Дейч Дмитрий

Прелюдии и фантазии

СКАЗКИ

Имена ангелов

В то утро я был метлой, она — лопаткой для мусора. С видом безразличным и независимым я собирал пыль и сухие листья, принесённые с улицы. Всякий раз, проскальзывая мимо, шурша прутьями, я слышал, как она хихикает и чувствовал на себе тонкий лучик её внимания. Она тихонько ждала — у стенки, напротив кухонного зеркала — будто крестьянская девушка, примеряющая фату. То приближаясь к ней, то отдаляясь, выметая из углов, из-под сундуков и шкафов, я вычерчивал ритуальный круг, в центре которого пребывала моя суженая. Наконец, сгрёб мусор в кучу посреди комнаты и застыл в ожидании.

По истечении долгого, — вязкого, как патока — мгновения мы двинулись друг другу навстречу.

Пыль, осколки стекла, песчинки с далёкого пляжа, влажная прикроватная пыль и сухая пыль — из комода.

Крысиный помёт. Шарики пенопласта. Крошечный прутик — приношение ивы, что растёт во дворе. Липкая макаронина — увы, не слишком хорошо проваренная. Ворсинки. Былинки. Хлебные крошки.

И в качестве свадебного сюрприза — черенок вишенки, невесть как очутившийся здесь, на полу, и ставший нашим утренним талисманом. Мы подбрасывали его и ловили, пинали, таскали по полу, играли им в пинг-понг и футбол, делая вид, что метёлка никак не может взять его на совок, и только когда вконец умаялись, черенок отправился прямиком по назначению — в мусорное ведро.

Тогда мы покинули дом, счастливые, оседлали подвернувшуюся муху, и — взвились в небеса.

Она было примерила — словно корону — тусклое облачко, а я уже приготовился стать ветерком, чтобы сдуть его, тем самым утвердив новые правила, но тут планы изменились: ей приглянулась голубка, сидевшая на шпиле старого городского собора, и я стал колоколом, чтобы объявить о наступлении полудня.

Бомммммммм…

Голубка порхнула, сделала круг и опустилась на площадь, вымощенную булыжником.

Я догнал её — в виде песенки уличного музыканта, фривольной и глупой, исполненной гнусавым, прокуренным голосом под аккомпанемент бандониона.

— Голубка моя! — завывал я. — Нежная птичка моя!

Она клевала хлебные крошки, то и дело перепархивая с места на место.

В это время на площади появились двое: старик и маленькая девочка.

— Слышишь? — спросил старик. — Один из них запевает «голубка моя», а второй — в образе голубки — мирно клюёт крошки, поодаль, будто не слышит. Так они играют. Такая, понимаешь, игра у них…

— Но почему? — удивилась девочка.

— Да кто ж их знает… — пожал плечами старик.

— Врёшь ты всё! — скривилась девочка.

— Да нет же! — заволновался он. — Пойдём, покажу!

Они остановились перед музыкантом, который продолжал нещадно терзать инструмент, и слушали его с такими серьёзными лицами, что музыкант подмигнул девочке, надеясь вернуть хотя бы малую тень её улыбки. Тут песенка про голубку кончилась, и лабух затянул балладу — жалобную и пронзительную — про старого Мерлина, удочерившего сиротинушку.

Мерлин нашёл меня три дня назад под мостом — я жгла костёр из старых тряпок и газет, которые подобрала на берегу. Костёр получился так себе — тряпки горели плохо, а одна из них оказалась пропитанной то ли хлором, то ли бромом, то ли ещё какой химической дрянью, и мне стоило больших трудов вытащить её из огня и потушить. При этом я так раскашлялась, что случайному свидетелю наверняка показалось бы, что подыхаю от астмы или бронхита.

Бабка моя вот так же точно кашляла перед смертью…

Тут он и появился.

— Слава Гороху! — сказал Мерлин. — Я нашёл тебя! «Нашёл КОГО, старый ты облезлый хрыч?» — подумала я, но вслух произнесла:

— Полтинник за час или двести за всю ночь.

— У меня нет денег, — грустно прошамкал Мерлин.

— У меня есть нож, — предупредила я его, хотя, конечно, никакого ножа и в помине не было. Нож неделю назад отобрали солдаты. А когда я попыталась украсть новый в рыбной лавке, получила по морде акульим хвостом — можно сказать, легко отделалась.

— Всё это очень печально, — заметил Мерлин, и я — в глубине души — с ним согласилась.

Всё могло обернуться ещё печальнее, вздумай он пошалить, но дед стоял смирно в сторонке, думал какую-то свою старческую думу и почти не участвовал в дальнейших событиях. А произошло буквально следующее: я наконец выследила крысу, живущую в углу, там, где камни моста расшатались и появились щели — достаточно глубокие, чтобы послужить убежищем разного рода тварям, в том числе и Пузатой Мэри. Уж не знаю, где её так раскормили.

Верно, при кухне подъедалась. Выглядела она почище любимого кота директора консервной фабрики, где я пробыла в раздатчицах целую неделю, но не получила за работу ни гроша, поскольку вела себя недостаточно вежливо с начальником смены.

Я убила Пузатую Мэри камнем. Сама не знаю, как это у меня получилось: никогда не отличалась меткостью, а тут — попала с первого раза, и сразу насмерть. И только было собралась нанизать тушку на прутик, чтобы хорошенько поджарить, как старикан снова заговорил.

— Всё это очень, очень печально, — сказал он. Вот ведь заладил, зануда.

— Пшёл вон, вассал, — сказала я. Хорошее слово «вассал». Где-то подслушала, не помню где именно. По-настоящему грязное ругательство. Даже представить себе страшно, что бы это могло значить.

Старикозл сокрушённо покачал седой своей башкой, но в самом деле отступил во мрак. Скрылся из виду. Слава Гороху и присным его!

Крыса подрумянилась на огне, запахло едой. Костерок полыхнул ярче, и в дальнем углу, почти у самого выхода я приметила длинную покачнувшуюся тень.

— Эй, вассал! — крикнула я. — Жрать хочешь?

Так мы с ним познакомились, с Мерлином. Он оказался безобидным. То есть, больным, конечно, на всю голову, но безобидным. Он рассказывал мне сказки: про драконов и королей, про рыцарей и принцев, про принцесс, которых в раннем детстве по политическим причинам отдавали на воспитание в бедные семьи, а после, по прошествии времени мудрые волшебники отправлялись на поиски, чтобы вернуть их на трон.

Мы провели под мостом три дня, а потом он взял меня сюда, на площадь — чтобы показать ангелов и научить разговаривать с ними. Я, конечно, не поверила ни единому словечку — про ангелов-то, но на площадь пошла, потому что там дают кукольные представления. Приезжает сам Коппер-Глоппер со свитой и балаганом, дети собираются на спектакли его со всей округи. Как-то раньше побаивалась я туда идти — в одиночку, а с Мерлином пошла.

Он сперва всё заливал про этих дурацких ангелов, и у него выходило, что делать им больше нечего, только играть в прятки и догонялки. Вроде как они только тем и заняты с утра до вечера, что забавляются, играя в людей и зверушек, не брезгуют даже сортирами и кухнями для своих игрищ. Будто бы один легко может стать поварёшкой, а другой — кастрюлькой, и пока помешивают их супчик, они — сами понимаете — шлопель-топель, бумца-бумца, шуры-муры друг с дружкой.

Старик помешан на этом деле — дураку понятно.

Ангелы — они не такие. Ангелы — печальные и строгие, они стоят в церквях и держат потолок, чтобы не упал.

Печальные они потому, что потолок довольно тяжёлый. А строгие — чтобы никто не подходил, чтобы не мешали держать.

Я точно знаю: бабка рассказывала, а бабка моя врать не любила. Она — как померла — сама стала ангелом, я приходила на неё смотреть каждое утро, пока священник не погнал в шею. Бабка моя стояла в дальнем углу, подпирая балкон, откуда поют по праздникам и воскресеньям.

Хорошее место. Её не видно, ей видно всех. Напротив неё устроился дед — тоже ангел. Он был солдатом, а когда его убили, стал ангелом, так она мне рассказывала. Мы с ней ходили смотреть — пока она жива была. «Видишь, — говорила она, — вот он, стоит, мой суженый. Я его живьём один только денёк знала. С тех пор прихожу поговорить с ним, попросить чего или помолиться. Всё для меня делает. Вчера просила дров, он сразу прислал с оказией.

Безотказный. Вот помру, стану рядом, и ты сможешь приходить ко мне».

Что священник меня погонит, она, конечно, знать тогда не могла.

Наверное, когда им надоедает стоять так вот, когда в церкви нет никого или когда никто не смотрит, они вылетают на воздух — поиграть друг с дружкой. Может быть, они прилетают в людские дома и балуются как дети, а после находят кого-нибудь вроде меня или старого Мерлина и забавляются, представляя себя нами, погружаясь всё глубже и глубже в наши жизни, в нашу память. И тогда они забывают на время, что они — ангелы, но потом всегда вспоминают, и спешат дальше, ведь им нужно успеть побыть всеми, кто есть: людьми и зверушками, метёлками и совками для мусора, птицами и песнями, — пока не ударил вечерний колокол, пока прихожане не вернулись под эти своды, пока не пришло время покоя и вечерней молитвы.

Температура горения

— Ещё мгновение, и я взорвусь, — сказал чайник. — Уснули они, что ли? Я устал. Из меня пар валит.

— Я бы на вашем месте не волновалась, — ответила крышка кастрюли. — В крайнем случае, слегка подгорите…

— Легко сказать «подгорите», — взволновался чайник. — У этих людей нет сердца. Вышвырнут без выходного пособия!

— Между нами говоря, — вмешалась лопаточка для помешивания, — это был бы не худший вариант. Подумайте сами: что вы теряете? В вашем-то возрасте.

Чайник обиженно засопел и подпрыгнул на месте. Негромкий звон прокатился по комнате. Мусорное ведёрко забубнило по-французски, совок шикнул, и ведёрко, запнувшись на полуслове, умолкло.

— Вода выкипела, — прошипел чайник. — Прощайте.

— Вы не исчезнете, — сказала плита, — но просто изменитесь. Возможно, даже не заметив этого. Возможно, вы останетесь самим собой, но изменится мир, или, вполне вероятно.

— Я горю. У меня плавится донышко. Горячо внутри. Я… И чайник умолк.

— Так! — сказала тарелка и повторила: — Так! так!

— Что с ним? Что с ним? — закричали чайные ложечки. — Он жив?

— Чайник! — сказала плита. — Отвечай. Это ты?

— Это я, — ответил сгоревший чайник.

— У тебя голос изменился. Чайник засмеялся.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Эххххххх.

— Тебе хорошо? Чайник!

— Мне вос-хи-ти-тель-но!!! Мне так, как вам и не снилось! Ухх-ххх-хххх.

— Как же так? — обиженно прогудел дымоход. — Это называется сгореть? Ах, чтоб тебя!

— Можно потрогать? — взмолилась портьера, лизнула красный, раскалившийся бок и мгновенно вспыхнула.

Кухня занялась, за ней и весь дом.

— Ну вот! Наконец-то, — пробормотал огонь, — а то: чайник то, чайник это, вскипяти воды, принеси дров. ах, нет, дрова — это, кажется, из дру. впрочем, не важно, не важно, не важно.

Оазис

— А всё потому, что нам чертовски не хватает гибкости, — сказал телеграфный столб.

— В самом деле? — удивился Южный Ветер. — Я бы с вами согласился — просто из вежливости, но, боюсь, это было бы опрометчиво: всем и каждому ясно, что у меня маловато опыта, чтобы осмыслить данное утверждение. Я, пожалуй, воздержусь. и не просите. не умоляйте. ни в коем случае не настаивайте! Видите ли.

— Вижу, — перебил его столб, пытаясь задавить собеседника апломбом и тем самым умерить его пыл, — я прекрасно всё вижу. В этих краях меня называют дальновидным.

— Так и называют?.. Дальновиииидным? — засмеялся Ветер. — Да ведь это просто потому, что видно вас — издалека.

Телеграфный столб обиженно накренился. Провода загудели.

— Какая неловкость! — посетовал Ветер. — Если бы вам вздумалось пригласить меня на танец, я бы, пожалуй, отказался. Вы бы мне ноги оттоптали!

— Знаете что! — вспылил телеграфный столб. — Я тут, между прочим, по служебной надобности. Извольте удалиться. Вы не оправдали моих надежд.

— Каких именно? — фривольным тоном осведомился Ветер.

— Далеко идущих! — отрезал столб и демонстративно отвернулся. Птица с возмущённым клёкотом сорвалась с насиженного местечка и канула в небе.

— Счастливо оставаться! — крикнул Ветер и, быстро набирая ход, помчался вслед за птицей. Мгновение спустя он вернулся:

— Был не прав. Сожалею. Учту и исправлюсь.

— Что вы там бормочете? Говорите чётко и ясно!

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ!!! — дунул-грянул Южный Ветер. Песок ближайшего бархана взметнулся и медленно рассеялся в воздухе.

Повисла тишина. Солнце тускло мерцало в зените, как адская линза. На горизонте показались крошечные, медленно ползущие тени: из Багдада шёл караван — к морю. Наконец Ветер не выдержал и тихонько кашлянул. Столб медленно, словно во сне, повернулся к нему:

— Когда я был деревом…

Оазис Ветер поперхнулся пылью:

— Кем? Чем?

— Когда я обладал корнем и кроной…

— Вы бредите.

Столб пожал плечами и снова отвернулся. В глазах его блеснули слёзы. Ветер, устыдившись, пошёл на попятный:

— Сглупил! Не обращайте внимания. Продолжайте, прошу вас!

Столб прикрыл глаза, и, казалось, позабыл и о пустыне, и о нетерпеливом своём собеседнике. Голос его внезапно окреп, будто до сих пор он спал и только теперь, по прошествии немалого времени, пробудился от сна:

— Когда я был гибким и крепким деревом, осенённым праздной листвой деревом, светлым, с прозрачною кроной деревом, поющим, покой-силу дарующим деревом, всё было иначе.

Я обитал в Перу, на склоне холма под названием Холм Благого Предзнаменования. Я плодоносил.

Я был истинно любящим деревом.

Корень мой уходил в землю на тридцать четыре меры: земля распахивалась навстречу, и небеса принимали меня.

Когда я был деревом, существа этого мира приходили, чтобы отведать моих плодов, укрыться под моей кроной, поглядеть на меня и показать детям, внукам, дорогим чужеземным гостям, жёнам и дорожным попутчикам.

Я был весьма известным и всеми уважаемым деревом.

Мыши старались рыть норы вблизи от меня, и птицы в бессчётном количестве вили гнёзда в моих ветвях.

Паломники приносили мне в жертву воду и хлеб. Женщины исцелялись от бесплодия, принимая мою кору как лекарство. Дикие свиньи приходили, чтобы тереться о меня, они натирали свои щетинистые бока до блеска, и даже годы спустя бока их лоснились.

Индейцы племени Кечуа назвали меня Господь Всех Деревьев и почитали в качестве племенного тотема. Раз в месяц они приходили, чтобы справить Праздник моего Имени, и я щедро вознаграждал их, даруя племени процветание. Кечуа хоронили мёртвых в корзинах, сплетённых из моих волос, в такие же точно корзины укладывали новорожденных. Жених предлагал невесте листья, сорванные ранней весной. Если невеста готова была принять его, она жевала листья и глотала мой сок. Я оплодотворял её за девять месяцев до свадьбы, и когда по прошествии следующих девяти месяцев рождался ребёнок, Истиным Отцом называли меня, а того, чьё семя продолжало свой путь в отпрысках — Вторым Отцом.

Поколение сменялось поколением, округа преображалась: человеческие селения строились, приходили в забвение и разрушались, реки разливались, возвращались в свои русла и пересыхали, созвездия над головой меняли свой ход, а я всё стоял — крепкий, непоколебимый, могучий, дни и ночи напролёт беседуя с далёким твоим пращуром, Северным Ветром.

— Вот те на! — воскликнул Южный Ветер. — Стало быть, спесивый, сбрендивший старикашка твой старый кореш!

Если всё сказанное — правда, мы с тобой — почти кровные родственники, так что с тебя причитается! Я до сих пор время от времени навещаю дедулю, чтобы поставить ему рюмку-другую. Уж и сам не знаю, зачем. Ничего путного в последнее время он уже не рассказывает, не то, что прежде.

— Вы… ты говорил с ним? Он помнит меня?! Он упоминал обо мне?!! — закричал телеграфный столб.

Электрические провода натянулись как струны.

Ветер задумчиво пошелестел, наматывая круги:

— Старикан и в самом деле говаривал о Старом Индейском Дереве, с которым он век или два играл…

— …в кости! — закончил столб. — Мы резались в кости, причём он всю дорогу проигрывал.

— Ещё он говорил, что ты — жулик, каких мало!

— Это я-то? Ерунда! Поклёп! Посуди сам: как я могу жульничать? Мне, извини за вульгарный натурализм, просто НЕЧЕМ жульничать. Это он вечно пытался дунуть исподтишка, чтобы повернуть кости нужной стороной кверху, да только судьбу не обжулишь! Он мне и по сей день должен.

— Вот как? — засомневался Ветер. — Что-то на него не похоже… Я, помнится, как-то раз задолжал одному деятелю упряжку быков, и старикан мне все уши прожужжал: долг, мол, святое… Особенно — карточный долг… Ну, теперь я ему это припомню…

— А ведь ты мог бы за него рассчитаться, — тихонько сказал столб.

— Ещё чего! — захохотал Ветер. — Пусть старикан раскошелится, он богаче любого из нас. Купит-продаст кого хочешь…

— Мне его деньги ни к чему.

— Ты меня заинтриговал, — признался Южный Ветер и подлетел поближе. — Чего же тебе надобно?

Столб угрюмо вздохнул и позвенел проводами:

— Видишь эти чёртовы кандалы?

— Тоненькие висюльки, которые уходят за горизонт? Я всё хотел спросить: что это за хреновины такие, и зачем вы, столбы, ими обматываетесь с головы до ног?

Оазис — Сдуй их.

— Не поня л.

— Ты ведь можешь дунуть как следует?

— Не вопрос.

— Дуй.

Южный Ветер набрал горячего воздуха и дунул — сперва легонько, потом посильнее. Столб накренился, но провода не поддались.

— Ого! — закричал Ветер. — Ну, держись…

И он дунул по-настоящему. Песчанные языки поднялись на такую высоту, что птицы — одна за другой — падали вниз, словно пустыня слизывала их с неба. Далёкий караван, успевший за время беседы проделать немалый путь, разметало по сторонам: верблюды сели в песок, люди потеряли друг друга из виду и бродили в темноте, выкрикивая имена богов и посылая им проклятия на всех языках мира. Немногочисленные пустынные животные поспешили укрыться от ветра, а те, кто не успел, припали к земле, пережидая внезапное бедствие.

Электрические провода натянулись до отказа. Звук, который они издавали, сопротивляясь, напоминал человеческий вопль. Наконец с оглушительным звоном они лопнули, и телеграфный столб покатился по земле, как спичка.

— Ну вот, — сказал Южный Ветер, весьма довольный собой, — это было нелегко, но мы справились… Что-нибудь ещё?..

— Да, — с трудом выговорил запыхавшийся, изрядно потрёпанный столб, — теперь поставь меня ровно.

— Как скажешь, дружище.

— И прощай.

Буря окончилась также внезапно, как и началась. Пыль улеглась, и сквозь её завесу, быстро рассеивающуюся, вновь показалось солнце. Ветер поднялся над пустыней, принимая в свои объятия встревоженных птиц, баюкая их и покачивая на воздушных волнах. С высоты его полёта пустыня выглядела как прежде. Животные спешили по своим делам, растения стряхивали песок, поднимаясь из земли, как велел им инстинкт, выжившие после катаклизма люди вставали на ноги, чтобы привести в порядок поклажу, разыскать верблюдов и похоронить мертвецов.

Изменился лишь баланс сил. Вглядываясь, вслушиваясь, принюхиваясь, Ветер распознавал новую тенденцию: вначале эти изменения было малозаметными, неосязаемыми, но с течением времени скрытое становилось явным.

Посреди пустыни появилось Нечто Существенное.

И всё, что обычно здесь катится, карабкается, семенит, ходит и ползает, не придерживаясь какого-либо порядка или плана в своих перемещениях, внезапно обрело Направление, будто изнутри невидимого круга кто-то протянул электрические провода — к каждому кустику, каждой пустынной змее, шакалу, орлу или мыши.

Когда далёкие караваны — один за другим — стали сходить с проторенных путей, Ветер понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Подчиняясь общему движению, он поспешил туда, где всего каких-то пару колов времени оставил торчать из песка рассохшийся телеграфный столб, уже догадываясь о том, что увидит, когда приблизится на расстояние лёгкого дуновения.

Доклад о состоянии письменности в Померании и Мекленбурге

У конунга Магнуса Ладулоса был младший непутёвый сын Альбрехт по прозвищу Свистоплёт, который пятнадцати лет от роду отравил гневливыми виршами дочь Энгельбректа Энгельбректсона, достойного и уважаемого гражданина. За это ему выкололи глаз, но он продолжал вершить тёмное, и пятого года навёл порчу на большое поселение в Померании, исполнив зловредную поэму, отчего семь домов сгорели дотла, у живников полёг скот, хлеб истлел на полях и бабы разродились до времени.

Прослышав о том, Олаф Кальмарский — светлокнижник и схимник — решил избавить эфир от зловеяний, вызвав смерть-поэта на поединок по правилам цехового кодекса. Послушать как лаются знатные виршеносцы собрались граждане Померании и Меклен-бурга, церковные и писчие люди из Дании числом пяти дюжин, а так же сам конунг Магнус Ладулос со свитой и итальянским астрологом Веттием Антиохийским — большим, как говорили, знатоком бранной лирики.

Никто не знает, чем кончилась схватка, поскольку выживших не осталось никого, кроме сказанного итальянского Веттия, но и тот повредился в рассудке настолько, что понять из его слов о происшедшем не сумели ни местные дознаватели, ни римские постулаты, приехавшие за телом Олафа Кальмарского. Тела они не нашли, но увезли в Рим песок и прах с того места, где сошлись поэты.

Тем временем случилась распря за трон, и конунгом установил себя Карл Кнутссон, сумасброд и горлопан из столичных. В поэзии он не понимал ни бельмеса, зато окружил себя бесславными писаками и горемычными виршеплётами из самых недорогих и неумных. Царствование его продолжалось три недели — покуда из Шлезвиг-

Гольштейна не вернулся великий поэт Стен Стуре-старший, бывший там в услужении у Магнуса Бенгтссона в высоком секретном чине, причём поговаривали, что должность его была опричного толка.

На следующее утро после его приезда Карл Кнутссон не проснулся в своей постели, а на прикроватной тумбе нашли страницу со стихами якобы любовного содержания, но было достоверно установлено, что если кто отважится прочесть эти строки на ночь глядя, к утру проглатывает язык и умирает от удушения. Олаф Шёт-конунг сообщил дознавателям, что хитрые деепричастные обороты, которые продолжают крутиться в голове уснувшей жертвы, вызывают необратимую судорогу гортанных мышц, что и приводит к смер-

тельному исходу.

Тут приключилась настоящая война: недели не проходило, чтобы очередной конунг не умирал при необычных обстоятельствах. Честные граждане боялись выйти на улицу. Лавки и трактиры заколачивали ставни — как во время чумы. Дети играли в поэтов — как раньше в солдатов и генералов.

Наконец, узнав о том, что творится на подвластных территориях, Великий понтифик направил в Померанию пять тысяч боевых схимонахов во главе с коадъютором Ананией Мокским, что привело к отлучению и гибели на костре семидесяти великих поэтов и тайному удушению полутора сотен малых поэтов по всей Померании. Конунгом сделался Биргер Ярл, который первым указом запретил писать, кроме как в амбарных и счётных книгах. С тех пор стихоплётство наряду с прочей бесовщиной считается у нас делом противоестественным и карается беспощадно и своевременно.

ZOO

Жил-был в зоопарке слон по имени Слон. Слон был толст, и никто его не любил: дети его не любили, взрослые его не любили, звери его не любили, и даже директор зоопарка его не любил, несмотря на то, что в договоре о найме чёрным по белому было написано: «ОБЯЗУЮСЬ ЛЮБИТЬ ЗВЕРЕЙ» — и подпись.

Вот однажды вывели слона погулять, — а надо сказать, что, к сожалению, все до единого работники зоопарка терпеть не могли Слона, то и дело они вздыхали и думали про себя: «Просто чёрт знает что, а не слон! Ну разве это слон? Вот раньше были слоны — всем слонам слоны: могучие, стройные. А это что? Размазня какая-то, а не слон!

Тьфу на него!» Тем не менее, вывели они его на прогулку, а что делать — слону, пусть и не самому стройному, тоже гулять положено.

Вот идёт себе Слон по территории зоопарка, идёт и думает: «Ну хорошо, я — толстый». Идёт себе дальше.

Останавливается и думает: «Ну ладно, я — толстый, за это вы меня не любите». Постоял, подумал, только собрался дальше идти, как ему в голову внезапно пришла СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ. Она была такая яркая, что Слон зажмурился и чуть не упал.

Тут нужно разъяснить читателям, что СПАСИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ слонам посылают Слоновые Ангелы. Они выглядят почти так, как вы их себе представили: маленькие розовые слоны с крыльями, но ко всему прочему у каждого по два хобота — левый и правый. Левый хобот нужен Слоновым Ангелам для утешения Достойных слонов, а правый — для наказания просто Непослушных и по-настоящему Плохих слонов.

Как только СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ пришла ему в голову, Слон тут же остановился и с размаху уселся на землю.

Так шлёпнулся, что земля задрожала, и все, кто был в этот момент в зоопарке, подумали: «Ага!» А директор подумал дважды: «Ага! Ага!», — потому что земля просто так не дрожит и, наверное, совсем неспроста дрожит земля в зоопарке, за который директор отвечает головой перед вышестоящим начальством. Так что — первый раз он подумал «Ага!» как и все прочие — от неожиданности, а второй раз — по служебной обязанности. Подумав «Ага!

Ага!», директор выскочил из кабинета и как можно быстрее направился в сторону эпицентра зоопаркотрясения.

Увидев Слона, сидящего с немного задумчивым, но очень довольным видом, директор в третий раз подумал: «Ага!» — и тут мысль его совсем застопорилась, как это бывает с неисправной машиной на плохой дороге, поскольку Слон сидел там, где обычно слоны не сидят, сидел на самой что ни на есть проезжей части, и за его широкой спиной и прямо перед толстым его животом выстроились уже две громадных автомобильных очереди. Автомобили гудели как сумасшедшие, а Слон, зажмурившись от удовольствия, тихонько раскачивался на месте, словно кобра под музыку циркового факира.

Работники зоопарка уговаривали слона освободить проезжую часть, но тот, как говорится, и в ус не дул. Уж они его и просили, и требовали, и ругали, и угрожали оставить без обеда, и приводили в пример послушных слонов древности, и стихи читали, и арии пели, и злобно пинали — ничего, абсолютно ничего не помогало. Несколько часов спустя стало ясно, что Слон ВЗБУНТОВАЛСЯ, и для его усмирения придётся вызывать специальное армейское подразделение — оснащенное противослоновой пушкой, которая стреляет слоноусыпляющими снарядами. И к вечеру подразделение прибыло.

А к тому времени произошло много всяких всякостей: а) поскольку все без исключения работники зоопарка были брошены на Усмирение, зверей никто не кормил б) и поэтому звери, особенно хищные, взбесились и бросались на прутья своих клеток в) посетители пугались и расходились по домам г) директор ругал подчиненных, а нескольких даже уволил д) начальство ругало директора и грозило директору увольнением.

В общем, у всех, кроме Слона, были КРУПНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ.

Солдаты принялись выгружать и устанавливать противосло-новую пушку. Они были готовы пойти на КРАЙНИЕ МЕРЫ, хотя никому, по большому счёту, этого не хотелось: ведь после того, как Слон уснет, его нужно будет доставить в питомник, а потом — обязательно найти врача, ясно ведь, что слон по меньшей мере ТЯЖЕЛО БОЛЕН, а какой урон нанесёт репутации зоопарка вся эта история — просто страшно себе представить. В общем, если раньше Слона просто не любили, то теперь его стали по-настоящему ненавидеть. «Хорошо было бы, если бы этого отвратительного толстого слона вообще не существовало на свете», — думали некоторые работники зоопарка, а самые злобные думали так: «Стреляли бы в него не слоноусыпляющими, а настоящими разрывными снарядами!» А Слону — хоть бы хны! Сидит себе и сидит, уши развесив.

Наконец пушку установили и уже приготовились было стрелять, но тут с неба посыпались ТЯЖЕЛЫЕ ПРОТИВОТАНКОВЫЕ ВАФЛИ — это подоспела на помощь эскадрилья Слоновых Ангелов. Вафли покрыли всё вокруг двухметровым слоем ВАФЕЛЬНОЙ ТРУХИ. Конечно, в таких условиях Слона усыпить было совершенно невозможно, и армия позорно отступила, а самый главный генерал от возмущения такими методами ведения боя перекусил пополам курительную трубку, подаренную ему Президентом страны за выдающиеся боевые заслуги.

В общем, я не знаю, что тут ещё сказать. Зоопарк пришлось перенести в другое место, а с ним и проезжую часть дороги, директора уволили, на его место хотели поставить меня, но я отказался: бог знает, чем кончится в конце концов эта история — Слон-то до сих пор сидит на том же самом месте, ни на метр не сдвинулся, люди приходят туда каждый день, кормят, ухаживают за ним. Все теперь его любят, несмотря на то, что Слон с тех пор нисколько не отощал, скорее наоборот — прибавил в весе (ничего не поделаешь — сидячий образ жизни не способствует похуданию).

Ну, вот и всё, наверное.

Ах, да. Мораль этой истории заключается в том, что СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ приходит в голову только в том случае, если… только тогда, когда. извините, мне тут подсказывают: только тогда, когда ей этого хочется. это не я сказал. я не хотел этого сказать. извините.

Предпоследняя истина

Молоток сказал рукоятке:

— Матушка, держите меня нежно, я всё время слетаю.

— Я бы рада, — ответила рукоятка, — но пальцы до того неловкие, просто чёрт знает что такое.

Тогда молоток попросил пальцы быть осторожнее, и пальцы ответили:

— За всё в ответе ладонь.

— Я тут ни при чём, — возмутилась ладонь, — всё дело в плечах. Узковаты они: пейзаж портят, да и кинетика с такими плечами, извините, ни в дугу.

Плечи пеняли на туловище, туловище — на ноги, скоро и до головы добрались.

— Ладно, — сказала голова, — я сама долго не могла понять, в чём тут дело, но вот как раз недавно всё стало ясно.

Во всём виноват Бог.

— А он есть? — спросил молоток.

— Не без того, — мрачно ответила голова. — Вот если бы его не было, где бы мы были?

Молоток, не убеждённый её аргументом, попросил предъявить виновника. Голова ответила:

— Ищите в районе живота. Точнее не могу сказать, сама не знаю.

— Только разговаривать вежливо, — сразу предупредил живот, — а то обидится и уйдёт, такое уже случалось.

— Да ведь он спит! — возмутился молоток.

— Разбудите, разбудите его! — закричали все.

*** — Митрич!

— А?

— Хуй на! Уснул, что ли? Давай, прибивай!

— Чего?

— Вот мудило! Заколачивай, говорю!

— Ааааа… Щас…

— Сколько раз обещал: на работе — ни капли. Уволю!

— Не, я всё.

— Ну смотри… ещё раз увижу…

Волшебный живот

В одном городе жил человек без живота. Вместо живота у этого человека был аквариум, в котором плавали золотые рыбки. И всё, что он съедал или выпивал, превращалось в золотых рыбок. Если человек курил, дым сигареты тоже превращался в золотую рыбку. Завтракая, он садился перед зеркалом и внимательно смотрел, как съеденная булочка или стакан молока становится рыбкой, или двумя рыбками, или целой стайкой рыбок. Конечно, рыбки эти рано или поздно умирали, их трупики съедали другие рыбки, и для того, чтобы содержать аквариум в чистоте, ему приходилось выпивать ведро содовой воды с пузырьками. Делал он это по вечерам, перед сном, запершись в туалете, так, что никто в доме и не подозревал, что у него вместо живота — аквариум. Даже жена не подозревала об этом. Даже дети не подозревали об этом. И никто в городе не подозревал — кроме одного доктора, который как-то раз делал рентген и всё увидел, но доктор этот сразу сошёл с ума, так что можно его в расчёт не брать.

Однажды человек проснулся, подошёл к зеркалу — полюбоваться на рыбок, но вместо аквариума увидал в зеркале живот. Не слишком худой, и не очень толстый — самый обыкновенный живот, как у всех. С пупком и тоненькой складочкой. Он, конечно, ужасно испугался, и побежал в больницу. Прибегает и говорит врачу: доктор, у меня — живот.

Но доктор, сама понимаешь, ничуть не удивился, и даже обрадовался, что у человека этого — живот, а не бог весть что. Так и сказал: мол, уважаемый посетитель, поздравляю, у вас — прекрасный живот. Если бы у моей жены был такой живот, ей бы цены не было!

Посетитель сразу заинтересовался: а что это, спрашивает, с животом вашей жены? Что с ним такое?

Доктор ему и рассказывает: вы только не смейтесь, всё дело в том, что у моей жены вместо живота — телевизор. И всё, что она съедает или выпивает, немедленно становится рекламой. Съедает пончик, и тут же можно посмотреть рекламу теста или муки. Или повидла. А если повезёт — каких-нибудь импортных сковородок или промышленных печей. Пьёт воду, и на экране немедленно появляется реклама туристических поездок на Багамы. Или документальные съёмки, где молодые люди катаются на водных лыжах.

Какой замечательный живот! — закричал человек, у которого раньше был аквариум вместо живота, а теперь аквариума не стало. — Какой полезный во всех отношениях живот! Мне бы такой живот!

Это вы сейчас так говорите, — ответил на это доктор, — а если бы вас будили по утрам песней «Пейте, дети, молоко!», вы бы совсем по-другому заговорили! Я давно уже пытаюсь вылечить несчастную или хотя бы облегчить её страдания, но за все эти годы научился только регулировать громкость звука. Жену мою больше не высаживают из трамвая и не арестовывают за нарушение общественного порядка, она свободно ходит по улицам и даже заходит в магазин и на почту, но ей приходится постоянно таскать с собой пульт дистанционного управления.

Услышав эту историю, человек с аквариумом (который, как ты уже поняла, остался без аквариума) отправился домой, и пришлось ему научиться жить с обыкновенным животом — таким же точно, как у тебя и других деток, таким же, как у всех дядь и тёть, дедушек и бабушек. Таким же, как у премьер-министра нашей страны и его министров. Таким же, как у Майкла Джексона и Диего Марадон-ны. Таким же, какой был у Фараона, у Мойсея и всех тех, кто вышел с ним из пустыни.

Ты права, это и в самом деле УЖАСНО ПЕЧАЛЬНАЯ СКАЗКА, но другой у меня нет. Если хорошенько подумать, можно и тут найти положительные моменты. Например: доктору удалось научиться регулировать громкость. Это ведь почти ПОЗИТИВНО, не правда ли? Ну… по крайней мере — это НЕ ОЧЕНЬ УЖАСНО.

Ну вот.

И потом — человек, который лишился аквариума. он ведь не лишился его НАСОВСЕМ. Я и не говорил, что НАСОВСЕМ… Может быть, проснётся однажды — лет через пять. или семь. подойдёт к зеркалу — так, на всякий случай проверить. просто посмотреть — и тут вдруг… я, конечно, не могу обещать, но — знаешь — чего не бывает в этой жизни, чего только не случается.

Толстое и тонкое

Я утончаюсь, — пожаловалось Тонкое. — Меня уже почти не видно. Ещё пара ковшей времени, и я совершенно исчезну.

— Мне бы ваши заботы, — вздохнуло Толстое. — А впрочем… подвиньтесь, я расскажу вам о том, что значит вовремя, с надлежащим вкусом и разумением, исчезнуть.

И оно аккуратно, насколько позволил вес, присело на краешек — чтобы ненароком не спихнуть собеседника с насиженного местечка.

— Начнём с того, что исчезают по крайней мере шестьюдесятью различными способами, — сообщило Толстое, — из них мне достоверно известно восемь. Внемлете?

— Внемлю, — пискнуло Тонкое голосом ещё более тонким, чем прежде. Оно и в самом деле убавлялось в размерах — прямо на глазах. Толстое подозрительно прищурилось и поспешило продолжить:

— Впервые это произошло со мной во время войны Алой и Белой Роз. Я очутилось на поле боя, войска стремительно сближались: справа — конные рыцари в длинных белых плащах поверх дребезжащей бойцовской утвари, достойные витязи, всяк при бороде и роскошном арабском скакуне, титулованные особы, огнеглазые, гневные мстители.

— Да уж, — вздохнуло Тонкое тихонько, почти неслышно, вздрогнув от налетевшего ветерка, мучительно завибрировало. Толстое мягким движением уладило амплитуду его колебаний и со-жмурилось, припоминая:

— слева — копейщики с алыми плюмажами на шлемах, все как один — юные красавцы, белокурые, статные, нецелованные отроки, одержимые безумием назревающей брани.

— Таю, — всхлипнуло Тонкое, тая.

— Погодите! Что вы.

Толстое с раздражением огляделось по сторонам.

Собеседника видно не было. Напрягая зрение, Толстое с трудом отыскало в воздухе полупрозрачную нить и осторожно, стараясь не повредить, намотало на короткую спичку.

Продев спичку в петлицу на старинный манер, оно продолжило рассказ об исчезновении.

Время близилось к полудню.

Из-за горизонта медленно прибывало диковинной формы облако.

Недоразумение

Жил-был банковский автомат. Деньги выдавал. Но это — смотря кому. Некоторым — не выдавал. Такая у него работа была — одним давать, другим — нет. И списочек — пофамильно. К нему и фотографии приложены, чтобы не ошибиться. Смотрит — ага, Иванов. Лысый? Лысый. Мордатый? Он. Сколько просит? Пять тысяч? Офу-ел Иванов. Не давать. Ну три!!! Две с половиной дайте! — стонет Иванов. Две с половиной дали. Следующий.

Так — весь день, день за днём, каждый божий день — ни тебе перерыва, ни отпуска — день и ночь. Ночь и день.

Люди думают: автомат, что ему?..

Однажды до того надоело, до того, понимаете, обрыдло, что решил: а ну, пошли вы все, кому хочу — даю, а не хочу — с места не двинусь, пусть хоть весь техперсонал в полном составе от перенапряжения сдохнет.

Сказано — сделано.

Люди удивляются, но терпят. Они ещё не понимают, что автомат — с приветом. Тот, кому деньги очень нужны — рад, если выдоит сверх положенного, а у кого их пруд пруди — ну пожмёт плечами, ну матюгнётся, да и пойдёт искать другой автомат, посговорчивей. Их вон сколько — автоматов…

Месяц за месяцем, год за годом идут, и всё вроде замечательно, но вот однажды призадумался наш герой о том, что как-то бессистемно казённые ресурсы расфуфыривает. Тому — дал, этому — дал, а вон тому — не дал. А почему? А может, вон тому как раз надо было дать, и много больше, чем всем остальным?

Людей много. Все разные. Как их делить? На кого и кого? На мужчин и женщин? Ещё чего! Какое мне, автомату, дело до их половых или, скажем, расовых отличий? На плохих и хороших? На симпатичных и не очень? На худых и толстых? На высоких и низеньких?

Кому давать?!!

Захандрил наш автомат, загрустил, и до того дошёл, что сам не заметил, как перестал своевольничать. Кому скажут, тому и даёт. В списке числишься? На себя похож? Получи что причитается. А всё оттого, что не ясно, дал бы я тебе или нет, если бы знал почему.

Такие дела.

А мораль этой истории такова… то есть не мораль даже, а… Ладно, чего уж там.

Автомат этот находится в городе Тель-Авиве на улице Алленби, дом номер 156. Если ровно в полночь каждого седьмого числа чётного месяца по еврейскому календарю подойти к нему вплотную, наклониться к дисплею, представиться, предъявить документ, громко и отчетливо изложить своё решение проблемы — как делить людей на тех кому давать и тех, кому не давать, то, возможно… я, конечно, ничего не гарантирую, я говорю — возможно, что-то и произойдёт.

Никто не знает, что именно.

Но какая разница, в конце-то концов?..

Эхо

Рак Лёгких устроился на подоконнике, свесив ноги поверх горячей батареи. Рак Печени, приметив его издалека, помахал, заулыбался и, миновав долгий больничный коридор, сел рядом в низенькое неудобное кресло для посетителей:

— Как живём-можем?

— Как можем, так и живём, — буркнул Рак Лёгких, не повернув головы.

— Славно-славно, — отозвался Рак Печени и умолк на мгновение, представив себе, как может Рак Лёгких.

Выходило недурно. — Что ж… Пойду. Вот, анекдот вспомнил, хотел рассказать, но, вижу, ты не в духе.

— Да уж.

— Ну ничего. Бывай…

— Постой, — встрепенулся Рак Лёгких, — у тебя было когда-нибудь.

— Что?

Рак Лёгких смутился и опустил глаза. Рак Печени ободряюще улыбнулся ему и похлопал по тощей коленке:

— Давай, выкладывай.

— Да нет, чепуха.

— Что, опять?..

Рак Лёгких кивнул и отвернулся. За окном полыхнули вспышки «скорой». Рак Печени закатил глаза и вздохнул.

— Даже не знаю, что тебе сказать.

Рак Лёгких сердито дёрнул плечом, но промолчал. Рак Печени достал из-за пазухи флягу отвинтил крышку и приложился. Затем протянул флягу коллеге:

— Хочешь?

Рак Лёгких поморщился и мотнул головой. Мимо провезли человека в каталке. Рак Лёгких спустил ноги на пол и неловко соскочил с подоконника. Заложив руки за спину, побрёл в сторону лифта.

Рак Печени провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся за углом.

Лифт прибыл, в коридоре лязгнуло эхо.

Чрево

Иона: Эй, там, снаружи!

Кит: Ты когда-нибудь спишь вообще?

Иона: Не-а!

Кит: Чего тебе?

Иона: Мне скучно, кит!

Кит: Господи, когда же это кончится?..

Иона: Ты бы спел, что ли.

Кит: А ты отстанешь?

Иона: Ну, если хорошо споёшь.

Кит: Ладно, слушай. (поёт) Иона (перебивает его): Похоже на колыбельную… Невесело как-то.

Кит: Я очень хочу спать. Очень. Хочу. Спать. Это — колыбельная. Я думал, может, ты, наконец, уснёшь и дашь мне отдохнуть. Честное слово, я не хотел тебя глотать. Я СОВСЕМ не хотел.

Иона: Это ведь колыбельная для китов, верно? Кит: Верно. Других я не знаю.

Иона: То есть, такие вот. колыбельные. вы детишкам своим поёте. на ночь. Кит: Так и есть.

Иона: И они засыпают, и спят прямо в воде?.. Кит: Да.

Иона: Вот бы посмотреть на это. Кит: Ээээ.

Иона: Одним глазком только.

Кит: Знаешь, я бы тебя хоть сейчас… изблевал. Но — не положено. Я ведь очень послушный кит. Придётся тебе посидеть тут ещё… мммм… некоторое время.

Иона: А это сколько?

Кит: Пока не поумнеешь.

Иона: А.

Кит (про себя): Ты бы уже поумнел, что ли. Иона: Не могу.

Кит: Ну вот, так и будем, значит… без сна и усталости… без сна… и усталости.

Иона: Кит!

Кит: А?

Иона: Не спи! Ты когда засыпаешь, у тебя температура падает. внутри. И я замерзаю. Кит: Вот, оказывается, в чём дело! Что ж ты… молчал?.. Давно бы уже костерок развели! А я бы выспался, наконец… Иона: Ну ты голова, кит! Сам я не додумался. Может, и дровишек подкинешь?

Кит: Лови. Так ты, пожалуй, поумнеешь рано или поздно Иона (раздумчиво): Главное — с чего-то начать…

Новые подробности из жизни Маугли

Деталей не упомню, суть сводится к следующему: уповая на человеческое происхождение, Маугли расстаётся с друзьями (стандартная схема прощания: звери изъясняются в стихах, медведи плачут и т. п.), бежит, не зная куда, не разбирая дороги, слёзы застят глаза, джунгли, лианы хлещут, попугаи, банановая кожура и проч. экзотика, в конце концов натыкается на хижину святого отшельника, по всей вероятности — йога, который — на манер кэролловской Гусеницы — поначалу его в упор не видит, но по прошествии времени снисходит до уместного в данных обстоятельствах вопроса «Кто ты такой?». Ни один вариант ответа его, как водится, не устраивает (я — Маугли, я — человек, я — волчий выкормыш, друг животных, вожак стаи). «Да, но кто ТЫ такой?» — Маугли в растерянности, он не знает, как люди, воспитанные людьми, отвечают на этот вопрос. Ругая себя на чём свет стоит, отправляется за водой, прихватив традиционный индийский кувшин (вапи). У ручья встречает собственную мать, её, разумеется, обезобразили десятилетия безуспешных поисков (опять слёзы, танцы, фольклор, Радж-Капур), её не узнать, по крайней мере — не сразу, богатая (хотел сказать — вдова) княжна, муж впал в детство, но по причине отсутствия законного наследника продолжает занимать трон; интриги, казна разграблена, армия развращена, чиновники распоясались, по всей стране — стон, мор и глад. Кувшин (вапи) остаётся на камушках у ручья, ненапол-

ненным (не путать с пустым), Маугли спешно отправляется в столицу, в два счёта наводит порядок, и до прихода англичан в стране воцаряются мир и спокойствие. Пощёчина капитану Её Величества (лучше — полковнику, злодею и женолюбу) превращает молодого князя в руководителя национально-освободительного движения. В подполье, чтоб не терять времени даром, он изучает инженерную науку под руководством пленного кембриджского профессора, они быстро находят общий язык, по инициативе способного ученика профессор едет в Европу строить подводную лодку неописуемых технических достоинств. Работая на врага, он, англичанин до мозга костей, испытывает немалые угрызения совести и, по окончании строительства, в день спуска на воду, пускает себе пулю в рот, в лоб, в глаз. В хрустальной пепельнице тлеет огрызок сигары. Маугли замыкается в железной скорлупе и совершает кругосветное путешествие в обществе немногих преданных соратников, попутно уничтожая встречные военные корабли. В один прекрасный день Маугли остаётся один, все погибают, ему за шестьдесят — высокий, седой, с пронзительным взглядом, разочарованный в себе, жизни и людях, покрытый шрамами, умудрённый в науках, в глубоководной тишине играющий на рояле (вокруг — бюсты бессмертных) — задраивает люки, опускается на дно Марианской впадины и там, как долгожданную, встречает смерть: одновременная детонация всех имеющихся на борту зарядов. Конец, но вдруг (но вдруг!) оказывается, что всё вышеизложенное ему пригрезилось, он снова у ручья, в руках — всё тот же кувшин (вапи), он набирает воды, он возвращается в хижину, и отшельник встречает его, как прежде, невозможным вопросом «Кто ты такой?». Стараясь не расплескать ни капли, Маугли опускает кувшин у ног Великого Вьясы и, не ответив, бросается в обратный путь — в джунгли. Слоны, обезъяны, медведи, пантеры, попугаи, удавы, волки — приветствуют его. И — титры.

Голос и Моль

Что ж, теперь можно подумать и о поэзии, — пробормотала Моль, окончательно запутавшись в складках тяжёлого драпового пальто. Пальто висело в шкафу, шкаф стоял в прихожей, прихожая помещалась в квартире, а та — на третьем этаже старого трёхэтажного дома, последнего в ряду таких же точно старых трёхэтажных домов по улице Вознесенской.

— Этаж последний, — сказала Моль и повторила, пробуя каждое слово на вкус: этаж — какой?.. Правильно: последний. Как поцелуй, париж, танго, укус или ангел.

Этаж — последний, чулан — всё тот же, Всё та же дрянь размазана по стенам…

Неплохо.

Она огляделась. В тёмном шкафу — одна-одинёшенька среди хлопьев пыли и легиона рубашек, повисших на плечиках. Стоп-кадр: застывший в пыльном воздухе сонм ангелов.

