтому предлагаемые письма мне кажутся уникальными, достойными издания, думаю, что наши издательства не оставят без внимания эти глубоко волнующие, имеющие большую этическую и познавательную ценность документы окопной души, окопного сердца.

Фёдор Сухов, ст. лейтенант запаса,

бывший к-р взвода противотанковых ружей
и противотанковых пушек

Примечания

1

Такого романа у М. Булгакова нет. Здесь говорится о книге, пиратским образом и дурно состряпанной из первых глав романа «Белая гвардия» и пьесы «Дни Турбиных», изданной в буржуазной Латвии.

Content

Рябов Олег Алексеевич Четыре с лишним года. Военный дневник

Олег Рябов Четыре с лишним года. Военный дневник

Часть 1. Путешествие не по своей воле

I. Я простился с Волгой

II. Пусть бабка молится за меня

III. С войны возвращаются стариками

IV. Редкие вернутся домой

V. Дюралевые таблички

VI. Осталось остаться жить

Часть 2. Фантомные боли

Послевоенные вальсы

Хочется поговорить

Кафка в такси

Памятник

Каузалгия 1985

Пожалуюсь русскому

Омерта

Зидан забил гол

Американец Джонни

Рубашка от Пипы

От автора

Предисловие