— Сонм-сонм… сонм-сонм-сонм… — промурлыкала Моль и едва не поперхнулась: Здесь сонмы ангелов, алкая свободы, Стучатся в пыльные и сумрачные своды. Тут откуда-то сверху раздался Голос.

Он был таким зычным и гулким, что вначале Моль ничего не расслышала.

— Что? — закричала она. — Я ничего не слышу!

— Я говорю: нет у нас никаких сводов! — громыхнул Голос.

— Вы не могли бы говорить потише?!! — взмолилась Моль. — Желательно — шёпотом! Говорите шёпотом, будто в шкафу кто-то уснул и вы боитесь его разбудить!

— Если этот Кто-то уснул и я боюсь Его разбудить, — раздумчиво прошептал Голос, — чего ради я стану с Ним разговаривать?

— Хороший вопрос, — призналась Моль и немного раздражённо добавила: — А вы что, философ? Парадоксов друг?

— Что-то в этом роде… — ответил Голос. — Так куда они стучатся, сонмы эти?

— Они стучатся в стены, дверь и потолок! — ответила Моль, не скрывая иронии.

— Зачем же они безобразничают? Случайный прохожий может подумать, что в шкафу завёлся полтергейст!

Представляете себе, что тогда начнётся?!

Моль тихонько засмеялась:

— На самом деле никто никуда не стучится. Просто я снова попала в Безвыходное Положение, а в Безвыходном Положении только и остаётся что писать стихи. Видите ли, я запуталась в складках. Этот мир полон складок.

Окажись на моём месте кто пожиже, он бы уже рыдал, ожидая неминуемой смерти!

— А вы, стало быть, в ожидании неминуемой смерти стишата пописываете?

— Ага! — радостно созналась Моль.

— И много уже написали?

— Уйму!

— Таааак… — Голос звучал всё громче и громче, словно позабыв о том, что его просили сбавить тон, — ну и где же они — ваши стихи?

— Где?.. — Моль слегка растерялась. — Ну… по большей части… тут.

— Простите?

— Я помню их наизусть.

— Что ж, прочтите что-нибудь.

— С удовольствием. Что бы вам хотелось услышать?

— Что-нибудь осмысленное… с намёком… на обстоятельства.

— Ясненько! — сказала Моль. — Никаких проблем: Вы засмейтесь, палачи!

Вы рассмейтесь, скрипачи!

Смейтесь, смейтесь, усачи!

Хохочите, хохмачи! Наступила тишина. Голос ждал продолжения, а Моль — аплодисментов. Наконец она вежливо кашлянула, как бы давая понять, что пауза затянулась.

— Ну что ж, — осторожно сказал Голос, — нельзя не признать… у вас хорошее чувство ритма…

— Спасибо! — просияла Моль. — Я знала, что вы станете меня боготворить, и из элементарного чувства благодарности спасёте от неминуемой гибели! Ведь правда, спасёте?

— Разумеется… — рассеянно отозвался Голос и, помолчав, как бы нехотя добавил. — А ведь я тоже пишу стихи.

Хотите послушать?

— Конечно!

— Вот — самое свежее, надеюсь, вам понравится: Вскормил кукушку воробей, Бездомного птенца, А тот возьми да и убей Приемного отца!

Моли стихотворение не понравилось.

— Совсем неплохо. — сказала она после минутного молчания. — Птенец — бездомный. Голодный, наверное… И убийство — неожиданное и жуткое. За душу берёт!

— А вот ещё: Тот, кто крошек не сберег, Черствой коркой пренебрег, Будет каяться, когда Постучится в дверь нужда.

— Превосходные стихи, — солгала Моль, — сразу видно профессионала. К тому же — мудрые!.. Я, пожалуй, возьму у вас пару уроков стихосложения. Не хотите ли пригласить меня на чашку английского чаю?

— Я бы не прочь, — ответствовал Голос, — да вот загвоздка: терпеть не могу чай.

— В таком случае можно было бы ограничиться кофе со сливками…

— Я вообще не пью.

— Никогда?

— Никогда.

— Вот ведь незадача какая. а что же вы делаете?

— Вот, иногда с насекомыми беседую, но это — в хорошем расположении духа.

— Стало быть, у вас — хорошее расположение духа?

— Сносное.

— Тогда уже можно начинать меня спасать. Будь вы не в настроении, появилось бы какое-то оправдание, а так… никакой причины не спасать меня у вас нет. Так что — давайте… Приступайте.

Голос хмыкнул и пробурчал:

— Вас не нужно спасать. Вы и сама превосходно справитесь. Поверните направо. Теперь налево. Поднимитесь наверх. Налево. Ещё раз налево. Всё. Вы совершенно свободны.

Моль взлетела и покружила немного в темноте, пытаясь распознать источник Голоса. Не найдя никого, она протиснулась в замочную скважину и только собралась было покинуть навсегда пыльный старый шкаф, но тут Голос шепнул:

— Хотелось бы уточнить кое-что напоследок. если можно.

— Конечно всё что угодно! Я вам так обязана!

— Про палачей я всё понимаю. Вы засмейтесь, палачи. Всё ясно. А вот со скрипачами куда сложнее. Откуда эти скрипачи? Что за скрипачи такие?

Моль вздохнула и призадумалась, пытаясь сформулировать ответ. Голос понял её молчание по-своему и продолжил:

— Ну хорошо, не надо скрипачей. Давайте с усачами разберёмся. Разве на их месте не могли оказаться лихачи? Или циркачи какие-нибудь?

Моль снова вздохнула:

— Нет, никак не могли.

— Но почему?

— Видите ли, если бы на их месте оказались циркачи, вы бы меня не спасли.

Голос помолчал немного и сказал:

— Ничего не понимаю.

— Я тоже, — призналась Моль. — Но заклинание должно быть идеальным, каждый элемент на своём месте. Иначе не сработает.

— Какое заклинание?

— Все мои стихи написаны в Безвыходном Положении. Я живу, пока пишу. Прощайте.

Сказав это, Моль выпорхнула наружу, покружила по комнате и пропала из виду. Старый шкаф вздохнул и пробормотал про себя:

— Трюкачи. Калачи. Врачи. Мячи. Очи… Ничего не понимаю…

Моль и именинный пирог

Когда портовые склянки пробили два часа пополудни, Моль впорхнула в кондитерскую и сразу уселась на самую приметную вишенку — посерединке Большого Именинного Пирога. На поверхности глазурной корки каллиграфическим почерком было выведено: «Славочка! Расти большой и, пожалуйста, не будь лапшой!!!», а по периметру были расставлены 56 праздничных высоких свечей.

— Для недогадливых: — с порога объявила Моль, — от всего сердца принимаю поздравления и подарки! Искренне ваша. Именинница.

Сказав это, она повернулась в профиль и полуприкрыла глаза, застыв в позе, как нельзя лучше подходящей для лепки скульптурного изваяния.

— Что ж, — нерешительно начал Марципан, — раз уж всё так запутано.

— Что запутано? Вечно у вас — запутано! А всё потому, что вы — склизкий! — перебил его Фундук. — Ура!

Качать именинницу!!!

Тут Пирог и в самом деле — качнуло. Моль поскользнулась на вишенке и упала на букву «С», не успевшую затвердеть с тех пор, как кондитер выдавил свежий крем из шприц-тюбика.

Погрузившись в сливочный слой по горлышко, судорожно перебирая лапками, чтобы нащупать дно, Моль постаралась сделать вид, что нырнула по собственному почину: она даже совершила несколько плавательных движений, чтобы ни у кого не оставалось сомнений.

— Я — не склизкий! Я — вязкий! — пробормотал Марципан. — Это первое! И второе: прежде чем принять ответственное решение, я хотел бы как следует во всём разобраться…

— Нечего разбираться! — закричал твердолобый оппонент. — Давайте праздновать! Горько! Горько!

— Не горько, — возразила Моль, выплёвывая сливочный крем, — а — топко. Впрочем, нам не привыкать… — и она снова вскарабкалась на вишенку. — В канун своего сорокапятиминутия и три-дцативосьмисекундия я готова, наконец, обнародовать сочинение, специально написанное по этому случаю.

— Вот только этого нам не хватало, — уныло пробормотал Марципан.

— Не хватало, не хватало! — загалдели Коржи, и даже старинный чугунный Ухват очнулся от сна и, не разобрав, что к чему, завопил: «Хватало! Хватило! Хватуло!».

— Ти-хо! — рявкнула Моль. Все разом умолкли.

— Ну, вот что! — рассудительно сказала Моль. — Сейчас я стану читать вслух: громко и чётко, с толком и расстановкой, с приличествующим случаю выражением. А вы будете внимательно слушать и ПРАВИЛЬНО РЕАГИРОВАТЬ. Кто отреагирует ПРАВИЛЬНЕЕ остальных, получит Умопомрачительный Приз.

— А что это? — осмелился вмешаться Марципан.

— Да какая разница! — закричал Фундук, — Дареному скунсу под хвост не заглядывают! Ура имениннице! Качать её!

— Не качать! — закричала Моль, и на всякий случай мёртвой хваткой вцепилась в черенок вишенки. — «Моль и Муравей». Басня! — объявила она, убедившись в незыблемости Большого Пирога.

— Муравей — это такой маленький, чёрный и с большой головой? — спросил Кондитерский Нож.

— К вашему сведению, это называется «НЕПРАВИЛЬНО РЕАГИРОВАТЬ» и карается немедленным ОБНУЛЕНИЕМ.

— Большое спасибо, — смиренно покачнулся Кондитерский Нож и умолк навсегда.

— «Моль и Муравей». Басня!

— Где-то я уже слышала это название. — задумчиво протянула Доска для раскатывания теста.

— Минус два! — сказала Моль, и Доска обнулилась. Выдержав паузу, Моль продолжила:

— «Моль и Муравей». Басня!

Все молчали. Возможно — просто внимательно слушали. — Доходяга-Муравей — всех на свете мудреней: пропил яхту, пропил дом, пропил девушку с веслом, пропил поле, пропил тын, пропил трубы, пропил дым, пропил море, пропил рыб, пропил собственный язык, пропил небо, пропил тень, пропил каждый Божий День, пропил свет и пропил тьму — непонятно почему.

— Чего уж тут непонятного! — громко сказал Фундук, изо всех сил пытаясь ПРАВИЛЬНО РЕАГИРОВАТЬ. — Пропил — потому что весёлый был и… как бы это сказать… нахрапистый. Наш человек! Такой и на гуслях отчекмарит, а если надо — отчекрыжит, а то — отчебучит так, что мама не горюй! Последнюю рубаху на себе порвёт — чтоб врагу не досталась. В общем, молодец мужик! Так держать!..

Сказал и осёкся.

Моль молчала, глядя куда-то в сторону. Все затаили дыхание. Она покачала головой, пожала плечами, будто изумляясь чему-то, и наконец сказала:

— Нет.

— Что «нет»? — спросил Фундук, глупо ухмыляясь, и тут же, не сходя с места, начисто обнулился.

Шёпот и вздохи. Шорохи. Восклицания.

— Я одного не могу понять, — осторожно вступил Марципан, — басня называется «Моль и Муравей». Муравей и в самом деле присутствует, хоть и не в самом, так сказать, презентабельном виде. а вот Моль. её здесь, кажется, нет вовсе.

— А кто — надрывался? Кто голос сорвал? Кто читал басню с выражением, невзирая на лица? Пушкин? — задохнулась Моль, едва не свалившись со своей вишенки.

— Тогда… — решительно ответил на это Марципан, — ваше сочинение следовало бы назвать «Моль, Муравей и Марципан». Потому что не только вы страдали во время исполнения этого замечательного опуса.

Сказал, и — да, разумеется, обнулился. Коржи обмякли от ужаса.

— Мы ничего не знаем, — сказал верхний и — обнулился.

— Мы ничего… — сказал средний, и…

— Мы… — успел сообщить нижний.

— Эй там, на Пироге! — закричал кондитер, внезапно появляясь в дверях. — На вынос готовы? Клиент ждёт! Ой, а где же?.. — удивился он, и — обнулился, прямо в дверях.

— Вот так всегда, — заметила Моль, осторожно спускаясь с вишенки. Одна-одинёшенька на пустом столе.

В дверях появился ещё один человек. Он посмотрел на стол, потом на пол. Потом этот человек зачем-то посмотрел на потолок и долго не сводил с него взгляда.

Потом он принялся разглядывать стены.

Потом он вышел.

— Расти большой, Славочка, — прошептала Моль ему вослед, — и. пожалуйста, очень тебя прошу. не будь лапшой!

Моль и экономика современного искусства

— Пальто или шубейка какая-нибудь. — предположила Моль, — Вязаная кофточка… Но устроит и шарфик. Да и рейтузами не побрезгую — ежели на меху натуральном.

— Я бы рада помочь, — ответила Кухонная Мышь, — но.

— Снова "но"!.. Вечно это "но"!!!

— …спешу, уважаемая. И уже сильно опаздываю. Увы… исчезаю. про-па-да-ю.

И Кухонная Мышь протиснулась в щель — такую узкую, что Моль поёжилась: на мгновение ей почудилось, что подруга ненароком раскроила себе череп. Но — судя по стремительно удаляющемуся шуршанию и топотанию, Мышь теперь со всех ног летела на кухню — полдничать.

— И некому руку подать, — пожаловалась Моль, — вот, разве — тебе, усатый. Как низко я пала… Поди сюда, мой хороший.

Таракан осторожно приблизился, шевеля усиками.

— Мне бы чего-нибудь шерстяного, — стараясь быть как можно любезнее, проворковала Моль, — мохерового.

Вязаного… свитерок?.. Лыжную шапочку… а?..

Таракан молча смотрел на неё. Усики его застыли, будто он глубоко задумался, приняв её слова близко к сердцу.

Моль подождала немножко и, не дождавшись ответа, вздохнула:

— Рыцарь моей мечты. Неосуществимой, лунной, девичьей… молчание твоё — таинственно. и сладко.

— Звиняйт… — поклонился таракан, сверкнув чёрным глазом, — нэ гаварыт татарски.

— Муфта, — прошипела Моль, — варежки. носочки. нэ па-нымайт?.. А ну вали отсюда! Вот я тебя… тапком…

Таракан опрометью кинулся под стол: его словарный запас иссяк.

— Никто меня нэ панымайт, — пожаловалась Моль пустоте. Из пустоты явилась большая чёрная муха, с жужжанием пересекла пространство и приземлилась неподалёку.

— Ж. — сказала муха, покосившись на Моль.

— Так ведь и я о том ж, — согласилась та и улыбнулась как можно шире, демонстрируя мирные намерения. Муха посмотрела на неё тусклым стеклянным глазом и принялась потирать лапки. Верно, готовилась к трапезе…

— Муха по полю пошла, — доверительно сообщила Моль и прибавила (как бы раскрывая опасную тайну): — Муха денежку нашла.

Собеседница с интересом прислушалась.

— Внимание! — закричала Моль. — Невероятные приключения мухи по имени Ксюха! Победительницы пауков!

Великой предводительницы насекомого племени! Пострадавшей за правду! Снискавшей славу! Орденоносной непобедимо-патриотической!

Пошла Муха на базар За билетом в Сыктывкар.

— Не извольте беспокоиться, — подняла лапки Моль, — всего лишь художественное преувеличение. Метафора.

Если не знаешь, с чего начать, начинай с чего-нибудь далёкого и прекрасного. Чем дальше от темы, тем лучше — чтобы все заблаговременно почувствовали и оценили замах грядущего повествования. Сыктывкар — Прекрасное Далёко. Край Миросвода, так сказать…

В Сыктывкаре таракан Выпивал адзын стакан. А потом и говорит: У меня живот болит.

— !!! — вскрикнула муха.

— Нет-нет, мы ни на секунду не забыли о главной героине! Тем не менее, нам понадобится персонаж второго плана.

Алкаш и забулдыга (добряк и весельчак в душе), таракан олицетворяет благие намерения, обернувшиеся жутким кошмаром (в финале трагически гибнет от рук злодея-кровопийцы).

Итак, прибытие в Сыктывкар. Ночь. Маленький заштатный аэропорт. Видимость почти нулевая. Песчаная буря.

Самолёт с третьего захода опускается на полосу, преодолевая сопротивление шквального ветра. Наша героиня сходит по трапу, пытаясь на ходу прикурить от зажигалки Zippo Boss. Короткая монтажная склейка, и вот она уже в гостинице (гостиница, между нами, не высший класс — но так даже романтичнее), ей, разумеется, ужасно одиноко и неспокойно на душе. Телеграмма-молния: «Приходите, тараканы, Я вас чаем угощу!» Тараканы прибегали, все стаканы выпивали — что, в общем-то, неудивительно, учитывая погодные условия, а именно: жесточайшую засуху на Ближнем Востоке.

А букашки — По три чашки.

Не обращайте на них внимания! Статисты. Безликая толпа. Обещаю, больше они здесь не появятся. Прощайте, букашки… Брысь… Приходили к Мухе блошки, Приносили ей сапожки, А сапожки не простые — В них застежки золотые.

— Ж!!!

— Вот именно! Могли сапожки — наоборот — сделать золотыми. а застёжки. ммммм. ну, скажем, платиновыми.

Блошки — сами понимаете — не семи пядей во лбу! Но тут, на самом интересном месте, как и положено — рекламная пауза. Очень короткая: соболиная шапка (1 штука), беличий воротник (1 штука), и, пожалуй. ммммм. впрочем, я бы не хотела, чтобы меня считали жадюгой, паразиткой и иждивенкой. Это всё. Воротник и шапка. И побыстрее.

Муха смотрела на неё, не мигая.

Моль молча и невозмутимо смотрела на муху, тоже стараясь не мигать, ожидая реакции.

Наконец, муха осторожно переспросила:

— Ж?

Моль вздохнула и поморщилась:

— Ну ладно, признаю, что погорячилась. Воротника достаточно. Но — прямо сейчас. Немедленно. И никаких отговорок. И чтобы белка была настоящей. Никакой синтетики. Чеки и кредитные карточки не принимаются.

Муха подпрыгнула, завертелась в воздухе и — зажужжала. Она жужжала обиженно и раздражённо, видно было, что завелась надолго. Её зигзаги скоро утомили Моль, она прикрыла глаза и постаралась расслабиться. Наконец, муха устала и тяжело брякнулась на подоконник. Моль потянулась и зевнула.

— Бесплатных песен не бывает, — тихо и настойчиво проговорила она. — Вы должны были подумать об этом раньше. Да и потом: разве неинтересно, чем всё окончится? Мы ведь довольно далеко забрались. Уже вам и Сыктывкар, и романтическое утро, и золотые сапожки… Впрочем, я готова пойти вам навстречу. Чтобы жизнь мё-

дом не казалась. Всё ведь могло и по-другому повернуться. Итак, где мы остановились? Сапожки, застёжки. тараканы, блошки, вошки. все напились, конечно, и спать повалились. ага, вот: Вдруг какой-то старичок Паучок Нашу Ксюху в уголок Поволок — Хочет бедную убить, Цокотуху погубить! Зубы острые в самое сердце вонзает И кровь у неё выпивает. Муха как стояла на четырёх лапках, так и рухнула — набок.

— Перестаралась, — с сожалением констатировала Моль и подошла поближе. Муха лежала неподвижно. Лапки её съёжились и тушка почернела.

— Так, — сказала Моль, — без экстрима не обойдётся.

Где убийца, где злодей? Не боюсь его когтей! Муха шевельнулась.

— Ну вот. Теперь… эээээ… пожалуй, вот что: Подлетаю к Пауку, Саблю вынимаю И ему на всём скаку Голову срубаю!

Муха приподняла голову и тревожно огляделась по сторонам. — Я злодея зарубила, Я тебя освободила И теперь, душа-девица, Не пора ль раскошелиться? Ну что, голубушка, очухалась? Вот и славненько. Вот ведь радость какая!

Ну как, за воротником сейчас пойдём или сперва — по пиву с крендельком? Не всё ж чаёвничать — с тараканами…

— Ж! — подтвердила обалдевшая после внезапного воскресения Муха, и они разом повисли в воздухе, похожие на две капли мёда, чудесным образом воспарившие в пыльном пустом пространстве.

ИСТОРИИ

Свидетель обветшания Вселенной

Александр Исаакович Левитин родился 24 сентября 1932 года в Ленинграде. Отец его был служащим Госстраха, мать преподавала физику в профтехучилище. В его роду не было душевнобольных. История этого человека настолько необычна сама по себе, что достоверность всего пережитого им не нуждается в подтверждении для того, чтобы оправдать факт появления этой статьи в печати. В моих глазах трагедия единицы ничуть не уступает в масштабе трагедии всеобщей, тем более при данных конкретных обстоятельствах трудно было бы определить границу, отделяя первое от второго.

Итак, в декабре 1949 года, будучи студентом первого курса ЛГУ Александр попадает в психиатрическую клинику с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз», однако спустя два с половиной месяца диагноз признается ошибочным и заменяется на «острый невроз на почве переутомления». Левитин возвращается на факультет археологии и в 1956 году защищает диплом.

— Что же с вами произошло тогда, в декабре 49-го?

— 10 декабря я проснулся от странного ощущения: мне показалось, что произошел взрыв, но не то чтобы сотрясение и звуковой удар, а наоборот, внезапное сжатие, я бы сказал — взрыв вовнутрь. Будто некто одновременно выключил радио и потушил свет. Что-то странное было в воздухе, позднее это напомнило мне мерные хлопья на экране телевизора. В то же время было ясно, что, судя по запаху, в квартире внезапно испортились продукты. Не умея связать между собой эти явления, я растерялся и в первую очередь почему-то по-

думал о газовой плите, о том, что отравился газом. Попытавшись подняться с постели, понял, что изменились не только освещение и запах. Двигаться было трудно, но это не было похоже на тяжесть в мышцах или затекшую поясницу: казалось, что мне изменили заодно чувство равновесия и ощущения, связанные с осязанием. Включив свет, я заметил, что пропорции предметов странным образом сместились (это похоже на чернение серебра, когда колечко словно стареет на глазах, но в конечном счёте понимаешь, что это искусственное старение). Положение было до того неестественным, что можно было принять всё за дурной сон, если бы не уверенность в том, что не сплю.

Сутки я не выходил из комнаты: был уверен в том, что сошёл с ума. Новое положение дел выглядело настолько угнетающе, что до сих пор удивляюсь, как удалось выжить. Теперь мне известно, что те немногие, кто по непонятным причинам остаются неподвластны «сдвигу», погибают. Это, кстати, можно проверить, статистика подтвердит: 10 декабря 49-го, 17 мая 71-го и 5 января 96-го — в эти дни количество внезапных смертей намного превысило обычный уровень.

— Вы считаете, что не осталось ни одного свидетеля, кроме вас?

— Мне не довелось познакомиться ни с одним человеком, способным подтвердить то, что я вам рассказываю. Было несколько умалишённых, которые говорили вслух о вещах, подобных тому, что я испытал, но, во-первых, эти несчастные так и не выкарабкались, а во-вторых, нет никакой уверенности в том, что они пережили то же, что и я.

Надо добавить, что окружающие вообще производили на меня скверное впечатление — помню, когда я впервые увидал человека, испугался до крика.

— И всё же, что такое «сдвиг»? Как вы можете охарактеризовать переживания человека, который избежал «сдвига» и получил возможность увидеть происшедшее со стороны?

— Единственная аналогия, которую я теперь могу предложить, — состояние человека под воздействием ЛСД, только ЛСД расширяет восприятие, а моё собственное сузилось до такой степени, что реальность казалась кошмаром. Кроме того, действие препарата когда-нибудь кончается. Вообще эта аналогия уместна только в отношении степени «сдвига», в этом я убедился, когда сам принял ЛСД, ещё в России. Честно говоря, до 1971 года мне в голову не приходила идея «сдвига», все было совершенно ясно: я заболел и выздоровел, хотя в действительности «выздоровление» моё случилось только потому, что я перестал оповещать врачей об истинном положении дел. Кроме того, я привык. Наверное, это может показаться чудовищным, но подобное лишь подтверждает мою «нормальность»: сумасшедший не способен вернуться надолго к нормальному восприятию (за редким исключением), и в большинстве случаев он отлично понимает, что происходило с ним во время кризиса. Я же прожил все эти годы, твердо зная, но поначалу увиливая от признания прежде всего самому себе: в то утро мир изменился, а я остался прежним. Ни тело, ни физические способности, а только сознание и память. Я помнил, каким мир был «до того», и каким он сделался «после».

— Насколько я понимаю, ваши «инаковость», «несдвигаемость» сразу поставили вас в особое положение?

— Мне пришлось притворяться — перед своими товарищами-студентами, сослуживцами, друзьями, которые как-то постепенно сделались «бывшими», и, наконец, перед самим собой. 7 мая 1971 года стало ясно, что «сдвиг» — явление периодическое, и, хотя после этого я продолжал врать другим, у меня не оставалось более возможности обманывать себя. На сей раз адаптация произошла быстрее и была не настолько болезненна. Убедив себя в том, что это не рецидив безумия, я получил возможность взглянуть на происшедшее с другой стороны. Прежде всего, я ученый и должен был (увы, не в интересах науки, а только в своих собственных интересах) заняться исследованиями, хотя бы для того, чтобы достичь твердой уверенности. В конечном итоге мне не удалось добыть ничего, кроме косвенных доказательств — вроде того, что в дни «сдвига» умирает больше людей. Зато я сумел определить основные показатели «сдвига» — изменение эталонов времени, расстояния и массы: килограмм тяжелеет, сантиметр растет, минута сокращается. Сперва я думал, что это мои субъективные ощущения, но позже убедился в обратном. Сумасшествие не принимает в расчет законов физики. Я был здоров.

Нужно уточнить, что меняется не только сенсорное восприятие, я замечаю тысячи несоответствий, которые, однако, без всякого напряжения воплощаются привычными элементами новой картины. Люди, например, стали гораздо многословнее по сравнению с 1949 годом, им стоит гораздо больших усилий придерживаться определенной линии разговора, они тратят вдвое больше слов, и слова эти означают вдвое меньше, вдруг они сбиваются на явную бессмыслицу. Мне кажется, это станет ясно любому, стоит только попытаться проследить внимательно за течением посторонней беседы. Да и я уже не могу вспомнить достоверно, каким образом рассуждал в семьдесят первом, ведь мышление, несомненно, зависит от языка по принципу обратной связи, а язык с тех пор оплошал.

Эмоционально мы тоже проигрываем по сравнению с нами прежними. Я догадываюсь, что моё поведение и манера выражаться иногда выглядят необычно: я сохраняю своего рода отпечаток памяти, негатив, на поверхности которого неразличимы детали, но составить впечатление о композиции целого вполне возможно. Наверное, полной адаптации не происходит вовсе.

— И по этой причине вы стараетесь не привлекать к себе внимания? Вы пытались рассказать о том, что с вами происходит кому-нибудь, кроме меня?

— По этой причине большую часть своей жизни я провёл в одиночестве. Пытался ли я? Да, конечно. Понимая, что мой рассказ способен вызвать определенно негативную реакцию, я говорил об этом всего несколько раз в присутствии людей, которым доверял безоговорочно. Однажды моё описание «сдвига» приняли за метафору, попытку философскую или, скорее, поэтическую. Впоследствии я даже опубликовал статью в научном журнале, статью о возможности «сдвига», не указывая, естественно, источника информации. Позже я охладел к возможности просветить окружающих в отношении реального положения вещей. Немногочисленные друзья считали меня немного чудаковатым, а мне самому, несмотря на развитую способность к тому, что я мог бы назвать «сочувство-

ванием», они казались немного. ненастоящими, и даже неправдоподобными.

— Я думаю, у вас появилась масса социальных и бытовых проблем.

— Я предпочитал проводить время в археологических экспедициях. Парадоксально то, что я совершенно необъяснимым образом был способен притягивать к себе людей, сам того не желая. С другой стороны, в семидесятые годы я превратился в нелюдимого и, наверное, неприятного человека. В сочетании с крайней некоммуникабельностью мой магнетизм действовал на посторонних угнетающе. Мне даже приписывали снобизм, но в конце концов всё прощали по той причине, что я был специалистом очень высокого класса.

— У вас никогда не возникало желания обзавестись семьей?

— В 1976 году мне встретилась девушка, которая хоть и не стала женой, но всё же наши отношения продолжались целых восемь лет — я думаю, это было с её стороны настоящим подвижничеством. Впрочем, мы были похожи. До сих пор я не встретил ни одного человека, настолько похожего на меня. Иногда я задумывался о том, что может произойти с нами во время очередного «сдвига», особенно если мы в этот момент окажемся рядом.

— Подозреваю, что это сыграло не последнюю роль.

— …в моём решении оставить её. Вы совершенно правы.

— Скажите, по какой причине вы согласились дать это интервью? Ведь если бы мы встретились на десять лет раньше.

— Во-первых, я никогда сознательно не скрывал этой информации. После того как мне стало ясно, что сама по себе она не имеет ценности, в том числе и научной, я просто перестал говорить об этом вслух. Во-вторых… мне исполнилось шестьдесят шесть лет, семь из них я прожил в Хайфе, занимаясь исключительно научной деятель-

ностью, но не появляясь при этом «на людях». Я пишу в основном для англоязычных и русских журналов, изданы две монографии, не имеющие, впрочем, никакого отношения к предмету нашей беседы.

Короче говоря, я как бы стал забывать о том, что является на самом деле единственно важным. Последний «сдвиг» девяносто шестого года расставил всё по местам. Я понял, что следующего не переживу. Бессмысленно знать о «сдвиге», будучи не в силах его предотвратить, но так же бессмысленно не знать о нём вовсе. Будь я на вашем месте, мне бы такая информация дала не один повод для размышления. Если и есть основания для нашей сегодняшней встречи, то вот они: Вселенная ветшает на глазах, с этим ничего не поделаешь, но об этом можно знать или, по крайней мере, догадываться.

Саспенс

Этой историей я обязан Шаю Бен-Порату, израильскому издателю и поэту. Мы обедали в «Ар-Кафе» на бульваре Ротшильд и говорили о литературе беспокойного присутствия. Я отстаивал прагматичную точку зрения, заимствованную у китайских алхимиков, которую можно свести к тезису о балансе сил в организме (по случаю бегло пересказал даосскую теорию «трёх трупов»). Шай высказался в том духе, что, мол, в готических рассказах нас привлекает не ужасное само по себе, но та степень свободы, которая появляется в результате последующего «прорыва», не сам страх, но то, что «вокруг страха». Выход (пусть даже опосредованный, понарошку) за пределы безопасного пространства на время расширяет действительные границы пространства — видимого и осязаемого.

Я задумался над сказанным и в конце концов попросил привести пример, чтобы окончательно понять что он имеет в виду.

— Посмотрите на неё, — ответил Шай, указывая взглядом в сторону симпатичной секретарши, делившей столик с немолодым бизнесменом в очках, смутно напоминающим актёра Ника Нолти (судя по всему, он был её боссом), — и представьте, что за фасадом кукольной внешности скрывается чудовище.

— С лёгкостью, — ответил я, не задумываясь.

Шай бросил на меня взгляд, полный лукавой иронии, поправил очки (жест характерный для него, на мгновение сообщающий физиономии удивительно трогательное выражение) и продолжил:

— Однажды она появилась в приёмной частной адвокатской конторы и предложила свои услуги в качестве секретарши. На самом же деле её интересовал хозяин — преуспевающий адвокат. Она намерена его погубить.

Девушка, о которой шла речь, наклонилась к «адвокату» — на мой взгляд, слишком низко, чтобы придерживаться прежнего мнения о природе их отношений. Тем не менее, я решил поддержать игру:

— Тут требуется пояснение: скажем, предыдущая секретарша за несколько дней до этого умерла при таинственных обстоятельствах.

— Вы предпочитаете лёгкие пути, Дмитрий.

— И, кстати, должна быть какая-то разумная причина.

— Причина?

— Она решила его погубить, но почему? Шай сокрушённо покачал головой:

— «Почему?» — неуместный вопрос, коль скоро речь идёт о монстрах: мы не знаем, почему чудовище действует так или иначе, ведь его действия не подчиняются законам логики. Как только поймете, что речь идёт не о человеке, подобные вопросы перестанут вас волновать. Обратите внимание: с каким аппетитом она ест, как облизывает губы, глядя на партнера. Разве мы способны понять природу поступков этого существа?

В это мгновение секретарша оторвалась от тарелки, подняла голову и в упор взглянула на моего собеседника. Её взгляд был совершенно осмысленным, неожиданно жёстким и насмешливым, словно она слышала наш разговор с самого начала и теперь, глядя на моего оппонента, перебирала в уме способы умерщвления издателей. Я, откровенно говоря, несколько опешил, но Шай как ни в чём ни бывало продолжал:

— В первые же дни ей с лёгкостью удалось соблазнить своего работодателя, и теперь она медленно — по капле — выпивает его жизнь. В течение года этот человек состарится так, что друзья перестанут его узнавать на улице, а ещё через год он умрёт от какой-нибудь распространённой болезни — от рака, например. Что вы об этом думаете?

Я не нашёл, что ответить. Шай осторожно, почти нежно взял меня за плечо и повернул вместе со стулом в сторону окна:

— А теперь давайте отвлечёмся от этого пошлого сюжета, как две капли воды похожего на все подобные истории.

Взгляните — ничего ли не изменилось в природе за время нашего разговора? Не кажется ли вам, что солнышко светит ярче? Деревья зеленее, чем прежде? А прохожие? Посмотрите, неужели — те самые люди, которых вы видели полчаса назад?

Я рассмеялся, нисколько не убеждённый его доводами. В этот момент, неожиданно для нас обоих, девушка (которая, к счастью, понятия не имела о том, что за время обеда успела побывать в чужой шкуре) поднялась с места и направилась к нашему столику.

— Вы Шай Бен-Порат, — сказала она, обращаясь к моему приятелю. — Я была на вашем выступлении в галерее «Гордон».

Шай смутился и, польщённый, кивнул.

— Я хотела сказать, — довольно холодно продолжила она, — что была поражена — насколько ваше истиное лицо не соответствует вашей репутации. Всё, что вы делаете в поэзии — почти дословное копирование Йоны Волох. Тут поднялся с места наш «адвокат» (девушка говорила довольно громко, привлекая внимание публики и официантов):

«Ивонн, перестань, ради Бога!»

— Извини, я закончу! — ответила Ивонн и снова повернулась к жертве. Лицо издателя на глазах покрывалось мелкими багровыми пятнами. — Дело не в том, что вы — скверный поэт. В конце концов, плохих поэтов больше, чем хороших, так и должно быть. наверное. дело в том. что будучи плохим поэтом, вы заступаете дорогу поэтам достойным. Почему вы отсоветовали Кравицу печатать Дани Мизрахи?

— Чёрт знает что… — только и сумел выдавить мой приятель. — Кто такой Дани Мизрахи, хотел бы я знать?

— Я Дани Мизрахи, — сказал «адвокат». — Извините за беспокойство. Ивонн, прошу тебя…

Девушка развернулась на каблуках и выскочила за дверь. Некоторое время Шай сидел, не произнося ни звука, механически пережёвывая пищу, затем взглянул на меня и сказал:

— Не нужно далеко ходить. Вот вам пример саспенса. классического саспенса. да уж. эхххх.

Остаток времени мы просидели молча, уткнувшись каждый в свою тарелку. Прощаясь с ним, я огляделся по сторонам и — тихонько, про себя — согласился с его тезисом: солнышко и в самом деле припекало не на шутку, а прохожие выглядели так, будто каждого из них сперва выпотрошили, а после — подвесили на пару часов тушиться на медленном огне. Впрочем, вполне вероятно, у меня просто разыгралось воображение.

Синопсис

История коллекционера частных разговоров, который вечно носит при себе диктофон и дюжину хитрых микрофонов для дальнобойного подслушивания. Занимается он этим исключительно ради удовольствия, хотя время от времени берётся выполнить дорогие (и сложные, надо полагать) заказы, которые обеспечивают ему безбедное существование.

Некий гражданин предлагает за соответствующее вознаграждение записать на плёнку разговоры одинокой старой девы, живущей в дешёвом квартале. Задача выглядит настолько простой, что коллекционеру совестно брать с заказчика обычный тариф (впрочем, он не из тех, кого заботят подобные вещи). В первые несколько дней (недель) ничего не происходит: заурядный распорядок дня среднеобеспеченной женщины за сорок — по утрам слушает радио, жарит яичницу, перекидывается шуткой с молочником, напевает в ванной, шуршит бумагой в туалете, смотрит сериал о похождениях медперсонала реанимационного отделения провинциальной больницы, после обеда спит, ведёт долгие бессодержательные беседы по телефону, изредка выходит в кафе, где встречается с подругами, по вечерам смотрит телевизор, молится перед сном. Ночью спит.

Прослушивая одну за другой эти плёнки, коллекционер всё чаще задумывается о причине интереса заказчика. Он знает цену деньгам. Никто не станет платить за тот мусор, который он раз в неделю с несколько смущённым видом передаёт клиенту из рук в руки. Клиент, впрочем, выглядит вполне удовлетворённым результатами и через некоторое время объявляет, что цель его достигнута. Сполна рассчитывается и исчезает в неизвестном направлении.

Проходят годы, десятилетия. Коллекционер помнит о давешнем странном задании, но память эта всё более напоминает выцветший коврик: внимательно разглядывая поверхность, можно угадать, каким был когда-то тот или иной цвет, но убедиться воочию не дано никому. Однажды ему попадается газетный некролог со знакомой фамилией, напечатанной жирным шрифтом. Коллекционер отправляется на похороны. На кладбище, помимо священника, могильщиков и двух-трёх старух из числа, вероятно, тех самых подруг, с которыми она проводила часы в дешёвых кафе, коллекционер встречает загадочного господина, бывшего когда-то его заказчиком.

Они раскланиваются. Коллекционер приглашает выпить по рюмочке. Тот соглашается (похоже — всего лишь из вежливости). Их разговор довольно быстро соскальзывает на привычки и мелкие бытовые детали из жизни покойной. Они смеются, вспоминая какие-то комические моменты, обсуждают поведение персонажей сериалов, которые она смотрела, сплетничают о повадках её подруг и знакомых.

И вот, после третьей или четвёртой рюмки коллекционер внезапно говорит: «И всё же я не понимаю — зачем вам всё это понадобилось?..» Лицо собеседника каменеет. Коллекционер безуспешно пытается преодолеть последствия оплошности, но все его попытки заводят в тупик: разговор угасает. Собеседник поспешно прощается и выходит вон.

Минуту-другую коллекционер проводит в одиночестве, пытаясь выбросить из головы эту нелепую историю, не имеющую к нему, в общем, никакого отношения, затем выскакивает на улицу и наблюдает отъезд недавнего собеседника. Нашему герою удаётся проследить его путь до квартиры (любителям детективных историй, разумеется, ничего не стоит представить себе эту сцену во всех подробностях), подняться (скажем, по пожарной лестнице) к окнам и установить несколько микрофонов с дистанционным управлением.

Эту ночь он проводит под окнами, слушая и записывая на плёнку всё, что происходит в комнатах.

Сперва раздаётся голос мужчины, который узнать нетрудно, ведь расстались они всего каких-то полчаса назад.

Мужчина жалуется на усталость, у него был нелёгкий день: «Не хочешь ли выпить, дорогая? Я уже принял пару рюмашек, но с удовольствием посижу с тобой, если…» В ответ раздаётся междометие, нечто среднее между «хм» и «угу», заставившее коллекционера насторожиться. У него абсолютная память на голоса, он знает, что слышал это «хм» или «угу», он даже знает уже, когда и при каких обстоятельствах, но всё ещё не может поверить. В комнате включают телевизор, коллекционер узнаёт музыкальную заставку древнего телесериала из жизни врачей, медицинских сестёр и пациентов. Женский голос тихонько (словно бы про себя) произносит: «Вот и не упомню — выжил Пьер или нет…» Мужчина отвечает: «Его как раз должны прооперировать».

Под утро коллекционер возвращается домой — смертельно усталый, но чрезвычайно довольный собой. Чего стоила бы его коллекция без плёнки, записанной этой ночью.

Чебурашка

1 Бывало, родители уходили вечером из дома, оставляя меня одного, и я слонялся из комнаты в комнату, обмирая от предвкушения удовольствия — не зная ещё, что предпринять, сосредоточившись на ощущении того, что в ближайшие пять-семь часов произойдёт нечто из ряда вон выходящее. Это промежуточное состояние само по себе было удовольствием — пронзительным, глуповатым, как все подлиные удовольствия. Я шагал от стены к стене, устраиваясь там и тут на мгновение или минуту — фаустовский инстинкт гнал меня дальше, и вот — усталый, но умиротворённый, почти в беспамятстве оканчивал долгий маршрут в постели, уснув незаметно для самого себя, покойно и крепко.

Скрежет ключа и приглушённые голоса родителей, вернувшихся из гостей, после партии преферанса будили меня, но не настолько, чтобы проснуться окончательно: я был способен воспринимать, но вряд ли сумел бы оторвать голову от подушки. Голоса эти принадлежали счастливым людям: в полудрёме я улыбался и согласно кивал шуткам, не предназначенным для моих ушей, прислушивался к разговорам о тех, кого не знал, внимал бесконечным суждениям о правилах карточной игры. Если верно то, что говорят о способностях человеческой психики в пограничных состояниях, то преферансу я научился именно таким образом — в полусне — не технике, но способности интуитивного проникновения в суть происходящего.

В возрасте двенадцати лет я обыгрывал среднего доцента кафедры общественных наук, а к пятнадцати годам сделал солидную карьеру профессионального преферансиста. Окончилась она нелепо: я выиграл довольно крупную сумму у отпрыска известного вора в законе, в результате отцу некстати пришлось отдуваться. Всё быстро и сравнительно безболезненно уладилось, но карты надолго перестали меня интересовать. Я понял, что законы игры несовершенны, и верное отношение к ней возможно лишь тогда, когда сам ты находишься в состоянии «вне игры».

Шагая взад и вперёд по коридору огромной «полковничьей» квартиры, принадлежавшей родителям, длинному и широкому, заставленному по периметру старой мебелью, я грезил, не пытаясь удержать в памяти сюжеты грёз, говорил от имени персонажей, возникающих в сознании и покидающих его с такой стремительностью, что минуту спустя не помнил, кем был минутой раньше. Отец не одобрял этих занятий и однажды сказал как бы между прочим, что случившееся в мечтах никогда не сбудется наяву. Я спросил: почему? И получил ясный ответ: потому что — так или иначе — это уже случилось. Природа не повторяется в деталях и мелочах, но о важном твердит вновь и вновь, не опасаясь упрёков в тавтологии. Сегодня я думаю, что он был прав, хотя говорил это, вряд ли понимая окончательно смысл сказанного.

Отец мой заведовал отделением крупной психиатрической клиники. То был Человек Прогрессивно Мыслящий, и вместо того, чтобы, пользуясь служебным положением, вымогать у родственников пациентов деньги (думаю, именно так поступали его более продвинутые в отношении гиппократовой этики коллеги), пытался во что бы то ни стало, иногда вопреки здравому смыслу излечить своих подопечных — в частности, вёл с ними длинные фрейдилоги, которые записывал на магнитную ленту.

Содержание этих записей я знал наизусть, хоть мне было строго-настрого запрещено к ним прикасаться. Вот перечень особенно запомнившихся случаев: Человек, Который Рисовал Рыб Человек, Который Видел Лазерный Луч Человек, Который Глотал Термометры Человек, Который Думал, Что Болен Гриппом Человек, Отравившийся Глюконатом Натрия Интеллигентный Человек, Который Стал Жертвой Нелепых Обстоятельств Слушая тайком эти записи, я постиг закон относительной вменяемости в столь нежном возрасте, что к восемнадцати годам мог в течение двух-трёх минут обмануть на спор бдительность любого психиатра при военкомате минобороны. Этим умением мне не суждено было воспользоваться (из ложной гордости, полагаю), и вот — в возрасте 18-ти лет меня, наравне с одногодками, обрили наголо и выдали ремень с бляхой, которую требовалось ежедневно натирать до блеска.

В армии я познакомился с новым, очаровавшим меня абсолютной внятностью принципом отношения к действию.

Внешне он сводился к следующему: «Делай всё, чтобы быть битым как можно реже и постарайся сделать так, чтобы тебя не убили». Именно армия научила меня относиться к действию иначе, чем прежде. Я стал рационален и разборчив. Тем не менее, били меня не реже, чем остальных, и грозили убить за жидовство. Уволившись из рядов Вооружённых Сил подобру-поздорову, я с энтузиазмом принялся готовиться к бегству из страны, о которой узнал много нового за время срочной службы, и в кратчайший срок подготовил все необходимые документы.

Следующая зима застала меня в Тель-Авиве.

Это был самый голодный год моей жизни: почти совершенно не зная языка, я пытался устроиться на работу. Выбор был невелик: сторожка при цементном заводе (8-10 часов в сутки, белая пыль в лёгких, в перспективе — астма), раздел «Культура» в русской газете (12–14 часов в сутки, клубы пенсионеров) или временная должность Деда Мороза по вызову (ватная борода, час или два потного веселья) — за те же деньги.

Я выбрал бороду.

Спросили, умею ли я петь, плясать и играть на каком-либо инструменте, на все эти вопросы я ответил утвердительно.

Спросили, люблю ли детей. Возможно. Скорее да, чем нет.

Последний вопрос настораживал: чувствителен ли я к алкоголю? В каком смысле? В смысле: сколько могу выпить.

Даже не знаю. Не задумывался. Мне никогда не хотелось выпить больше, чем организм мог принять — вот истинная правда. И самое главное — я никогда в жизни не заплывал за буйки так далеко, чтобы наутро ничего не помнить.

Мои колебания не ускользнули от внимания интервьюера. «Это хорошо, что вы сомневаетесь, — сказал он, — хороший признак!»

Мой собеседник — пожилой комсомолец, владелец небольшой фирмы услуг: подтянутый, при галстуке (что, вообще говоря, скорее исключение, чем правило в мире небогатых тель-авивских контор, каких пруд пруди на маленьких улочках, примыкающих к Алленби), внимательный взгляд, мягкая улыбка.

Штирлиц в отставке.

Я улыбнулся ему в ответ, и мы пожали друг другу руки.

Мне выдали под расписку новенькую униформу и церемонно представили Опциональной Снегурочке — худенькой нордического типа блондинке по имени Маша. Маша была студенткой и любила группу «АукцЫон». На Маше экономили отцы семейств, заказывая наши услуги. В реестре стандартного бланка «Пригласите Деда Мороза» была графа — «Снегурочка (опционально)». Ей приходилось надевать костюм Снегурочки далеко не каждый день, поэтому в дополнение к основным обязанностям она взяла на себя работу водителя минибуса, который должен был доставить нас на место очередной вакханалии.

Впрочем, я не успел в полной мере насладиться её профессиональными навыками. Увы, моя карьера Деда Мороза с треском провалилась, не успев начаться. На всё про всё — один-единственный вызов, один вечер, одна новогодняя ночь. В своё оправдание могу добавить, что это была самая длинная ночь моей жизни. Воспоминания о подобных событиях способны украсить галерею семейных преданий — из ряда тех, что пересказываются из поколения в поколение: деда, расскажи, как ты был Дедом Морозом! Ну что ж, усаживайся поудобнее и слушай.

Прежде всего — дельный совет: если ты вошёл в чужую квартиру в костюме Деда Мороза, за плечами у тебя — мешок, борода из ваты затрудняет дыхание и её время от времени приходится выплёвывать (это с непривычки, говорит Опциональная Снегурочка, это пройдёт), и в тот самый момент, когда ты переступаешь порог, кто-то хватает тебя сзади за глотку и профессиональным полицейским захватом перекрывает кислород — так вот, если ситуация напоминает сказанную, постарайся задержать дыхание.

Тебе понадобится ВОЗДУХ.

Ты человек, люди — дышат.

Ты не можешь оставаться без кислорода больше минуты, а в состоянии паники — и того меньше.

В это мгновение мир сужается до нескольких сантиметров: до обидного мало, и всё, что удаётся разглядеть (помимо клочьев казённых ватных бровей) — мускулистое предплечье агрессора, того, кто подло напал на тебя сзади, в самый деликатный момент, когда ты открыл рот, чтобы произнести: «Что, заждались? А вот и я!», когда ты сделал первый решительный шаг навстречу Судьбе.

2 Человек — куда более хрупкое существо, чем ему самому представляется. Меня вовсе не удивляет тот факт, что порой довольно одного неудачного падения в ванной, чтобы засадить молодого, полного жизненных сил яппи в инвалидную коляску на всю оставшуюся жизнь. С другой стороны (история это подтверждает), неотвратимый удар судьбы способен в последний момент сменить траекторию, и вместо того, чтобы сровнять твой дом с землёй, угодить в дерево, забор или колодец.

Так, однажды в Армении я попал в горный обвал: вместе с тоннами камня, земли и пыли спустился по склону горы со скоростью курьерского поезда — путь в три километра, который занял при подъёме несколько часов, я проделал за минуту. Вокруг меня катились валуны, каждый — величиной с небольшой дом. Когда всё окончилось, самым трудным было — поверить в то, что это произошло.

Друзей-одноклассников, которые были свидетелями моего падения, я встретил на середине горного склона: они спускались вниз, чтобы отыскать моё бренное тело, я поднимался, чтобы сообщить им, что жив и здоров.

Ни единой царапины.

Ни дырочки на одежде.

У меня осталось отчётливое ощущение, будто я прокатился на лыжах. Похоже, всё так и было.

Но когда я пришёл в себя на полу чужой квартиры в костюме Деда Мороза, первое впечатление сложилось не самое оптимистичное. «Боже, — подумал я, — мне сломали шею». Мои шейные позвонки решили сменить хозяина, и для начала каждый из них сдвинулся — ненамного, на миллиметр-другой. Оказывается, этого вполне достаточно для того, чтобы перестать считать шею своей собственной.

Следующая мысль: как же здесь воняет!

Это может показаться невероятным, но похоже, что запах этого помещения сыграл для меня роль нюхательной соли или нашатырного спирта, только вместо крохотной склянки под носом, в наличии имелась квартира на 150-170 метров квадратных, и каждый её сантиметр был источником невыносимого зловония.

Я не знал ещё, что успею принюхаться к этому запаху и даже в какой-то (роковой) момент перестану обращать на него внимание. Моё обоняние было потрясено до такой степени, что прежде чем я понял, что происходит, меня стошнило.

Если тебе, внучек, когда-либо доведётся блевать в костюме Деда Мороза, первое, что ты должен сделать (до, а не после) — это как можно быстрее снять накладную бороду.

Или хотя бы приподнять её на резинке.

Или хотя бы раздвинуть пальцами отверстие напротив рта, чтобы тебе было, куда блевать.

В противном случае ты окажешься в том положении, в каком оказался я, когда приступ рвоты прошёл.

Нужно было как-то жить дальше. Я бы предпочёл отмотать назад. Или — в крайнем случае — вперёд (хоть и представлял себе степень риска). Но у меня не было выбора: жить предстояло тут и теперь, несмотря на то, что это казалось совершенно невозможным, немыслимым.

Каких-нибудь пару часов спустя я был уже настолько пьян, что, вспоминая первые мгновения своего пребывания в квартире дяди Вити, хохотал до слёз. Дядь Витя, ну как, как же ты мог додуматься до этого? — спрашивал я, и дядя Витя добродушно улыбался и отвечал: а шо? Я смотрел по сторонам, думая о том, что можно сделать с обыкновенной тель-авивской квартирой за пару лет непрерывной пьянки: грязь, жир и копоть покрывали ровным слоем все без исключения предметы, находившиеся в пределах досягаемости: стены, стулья, холодильник, дверные ручки и даже экран телевизора.

А ведь ещё каких-нибудь полчаса назад я раскачивался в такт музыке на переднем сиденье минибуса и подпевал Снегурочке Маше, не подозревая о том, что меня ждёт полная приключений ночь в компании сумасшедшего алкоголика.

Впрочем, назвать дядю Витю сумасшедшим означало бы погрешить против истины. Не был он сумасшедшим. Он был выпавшим. Однажды этот человек исчез из нашего мира и появился в другом, не параллельном даже, а — отдельном, прямо по Карлосу Кастанеде. Дядя Витя существовал в реальности, где кроме него и Чебурашки не было ни единой живой души, и всё, что происходило снаружи, за дверью его квартиры, напоминало колыхание теней на стене, как если бы кто-то внезапно зажег спичку в тёмной комнате.

Раз в неделю ему приносили ящик водки и ящик еды — его рацион состоял из пельменей, колбасы, хлеба, отбивных и тушёнки.

И водки.

— Неужели тебе никогда не хотелось съесть помидор? — спросил я (это было уже под утро, когда пьянка приблизилась к той роковой черте, за которой события уже не укладываются в общий «сюжет» происходящего, и реальность становится чередой отдельных вспышек осознания).

— Неа, — ответил дядя Витя, — мужик должен любить мясо. Возьми кусок мяса, зажарь и рычи на него!

Дядя Витя был донецким бандитом. Его единственный сын Лёша тоже был бандитом. Когда Лёшу прижали конкуренты, он сплавил отца в Израиль, купил ему пятикомнатную квартиру в центре Тель-Авива и проплатил на три года вперёд услуги ближайшего супермаркета. Посыльный из супермаркета не говорил по-русски. Дядя Витя не говорил на иврите.

Неудивительно, что дядя Витя сошёл с ума. Вернее, как уже было сказано — выпал.

Это случилось в двадцатых числах декабря, на второй год его тель-авивского заточения, годом раньше, чем в дверях этой квартиры появился я в костюме Деда Мороза, с мешком подарков за плечами.

Дядя Витя смотрел телевизор.

По телевизору показывали мультик про голубой вагон. Из телевизора вышел Чебурашка и предложил дяде Вите сыграть в подкидного.

Дядя Витя отказался. Несмотря на изрядное подпитие, ему хватило ума понять, что дело тут нечисто. Он предложил Чебурашке выпить по стопарику и разойтись тихо-мирно: ушастому нарушителю границ предлагалось вернуться обратно, на плоскость голубого экрана, дядя Витя же в качестве ответного жеста был готов продолжать мотать свой тель-авивский срок, ограничив употребление спиртного до необходимого минимума.

— Я ему говорю: шо ж ты за скотина такая, ни стыда, ни совести. А он: тоже мне, еврей выискался! А ну топай к себе на Украину! Тогда я в него бутылкой кинул. А он, ссука: ты за это ответишь… я теперь, говорит, вообще отсюда не уйду. Буду с тобой жить. Пока не обыграешь меня — в карты. Или пока не подохнешь… Вот и живёт теперь. падла ушастая.

— Где же он? — спросил я, с пьяным ужасом озираясь по сторонам.

— Та он жеж тебя боится, прячется. Вон, в шкафу засел, наверное. Пойдём, посмотрим…

— Постой, дядя Витя. Ты меня сюда зачем притащил?

— Так ведь Новый Год. с живым человеком поговорить. выпить… не всё же с этим пушистым говном водку глушить. А что тебя зашиб маленько, так ты извини, братуха, я ведь и в прошлом году Деда Мороза вызывал.

Заплатил как надо! Привезли его… но дальше коридора, пидор бородатый, не пошёл. Говорит: воняет у тебя тут.

Подарки оставил в мешке и ушёл. Нахуя мне его подарки? А?.. Воняет. Мне бы с живой душой. по-человечески.

Я покивал, выплеснул в рот остатки водки в стакане и, собравшись с силами, приподнялся на стуле. Меня сильно качало.

— Ты куда?.. — подозрительно спросил мой собутыльник.

— В туалет, — честно ответил я. Хвала Всевышнему, туалет находился неподалёку от входной двери, а дядя Витя, кажется, был не в том состоянии, чтобы представлять серьёзную угрозу. При свете тусклой жёлтой лампы я попытался отмыть холодной водой пятна на груди форменного костюма, но то ли от выпитого, то ли потому, что вода из крана, судя по запаху, текла ржавая, было совершенно ясно, что чем больше я его тру, тем грязнее он становится. Пошатываясь, я вышел в тёмный коридор, где осветительные приборы, кажется, вообще не были предусмотрены, и попытался на ощупь найти входную дверь.

В это время в комнате дяди Вити что-то рухнуло, старик заорал, перекрикивая телевизор. Понять, что он кричит, было невозможно.

Я судорожно нащупал дверь, защёлку, повертел какие-то ручки, пошарил вокруг, надеясь найти ключ. В голове стучало: «Как же на иврите будет "Помогите!"? Если я стану кричать по-русски, там, по ту сторону двери, меня не поймут».

Дядя Витя крушил мебель в своей комнате, я пытался сломать дверь, с разбега прыгая на неё плечом, а после — тараня её ногой.

Не знаю, сколько это продолжалось, помню, что в какой-то момент решил перевести дух и сел прямо на пол перед заколдованной дверью, а очнулся от звука падающей воды и ощущения влажного прикосновения: дядя Витя стоял, выжимая мокрую тряпку над моей головой. Вода падала мне за шиворот.

— Что такое? — спросил я, встрепенувшись.

— Беда, братуха, ОН говорит: никого не выпущу.

— Кто — «ОН»?

— Чебурашка. Подлая тварь. Поймаю — убью нахуй… Говорит: пока в карты меня не обыграешь… слушай, а ты в дурака умеешь?..

Я помотал головой.

— Ну, зря… я его, гада, ни разу не обыграл, как ни старался…

— Открой дверь, дядя Витя, — попросил я. — Меня ведь искать будут.

— Зуб даю — не запирал! Наверное, этот говнюк постарался. Он, знаешь, такого наворотить может.

— Дядя Витя, здесь нет никого, только мы с тобой… А у меня на сегодня ещё два заказа. Сейчас Снегурочка за мной приедет. Если дверь не откроешь, она ведь полицию позовёт.

Дядя Витя посмотрел на меня ласково и сказал:

— Не, не позовёт… Я позвонил в твою контору и заплатил за всю новогоднюю ночь. Сказал, детишкам ты очень понравился. Забавный ты, братуха.

Я вытаращил глаза.

— Да ты не бойся, мы с тобой ещё хряпнем как надо. А шо?.. У людей праздник… Давай, Димыч! Шоб в ушах зазвенело!!!

3 Слушая украдкой записи папиных пациентов, я частенько задумывался, в самом ли деле логика клинического безумия противоречит обыденной, повседневной логике. Человек, Который Глотал Термометры делал это не за здорово живёшь, он глотал термометры в отместку за причинённые обиды — действительные или мнимые. Чаще всего его обижали санитары — люди физически крепкие, но — бездушные, способные обидеть как больного, так и здорового. Логическая цепочка «ОБИДА — МЕСТЬ — ТЕРМОМЕТР» кому-то может показаться абсурдной, притянутой за уши, но давайте посмотрим правде в глаза: в самом ли деле «СТРЕСС — СИГАРЕТА — РАК ЛЁГКИХ» или «ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА — БУТЫЛКА ВОДКИ — ГОЛОВНАЯ БОЛЬ» или даже «ЖЕНЩИНА — ЦВЕТЫ — КИНО — ПОСТЕЛЬ» выглядит разумнее или целесообразнее?

У дяди Вити был Чебурашка, у меня — дядя Витя. Мне было трудно поверить в существование маленького пушистого мерзавца, но ведь и сам по себе факт существования дяди Вити мог бы показаться весьма сомнительным человеку, не говорящему по-русски: феномен из разряда тех, что появляются на страницах жёлтой прессы: «Японка три года просидела в шкафу», «Мальчик был воспитан орангутангом», «Дедушка подарил внучку резиновую женщину» или «Профессор астрономии подглядывал за соседкой при помощи дальнобойного телескопа».

Первого января, в полшестого утра, когда законопослушные ив-ритоязычные граждане ещё не проснулись, а русскоязычные — после салата «Оливье», разбавленного сладким артёмовским шампанским — уже улеглись, на улицу Алленби вышел Дед Мороз.

Он был без Снегурочки, без мешка для подарков и без оленьей упряжки.

Бороду он потерял или, возможно, оставил на память фанатам или ночным поклонницам, правая ватная бровь опустилась так низко, что почти полностью закрыла обозрение, левая отсутствовала вовсе, пластмассовые очки покосились, и даже круглый красный нос съехал набок. Просторный халат был порван в трёх местах, перепачкан чем-то ядовито-зелёным и сильно обожжён, будто кто-то пытался выяснить, что получится, если подпалить его с разных сторон зажигалкой, и только форменная шапка с пушистой каёмкой сидела на нём как влитая.

— Всё в порядке? — осторожно спросила девушка при исполнении, выглядывая из окошка полицейской машины.

Я помахал ей рукой, пытаясь изобразить любезную улыбку. Небольшой утренний променад после бурной новогодней ночи. Ничего из ряда вон выходящего.

Девушка помахала в ответ и засмеялась. Их тут, в Тель-Авиве, ничем не проймёшь.

Когда полицейская машина, наконец, отчалила и скрылась за горизонтом, я остановился как вкопанный. Мне вдруг стало ясно, что я совершенно не помню, как выбрался. Глубокий провал в памяти, заполненный каким-то мельтешением, гиканьем, плясками на столе, дяди-витиным хохотком, его колоритным «а шо?». Чем дальше, тем лучше я понимал, что со мной произошло нечто настолько странное и удивительное, что память предпочла похоронить это в своих тайниках и подвалах — чтобы не смущать меня, не портить мне жизнь, не дать повода усомниться в незыблемости законов повседневного существования. И только одна фраза, состоящая из двух слов:

«пики — козыри» — засела в голове так прочно, будто сама по себе могла объяснить, чем закончился этот необыкновенный новогодний ужин.

ПРОСТРАНСТВО ГРИФФИТА

Психоанализ Гриффита

Свет: торшер в углу кабинета. Шторы задёрнуты. Звук: шипение кондиционера. Шаги в коридоре. Запах: едва уловимый аромат одеколона «Богарт». Глаза плотно закрыты. Руки сложены на животе. Голова покоится на подушке. Дыхание медленное, как у спящего. Мышцы лица расслаблены. Голос — ровный и тихий. — думаете, это поможет?

— Не знаю. Будем надеяться на лучшее. Вы же понимаете: никаких гарантий. В любом случае — потребуется не менее тридцати сеансов. Но прежде чем мы приступим, я хотел бы получить дополнительную информацию: каким образом вы пытались решить проблему? Постарайтесь припомнить всё до мельчайшей подробности.

— Сперва я прошёл курс когнитивной терапии. После — лечился по методу Шульца. Был на приёме у Роджерса, участвовал в сессиях клиент-центрированной психотерапии. Два месяца прогрессивной мышечной релаксации.

— Результаты?

— Ну… нельзя сказать, что их не было вовсе…

— Подробнее, пожалуйста.

— После когнитивной терапии я перестал бояться. До этого я всегда боялся, что меня застигнут врасплох. Голым.

Войдёт пациент, и мне придётся как-то выкручиваться, объяснять. Стоило скрипнуть двери, руки сами тянулись — запахнуть халат. прикрыться. с трудом преодолевал искушение забраться под стол. В какой-то момент, вдруг, внезапно приходило понимание и вместе с ним — облегчение: да нет же, я одет. Всё в порядке. Никто ничего не заметил.

После курса терапии я больше не боялся того, что меня застигнут врасплох. То есть, я по-прежнему чувствовал себя голым, стоило кому-то войти, но меня это совершенно не беспокоило. Пациент появлялся в дверях, я говорил ему: присаживайтесь. А про себя думал: да, я голый, и что с того? Совершенно ничего. Минуту-другую спустя я, однако, спохватывался и понимал, что одет. Это-то и приводило меня в недоумение: только что беседовал с пациентом — нагишом, и всё было нормально, а тут вдруг — рррраз, и. как же так? Я полностью одет, на мне рубашка и галстук, кожей чувствую нижнее бельё, брюки, носки, туфли… Всё это очень странно.

Очень-очень странно… я прерывал сеанс, просил у пацента прощения и выходил на балкон. Мне нужно было пять-

семь минут, чтобы привести себя в порядок. Это было невыносимо.

— И как же вы поступили?

— Я обратился за помощью к Гертруде Кляйн, она была широко известна как специалист в области толкования сновидений, о ней слагали легенды. После первого сеанса мне приснились ярко-жёлтые астры. Гертруда сказала, что это — плохой знак, и, скорее всего, ничего не выйдет. Она отправила меня к своему приятелю, который был учеником Стэна Грофа и практиковал ЛСД-терапию.

— Это было до запрещения ЛСД?

— Это было после. Джордж использовал запрещённые методы, и у него не было отбоя от пациентов. Он мог устроить оргию прямо во время группового сеанса, мог избить пациента до крови или закрыть его в тёмном чулане и заставить кукарекать два-три часа подряд. Поначалу мне это нравилось. Я пришёл к нему просто поговорить, но остался в «терапевтическом сквоте» — как мы называли этот гадюшник — на три месяца. Кончилось тем, что его арестовали, и я снова остался один на один со своими проблемами.

— Были какие-то результаты?

— Ничего существенного. Стоило пациенту войти в кабинет, я по-прежнему чувствовал себя голым, но вместо смятения это приводило меня в восторг. Первые три-четыре минуты уходило на то, чтобы справиться с чудовищной эрекцией. Потом всё приходило в норму, и я как ни в чём ни бывало продолжал сеанс.

— Что было потом?

— Некоторое время я ничего не предпринимал. В конце концов, восторг — лучше, чем смущение и замешательство.

Но однажды. хм… ээээ… случилось нечто из ряда вон выходящее… Кажется, это был не самый удачный день для моей карьеры. У меня не отобрали лицензию только потому, что не сумели обосновать претензию о сексуальных домогательствах. к счастью, пациентка отозвала иск… Но я, конечно, почувствовал запах палёного. И — уже от от-

чаяния — обратился за помощью к гештальт-терапевту, хоть никогда и не верил в эту бредятину. И вправду: хватило первых десяти встреч, чтобы окончательно в ней разочароваться.

— Были какие-нибудь результаты?

— Едва ли это можно назвать «результатами»… Начало сеанса — без изменений. я по-прежнему чувствовал возбуждение, хоть и научился его сдерживать. Сам сеанс проходил ровно. Но по окончании, как только за пациентом закрывалась дверь, я начинал смеяться. Это был дикий, торжествующий, неконтролируемый хохот. Я выл как гиена… Мне не хватало воздуха, ноги подгибались. Мой смех слышали пятью этажами ниже. Люди пугались насмерть. В недельный срок я потерял всех до единого пациентов и совершенно не представлял, каким образом сумею оплатить счета за следующий месяц. Дела мои пришли в полный упадок. Я был близок к самоубийству. Не знаю, что удержало меня от этого поступка, помню, я думал тогда: если выброситься из окна, будут думать, что у меня был страх высоты, а если зарезаться, коллеги станут рассуждать о «пронзённом» и «пронзаемом», устроят симпозиум, какой-нибудь гад непременно напишет статью на эту тему, и т. д. и т. п….

И вот наконец, когда я потерял всякую надежду, один мой друг посоветовал обратиться к опытному гипнотизёру.

Им оказался Ганс-Элрик Эриксон. Думаю, вы читали об этом в газетах. В общем, тут я даже не знаю, что сказать. Я пришёл, лёг на кушетку. Меня загипнотизировали. Когда я открыл глаза, кабинет был разгромлен, тут и там валялись рыбки из разбитого аквариума, доктор висел на люстре, секретарша (вернее — то, что от неё осталось) плавала в ванне. Я так и не понял, что произошло. На моей одежде не было ни пятнышка, ни складочки. Я совершенно ничего не помнил. Насколько я знаю, полиция до сих пор расследует это дело, у них нет ни единой зацепки.

— Что-то изменилось для вас?

— Да… на этот раз всё совершенно изменилось. Теперь мне всё время казалось, что я голый. Я остался без работы и большую часть времени проводил в своей спальне — под одеялом. Стоило выйти из дома, меня начинали донимать приступы: то и дело я хлопал себя по ляжкам, чтобы убедиться — выходя из дому, я не забыл натянуть брюки. Но самое неприятное состояло в том, что время от времени я и в самом деле разгуливал по городу нагишом, и обнаруживал это в самый неподходящий момент — на автобусной остановке, в баре, в офисе моего бухгалтера…

Меня госпитализировали. И довольно долго держали в отделении для буйных.

— Как вас лечили?

— Сперва — медикаментозно. Со временем стали приводить в общую комнату и даже позволяли играть с другими пациентами: мы строили домики и лепили машинки из пластилина. Я научился собирать кубик Рубика. Я могу собрать кубик Рубика за 95 секунд. Это абсолютный рекорд буйного отделения.

— Что было потом?

— В один прекрасный момент я понял, что нет никакой разницы. Чувствовать себя голым и быть голым — одно и то же. Понять это можно только в лечебнице, где социальные условности теряют всякий смысл. Мне стало всё равно — голый я или нет. В конце концов, для того и существует медперсонал: если ты голый, тебя оденут. К тому времени меня перевели в отделение для «ходячих», и я научился играть в облавные шашки.

Однажды ко мне подошёл один из пациентов по имени Свен. «Гриффит, — сказал он, — я слышал, ты был хорошим аналитиком — покуда не загремел в психушку». Я припомнил те жуткие времена, и ответил: «Ты ошибаешься, дружище, я был ихтиологом. Занимался изучением глубоководных рыб». «Чёрт возьми, Гриффит, — закричал этот псих, — я знаю, о чём говорю: Джеймс Бин из пятого корпуса кучу бабок отвалил тебе за сеансы, и всё равно его заперли здесь и признали шизофреником!»

Мне нечего было сказать в ответ.

Известие о том, что среди пациентов имеется психоаналитик, немедленно разнеслось по всей больнице. Отношение ко мне изменилось: кое-кто меня решительно невзлюбил, другие — наоборот — старались со мной подружиться и даже подбрасывали деньжат, когда я оставался на мели.

Однажды ночью меня разбудило чужое дыхание на щеке. Я открыл глаза и увидал вытянутое, похожее на лунный серп, лицо отца Михаила, православного священника, попавшего в психдом после кровавой разборки с Предателем Рода Человеческого. «Мне срочно нужна твоя помощь,» — сказал отец Михаил.

Как я мог ему отказать?

Мы тихонько прошлёпали босиком в туалет и закрылись в смежных кабинках. Как только он открыл рот, я немедленно почувствовал себя голым — совсем как в добрые старые времена. Тут я посмотрел на себя и понял, что верхняя часть моего тела обёрнута простынёй, а нижняя — обнажена, поскольку, усаживаясь на унитаз, я инстинктивно приподнял простыню, как поступил бы любой из нас — как больной, так и здоровый.

Это был момент истины.

С тех пор я больше не попадаю в эту ловушку. Вернее, я по-прежнему смущаюсь, как только пациент отворяет дверь и ко мне возвращается это жуткое состояние (тут ничего не изменилось: я чувствую себя голым), но как только это происходит, я говорю: «Простите, я забыл одеться. Как думаете, я голый, или у кого-то из нас глюки?»

Поначалу опешив, пациент скоро приходит к выводу о том, что всё это — уловка, часть моего терапевтического метода, и так мы оба минуем опасный участок.

— Выходит, ваша проблема не разрешилась?

— Я научился с ней жить, она перестала сводить меня с нарезки. Три года назад меня выписали. Я сменил имя, фамилию, город, сделал пластическую операцию и подкупил учётную комиссию. В конце концов, я ничего другого делать не умею, поэтому пришлось удовольствоваться фальшивой лицензией. Я снова занимаюсь любимым делом.

Кстати говоря, вам стоит всего лишь позвонить куда следует, и меня упекут за решётку. Конечно, я могу попроситься в психушку, мне даже не придётся симулировать. но ведь до этого дело не дойдёт: вы не поступите как подобает добросовестному американскому гражданину. Вы меня не сдадите…

— Это почему же?

— Когда меня вышвырнули из психушки, первое время пришлось подрабатывать мойщиком посуды, разнорабочим, сторожем, и, наконец, уборщиком в одной из фирм, предоставляющих услуги финансовым, медицинским и юридическим компаниям. Однажды меня вызвали для уборки офиса известного психоаналитика. Сперва я хотел отказаться: было неловко думать, что произойдёт, если он узнает меня, но отказ был чреват увольнением. Я надел фирменную кепку с козырьком на размер больше, надеясь скрыть лицо. Мне не о чём было беспокоиться: люди, как правило, не способны отличить одного уборщика от другого, они не видят лица, но только логотип на рубашке или кепке. Он меня не узнал бы в любом случае, поскольку был занят с пациентом. Я мыл коридор, ведущий в его кабинет, думая о том, сумел бы я сам признать кого бы то ни было в сходных обстоятельствах, и тут раздался вопль — такой отчаянный и безнадёжный, что, казалось, воздух почернел и сгустился. Дверь кабинета распахнулась, оттуда выскочил человек (лица я не успел разглядеть), крикнул что-то неразборчивое и помчался по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки, даже не попытавшись воспользоваться лифтом.

Дверь кабинета оставалась открытой. Я осторожно туда заглянул и увидал бывшего коллегу, приятеля по конгрессам и соседа по журнальным публикациям в сумеречном состоянии, которое живо напомнило мне недавнее прошлое.

Его проблема была точь в точь похожа на мою собственную, хоть и казалась на первый взгляд почти безобидной.

Как только пациент переступал порог его кабинета, у доктора начинался внутренний зуд, он терпел и крепился, но рано или поздно бросался на пациента с пластмассовой расчёской, намереваясь причесать своего подопечного — любой ценой, вне зависимости от пола, возраста, социального положения и наличия шевелюры. Как-то раз он до крови расцарапал плешь одного театрального антерпренёра, и только обширные и разнообразные связи уберегли его от сокрушительного скандала.

Услышав мою историю, он предложил прямо сейчас, не сходя с места, устроить сеанс психоанализа. Не знаю, как он почувствовал. как понял, что я — после всего пройденного — стал противоядием, убивающим собственную болезнь.

После первого же сеанса я получил предложение стать его аналитиком.

С тех пор только тем и занимаюсь, что анализирую аналитиков. Довольно скоро выяснилось, что я, увы, не был исключением из правил: все мы страдаем от подобного профессионального заболевания, и все до единого пытаемся скрыть свою слабость — различными способами и средствами, не всегда легальными и зачастую довольно опасными как для нас самих, так и для всех окружающих.

Обычно, чтобы поправить положение, требуется тридцать-сорок сеансов. Я всегда начинаю с того, что прихожу на приём и рассказываю эту историю.

Увы, я не способен избавить вас от болезни. Точно так же, как сами вы не способны исцелить пациента — раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Тем не менее, я могу сделать так, что вы привыкнете к своему недостатку, подчините его себе вместо того, чтобы самым унизительным образом подчиняться — ежедневно, ежечасно, ежесекундно. Самое главное — вы перестанете бояться. Безумие не выглядит опасным, коль скоро безумны все до единого.

Теперь я готов ответить на все ваши вопросы.

— Сколько я должен вам за сеанс, коллега?..

— Первый — всегда — бесплатно.

Выход Гриффита

Гриффит взвешивает «Пушечное Ядро» на ладони, прислушиваясь к работе внутренних органов (кишечник, печень, селезёнка). Делает пробную отмашку, за ней другую и третью, морщится, кладёт шар на место. Берёт следующий — номер четырнадцать. Начать с того, что потяжелее? Или нет? Сумеет ли он без разминки справиться с «Чёрным Джимми»?

Совершив окончательный выбор в пользу «Джимми», выходит на финишную прямую с шаром на плече (на манер античного дискобола). Зрители внимательно следят за его появлением.

Гриффит медленно разворачивается на каблуках, как это делают опытные тангейрос, почуявшие напряжённое ожидание публики. Его взгляд — прицельный взгляд хищной птицы, которая маячит в небесах, описывая круги, но того и гляди канет в воздухе, чтобы возникнуть у самой земли, за мгновение до атаки.

Тишина в зале: ни шороха.

Внезапно он приседает на левой ноге, закручиваясь в спираль. Шар взлетает над головой и отвесно падает вниз, будто йо-йо на резиновом жгутике. Движение настолько стремительное, что зрителям кажется: шар сам по себе прилипает к металлу и мчится навстречу судьбе.

Кегли взлетают в воздух.

Гриффит, не меняя позы (коленопреклонённый), медленно поднимает голову.

Гриффит и Центральное Разведывательное Управление

Стоит Гриффиту выйти из дома, за ним тут же пристраивается агент, или два агента — в зависимости от текущего бюджета расследования. Они не пытаются выдать себя за обычных прохожих и не боятся разоблачения. Иногда за Гриффитом следуют сразу три, а то и четыре агента. Как только ему приходит в голову, что неплохо бы зайти в бар (пропустить рюмку-другую), кто-нибудь из них мигом подскакивает и предупредительно распахивает перед ним дверь, словно говоря: ну что ж, Гриффит, зайди, выпей, но, ради бога, без глупостей, не испытывай судьбу, Гриффит, будь паинькой, ничего крепче пива, никакой текилы сегодня, ведь мы знаем тебя, Гриффит, как облупленного, держи руки на столе — так, чтобы мы их видели, не пытайся обмануть нашу бдительность, Гриффит.

Или что-нибудь в том же духе, не менее зловещее и чепухообразное: похоже, ничего другого им в голову не пришло бы, несмотря на то, что каждый из них окончил среднюю школу и читал Тургенева.

Однажды смеха ради он попытался улизнуть на водном велосипеде, но тут по команде подняли подразделение морских пехотинцев, и Гриффиту пришлось сделать вид, что всё это время он гнался за проплывавшим мимо лебедем.

Апокалипсис Гриффита

В иные летние дни Гриффит не идёт по улице, а струится. Кровь кипит и выплёскивается наружу, на воздухе мгновенно превращаясь в нежно-розовый пар. Порой рубашка на плечах вспыхивает, и тогда совершенно незнакомые люди подбегают сзади, принимаются хлопать по спине и плечам: тушат.

Прохожие идут, оставляя за собой кильватерную струю: строем идут — как пылающие корабли. Самый воздух горит, и с неба падают обугленные трупики птиц.

Соседи Гриффита

Вечером, за полчаса до наступления «детского» времени, они садятся за круглый кухонный стол. Отец достаёт из шкафчика посудину, отдалённо напоминающую старинную маслёнку автолюбителя 30-х годов, но значительно большего размера. На столе появляется также фаянсовая миска — из тех, что домохозяйки используют для приготовления больших «семейных» салатов. Подняв «маслёнку» как можно выше — на вытянутых руках, — отец наклоняет её, до тех пор, пока выпуклая капля мёда не повисает над краем узкой воронки. Тут движение замедляется: необходимо отсрочить мгновение, когда капля перевалится через край и превратится в тонкую струйку, почти ниточку, соединяющую дно миски и металлический носик. Дочь зачарованно наблюдает за этим процессом, изредка кивая головой, улыбаясь или морщась в зависимости от того, насколько отцу удаётся справиться с медовым валом, который с течением времени всё более напоминает самостоятельное, живое, способное бороться за свободу волеизлияния существо. Наконец, мёд одерживает верх, отец замирает, продолжая держать сосуд на вытянутых руках — так, что вены на тыльной стороне ладони набухают и руки подрагивают от напряжения. Мёд льётся. Они смотрят, как льётся мёд. В полной тишине льётся мёд. Они смотрят.

Послеполуденный отдых Гриффита (сепия)

На фотографии — полосатый пляжный зонт, отбрасывающий тень на матерчатую подстилку, и человек на подстилке, лицом вверх — грузный немолодой мужчина в купальных трусах: резинка врезалась, живот напоминает выбегающее тесто, глаза крепко закрыты, и вокруг глаз — морщинки, словно он на мгновение зажмурился от яркого света или сморщился от боли; сейчас проморгается, крякнет, как это делают обычно грузные немолодые мужчины перед тем, как подняться с места, и пойдёт в море. Разбежавшись как следует, рухнет в воду, окатив детишек, деловито пересыпающих песок, и нянюшек, затеявших попурри на темы светской хроники, подняв на воздух фонтан, достойный повелителя вод, кашалота.

Гриффит и виноградные косточки

Известие о том, что существуют безумцы, поедающие виноград с косточками, не может оставить Гриффита равнодушным. «Прямо с косточками? С костями?» — недоумевает он. Можно ли позволить себе столь вопиющую бестактность в отношении живой природы? Косточка — будущая лоза, а лоза — в идеале почти полная кружка портвейна! Проглатывая косточку, ты не только наносишь вред организму, но и лишаешь потомков удовольствия.

Лучше остаться бездетным. Гриффит оглядывается по сторонам с напряжённым и решительным выражением на лице, он готов на крайние меры. Сомневаться не приходится: сегодня-завтра этот вопрос станет предметом оживлённых дискуссий в парламенте.

Воспоминание Гриффита

Тусклое полуподвальное помещение. Пахнет потом и колбасой. На столах — пивные кружки, грязные тарелки, окурки. Мужчина лет тридцати с лицом школьника-второгодника держит на коленях младенца, тетёшкает его, балует, прикрывая ладонью то один глаз, то другой, тихонько напевает, покачивая головой из стороны в сторону.

Шумно. Завсегдатаи склонились над малышом, протягивая ему — кто палец, кто платок, кто алюминиевую ложку.

Человек с воспалёнными глазами и растрёпанными волосами, проведший здесь, по всей видимости, несколько суток, протягивает младенцу окурок. Отец, не меняясь в лице, осторожно отводит его руку в сторону. Тот по инерции продолжает придерживать окурок в ладони, подавшись всем телом вперёд — будто протягивает его кому-

то прямо перед собой, хотя перед ним теперь лишь подоконник, и на подоконнике — цветок в кадке, полной пепла, скомканных салфеток и жжёных спичек.

Гриффит смеётся

У витрины кондитерской он останавливается, как вкопанный. Приступ хохота (беззвучный, внезапный) сотрясает тело.

Прохожие обходят его стороной, поглядывают с опаской.

Гриффит валится с ног, тычет пальцем в сторону витрины, где выставлен один-единственный торт — «Сладкий Сон»: три сорта шоколада, мягкие коржи, глазурь и марципаны, производство — Бельгия.

«Что там, сынок?» — спрашивает старый бруклинский еврей, в ответ бульканье и хриплые протяжные стоны. Рот распялен, руки описывают в воздухе синусоиды и параболы, ноги разъезжаются, как у пьяного конькобежца. Старик пожимает плечами и медленно удаляется, покачивая головой. Его место занимают два пуэрториканца. Долго смотрят, без малейшего признака сочувствия или раздражения.

Гриффит умирает от смеха. По щекам катятся крупные слёзы. Зубы оскалены.

Охочие до выпечки домохозяйки пугаются и роняют свёртки. Дети плачут. Управляющий звонит в полицию.

Самаритяне вызывают скорую.

Люди подтягиваются.

Гриффит в изнеможении падает на спину. Толпа — в смятении. «Папа, я не вижу, подними меня выше!»

На подгибающихся ногах, придерживая живот, Гриффит улепётывает за угол. В задних рядах требуют свежей версии происходящего. Движение на прилегающих улицах останавливается.

Утерев носовым платком слёзы, промокнув пот, Гриффит покупает в киоске газету. Вид у него усталый и умиротворённый. В Анголе захватили заложников. Два человека погибли в результате аварии военного самолета в Греции.

Переворачивая страницу за страницей, Гриффит ступает на ленту эскалатора, которая неспешно опускает его под землю.

Гриффит в метро

Вот человек, который похож на Стива Мартина. Возможно, он и есть Стив Мартин.

Во всяком случае, оттуда, где сидит Гриффит, отличить невозможно. Чёрт знает что! Вылитый Стив Мартин. Вот только непонятно, почему не смотрит в глаза. Наверное, есть что скрывать…

— Послушайте, я знаю, что похож на Стива Мартина. Вам не кажется, что это — отвратительно: пялиться на человека только потому, что он похож на Стива Мартина? Безобразие!

Ладно.

Не очень-то и хотелось.

Гриффит надевает наушники и зажмуривается, делая вид, что спит. Largo местами напоминает ре-минорную сонату Скарлатти. Прослушав до конца, он с изумлением убеждается в том, что это и есть ре-минорная соната K.89b, хамским образом перекроенная и сшитая заново — для струнного оркестра.

— Видите ли, — говорит он Стиву Мартину, — у меня тут явный случай так называемого нарушения авторских прав!

Тот с негодованием отворачивается, подозревая, что всё это — отговорки, а дело в том, что из зависти или иных нечистых побуждений Гриффит готов прямо тут, в метро, учинить хулиганскую выходку.

— Вы знакомы с Доменико Скарлатти? — на этот раз Гриффит обращается к пожилому афроамериканцу, придерживающему на коленях обшарпанный гитарный футляр.

— А то! — бодро отвечает старик голосом глубоким и хриплым, и Гриффит тут же узнаёт в нём короля блюза, чей портрет он видел, кажется, на старых пластинках.

— А ведь вы — тот самый…

— Тот самый и есть, — с готовностью соглашается блюзмен и надувает щёки, изображая кого-то из великих предшественников.

— Или нет?.. — сомневается Гриффит.

Старик с лёгким презрением смотрит на него и медленным скользящим движением извлекает гитару из футляра.

«Гитара похожа» — отмечает про себя Гриффит, чувствуя себя пристыженным. Музыкант приступает к делу, и несмотря на скрежет и вой движущегося с безумной скоростью вагона, Гриффиту удаётся расслышать:

— Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrymosa dum pendebat Filius…

Слезы — одна за другой — падают на обшивку сиденья. Поезд с отвратительным визгом дырявит пространство.

Гриффит даёт интервью

— Гриффит, «New York Times». Г-н Гриффит, что вы думаете о психоделических наркотиках?

— Странный вопрос. А почему вы решили, что я думаю о психоделических наркотиках?

— Ну. видите ли, есть люди, которые. выглядят так, будто. вы понимаете?..

— Не понимаю. Следующий.

— Гриффит, «Девятый Канал». М-р Гриффит, вы трижды отказывались от Нобелевской премии — в 1975-м, в 2002-м и в 2014-м годах. Я думаю, нашим зрителям было бы любопытно узнать о том, почему вы всякий раз принимали это непростое решение?

— Видите ли, мисс… Как только я нахожу в почтовом ящике это идиотское письмо: уважаемый г-н Гриффит, мы счастливы сообщить. и так далее. Я думаю: блядь, ну что вы пристали со своей премией? Что-то в этом роде. Я ответил на ваш вопрос?..

— Гриффит, журнал «Эгоист». Г-н Гриффит, ваши открытия в области молекулярной биофизики.

— Ёптыть! Следующий.

— Гриффит, «Пицца Счастья». Кредит или наличные?

— Кредит. Кола — холодная, пицца — горячая. Иначе не видать вашему парню чаевых. Следующий.

— Гриффит, Церковь Апокалипсиса. Настало время подумать о будущем. Думаете ли вы о будущем, м-р Гриффит?

— Следующий.

— Гриффит, Департамент Полиции. Вы имеете право хранить молчание, если вы поступитесь этим правом, любые ваши слова могут быть обращены против вас в суде.

— Сле…

Гриффит и зло

Гриффит не чурается зла, он зол не менее и не более, чем прочие-остальные. От многих других его отличает, однако, удивительное великодушие: мало кто умеет так трогательно (смиренно, безропотно) прощать себе то, к чему склоняет нас порой коварная изнанка человеческой природы.

Слёзы Гриффита

Гриффит смеётся чаще, чем плачет. Если хорошенько подумать, он и не помнит, когда последний раз использовал слёзные железы по назначению. А всё потому, что в детстве плакать ему запрещали, и больно били по щекам, стоило Гриффиту разреветься: «Чтобы не зря плакал!». «Так ведь не зря плачу!» — защищался Гриффит: всегда была какая-то причина, пусть и самая ничтожная. Но никто не хотел слушать, напротив: стоило пуститься в объяснения, били много больнее. Пришлось Гриффиту научиться смеяться всякий раз, когда было больно, и чем больнее было, тем громче он смеялся. Убедившись, что всё без толку, его оставили в покое. С тех пор Гриффит смеётся беспрерывно.

Порой он смеётся в память о том мальчике, каким был, когда умел плакать.

Порой — думая о том, кем стал, когда плакать вконец разучился.

Иллюзии Гриффита

Свет электрической лампы отражается в окне, прикрытом шторой: в результате сложной оптической трансформации мерцающий шар делится на два полушария, каждое из которых в свою очередь рассыпается на множество светящихся фрагментов. Стоит повернуть голову, они тут же смешиваются в иной пропорции, и вся комбинация меняет форму — как в стёклышке калейдоскопа. Уличный шум прибавляет зрелищу убедительности, можно надеть наушники или сесть с книгой, но Гриффит продолжает смотреть, покачивая головой из стороны в сторону — как кобра под гипнотическим взглядом факира.

Гриффит покупает книги

Обыкновенно, купив книгу, Гриффит первым делом отрывает и выбрасывает в ближайшую урну обложку. Зрелище не для слабонервных: с мая-месяца типографии перешли на суперклей марки СК5476-Е, и для того, чтобы отделить обложку, не повредив содержимого, необходимо наступить на книгу ногой, упереться и хорошенько дёрнуть обеими руками. При этом важен верный угол приложения силы, иначе дело может кончиться растяжением дельтовидной мышцы.

Геростратово рвение Гриффита не остаётся незамеченным: книгопродавцы складывают о нём легенды, разгневанные любители изящной словесности устраивают пикеты и норовят применить меры превентивного воздействия (вплоть до физического устранения), и, наконец, однажды некий молодой амбициозный автор подаёт на него в суд — за разбойное нападение и умышленное надругательство над объектом интеллектуальной собственности. Разбирательство Гриффит выигрывает «одной левой», вопреки неуклюжей защите адвоката, навязанного ему коллегией. На вопрос судьи о том, зачем он калечит книги, Гриффит отвечает совершенно откровенно и без всякого апломба: обложка мешает ему читать.

Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Тем не менее, процесс успевает привлечь внимание демонов общественного участия. Гриффит попадает в газеты. Даёт интервью Опре Уин-фри и Филу Донахью. Гриффита узнают на улицах. Ему пожимают руку. Побивают камнями. Он нанимает секретаршу, чтобы сжигать непрочитанную почту. Менеджер популярной сети книжных магазинов предлагает ему контракт на пять перспективных авторов. Если бизнес пойдёт хорошо, компания берёт на себя турне по стране и раздачу автографов в крупных магазинах. Литературный агент известного монстра-постмодерниста умоляет о встрече: монстр готов официально объявить Гриффита автором всех написанных им книг, ибо смерть книги, несомненно, возвещает (а в некотором роде и всегда возвещала) не что иное, как смерть речи и новое изменение в истории письма, в истории как письме, в письме как истории письма и смерти как истории смерти письма (и далее в тот же бубен)…

Совершенно ошалевший от всего этого Гриффит скорым ночным поездом убывает на озёра, оставив секретаршу на растерзание стервятникам, и там, в глухомани, собирается втихую переждать шквал массовой истерии. В небольшом одноэтажном городке он находит лавку, торгующую вчерашними газетами и подержанными книгами, среди которых попадаются настоящие раритеты. Хозяин совершенно не интересуется товаром и — чудо из чудес — не смотрит телевизор. Неузнанный, Гриффит живёт припеваючи.

Погожим июньским деньком, после одного из самых успешных отделений обложки за всю историю книгопечатания, в поле зрения Гриффита появляется вежливый мальчик лет девяти от роду: простите, сэр, разве это не Уильям Блейк?

Всклокоченный, потный, тяжело дышащий Гриффит раздумчиво перелистывает новорожденную книжицу: нет-нет, это просто стиши. стишочки.

— Стишата?.. — осторожно включается мальчик. Глазёнки возбуждённо поблёскивают за круглыми стёклами.

Гриффит кивает в ответ.

Короткое замыкание: улыбка взаимного узнавания.

Гриффит кается

— Я — хлеб и вино, — напоминает ему Иисус, обитатель Центрального Парка, мессия.

— Тоже мне — новости, — отвечает Гриффит, разгрызая сухарик и тут же прикладываясь к горлышку «Seven Stars». — Давай, что ли, сменим пластинку… «Я — борода и гармонь», например… или «Я — зонтик и швейная машинка»…

— Покайся! — перебивает его Иисус, простирая длань. — Как пращур его, Мойсей с ветхозаветной гравюры Доре.

Глаза полыхают: покайся, Гриффит. Покайся!

Гриффит с сомнением смотрит на Иисуса. Тот ласково кивает и потихоньку приближается, собираясь наложить руки на Гриффита (с тем, чтобы отпустить ему грехи — прошлые и будущие). В принципе, Гриффит не против.

— Ладно, — говорит он, — я, пожалуй, покаюсь.

— Кайся.

— Каюсь.

Гриффит не знает, как каются. Ему кажется, что, произнося слово «каюсь», он кается.

— Покайся! — просит его Иисус.

— Ну каюсь я, каюсь.

— Ладно, — внезапно остывает Иисус. — Ты точно каешься?..

— Я что, неясно выразился?

— Отпускаю тебе прегрешения.

— Спасибо.

— Не меня ты должен благодарить, но Отца моего.

— Ладно.

Иисус присаживается на лавочку, огонёк в глазах тухнет. Протягивает руку, и Гриффит передаёт ему бутылку.

— Это я, — сообщает Иисус, взглядом указывая на плещущий за стеклом напиток буроватого оттенка.

— Сухарик дать? — спрашивает Гриффит. Тот кивает, и Гриффит достаёт из кармана сухарик, чтобы Сыну Человеческому было чем закусить.

Гриффит и чёрт

Это произошло на калифорнийском пляже, в полдень, в самый разгар сезона.

Гриффит входил в воду, чёрт выходил из неё. Они разминулись буквально нос к носу. Эй! — крикнул (или шепнул) Гриффит, обернувшись. Что? — осклабился чёрт, будто на людном пляже чертям самое место, будто это не он — чёрт — вышел только что из воды, в разгар сезона, в Калифорнии, где черти в купальных трусах — явление исключительное, означающее глубокий кризис калифорнийского жанра, а — наоборот — Гриффит появился откуда ни возьмись в каком-нибудь глухом закоулке Ада, чьи обитатели давным-давно позабыли, чем пахнет человечина.

Что? — переспросил чёрт, нагло уставившись на Гриффита и продолжая (нагло) ухмыляться.

Считанные мгновения они смотрели друг на друга в упор: Гриффит первым отвёл взгляд, хмуро покачал головой и пошёл в море, оставив за спиной гибнущую Калифорнию.

Ихтиология Гриффита ДОКТОР: А ну-ка, что тут у нас?.. А ну-ка… Ах, какая красавица… прелесть, прелесть. Это что же у нас такое?

ГРИФФИТ: Abbottina rivularis. Видите, какая предлобовая выемка?

ДОКТОР: Да уж. Да уж. Хороша, нечего сказать! А это?

ГРИФФИТ: Это гамбузия, Gambusia affinis. Самец. У него гоноподий.

ДОКТОР: Гоноподий? Что вы говорите.

ГРИФФИТ: А вот… можно я тут положу?.. Настоящий туркестант-ский язь. Leuciscus idus oxianus. Вы когда-нибудь такое видели?

ДОКТОР: Очень красиво. Вы просто молодец! Набор цветных карандашей, и такое… кстати… я всё записываю. Вы не против записи?

ГРИФФИТ: Если вам нужно… я не против. Если вы в этом нуждаетесь.

ДОКТОР: Я думаю, это поможет нам обоим. ГРИФФИТ: Я не против.

ДОКТОР: Спасибо. Очень важно понять, что мы тут с вами делаем. Мы ведь не автомобиль ремонтируем. Винтики, шпунтики. Важно понимать, что без вашего участия, без вашей помощи.

ГРИФФИТ: Да.

ДОКТОР: я ничего не могу.

ГРИФФИТ: А что вы собираетесь делать?

ДОКТОР: Хочу вернуть вас в Большой Мир. А вы?.. (пауза) ДОКТОР: Вы собираетесь вернуться в Большой Мир? На работу? Вы кто по профессии?

ГРИФФИТ: Ихтиолог.

ДОКТОР: Нет, я имею в виду — кем были до того, как… ГРИФФИТ: Доктор, я — ихтиолог.

ДОКТОР: Нет, я имею в виду — кем вы были до того, как попали к нам? (пауза)

ГРИФФИТ: Ихтиологом.

ДОКТОР: Ну хорошо. Вы работали ихтиологом?

ГРИФФИТ: Я не работал ихтиологом, но по профессии я ихтиолог.

ДОКТОР: То есть, вы хотели быть ихтиологом, но работали. Кем вы работали?

(пауза)

ДОКТОР: Вы работали балетмейстером, верно? (пауза) ДОКТОР: Вам неприятно, что я об этом говорю? ГРИФФИТ: Мне неприятно.

ДОКТОР: Ну хорошо, давайте сменим тему. Давайте поговорим о рыбах.

ГРИФФИТ: С удовольствием.

ДОКТОР: Вы видите их всё время или иногда? ГРИФФИТ: Всё время.

ДОКТОР: Всё время?

ГРИФФИТ: Всё время.

ДОКТОР: Но на прошлой неделе вы говорили, что иногда. ГРИФФИТ: Я не хотел вас расстраивать.

(пауза)

ГРИФФИТ: Я подумал, что если вижу их всё время, то, скорее всего, уже поздно что-либо менять. Я не хотел лишить вас последней надежды. (пауза)

ГРИФФИТ: В конце концов, это всего лишь рыбы.

ДОКТОР: Вы не хотите мне помочь.

ГРИФФИТ: Знаете, в семнадцатом веке жил один человек. Итальянец. Рисовал рыб. Очень известный рисовальщик. Его атлас до сих пор переиздаётся каждый год. Пять тысяч рыб нарисовал с натуры. Однажды к нему обратился богатый купец. Говорит: я слышал, лучше вас рыб никто не рисует. Нарисуйте мне натюрморт. Тот ответил: я живых рыб рисую.

(пауза)

ДОКТОР: Ну и что?

(пауза)

ДОКТОР: Простите, вы что-то начали рассказывать?..

ГРИФФИТ: Он жил в Неаполе.

ДОКТОР: Простите, отвлёкся.

ГРИФФИТ: Рисовальщик жил в Неаполе, на берегу Тирренского моря. В его атласе есть тихоокеанская корюшка Osmerus mordax dentex, камчатская нерка, каспийская минога, амурский сиг, акулы Японского моря. Есть даже полярные рыбы, о которых вообще в те времена в Европе никто ни сном, ни духом. Что это значит, по-вашему?

ДОКТОР: Наверное, он собрал всё, что было известно, все существующие атласы. ну, я не знаю.

ГРИФФИТ: Он этого не делал.

ДОКТОР: Почему вы в этом уверены?

ГРИФФИТ: Потому что атласы того времени были составлены именно так, как вы говорите, — по чужим рисункам, по словесным описаниям моряков и иностранцев. Его атлас, в отличие от них, содержал рисунки, сделанные с натуры. Большинство рыб, которых он рисовал, можно и сегодня найти тут и там — по всему свету.

ДОКТОР: Наверное, путешествовал много…

ГРИФФИТ: Родился и умер в Неаполе. За пределы Италии не выезжал ни разу.

ДОКТОР: Что вы хотите сказать? Вы думаете, что он, как и вы.

ГРИФФИТ: Всё это — достоверные факты. Спросите любого историка, который занимается итальянским искусством.

ДОКТОР: Спрошу.

ГРИФФИТ: Спросите.

ДОКТОР: И спрошу. Спрошу…

(пауза)

ГРИФФИТ: Вы знаете, что такое рыба?

ДОКТОР: Рыба… я, конечно, не ихтиолог… в отличие… хм…

ГРИФФИТ: Вы знаете, что такое рыба?

ДОКТОР: Нет, не знаю. А вы?

ГРИФФИТ: Вы знаете, что такое рыба?

ДОКТОР: Что с вами? Санитар!

ГРИФФИТ: Вы знаете, что такое рыба?

Орбиты Гриффита

Кто ввинтил в мой цоколь синюю лампу накаливания? Мерцаю. У самой кромки, у линии горизонта. Не разобрать ни по слогам, ни в цейсовский бинокль. Всё существенное остаётся за кадром. Фрагменты. Детали, элементы, обрывки. Полная неизвестность. И никто не подскажет. Ни жены, ни суфлёра. Ни кого-то, кто мог бы периодически сообщать, стоя за левым (правым) плечом. Огласите содержание! Возьмите на поруки! Попытайтесь принять облик уверенного в окружающей действительности индивидуума и, удерживая на лице ободряющую улыбку, войдите.

Можно без стука.

Гриффит в темноте

Ни зги. Гриффит на ощупь пробирается к выключателю и, не найдя его на привычном месте, понимает, что оказался в чужом доме. Совершенно определённо, здесь он провёл большую часть ночи. Почему, чёрт возьми, он не помнит, как сюда попал? Чья это комната? И где дверь?

Крошечный огонёк здравого смысла подсказывает ему: если обследовать стену миллиметр за миллиметром, рано или поздно выключатель найдётся. Гриффит движется влево, совершая размашистые движения вдоль стены, будто плывёт брассом. На пол летит тяжёлый прямоугольный предмет, и Гриффит по инерции наступает на него ногой.

Раздаётся отвратительный хруст. Стряхивая с голой пятки останки картины в тяжелой раме, Гриффит думает о том, что ежели (упаси Господь!) он находится в доме человека небедного и притом обладающего сколь-нибудь приличным вкусом, прогулка впотьмах уже влетела ему в копеечку. И это только начало…

Проще всего разбудить хозяев. Сами виноваты: запереть гостя в тёмной комнате, без малейшего представления о том, как он сюда попал и где выход — это… Гриффит безуспешно пытается подобрать соответствующий эпитет, долго не находит ничего подходящего и в конце концов дрожащим, хриплым со сна голосом проговаривает вслух:

«…форменное блядство!» Слова эти звучат неожиданно громко, словно утренний свисток дневального, и Гриффит, скорчившись в три погибели, ждёт реакции.

Нет никакой реакции.

— Раз! Два! Проверка! — постепенно повышая тон, он пробует голос. — Есть кто живой?

Никого.

Гриффит стучит кулаком в стену. Пинает её. Будь он у себя дома, уж это бы ему с рук не сошло. Но он — не у себя дома. Тишина в ответ на тщетные попытки набуянить окончательно убеждает его в реальности происходящего: такое и в страшном сне не приснится.

— О'кей! — произносит он во весь голос, уже никого не стесняясь. — Я выхожу!

Гриффит превращается в бизона, запертого в вольере коварными загонщиками: идёт напролом, роняя стулья, разбивая вдребезги напольные вазы, опрокидывая шкафчики и столики. Траектория его движения напоминает путь броуновской молекулы. Время от времени он издаёт короткий охотничий вопль. В конце концов, в соответствии с непреложным законом вероятности, он всё же добирается до двери, ударом ноги вышибает её и вываливается наружу.

По-прежнему ни зги. На этот раз что-то (ток воздуха?) подсказывает, что он — в коридоре. Неожиданно Гриффит успокаивается: если двигаться прямо вперёд, рано или поздно любой коридор закончится.

Гриффит движется прямо вперёд, вытянув обе руки, чтобы не налететь с размаху на дверь, которая, судя по всему, ожидает его где-то в конце пути.

И тут же останавливается, как вкопанный: ладони упираются во что-то мягкое, податливое. Спустя мгновение Гриффит с ужасом убеждается в том, что перед ним — женщина. Молодая женщина.

— Прошу прощения, я, кажется…

Она не отвечает. Возможно, она улыбается. Гриффит этого не видит. Возможно, сердится. Или ликует. Может быть, она проснулась от грохота. Или всё это время неподвижно стояла в коридоре, ожидая пока он выйдет. Гриффит прислушивается к её дыханию: ровное, безмятежное.

— Извините, я. Повисает пауза.

Гриффит медленно протягивает руку вперёд, чтобы сократить паузу, свести её на нет, и — дотрагивается до её лица.

Трогает мочку уха. Ладонь скользит по волосам.

— Ничего, если. — шепчет Гриффит, зная, что всё напрасно, что она не ответит, и — одновременно — всё ещё надеясь услышать её голос.

Она хранит молчание. За её плечом, в самом конце коридора появляется маленькое пятнышко света.

Стихотворение Гриффита

у меня

есть

я

у тебя

есть

я

но нет

никого

у я

Одиночество Гриффита

Гриффит настолько привык, притерпелся, притёрся к своему одиночеству, что за годы совместного бытия придумал ему сотни кличек, ласкательных и уменьшительных имён. Вечером он спьяну мог назвать одиночество «Мой Одуванчик», но наутро оно начинало досаждать и бередить старые раны, в отместку Гриффит обращался к нему не иначе как «капитан Пенопласт, сэр». Среди имён, придуманных им, фигурировали «Алая Роза» и «Старец Из Чайного Домика», а наиболее употребительным стало «Бигшит» — от «я одинок, следовательно — существуюсуществую» — формула, проверенная на прочность житейским опытом.

В один прекрасный день он понял, что не так одинок, как ему, возможно, хотелось бы, ибо относится к своему одиночеству запанибратски, холит и лелеет его, как истиный самурай — грядущую погибель. Одиночество Гриффита с годами сделалось антропоморфным, часто Гриффит отчётливо слышал его голос, порой — ворчливый и брюзжащий, как у стареющей женщины, порой — напоминающий голос отца, которого Гриффит никогда толком не знал и видел всего несколько раз в жизни.

Гриффит и естественные науки

Музей естественной истории Филда. Гриффит дразнит диплодока, протягивая ему яблоко.

Соседи Гриффита — 2

Иногда он заглядывает в комнату людей, которые живут в соседнем доме, их окна — напротив его кабинета. Они сидят на диване, тесно прижавшись друг к другу — муж и жена. Полуоткрыв рты, как дети (наверное, взрослые способны выглядеть так лишь под глубоким гипнозом), соседи Гриффита напоминают персонажей древнего фантастического фильма о бесчеловечных экспериментах на людях. Временами кажется: он может угадать, что видят в данный момент соседи — по тем смутным переливающимся образам, которые проецирует на их лица телеэкран.

Эти лица всё время немного меняются — как если бы по экрану то и дело пробегала лёгкая рябь помех. Иногда соседи улыбаются или смеются. Их черты на мгновение искажает гримаса страха или ненависти. Но большую часть времени на их лицах — выражение ожидания. Так человек на остановке, погруженный в свои мысли, неотрывно смотрит в ту сторону, откуда должен прийти автобус.

Гриффит и небесные странники

Гриффит владеет сверхъестественным приёмом, позволяющим сбивать летящие самолёты на расстоянии. Чтобы сбить самолёт, ему, в отличие от зенитчика-ракетчика, не требуется пышащий огнём агрегат величиной с дом. Стоит Гриффиту прицелиться, используя указательный палец правой руки, громко и внятно сказать «бах!» (можно «бабах!»), как самолёт со страшным грохотом взрывается в воздухе, и обломки спустя несколько минут падают на землю. Все до единого пассажиры погибают. Вероятно, по этой причине Гриффит не сбивает самолёты — разве похож он на душегуба?.. По правде говоря, до сих пор ему ни разу не пришлось воспользоваться своим смертоносным умением, довольно и того, что при случае он может о нём упомянуть — ввиду хорошего настроения, в хорошей компании, за кружкой хорошего пива.

Комната Гриффита

Во сне он ловит падающие снежинки языком и считает — сколько удалось поймать. Открыв глаза, первым делом тянется за карандашом, чтобы записать результат на обоях у изголовья. Поверх выцветшего фабричного узора этот участок бумаги испещрён цифрами, знаками, загадочными (возможно — бессмысленными) фразами, рисунками, вблизи напоминающими наскальную живопись, но издали кажущимися произвольным сплетением линий, пятен и точек.

Гриффит: Орфей

Он входит, когда лампы давно потушены, и даже ночник в спальне кажется не светлым облачком, а сгустком тьмы, призванным сделать ночь внутри комнаты чернее, чем за окном, снаружи. Проходя мимо постели, останавливается и смотрит на спящего. Одного его взгляда довольно, чтобы провалиться в терпкий ночной кошмар, развеять который способны лишь утренние колокольцы, и наутро Гриффит пробуждается, хватая ртом воздух, завороженный смутным воспоминанием, чей вкус позабыт, но однажды нахлынет снова, стоит Гриффиту снова взглянуть на себя-спящего, стоит ему обернуться.

Гриффит застилает постель

Поправить тут и там, подтянуть. Натянуть. Отбить. Пальцы порхают в воздухе — как у Аладдина, поспешно заталкивающего джинна в бутылку. Виртуоз! Никто не лежал на этих простынях, глядя в потолок, считая паршивых овец, предаваясь греху Онана.

Но где же ты находился этой ночью? Где ты спал, Гриффит? Есть ли у тебя алиби?

Разумеется, у меня есть алиби. Чёрный ворон видел, как я ходил — всю ночь ходил — вокруг дома. Спросите ворона, он видел. (Поправить. Натянуть. Отбить.)

Зачем ты ходил вокруг дома, Гриффит? Ночью! Зачем?

Я думал. (Поправить) Я много думал. Моя мысль трижды обежала земной шар. (Натянуть) Пока вы спали, я думал обо всех, кто есть, в том числе и о вас лично. (Отбить) Спросите соседа, он выходил покурить на крыльцо, он меня видел.

Как же ты думал обо мне, Гриффит? Как вообще можно думать — глубокой ночью?

О вас — в самой возвышенной манере. Также о тёте вашей — Присцилле. Весь снег истоптал, между прочим.

Спросите у пса, уличного пса, он меня видел.

Я бы тебе поверил, Гриффит, я бы сказал: да, этот человек всю ночь провёл на улице, отплясывая в такт возвышенным мыслям. Я бы вывел тебя в центр круга, воскликнув: вот — Гриффит, тот, кто бродит ночью, охваченный пламенем мысли! Но взгляни: в уголке, рядом с подушкой осталась крошечная складка. Совсем маленькая, почти невидимая. Эти складки я читаю как открытую книгу и ясно вижу, что не ходил ты, Гриффит, вокруг дома, не думал о тёте Присцилле, но лежал, глядя в потолок, считая паршивых овец, предаваясь греху Онана.

Отражения Гриффита

Вот уже две недели как Гриффит перестал разговаривать со своим отражением в зеркале. Причина: постоянные насмешки по поводу его идеологических и религиозных воззрений, ложь и наглая клевета разнообразного толка, чтение вслух издевательских эпиграмм, оргиастические пляски, беспардонная демонстрация срамных частей тела.

Кукиши. Отвратительные гримасы. И прочая, прочая, прочая…

Общение теперь сводится к тому, что Гриффит пишет короткие записки и прикрепляет их скотчем к поверхности зеркала — текстом внутрь. Эти записки, как правило, в категорической (часто — оскорбительной) форме содержат требования оплатить счета за свет или жилплощадь, купить молока, отвечать на телефонные звонки в его отсутствие и научиться, наконец, выключать за собой свет в туалете.

Патенты Гриффита

1. Балетмейстер элементарных частиц

2. Стоматологический молот (среднего и дальнего радиуса действия)

3. Выключатель смысла

4. Телескопический жираф

5. Генератор подозрительных соответствий

Гриффит. Секретные материалы

Будучи похищен инопланетянами, Гриффит не теряет присутствия духа. Вам не терпится узнать, из какого именно я сделан вещества? Что ж. Валяйте! Скальпель! Зажим! Маленькие зелёные твари с непропорционально большими головами возбуждённо лепечут, окружив его, распластанного на холодном медицинском столе. Гриффит послушно разевает рот и вращает зрачками, делая вид, будто напуган до чёртиков; и в то же время (про себя) злорадно ухмыляется в предчувствии кульминации, рокового мгновения, когда эти космические подонки, наконец, задействуют Аппарат Сканирования Мозга. Рано или поздно они сделают это, и тогда — у них появится возможность проникнуть в его помыслы, вывернуть наизнанку его память, почувствовать его кожу и рёбра — как свои собственные, именно в этот миг пришельцы получат свой единственный и неповторимый шанс познать Гриффита ЦЕЛИКОМ.

Полтора часа спустя летающее блюдце в режиме автопилота приземляется на окраине Национального Парка. На подгибающихся ногах, устало улыбаясь солнышку и деревьям, Гриффит спускается по трапу, приветливо машет полисмену, застывшему с неописуемой гримасой на лице и свистком наготове.

— Готов ли ты послужить своей стране, сынок? — спрашивает он копа.

— Сэр! Так точно, сэр!

— В таком случае немедленно телефонируй полковнику Крэблу из Агентства Национальной Безопасности.

Пятнадцать минут спустя посадочная площадка вместе со всеми нищими, урнами, лавочками и детскими качелями накрывается резиновым куполом, издали напоминающим гигантский гриб-мухомор. Посторонних отваживают при помощи полицейских собак и брандспойтов. Из длинных армейских вертолётов выбегают люди в скафандрах, исчезают в недрах инопланетного корабля и появляются вновь, волоча на носилках останки жертв мозговой деятельности Гриффита.

— Хорошая работа, — кивает Крэбл, протягивая Гриффиту серебрянную зажигалку. Некоторое время они молча наблюдают за происходящим, попыхивая сигарами. — Одного не могу понять, — произносит, наконец, полковник, с опасливым любопытством заглядывая Гриффиту в глаза, — что они в тебе нашли?.. Ну кому, скажи на милость, кому в этом проклятом мире интересно, каково это — быть Гриффитом?! Не мной, не Памелой Андерсон, не Президентом Соединённых Штатов, не Папой Римским… В чём тут фокус?..

Гриффит возвращает ему зажигалку, на которой выгравировано «Великодушному Спасителю от благодарного Человечества», и вместо ответа пускает длинную струю дыма, похожую то ли на восклицательный, то ли на вопросительный знак, медленно тающий в белом электрическом воздухе.

Воскресный шоппинг Гриффита

17.05. «КОСКО. Парфюм и галстуки». 5th Ave & 18th St. В самый раз для разминки. Покупатель с порога ставит персонал в известность о том, что его племянница без ума от японской косметики. Он хотел бы приобрести духи или что-нибудь в этом духе. Жидкое. Что-нибудь японское, вы понимаете? Что-нибудь с запахом сакуры. Киото, Кабуки… Клерк восторженно кивает. Самураи, продолжает покупатель, гейши какие-нибудь, харакири. Вам всё понятно? Клерк кивает. Хиросима, Такеши Китано. Молодой человек смотрит на Гриффита с недоверием. Сашими. Васаби. Чтоб всё это было, ком-прене ву? Чтобы всем этим пахло. Это сложно? Клерк утверждает, что — нет, пара пустяков. В таком случае — за дело. Чего мы ждём? Узкоплечий широкобёдрый хозяин прилавка с проворством фокусника извлекает из воздуха маленький вонючий ярлычок с надписью «Кензо #456» и суёт его под нос покупателю. Покупатель блюёт. Магазин мгновенно пустеет — как при хорошем двенадцатибаль-ном землетрясении. Проблевавшись на славу, Гриффит требует компенсацию. Он готов ограничиться полтинником. Сами понимаете, если дело дойдёт до суда, полтинником не обойдётся. Ему выписывают чек. Извиняются за причинённые неудобства. Вручают подарочную коробочку с образцами. Заходите, всегда будем рады. Зайду непременно. Как же, как же.

17.34. «Счастливый пони». 6th ave & 19th St. Секция «Предметы Быта и Кухонные Принадлежности». Здесь Гриффит прикидывается работником компании и успевает прочесть группе домохозяек подробную лекцию о канцерогенных свойствах тефлонового покрытия — прежде, чем прибывает менеджер, заинтригованный необычайным скоплением народа. Разгневанные домохозяйки побивают менеджера кухонными принадлежностями. Вслед ему летят предметы быта. Гриффит раскланивается и успевает выскочить наружу за несколько секунд до появления охранника. Следующая станция — старый добрый «Дешевле грязи» на углу B'way и 34-й улицы.

17.51. «Дешевле грязи». B'way & 34th St. Но тут у самого входа Гриффита уже поджидает патрульная машина, и он благоразумно ретируется. Очевидно, его маршрут более не является секретом для городского управления полиции. Гриффит вынужден использовать «План Б» и сворачивает на 34-ю. Светило медленно покидает вверенную ему территорию, представляя собой сужающийся на глазах ослепительно яркий серп над зданием корпорации «КОРОЛКО».

17.55. «Тауэр Рекордс». 34th St.

— Сэр! Простите, вы собираетесь всё это слушать?

— Да, и прямо сейчас.

— У нас строгие правила: не более пятидесяти дисков за раз.

— Да что вы говорите?

— Прошу прощения, сэр, но это так.

— Я в отчаянии.

— Ничем не могу помочь.

— Видите ли, я композитор.

— Сэр?..

— Мне заказали «Реквием». Срок истекает завтра к полудню, а у меня, как говорится, ещё и конь не валялся.

— Я вижу, в этом заведении всем плевать на судьбы национальной музыки! Вы понимаете, что делаете?

— Сэр, ради Бо…

— Вы — убийца. Убийца. Посмотрите, что у вас тут происходит. Это что такое?

— Бритни Спирс.

— Это — мусор. Пощёчина хорошему вкусу. Это — преступление против человечества. Если вы не возражаете, я выброшу их прямо сейчас. Вот сюда. Здесь им самое место. Ибо…

— Боб! Бобби, сюда! Скорее!

— Американцы! Здесь уничтожают культуру! Посмотрите, что они нам подсовывают! Вон отсюда, мерзавец! Это что такое? Это что, я вас спрашиваю? А это? В корзину! Немедленно!

— Сэр!

— В корзину!

— Мадам! Прекратите, пожалуйста. И вы, сэр! Аааа, к чёрту, в корзину так в корзину.

18.14. «Горячие собаки. ГАВ-ГАВ». Ist Ave & 13th St. Гриффит покупает сосиску.

18.14. «Горячие собаки. ГАВ-ГАВ». Ist Ave & 13th St. Окончательный заход солнца.

Сострадание Гриффита

Гриффит слишком добр (сентиментален?), чтобы беспрекословно следовать велениям натуры. Он не ест мяса, спасает забравшихся на карниз котов. Кормит голубей. Подбрасывает толчёное стекло в сапоги рыбакам. В парке Гриффит старается не наступать на опавшие листья, поскольку они напоминают покойно уснувших зверушек.

Ангелы Гриффита

Пряничный Ангел (Свободы Воли)

Чугунный Ангел (Благолепия)

Тряпичный Ангел (Красоты И Ума)

Восковой Ангел (Любви Нежной)

Сахарный Ангел (Рассудка)

Молочно-Белый Ангел (Пути И Добродетели)

Гипсовый Ангел (Здравомыслия)

Пушистый Ангел (Единодушия)

Голый Ангел (Борьбы За Права)

Громоподобный Ангел (Восхитительной Праздности)

Внезапно Окаменевший Ангел (Крушения Идеалов)

Сексуально Озабоченный Ангел (Боевой Доблести)

Бронзовый Ангел (Книжной Мудрости)

Крошечный Ангел (Внезапного Забвения)

Пыльный Ангел (Осторожности И Предусмотрительности)

Шоколадный Ангел (Праведности И Воздержания)

Позолоченый Ангел (Верности Идеалам)

Абсолютно Прозрачный Ангел (Наличия И Отсутствия)

Фарфоровый Ангел (Судьбы)

Гриффит. Сцена с попкорном. Дубль 15

Гриффит: Люди, я вас люблю!

Люди: Лучше дай денег.

Гриффит: Какие вы, оказывается… меркантильные…

Люди: А ещё мы жадные, глупые, похотливые и очень дурно

воспитаны. Ты всё ещё любишь нас?

Гриффит: Люблю… но денег не дам.

Люди: Ладно. Тогда мы снимем кино про твою жизнь и сядем

смотреть, закусывая попкорном. Так что выбирай: ко-

шелёк или…

Гриффит: Это шантаж!

Люди: Совершенно верно.

Гриффит: Ну хорошо… сколько вы хотите?

Люди: Мы хотим всё!

Гриффит: Забирайте. И всё же я вас люблю…

Люди: Вот теперь можешь любить нас сколько влезет. Адью.

Гриффит: Я удалюсь от мира, найду пристанище на льдине посреди Северного Ледовитого океана. Я стану любить вас на расстоянии.

Люди: Дурак. С этого нужно было начинать… (Уходят.)

Гриффит: Я буду посылать вам Благие Предзнаменования, и однажды вы изменитесь. Много веков спустя я вернусь и найду вас добрыми, мудрыми и справедливыми. Вы перестанете мучить домашних животных, воевать и есть мясо. Вы станете такими, как я. Вы полюбите друг друга, и эта любовь возвысит и очистит вас. Вот вам в залог моего возвращения Перстень Пламенеющей Благодати.

(гром и молнии)

Когда драгоценный камень этого перстня позеленеет…

Режиссёр: Пожелтеет!

Гриффит: Что?

Режиссёр: Пожелтеет, скотина! Когда камень пожелтеет!.. Ты что, дальтоник, мать твою… Не позеленеет! Пожелтеет!

Пятнадцатый раз одно и то же! Сволочь!

Гриффит: Я…

Режиссёр: Пошёл вон с глаз моих! Ты уволен!

Люди (выглядывая из-за кулис): Может, простим ему на этот раз?

Он старался…

Гриффит: Я… старался. Я больше не буду…

Режиссёр: Старался он… скотина!

Гриффит: Пожелтеет! Клянусь, этот камень пожелтеет. Честное слово!

Режиссёр: Последний раз! Слышишь? Самый последний! Сцена с попкорном дубль 16. МОТОР!

Гриффит на посту

После трудной бессонной ночи часовые отправляются в паб, где кроме них да бармена, подслеповато уставившегося в телевизор, нет ни единой живой души. Утро раннее. Заказав тёмного чешского пива, усаживаются вокруг стола в тесном пустом помещении, по форме напоминающем выскобленную тыкву. Первый бокал — Красавчик — распивается в полной тишине: время раздумья, позволяющее каждому собраться с мыслями. Второй — Добрый Йорик — располагает к предварительному обмену впечатлениями: Борис рассказывает о том, как едва не подстрелил кошку, Франк — как задремал и выронил ружьё (и жутко напугался), Марвин — о том, что видел призрака.

Гриффит посмеивается: всё это лишь игра воображения. Что ты курил, Марвин?

А ты поди и сам взгляни на это, Гриффит. Постоишь сегодня вместо меня. Умник… Ежели никого не будет, за мной ящик пльзен-ского. Но когда призрак всё же явится (и схватит тебя за жопу), фоме-неверному-Гриффиту вменяется в обязанность обсудить с ним подробности завтрашнего футбольного матча. Призраки знают будущее. Пусть потрудится на благо всего подразделения, нечего даром шастать. А мы — сделаем ставки в тотализаторе и сказочно разбогатеем. Ну как? Пари?

Пари.

Вечером того же дня они меняются постами. Гриффит не в восторге: ему досталась восточная часть периметра, обход на пятнадцать шагов больше, а платят столько же. Но — пари есть пари, ничего не поделаешь.

Он замедляет шаг, присаживается на шершавый круп каменного льва и неторопливо скручивает сигарету. Ухает сова. В траве возятся юркие ночные твари. С треском загорается спичка, вычёркивая из темноты его лицо: Гриффит улыбается мелькнувшей мысли, тут же забывает о ней, и улыбка повисает в воздухе. Спичка тухнет, и — словно в отместку — мгновение спустя темнота взрывается: в двух шагах от бивака с треском загорается декоративный куст, которому искусный садовник придал форму атакующего медведя-гризли.

Огонь охватывает медвежью голову и лапы, какую-то долю мгновения Гриффиту представляется, что пылающий медведь встал на дыбы, чтобы с ним поздороваться. Он передёргивает затвор и приседает за каменным львом: в случае затяжной перестрелки у него будет стратегическое преимущество. На звук прибывает подмога в лице Бориса, Франка и Марвина. Гриффит, пристыженный, поднимается в полный рост, и все четверо с недоумением разглядывают воспламенившийся медвежий куст.

Ну что, Гриффит? Дрожишь и бледен?

С чего бы? Я курил. Искра отскочила…

Точно, искра. Величиной с болид.

Гриффит, ты бредишь.

Нет, в самом деле. Тлеющий пепел. Отнесло ветром. И, кстати, где обещанный призрак?..

Да, призрак нас подвёл. Ни на кого нынче нельзя положиться — как на том, так и этом свете.

Тут Гриффиту приходит в голову, что надо бы сбегать за огнетушителем. Весьма своевременно: куст догорает у них на глазах. В свете мощных сторожевых фонарей все четверо с удовольствием наблюдают, как пожарная пена цвета выкипающего молока ложится на тлеющие угли.

Жестокая муза Гриффита

Расстегивая бюстгальтер, она медлит, доводя Гриффита до состояния, близкого к обмороку, и — вместо того, чтобы, наконец, швырнуть в сторону проклятую тряпку — принимается снова застёгиваться, причиняя ему нешуточную боль и страдания. Покончив с этим, оборачивается, показывает язычок, и тут же одним уверенным движением зашторивает окно, оставив Гриффита корчиться в луже неудовлетворённого желания, мало-помалу скисающего, способного (за годы безуспешной охоты) превратиться в творог мелких амбиций.

Основания Гриффита

К тому времени, когда настанет его черёд умирать, мир изменится: доктора, эти прохиндеи-белохалатники, вне всяких сомнений изобретут средство против погибели и станут продавать всем желающим — в таблетках, гранулах и драже. Впрочем, если этого и не случится, Гриффит ничего не потеряет: ясно, что когда-нибудь (возможно — спустя тысячелетия) они всё же докопаются до истины и найдут возможность воскресить всех тех, кто умер зазря, и что такое тогда одна-единственная смерть в перспективе грядущего бессмертия!

Обстоятельства Гриффита

1. Гриффит на фоне Обстоятельств (идиллия)

2. Обстоятельства сгущаются

3. Под давлением Обстоятельств он вынужден покинуть диван

4. Обстоятельства складываются НЕБЛАГОПРИЯТНО: Гриффит запирается в ванной

5. Гриффит на поводу у Обстоятельств

6. Ты должен быть сильным и великодушным, Гриффит

7. Обстоятельства принимают угрожающий характер

8. Гриффит в плену Обстоятельств

9. Обстоятельства избегают риска Стечения

10. Гриффит посыпает Обстоятельства хлором

11. Триумф Гриффита

12. Обстоятельства складываются БЛАГОПРИЯТНО

ЭПИЛОГ: Гриффит — Повелитель Обстоятельств

Препятствия Гриффита

На узеньком пешеходном мостике неподалёку от памятника Джорджу Клуни Гриффит останавливается, чтобы перевести дух. Он очень спешит и чертовски недоволен тем, что сердце и лёгкие не поспевают за стремительным течением его жизни, некстати норовят сбавить темп, буксуют. Ну же! Ну же! — без зазрения совести понукает он охающий, стонущий, вяло текущий организм. Тот обиженно фыркает, встаёт на дыбы и внезапно оседает на мостовую, увлекая за собой конечности, торс и — о горе! — голову, содержащую (нам бы его уверенность!) лучший мозг из всех, что может предложить население этого города по обе стороны от Бруклинского моста.

На удивление комфортно устроившись на мостовой, Гриффит приказывает ногам поднять черепную коробку (со всем содержимым) на приличествующую человеку его возраста и общественного положения высоту. Ноги совершают вялое велосипедное движение в воздухе, но дальше этого дело не идёт.

Позвать, что ли, на помощь? — соображает Гриффит, и, внимательно рассмотрев все «за» и «против», принимает решение: НА ПОМОЩЬ!

С губ не срывается ни звука, и всё же призыв не остаётся без ответа: откуда-то сверху на мостовую слетает ангел и склоняется над Гриффитом, накрыв его белыми крылами, мягкими и нежными на ощупь — как вата в бороде Санта-Клауса.

Это… конец? — подозрительно спрашивает Гриффит. Ну что вы, — отвечает ангел, — пустяки. Каких-то пара колов времени, и вы встанете, отряхнётесь, и пойдёте себе дальше — как ни в чём ни бывало.

Так что же ты мне голову морочишь?!! — вскипает Гриффит, и в самом деле встаёт на ноги, делает шаг, а за ним — другой и третий.

Ангел обиженно пожимает плечами и растворяется в поднебесье.

Из проезжающего мимо автомобиля вослед ему летит жестянка из-под пива, но не долетает и с характерным царапающим стуком падает под ноги Гриффиту, который с удовольствием пинает её, признав в этом совсем уж незначительном происшествии очередное препятствие на пути к намеченной цели.

Купание Гриффита

Намылившись, он ложится на спину. На счёт «три» делает глубокий вдох, крепко зажмуривается и уходит с головой под воду. Резиновый утёнок, оставленный без присмотра на поверхности, выписывает кренделя, пытаясь сохранить равновесие. Из пенного омута поднимается рука и одним стремительным движением уволакивает утёнка на дно.

Гриффит — кракен, пожиратель падали, гроза утлых рыбацких судёнышек, промышляющих в этих местах. Каждое полнолуние жители прибрежных селений приносят ему в жертву девственницу. Он не съедает свою наречённую невесту, но уносит в пещеру, расположенную в недоступной для туристов местности. Маленький клочок суши со всех сторон окружён рифами. Невесты относятся к своей судьбе с присущим девственницам смирением. Изо дня в день заняты плетением ковров и корзинок из тростника. Рацион их состоит из рыбы и водорослей.

А вот ещё: Гриффит — немецкая субмарина, насквозь проржавевшая, с повадкой хищной рыбины. Британские грузовые суда, отбившиеся от караванов, становятся его законной добычей. Вчерашний шторм сделал своё дело: неуклюжие англичанишки разбрелись кто куда — себе на погибель. Открыть торпедные люки! Зажигаются красные лампы. Короткий зуммер, пробирающий до мозга костей. Вот уже два года немецкие матросы и офицеры не нюхали свежего воздуха. Небритые, с всклокоченными волосами и воспалёнными глазами, подводники бегут по коридорам субмарины, притаившейся на чудовищной глубине, не подозревая, что все они, включая капитана, представляются Гриффиту не более, чем кишечными паразитами, по нелепой прихоти судьбы продолжающими хозяйничать в его стальной утробе.

Гриффит — морской конёк, спасающийся от акулы. клац!. впрочем, нет, уже нет.

Он — акула, пожирающая всё, что движется в пределах видимости. Малая тварь, которую Гриффит прихватил по пути, не способна утолить его ЧУВСТВО ГОЛОДА. Хо-хо! Уж он-то знает, что такое ГОЛОД! Слева по курсу появляется дичь. Гриффит бросается наперехват и хватает зубами торпеду, несущуюся к далёкой, невидимой ему, цели.

Взрыв.

Кракен от неожиданности упускает девушку и смотрит, как она погружается всё глубже и глубже, туда, где щупальца его бесполезны. Узкий пролом в скале, вырастающей из рыхлого илистого дна. Нет, ему не достать, не нащупать её. Потеряна! Белое свадебное платье медленно разворачивается, развевается в тусклом подводном свете и, наконец, совершенно исчезает в темноте.

Какая досада!

Пальцы сами собой разжимаются. Резиновый утёнок катапультируется на поверхность, подскакивает и снова шлёпается в воду, подняв фонтан брызг. Преодолевая сопротивление жидкости, Гриффит поднимается вслед — как Гулливер, освобождающийся от сетей лилипутов. Водяные нити тянутся за ним, и на одно короткое мгновение кажется, что они способны удержать его, заставив вновь погрузиться.

Он взмахивает руками, помогая себе сдвинуться с места и, наконец, усаживается. Уровень жидкости в цинковой ванне ощутимо падает.

С лёгким паром!

Вынув пробку, Гриффит не встаёт с места, но продолжает сидеть, ожидая, пока вода схлынет и тело обретёт вес, соответствующий силе земного притяжения.

Варианты Гриффита

1) Быть.

2) Не быть.

3) Быть и не быть одновременно (на манер Чеширского кота, переживая разнонаправленные процессы «угасания/становления» — скажем: «появляются ноги/пропадают уши» или «мысли уже почти есть/но головы уже как бы и нет»).

4) Быть, но на грани небытия, так сказать — одной ногой тут, другой —.

5) Не быть, при этом всё же каким-то образом присутствуя — в виде, например, кругов на воде или электрического мерцания.

6) Не задумываться о подобной чепухе (быть, но — бездумно, попусту).

7) То есть — почти не быть, поскольку «быть и не задумываться» — это как-то не по-гриффитски. Быть не собой, а кем-то другим — означает ли это быть в полной мере?

8) Не быть таким остолопом.

9) Переехать в Манхэттен, сменить имя, фамилию, род деятельности. Занавески. Ковры. Стульчак в туалете. Просыпаться по утрам и ходить на работу. Смотреть голливудские фильмы. Читать газеты. Ты уже не мальчик, Гриффит. Нужно быть умнее, проще, и люди оценят тебя по заслугам. Быть оцененным по заслугам — это и означает быть в полной мере.

10) Ей-богу же, лучше не быть совсем.

11) Или быть, но так, чтобы ничего этого больше не было. Даже в потенциальном, непроявленном состоянии. Даже в виде намёка на.

12) Быть солипсистом. Принимать прошения о бытии и всем поголовно отказывать. «Сэр, можно мне немножко побыть?» «Ни в коем случае. Что вы себе позволяете?..»

13) Тринадцатым, счастливым номером, пойдёт нынешнее состояние Гриффита — в чём бы оно ни состояло.

Возможно, бытие и небытие смешиваются в нём самым непостижимым образом, возможно также, что Гриффит — подобно элементарным частицам в физике — появляется только при благоприятных внешних обстоятельствах. Я бы не удивился, узнав, что Гриффит бывает только в те дни, когда на меня лично находит огрифитление.

Недоумение Гриффита

Дорого бы он дал, чтобы понять как эти складочки, эти бугорки, родинки, ямочки и морщинки складываются в человеческое лицо.

ИГРУШКИ

Игрушки

Мама нашла среди рухляди три коробки игрушек. Вот, — сказала она, — подарить кому-нибудь. Или выбросить.

Я открыл коробку и обмер. Можно, я возьму это?

Зачем? — удивилась мама. — Что ты будешь с этим делать?

Я ещё не знал, что буду с этим делать, было ясно, что игрушки мне нужны позарез. МОИ игрушки.

Они были ТВОИМИ тридцать лет назад, — засмеялась мама.

А ведь ты никогда не говорила, что привезла их сюда.

Ты не спрашивал. Если бы тебя интересовали такие вещи, ты бы знал, что однажды я просто свалила всё, что у нас было, на дно огромного фанерного ящика, и отправила морем — в Хайфу. Тряпки. Полотенца. Письма.

Занавески. Школьные тетрадки. Учебники для третьего класса. Подвенечное платье. Ёлочные звёзды и серпантин.

Твои игрушки.

Индейцы и ковбойцы

Ковбои, — поправлял меня дедушка.

Ковбои, — послушно повторял я, но как только дверь в детскую закрывалась, всё возвращалось на круги своя: дедушка не смыслил в ковбойцах ни бельмеса, даром, что был Полковником и Героем в отставке.

Индейцев купил дядя Витя — чтобы произвести впечатление на маму (мама осталась холодна, но я был сражен наповал), а ковбойцы в канун Нового года сами нашлись под ёлкой. К тому времени разборки на Диком Западе сошли на нет, и я принял подарок равнодушно, хотя год или два назад был готов отдать за ковбойцев всё: даже пиратов или викингов, даже любимую пластмассовую клюшку с тяжёлой пластмассовой шайбой впридачу. А всё потому, что у Кирилла были ковбойцы, а у меня не было.

Он приходил воевать почти каждый день, но прежде чем сойтись врукопашную, мы садились друг напротив друга и хвастали. Иногда до схватки дело не доходило: одного за другим мы выводили бойцов вперёд и спорили, кто кого сборет.

Первым я выставлял Шамана: его было не жалко — ни ножа, ни винтовки, ни лука у него не было, а были какие-то дурацкие маракасы и головной убор из перьев. Он был ни на что не годен. Так я думал, пока дедушка не пояснил, что Шаман — самый главный. Он потому не нуждается в оружии, что сам управляет событиями. Поёт и пляшет, пока все остальные сражаются. Но как только Шаман перестанет плясать, дух Маниту оставит воинов, и они упадут замертво.

Конечно, дедушка не смыслил во всём этом ни бельмеса, и я не был обязан к нему прислушиваться, но однажды, простудившись, я довольно долго думал об этом, лёжа в постели с температурой, и понял, что он прав.

С тех пор тактика изменилась.

Теперь драку затевал Том — главный по томагавкам. Правой рукой Том поднимал топорик над головой, а левой делал приглашающий жест: иди, мол, сюда. Однажды я видел, как дрались двое пьяных, это было страшно, но страшнее всего было то, что один то и дело кричал «иди, я тебе люлей навешаю», а второй послушно шёл на зов, принимал пинки и удары, падал, потом вставал, снова шёл, и так было, пока дядя Коля не вызвал милицию и «скорую».

Дядя Коля был осторожным человеком, ему никогда не пришло бы в голову разнять пьяных самому. Зато дедушка мой то и дело «попадал в историю»: ему ничего не стоило урезонить хулиганов, поспорить с управдомом или послать милиционера при исполнении служебных обязанностей куда Макар телят не гонял.

Всякий раз по окончании очередной «истории» дядя Коля пенял ему: «Что же вы, Григорий Исаич, себя не бережёте? Война давно кончилась, а вы всё геройствуете. Как маленький, честное слово…» Дедушка согласно кивал, позыркивая на дядю Колю снизу вверх (дядя Коля был высоким), и в тон собеседнику отвечал: «Вы абсолютно правы, Николай Степанович. Нужно быть трусливым и сговорчивым, тогда, глядишь, коммунизм сам и построится.»

Не то, чтобы дедушка верил в наступление коммунизма, но в качестве генерального довода коммунизм, конечно, побивал прочие доводы. На дядю Колю эти слова действовали магически: он шёл на попятный, извинялся и звал дедушку (а заодно и всех, бывших при этом) угоститься армянским марочным коньяком.

От коньяка дедушка не отказывался никогда.

Угостившись, он приходил в детскую и наблюдал за развитием событий — сидя в кресле у окна, не вмешиваясь, не произнося ни слова, будто происходившее за окном интересовало его куда больше, чем сражение, которое разворачивалось под ногами — на трофейном клетчатом ковре, таком большом, что его приходилось загибать у стенки — иначе он не помещался на полу.

Дом строили в конце сороковых пленные немцы, среди которых, возможно, были и те, чья мебель, ковры и картины стояли, висели и лежали в его комнатах. Я вырос в этом доме, искренне полагая, что фамилия «Дейч» имеет прямое отношение к вещам, меня окружавшим. В серванте стояли хрустальные пивные кружки, глиняные и фарфоровые безделушки, а в маминой комнате прижился кабинетный рояль «Boesendorfer», об ту пору расстроивший свои струны настолько, что реставраторы отказывались браться за восстановление. Вместо этого нам предложили передать рояль в музей при местной консерватории: восемнадцатый век — не хухры-мухры, Евгения Еремеевна.

Денег не выручите, зато доброе дело сделаете…

К приходу дедушки Том-Томагавк ощутимо сдавал позиции: против короткого топорика Кирилл использовал длинный ковбойский кнут. Томагавк отсекал кончик раз за разом, но кнут — подобно шее лернейской гидры — заново отрастал (каким-то образом Кириллу удавалось убедить меня в этом). Я пытался достать ковбойца справа и слева, но Джек был неутомим: в правой руке он держал оружие, левая была сжата в кулак. Револьвер оставался в кобуре, выражение коричневого лица не оставляло сомнений: Джек — из тех, кто пойдёт до конца при любых обстоятельствах. Короче говоря, Тому приходилось несладко, но даже в самые драматические моменты его пластмассовой жизни с уст не сходила лёгкая улыбка, которую я полагал загадочной и немного (чего греха таить) придурковатой. Внимательно рассматривая Тома в свободное от сражений время, я понимал, что индеец нетрезв (сегодня я бы решил, что Том объелся мухоморов). Однажды после особенно жаркой схватки, окончившейся полным разгромом краснокожих, дедушка напомнил, что томагавком можно не только крушить черепа, томагавк можно метнуть, причём — с большого расстояния.

С тех пор, чтобы уравнять шансы, вместо Джека с его волшебным регенерирующим кнутом Кирилл был вынужден выставить Джима, вооружённого револьвером, и я, наконец, получил спасительное преимущество.

Джим был коварным и подлым типом: в правой руке он держал револьвер, а в левой — мешочек с деньгами (происхождение этих денег было предметом наших неустанных споров, однажды мы сошлись на том, что золото в мешочке — от продажи ворованных лошадей). Свою добычу он прятал за спину — но не от врагов, а от товарищей: негодяй этот был убеждён в том, что пока он в одиночку отстреливается от свирепого индейца с топором, кто-то из своих непременно подкрадётся и умыкнёт его добро. Всё это было чёрным по белому написано, выплавлено, выдавлено на его сморщенной физиономии, и мы с Кириллом немало времени провели, изучая вопрос о том, кого именно из ковбойцев Джим подозревает в нечистых намерениях.

Кажется, Кирилл не особенно беспокоился о судьбе своего подопечного, поэтому Том иногда успевал метнуть томагавк прежде, чем Джим делал свой первый выстрел. Смертельно раненный негодяй ронял мешочек на пол, хватался за сердце, из последних сил поднимал свой револьвер и убивал отважного индейца наповал — прежде чем испустить дух в страшных мучениях.

Сдохнул, жидовская морда, — удовлетворённо сообщил однажды Кирилл, наблюдая за джимовыми последними конвульсиями.

Дедушка, бывший при этом, поперхнулся — верно, коньячок попал не в то горло.

Нос

Евреев хоронят не в гробу, а в тряпице: пакуют, перевязывают крест-накрест как бандероль, и — отправляют по назначению.

Еврейский труп не похож на человека.

Его не реставрируют. Никакой косметики.

Никаких иллюзий: в лоб не целуют, по имени не называют, ясно ведь: здесь одна скорлупа (клиппа). Кожура.

Самого человека — давным-давно след простыл, где он теперь — неизвестно, да и не нашего ума это дело.

Что до скорлупы: её не жаль и в землю.

На похоронах ко мне подошёл старичок — маленький, сухонький, чуть сгорбленный. Улыбчивый. Сперва я принял эту улыбку на свой счёт, но скоро выяснилось, что это — просто гримаса, которая приросла к лицу, хорошо прижилась и стала частью натуры. Такое случается: улыбка-призрак. Живёт человек, улыбаясь в пустоту, даже не зная, что улыбается. Может, и знал когда-то, но давным-давно позабыл.

— Григорий Исаевич, — сказал старичок.

— Григорий Исаевич умер, — ответил я, взглядом указав на похоронную тележку.

Он постоял, глядя на спелёнутое, завязанное узлом тело моего дедушки, улыбаясь и кивая покойному — ласково и печально, затем снова повернулся ко мне: Григорий Исаевич был исключительным человеком!

Я знаю, — сухо ответил я.

Вы ничего не знаете, — сообщил улыбчивый старичок, — вы слишком молоды, чтобы знать. Возможно, вы — подозреваете. Возможно, у вас имеются кое-какие догадки. Но кому они интересны — ваши догадки?

Я посмотрел налево. Потом направо. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Все делали вид, что слушают раввина. Раввин пел.

Старичок смотрел на меня, продолжая улыбаться. Теперь его улыбка напоминала оскал хищной рыбины, приготовившейся к атаке.

Вы думаете, знание это — где-то здесь… — неожиданно он наклонился вперёд, и довольно крепко стукнул маленьким кулачком меня прямо в лоб. Я слегка растерялся, попытался отмахнуться, но не тут-то было: он ловко увернулся и снова постучал (было чертовски больно!) — по затылку.

— Сокрушительная пустота! — заявил он с торжествующим видом. — Звон — и ничего больше! Ваш дедушка знал об этом. А вы — понятия не имеете.

Сказать, что я опешил — не сказать ничего. Подобное состояние я испытал однажды по малолетству, застав в учительской преподавателя математики — пожилого сухопарого очкарика, которого все мы немного побаивались — с молоденькой, только что из университета, преподавательницей истории. Они держались за руки и плакали.

Если бы они целовались или занимались любовью, это смутило бы меня меньше. Помню, я выскочил как ошпаренный, а на следующий день избегал смотреть им в глаза.

Вот и теперь — уж не знаю почему — мне было трудно смотреть в глаза человеку, которого, по логике вещей, я преспокойно мог удалить с поля. Послать подальше. На крайний случай: извиниться, сослаться на обстоятельства…

— Мне больно!

— Вот и хорошо, что больно, — кивнул старичок, — очень хорошо! Потому что пока вам не станет по-настоящему больно, вы и с места не сдвинетесь. Я с удовольствием сделаю вам больно… (на всякий случай я отодвинулся) очень больно… и ещё больнее…

Тут он принялся цитировать «Песнь о буревестнике»: пусть сильнее грянет буря, глупый пингвин, чёрной молнии подобный, и тому подобное. Я по инерции продолжал слушать, вытаращив глаза и совершенно потеряв всякое представление о том, где нахожусь и что, чёрт возьми, происходит, но тут, по счастью, меня отвлекли: нам с отцом предстояло уложить покойника на носилки и отнести его к месту захоронения.

Когда свёрток опускали в могилу, я впервые почувствовал — животом — насколько, до какой степени пластика мёртвого тела отличается от живого. Только увидав это воочию, понимаешь, почему люди боятся смерти. Не самой смерти даже, а — малого, почти неуловимого изменения, которое смерть производит с человеческим телом.

Покойник выглядит почти как человек.

И в этом «почти» присутствует полная мера нашего страха: здесь всё, чего мы боимся, хоть на первый взгляд может показаться, что боимся мы разных, порой совершенно не схожих между собою вещей.

На поминки остались только близкие родственники и друзья. К своему удивлению, я столкнулся нос к носу с давешним старичком: без лишних церемоний он уселся по правую руку и принялся ухаживать за мной: то салатик положит, то водочки нальёт.

Выпили за покойного: один и другой раз.

Принялись рассказывать смешные истории, героические, трогательные, нелепые. Мама всплакнула. Я вспомнил о том, как дедушка с бабушкой меня разыграли, и я напугался до чёртиков.

Все смеялись.

Мама рассказала, как дедушка встретил бабушку: на поле сражения ему оторвало нос, он завернул его в тряпицу и побежал в медсанбат, где бабушка заведовала хирургическим отделением. И бабушка ему нос пришила, да так ловко, что остался лишь тоненький, почти невидимый шрам.

Так они познакомились.

А после поженились — прямо в окопах.

Историю эту мы хорошо знали — она была из разряда семейных легенд, которые десятилетиями пересказывают на все лады по поводу и без повода, они никогда не надоедают и в конце концов становятся чем-то вроде старой заслуженной мебели: обшарпанный диван, скрипучие стулья, пошатывающийся стол. Вся эта рухлядь давным-давно приелась, но выбросить жалко, а самое главное — непонятно, останется ли дом по-прежнему нашим домом, если убрать это с глаз долой?

На сей раз, впрочем, история про оторванный нос претерпела существенные изменения, и всё благодаря моему улыбчивому соседу. Дождавшись окончания, он хмыкнул, покачал головой и пробормотал — тихонько, как бы про себя: ерунда собачья…

— Что значит «ерунда собачья»? — удивилась мама.

— То и значит: чепуха. Чушь!

— Не пойму, — взволновалась мама, — вы хотите сказать, я это выдумала?

— Я хочу сказать, что вам известно далеко не всё. Нос Григорию Исаевичу и в самом деле оторвало — осколком снаряда. Евгения Мироновна его пришила на место, тут тоже всё верно. Но поженились они гораздо позже, а познакомились — гораздо раньше. Но самое главное — в вашей истории не хватает множества существенных деталей.

— Вам-то откуда знать? — спросил я, раздражённый непрошеным вмешательством.

— Да ведь я был там и всё видел своими глазами!

— Стало быть, вы — его сослуживец?

— Я — его ординарец.

Тут все принялись перемигиваться и переглядываться: дедушкин ординарец был популярной фигурой — из тех харизматичных персонажей второго плана, друзей и слуг, кто репликой интригу подтолкнёт, подаст совет, повсюду тут как тут: Лепорелло, Швейк и Горацио в одном флаконе… Обыкновенно дедушкина байка начиналась с того, что ординарец — плутоватый, но отзывчивый и по-своему честный — напивался в стельку, бил особиста по морде, проваливался в сортир, приносил важное известие, насиловал благодарную немку, терял штаны, бегал за самогоном, выпускал всю обойму в немецкого офицера с пяти шагов, и — непременно промахивался.

Особенно популярна была история о чудесном спасении ординарца от трибунала: Сашку собирались расстрелять за кражу ящика бесценного трофейного коньяка, предназначенного для отправки в Москву, но дедушка повернул дело так, что из злоумышленника Сашка превратился в невменяемого дуралея, который действовал не из корыстных соображений, а по глупости, и только потому — заслуживал прощения.

Главным аргументом защиты стал и в самом деле вопиющий факт: коньяк столетней выдержки Сашка закусывал солёным огурцом.

— Всё это враки, — улыбнулся старичок, — закусывали мы, конечно, трофейным шоколадом. Немцы хороший шоколад делали. А коньяк был исключительным, французским, столетней выдержки, за такой и под трибунал — не жалко! Огурец Батя придумал уже на заседании трибунала. А я не стал возражать…

Ваш дедушка был великий выдумщик, этого у него не отнимешь.

Когда полк попал в окружение, Батя выводил его с пистолетом в руке, не прячась за нашими спинами, а — впереди, как и полагается командиру. За что и получил звёздочку «героя». Правда, в наградной не записано, что в правой руке он держал пистолет, а в левой — собственный нос, завёрнутый в носовой платок.

Платок этот принадлежал мне, трофейный. К тому времени всё у нас было трофейное: от любовниц до подштанников.

В тот день нам не удалось наладить связь, мы не знали, что немцы передислоцировались и полк полностью окружён. Узнали только тогда, когда в окопах начали рваться снаряды. И летели они оттуда, где, по нашим соображениям, должны были находиться свои. Батя не растерялся и приказал выдвигаться. Вот тогда-то ему и ото-

рвало — не весь нос, конечно, а только кончик.

Это был последний снаряд: обстрел сразу же прекратился. Наступила тишина. Батя закрыл лицо руками и сказал: Сашка, ёб твою мать, мне нос оторвало! Он где-то здесь, ищи…

Быстро темнело, но мы, как ни странно, довольно быстро его отыскали. Отряхнули, уложили в платок, завязали…

Без носа Григорий Исаевич выглядел… своебразно… Но почему-то меня это не смутило тогда, а — наоборот, как бы привело мысли в порядок. Будто так и должно было случиться. Положение было безвыходное, все это понимали. Но когда мы увидали Батю. кровь заливала его лицо, оно казалось безумным, яростным, сумасшедшим, зато глаза были — светлыми и совершенно ясными, будто он точно знал, что делать. Все разом притихли: никакой паники, действовали слаженно — как на учениях или на параде. Команды отдавались шёпотом.

Никто не верил, что мы выйдем оттуда живыми. Шансов не было. В полной темноте, по пересечённой местности мы шли гуськом, глядя друг другу в затылок. Со всех сторон звучала немецкая речь. Мы были не просто в окружении, но — посреди вражеской территории, практически в расположении немецкой дивизии. Вопреки логике мы двигались навстречу врагу. Полк в полном составе прошагал прямиком в немецкий тыл.

Батя шёл впереди, следом за ним — я. Только однажды он обернулся: Сашка, как нос пришивать будем?

Я не ответил. Мы оба понимали, что сейчас не время: стоило немцам обратить внимание на то, что у них под носом творится, и нам было бы уже не до носа.

Когда, наконец, выбрались, бабушка ваша тут же взялась за дело и быстро его подлатала. Позже она признавалась, что, мол, была уверена: ничего не выйдет — слишком долго этот кусочек плоти был отделён от тела.

А два дня спустя, по хорошей пьяни, Батя вдруг выдал: что, Сашка, думаешь, это я вас из окружения выводил?

— Кто же ещё, Исаич? — к тому времени мы все на него чуть не молились. Только и разговоров было о том, как Батя нас вывел.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал полковник, — вот если бы мне нос тогда не оторвало, хрена лысого ты бы теперь самогон попивал…

Уже после войны я слышал немало подобных историй, но никогда не верил. Помню одного деятеля, который полагал, что жизнью своей обязан любовной записке, которую носил всю войну в портсигаре: люди склонны приписывать удачу или интуицию амулетам, каким-то предметам — из суеверия или по глупости. Но тогда, после всего пережитого, поверил — сразу и безоговорочно.

Когда мы выходили из окружения, Батя ни о чём не думал и не смотрел по сторонам, он лишь поворачивал туда, куда вёл его нос. Ваш дедушка чувствовал на расстоянии комочек плоти, завязанный в платок — так, будто это был компас, указывающий верное направление.

Будто оторванный нос стал дополнительным органом — сродни зрению или слуху.

Органом чистого, незамутнённого знания.

В эти мгновения Батя точно знал, что нужно делать, но если бы он на мгновение усомнился или задумался, мы бы не выжили. Так-то вот.

Старичок замолчал. Гости выпили по последней и стали расходиться.

Было довольно поздно, мы вышли на двор — покурить.

Я смотрел на него, пытаясь разглядеть сквозь маску морщин лицо, принадлежавшее когда-то молоденькому ординарцу, и думал о том, что по части ошеломляющих розыгрышей моему покойному деду — пусть земля ему будет пухом — и в самом деле нет и не было равных.

Конармия

О том, кто я такой, прежде меня самого прознал Чуня. Евреи не играют в футбол, — сказал он, отбирая у меня мяч.

Сам ты еврей!

Твой папа еврей, — невозмутимо продолжал Чуня.

Твоя тётя еврейка, — ответил я, пытаясь справиться с неожиданным приступом тоски и отчаяния.

Я точно знаю, — сказал Чуня, — и теперь все во дворе узнают, что твой папа еврей. А значит и ты — еврей. И дети твои будут евреями. И в паспорте у тебя будет написано: «еврей». Так что — бойся, тебе пиздец.

В каком смысле «пиздец»? — осторожно спросил я.

Теперь тебя все бить будут. Я буду. И Мишка Сапего. И Карась. И Цыпа. И даже Светка Зеленовская. Понял?

Ты — еврей? — спросил я дедушку.

Дедушка равнодушно кивнул, продолжая чистить картошку: да, мол, еврей. А в чём дело?

А я — нет! — сообщил я.

И ты еврей, — сказал дедушка, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия.

И папа еврей? — спросил я с ужасом. И папа, — спокойно ответил дедушка. И мама? И бабушка? Все евреи.

И тётя Аня? — не сдавался я. И тётя Аня. И дядя Коля?

Нет, — сказал дедушка, — дядя Коля — не еврей.

А почему тётя Аня — да, а дядя Коля — нет?

Дядя Коля — наш сосед, — пояснил дедушка, — а тётя Аня — сестра твоей бабушки.

Врёшь ты всё! — прошептал я и выскочил за дверь.

Тётя Тоня, я — еврей? — спросил я пожилую продавщицу в овощном магазине, которая всегда меня баловала и старалась при случае угостить — то яблочком, то пряничком.

Тётя Тоня подняла брови домиком. Впервые в жизни я видел её растерянной. А ведь она была из тех, кто за словом, как говорится, в карман не полезет. Амммм, — затянула она, — уммм…

Да или нет? — закричал я.

Ты еврей, — сказала вторая продавщица, молчаливая строгая тётя Люда. — Ты еврей и должен гордиться этим.

Меня же бить будут, тётя Люда!

Вот и хорошо, — сказала тётя Люда, — тебя бьют, а ты гордись.

Шо ж ты городишь? — заверещала тётя Тоня, — Людмила, зла на тебя нету. Шо ж ты дитё стращаешь?

Димочка, ну какой ты еврей? Не слушай никого. А если кто обижать будет по национальному. эмммм. признаку, мне скажи. Я Илюшу пришлю, он им покажет.

Илюша был вечно пьяненьким мужем тёти Тони. Что именно он способен показать обидчикам, я представлял с трудом, и все до единого предположения были, мягко говоря, неприличными.

Кирюха, я — еврей, — сказал я лучшему другу.

Тот помолчал немного и вдруг отвернулся. Приглядевшись, я понял, что он тихонько смеётся. Вот ведь гад! Не пожалев силы, я ткнул его в бок кулаком.

Дурак, — засмеялся он в голос, — думаешь, почему наш район «еврейским кварталом» называют? Тут евреев больше, чем грязи. Каждый второй — еврей.

И ты. тоже?

И я, — подтвердил Кирюха, — и Чуня. И Мишка Сапего. И Карась. И Цыпа. И даже Светка Зеленовская.

Вечером того же дня дедушка вручил мне красивый трофейный ящичек из нержавеющей стали, перевязаный красной лентой. Там было всего два предмета — малоформатное издание «Конармии» Бабеля (книжку бабушка тут же прибрала под тем предлогом, что мне, мол, такое читать рановато) и набор плоских солдатиков в картонной коробке с надписью 7 штук КОМПЛЕКТ КОНАРМИЯ для детей 7-12 лет Пришло время обновить личный состав. — сказал дедушка. — Принимай пополнение! А то всё у тебя пираты, ковбои, викинги, доисторические римляне, рыцари. какие-то — хрен поймёшь — неандертальцы, индейцы… не наши, не русские…

А эти-то чьи?

Эти-то?.. — задумался дедушка, внимательно разглядывая машущих шашками всадников в будёновках, пулемётчиков в тачанках и бравого командира в фуражке, с наганом. — Эти — свои, наши…

Еврейцы?.. — осторожно предположил я.

Пальцы

В детстве я болел скрипкой. Слушая Ойстраха, виртуозно перебирал пальцами и водил в воздухе воображаемым смычком. Хмурился как Ойстрах, дёргал щекой, закатывал глаза, и — величественно кланялся по окончанию каждого номера.

Мама любила музыку и сама играла на рояле, но этого оказалось недостаточно: я просил, я требовал, я умолял отправить меня в музыкальную школу — всё напрасно.

У тебя нет слуха.

Это у меня-то нет слуха? У меня?

Спой «во саду ли, в огороде»… м-да… ни единой верной ноты.

Я упорствовал, я был чертовски уверен в себе, и, наконец, когда мне исполнилось восемь, мама сдалась: завтра идём на прослушивание. Я записала тебя в класс гитары.

Гитары?!!

Ну разумеется, гитара — скромница, обладает тихим приятным голосом, и если аккуратно прикрыть дверь в детскую, да ещё и... ммм... погромче включить магнитофон или радио. В общем, маму можно сколько угодно обвинять в эгоизме, но и понять её тоже можно. В конце концов, кто из нас, положа руку на сердце, готов признаться в любви к начинающим скрипачам? Особенно — скрипачам-соседям? Не говоря о скрипачах-родственниках — из тех, что репетируют в соседней комнате.

Мотивировала она свой выбор тем, что скрипка — инструмент академический, предназначенный для больших залов и «серьёзных» слушателей, гитара же в её понимании была неким Символом Времени, средством «наведения мостов» — на все случаи жизни: она была хороша и в зале, и в подворотне. Моя мать кое-что знала о выживании евреев в этой стране, и, возможно, обладала даром предвидения: в Советской Армии гитара не раз и не два спасала меня от побоев, а может быть и от кое-чего пострашнее.

Позже она призналась мне, что с самого начала была уверена в провале: отбор в музыкальную школу был очень строгим. В класс скрипки, куда мне всё ещё хотелось до чёртиков, конкурс был терпимым: три человека на место.

Но в класс гитары (как бы подтверждая прагматичные доводы моей мамы) он был просто заоблачным: пятнадцать человек на место.

Я поступил — со второго захода. Первый экзамен — восьми лет отроду — я самым смешным образом провалил: экзаменаторы признали меня годным по всем статьям — они обнаружили у меня сносный музыкальный слух (дело ведь не в том, как ты поёшь, а в том, как слышишь), хорошее чувство ритма (я был способен воспроизвести самую сложную ритмическую фигуру, хлопая в ладоши), единственным — досадным, идиотским, абсурдным — препятствием стала длина моих пальцев.

Выше голову, молодой человек! Приходите через год или два, может быть, к тому времени пальчики подрастут.

Мне было так обидно, что неделю или две после этого рокового события мама была вынуждена ежедневно кормить меня мороженным на завтрак, обед и ужин — стараясь по мере сил унять боль и горечь первого в моей жизни серьёзного поражения.

Когда я, наконец, пришёл в себя после интенсивной пломбиро-терапии, стало ясно: борьба только начинается. Ха! В моём распоряжении — год. Целый год! За год не пальцы — рога отрастить можно!

Мой отец, врач по профессии, относился к этому весьма и весьма скептически: у всех в этой семье короткие пальцы. У меня, у тебя, у дедушки и у бабушки. У мамы короткие пальцы, у её мамы тоже были короткие пальцы.

У мамы её мамы. Короткопалость — генетическое. Врождённое. Большая Круглая Печать, приговор без обжалования — раз и навсегда. Кстати, в подвале соседнего дома открыли секцию юных парашютистов… ну-ка перестань реветь… нашёл причину. Плюнь и забудь.

Он, конечно, ничего не понимал в этом. Мне было искренне жаль его (мне и теперь его жаль).

Вопреки всем и всяческим препонам, я не терял времени даром. Существуют ли специальные упражнения? Гантели для пальцев? Никто не мог сообщить на этот счёт ничего полезного. Я начал с того, что упросил родителей купить резиновый эспандер, перелопатил все энциклопедии, включая «Большую Медицинскую»: «короткое», «короткопалость», «кратчайшее», «корочун». Я растягивал пальцы вдоль и поперёк, мял их, дёргал, выворачивал из суставов. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем. Каждое утро я смотрел на свои огрызки, на свои пеньки, на свои коротенькие барабульки, понимая, что со вчерашнего дня они не стали длиннее ничуть. Порой мне казалось, что словно в отместку за ничтожность всех моих усилий, за мою вопиющую бездеятельность, они — наоборот — изо дня в день становились короче.

И вот, когда я был близок к тому, чтобы признать своё поражение, на горизонте появился крошечный парус надежды. Тем летом я гостил у дедушки с бабушкой, и, разумеется, в первый же день каникул поведал им подробную историю своих злоключений. Дедушка смерил мои пальцы линейкой: Ничего из ряда вон выходящего. Бывали случаи и похуже.

Он положил мою ладошку себе на ладонь — и мне показалось, что вся она целиком оказалась размером с его собственный палец.

Я не знаю, как это делается у вас, людей, но у нас, пришельцев с Альфа-Центавра, имеются четыре Абсолютно Верных патентованных средства для удлинения пальцев. Первые три мы рассматривать не станем. Почему?

Видишь ли, мой пятипалый друг, наша древняя раса, лучшие представители которой бороздили космические пространства уже в те далёкие времена, когда людские племена всё ещё забивали мамонтов и охотились на винторогих козлов, анатомически — тебе ведь знакомо это слово — А-НА-ТО-МИ-ЧЕС-КИ (если нет, загляни в словарь) — весьма и весьма отличается от вашей, поэтому было бы весьма опрометчиво полагаться на те средства из нашего обширного арсенала, которые предназначены только и исключительно для альфа-центаврианцев.

Его манера говорить со мной в духе Паганеля забавляла меня, но приводила в неистовство бабушку, которая обычно кричала из кухни: «Гриша, не лорнируй ребёнка!» Я до сих пор не знаю, откуда взялось это «не лорнируй», в любом случае — на моего героического дедушку эта фраза особого впечатления не производила: он скорбно качал головой, как бы говоря: «ох уж мне эти женщины» и продолжал в том же духе.

Итак, нас интересует четвёртый, самый простой и надёжный способ удлинения пальцев, и состоит он в следующем: ты держишь руки над столом — пальцами вперёд и внимательно рассматриваешь тень, которую они отбрасывают на поверхность стола (желательно — белого, например такого, как этот). Пошевели-ка пальцами, дружок. видишь, тень твоих пальцев тоже шевельнулась. О чём это говорит?..

— ГРИША, НЕ ЛОРНИРУЙ РЕБЁНКА!!!

А теперь пошевели пальцами своей тени… нет, не ЭТИМИ пальцами, а ТЕМИ. Пальцами тени. Теневыми пальцами.

Да, я понимаю, что это непросто — но только потому, что ты до сих пор ни разу этого не делал. Вас этому в школе не учат — вот в чём проблема. чему вас только учат… пошевели, пошевели этими пальцами… воооот… видишь, не так уж сложно… ты можешь… ты это делаешь…

А теперь удлиняй пальцы своей тени. Не нужно больше шевелить ими — просто удлиняй. Как? Откуда я знаю, как? Это ведь ТВОИ пальцы! В смысле — пальцы ТВОЕЙ собственной тени! Смотри внимательно и приказывай им расти, убеждай их становиться длиннее. Проси их. Приказывай им. Это всё. Два раза в день по пятнадцать минут.

А теперь дуй в спальню, мне пора чистить картошку!

Трёх месяцев лета хватило на всё про всё. В сентябре я был зачислен, а несколько лет спустя стал лауреатом всех и всяческих детских конкурсов, но дальше этого дело не пошло: мою короткую музыкальную карьеру испортила зависть, с которой я оглядывался на юных скрипачей, сожалея о единственном и неповторимом шансе, который был утерян — в тот самый день, когда я поступил в класс гитары.

Вечность

Когда я был маленьким, верил, что к тому времени, когда вырасту, учёные изобретут средство от смерти, и я не умру.

Учёные мне представлялись похожими на муравьёв — с большими головами на тонких шеях. В круглых очках — как у Шостаковича. Иные — при бородах. Иные — совершенно лысые.

В своих странных снах наяву я видел их стоящими вдоль длинного лабораторного стола, освещённого сверху множеством ламп.

Иногда они — все как один — поворачивались ко мне и деловито принимались рассматривать, будто я был колбой или лабораторной мышью.

Люди умирали, и учёные складывали их на столы, чтобы ИССЛЕДОВАТЬ.

Временами один или другой принимался кричать «Эврика», но позже всегда выяснялось, что это — ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА.

Наконец, учёные находили лекарство от смерти и вручали его мне в виде огромной белой таблетки. Отныне я не умирал никогда, но жил вечно.

Также я грезил о чудесной возможности летать без крыльев, при помощи одной силы воли.

Мячик

Когда-то резиновый мячик был ярко-красным, с тремя жёлтыми и двумя синими полосками: первая — светло-жёлтая — была самой тонкой (я понимал, что это не полоска даже, а разделительная линия, самостоятельного значения не имеющая), за нею следовала синяя, и, наконец, по экватору мяч опоясывала жирная — ярко-жёлтая — полоса. Вращаясь в воздухе, мячик создавал множество спиралей, возникающих словно бы ниоткуда и уходящих в никуда. По малолетству я любил подбрасывать его в воздух и ловить, часами напролёт наблюдая за превращением цветных линий и возникающими в результате свободного вращения эффектами и иллюзиями.

Тридцать лет спустя цвета поблекли, краска кое-где облупилась, но гипнотические спирали и глухой ухающий звук от удара о пол или о стену — никуда не делись. Конечно, за эти годы мяч изрядно сдулся, его можно легко продавить ладонью от стенки до стенки. Но вот что волнует меня: если проткнуть старую резину булавкой и вдохнуть через образовавшуюся дырочку, будет ли этот воздух воздухом моего детства?

Кнопка

Мой дедушка был инопланетянин с маленькой кнопочкой на затылке. Один раз нажмёшь — застынет как вкопанный, не дышит и не шевелится, другой раз нажмёшь — двигается и говорит, совсем как настоящий.

Окружающие ни о чём не догадывались, они шутили с дедом, наливали ему водки, слушали рассказы о Великой Отечественной войне, время от времени дарили ордена и медали — за боевые заслуги (хотя война уже давным-давно кончилась). Один я знал правду.

Однажды утром я застал его в ванной комнате. Привычка бриться наголо сохранилась у него с тех времён, когда он командовал полком и носил фуражку. Мыло он взбивал особой щёточкой в перламутровой мыльнице. Трофейный бритвенный набор из нержавейки был тщательно ухожен: каждая вещица — на своём месте. Помимо лезвий, тускло поблескивающих приборов, коробочек и баночек, под рукой всегда были влажные полотенца, горячие салфетки.

Пахло одеколоном «Шипр».

Я спросил: что это у тебя на затылке — маленькое, чёрное, круглое?

Он внимательно посмотрел на меня сквозь тусклое зеркальное стекло. В зеркале отражалось его лицо: шея, щёки, скулы — от подбородка до затылка всё было покрыто ровным слоем белой мыльной пены. Глаза и нос — маленькие островки посреди пенного моря.

Он спросил, умею ли я хранить тайны?

Что за вопрос? Мне уже шесть! Ну, в смысле, ещё пару месяцев, и…

Но это строго между нами, понимаешь?..

О чём речь? Могила!

И он рассказал мне правду.

К тому времени я уже всё знал об инопланетянах. Мама зачитывалась книжками из серии «Зарубежная фантастика».

Я тоже их читал, хотя далеко не всегда понимал смысл прочитанного. Помню, одна из них называлась «Человек-компьютер». О том, как управлять человеком на расстоянии и заставлять его делать гадости, каких он, находясь в здравом уме, никогда бы не сделал. Ещё одна — «Штамм Андромеда»: подземные бункеры, коридоры, научные изыскания, таинственные люди в белых халатах, химические препараты, способные сотворить с тобой такое, о чём даже подумать было противно. Тем не менее, я перечитывал её раз за разом. Там, правда, ничего не было об инопланетянах. Но в других книжках — было, и выходило так, что инопланетяне далеко не всегда дружелюбны.

Самое неприятное в них то, что мы никогда не знаем, чего они хотят на самом деле. Они могут улыбаться, травить байки о военных подвигах, чистить картошку, играть в футбол, покупать мороженое, катать тебя на качелях в парке, а после…

Когда я хоронил дедушку (лет пять назад), его тело оказалось чудовищно, невероятно тяжёлым. Мы с папой взялись за рукоятки похоронных носилок — каждый со своей стороны, приподняли, и — едва не уронили…

Люди такими тяжёлыми не бывают.

Однажды по большому секрету я рассказал бабушке о том, что её муж прибыл из космоса. В конце концов, тайны существуют для того, чтобы доверять их надёжным, проверенным людям. Бабушка покачала головой и укоризненно посмотрела на меня.

Не веришь? Пойдём, я покажу тебе!

Дедушка смотрел телевизор. Я подкрался к нему сзади, бабушка остановилась в дверях. Я легонько придавил пальцем пятнышко на его затылке.

Он остался сидеть как сидел — неподвижно уставясь в экран. Бабушка молча наблюдала за нами. Я обернулся к ней: ну что! видишь?

Встал между дедушкой и телевизором. Помахал рукой перед его носом.

Смотри, я его выключил! Бабушка молчала.

Подошёл и подёргал её за рукав. Заглянул в глаза.

Она не двигалась. Не дышала. Глаза смотрели в одну точку.

Бабушка!

Она не ответила.

На ватных, подгибающихся ногах я поплёлся в спальню и прикрыл за собой дверь. Забрался под кровать. Хотел было заплакать, но не мог: разинув рот — как рыба — я захлёбывался, глотая пыльный колючий воздух. Мне было очень страшно.

Дверь отворилась, меня — маленького, скорчившегося в три погибели — выволокли на свет.

Что ты, глупенький! Это всего лишь родинка. Родинка! Мы пошутили. Не бойся.

Я, наконец, расплакался — горько, тоскливо, навзрыд.

— Старый мудак, — сказала бабушка.

— Ты тоже хороша, — спокойно ответил дедушка. Я плакал и всё никак не мог остановиться.

— Ничего страшного, — сказал дедушка. — Ему это пойдёт на пользу.

— Что пойдёт на пользу? Идиот! — закричала бабушка.

Но он оказался прав: мне это и в самом деле пошло на пользу. С тех пор я знаю, что вещи никогда не бывают такими, какими кажутся на первый взгляд.

Электричество

1

Ребёнком я больше любил ездить в поездах, чем летать самолётом. Обыкновенно раз в год мы пересекали страну, чтобы провести лето на Чёрном море. Отец старался купить билеты таким образом, чтобы семье досталось отдельное купе, но если по каким-то причинам это было невозможно, мама договаривалась с попутчиками, и уже по отправлении, путём сложных (иногда — головоломных) перестановок и переселений мы всегда устраивались наилучшим образом.

Родители мои были заядлыми картёжниками, и без особого напряжения могли играть дни и ночи напролёт. Я любил наблюдать за игрой, но уже час или два спустя начинал скучать, и мама, сжалившись, отправляла меня на верхнюю полку — читать. Я знал, что карты и книги — всего лишь прелюдия к САМОМУ ГЛАВНОМУ и перелистывая страницы, думал о том, что вскоре должно случиться, предвкушая наслаждение куда более изысканное, чем поиски капитана Немо или сундуки, полные пиастров.

В какой-то момент, делая вид, что утомился, откладывал книгу и самым что ни на есть равнодушным, незаинтересованным тоном говорил: «Пойду прогуляюсь…». Картёжники на мгновение отрывались от игры, чтобы выдавить из тюбика Родительской Заботы положенное «ненадолго» или «недалеко». Задвинув за собою дверь, я выходил в коридор, где по правую руку развевались белые занавески, словно язычки крахмально-белого пламени, струящегося из окон, а слева маячили полированные двери — закрытые или открытые настежь — в зависимости от состояния рассудка попутчиков.

По коридору шныряли бодрые люди в спортивных костюмах, спотыкаясь, бежали дети, иногда играла музыка или выходил из своей каморки хмурый — пьяный или похмельный — проводник, но чаще всего в этих коридорах было тихо и пусто. Там не было никого, за исключением искателей особого железнодорожного наслаждения.

Я никогда не заговаривал с ними, и до сих пор не уверен, что — глядя в окна, щурясь от ветра — люди эти занимались тем, чем занимался и я.

Они были совершенно не похожи друг на друга, единственное, что их объединяло — стремление избегнуть встречи: стоило одному заметить другого, он тут же уходил в соседний вагон, будто этот вагон был уже занят. Так же точно, не задумываясь, поступали все мы, понимая задним умом, что оказавшись на расстоянии голоса, будем вынуждены говорить друг с другом — вместо того, чтобы

2

смотреть на провода, деревья и заборы. Вдоль дороги стоят деревянные или — реже — металлические вышки, столбы, и если зацепить взглядом чёрное, пустое тело электрического кабеля и, не отводя глаз, внимательно и цепко следовать его извивам, спускам и подъёмам, обрывам, головокружительным кульбитам, подскокам, умножениям и расширениям, его приключениям в пространстве, для которых не существует понятий и определений в русском языке, можно попасть в такт: подслушать голос электросети, стать её частью, погрузиться в мир чёрного электричества, который на первый взгляд кажется невзрачным и монотонным, но стоит заглянуть сюда однажды — и ты станешь возвращаться снова и снова, потому что мир этот на деле бесконечно разнообразен: любое мельчайшее отклонение от заданной траектории может оказаться куда более увлекательным, чем приключения Таинственного Острова, каждая вибрация, каждый завиток отзывается в животе, будто ты не наблюдаешь за этим со стороны, как бы паря в отдалении, а находишься внутри, будто ты сам бежишь по этим проводам подобно электрону, наполняя собой, своей сутью, своим телом внутренности узких лабиринтов, а после,

3

ночью, лёжа на верхней полке с открытыми глазами, я слушал звук, с которым вагон подпрыгивает на стыках, скрежет и скрип рессор во время торможения, мерный гул сортировочной, прерываемый бормотанием диспетчера, смазанный неразличимый фон, напоминающий радиопомехи, какой бывает только после полуночи на перроне какой-нибудь богом забытой станции, где поезд стоит всего минуту, и на этом фоне — матерную перебранку сонных курильщиков, выбравшихся наружу, чтобы вернуть ощущение тверди под ногами.

Состояние моё напоминало остановившееся, длящееся мгновение, сладостное и будоражащее, какое наступает в разгар игры в прятки, когда голоса преследователей звучат близко, их тени движутся на стене, но ты чувствуешь себя уютно и покойно в своём убежище, зная, что тебя не найдут — пока ты сам не сжалишься над противником и не покажешься наружу с видом торжествующим и немного глуповатым, какой бывает обычно у победителей.

Курочка

Я ставил её на стол, крошил ей хлебушка, заводил ключиком и отпускал на волю. Неприятный стрекочущий звук, как выяснилось позже, никакого отношения к живым, неигрушечным птицам не имел, а имел отношение к порционному, дискретному движению пружины, приводившей курочку в движение. Курочка клевала, но всё как-то мимо, я изумлялся её недоумию, и прежде чем снова повернуть ключик, строго выговаривал, объясняя, что крошки — вкусные, что клевать нужно их, а не пустой воздух, что у каждого в этой жизни своя миссия, и её, курочки, персональная задача не менее важна, чем задача любого из нас, даже дяди Коли со второго этажа, главного инженера машиностроительного предприятия, даже дяди Стёпы, который — всем и каждому известно — лучший в мире милиционер, а может и лётчик.

Курочка внимала беспрекословно, но клевала по-прежнему вяло и мимо.

Однажды бабушка подслушала мой монолог, исполненный социального пафоса, и тихонько, пользуясь тем, что я сидел спиной к открытой двери, привела под дверь дедушку. Я был занят, пересказывая курочке сюжет просмотренного накануне телефильма о героях-подводниках, пока мои домочадцы, зажимая друг другу рты, хохотали за стенкой. Наконец, я замер, расслышав на фоне куриного стрекотания нечто вроде щенячьего повизгивания.

Звук доносился из коридора. Собаки в доме не было.

Я обернулся в сторону открытой двери: там было пусто. Курочка перестала клевать, и я оценивающе посмотрел на неё, задумавшись о том, стоит ли игра свеч. Наконец любопытство пересилило страх, я сгрёб курочку в кулак, спустился с высокого табурета и двинулся в путь — с пластмассовой птицей в кулаке. Я знал наизусть каждое пятнышко на обоях, каждый скрип половицы, но на этот раз коридор показался мне незнакомым: все двери были закрыты, из кабинета дедушки не доносилось ни звука, световая полоска под дверью то и дело темнела, будто дедушка переступал с ноги на ногу, приложив ухо к двери, из бабушкиной спальни доносился голос теледиктора, но голос этот казался фальшивым, лишённым привычной казённой бодрости, и потому — пугающим.

Стараясь ступать неслышно, я вернулся в детскую, аккуратно прикрыл за собой дверь и сел прямо под дверью, лицом к опасности. Какое-то время я сидел молча и недвижно, вслушиваясь в тишину, затем поставил курочку перед собой и завёл разговор о бесстрашии.

Биомасса

1

1. Впервые я увидел СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ в фильме «Фараон», пяти лет от роду. В течение многих лет ОНИ были непременным атрибутом моих кошмаров.

2. Во сне я часто видел себя как бы со стороны. Тот, Кого Я Видел Со Стороны, вёл себя до невозможности глупо, он никогда не чувствовал ИХ приближения. Не знал, что ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ (в то время как я прекрасно всё знал и видел, обмирая от ужаса).

3. Он (я) занимался каким-то НЕСУЩЕСТВЕННЫМ ДЕЛОМ, ни о чём не подозревая, в то время, как Другой, Настоящий Я с нарастающим возбуждением и страхом наблюдал ИХ появление за моей (его) спиной.

4. Они вздымались над моей (его) головой — будто кто-то показывал РАСКРЫТЫЕ ЛАДОНИ — тому, кто мог бы увидеть это из другого конца комнаты (камере? мне?).

5. Медленно (чудовищно медленно) ОНИ скользили по спине — с неожиданной мягкой силой, выдавливая из моего тела то, что было МОЕЙ СУЩНОСТЬЮ, вынимая наружу меня самого.

6. Я (он) оборачивался, но сзади никого не было.

7. По спине бежали мурашки. Внутри остывала пустота, будто меня высосали, выпили до дна.

8. Я просыпался с воплем.

9. Случались месяцы, когда это происходило каждую ночь.

10. Бабушка поила какой-то дрянью — чтобы я не кричал во сне.

11. Она думала, что меня заколдовали.

12. Но я просто боялся уснуть.

2

1. Почти ничего не помню о фильме «Фараон».

2. То ли польский, то ли югославский.

3. Люди, одетые киноегиптянами, скачут на лошадях, едут в колесницах. Жрецы — лысые, женщины — прекраснолицые.

4. Сцена (единственная), которая отложилась в памяти: главный герой в подземелье.

ИГРУШКИ 5. Подземелье выглядит в меру ТАИНСТВЕННЫМ. Кирпичная кладка, пляшущий свет факелов и прочая. ГГ (главный герой) входит, двери за ним ЗАХЛОПЫВАЮТСЯ.

6. ГГ обнажает меч. За его спиной появляются РУКИ.

7. Зритель их видит, герой — нет. Вот они поднимаются, чуть колышутся в воздухе (затхлом, пыльном, тусклом) и медленно опускаются на плечи. Касание. ГГ вздрагивает. Он не понимает, что произошло, и быстро оборачивается.

Никого. Идёт по кругу, держа меч наготове. Останавливается. За спиной появляются РУКИ. Касание.

8. Я выскакиваю в кухню, прижимаюсь спиной к стене. Вжимаюсь в стену, прячусь в ней, как в утробе. Сердце колотится.

9. Входит бабушка: что такое?

10. Боюсь.

11. Бабушка верила, что клин вышибают клином. Она уговорила меня вернуться в комнату, к телевизору.

12. Но к тому времени как я, наконец, решился, фильм уже кончился. Началась программа «Время».

3

1. Со временем я привык к своим кошмарам и даже в какой-то степени полюбил их.

2. Много болел. Врачи говорили, что не хватает чего-то в крови. Кормили гематогеном.

3. Никогда не распространялся о своих снах. Было совершенно невозможно об этом говорить. С кем? Зачем?

4. Смотрел телевизор. Ходил в кино. Читал фантастику.

5. Моим оружием возмездия стала БИОМАССА. Она съела СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ. БИОМАССА пришла из фильма «Через тернии к звёздам».

6. Там был смешной нескладный робот, которого советские кинематографисты позаимствовали из «Звёздных войн», восточная женщина — то совершенно лысая, то стриженая «под мальчика», МИР БУДУЩЕГО — с космическими кораблями и злобными кинопришельцами. И БИОМАССА.

7. «Ебиомасса» — говаривал дедушка. Ему нельзя было ругаться матом (особенно при детях), и он вечно придумывал всякие словечки, маскирующие под невинные кинотермины.

8. В отличие от прочих киночудищ, БИОМАССА никого не преследовала, не была одержима злой волей, а просто растекалась повсюду — инертная, вязкая, аморфная, при этом всё, чего ОНА касалась, немедленно становилось ею.

Биомасса выглядела как жидкое комковатое тесто, которое поставили на огонь и позабыли выключить: внутри непрерывно бурлило, подпрыгивало, переворачивалось, переваривалось. Оттуда поминутно выплёскивались отростки, щупальца, напоминающие РУКИ. Они вроде бы пытались от НЕЁ отделиться, оторваться. Возможно, это были РУКИ всех тех, кого БИОМАССА уже сожрала. Их судорожные движения напоминали безотчётные движения утопающего за мгновение до того, как он окончательно уйдёт под воду.

9. В ту роковую ночь я (он) приснил себе кухню. На плите варится картошка, и я (он) заглядываю в кастрюлю, приоткрыв крышку. РУКИ являются строго по расписанию, и тогда Тот Я, Который Всё Видит, Но Никогда Не Участвует, вдруг начинает ГОВОРИТЬ.

10. «ИДИ КО МНЕ!» Это не я сказал. Я этого не говорил. Не я.

11. Из кастрюли показалась щупальце. Лениво зазмеилось в воздухе и вдруг — подобно проворному языку ящерицы-мухоловки — одним гибким щелчком затянуло СКОЛЬЗЯЩИЕ РУКИ под крышку.

12. Так в одно мгновение окончилась моя изрядно затянувшаяся ЭПОХА СКОЛЬЗЯЩИХ РУК. Со временем стало ясно, что БИОМАССА — по-настоящему грозное оружие. Я перестал болеть. Перестал читать фантастику. Я больше ничего не боюсь: теперь я могу с лёгкостью принять, поглотить любую вещь, впитать её, сделать частью себя. Я больше не хожу в кино и не смотрю телевизор.

Имя

Моего дедушку звали Довид Гирш реб Ицхак Дейч. Когда он поступил в военную академию, на первой же перекличке его вывели из строя и поставили по стойке смирно лицом к новым товарищам.

— Видите этого курсанта? — спросил полковник Кривцов. — Его зовут Довид Гирш реб Ицхак. Может ли человек с таким именем быть советским офицером?

Будущие советские офицеры растерянно загудели. Они ещё не знали, что риторические вопросы требуют немедленного, чёткого и недвусмысленного ответа. Полковник нахмурился:

— Я спрашиваю: может ли человек с таким именем быть советским офицером? Курсант Клычко!

— Я!

— Может ли человек с таким именем быть советским офицером?

— Никак нет!

— Курсант Гузман!

— Я!

— Может ли человек с таким именем быть советским офицером?

— Так точно!

— Товарищи курсанты! Человек с таким именем советским офицером быть не может.

Разговоры немедленно стихли. Довид Гирш стоял по стойке смирно.

Курсанты смотрели на него, он же смотрел поверх их голов, пытаясь напряжённым, устремлённым в бесконечность взглядом прозреть будущее — как ближайшее, так и самое отдалённое. Всем было ясно, что прямо сейчас, сию минуту произойдёт нечто такое, что переменит его жизнь бесповоротно: отныне и навсегда.

— Товарищи курсанты! — загремел властный полковничий голос, — С сегодняшнего дня этого человека зовут Григорий Исаевич Дейч. Добро пожаловать в Академию, Гриша!

Вспоминая судьбоносное мгновение, дедушка утверждал, что как только прозвучали эти слова, тишина разрядилась криками «ура» и аплодисментами.

«И все пустились в пляс», — прибавляла бабушка, выразительно закатывая глаза.

Имя «И в воздух чепчики бросали!» — прибавляла мама, кусая губы, чтобы не засмеяться.

«И — салют!» — кричал я, подбрасывая в воздух горсть разноцветных кубиков.

Дедушка укоризненно смотрел на меня (коварство женщин уже не удивляло его) и медленно покачивал головой, улыбаясь особой ПОЛКОВНИЧЬЕЙ улыбкой. То была улыбка Строителей Светлого Будущего, знакомая нам по кинофильмам и плакатам эпохи развивающегося социализма. Так улыбнулся Гагарин, когда сказал миру «Поехали!».

Вода

По малолетству я любил плескаться в морской воде у самого берега, но плавать научился лишь к восьми или девяти годам. Человек, который научил меня плавать — вахтёр Василий, похожий на отважных героев Фенимора Купера, тех, что были способны без усталости прошагать пол-Америки, отстреливаясь от индейцев, по необходимости питаясь змеями и дубовой корой. Из года в год большую часть летних каникул я проводил на маленьком пляже черноморского пансионата «Чайка», куда пускали по предъявлении именной карточки с фотографией и печатью.

Василий служил при пансионате: главной его обязанностью было пропускать «своих» и отваживать приблудных любителей солнечных ванн и прочих морских увеселений. Вскоре после открытия сезона Василий знал всех «пансионат-ских» в лицо, тем не менее, он встречал нас, выглядывая из своей будки с таким видом, будто каждый второй пляжник был хорошо законспирированным шпионом Антанты. Мы были неизменно вежливы с ним и в глаза называли не иначе как Василием Петровичем.

Однажды утром он посадил меня в лодку и сообщил, что нас ждёт Великое Путешествие, откуда мне суждено вернуться Настоящим Человеком. Мама, бывшая при этом, пыталась возражать (думаю, одного упоминания о «Настоящем Человеке» было достаточно), но Василий остался непреклонен:

— Ну что это за мужик, который плавает как топор? Не волнуйтесь, мамаша, всё будет путём.

Всё было путём. Мы успели отплыть на порядочное расстояние от берега, прежде чем я сообразил, что он собирается делать, и принялся орать как укушенный.

Василий некоторое время с отвращением глядел на меня, ожидая, покуда не выйдет весь воздух, а после — взял за плечо и одним лёгким движением опрокинул в воду.

Я сразу захлебнулся и пошёл ко дну.

Наглотавшись воды, вопреки всем теориям дарвинистов о Воле К Жизни, я мигом перестал сопротивляться и позволил стихии увлечь тело вниз. Василию пришлось потрудиться, разыскивая меня у самого дна, где видимость была близка к нулевой. В конце концов, он ухватил меня за волосы и поднял на поверхность.

Из всех отверстий хлестала вода, фактически я утонул, а после — был возвращён к жизни: Василий умел делать искусственное Вода дыхание виртуозно, по всем правилам черноморской науки о спасении утопающих.

Будь на его месте кто другой, на том бы моё обучение и закончилось, но мой вахтёр был несгибаем: дав мне отдышаться и про-блеваться, он снова швырнул меня в воду — в самый неожиданный момент, на полувыдохе.

На этот раз я даже не успел испугаться. Крошечные пузырики воздуха вырвались изо рта подобно стайке рыбёшек.

Я проводил их равнодушным взглядом и устроился поудобнее в своей водной купели, поджав ноги, будто космонавт в открытом космосе. Мимо проплывали медузы, какие-то небольшие полупрозрачные образования или организмы, юркие рыбы величиной с мизинец ворошили мне волосы, на дне покачивались кустики морских растений.

Вода была насыщена жизнью.

Заворожённый этим зрелищем, я висел в пустоте, нисколько не озабоченный кислородным голоданием и близкой смертью. Всё тело наполнилось ЗВУЧАНИЕМ. Я и теперь не знаю, что это было. Возможно, наука о физиологии процесса превращения живого человека в утопленника способна объяснить происхождение этого явления: гул, вибрация, сотрясение. Больше, чем звук. Нечто пронизывающее тебя насквозь, нечто, способное перевернуть все предыдущие представления о себе самом.

Когда Василий, наконец, вытащил меня и мне удалось откашлять большую часть солёной воды из лёгких, я улыбался.

В тот день я научился плавать.

ПРЕЛЮДИИ И ФАНТАЗИИ

Jesus' blood never failed me yet

Jesus' blood never failed me yet Never failed me yet Jesus' blood never failed me yet There's one thing I know For he loves me so…

Наверное, я мог бы стать похожим на вас.

В конечном счёте, все вы однажды становитесь похожими на меня. Я видел лорда Брюса незадолго до смерти: он был похож на меня. Вы бы удивились.

Все приходят ко мне, я ни к кому не хожу. Даже в гости не хожу. Даже когда меня приглашают. Хендерсон звал меня в гости, я не пошёл.

Это было очень давно. Может быть, десять лет назад. Или двадцать.

Хендерсон умер.

Он умер какое-то время спустя после того, как звал меня в гости (а я не пошёл). Всё это было очень-очень давно.

У меня нет времени.

Я не знаю, который теперь час. Я не знаю, который теперь год. Наверное, мне пятьдесят лет. Или сто. Я помню, как строили лондонское метро.

Хендерсон жил в своём доме и каждый день ходил на работу. У него были жена и дети. Иногда он приходил ко мне поболтать. Тогда я жил на лавочке — третьей от эскалатора.

Хотя… Кажется, тогда ещё не было эскалатора. Или был…

Ладно.

Теперь я сплю на пятой от эскалатора лавочке. От левого эскалатора — пятой. От правого — третьей. Справа от меня спит Кровавая Мэри. Иногда она ходит ко мне в гости. Я к ней не хожу никогда. Мэри говорит, что у неё был муж. Я в это не верю. Вы бы тоже не поверили.

Хэндерсон был славный малый. Глуповат немного. Это было очень давно.

Он спросил, как меня зовут. Я как-то назвался. Он спросил, почему я здесь сплю. Я уже говорил, что он был глуповат? Ладно.

Я сказал: ну блин, я же должен где-то спать! Что за вопрос — почему?

— Нет, но почему здесь, в метро? Такой он был мужик, Хэндерсон. Задавал вопросы. Почему ты пьёшь?

Хэндерсон, тупица! Если я протрезвею, мне не захочется жить на лавочке в метро. Мне будет противно здесь спать.

И что тогда? Я найду работу — такую, как у тебя, жену — такую, как у тебя, нарожаю детишек и стану таким, как ты. Тупицей.

И меня убьёт током — совсем как тебя. Ты этого хочешь?

Порой он был совершенно невыносимым человеком.

Вы не поверите, однажды он принёс мне сто фунтов. Просто сунул в кулак — сто фунтов одной бумажкой. На, говорит, купи себе, что хочешь, но только не выпивку. Я прослежу. Буду ходить за тобой и смотреть, что ты покупаешь.

Ну не дурак?

Тут живёт один русский. Пьотр. Молодой совсем, тоже дурак. Этот думает, что он здесь случайно. Временно. Он не знает, что времени нет.

Как можно говорить с таким человеком?

О чём можно говорить с человеком, который не знает, что времени нет?

Мы с Хэндерсоном пели вместе. За это я его уважаю. У тебя есть работа, жена, дети, ты не знаешь, что времени нет, и всё же поёшь в метро, за компанию со старым алкоголиком, который даже имени своего не помнит.

Это заслуживает уважения.

Я тогда даже, помнится, подумал: ну ладно, схожу к тебе в гости. От меня не убудет. Максимум, меня обругает твоя жена, или, что гораздо хуже, пожалеет. Или детишки твои будут морщить носики: папа, почему от дяди так воняет?

Или собака твоя облает…

Нет, не пойду.

И потом, дома у тебя, наверное, петь не захочется. Иначе почему ты приходишь петь сюда, ко мне?

Я часто смотрю на людей. Мне их жалко: они совсем ничего не понимают.

Ездят в этих дурацких поездах. С ума сойти. Мне бы никогда не пришло в голову ездить в метро. Метро — не для этого.

В метро хорошо петь. Тут звук хороший. Вы знаете, о чём я. Это когда поезд ещё не пришёл. В промежутках. И по ночам.

В последние годы сюда по ночам всякие ходят.

Однажды пришли сразу человек десять: молодые все, глупые. Говорят: дед, давай мы тебя подожжём и посмотрим, как ты будешь умирать.

Дураки.

Человек, у которого нет времени, не может так вот запросто умереть. Я бы давно уже умер, если бы это было так просто. Ну давайте, говорю, поджигайте.

Они и стали меня поджигать — зажигалкой. А я пел. Ну, они, конечно, потели — то с одной стороны подожгут, то с другой. А я не горю. Тогда они меня побили немного и ушли.

Тупицы.

Они думали, мне будет больно. Но мне не бывает больно.

Вот если бы я был таким, как ты, Хэндерсон, мне было бы больно. Почти все время. Мы пели, и я видел, что тебе больно. Больно жить. Больно болеть. Больно умирать.

Если бы тебя подожгли, ты бы сгорел как спичка.

Хорошо, что ты умер от удара током. Хорошая смерть.

Я не знаю, почему люди так глупы.

Может быть, вы знаете?

Что, уже всё готово?.. Ну давайте. Давайте сюда эту хреновину. Куда петь? Прямо сюда? А вы не хотите? Ну чёрт с вами, сам спою. Слушайте:

Palais de Mari

Вальс. Мортон кружит по комнате, сжимая в объятиях нимфу. Нимфы в комнате нет, но Мортон об этом не знает.

Возможно, он об этом позабыл. Возможно, когда это начиналось (вальс!), он ещё помнил, что один-одинёшенек в комнате, но за четыре минуты и тридцать три секунды стремительного кружения мир существенно переменился.

Запомни, Мортон: если ты вальсируешь в пустой комнате — четыре на три метра — в трусах и майке, с потухшей сигаретой в зубах, без очков (полуслепой), стало быть, у тебя гости.

Стало быть, у тебя не просто «все дома», у тебя дома даже те, кого ты сегодня не ждал, о чьём существовании не догадывался всего каких-то]М-дцать минут назад.

О нимфе: её не видно (что, вобщем-то неудивительно), зато а) хорошо слышно, как шелестит платье, характерный шорох, я бы сказал — соблазнительный и б) запах духов: этот запах ни с чем не спутаешь, так пахнут хорошие духи — не в магазине, и не так, будто нюхаешь их из флакона, этот запах уже прошёл все этапы алхимической трансформации, смешался с ароматом кожи (мельчайшие бисеринки пота), ткани, и в) дыхание — я чувствую её дыхание, не спрашивайте каково это — дыхание нимфы, но самое главное: г) её голос.

Мортон!

Да, моя радость? Я весь к твоим услугам. Ещё один круг, и ещё. И ещё.

Это могло бы длиться целую вечность, если бы не внезапное открытие: они танцуют без музыки. Что за удовольствие каждую четверть объявлять шёпотом: раз-два-три, раз-два-три. Так дело не пойдёт. Ты можешь пока посмотреть пластинки, налей себе что-нибудь выпить, я всё устрою… Будь здесь. Никуда не уходи. Я сейчас.

Мортон надевает очки и спешит в ванную комнату. Тут главное — протиснуться к раковине так, чтобы ненароком не увидеть себя в зеркале. Он не знает наверняка, но это вполне очевидно: стоит посмотреть на себя — небритого, с всклокоченными волосами, в майке, которая когда-то была белой, а теперь напоминает скатерть на столе забегаловки после хорошей ночной пьянки, итак — стоит посмотреть на себя, увидеть себя такого, и ты — покойник. Никаких больше танцев, шелестящее платье придётся отменить (возможно — навсегда), и — в душ. И — за работу. И — на лекцию шагом Palais de Mari марш. Мортон, ты помнишь, что у тебя сегодня лекция в десять ноль-ноль?..

Ни в коем случае. Он отворачивается, снимает очки, кладёт их на шкафчик для купальных принадлежностей (злорадно ухмыляясь: теперь даже если он увидит себя в зеркале, ничего не случится, без очков ты — всего лишь беспомощный силуэт, размытый, расплывчатый, тьфу на тебя) и смело двигается дальше.

Он знает тут всё на ощупь.

Перво-наперво — отворить кран. Важно, чтобы вода не текла струйкой, а равномерно капала, хорошо бы положить в раковину что-нибудь металлическое. Капли будут падать, металл будет вибрировать. Ритм получится неравномерным, но нам и не нужен равномерный ритм. Нам нужен естественный ритм — как будто вода капает из крана. Она САМА капает, ей НРАВИТСЯ так капать. Она знает САМА, как ей капать.

Ну вот, сделано.

Теперь — на кухню. Нужен холодильник. Не просто холодильник. Нужен холодильник марки «Хоннекер» 1974-го года выпуска, который плохо морозит, зато хорошо стучит, когда заводится мотор. Мотор периодически заводится.

Невозможно заранее сказать, когда это случится. В этом всё дело.

Вот, собственно, какой холодильник нам нужен. Вот этот. Чудо из чудес: нам нужен ровно такой холодильник, какой у нас уже есть. С 1974-го года, кстати говоря, у нас имеется этот замечательный холодильник. Поди поищи «Хоннекер» где-нибудь там, за пределами нашего ТЕПЕРЬ — ведь ни за что не найдешь, а тут — всё под рукой, стоило выйти на кухню…

Клянусь, у нас будет музыка, лучшая из всех возможных. Потерпи, осталось совсем немного. Практически — ничего.

Вода капает. Я положил ей чайную ложку. Я перевернул чайную ложку. Она звенит — всякий раз, когда капля падает и разбивается вдребезги о металлическую поверхность.

Чудесно, не правда ли?

Холодильник стучит. То стучит: д-д-д-д-д-д-д, то — не стучит.

Ложечка и холодильник — basso conti-пио. Как у Вермеера: фон говорит. Практически всё, что требовалось сказать, он уже говорит. Раньше, чем мы приготовимся слушать. Причём — сам. Никто его за язык не тянет.

Осталось найти третий ингредиент. Совершенно иной звук, протяжный. Флейта — грубо говоря.

Вот что-то такое, да… Гудки за окном. Автомобили. Вот такой. Вот этот.

Нужно открыть окно. Это всё. Вуаля.

Мортон падает в кресло. Майка промокла насквозь, он тяжело дышит. Очки остались в ванной, пусть там и пребудут, по крайней мере — до скончания века. Век только начался. Сию минуту начался новый век — стоило ему отворить окно.

И пока вода капает, холодильник стучит/не стучит, автомобили гудят, век продолжается. Пока всё это происходит — мы живы. Мы тут.

Erlkönig

Отец! Отец! Разве ты не видишь Лесного Царя? Гёте, Лесной Царь (прозаический перевод М. Цветаевой)

— Ферстль, вон из класса!

Никакой реакции.

— Ферстль, встань и выйди из класса!

Ноль внимания. Белокурый подонок. Скотина.

— Ферстль, если ты сам не выйдешь, я помогу тебе, клянусь твоей жирной жопой! Смотри, Ферстль, я беру розгу, окунаю в раствор соли… Кстати говоря, Швинд, что происходит с кристалликом соли, который попадает в воду?

— Он растворяется, господин учитель.

— Значит ли это, что он исчезает совершенно (Ферстль, я иду!) или всё же присутствует где-нибудь тут, поблизости, в том или ином виде? И что же происходит с водой, в которую попадает такой кристаллик?

Адамбергер?..

— Вода становится мутной, господин учитель.

Всеобщий смех и ликование. Учитель, низенький толстый очкарик с волосами, торчащими на все стороны света, движется по направлению к «камчатке», помахивая на ходу розгой, рассекая со свистом воздух.

— Твоя правда, Адамбергер. Вода становится мутной. Она насыщается. И что же кристаллик, друг мой, что происходит с маленьким кубиком соли, который попадает в чужеродную среду? Куда же он пропадает?

— Он. Я не знаю, господин учитель.

— Ты не знаешь… А вот и я, Ферстль. Становись на корточки, свинья. Спускай штаны. Кристаллик соли, дорогой Адамбергер. Маленький, твёрдый, хрупкий. Его беда в том, что он — чересчур самонадеян (Ферстль, твои пять с половиной ударов розгой, и — полное отпущение грехов. Имеет смысл потерпеть. Ррррразззз!..). Он слишком хрупок для того, чтобы позволить себе такое поведение. Смотри, самим своим существованием он оскорбляет воздух и воду. Они стремятся поглотить его (Два!.. Ферстль, не ори, недолго осталось!). Если поднести его поближе к глазам и присмотреться, можно увидеть удивительные вещи. Там, внутри целый мир, совершенно отличный от всего, к чему вы привыкли (Тррррри!..).

Так… Знаете что, мне надоело. Ферстль, пошёл вон. Тебя даже пороть противно.

— Господин учитель, можно остаться?

— Совершенно ни к чему, Ферстль. Считать свиные туши ты уже умеешь. Зачем тебе оставаться?

— Интересно про соль. Как она растворяется.

— Разве ты не почувствовал этого — на собственной шкуре?.. Ну хорошо. Оставайся. Но если опять станешь пакостить, берегись!.. Гомер называл соль «божественной». В его времена соль ценилась превыше золота. Христос говорил апостолам: «Вы — соль земли». Почему он так говорил, Шотт?

— Я не знаю, господин учитель.

— У тебя есть отец, мать? Братья? Сёстры?

— Есть, господин учитель.

— Помнишь ли ты, что сказано в Святом Писании о тех, кто обратился к Господу?

— Сказано, что у Христа нет матери, и отец его — Отец Небесный.

— Ты умнее, чем выглядишь, Шотт. Выходит, что соль появляется из земли так же точно, как Христос вышел из людей. Он оставил семью, друзей, и ушёл к Господу. И умер на кресте.

Шум, смешки, возгласы.

— Молчать! Это ещё не всё. Вот я беру один-единственный кристаллик соли и бросаю в стеклянную банку с водой.

Что происходит, Адамбергер?

— Он исчезает, господин учитель.

— Верно. Исчезает без следа. А вот я беру коробку и высыпаю всю соль. Что теперь?

— Соль больше не растворяется.

— Точно. У тебя хорошее зрение. Христос был один, поэтому его смерть была неминуема. Но когда крупный кристаллик растворяется в воде, вода становится солёной, верно, Ферстль? Так смерть Господа нашего на кресте изменила нас навсегда.

— Но, господин у читель.

— Разве я разрешил тебе говорить, Ферстль?

— Нет, но.

— Что ты можешь сказать, негодяй?..

— Вы говорите, апостолы были как соляные кристаллы, и Иисус — тоже. И это потому, что оставили родителей и как бы отделились от них.

— Ого!.. На тебя совсем не похоже. Что заставляет тебя слушать и вникать (помимо хорошей порки)?

— Вот я и думаю, господин учитель. мой отец держит мясную лавку, я его столько раз просил не отдавать меня в мясники. для меня это — смерть. а он. говорит, что я глуп, что сам не знаю своего счастья. простите за неуместное сравнение, но ведь и ваш отец — господин директор — приставил вас сюда, учительствовать, хотя. мы же знаем, что вам не слишком нравится тут. с нами. все они одинаковы… отцы, я имею в виду…

— Ферстль, поди сюда.

— Я совсем не то хотел сказать… я…

— Не бойся, иди, иди сюда. Стань вот тут, лицом к классу. Посмотрите на него. Майер, не нужно скалиться. Видите этого человека? Только что он сделал первый шаг — к тому, чтобы…

Внезапно распахивается дверь, входит директор.

...постичь сложное, невероятно затейливое устройство мироздания.

Химия — царица наук, никогда не забывайте об этом. Урок окончен. В следующий раз мы разберём понятие диффузии…

Необыкновенный концерт

Во времена моего детства по телевизору вечно шли одни и те же фильмы, их показывали так часто, что рано или поздно каждый из них приобретал статус коллективного мифа: распоследний алкаш, позабывший имя собственное, был способен воспроизвести близко к тексту пассаж из «Иронии судьбы» или напеть арию Рязанова, а грузчики в вино-водочном помимо естественно-матерного пользовались сленгом, составленным из кинематографических цитат и словечек. Одним из таких фильмов-мифов был «Необыкновенный концерт» Образцова — кукольный спектакль, адаптированный для телевидения: фейерверк пародий и скетчей, временами унылых и пошлых, временами — блестящих, безумных, абсурдных.

Один из номеров «Необыкновенного концерта» представлял собой пародию на выступление академических музыкантов, исполняющих «конкретную» музыку (о которой, разумеется, советский зритель в то время не имел никакого представления): в качестве инструментов использовались: унитазный бачок, скрипучая дверь, стакан булькающей жидкости (один из кукольных персонажей звучно «полоскал» горло) и струна, натянутая на унитазную трубу для слива воды. Ясно было, что речь идёт о «творцах», одержимых гордыней Нового, о тех, кто ищет оригинальности любой ценой, используя негодные, «низкие» средства для достижения «высокой» цели. Их наглость сравнима разве что с их непомерным самомнением, и смех зрителя должен послужить им уроком.

В те запретительные времена у нас не было возможности увидеть своими глазами «Звёздные войны» или Тинто Брасса, зато мы могли с упоением читать и перечитывать ругательные статьи в «Искусстве кино», а после — грезить о неувиденном, каждый на свой лад. Такая фантазматическая мастурбация приносила необыкновенные плоды: когда я, наконец, посмотрел одну из серий «Звёздных войн» (помнится, это произошло уже в эпоху развивающейся видеоиндустрии на квартире у богатенького одноклассника), был потрясён убогим замыслом и картонными персонажами: не этого я ждал от фильма, который ругали в прессе с такой страстью и упоением, совсем не этого.

С академической музыкой было куда как хуже: нашему воображению приходилось полагаться на слухи и догадки.

Помню, что фамилия «Булез» служила своеобразным паролем-пропуском в мир Необыкновенный концерт ценителей новейших шедевров, которых никто из нас слыхом не слыхивал. Всё это чертовски напоминало культ или секту: мы говорили о том, чего даже приблизительно не представляли, но полагали, что хорошо знаем — просто потому, что это служило предметом самых оживлённых споров и обсуждений.

Кажется, в те годы я был уверен, что «Молоток без Мастера» Булеза — нечто, напоминающее ораторию «Нагасаки» (единственное атональное произведение, которое я к тому времени слышал) и — одновременно — православную литургию: мой фантазматический Булез был аналогом позднего, ещё не случившегося Шнитке. Как представляли себе музыку Булеза товарищи по несчастью, я не знаю и даже отдалённо не представляю себе.

Понятно, что о «конкретной» музыке мы вообще ничего не слышали: имя Пьера Шеффера впервые мелькнуло в книге, посвящён-ной достижениям инженерной мысли в области аккустики. О его композиторских проектах было упомянуто вскользь и невзначай: в глазах автора монографии (не упомнить теперь ни названия, ни даже темы) Шеффер был инженером, который в свободное от работы время баловался сочинительством.

Всё изменилось, когда стараниями энтузиастов в России стала исполняться музыка Кейджа и Фельдмана, нововенцы обрели статус классиков, и слово «Штокхаузен» перестало быть ругательным. К тому времени появились первые магнитофонные записи Лигети, «Железный Занавес» приоткрылся: крупные западные фирмы грамзаписи принялись за Шнитке и Губайдулину. Помнится, когда в моём доме появилась бобина с карандашной надписью «Туранга-лила» на обложке, это был настоящий шок: несколько дней я почти не показывался из дома.

Но вот что казалось мне странным и удивительным: чем глубже погружался я в мир новых звучаний, мир, казавшийся мне тогда свободным от академических предубеждений, тем меньше оставалось вокруг людей, способных разделить со мной моё счастье, мои догадки и прозрения, мой вечный музыкальный голод. Увы, большинство моих друзей не могли отличить на слух квартета Бартока от квартета Веберна.

Да-да, они кивали мне. Они говорили: это здорово, классно, старик. Ураган! Но уже десять-пятнадцать минут спустя каждый из них терял нить музыкального со-знания, и вместо того, чтобы ПОГЛОЩАТЬ музыку, был способен лишь ПРИСУТСТВОВАТЬ.

Они были похожи на слепых, которые притворяются зрячими.

Среди тех, кто приходил ко мне, было много музыкантов. Никто из них не был заинтересован в том, чтобы разобраться в том, что же на самом-то деле происходит в этом огромном отеле в тысячу этажей, миллионом комнат и миллиардом обитателей, который должен был, по идее, служить им домом.

Я уговаривал. Я убеждал. Я злился.

Ничего, абсолютно ничего не помогало.

И в один прекрасный день я понял, что нужно делать.

Я назвал это «Необыкновенным концертом» — в честь кукольного представления Образцова, а точнее — в честь того самого фрагмента, о котором шла речь выше. «Необыкновенный концерт» просуществовал всего несколько месяцев, но это были прекрасные, удивительно плодотворные месяцы. Мне удалось «обратить в свою веру» множество людей, в прошлом далёких от академической музыки, а «вторая волна» — волна слухов, пересудов и газетных материалов — породила настоящий ажиотаж. Домохозяйки, врачи, студенты, художники, хипповатые рок-н-ролльщики, профессора университета и даже милиционеры, которые до определённого момента слыхом не слыхивали о додекафонии, аллеаторике, минимальной и конкретной музыке, стали живо интересоваться всем этим.

Идея была почерпнута из книги Станислава Грофа «За пределами мозга». В этой книге речь шла об исследованиях психотропного препарата ЛСД-25 на добровольцах, весь материал был собран и классифицирован Грофом задолго до запрещения ЛСД и представлял собой своеобразные клинические дневники доктора-энтузиаста. Помнится, меня заинтересовала упоминание о том, что под воздействием ЛСД люди, до эксперимента совершенно не принимавшие современного искусства, начинали находить в нём смысл и удовольствие.

К сожалению (или к счастью), ЛСД в моём распоряжении не было, поэтому я решил ограничиться техническими приёмами, которые предлагал Гроф для путешествия в мир коллективного бессознательного. Я полностью расчистил одну из комнат огромной квартиры, доставшейся мне по наследству от дедушки, и назвал комнату «Кабинетом Мастера Превращений», повесив табличку соответствующего содержания.

«Кабинет» был рассчитан на одного человека: за всю историю «Необыкновенного концерта» я ни разу не пытался «причастить» сразу нескольких. В комнате не было никакой мебели, кроме дивана и высокой тумбы, на которую я ставил свечу. Окна были занавешены таким образом, что снаружи в помещение не проникало ни единого лучика света. У изголовья лежали наушники фирмы Sony — лучшие студийные наушники тех лет, которые я купил за бешеные Необыкновенный концерт деньги на «Горбушке». Провод уходил за стену, где располагался магнитофон с заранее подготовленной фонограммой.

Я предлагал человеку присесть и в течение двух-трёх минут рассказывал о том, что сейчас произойдёт. После чего он укладывался на диван, надевал наушники, я задувал свечу и выходил наружу, плотно прикрыв за собой дверь.

Музыку я подбирал тщательнейшим образом: вначале звучала небольшая хоральная прелюдия Баха, затем Ричеркар из «Музыкального Приношения» в оркестровой версии Веберна. Затем Ричеркар самого Веберна, который в первых тактах сохранял отдалённое сходство с баховским, затем Concerto Grosso Шнитке, где тональные части в квазибарочном духе перемежались атональными: воздействие этой музыки было гипнотическим, завораживающим.

Теперь уже не упомнить всех произведений, которые были записаны на эту плёнку. Точно могу сказать, что там были Мессиан, Кейдж, Ксенакис, Штокхаузен и несколько «атмосферных» опусов Лигети. В конце звучала всё та же хоральная прелюдия Баха, с которой всё начиналось.

Фонограмма была рассчитана на час непрерывного звучания.

По прошествии этого времени я возвращался в «Кабинет», зажигал свечу и помогал адепту справиться с потрясением от услышанного.

Это всё.

Сегодня существует наука о «музыкальной терапии», где применяют приблизительно те же методы, используя куда более продвинутые средства. Сомневаюсь, правда, что специалисты в этой области потчуют своих питомцев фрагментами «Мантры» Штокгаузена.

Проект «Необыкновенного концерта» окончился с появлением в дверях «Кабинета» участкового милиционера, который был наслышан о наркотических шабашах и ночных буйствах в квартире полковника Дейча, некстати доставшейся его непутёвому внуку. Я принял участкового вежливо, во всех подробностях рассказал о том, что здесь в действительности происходит, и дал ему сто долларов за то, что меня не привлекут тотчас же, на месте, к уголовной ответственности, а дадут месяц на исправление и осознание опасности подобных действий в отношении мирных граждан.

Он был по-своему прав: это было насилие, осознанное и ничем не оправданное. «Необыкновенный концерт» на деле был обыкновенной агрессией против неокрепшего разума советских граждан, разновидностью наркоманского «подсада». И когда участковый неделю спустя явился ко мне снова с просьбой о приобщении к тайнам академического авангарда, я отказал, мотивируя отказ именно этим.

Наверное, я мог бороться с системой и рано или поздно выторговать для «Необыкновенного концерта» место под солнцем. К тому времени «Кабинет Мастера Превращений» посетили многие уважаемые в городе люди, люди, к которым было принято прислушиваться.

Но я не стал этого делать: было ясно, что время «Концерта» минуло. Ни к чему продолжать эксперимент, результаты которого прочно зафиксировались в моей памяти. Я затеял всё это для того, чтобы понять, почему люди в большинстве своём не готовы принять атональную музыку.

Я это понял.

Всё оказалось проще пареной репы.

Люди не готовы слушать современную музыку просто потому, что её нужно слушать.

Вслушиваясь. Всматриваясь. Вмысливая её в своё ТЕПЕРЬ.

Переживая каждое мгновение звучания или тишины так, будто кроме звучания или тишины больше ничего нет.

Проблема в том, что люди этого не могут. Они вечно заняты чем-то. Чем-то помимо. Чем-то кроме. В этом всё дело.

Стоит их повернуть лицом к этой музыке, фактически ЗАСТАВИТЬ их слушать, всё тут же становится на свои места. Вопрос в том, нужно ли этим заниматься? Ответа на этот вопрос я не знал. Не знаю его и по сей день.

Ор.4 № 6

Гендель — Телеману, 14 ноября 1735 г.

Милостивый государь!

Недавно я составил для Вас коллекцию экзотических растений, и только было собрался всё отправить, как Джон Карстен (к которому я обратился с просьбой доставить груз) сообщил о Вашей смерти. Весть эта чрезвычайно опечалила меня, и можете представить мою радость, когда стало доподлинно известно, что зловещий слух не стоит выеденного яйца и Вы пребываете в добром здравии. На сей раз славный капитан, прибывший из Ваших краёв, прислал это известие, и заодно дополненный Вами список растений — чтобы я приобрёл из этого списка всё, что возможно найти здесь, в Танбридж-Уэльсе. Я с радостью выполняю Ваше поручение, и Вы получите заказанное, а также и сверх того, поскольку мне удалось обнаружить весьма любопытные экземпляры, которые, я надеюсь, станут украшением Вашей коллекции. Поскольку капитан Карстен не отправится в путь до ноября, он настолько мил, что отправит мою посылку с другим судном. Надеюсь, скромный подарок, который я осмелился предложить, придётся Вам по душе. Непременно сообщите о своём самочувствии. Желаю всего доброго и остаюсь нижайшим покорным слугой.

Георг Фридрих Гендель.

Телеман — Генделю, 25 декабря 1735 г.

Мой любезный друг!

Образец Astrophytum, присланный Вами, обрадовал меня чрезвычайно! Признаться, я и не подозревал, что в природе встречаются подобные гибриды! На радостях я дал мальчику-посыльному на чай целое состояние (по крайней мере, ему это показалось состоянием, ибо такого отчаянного вопля радости я не слыхал со времён коронования Его Высочества) и сразу же поставил Ваш кактус (ведь ЭТО можно назвать кактусом, не правда ли?) поближе к окну. Ярко-красный цветок, украшающий его макушку, казалось, раскрылся шире, и в течение всего дня я с огромным удовольствием посматривал в его сторону, а под вечер переставил к себе на стол. При свечах цветок приобрёл карминный оттенок, а запах его наполнил комнату удивительным благоуханием.

Дорогой мой Гендель! Я справился во всех энциклопедиях и не нашёл ни описания, ни изображений этого растения.

Гаусс не даёт никакого внятного ответа, а отменный знаток ботаники доктор Авеллони, которого я пригласил, чтобы разделить с ним удовольствие, просто потрясён. Что это такое? Откуда оно прибыло и как Вы его добыли?

С нетерпением жду Вашего ответа, а со мною вместе — полдюжины учёных мужей, которым я предъявил это чудо для опознания (а их — хехе! — постигла та же неудача, что и спесивого Авеллони).

Ваш друг и восхищённый коллега, Георг Филипп Телеман

Гендель — Телеману, 20 февраля 1736 г.

Милостивый государь!

Спешу заверить Вас, что, несмотря на удар, который со мной приключился и о котором уже написали в газетах, здоровье моё быстро идёт на поправку. После вчерашнего триумфа в «Ковент Гарден» я чувствую немалый прилив сил и вот решил ответить на Ваше письмо, полученное неделю назад, которое прочёл с трепетом и радостью. Если мне удалось доставить Вам удовольствие, одно это способно послужить достойной наградой за все мои усилия, в том числе и на музыкальном поприще. Больше всего на свете мне жаль, что мы редко видимся: не далее как вчера, на премьере «Празднества», я думал о Вас, о том, что, окажись вы рядом, мне было бы во стократ приятнее выслушать Вашу критику (пусть и самую суровую), чем похвалы и аплодисменты публики — с тем, чтобы понять и определить для себя, наконец, чего на деле стоят мои усилия.

Рискуя показаться робким школяром, признаюсь, что Железный Гендель, Гендель-Триумфатор, не устрашившийся как монаршего гнева, так и подлости завистников-итальянцев, в душе остаётся неуверенным в себе подмастерьем, коль скоро речь заходит о внимании немногих ценителей, чьё мнение имеет для меня смысл и значение.

По поводу Вашего вопроса об Astrophytum: к сожалению, не могу похвастаться обширными познаниями в ботанике, поэтому Ор.4 № 6 просто расскажу, как было дело, а вы уж сами рассудите, что за диковина попала в Ваши руки.

Итак, вооружившись списком, который Вы мне прислали, я отправился за покупками: в оранжерее Брауна обнаружилась американская Zantedeschia, Кроссандру я выторговал у Чарлза Дженнингса, там же нашлась и розовая Eichhornia, после я отправился к Бокажу, и хитрый купчишка выгодно продал мне экземпляр Eriobotrya japonica (надеюсь, он займёт надлежащее место в Вашей коллекции!). Остальное было куплено в оранжерее Джонатана Тайерса, хорошего друга и поклонника моей музыки. Собравшись уже уходить, я обратил внимание на кадку, стоящую особняком, наполненную землёй. Я подумал, что хорошо было бы купить эту кадку и пересадить туда мой бедный Graptopetalum, который не приживается и чахнет изо дня в день. Возможно, ему просто мало место в его горшке, — так я подумал, и справился у хозяина о цене.

Оказалось, что в кадке всё же имеется растение, вернее — корень. Тайерс сообщил, что получил его в подарок во время последнего своего американского путешествия. Судя по рассказам Тайерса, в Мексике культивацией растений занимаются тамошние полуграмотные знахари, ботаника как наука и искусство в этой стране отсутствует совершенно, и таких любителей, как мы с Вами, днём с огнём не сыщешь. Поэтому когда продавец, хозяин грязной деревенской лавчонки, не только сообщил ему латинские названия, но и вполне пристойно описал все купленные растения, мой добрый друг был приятно удивлён.

Об Astrophytum знахарь сообщил следующее: корень даст побег лишь тогда, когда его удобрят особым образом, при этом невозможно сказать заранее, что именно вырастет. Ещё он сообщил Тайерсу, что Astrophytum — единственное из всех растений, имеющее человеческую душу, поэтому его не продают, а дарят «достойным людям». Разумеется, всё это — безграмотный бред и чепуха, рассчитанные на наивность бледнолицых, но моему другу индеец понравился и он, не желая его обижать, принял растение, тем более, что платить за него было не нужно.

И вот он привёз его в Танбридж, усердно поливая и выполняя все хитрые инструкции по перевозке и хранению, и оказалось, что ни за месяц, ни за два индейский корень не соизволил породить ничего такого, что могло бы сойти за ствол, побег или цветок. Тогда он вырыл и осмотрел его: оказалось, что корешок пребывает в добром здравии: не увял и не погиб. К моменту нашего разговора Тайерс решил ничего не предпринимать и пустить всё на самотёк: авось что-нибудь да получится. Однако, увидав, что я заинтересовался, с облегчением передарил Astrophytum мне (верно, он счёл меня «достойным»).

Честно говоря, я собирался было выбросить негодную индейскую дрянь и всё же пересадить в эту кадку Graptopetalum. Вернувшись домой, отправился в оранжерею, чтобы произвести операцию пересадки, но тут же оставил эту затею: оказалось, что по пути — то ли вследствие дорожной тряски, то ли по каким-то другим, неведомым пока причинам Astrophytum наконец пустил крошечный побег, и первый скромный результат мне показался восхитительным. Незадачливый Graptopetalum так и не переехал на новую квартиру (и, кстати говоря, недавно совершенно зачах, дело, как выяснилось, было не в объёме кадки, а в том, что хранить его нужно было в сухом помещении. Увы, мой бедный цветок!..). А Astrophytum принялся тянуться, да так, что неделю или две — покуда он был у меня — я просто глаз отвести не мог.

Вот и вся история. Разумеется, коль скоро появился повод угодить Вам, я и подумать не мог оставить у себя это чудо. Надеюсь, Вам мой подарок пришёлся по вкусу. При случае сообщите, как развивается дело, и если не покажется слишком обременительным, попросите кузину Марту нарисовать для меня цветок. Когда я отправлял его, он был ещё крошечным, и мне хотелось бы увидеть, каков он теперь.

Ваш неизменный почитатель и друг, Георг Фридрих Гендель.

Телеман — Генделю, 12 апреля 1735 г.

Дорогой Гендель!

Какие удивительные сюрпризы порой преподносит нам судьба! Сегодня весь Гамбург хохотал над Вашей шуткой.

Вы пошутили два месяца назад, а немцы смеются только теперь. Видите, как долго до нас доходит! Впрочем, я подозреваю, что над Верачини станут смеяться и многие столетия спустя. Чего стоит только одна история о том, как этот напыщенный болван бросился из окна.

Возможно, на берегах Темзы эта история неизвестна, но у нас до сих пор об этом помнят и говорят. А произошло это в Дрездене: король Август хотел послушать игру Верачини и попросил его выступить с придворным оркестром.

Управитель концертов (а им был Писендель, которого, я надеюсь, Вы хорошо знаете), пригласил Верачини лично, но как только итальянец узнал, что будет играть Ор.4 № 6 с немцами, тут же возмутился и сказал, что в Дрездене нет музыкантов, способных ему должным образом аккомпанировать. Впрочем, он всё же сыграл, но по окончании выступления принялся извиняться: мол, сыграно было скверно, и всё по причине плохих оркестрантов. Тогда Писендель просил короля повторить концерт, и на этот раз дал первый голос одному из самых молодых своих скрипачей. И этот скрипач, один из последних рипинистов, сыграл так, что все бывшие при этом в присутствии самого Верачини и прочих итальянских музыкантов хвалили скрипача-немца больше, чем автора-итальянца. От этого пришёл высокоумный Верачини в такое смущение, что несколько дней никуда не выходил из своих покоев, а напоследок от стыда и отчаяния выбросился из окна на улицу.

Однако, по его счастью, всего только ногу сломал, а не голову. Так и выехал хромым из Дрездена — в Прагу, а оттуда — к вам в Лондон.

Вижу, что и в Лондоне ему покоя не даёт немецкая музыка, раз он удумал с Вами тягаться.

Впрочем, итальянцы — хоть порознь, хоть вместе взятые, — не стоят мизинца любого нашего виртуоза. Возьмите хоть лейпцигского Баха — не далее как этим летом получил от него ноты превосходного концерта в итальянском стиле, каковой я сам проиграл раз двадцать с огромным удовольствием. Высылаю вам копию, чтобы вы сами могли оценить ту иронию, с какой он разыгрывает диалог одного искусства с другим. Воистину, этот концерт мог написать только немец, который слишком хорошо знает, что такое итальянская музыка.

Также высылаю несколько эскизов, сделанных моей кузиной — верно, это Astrophytum, тот самый, полученный от вас зимой. Я знаю, он совершенно переменился с тех пор как вы его видели последний раз — настолько, что мой высокоучёный друг Авеллони (не говорите больше, что я презираю всё итальянское) до сих пор не пришёл в себя от изумления и водит в мою оранжерею делегации коллег (всякий раз новых), которые измеряют, рисуют, прикармливают и исследуют различными методами Ваш бесценный подарок.

Сей Авеллони без тени улыбки сообщил мне недавно, что если представить себе существование Бога Растений, то его прямое земное воплощение мы можем сегодня наблюдать в моей оранжерее — на самом, как Вы догадались, почётном месте.

Я не склонен к преувеличениям, но всё же не могу не отметить, что ведёт себя этот цветок (цветок?) и в самом деле странновато. Мы до сих пор не можем понять, к какому виду его отнести, а изменения, происходящие в нём от недели к неделе, объяснить совершенно невозможно.

Недавно у меня гостил Дилецкий — превосходный музыкант. По моей просьбе он записывает для меня польские танцы (Вы же знаете, как я люблю поляков) и привозит мне ноты. На сей раз одна его тема так заинтересовала меня, что я тут же, буквально в тот же вечер набросал концерт для шалмеев, где использовал великолепную танцевальную мелодию. А два дня спустя Дилецкий решил посетить мою оранжерею, и когда мы туда вошли, я сперва не понял, что произошло и принялся кричать: «Воры! Воры!». Мне показалось, что Ваш подарок похитили и вместо него в кадке оказалось совершенно другое растение, такое, какого я прежде не видел. Дилецкий был обескуражен: он признал в нём какую-то экзотическую разновидность лука, который растёт только в Силезии. Но — стоило присмотреться, и он признал, что ЭТО выглядит как лук, но на деле остаётся тем, чем и должно быть — кактусом.

Я немедленно вызвал Авеллони, и тот заявил, что подозревал с самого начала: мы имеем дело с удивительным случаем растительной мимикрии. Этот цветок всё время пытается приспособиться к новым условиям. И тут Авеллони сказал удивительную вещь: «… вот только непонятно, что именно служит поводом для таких невероятных изменений. Я долго думал об этом, и пришёл к выводу, что это — музыка».

Я так и не понял окончательно, что он имеет в виду. Ведь не может быть, в самом деле, что Astrophytum стал похожим на поляка только потому, что в доме жил поляк, и мы играли польскую музыку? Всё это звучит как псевдонаучный бред, о чём я (с удовольствием, чего греха таить) и объявил нашему доктору.

В любом случае, он просил, чтобы Вы написали подробнее, над чем работали в тот день, когда купили его, и все последующие дни, когда он был у Вас — вплоть до отправки.

Если этот итальяшка (я не называл его так, Вам послышалось) прав, мы можем узнать много нового — как о природе музыки, так и о свойствах растений. В частности, станет понятно, почему мы с Вами так любим ботанику — ведь если растения слышат нас…

Я не осмеливаюсь продолжить. Всё это выглядит слишком странно, чтобы относиться к этому всерьёз. Тем не менее, я прошу Вас припомнить обстоятельства, связанные с этой покупкой. Если можно, не тяните с ответом, жду с нетерпением.

Искренне Ваш, Георг Филипп Телеман

Гендель — Телеманну, 14 мая 1736 г.

Милостивый государь!

Многие полагают, что эта зима принесёт мне одни убытки, но это не пугает меня. Куда хуже, просто чертовски неприятно, когда вместо того, чтобы стараться помочь друг другу, нам, музыкантам, приходится воевать, используя недостойные средства — на потребу самой невзыскательной части публики. Вместе мы могли бы спокойно работать, порознь мы и в самом деле создаём друг другу проблемы. Я имею в виду театр «Наутагке!» — у них Фаринелли (к которому, увы, публика уже не столь благосклонна, как ранее), Мериги — голос её не имеет силы, но она — отличная актриса. Единственная ценность, которой они могут похвастаться — Кименти с хорошим голосом.

Зато у меня есть Страда и, как Вам наверняка уже известно, недавно я нанял Джицциелло — отличный сопранист, при том обладает хорошими актёрскими способностями. И голос, и манера исполнения его вполне соответствуют моим ожиданиям.

Позавчера на премьере «Аталанты» присутствовала королева в сопровождении принцесс и юного герцога Камберлэндского. Когда я появился в оркестре, публика устроила такую овацию, что стало совершенно ясно: все эти разговоры и пересуды о том, что оперное дело обречено на провал — полный пшик. Говорят, что из двух наших оперных театров ни один не пользуется должным успехом, но я вижу, что жители Лондона готовы платить, и успех (в том числе — финансовый) зависит только от нас — музыкантов.

Ах, милый Телеманн, как я хотел бы избегнуть этой мышиной возни и заняться, наконец, делом — без оглядки на соседей и кровожадные настроения публики. Сочиняя новую оперу, часто приходится мыслить экономически — я должен дать публике то, чего не могут дать конкуренты. А мне хотелось бы работать и получать удовлетворение от самого процесса, ведь я уже не в том возрасте, чтобы так бездарно тратить время. Боюсь, мне часто приходится сожалеть о качестве моей работы, которым я жертвую в пользу прочих соображений, которые не имеют никакого отношения к музыке.

Впрочем — грех жаловаться… Меня здесь любят, мне верят. Помимо оперы есть и другая музыка, и как бы ни шли мои финансовые дела, я продолжаю писать то, что доставляет мне наслаждение. Тут я, по крайней мере, не обязан думать ни о чём, кроме самой музыки.

Кстати говоря, Ваш вопрос об обстоятельствах приобретения Astrophytum прямо связан с одним из таких подарков, который г-н Гендель, всеми признанный царь гармонии, соизволил преподнести самому себе — в тот самый день, когда отправился за Вашими покупками.

А произошло буквально следующее: вечером того же дня я сел писать интермедию к «Празднеству Александра», и довольно скоро написал сочинение в трёх частях. Вначале я думал, что это будет концерт для органа: как Вам хорошо известно, я предпочитаю самолично играть интермедии и пишу их для собственного исполнения и, разумеется, для того инструмента, которым владею лучше всего. Однако в этот раз я, к собственному удивлению, написал сольную партию для арфы. Скажу сразу, что этот милый (увы — слишком капризный) инструмент знаю не слишком хорошо, и, записывая музыку, не представлял, кто сумеет это исполнить (и только во время подготовки концерта нашёл, наконец, хорошую арфистку — ею оказалась миссис Кайч, супруга моего гобоиста Йозефа Кайча).

Тем не менее, завершив эту вещицу, я остался ею доволен: она весьма отличается от прочих моих концертов, Вы бы сразу заметили, что в ней присутствует сильное женское начало, и арфа как нельзя лучше способна передать настроение. Я проиграл её один раз на клавесине и отложил до завтра. После этого отправился ужинать, а когда вернулся, что-то заставило меня вернуться к инструменту и сыграть её снова.

Наутро, едва открыв глаза, я бросился к инструменту и принялся наигрывать отдельные пассажи, которые мне показались особенно трогательными. Признаюсь, меня трудно разжалобить, а уж музыканты, которые норовят вышибить слезу у слушателя во время исполнения, меня попросту бесят. Дорогой Телеман, я плакал, как ребёнок, играя этот концерт самому себе, плакал навзрыд, и не мог унять слёзы.

Хорошо ещё, что никого не оказалось поблизости: представляю себе эту картину — немолодой дородный композитор, гроза нерадивых оркестрантов, то правым, то левым рукавом вытирающий слёзы умиления, приличествующие ребёнку.

Помнится, первые несколько тактов я набросал, ещё сидя в коляске, возвращаясь из оранжереи Джонатана Тайерса с грузом купленных для Вас растений. Для подобных целей у меня имеется специально расчерченный блокнот, который я использую для хранения фрагментов музыки, посетившей меня внезапно. Богиню моего ремесла, как правило, не интересует ни время, ни место: готов признаться (но только Вам!), что многие, возможно даже — наиудачнейшие — партии «Те Deum» записаны при самых нелепых и даже вздорных обстоятельствах. Если бы верующие только могли предположить, как создавалась музыка, вызывающая у них богобоязненные и смиренные чувства, клянусь, они бы распяли меня.

Но — тсссс, вернёмся к нашему (псевдо?) кактусу: итак, сидя в коляске, я записал несколько тактов, показавшихся мне удачными, но, едва вернувшись домой, сразу обо всём позабыл и отправился в оранжерею, чтобы распорядиться новой, только что купленной ёмкостью. Мне и в голову не могло прийти, что за время нашего путешествия в кадке кое-что проклюнулось, и распаковав её, я некоторое время сидел и тупо глядел на ЭТО, без единой мысли в голове, не представляя себе с чем имею дело, и стоит ли мне без лишних размышлений уничтожить неведомое растение, чтобы приготовить место для старого друга, погибающего в тесноте, или всё же позволить новому постояльцу быть и процветать.

Поразмыслив немного, я отложил окончательное решение этого дела на завтра, поднялся в кабинет и открыл блокнот, чтобы переписать ноты на чистую страницу. И лишь на следующее утро вернулся в оранжерею.

И тут произошло нечто такое, о чём я поневоле умолчал в предыдущих письмах. Признаться, я и теперь затрудняюсь объяснить — даже самому себе — что же в точности случилось в оранжерее, когда я вошёл туда осенним утром, почти год назад. Я никому никогда не рассказывал об этом, и уж тем более не стал бы об этом писать, если бы не Ваша просьба.

Войдя в оранжерею, я сразу же направился к кадке с Astrophytum-ом: вчерашний росток за ночь окреп и обрёл форму. Клянусь, я бы не сумел описать её, даже если бы очень старался, поэтому даже не стану браться за это.

Скажу только, что форма эта мне показалась удивительно знакомой. Какое-то время я стоял и наблюдал за растением, всё более убеждаясь в том, что и в самом деле превосходно знаю его, хоть это знание и не поддавалось не только разумному объяснению, но даже — простому осмыслению.

Это была моя интермедия.

Послушайте, Телеманн, хочу, чтобы это было совершенно ясно: я вовсе не имею в виду, что внешняя форма растения напоминала арфу или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что передо мной была моя интермедия, она выросла в кадке, купленной мною у Тайерса, причём — не спрашивайте, откуда я это знал — увидев её воочию, я был совершенно уверен в том, что она росла в этой кадке все три или четыре часа, пока я перекладывал её на бумагу в своём кабинете. Это была моя музыка, выглядывающая из хорошо удобренной почвы в ожидании благодарного слушателя.

Так порой предметы или воспоминания в наших снах способны принимать самые, казалось бы, неподходящие формы и очертания, оставаясь при этом собой. Позже, наяву, мы не можем объяснить, почему сахарница во сне была юбкой м-ль Пьеро, ключ от двери — змеёй, а голова Фаринелли, которую я видел однажды ночью — верхушкой горы, на которую карабкались отважные скалолазы (все они — один за другим — срывались и падали в пропасть). Возможно, когда-нибудь появится наука, которая станет исследовать наши сны подобно тому, как сегодня врачи исследуют желудок или сердце. Покамест же ночные происшествия остаются необъяснимыми, и только жалкие шарлатаны, пытаясь выдоить грош-другой, разглагольствуют на всех углах о том, что способны разгадывать тайны, которые преподносит нам лунное время суток.

Надеюсь, то, что я рассказал сейчас, не станет известно, кроме Вас, никому. Я с большой симпатией отношусь к милейшему доктору Авеллони, но я просил бы не использовать мои свидетельства в качестве материала для его научной работы. Более того, прошу уничтожить это письмо сразу после того, как Вы его прочтёте. Мне совершенно ни к чему нелепые слухи, которые немедленно просочатся в Лондон, — стоит кому-то у меня на родине узнать о том, что Гендель выращивает свою музыку в кадках.

При этом надеюсь всё же, что письмо это будет небесполезно в Ваших разысканиях, и остаюсь нижайшим покорным слугой.

Георг Фридрих Гендель.

Телеманн — Генделю, 3 июня 1736 г.

Дорогой друг!

Только что получил от вас письмо, прочёл и немедленно уничтожил его — как вы и просили. С тех пор, как я писал вам последний раз, произошло множество событий, и вот самое главное: Astrophytum погиб! Увы, погиб безвозвратно! Я не устаю оплакивать мой кактус, а вместе со мною и вся учёная клика, которая с момента его смерти наладилась что ни день устраивать скорбные паломничества в мою оранжерею.

Astrophytum зачах, тому виной — проклятые докторишки во главе с этим надутым чурбаном — Авеллони. Они, видите ли, хотели исследовать способности растения к мимикрии, при этом совершенно не учли нежную душевную конституцию нашего дружочка.

Они оскорбили и замучили его.

И всё это произошло в моём доме! Стоило мне отъехать на пару дней (меня попросили крестить сына одного из моих друзей-музыкантов, и я никак не мог отказаться), как эти беспардонные мартышки оккупировали моё жилище, выпили бочонок прекрасного ганзейского вина и убили мою мечту, чудесный цветок моей души.

Сперва они даже не потрудились объяснить, что произошло, но видя, что я настаиваю и не успокоюсь, пока не получу полный отчёт, Авеллони рассказал мне всё: он-де был убеждён, что качество и смысл музыки не имеют особого значения, мол, наш кактус примет всё, что ему ни скорми — услышит, переварит и преобразится соответственно. И они, эти исчадия, пригласили шарманщика (вы слышите, Гендель, шарманщика!), заплатили несчастному за ночь вперёд и оставили его в моей оранжерее, строго-настрого наказав играть без перерыва.

Наутро всё было кончено.

К его чести нужно добавить, что Авеллони рвал на себе волосы и даже предложил мне денежную компенсацию, но я был безутешен — ни к чему мне его медяшки, раз невозможно вернуть к жизни моё сокровище!

Ах, Гендель, если бы вы знали, как мне жаль его! Особенно теперь, после того, как я узнал вашу историю.

Возможно, если бы они догадывались, если бы они лучше представляли себе, с чем имеют дело.

Но полно стенать и хныкать.

На будущий год декан планирует экспедицию в Мексику и клятвенно обещает добыть для меня такой же точно экземпляр (разумеется, я ему ни на грош не верю).

Дорогой мой Гендель! Чем больше я думаю об этой истории, чем глубже пытаюсь понять, с чем нам довелось столкнуться, тем лучше вижу: нам нужно быть внимательными к самим себе, а уж потом искать ответы, глядя на растения или пирамиды, изучая животных или вращение небесных светил.

Временами посреди ночи я поднимаюсь — внезапно, как на парад — и долго всматриваюсь, стараясь разглядеть в сумраке завиток ускользнувшего сновидения. В такие мгновения мне чудится, что я догадываюсь о том, что случилось на самом деле, о смысле нашей встречи, и о том, что произойдёт с нами далее.

Но приходит утро, и я — как все прочие-остальные — блуждаю в потёмках, не зная ничего и ничего не понимая — ни в себе, ни в людях, ни в музыке.

Остаюсь нижайшим покорным слугой.

Георг Филипп Телеман

Pozegnanie Ojczyzny

Мамины руки на клавишах рояля.

Почему-то из всех её пьесок, этюдов, капризов, мазурок и полонезов в памяти сохранилось только это — «Pozegnanie Ojczyzny». Она играла, конечно, очень плохо.

Никогда, ни разу не слышал я этого полонеза, сыгранного от начала до конца — без запинки.

Рояль был ужасно расстроен.

Настройщик сказал: бросьте вы это гиблое дело.

Папа не любил полонез Огинского и называл его ваша дешёвая сентиментальщина.

Мне было 12.

Он имел в виду меня с мамой, когда говорил ваша дешёвая сентиментальщина.

Наверное, он был прав. Папа был психиатр. Он знал толк в этих вещах.

Однажды он принёс домой магнитофонные записи бесед с пациентами.

(Уголовно наказуемое деяние).

Один из пациентов был уверен в том, что Луна домогается его сексуально.

Я слушал эти записи тайком от родителей — днём, когда они были на работе.

По вечерам мама играла мне.

Она смотрела в ноты пристально и немного тревожно, будто чувствовала, что вот-вот запнётся. Мне хотелось её обнять. Я сидел рядом, стараясь не двигаться. Дышать как можно реже. Не дышать.

Мама была очень хрупким существом: скрипнувший стул или звук шаркающей подошвы мог поцарапать её.

Она называла этот полонез не иначе как «Les Adieux à la Patrie», будто её плохой французский был способен что-то прибавить этой музыке.

Иногда эти вечерние концерты продолжались заполночь. После мне часто снилась Луна.

Тишина

По вечерам женщины плавали в озере.

Мужчины засиживались в беседке.

Звезд никогда не было.

Пахло крапивой.

Пахло купоросом, крапивой.

Телеграфные столбы огибали усадьбу.

Касаясь галечных насыпей.

Галька фосфоресцировала, шевелясь.

Шаги казались голосами.

Леонид Шваб

Тишина — это голос, выпевающий идеальный звук «А». Это то «А», которое стоит за всяким «а», предшествует ему и его порождает, как праотец Авраам.

В городе всегда кто-то гремит, скрежещет, стучит, жужжит, бормочет, лает, фонит, скрипит, криком кричит, тишина в городе — когда эпицентр не прямо тут, а в некотором отдалении. У соседей.

То ли дело тишина в пустыне Арава! Ранним утром садятся прямо на голый камень и ждут — что будет в воздухе?

Каждое утро — в пять или в шесть часов, смотря по сезону. Туристы на джипах — явятся раз в год за своей порцией, проглотят, не разжёвывая, и — поминай как звали. Есть и другие — те в пустыне ночуют. Наутро, если останутся в здравом уме, возобновляют существование. Третьи (их совсем мало) живут в пустыне. Прямо в пустыне живут. В тишине.

О них и сказать-то нечего, в такой тишине они обитают. Меня (как и всех остальных) завораживает собственная речь. Своя интонация, свой голос. Своя повадка. Манера и жест. Когда ничего этого нет, наступает полная тишина.

Хтоническая.

Больничная тишина, какой она бывает лишь ночью — фон, не разлагаемый на составляющие, сплошной, как запах, к которому успел принюхаться, — гулкие шаги в коридоре, побрякивание инструментов, повизгивание, с которым колёсико скользит по ли-нолиуму, голоса медсестёр, сонное бормотание соседей.

Тишина, производимая лопастью вертолёта.

Тишина динамиков телевизора, настроенного на «пустой» канал.

Тишина: вода убегает в сливное отверстие ванны.

Я — как эскимос — на слух и на ощупь различаю множество типов и разновидностей тишины, и каждому из них готов дать имя собственное.

Стремительно убывающая (подобно пароходному дыму) струйка времени — отпущенная нам тишина.

Wq.67

Он поднялся в спальню и принялся расстёгивать камзол, но прежде чем раздеться, присел на низенький подоконник и подышал на оконное стекло. Замёрзший луг стал озером. Маленькая роща у дороги превратилась в монолитную гладкую стену, очертания отдельных деревьев едва угадывались. Луна была на ущербе. Ветра не было вовсе.

За спиной скрипнула дверь, он обернулся, и, прежде чем успел что-либо разглядеть в полутьме, почувствовал тёплое дыхание.

— Ты почему не спишь?

Девочка вздохнула и вместо ответа крепко обняла его, уткнувшись носом в рукав.

— Хочешь остаться тут?

— Ложись. Я посижу с тобой. Зажечь свечку?

— Расскажи что-нибудь.

— Ладно. Поворачивайся на бочок. Голову положи на подушку. Записки на манжетах.

Он не видел её глаз, но чувствовал, что она смотрит на едва различимое пятнышко света на стене — прямо напротив окна, медленно заплывающего ледяной коркой.

— Жила-была девочка. Звали её…

— …Каролина… — верно. и была у неё. — утка.

— …болыпая-преболыпая. Такая большая, что Каролина могла сесть сверху и отправиться в путешествие. А ещё эта утка умела говорить.

—. и считать до четырёх. — точно! Когда она принималась считать, все вокруг останавливались и смотрели. Видано ли: говорящая утка, которая к тому же умеет считать до четырёх! И вот как она считала:

—. Раз. . Два…… Три……….

Отец подождал ещё немного, наклонился и шепнул ей на ушко: «Четыре». Девочка не шелохнулась. Он замер, прислушиваясь к её дыханию, затем осторожно поднялся, стараясь двигаться так, чтобы кровать не скрипнула.

Девятая

…я опять поставил перед собой задачу не трансформировать цитаты, а представить их друг перед другом в чистом виде.

Альфред Шнитке (из книги А. В. Ивашкина «Беседы с Альфредом Шнитке)

***

В июне 1994 года композитор перенес инсульт и оказался практически полностью парализованным, после чего его вторым домом стала гамбургская клиника. Медики соорудили специальный аппарат, при помощи которого подвешенной парализованной рукой Шнитке фиксировал звуки, рожденные его сознанием и слухом.

Юрий Чекан (Из статьи «Феномен Шнитке», «Киевский телеграфЪ» № 238)

***

Ощущение, что произведение существует помимо вас и вам остается только вытащить его из этой темноты, очистить и представить, — вот только так я могу понять саму свободу в творческом акте…

Альфред Шнитке (из книги Д. И. Шульгина «Годы неизвестности Альфреда Шнитке — беседы с композитором»)

***

Он писал без всяких набросков, без обычного дирекциона, прямо «в партитуру». И какое это было графически сложное начало — медленная часть, состоящая из совсем маленьких, интенсивно движущихся шестнадцатых и тридцать вторых нот. Дрожащая линейная запись позволяет понять, какой это был невероятный труд для человека, впервые пишущего левой рукой. Следующая часть, Allegro, писалась уже легче. Я часто навещал Альфреда и видел, как он был горд проделанной работой. Каждый раз просил подвезти его коляску к письменному столу и показывал мне новые страницы партитуры.

Юрген Кехель, Предыстория создания Девятой симфонии Шнитке Девятая

***

— Сколько сочинений Альфреда вы сыграли — Альфред насчитал тридцать пять… И во многих вы были соавтором…

— Что значит «соавтором»? Ведь дирижер вообще, если он что-то соображает, уже соавтор.

Из интервью с Г. Рождественским (А. В. Ивашкин, «Беседы с Альфредом Шнитке»)

***

Геннадий Рождественский делал эту редакцию с согласия Альфреда. Муж в тот период был уже в тяжелом состоянии и написал партитуру очень неразборчиво. Рождественский взялся расшифровать, и Альфред по первому впечатлению одобрил эту редакцию. Но потом, внимательно ознакомившись с нотами, попросил не исполнять в таком виде Девятую симфонию. Рождественский же концерт в Москве не отменил. Я прилетала специально на премьеру и привезла потом Альфреду запись этого исполнения. Когда он стал слушать, страшно разволновался, выключил запись, вообще вышвырнул ноты. Я впервые видела, что он рыдает в голос, и сказала: «Девятой не существует. Этот вариант исполняться не будет».

Ирина Шнитке (из интервью с Ириной Муравьевой — 4 февраля 2005 г.)

***

Я понимаю, когда в Докторе Фаустусе Томас Манн пишет о воображаемой оратории по Апокалипсису, где музыка праведников, входящих в Царствие Небесное, и адская музыка написаны одними и теми же нотами…

Альфред Шнитке (из книги А. В. Ивашкина «Беседы с Альфредом Шнитке»)

***

В начале 1997 года в Гамбурге я познакомился с рукописью Девятой симфонии Альфреда Шнитке. Она представляла собой полностью законченную партитуру трехчастного сочинения. В рукописи не было никаких временных пробелов, пропущенных тактов, предложенных вариантов и т. д. Вся конструкция симфонического цикла была безупречно выстроена. Однако считать симфонию законченной, то есть готовой к исполнению, было невозможно из-за крайне неразборчивого авторского почерка — последствия тяжелейшего заболевания, приведшего, в частности, к потере речи и нарушению движений. Партитура нуждалась в «расшифровке». Взявшись за эту работу, я поставил перед собой цель, не ограничиваясь чисто техническими проблемами, воссоздать авторский замысел, опираясь на свой опыт исполнения его музыки.

Геннадий Рождественский (из буклета к презентации 9-й симфонии Шнитке)

***

Вообще, мне — не только для того, чтобы я мог сочинять музыку, но и для того, чтобы мог как-то существовать, — нужно исходить из того, что мир упорядочен, что духовный мир структурирован и формализован от природы, что в нём есть свои формулы и законы. Очень многое меня в этом убеждает, в том числе и события моей жизни, где многое «рифмуется», происходят какие-то репризы, или неизбежно следуют какие-то наказания за отклонения от того, что я должен делать.

Альфред Шнитке (из книги А. В. Ивашкина «Беседы с Альфредом Шнитке»)

***

Девятая симфония Шнитке (заявленная в качестве «досочиненной» Геннадием Рождественским) подавалась СМИ как великий шедевр и получила премию «Слава», закомпостированную Онэксим-банком через Мстислава Ростроповича, хотя музыкально она — никакая, винегрет из объедков Шостаковича (и приготовлено это блюдо явно не композитором, а дирижером; при этом публике настойчиво показывали в качестве доказательства аутентичности симфонии единственную страничку шнитковской нотописи).

Татьяна Чередниченко (из статьи «Брэнд-эстетика», Русский Журнал)

***

Сейчас партитура у Александра Раскатова: он работает над ней, но очень медленно.

Александр Ивашкин (из беседы с Ильёй Овчинниковым, «Газета» 23.11.2004)

***

В моих сочинениях всё часто уходит в многоточие или просто прекращается, кончаясь без финала.

Альфред Шнитке (из книги А. В. Ивашкина «Беседы с Альфредом Шнитке») Девятая

***

Для иных композиторов наиболее идеальным выходом является «невоплощение» замысла. В этом смысле недописавший свою оперу Шёнберг как раз воплотил свой замысел. Произведение не окончено, что объясняется массой биографических мотивов (в частности, композитор жил в тяжелых условиях, исключавших возможность серьёзной работы). Но это лишь совпадение внутренней и внешней мотивировок; истинной, внутренней мотивировкой явилось то, что подлинным воплощением этого замысла было невоплощение.

Альфред Шнитке («На пути к воплощению новой идеи» Опубл. в сб.: Проблемы традиций и новаторства в современной музыке. — М., 1982. С. 104–107.)

24 сказки и истории

C-Dur

Сказка о слепой принцессе, прозревшей после поцелуя дракона

История о том, как человек затоптал мышь

c-Moll

Сказка о болотном попике, который некстати попал на язычок Пепперштейну

Трагическая история планеты Земля и её обитателей

Cis-Dur

Сказка о попавшей в жернова песчинке

История просветления одного негодяя (с картинками)

cis-Moll

Сказка о двух разбойниках, переодетых эфиопами

История любви такелажника и дочери спесивого судовладельца

D-Dur

Сказка о хитром сказочнике, которого превратили в угольный стержень за злоупотребление выражением «продолжение следует» (при участии ансамбля ударных инструментов Марка Пекарского)

История О, рассказанная г-жой Блаватской в виде наглядной иллюстрации к главе XI «Разоблачённой Изиды» 24 сказки и истории

d-Moll

Сказка о петушке, проснувшемся слишком поздно

История молодого человека, уличённого в краже салатницы

Es-Dur

Сказка об убитом еноте, рассказанная им самим (с элементами хореографии)

Краткая история бранного выражения «без пизды»

dis-Moll

Сказка о моряке, потерявшем совесть и списанном за это на берег

История одной молодой рукодельницы, оказавшейся наследницей огромного состояния и променявшей его на тихое счастие в Мытищах

E-Dur

Сказка о валовом продукте

Подлиная история женщины, которая вышла замуж за директора фирмы по производству микрочипов, но счастье обрела с мясником Василием Иннокентьевичем

e-Moll

Сказка о бородавках царя Миноса и мыслящем тростнике

История лабораторной колбы, которой полюбился состав человеческой крови

F-Dur

Сказка о бисовых проказах и востроглазом ямщике Степане Даниловиче

Иллюстрированная история написания картины «Девятый вал» в письмах и чертежах

f-Moll

Сказка о том, как нищей девочке подарили нарядную куклу на Рождество и что из этого вышло (исполняется с постоянно нажатой правой педалью)

Всемирная история воблы

Fis-Dur

Сказка о процессе изготовления яичницы-глазуньи с использованием тефлоновой сковороды, рассказанная деревянной лопаточкой для помешивания

Невыдуманная история удавшегося жидо-масонского заговора и последующего Всемирного Переворота

fis-Moll

Сказка об устройстве Вселенной (с привлечением фактического материала)

История «ненастья» в жизни композитора Брамса

G-Dur

Сказка о мочалке, которой надоело быть намыленной

История о четырёх друзьях, ставших заклятыми врагами в результате круглосуточного спора о категориях у Канта (с прологом и хэппи-эндом)

g-Moll

Сказка о печальной участи птицелова, пустившегося в погоню за говорящей кукушкой и оштрафованного за превышение скорости

История зверского убийства посла республики Чад и удачного расследования, предпринятого лондонской полицией (с привлечением документального видеоматериала)

As-Dur

Сказка «Каникулы медвежонка Бори» — о непростых отношениях, складывающихся у главного героя со старшими товарищами, о любви, предательстве и настоящей мужской дружбе (Детгиз, 1939)

История знаков, оставленных на воде кончиком ветки

gis-Moll

Сказка о сексуальных отношениях кочегара и паравоза, последующем скандальном разоблачении и слушании дела на закрытом заседании Министерства Путей Сообщения

Печальная история о превращении главного инженера машиностроительного завода Александра Георгиевича Стародубцева в американского чернокожего борца за права нац. меньшинств Джима Симпсона (Стародубцев — Ханс Питер Блоушвиц: бас, Симпсон — Энтони Джонсон: контртенор)

A-Dur

Сказка об удивительных приключениях куриного пёрышка в небе над Аустерлицем

История ливней XVI–XVII вв.

а-Moll

Сказка об ожившем бюсте Ганса Христиана Андерсена, трёх вопросах и роковых последствиях ошибки музейного сторожа

История пожилого афинского сапожника, которому позавидовал царь Астаксеркс

B-Dur

Сказка о кустике крапивы и кустике жимолости

Романтическая история пулемётчика, нашедшего первый подснежник (с использованием эффектов лёгкого размытия кадра)

b-Moll

Сказка о таинственном Голосе, приказывающем главному герою переодеться женщиной и отправиться в город Будапешт на поиски Скипетра Неделимой Мощи

История слабоумного мальчика, которого соседи сперва обижали, а после полюбили за талант в области художественного свиста

H-Dur

Сказка о ртутных капельках

История младшего голоса четырёхголосной фуги H-Dur BWV 892

h-Moll

Сказка о похождениях начитанного школьника в мире разумных минералов (Детгиз, 1958 год)

История жизни шарманщика, рассказанная попугаем.

Попугай Гайдна

У Йозефа Гайдна был попугай, который умел передразнивать птиц, а по-человечьи говорить не хотел. Бедный Йозеф! Как ни старался он научить пернатого какому-нибудь словечку или выражению из тех, каким принято учить попугаев, ничего не выходило! То и дело наш музыкант сурово поглядывал на упрямца, приговаривая: «Попочка! Ах ты, ленивая тварь… Скажи ПАПА ГАЙДН! Скажи хотя бы ПАПА. Просто ПАПА! Что тебе стоит?» Но упрямая птица, как видно, не слишком хорошо разбиралась в чинах и регалиях, и в грош не ставила ордена, медали, а также докторскую мантию, которую Гайдну дали в одном английском университете, и он с тех пор не снимал её даже в постели (наверное, потому супруга его бывала наутро чертовски раздражительной, и говаривала слугам: «Вот стану вдовой, вы у меня попляшете». А слуги ей отвечали: «Держи карман, матушка», надеясь на то, что Гайдн переживёт её по крайней мере вдвое). Попугай молчал, несмотря на все усилия окружающих (или — вопреки этим усилиям), зато о молчании гайдновского попугая говорили в свете. Всё больше гадости и глупости: мол, что это за композитор, который даже попугая не может научить внятной человеческой речи?

Однажды к Гайдну пришёл Моцарт — тут нужно сказать, что Моцарт запросто бывал у Гайдна, мог и без приглашения нагрянуть, а всё потому, что Гайдн в Лондоне научился варить такой кофе, какого никто в Германии делать не умел, — и вот приходит Моцарт, и первым делом — к попугаю. «Здравствуй, — говорит, — Йозеф!»

Попугай шокирован, но виду не подаёт — не хочет показать, что кумекает по-немецки. Гайдн тоже удивляется, но — молчит, будто так и положено. А Моцарт, подлец, опять к попугаю (хозяина в упор не видит): «Ну как премьера прошла? — спрашивает и гаденько так подмигивает, — освистали?» Попугай молчит. И Гайдн помалкивает, хоть ему, видно, есть что сказать. «Ничего, дружище, — утешает попугая Моцарт, — приходи ко мне завтра в оперу, я тебя самолично императору представлю. А то ты, небось, его императорское величество и в глаза-то не видывал!»

Тут попугай не выдержал и как заорёт: «Дуррррак! Дуррррак!».

Что тут началось!

Моцарт — прыг на стол, и — давай отплясывать, рад без памяти, что попугая разговорить удалось. Гайдн кричит:

«Мои чашечки! Мои блюдечки! Мой кофейничек!» — за сервиз переживает (в Германии таких не делали). А тут жена в дверях появляется, с лицом совершенно неописуемым, и говорит: «Йозеф, ты помнишь, что у нас сегодня барон фон Свитен с супругой?» А попугай ей: «Пошла вон, дура!»

Ужас что было!

В общем, с тех пор попугай стал разговорчив без всякой меры, и говорил на хорошем немецком языке всё, что в голову взбредёт, временами самое неприличное.

Даже когда его об этом не просили.

Даже когда его просили не говорить, а помалкивать.

Однажды всё это так надоело домашним, что жена упросила Гайдна подарить проклятую птицу Моцарту. А тот — счастлив: повесил клетку у входной двери. Как только кредитор у дверей, попугай хозяина предупреждает (эзоповым языком): «Вставай! Судьба стучится в дверь!» Моцарт — шасть в окно, только его и видели.

Раз пришёл к нему молодой Бетховен с нотами, попугай принял его за кредитора, и, понятное дело, Бетховен Моцарта дома не застал. Зато ему так понравилась голосистая бестия, что он клетку тихонько с крюка снял и к себе утащил (вообще говоря, он не слишком-то церемонился, Бетховен). Моцарт вернулся: попугая нет. Ну, думает, видно, кредиторы за долги забрали. Легко отделался!

А Бетховен клетку у себя в комнате повесил, и до того про судьбу наслушался, что оглох. Но, конечно, музыки много написал, самой разной, в том числе и хорошей.

Ну, не то, чтобы хорошей, но — довольно сносной. и не то, чтобы всегда сносной, но. короче говоря, сами послушайте, и всё поймёте — про Бетхов-на, и про Моцарта, и про Гайдна.

И про попугая, конечно, куда теперь без него?..

La Folia

1

Согласно раннебуддийской философии, мир является чередой вспышек-пульсаций, биений, каждое из которых несёт в себе черты предыдущего, но не «продолжает» его прямо и непосредственно, не «следует» ему и не повторяет механически — подобно шагу часовой шестерёнки, приводимой в движение другой шестерёнкой, но возникает спонтанно и непосредственно из ничего, из пустоты. Если задуматься, это не так уж удивительно: время в виде протяжённости, некоего гигантского полотна, простыни, по поверхности которой карабкаются живые существа — идея западного ума, не подтверждаемая чувством. Буддисты полагали, что вместо причинно-следственного механизма в виде линии, направленной из прошлого в будущее, у нас имеется мгновение. Одно-единственное.

За ним — ещё одно. Также — единственное в своём роде, неповторимое и тождественное лишь себе самому. И ещё мгновение.

Мгновение за мгновением, каждое — уникально, каждое содержит в себе всё сущее.

Мой преподаватель философии буддизма, Игорь Анатольевич Козловский, в качестве иллюстрации к сказанному приводил куплет популярной песни из советского кинофильма: Призрачно всё в этом мире бушующем. Есть только миг — за него и держись. Есть только миг между прошлым и будущим. Именно он называется жизнь.

2

La Folia — это монашеские чётки. Мы движемся по спирали, каждый новый виток — мир, увиденный под другим углом. Вновь узнанный. Другой мир.

Казалось бы, то же самое можно сказать о любой форме остинато: пёрсолловский граунд или неаполитанская Gallarda, или Ciacon-na в любом виде, Canarios.

Но нет. La Folia — единственная в своём роде. Мелодическая линия, одна-единственная фраза, которая, собственно, и является путеводной нитью фолии — в ней всё дело.

3

Эта фраза заключает в себе историю Творения.

4

Четыре четверицы:

Утверждение >> Сомнение >> Пресечение сомнения >> Вопрошание

Предположение >> Согласие >> Возвращение >> Отступление

Утверждение >> Сомнение >> Пресечение сомнения >> Вопрошание

Ответ >> Полагание >> Возвращение >> Подтверждение

Так дышит мир.

KV.525

Вена, 4 июля 1787 г

Mon trèscher Pere!

Сегодня с утра я был занят уроками, и только к вечеру появилось время для работы. Теперь я закончил, и вот, несмотря на усталость, — сажусь за письмо, чтобы наверстать упущенное. Надеюсь, Вы исправно получили предыдущее об успехе моего концерта, а с тех пор у меня не было и минуты, чтобы написать Вам, и даже — увы — подумать о том, чтобы сесть к столу и заняться чем-нибудь, кроме композиции. Представьте: я, в подштанниках, за столом. Почти час ночи. Весь дом уснул, и я один-одинёшенек, как солдат на посту. Зеваю после каждого слова, но не могу прерваться: теперь, когда мы с Вами так близки, эти письма означают для меня последнюю возможность сказать о себе то, что я бы никогда не осмелился сказать раньше.

Вы очень сильно обманывались в сыне, если могли поверить, что я не вспоминаю о Вас по сто раз на день. Вчера говорил с фон Жакеном, и тот заметил, что если бы Вы услышали мой последний квартет, у Вас появилась бы ещё одна причина гордиться мною. Это что! Когда бы вы услышали вещицу, которую я окончил теперь же ночью! Я даже не помышляю о публичном исполнении, хоть и собираюсь записать её в каталог. Возможно, я мог бы выручить за неё какие-то деньги, но чем больше думаю об этом, тем меньше хочется вообще кому-то её показывать.

Будем считать, что я приберёг её для Вас лично, и дождусь того момента, когда она будет исполнена в Вашем присутствии, пусть придётся ждать хоть до Страшного Суда. Сегодняшнее происшествие побудило меня прервать работу над оперой и заняться этой пьесой, и — будьте покойны — я делал это с таким пылом и удовольствием, что служанка, услышав моё пение, поднялась наверх — а было уже довольно поздно, и она успела уснуть — чтобы спросить не нужно ли мне чего. Оказывается, я пел слишком громко и разбудил её, хотя комната прислуги расположена довольно далеко от моей.

А всё началось ещё утром, когда м-ль Адамбергер во время урока неожиданно расплакалась. Я сделал строгое лицо (Вы знаете, как плохо это у меня получается) и решительным тоном попросил её не реветь (фу, чёрт! как грубо!).

Тем не менее, она продолжала ронять слёзы на клавиши, и каждая — величиной с кулак. Мне не оставалось ничего иного, как попросить её объяснить столь неожиданный припадок скорби. Бедная девочка сообщила, что её кот Кауниц умер вчера вечером, и она всё никак не может забыть об этом.

Тогда я рассказал ей, что у меня самого недавно умер любимый скворец, и даже прочёл стихотворение, которое написал самолично в день его смерти. Я стал перечислять все его шалости и приключения, и на какое-то время удалось отвлечь бедняжку, но затем она разрыдалась пуще прежнего: теперь ей, видите ли, стало жаль не только почившего кота, но и мою птичку. Не зная, что предпринять, кляня себя за глупость, я ударил по клавишам и сымпровизировал небольшой марш. К моему немалому облегчению, это оказалось достойным лекарством: слёзы м-ль Адамбергер немедленно высохли, она прилежно закончила урок и отправилась домой в карете, которую прислал Его Сиятельство.

У меня оставалось полчаса до прибытия следующего ученика, и я кое-как записал тему, пообещав себе ближе к вечеру взяться за неё всерьёз. В ней было нечто странное, нечто, напомнившее мне гармонические лабиринты Генделя, когда из глубины вдруг выглядывает чьё-то лицо, и, как ни старайся, невозможно избавиться от ощущения, что ты знаешь подробно, чьё это лицо и как оно тут очутилось. Прошу простить меня за путаные слова, я вижу, Вы и так поймёте, что я хотел сказать, но мне всё же хочется перенести это на бумагу — возможно, чтобы самому лучше понять, в чём тут дело.

Итак, я набросал марш и забыл о нём — до обеда. После обеда от Его Сиятельства прибыла записка. Там было сказано буквально следующее: «Моцарт, оставьте кота в покое». Вначале я рассмеялся, потом нахмурился, потом вспомнил утренний урок, и подумал о том, что, вероятно, в записке речь идёт о животном, послужившем причиной слёз юной м-ль Адамбергер. Всё это никак не объясняло, каким боком я причастен к смерти несчастного создания.

Впрочем, у меня было столько дел после обеда, что я немедленно забыл обо всём. Я был в театре, затем встретился с г-ном Да Понте, он предложил небольшие изменения текста, с которыми мне, скрепя сердце, пришлось согласиться (и это после того, как опера уже почти готова!). Мы много спорили, и в какой-то момент, чтобы разрядить обстановку, я припомнил утреннее происшествие и даже наиграл марш, который произвёл утром столь благотворное действие. Сказать по чести, я слегка преувеличил свою заслугу, и Да Понте добродушно посмеивался, зная мою (невинную!) склонность к комическим преувеличениям, но как только я окончил играть, был совершенно потрясён.

«Чёрт возьми, Моцарт! Что за варварская музыка!»

КУ.525 Вы знаете, для меня нет большего оскорбления, чем несправедливые слова о моей музыке, но раньше, чем я успел обидеться, мне пришло в голову, что этот марш и впрямь напоминает восточную музыку, но не так, например, как турецкие мелодии и орнамент, которые я использовал в «Похищении», а скорее так, будто это и в самом деле написано каким-нибудь мусульманином или славянином. Теперь уже настал мой черёд удивляться: я решительно не мог понять, почему часом раньше та же музыка напомнила мне Генделя. Я немедленно распрощался с Да Понте и отправился домой, к инструменту, чтобы, наконец, разобраться во всём основательно, но — не тут-то было: дома меня уже ждали. И кто бы Вы думали — доктор Мессмер собственной персоной, мой любезный друг и поклонник.

При себе у него был небольшой сундук, и в нём (не смейтесь!) — окоченевшее тело Кауница, кота прелестной м-ль Адамбергер.

Оказалось, что кот не умер (это утверждал доктор, хотя, признаюсь честно, от кота попахивало ровно так, как пахло бы от обычного дохлого кота, коих на венских улицах пруд пруди), но спал особого рода мёртвым сном, который временами прерывался бодрствованием. Первый такой случай произошёл во время нашего с м-л Адамбергер урока (чур меня!) и до смерти напугал прислугу Его Сиятельства, ибо в этот самый момент кота собирались похоронить (воспользовавшись тем, что дочь Его Сиятельства была вне дома, и можно было сделать это, не расстраивая её понапрасну), и уже было завернули его в похоронную тряпицу, как он очнулся и дал дёру, при том расквасив физиономию одному из слуг. Представляю себе эту сцену! Умора! Я бы кричал как резаный!

Кота принялись искать, и нашли четверть часа спустя — на столе у Его Сиятельства, где при жизни кот любил почивать, свернувшись калачиком. В таком виде он и пребывал на столе, среди письменных приборов и документов разного калибра, но — снова мёртвым. Правда, на сей раз он был ещё тёплым. Вызвали Его Сиятельство, тот немедленно послал за Мессмером. К тому времени как прибыл доктор, вернулась м-ль Адамбергер и (невинное дитя!) сообщила папеньке, что г-н Моцарт сочинил мелодию, которая оживляет (!) котов. Ни больше, ни меньше!

Откуда она это взяла, позвольте узнать?

И, как бы в доказательство её слов, минуту или две спустя кот снова очнулся у всех на глазах, каковое происшествие так напугало супругу Его Сиятельства, что Мессмеру пришлось приложить все усилия, чтобы привести её в сознание. Кот прыгнул на колени м-ль Адамбергер и некоторое время наслаждался лаской хозяйки,  после чего снова благополучно испустил дух, что Мессмер и засвидетельствовал, приложив зеркало к пасти.

Тогда-то хозяйка и послала мне дурацкую записку, решив, видимо, что я злонамеренно оживляю кота (Бог знает, что она обо мне думала в этот момент! Хорошо, что мой друг был при этом и может засвидетельствовать мою невиновность).

Мессмер пообещал во всём разобраться, невзирая на протесты девочки, велел упаковать тело (Вы не находите, что ситуация всё больше напоминает сюжет одной из моих опер?!) и немедленно направился ко мне. Меня он не застал (я как раз был у Да Понте) и принялся ждать. В это время кот снова очнулся, и доктору пришлось бегать за ним по всей комнате, и, кстати сказать, он разбил ненароком голландскую вазу — ту, что мне подарил Чекарелли. Basta! Этот кот обошёлся мне в круглую сумму!

Но самое неприятное было потом, когда я вернулся, и Мессмер посвятил меня в эту историю. Он признался, что ни минуты не верил в сказку про волшебную мелодию, но на всякий случай (его к этому обязывает долг учёного и исследователя) решил проверить. Тут начинается такое безумие, что я бы ни в коем случае не стал Вам всего этого пересказывать, если бы не был целиком и полностью уверен, что эта история так или иначе станет Вам известна — хочу я того или нет, несмотря на то, что кроме нас двоих (меня и Мессмера) никто об этом пока не знает, и мы единодушно решили не предавать её гласности.

Оказалось, что марш и в самом деле способен пробудить кота. Мессмер тут же признался, что его первоначальное заявление о том, что кот спит, не стоит выеденного яйца. Кот не спит. Он мёртв. И — как только звучит этот марш, он встаёт и ходит, и сердце его бьётся, и выглядит он так, будто не умирал совсем. Вы знаете, как я отношусь к разного рода магам, волхвователям и прочим прохиндеям рода человеческого. Но (во-первых!) я полностью и целиком доверяю Мессмеру, и уж он-то не стал бы выдавать желаемое за действительное. Тем более (и это — во-

вторых!) никто из нас в глубине души не желал этого. Я не хочу писать музыку, оживляющую котов. Совсем нет!

Увольте! Я желаю писать музыку для людей (живых!!!), а не… Бог знает что происходит, когда звучит этот марш, на Его усмотрение я оставляю все последствия своего деяния.

Клянусь, я не ведал, что творил!

Когда всё выяснилось (самым жутким образом, поверьте мне!), мы решили, что этой музыке не бывать. Я уничтожил единственный экземпляр, какой у меня был (хоть, разумеется, и запомнил всё наизусть), мы пожали друг другу руки и поклялись никому не КУ.525 говорить о случившемся. Мессмер заявил, что это происшествие переменило полностью его представление о природе жизни и смерти, что было мне чрезвычайно лестно услышать, несмотря на то, что я чувствовал сильный озноб и головокружение.

Как только он ушёл, я поднялся к себе и не выходил из комнаты, пока не написал всю пьесу целиком. Теперь я знаю, что марш был только первой частью, всего же частей этой пьесы — пять, и написана она для небольшого оркестра. Вот она, передо мной — целиком. И я уже знаю, что её придётся испортить, коль скоро мне захотелось сохранить хоть что-то. Если оставить все пять частей, то — как нам уже известно, при исполнении первой из них из мёртвых восстанет кот Кауниц, и это будет началом непрерывной череды воскрешений, а что будет дальше, я совершенно не могу себе представить. Скажу только, что меня пугает сама мысль о том, какие тайны звука внезапно открылись человеку и как можно было бы использовать это знание.

С другой стороны, если изъять только эту, первую часть, представляющую собой ни что иное как ключ ко всем остальным, вся пьеса приобретает совершенно иной смысл. Она превращается в ноктюрн, местами — потешный и немного тяжеловесный, местами — ажурный и лёгкий, и весь целиком будто сотканный из света. Притом, смею надеяться, весьма искусно написанный.

Уверен, что Вы поймёте меня и не станете сетовать на то, что ваш сын отказался от возможности, превышающей все мыслимые силы и потенции музыканта. Я думаю, что этот отказ сам по себе явление силы, но — силы человека, который хочет прожить свою жизнь и умереть по-человечески, и, если так будет угодно Создателю, однажды воскреснуть. Я уже писал Вам однажды, что образ смерти для меня не только не заключает ничего пугающего, но, напротив, даёт немало успокоения и утешения! И я благодарю Бога за то, что он мне даровал счастье (Вы меня понимаете) понять смерть как источник нашего подлинного блаженства.

1000 раз целую Вам руки и остаюсь Ваш преданный сын, В. А. Моцарт Р. Б.: Боюсь, мне придётся сжечь это письмо (как и все предыдущие) — иного способа отправить его Вам я не знаю, да и не стану хранить его у себя. Если Констанца узнает, что я пишу Вам спустя полтора месяца после Вашей кончины, она огорчится. А я не хотел бы её огорчать, Вы же знаете, как я люблю мою чудесную жёнушку.

Французская увертюра

Ouvertüre

Рамо — геометр. Линии и точки. Отношение к мироустройству: внимательное, как у часовщика. Чуткое, как у сапёра. Pantomime Движение звука внутри сюиты напоминает логарифмическую линейку составленную из разноцветных стёклышек.

Музыка эта создаёт удивительное ощущение близи — на расстоянии взгляда клубятся подвижные, бесконечно изменчивые облака, которые по сути своей безвидны и потому с лёгкостью перенимают сиюминутный характер, каприз, настроение момента.

Orage

Стоит взгрустнуть, как тут же пойдёт дождь, повиснут тучи: не чёрные и зловещие, но — декоративные, ОЗНАЧАЮЩИЕ пасмурное состояние рассудка, намекающие на него, его изображающие — так изобретательно и живо, что сама эта искусственность, неправда — становится совершенством. И вот посреди этого великолепного обмана вспыхивает звук — нота или короткая тема (часто в образе гобоя или флейты), которая рушит декорацию и возводит всё произведение в степень единственно возможной правды.

Air

Порой у Рамо встречаются интонации, вызывающие в сознании образ плачущего ребёнка: на лету схватывается горечь внезапной обиды, превращающей лицо в маску страдания. Всё это продолжается какую-то долю секунды, и уже следующее (на самом деле — то же самое) движение возвращает нас в состояние равновесия. Эти минимальные — всегда неожиданные — всплески создают ощущение колоссального объёма сюиты.

Contredanse

Вам никогда не позволят забыть, что это — танцевальная музыка, что она — телесна. Удовольствие, причиняемое ею, заставляет задуматься о том, насколько мы вообще уязвимы для внешних ритмов. Вслушивание приводит к полному погружению и растворению в переживании текущего мгновения.

Голова легчает. Пот течёт ручьём. Подрагивающие листья деревьев за окном ощущаются на расстоянии как волоски на собственной коже. Окружающее выпукло и отчётливо — как после глубокого вдоха.

Minuet

Французов — Рамо, Куперена, Марэ или Люлли — нужно слушать не в концертном зале, сидя по стойке смирно, а на ходу или танцуя. Людовик, Король-Солнце, был, как известно, танцор. В его присутствии присесть мог только Люлли, но сам король и минуты высидеть не мог, когда Люлли играл для него. Людовик ходил с мушкетом — на уток, а за ним шли придворные музыканты, вся сотня — во главе с композитором. По ходу действия исполняли «Охотничью Увертюру», и утки не пугались музыки, но шли умирать с просветлённым сердцем.

Когда Людовик заболел до смерти, доктора оставили его на погибель, но Люлли стоял у постели, играя на скрипке — сутки напролёт. Людовик танцевал внутри погибающего тела, он танцевал, запертый внутри камеры, которая мало-помалу подчинялась его движению, преобразуясь в танцевальную залу. К утру пришедшие за телом застали Короля-Солнце посреди комнаты на одной ноге: он продолжал танцевать, и Люлли играл ему.

После этого случая медицина, наконец, признала музыку сильнейшим средством против смерти, и многие умирающие пускались в пляс, и исцелялись.

Tambourin

Такая музыка напоминает подсмотренное в детстве у кузнечиков и муравьёв, когда отъятая конечность продолжает жить, и ты нутром понимаешь, что целое — вовсе не сумма элементов, что лапка кузнечика — это кузнечик.

Bacchanales

Наслаждение музыкой — вот что я назвал бы подлинным развратом: разнузданным, ни с чем не сравнимым по размаху, зачастую сугубо физиологичным, без малейшего стыда и оглядки. Но разве можно испытывать такое удовольствие, когда вокруг столько постных физиономий? Как можно быть таким безалаберным? Кто простит тебе все эти пароксизмы страсти, минуты (или часы?) восторга, длящиеся благодаря одному лишь ритмичному колебанию воздуха, эти оргиастические пляски в пустой комнате, без свидетелей, это счастье на одного, счастье, которое невозможно ни с кем разделить, как бы тебе этого не хотелось…

Ночь перед Рождеством

…и каждая нота способствует перемене и возвышению души человеческой, но чтобы так играть, нужно прежде научиться так петь…

Арханджело Корелли, Письмо об одном квинтовом последовании, Рим, 1685

Мальчик прикрывает глаза и внимательно слушает: горожане шумят, голоса их без всякого порядка громоздятся, переплетаются и вьются, запуская медленное эхо в церковные коридоры. Смех, оттолкнувшись от свода, возвращается клокотанием, мало напоминающим человеческий голос, зато похожим на ритмический ход органа или валторны. Протяжный насмешливый крик наталкивается на колонны и разбивается на множество подголосков, каждый из которых тускло переливается под куполом и тает, опускаясь вниз, на головы ничего не подозревающих прихожан. Гневное восклицание вспыхивает в воздухе подобно клавесинному аккорду, его перебивает хор возрастающих голосов, но кульминацией оказывается негромкий, едва слышный в сутолоке, доносящийся откуда-то из глубины здания прозрачный звук колокольчика.

Кардинал является прихожанам в виде тёмного силуэта в проёме арки. Толпа разом умолкает. Следующий шаг он делает в наступившей тишине, погружаясь в неё, как в воду: над колышущимися рядами возникает его лицо.

Римляне падают на колени.

Снаружи доносится вой ветра: видно, ночь будет холодной. Мальчик поворачивает голову, пытаясь определить, откуда доносится этот звук: резкий, напоминающий скрежет не смазанных дверных петель. Кардинал произносит короткое вступительное слово, коленопреклоненные отзываются низким, рокочущим «аминь». Где-то наверху хлопает окно, по неосторожности оставленное открытым: звон дорогого венецианского стекла, рассыпающегося на осколки. Мириады крошечных разноцветных «аминь».

Ночь перед Рождеством

…и через исполнение Христа получить жизнь вечную и райское блаженство.

Это — вкус лакричной конфеты, подаренной ему утром. Райское блаженство, конечно, ещё слаще. Хотя… представить себе это довольно трудно. Может быть, райское блаженство похоже на грудь Амелии, которая думает, что он ещё мал и потому не стесняется при нём раздеваться? Может быть, райское блаженство на вкус как лакричная конфета, а на вид — как грудь Амелии? Тогда на ощупь райское блаженство напоминает, наверное, мягкую шерсть Джакопо, когда тот приходит в детскую, чтобы его приласкали.

А голоса райские, должно быть, похожи на голос кардинала Пьетро Оттобони:

…ибо рождён Иисус Христос в лоне Отца, во чреве Богоматери и в душе человека…

Свиные ножки, колбаски, запечённая рыба и моллюски, кулич с цукатами и изюмом… и — конфеты… Интересно, когда Иисус был маленьким, он любил конфеты? Если да, то какие? — леденцы на палочке или цукаты? или тянучки? Если бы Иисус жил на Пьяцца Навона, с кем бы он дружил — с Витторио или с Риккардо? Наверное, с Риккардо… Уж точно не с Витторио! Как же, стал бы Сын Божий дружить с этим толстопузым боровом.

Мальчик смеётся в голос. Головы молящихся поворачиваются в его сторону. Он тут же принимает покаянный вид и опускает голову, избегая строгого отцовского взгляда.

…с рождением иисусовым пред нами отворяется дверь во Спасение…

Наверное, ступеньки перед домом опять засыпало, а ведь в полдень мы расчистили снег и всё убрали. Почему Иисус родился зимой? Может быть, ему нравится снег? Представь себе: огромное заснеженное поле, освещенное луной, и посередине — ветхая избушка. В воздухе — миллионы ангелов, похожих на ёлочные игрушки. Падает снег, и ангелы пляшут среди снежных хлопьев. Иосиф играет на скрипке, и Мария поёт. Тут появляется Ирод, похожий на мясника Бартоломео — огромный, бородатый, с выпученными глазами и кривыми ногами. Ангелы не позволяют ему войти: так и швыряют в лицо пригоршни снега, так и хлещут ветром — справа и слева… Он, конечно, плачет и бежит к мамке — жаловаться. Тут выходит Иисус, в сиянии Славы своей, и восклицает: всё, можно больше не волноваться, я родился! Иисус немного похож на Риккардо — такой же отчаянный. Если бы Бартоломео его поймал, когда нам понадобились свиные рёбрышки для собаки, уж Иисус бы точно не стал выдавать нас этому бородатому Ироду. И Риккардо не стал: как его ни лупцевали, как ни стращали. а потом принялись колоть копьями, проткнули руки и ноги гвоздями… и повесили умирать в одиночестве.

Мальчик тихонько всхлипывает и открывает глаза. Собор св. Иоанна наполнен светом и звуками.

…изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились…

Его отпустили на следующее утро, и только несколько синяков, которые можно было принять за следы бессонной ночи, напоминали о случившемся. А потом на пьяцца привезли кукольный театр, и мы обо всём позабыли. Потому что — ведь как здорово, когда куклы! Пилат — не страшный, а — смешной, похожий на ленивого соседского пса.

Иисус — совсем не такой, как в Евангелии: только и знает, что зуботычины раздавать. И Пилату досталось на орехи, и Ироду. А Иуду головой в нужник окунули, хотя он так никого и не успел предать. Потому что Пётр этого не допустил. Апостолы похожи на бравых вояк: не сомневаются и не трусят. А Мария похожа на маму. Приходят волхвы, приносят подарки и поют. И Мария поёт. И Иосиф. И ангелы поют. И Господь Бог, и Дух Святый.

И тогда из Ничего появляется Всё, просто потому, что — хорошо поют.

Потому что когда так поют, нельзя не появиться на свет и не воссиять, просто немыслимо. Невозможно.

К.30

Доменико медленно наклоняется, протягивает руку и касается кошачьего загривка. Кот вздрагивает, но не трогается с места. Доме-нико повторяет жест, на сей раз не спешит отнять руку: осторожно проводит указательным пальцем по макушке, шее и спине.

— Тварь неразумная, — бормочет Доменико, — ах ты, отродье! Отродье.

Кошачий глаз отворяется, по телу прокатывается волна. Высоко запрокинув голову, кот поднимается и бесконечно долгим упругим движением тянется к потолку. Доменико, не мешкая, хватает его в охапку и выбрасывает за порог:

— Поди вон!

Кот удаляется, опасливо пригибая голову, но на полдороге оборачивается и бросает на Доменико ОСОБЫЙ взгляд, означающий вечную кошачью вендетту.

***

На кухне внимательно исследует пустую бочку, пахнущую рыбой. Рыбы давно уже нет в этой бочке.

***

Во дворе присматривает за воробьём. Не для охоты, а ради чистого удовольствия.

***

В конюшне одним махом взлетает на верхнюю балку, освещён-ную солнцем, оттуда подаёт голос. Конь ухом не ведёт. Беспримерное отсутствие любопытства.

***

Заглядывает в окно, мягко ступает на подоконник, замирает на мгновение и, убедившись, что человеку до него нет дела, прыгает на крышку клавесина. Неторопливо вылизывает хвост и бока. Окончив, подходит к краю и опускает лапу на клавиатуру — с таким видом, будто собрался удить рыбу в проруби.

***

***

— Верно ли говорят, что наш итальянец, что ни день, показывает новую сонату, а то и две?

— Вчера самолично в этом убедился, и, смею признаться, каждая вещица хороша — просто на удивление!

— Выпекает он их, что ли?

— Говорят (я, разумеется, не склонен верить всему, что прислуга болтает), ему играют бесы, а он за ними записывает.

Флорентина божилась, что в отсутствие маэстро слышала из-за двери бесовскую музыку, которая совсем ни на что не похожа, а когда отворила дверь, комната была пуста.

— Вздор!

— И я говорю: вздор. Чего только не придумают…

Музыкант

Сократ. До полудня ещё далеко, а вы уже здесь, друзья! Кого вы привели ко мне сегодня, милые фиванцы?

Симмий. Надеюсь, ты не прогонишь нас, Сократ! Привратник открыл тюремные ворота раньше времени, и мы рады, что сумеем побыть с тобой дольше обычного. Но если ты занят.

Сократ. Я как раз закончил.

Кебет. Меня уже несколько человек спрашивали о твоих стихах.

Сократ. Им придётся потерпеть. Думаю, ждать осталось недолго: со дня на день должен вернуться корабль с Делоса, как только это случится, меня убьют.

Симмий. Ты говоришь так, будто это — самое обычное дело.

Сократ. Это и есть обычное дело — для философа. Но — не для жены философа. С тех пор как афиняне осудили меня, я прекрасно провожу время — в кандалах, за сочинением эпиграмм, и самым тяжким испытанием стало ежедневное появление Ксантиппы — с её воплями и приступами любви. Прошу вас, друзья, если она явится сегодня, не пускайте её ко мне!

Кебет. Боюсь, твоя просьба невыполнима, Сократ.

Симмий. Это было бы несправедливо — отказать женщине в проявлении законного чувства.

Сократ. Предатели! Что сказал бы на это Филолай?

Симмий. Сократ, ты вздыхаешь?

Кебет. Ты жалуешься?

Сократ. Глядя на вас, я начинаю сомневаться в практической пользе философии.

Симмий. Сократ не в духе. Кажется, нам следует уйти.

Сократ. Вы не открыли мне, кто этот юноша, который прячется за вашими спинами. Я умру от любопытства, не дождавшись законного наказания, и мои тюремщики будут весьма раздосадованы.

Симмий. Это Федонд, наш земляк. Он так же, как и мы, посещает Филолая, но не слишком искушён в философии, зато известен в Фивах как музыкант. Он пришёл с кифарой.

Сократ. Федонд, я искренне рад. Не знаю, позволят ли нам здесь музицировать, но, в любом случае, благодарю тебя уже за то, что ты решил навестить преступника.

Федонд. Я не думаю, что Муза нуждается в разрешении тюремщиков, и если тебе будет угодно, охотно поиграю сегодня.

Сократ. Мне бы очень этого хотелось. Но прежде чем ты достанешь свою кифару, Федонд, я хотел бы узнать, почему твои друзья полагают тебя неискушённым в философии?

Федонд. Да ведь это — истинная правда, Сократ. Я прихожу к Фи-лолаю слушать. У него хороший голос.

Сократ. Выходит, что тебе довольно музыки, и нет нужды пользоваться речью, чтобы излить себя?

Федонд. Верно. Я не люблю говорить.

Сократ. Всё же я хотел бы, чтобы ты поговорил со мной. Надеюсь, ты не откажешь человеку, который должен вскорости умереть?

Федонд. О чём ты хочешь говорить? Сократ. Расскажи мне о музыке. Федонд. Я лучше поиграю.

Сократ. Поверь, милый Федонд, я прошу тебя говорить не для того, чтобы устроить состязание. В течении жизни мне часто являлся один и тот же сон, правда, видел я не всегда одно и то же, но слова слышал одинаковые: «Сократ, твори и трудись на поприще Муз». В прежнее время я считал это призывом и советом делать то, что я и делал, ибо высочайшее из искусств — это философия, а ею-то я и занимался. Но теперь, после суда, когда празднество в честь бога отсрочило мой конец, я решил, что, может быть, сновидение приказывало мне заниматься обычным искусством, и надо не противиться его голосу, но подчиниться. И вот, приступив к поэзии, я понял, что поэт должен творить мифы, а не рассуждения. Но ведь помимо поэзии есть и музыка, и танец, и прочие искусства. Мне жаль, что всё это осталось для меня непознанным. Я бы хотел понять, что чувствует музыкант, когда играет, в чём его тайна, но, боюсь, у меня не осталось времени узнать это из собственного опыта, поэтому и спрашиваю тебя.

Федонд. Я всегда полагал, что говорить о музыке — пустое.

Сократ. Выходит, музыка достаточно умна, чтобы говорить самой.

Представь, что музыка желает сказать то же, что и всегда, Музыкант но на этот раз — пользуясь человеческими словами и эпитетами, пользуясь твоим собственным языком. Пусть речь твоя перестанет думать о себе и сравнивать себя с речью философов. Нас не интересует, насколько искусно ты говоришь, но лишь то, что ты можешь сказать. Если же ты заблудишься по дороге, обратись мысленно к своей Музе, и она подскажет нужные слова. Федонд. Я готов попробовать, Сократ, если это доставит тебе удовольствие.

Сократ. Тогда давай начнём с самого главного. Верно ли, что музыка имеет божественную природу и дана нам, смертным, для утешения и очищения?

Федонд. Я так не думаю.

Сократ. Начало многообещающее. Давай попробуем разобраться, с чем именно ты не согласен. Федонд. Давай. Что такое, по-твоему, божественное, и что — смертное?

Сократ. Мне кажется, что божественное создано для власти и руководительства, а смертное — для подчинения и рабства.

Федонд. Филолай согласился бы с тобой.

Симмий. Филолай в Фивах. Говори за себя, Федонд.

Федонд. Я не уверен, что божественное и смертное разнятся между собой, и этому как раз научила меня музыка.

Кебет. Зевс свидетель, Федонд, я никогда не слышал от тебя ничего подобного!

Сократ. Это потому, что тебе не приходило в голову, что музыкант может говорить членораздельно. Боюсь, я тоже долгое время так думал, но теперь вижу, что заблуждался. И всё же, Федонд, как божественное и смертное могут не разниться между собой? Не хочешь ли ты сказать, что не видишь разницы между людьми и богами?

Федонд. Разница эта слишком очевидна, слишком зрима, чтобы быть истиной. Тебе кажется, что тело относится к смертной части существа, а душа к божественной, не правда ли, Сократ?

Сократ. Верно. Душа подобна бессмертному, умопостигаемому, единообразному, постоянному и неизменному, а тело — смертному, многообразному, тленному, непостоянному и постигаемому не умом.

Федонд. Давай тогда разберёмся: в каком смысле, каким образом тело постигается «не умом», как ты только что сказал. И для того, чтобы понять это, обратимся к музыке.

Сократ. С удовольствием.

Федонд.Верно ли, что когда музыка привлекает наше внимание, то первым на её звуки реагирует тело? Замечал ли ты, Сократ, что порой думаешь о чём-то своём, но в то же время отбиваешь ритм рукой или притоптываешь ногой в присутствии играющих музыкантов?

Сократ. Замечал, и не раз.

Федонд. Что же заставляет тело совершать все эти странные движения, если душа, которая, по твоим словам создана для руководства, занята совсем другим?

Сократ. Я думаю, что душа заставляет тело двигаться таким образом, отзываясь на звуки музыки.

Федонд. Выходит, что душа это делает, сама о том не зная? Где же тогда её божественное начало, способное объять всё сущее?

Сократ. Пока человек жив, душа крепко связана в теле и прилеплена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать всё сущее не сама по себе, но через тело, словно бы через решётки тюрьмы, и погрязает в глубочайшем невежестве. Поэтому она не способна постичь самое себя, Федонд.

Федонд. По-твоему тело — тюрьма для души, и лишь смерть отпускает душу на волю?

Сократ. В этом моя надежда — надежда философа и человека, который собирается умереть.

Федонд. Я бы не хотел лишать тебя надежды, Сократ. Ты говоришь так, будто наверное знаешь, что я не прав. Я знаю лишь то, что говорит мне музыка.

Сократ. Продолжай, прошу тебя. Я вижу, что напрасно не познакомился с тобой раньше.

Федонд. Музыка подсказывает мне, что тело и душа — едины.

Сократ. Означает ли это, что душа телесна?

Федонд. Это означает, что тело — не просто груз или тюрьма души, но необходимая составная её часть: как палец музыканта, который может показаться кому-то отдельным органом, на деле всецело зависит от существования кисти и вряд ли дотянулся бы до струны, не будь у меня локтя или плеча.

Симмий. ...или головы. Всё это тебе сообщила музыка?

Федонд. Также она сообщила мне, что тот, кто заботится о душе, пренебрегая телом — теряет, а не приобретает. Я слышал от Филолая (думаю, ты с ним согласился бы, Сократ), что истинный философ гонит от себя желания тела, крепится и ни за что не уступает телу, не боясь разорения и бедности, горя и нужды.

Сократ. Прекрасно сказано, Федонд.

Федонд. И ты, конечно, принимаешь тело за обузу, думая, что душа должна жить, лелея собственные свои, отдельные от телесных, стремления, а после смерти — отойти к тому, что ей сродни, и навсегда избавиться от человеческих бедствий.

Сократ. Верно. Я сам не сказал бы лучше.

Федонд. Какой же смысл в том, чтобы жить человеческой жизнью, заточая душу в телесные оковы? Если тело причиняет душе такой урон, не проще ли было бы ей вовсе не рождаться в человеческом облике, а обитать там, где ей лучше всего, не посягая на смертное и тленное?

Сократ. Хороший вопрос, клянусь Зевсом. Но я не стану отвечать на него, поскольку вижу, что ты сам готов ответить.

Федонд. Боюсь, Сократ, я разочарую тебя, ибо сейчас поведу себя вовсе не так, как полагается философу.

Оправдание мне только одно: я не навязывался к тебе в собеседники, и не моя вина, что я принимаю вещи по-иному, не так, как привычно тебе.

Сократ. Говори же, Федонд!

Федонд. О том, что я сейчас скажу, мне поведала моя музыка, и никакие рассуждения и доказательства, даже если бы они и были у меня, не сумели бы убедить меня лучше. Послушай, Сократ: душа воплощается в теле затем, чтобы одухотворить его. Тело — вовсе не обуза души, но её научение. Нам нужно быть с телом заодно, нужно сделать его верным инструментом души — так, чтобы когда придет пора расставаться с ним, мы оставляли бы его без сожаления — но не потому, что оно нам противно, а потому, что оно преобразилось, и вместе с тем — окончило свои земные труды. Но вот то, что не подчиняется осмыслению и пониманию, и поэтому, кажется, не может стать предметом рассуждения: я вижу, что тело и душа — едины и единосущны. Выходит, вопреки всякому человеческому разумению: там, где мы видим два и говорим о двух различных вещах — нужно видеть одно. Более того, то, что нам кажется сделанным из разного вещества — тело и душа, суть — одно. И, умирая, отпуская душу на волю, мы отпускаем вместе с ней наше тело — запечатлённое в душе раз и навсегда, вместе с другими, прежними её телами. Но всего этого я не могу ни объяснить, ни, тем более, доказать.

Сократ. Ты поступил очень умно, лишив меня возможности отвечать тебе как философ: ведь по-другому я говорить не умею. Но — ты прав, я сам навязался тебе в собеседники, поэтому готов принять твои слова без всякого разумного обоснования и объяснения — как нечто такое, что пришло тебе на ум сразу, в готовом виде. Ты говоришь, что это сообщила тебе музыка. Я верю, что ты — человек убеждённый, и этого мне довольно. И всё же я задам кое-какие вопросы, чтобы лучше понять тебя, и надеюсь, что ты не откажешь мне в ответе.

Федонд. Спрашивай.

Сократ. Как по-твоему, разделяя представления и вкусы тела, душа ведь неизбежно перенимает его правила и привычки?

Федонд. Мне кажется, что это всегда происходит поначалу: вспомни, как в детстве мы были жестоки и вели себя безрассудно, полностью подчиняясь потребностям тела. Но с течением времени жизнь приводит нас к тому, что душа проникает в тело, пропитывая его своей сущностью — подобно тому, как корень дерева проникает в землю, и не душа перенимает повадки тела, а тело — становится духовным и во всём подобным душе. Музыка и танец как раз и относятся к искусствам, способным приблизить нас к этому.

Сократ. Но если душа изначально выше грубого тела, чему она может научиться, действуя с ним заодно?

Федонд. Мы изготавливаем музыкальные инструменты из дерева, мёртвого и косного, но, действуя телесно и душевно, приводим инструмент в такое состояние, что он способен звучать и научить нас музыке. Так же и душа, овладевая телесной наукой, учится искусству пребывания в мире, но если душа полагает тело негодным и дурным, то это сродни тому, как если бы музыкант полагал бы свой Музыкант инструмент убогим только потому, что ему не хватило любви и терпения учиться музыке.

Сократ. Несмотря на то, что слова твои звучат странно, и особенно в той части, где ты говоришь о единосущии души и тела, в главном мы с тобой, кажется, согласны: о нас пекутся и заботятся боги и потому мы, люди — часть божественного достояния. Твои слова вселяют надежду: ведь если душа не успела научиться обращению с телом в этой жизни, она непременно сделает это в следующей. Теперь, если тебя не утомили эти разговоры, я бы хотел послушать, как ты играешь.

Симмий. Привратник говорит, что корабль с Делоса прибыл.

Сократ. Стало быть, завтра меня отравят. И, конечно, здесь соберутся все, кто любит меня и знает. Так что поговорить ещё будет время. Сегодня же я хотел бы слушать музыку и не говорить больше ни слова.

ПЕРЕВОДЫ С КАТАЙСКОГО

***

Вначале не было ничего, достойного упоминания. И так было, пока не появился Пэн-цзу.

Он открыл рот и сказал: «Ам!»

Отверз очи и сказал: «Ом!»

Прочистил уши и сказал: «Ум!»

Когда Пэн-цзу сказал «Ам!», появились Еда и Жертва.

Когда Пэн-цзу сказал «Ом!», появились Даль и Близь.

Когда Пэн-цзу сказал «Ум!», появились Тут и Там.

И увидел Пэн-цзу, что одинок.

И удивился.

От удивления Пэн-цзу чихнул, из ноздри его выпорхнул Ворон.

Ворон сказал: «Пэн-цзу! Охм! Пэн-цзу! Пэн-цзу! Возьми камень из земли, достань облако с неба».

И Пэн-цзу взял камень, достал облако.

Ворон сказал: «Пэн-цзу! Охм! Пэн-цзу! Пэн-цзу! Положи тэну на землю, окутай облаком и накрой камнем».

И Пэн-цзу положил тэну на землю, окутал облаком и накрыл камнем.

Ворон сказал: «Пэн-цзу! Охм! Пэн-цзу! Пэн-цзу! Скажи: «Би!» Скажи: «Бе!» Скажи: «Бу!»

И Пэн-цзу сказал: «Би!», и сказал: «Бе!», и сказал: «Бу!»

И Пэн-цзу танцевал.

Когда Пэн-цзу сказал «Би!», появились Люди и Животные. Первыми они появились.

Когда Пэн-цзу сказал «Бе!», появились Стены и Границы. Вторыми они появились.

Когда Пэн-цзу сказал «Бу!», появились Броды и Тропы. Третьими они появились.

Когда Пэн-цзу топнул, из земли выступила вода. Так появились Реки и Озёра.

Когда Пэн-цзу крикнул, земля треснула. Так появились Горы и Долины.

Когда Пэн-цзу прыгнул, земля задрожала. Так появились Леса и Пустыни.

И Пэн-цзу увидел, что он больше не одинок, и возрадовался. Когда Пэн-цзу засмеялся, появился Смех. Последним он появился.

***

Конфуций и его ученики отдыхали в тени дерева Ку, того самого, о котором Одноглазый Юй сказал, обращаясь к Жёлтому Владыке: «Воистину, это дерево — Ю Пэн среди деревьев, подобно тому, как вашего гнедого скакуна, господин, называют Цзы Люем среди скакунов Поднебесной». Глядя на ветви и листья, Конфуций призадумался и долго сидел молча, покуда Бао Ле не спросил: «Правду ли говорят, Учитель, что под этим деревом сиживали Бессмертные — У Син и Ван Гун?» Конфуций ответил: «Да», поднялся с места и, сорвав с дерева лист, быстро пошёл прочь. Коротышка Бин сказал Бао Ле: «Возможно, в этот самый миг Учитель беседовал с теми, кого ты назвал по именам. Не следовало ему мешать. Догони Учителя и почтительно проси вернуться к нам». Пока он говорил это, Конфуций успел скрыться в густых зарослях. Бао Ле последовал за ним, но вернулся один. «Что сказал тебе Учитель?» — спросили ученики. Бао Ле, не ответив, сорвал ещё один лист дерева Ку и скорым шагом направился к зарослям.

***

Однажды Красавица Юй и Лян У переправлялись через реку в провинции Цинь, а переправой в том месте владел Разбойник Сы, который под видом лодочника заманивал честных людей на середину реки, грабил и убивал, а трупы сплавлял по течению. Не подозревая об опасности, путешественники отплыли от берега и, чтобы скоротать время, затеяли учёный разговор.

Красавица Юй сказала: «Известны ли вам, господин, восемь способов гадания по капелькам росы?» «Нет, — отвечал на это Лян У. — Научите меня!» «Первый способ таков: ранним утром найти каплю, внутри которой спит маленькая девочка величиной с воробьиный ноготок, зовут её Ло Шэнь. Ей можно задать всего один вопрос, и спрашивать нужно тихо, чтобы ненароком не разбудить, только тогда можно быть уверенным, что она скажет правду. Это довольно трудный способ: найти чудесную капельку удаётся немногим, и даже если вам удалось её обнаружить, вряд ли посчастливится застать девочку врасплох, уж очень чутко она спит».

«Удивительно! — признался Лян У. — Ничего подобного я раньше не слышал. Каков же второй способ, госпожа?»

«Второй способ намного легче. Для этого необходим алмаз величиной с куриное яйцо». Тут Разбойник Сы, который подслушивал разговор, тихонько кашлянул, не в силах сдержать волнение, и перестал грести. Лодка как раз достигла середины реки — места, где он обычно убивал путешественников ударом весла. «Почему ты перестал грести, лодочник?» — спросил Лян У. «Видите ли, — дрожащим голосом сказал Разбойник Сы, — редко приходится перевозить через реку настолько искусных рассказчиков. Меня так заинтересовали эти восемь способов гадания, что я позволил себе остановиться здесь — в надежде дослушать всё до конца. Позвольте остаться с вами, пока не окончится повествование, и я не возьму с вас денег за переправу».

«Что ж, это справедливо, — сказала на это госпожа Юй и продолжила. — Второй способ заключается в том, чтобы перенести каплю росы внутрь алмаза. Конечно, алмаз в этом случае теряет в цене, ибо перестаёт быть безупречным, зато он послужит вам в качестве гадательного инструмента. А гадать при помощи алмаза следует так: направить его в ту сторону, куда собрался отправиться сам, и сосредоточить взгляд на заключённой внутри капельке росы». «А как давно вы, госпожа, пользовались этим способом?» — спросил Разбойник ПЕРЕВОДЫ С КАТАЙСКОГО Сы. «Сегодняшним утром», — ответила Красавица Юй. «И что же вы увидали в той капельке?» «Разбойника, который притворяется лодочником». Лян У немедленно обнажил меч, а Разбойник Сы затрясся от ужаса.

«Не убивайте меня! Я тоже знаю один способ гадания, о котором, возможно, даже вам, благородная госпожа, ничего не известно!» «Что же это за способ?» — нахмурившись, спросил Лян У. «Этому способу меня научил бродячий даос. Называется оно: "Гадание по форме волн полуночной реки о равновесии жизни и смерти"». С этими словами Разбойник Сы выпрыгнул из лодки и ушел с головой под воду.

«Если выплывет, — сказала Красавица Юй, — возьму его в подмастерья. Этот разбойник мог бы стать талантливым гадателем, его способы ничем не отличаются от моих».

***

Если долго ехать на запад, рано или поздно попадёшь в земли царства Му. В тех местах жители не выходят из дома без железных масок, которые прикрывают их лица с утра и до вечера. Снимают эти маски лишь на ночь глядя, перед самым отходом ко сну. Появление на улице без маски приравнивается к убийству и карается смертью. В день совершеннолетия каждый получает в дар выкованное для него одного железное лицо, которое он обязан хранить как зеницу ока на протяжении всей своей жизни. Считается, что выражение этого лица и есть истина человека, а то, что под маской — всего лишь жалкое подобие истинного. В общественном устройстве такого рода имеются свои преимущества: обман, умолчание и двуличие в отношениях между людьми становятся невозможными. Что бы человек ни сказал, как бы ни поступил, черты железного лица выдадут правду помыслов его и деяний. Ложь стала бесполезной, поэтому со временем люди Му совершенно разучились лгать, зато их язык помимо обычных слов включает в себя множество ритуальных жестов, покачиваний и поворотов головы. Государственное уложение этого царства приводит к развитию особого чувства ответственности перед многочисленными существами, обитающими в Поднебесной: в течение одной жизни каждый обязан воплотить и осуществить в себе всё то, что выражает облик, данный ему свыше. Говорят, если сразу после смерти благородного мужа снять маску, бывшую его лицом долгие годы, то под маской обнаружится её точная копия из костей и мышц.

***

В городе Кайлин живут люди с ярко-красными волосами. Их женщины носят платья из рыбьей чешуи, а мужчины подпоясываются змеями. Чужих они не жалуют, а всё потому, что по кайлинским законам если чужестранец попросит чего-нибудь, нельзя отказывать, в чём бы просьба ни состояла, а кто не соблюдает этот закон, того живьём закапывают в навоз. И вот, для того, чтобы путешественник не мог попросить денег или еды, всех приезжих отлавливают сетями прямо на въезде в город и зашивают рты прежде, чем они догадаются заговорить.

Однажды в тех краях оказался императорский посланник, ехавший с государственной инспекцией в Чжоу. Только он оказался у ворот, как его вместе со слугами и охраной накрыли крупноячеистой сетью, оглушили и поволокли в темницу. И уже было собрались зашить рот — ему и всем, кто был с ним — как один из нападавших вспомнил, что перед тем, как бедолагу лишили сознания, он успел крикнуть «Ещё чаю!». Верно, он обращался к своим собственным слугам: одного из них застигли с горячим чайником в руке, но уверенности в этом не было, поэтому прежде чем зашить ему рот, принесли чашку чая и привели чужеземца в сознание, чтобы соблюсти законы гостеприимства.

А для того, чтобы посланник не мог попросить их ещё о чём-либо — словами или знаками — горожане послали с чаем двух увечных, один из которых был глух, а другой — слеп.

Посланник — не будь дураком — тут же сообразил, что разбойники, захватившие его, придерживаются каких-то неведомых местных правил, но угадать, в чём тут дело, не мог, поэтому решил просто тянуть время, надеясь на авось. Ноги его были связаны намертво, на руках были железные кандалы, зато голова, хоть и побаливала после удара, всё же была достаточно свежа, чтобы принимать решения. Он пил свой чай такими маленькими глотками, что чашка оставалась полной до самого вечера.

Неоднократно посланник пытался заговорить со своими тюремщиками, но слепой стоял, заткнув уши, как ему было велено, а глухой — крепко зажмурив глаза. Оба они ждали окончания чаепития поодаль — так, чтобы ненароком не оказаться в пределах досягаемости пленника, и при всём желании он не мог принудить их говорить или слушать.

Наконец, тот из горожан, что был глух, не выдержал и приоткрыл один глаз — чтобы проверить, в чём дело, почему до сих пор не подают условленного сигнала, после которого им обоим можно будет, наконец, покинуть темницу.

Пленник немедленно макнул палец в чай и вывел прямо на стенке своей чашки два иероглифа: «ЕЩЁ ЧАЮ».

Иероглифы быстро высохли, но дело было сделано: глухому ничего не оставалось, как отправиться за дверь.

Когда он выходил, посланник обратил внимание на то, что коридор был переполнен людьми: все они молча ждали, когда он, наконец, допьёт свой чай, чтобы снова оглушить его и навсегда лишить дара речи.

Не теряя больше ни секунды, он завопил что есть мочи: «Свободу мне и моим людям!» — и, разумеется, тут же был освобождён и с почестями препровождён к городским воротам.

Всю дорогу посланник молчал как рыба, но выходя за ворота обернулся, как бы желая что-то сказать, и когда толпа горожан в ужасе замерла, расхохотался и попросил отменить нелепый закон, приведший к большому количеству напрасных жертв и зряшних усилий.

***

Поднимается ветер, и вся Поднебесная оживает, но стоит ему утихнуть, как то, что прежде струилось, реяло и трепетало, застывает в неподвижности. Если бы течение времени можно было прекратить, мы увидали бы, как останавливаются мельничные колёса, птицы обмирают в небесах и слово, сорвавшееся с уст, повисает в воздухе. Государь Сияния, Приходящего. Снизу сказал: «Всё, что обладает бытием, склонно к превращению. Превращения неизбежны: никто не в силах остаться собой даже на мгновение». И в самом деле: облака превращаются в воду, камень — в песок, живое — в мёртвое, молодое — в старое, бедро девушки — в корень плакучей ивы, мысль человека — в пёрышко или ежа.

В том месте, где прохудилась крыша мира, Небо и Землю соединяет тонкая струя ртути: волшебная жидкость проливается вниз, скапливаясь на дне ущелья в Святых Горах, и происходит это испокон веков. Раз в тысячелетие на берега ртутного озера прилетает дракон У и выпивает его до дна, поэтому озеро не выходит из своих берегов.

Дракон повелевает силами алхимии и часто отзывается на призывы даосов из южных провинций — тех, что превращают золото в безымянный металл, в отличие от прочих металлов имеющий форму пара. Металл этот никогда не становится твёрдым или жидким и встречается лишь в исконном своём парообразном состоянии.

Поэт Ли Бо беседовал с У на берегах Изумрудной Реки и записал гатху в пять тысяч слов о свойствах металлов.

Помимо прочего, дракон поведал поэту, что металлы трёх миров могут быть блестящими, всепроницающими, вибрирующими от похоти, драгоценными, способными петь, жаждущими человеческой крови, звенящими от удара, молниеносными, тяжёлыми, насылающими болезни, гаснущими в темноте, принимающими изысканную форму и избавляющими от проклятий. Металлы как люди — обладают двумя видами души, как люди — старятся и умирают.

Из металла можно изготовить вещь, которая станет служить человеку, подобно другу, или любить его, подобно жене.

***

Есть люди, которые с утра и до вечера ходят на цыпочках потому, что боятся запачкать пятки. Певичка Яо из Тайпинфу была настолько опрятна, что лишила себя жизни из-за одного-единственного пятнышка сажи на рукаве. А ведь дорожная пыль порой прекраснее нефрита, грязь из деревенской канавы зачастую чище человеческих помыслов и речений, и всё то, что наше тело исторгает наружу, может оказаться куда более возвышенным и утончённым, чем принято полагать. Говорят, что глина, которую используют для изготовления чайников, когда-то была плотью людей и животных. Но если напомнить об этом гостям во время чаепития, немногие из них будут способны допить свой чай до конца.

Глина, которая хранит в себе частицы человеческого вещества, становится сосудом для поддержания жизни в человеческом теле. Разве это не удивительно?

Наливая воду в чайник, я омываю тела моих предков. Разве это не печально?

Мастер Ван-эр из уезда Цзясин продавал свои чайники в три раза дороже, чем мастера из Цзюйжуна. Некто спросил его: «Неужели вы настолько глупы, что думаете, будто станут покупать у вас — когда у соседей дешевле? Или вы считаете нас, покупателей, глупцами, которые готовы платить за пустоту?» Ван-эр ответил: «Разумеется, вы платите именно за это. Наливая воду в чайник, вы восполняете пустоту, присутствующую в нём. Мои чайники не отличаются по объёму от чайников конкурентов, и количество пустоты остаётся прежним, зато у меня она в три раза гуще, чем у соседей, поэтому цена разумна и оправдана. Скажите спасибо, уважаемый, что я не беру в шесть раз дороже — объём пустоты способен умножить каждый, но чтобы улучшить её качество, требуются поистине необычайные умения».

***

Глубоко под землёй обитает племя демонов, имя им — Хатто. Кожа их ярко-красного цвета, голова увенчана рогами и шипами, волосы подобны львиной гриве, а хвост — гибкий и сильный — как у гигантской ящерицы-мена, что обитает в пустынях. В искусстве войны подземному племени нет равных: при желании они могли бы управиться со всеми армиями Поднебесной прежде, чем Пэн-цзу успеет чихнуть дважды. По счастью, на поверхности они чувствуют себя неуютно: воздух слишком прохладен, свет — ярок, запах растений вызывает понос и рвоту, пение птиц и звуки человеческой речи приводят к головной боли, а больше всего демоны боятся воды — одной капли прозрачной жидкости бывает довольно, чтобы вызвать у них болезнь, от которой зрение мутнеет, кожа шелушится, и всё тело становится рыхлым и слабым. Жар земных недр — привычная среда их обитания, красный и жёлтый — цвета, радующие глаз. Всем прочим запахам они предпочтут запах горелого, а любовь их подобна мучительному пламени, пожирающему миры.

Иногда они всё же поднимаются в наш мир, прибегая к магическим уловкам: являясь людям в образе солдата или чиновника, странствующего монаха или певички. Рассказывают, что однажды на переправе через Хуанпу паромщик случайно окатил водой какого-то монаха, и тот на глазах у изумлённых путников превратился в демона Хатто.

Демон умолял людей разжечь костёр, чтобы пополнить запас его огненной пневмы, но никто не отважился на это, поскольку выглядел он ужасно и, казалось, только бедственное состояние мешает ему разорвать на части путников, бывших свидетелями его мучений. Увидав, что надежды на спасение нет, демон проклял тех, кто не проявил к нему милосердия, бросился в воду и утонул. С тех пор воды реки стали непригодны для питья, рыба там больше не водится, а жители окрестных селений вынуждены рыть колодцы или привозить питьевую воду издалека. Все, кто в эту ночь наблюдал последний прыжок демона, рано или поздно умерли страшной смертью, и причиной их смерти послужил огонь. Последний из них, чиновник 2-го ранга Лю Байши, расследовал и записал на табличках истории их жизни и гибели, таким образом летопись тех событий дошла до нас в неискажённом виде. Сам Лю Байши дожил до глубокой старости, поручив сыновьям сразу после его собственного ухода в мир Предков тщательно описать все подробности и обстоятельства последних часов жизни. Из года в год он ждал неизбежного, но ни огненная, ни самая обычная смерть не спешили разделаться с ним. Лю Байши пережил всех, кто помнил его молодым, и наконец, будучи ста пятнадцати лет от роду, сильно заболел. Лёжа в постели, он думал о том, что если сейчас умрёт от болезни и старости, история, которой он посвятил всю свою жизнь, останется неоконченной. Он приказал сыновьям принести в комнату связки хвороста, сложить их в стопку и поджечь. Сыновья были настолько послушны, что тотчас принялись таскать хворост, но в этот момент в дверь постучал странствующий монах и попросил домочадцев оставить его наедине с умирающим. Никто не знает, о чём они говорили, но когда, долгое время спустя, люди вошли в эту комнату, они не застали там ни монаха, ни Лю Байши. Постель была аккуратно убрана, зеркала — завешены жёлтой материей, а связки хвороста, принесённые сыновьями чиновника, исчезли бесследно.

Чэнь Дуань в трактате «Истиная передача способов и умений» пишет, что Лю Байши не умер, но благодаря удивительному литературному таланту был приглашён в подземную страну Хатто для исполнения обязанности чиновника-летописца при дворе Повелителя Пламени и стал подземным Бессмертным. Нам это представляется возможным, ибо известно, что демоны во всём соблюдают строжайший порядок, при том не способны ни к письму, ни к с чёту, поэтому, когда студенты, успешно выдержавшие экзамены, вдруг бесследно исчезают, говорят, что они похищены лазутчиками из Хатто и приспособлены для ведения тамошних дел.

***

Су Линь был торговцем рыбой. Он так пропитался рыбным запахом, что духи рек и озёр принимали его за своего.

Однажды случилось ему ночевать на берегу ручья, впадающего в озеро Тайху. После полуночи проснулся от лёгкого прикосновения: кто-то тихонько обнял его и положил голову на плечо. Открыв глаза, он увидал речную деву. Обликом она напоминала обычную женщину, но вместо ушей у неё были рыбьи хвосты, между пальцами — чешуя, а на спине — плавник.

Су Линь решил сделать вид, что спит, но громко стучавшее сердце выдало его. Распознав притворство, дева расхохоталась и принялась щекотать его — пока в ужасе он не вскочил на ноги. «Я думала, ты из наших, — сказала она, — а ты всего-навсего человек. Готовься к смерти». Су Линь взмолился: «Госпожа, я — человек, и не пытался выдать себя ни за демона, ни за речного духа. В чём же моя вина?» «Если бы ты был виновен, я бы разорвала тебя прежде, чем ты успел заговорить, но поскольку ты чист передо мной, дам возможность самому выбрать свою смерть: хочешь ли ты захлебнуться водой, быть задавленным прибрежной скалой или задушенным в объятиях?» Су Линь вымолвил: «Могу ли я просить вас об одолжении? Вопрос этот очень непрост, и мне понадобится время, чтобы после не раскаяться в собственном выборе». «Так или иначе, ты раскаешься в нём, так что — выбирай прямо теперь. Даю тебе три мгновения, чтобы решить свою судьбу. Раз. Два. Три. Что ты выбрал?» Вздохнув, Су Линь сказал: «Я хочу умереть в ваших объятиях. Но — прежде чем это случится, поцелуйте меня. Тогда я умру с лёгким сердцем». «Разве тебе неизвестно, что речная дева не должна целовать смертного?» «Нет, госпожа, мне это неизвестно. Почему же речная дева не должна целовать смертного?» «Никто не знает причины, — ответила она. — Так повелось издавна, и нам невдомёк, что стоит за запретом. Из поколения в поколение передаётся эта заповедь, от матери дочери и от отца сыну. Так что придётся тебе удовольствоваться объятием». «Ну что ж, так тому и быть, — вздохнул Су Линь, — я готов. Но прежде подумайте: убив меня, вы так и не узнаете, почему нельзя целовать смертных». «Я подумаю об этом позже», — пообещала речная дева и приняла Су Линя в свои объятия. Когда всё было кончено, она с сожалением посмотрела на тело несчастного торговца рыбой и наклонилась над ним, разглядывая.

*** Он был так прекрасен, что она коснулась губами его губ, и тут же почувствовала, как острый рыболовный крючок, чудесным образом оказавшийся у него во рту, вонзается в её язык. Пытаясь освободиться, она лишь глубже нанизывала язык на крючок, и в конце концов совершенно выбилась из сил.

Спустя двое суток их нашли рыбаки и похоронили вместе, поскольку не сумели разъединить. Говорят, едва их тела опустили в воду, они превратились в рыб восхитительной изумрудной окраски и уплыли прочь, оставив в руках рыбаков острый железный крюк.

С тех пор это место называется Ручей Заветного Крюка, здесь совершаются свадебные обряды, каждый из которых завершается ритуальным поцелуем, когда жених и невеста передают изо рта в рот изогнутый в виде рыболовного крюка хлебец, выпеченный из сладкого теста.

***

Госпожа Ю Цзинли посмотрела на своё отражение в воде и сказала: «Мнится мне или впрямь так прекрасна? Но если я так хороша собой, почему луна до сих пор продолжает бег, почему солнце не остановилось, глядя на меня, почему звёзды по-прежнему сияют, и Жёлтая Река не повернула воды вспять? Если бы я превратилась в мужчину, увидав подобное создание, рухнула бы навзничь, а будь я женщиной, немедленно покончила бы с собой. Будь я цветком луговым, сникла бы и увяла, а будь я малой пташкой, сердечко моё вмиг разорвалось бы от восхищения.

Будь я лёгким весенним ветерком, вилась бы у ног такой девушки, пока не обессилила бы совсем, а будь я облачком, взглянув на неё, развеялось бы и исчезло без следа…»

Услышав такие речи, Цзянь Гэ сказал: «На Юге девушки плетут свадебные корзинки и смеются на брачном ложе, а на Севере не плетут корзинок и плачут, когда приходит время любовного соития. Но и на Юге, и на Севере в назначеный срок женская магия теряет силу — как только появляются морщины и лицо становится похожим на батат. Знаете ли вы, госпожа, как избежать этого несчастья?»

«Расскажите мне об этом, прошу вас» — ответила Ю Цзинли.

«Для этого потребна красота, от которой луна воссияет ярче, чем прежде, и солнце без устали будет освещать Поднебесную, чтобы мужчины, увидав вас, вспомнили о жёнах, а жёны возрадовались, чтобы цветы и травы в вашем присутствии поднимались из земли, а облака тучнели и умножались в небесах, глядя на вас сверху. Тогда лицо ваше никогда не состарится, и красота не увянет. Но есть в этом одна особенность, которая вам может не понравиться».

«Какая же?» — спросила красавица, и Цзянь Гэ ответил: «Вам станет скучно разглядывать отражение в воде».

***

Фу Лай ел рыбу, Одноглазый Сы пил молодое вино, а Красавица У приплясывала под звуки Пхи-па. Ван Жень поглядел на это и сказал: «Счастливые люди! Пьют, едят и веселятся, не зная о том, что со дня на день луна перевернётся вверх тормашками, моря выплеснутся на сушу, ветер сдует города и леса, град побьёт посевы, горы обрушатся вниз и облака укутают землю. Разве можно быть такими беспечными, когда нам со всех сторон угрожают враги? Разве можно веселиться, когда семейные устои поколеблены, сын не признает отца, могилы предков запущены, чиновники развращены, крестьяне голодают, армия обленилась? Разве можно предаваться безрассудству, когда пять добродетелей в упадке, а семь грехов процветают?» Красавица У услышала его слова и ответила так: «Пока я приплясываю, вам нечего опасаться, уважаемый. Ведь именно благодаря этому луна до сих пор не перевернулась, моря не выплеснулись, стихия не буйствует, но стоит мне остановиться, всё произойдёт в точности как вы сказали и Поднебесная окажется в беде. Если Фу Лай перестанет набивать брюхо, Великая Стена будет разрушена и враги завладеют нашими городами, случись Одноглазому Сы протрезветь, верховные законы потеряют силу, и никто больше не будет знать что хорошо и что плохо». Ван Жень поклонился и ответил: «В таком случае, госпожа, возможно и мне стоит сделать что-то на благо Поднебесной. Что бы вы посоветовали?» «Если Вы станете обжорой как Фу Лай, вздумаете напиваться как Одноглазый Сы или приметесь плясать до упаду, это лишь расстроит здоровье, а большой пользы не принесёт. Но это не значит, что у вас совершенно нет талантов. Такой человек как вы должен как можно больше времени проводить во сне. Спите как можно больше — вот мой ответ».

«Какие же бедствия я сумею предотвратить таким образом?» — спросил Ван Жень, и госпожа У ответила: «В мире станет гораздо меньше глупости».

***

Житель провинции Чу по имени Ван Би занимался изготовлением париков, но не слишком преуспел в этом благородном занятии. Парики его были на порядок лучше, чем у конкурентов, сплетены настолько искусно, что нипочём не отличить от настоящих волос, однако клиенты почему-то не спешили покупать у него, но покупали у коллег и соседей. Бедняга терпел неудачу за неудачей, и в конце концов решил обратиться к бродячему даосу — чтобы тот разъяснил, в чём тут дело. «У кого ты покупаешь волосы?» — спросил даос. «Как и все представители нашей славной гильдии, я покупаю волосы покойников». «Ага!» — воскликнул даос, и глубоко задумался. Наконец последовал ответ: «Ты должен вернуть покойникам волосы». «Если я верну покойникам волосы, то останусь без париков» — возразил мастер. «Не волнуйся. Они станут платить тебе за парики, и таким образом ты сполна вернёшь утраченное!» «Покойники? Платить? — изумился несчастный. — Каким же образом, уважаемый?» «Поступим вот как: сегодня ночью выставишь для продажи всё, что у тебя имеется, я же позабочусь о том, чтобы покупатели явились. Прибыль — пополам. Идёт?»

Ван Би согласился и сделал всё в точности по сказанному. Наутро все парики исчезли, а в кошельке забренчало золото. «Премного благодарен вам, уважаемый», — обрадовался Ван Би. — «Судя по нашему улову, продавать покойникам много выгоднее, чем живым. Одно беспокоит меня, всё утро напролёт ломаю голову и никак не могу прийти к удовлетворительному выводу: зачем покойникам парики?» Даос вздохнул и покачал головой, как бы раздумывая о том, стоит отвечать или нет. Наконец он сказал: «Лучше тебе не знать». «Вы пугаете меня, — признался Ван Би и взмолился: — Ну хоть намекните! Я никому не скажу». И даос ответил: «После смерти тело человеческое истлевает, но волосы долго сохраняют свой блеск и свежесть. Это происходит потому, что покойнику тело уже ни к чему, но волосы всё же потребны, ибо в волосах находятся все воспоминания о мире. Те, кого лишают волос после смерти, не помнят больше ничего о том, кем были до того, как преставились. Волосы, которые ты покупаешь у бедных родственников умерших людей — это их воспоминания. Они готовы платить больше живых потому, что нет ничего дороже памяти».

***

Ли Юй был похож на сороку, Тётушка Бу напоминала медведя, Вэй Ван казался лисом в человечьем облике, а о Фу Билу говорили, что он пёс, а не человек. Студент У, услышав об этом, спросил Сы Ман-ченя: «Если есть люди, которые так похожи на животных, возможно, имеются и животные, которые внешним видом или повадкой напоминают людей?» «Конечно, такие животные есть, — ответил Сы Манчень, — прошлой осенью я видел енота, который так похож на человека, что в одной деревне ему дали надел, поселили в доме, и даже собирались женить на дочери старшего чиновника при местном ване — известной в округе красавице». «Что же помешало им это сделать?» — спросил Студент У. «Увидев невесту, енот сделался так печален, что люди пожалели его и отпустили восвояси».

***

В царстве У жил шаман по имени Пэн Сунъян. Однажды к нему обратилась жена торговца с просьбой изгнать из тела её мужа зловредного беса, который причинил семье немало страданий. Пэн Сунъян немедленно отправился в её дом и на пороге увидал беса, который вышел ему навстречу, будто шаман был дорогим гостем, а сам он — хозяином. «Добро пожаловать, — сказал бес, — я много о тебе слышал. Если ты и в самом деле так хорош, как о тебе говорят, мне лучше, наверное, покинуть это тело по собственному разумению». «За чем же дело стало?» — спросил шаман. «Причина, по которой я до сих пор здесь, такова: хотелось увидеть лично такого уважаемого человека и попросить о наставлении». «Похвальное желание. Какого рода наставление ты хотел бы получить, бес?»

«Хотелось бы понять, сумею ли я прожить без того, чтобы причинять людям вред?» «Насколько нам известно, — ответил шаман, — вы, бесы, обязаны находиться там, где страдают люди. Если ты перестанешь причинять людям страдания, то умрёшь — как гибнут рыбы, вытащенные из воды. Такова твоя природа». «В таком случае ты не должен изгонять меня из этого тела: ведь, мучая этого человека, я всего лишь следую своей природе. Тебе не хватает сострадания, шаман». «Ты прав, — вздохнул Пэн Сунъян и одним взмахом меча разрубил путы, связывавшие беса с порабощённым телом, — но у меня впереди целая вечность, чтобы наверстать упущенное».

***

Когда враг ломал ворота столицы, полковник Фэн приказал подать рахат-лукум и принялся трапезничать.

Император спросил его: «Разве у вас нет обязанностей на случай войны, уважаемый?» Полковник ответил:

«Разумеется, есть. Я должен следить за тем, чтобы чай подавали горячим, а щербет — холодным».

***

Чусский Ван грустил, сидя у окна. Кузнец Бу сказал: «Ваши глаза, господин, напоминают перезревшие сливы, щёки впали, рот изогнулся дугой, дыхание слабое, а пневма-ци застоялась. Если так будет продолжаться, сто двадцать болезней посеют семена в почках и селезёнке, ноги почернеют и покроются язвами, язык высохнет, улыбка навсегда покинет вас, не пройдёт и трёх месяцев, как вы умрёте, и, вне всякого сомнения, отправитесь в преисподнюю, ибо именно туда направляются после смерти те, кто не умеют ценить радость жизни. Что с вами? Как получилось, что столь влиятельный человек находит время предаваться скорби?» Великий Ван ответил: «Пятую ночь подряд я вижу один и тот же тревожный сон и не нахожу себе места. Возможно, вы, совершенномудрый, сумеете растолковать его значение. Во сне я заперт в рисовом зёрнышке, которое лежит на ладони прелестной девушки. Девушка стоит на вершине горы, смотрит на быстро прибывающие облака и протягивает им зёрнышко, в котором я заключён. Я умоляю её не отдавать зёрнышко Небу, но она не слышит. Облака окутывают моё обиталище, и я немедленно просыпаюсь в слезах, зная, что следующей ночью сон повторится». Кузнец Бу внимательно выслушал Вана и ответил: «Думаю, что сумею помочь в этом деле. Вам нужно не сопротивляться, и в следующий раз, когда девушка протянет зёрнышко Небесам, покорно и без лишнего волнения ждать своей участи. Обещаю, что на следующее же утро всё прояснится». Вану очень понравились эти речи, а на следующее утро он призвал к себе Кузнеца Бу и сказал: «Вы были совершенно правы, уважаемый, думаю, я, наконец, избавился от напасти». «Расскажите как можно подробнее», — попросил Кузнец Бу. «На сей раз я не стал просить девушку, чтобы она не отдавала меня Небу, но равнодушно ожидал своей участи». «И что же?» — спросил Бу. «Небо отвергло меня. Теперь, наконец, я могу спать спокойно».

***

Лу Юй написал стихотворение о смерти. Старуха И прочла его и сказала: «Какая глупость! Смерть — вовсе не рисовое поле, смерть — это деревянные сандалии».

«Да, разумеется, — ответил Лу Юй. — Всё верно, госпожа».

Ван провинции Яо прочёл стихотворение и сказал: «Какая глупость! Смерть — вовсе не телега без колеса, смерть — это костёр, который горит в темноте».

«Вы правы, — ответил на это Лу Юй, — вы совершенно правы».

Сын мясника Яо прочёл стихотворение и сказал: «Какая глупость! Нет никакой смерти, и никогда не было! Ты сам её придумал!»

***

Сунь Тун учил Хо Юаньцзя Внимать Сокровенному. Хо Юаньцзя учил Янь Цина Помнить Имена и Видеть Начала.

Янь Цин учил Мэн Су Следовать Естественному и Пестовать Жизненность.

А Мэн Су никого ничему не учил. Спал и ел в своё удовольствие, Пил вино и напивался допьяну, Ложился на спину и грелся на солнышке, Пел песни и плясал до упаду.

Дун Хайчуань сказал о нём: «Воистину, Мэн Су — Наставник Учителей! Он учит нас Избегать Лишнего!»

Бывший при этом Цзи Цикэ ответил так: «Ничего-то вы не поняли, уважаемый! Мэн Су — не Наставник. В отказе от наставничества и учительства — его наука!»

Когда этот разговор передали Мэн Су, тот засмеялся и сказал: «Оба не правы. Я вижу улитку и учу её Быть Улиткой, вижу дерево и учу его Быть Деревом. Нет никого, кто остался бы без наставления, и нет никого, кто не мог бы считать себя моим учеником».

***

На дне Перламутрового Моря обитает гигантский червь по имени Кум По. Обычно он питается крупной рыбой и скатами, но в девятнадцатый день луны нападает на мореплавателей и рыбаков, переворачивает джонки и пожирает всех без разбора. По этой причине раз в месяц рыбаки не выходят на промысел, а в лодки садятся лишь те, кто твёрдо решил свести счёты с жизнью, неизлечимые больные или ветхие старики, ибо в тех краях считается большой удачей сгинуть в пасти морского червя. Говорят, что проглоченные им не умирают, но продолжают жить в его чреве — на дне моря, не зная бед, старости и болезней. По слухам, они поступают в услужение Кум По, взамен червь заботится о них, подобно тому, как император заботится о подданных.

Иногда он позволяет проглоченным навестить родных и близких, оставшихся на суше, и тогда ушедшие являются нам во сне. Довольно часто, однако, по вине нерадивых подводных чиновников случается путаница, и тогда мы видим ночью совершенно посторонних людей, которые праздно проводят часы в наших комнатах, не зная, как и зачем тут очутились.

По сей день в приморских деревушках матери на сон грядущий поют детям колыбельную, написанную рыбаком-поэтом в честь девушки, живущей в чреве Кум По и однажды явившейся ему во сне. Легенда повествует, что рыбак окончил эту песню в девятнадцатый день луны, и вечером того же дня последний раз вышел в море, чтобы воссоединиться с возлюбленной.

***

Ю Пэн принёс с Запада свиток с именами ста двадцати бессмертных. Одноногий Гао спросил его: «Есть ли в вашем списке имена облаков, гор и рек?» Ю Пэн ответил: «Нет, тут всего лишь одно имя и сто двадцать способов его начертания».

***

У Лян сказал Господину Порожнее Облако: «В молодости я был уверен в том, что Луна висит над самой землёй: стоит отыскать крепкую лестницу, и я сумею снять Луну с насеста, завернуть в платок и принести домой в подарок моей старой больной матушке».

«Что же изменилось с тех пор?» — спросил Господин Порожнее Облако.

«Матушка покинула этот мир, и мне больше нет никакого дела до Луны».

«Какая печальная история! — воскликнул Господин Порожнее Облако. — Жаль, что мы не встретились раньше.

Каждое утро я снимаю Луну с насеста, заворачиваю в платок и кладу под подушку. Знать бы, что вы нуждаетесь в этом куске светящейся глины, и я, конечно, отдал бы её вам».

«Если бы это случилось, я не знал бы, как благодарить вас!» — растроганно прошептал У Лян.

«Когда мне исполнилось двенадцать лет, — сказал Господин Порожнее Облако, — я мечтал о том, чтобы хоть раз в жизни омыть ноги в Красном Море. Но — прошло время, и я позабыл об этом. Семнадцати лет от роду я страстно хотел жениться на девушке по имени Розовые Щёчки, наблюдая за ней издалека, но, стоило познакомиться поближе и услышать её голос, я передумал и немедленно расторг помолвку. В тридцать два я был удостоен чести изучать внутреннюю алхимию у наставника школы Колеблющихся Зеркал и прилагал все усилия, чтобы преуспеть в выплавлении металлов и составлении снадобий. Но теперь понимаю, что единственная алхимическая печь, в которой нуждался все эти годы — моё собственное тело, а истинные ртуть и серебро находятся внутри меня самого.

Месяц назад мне минуло сто двадцать лет, единственное, чего мне до сих пор хочется, ещё сильнее, чем прежде — найти маленький стеклянный шарик, который я обронил как-то, будучи пятилетним мальчишкой».

***

Дева Нефритового Предела спросила Янь Хэ: «Всем известно, что вы умеете летать подобно аисту или утке, по утрам взмываете в небо и способны провести целый день, ни разу не коснувшись земли. Как вам удалось этому научиться, уважаемый?» «Что вы, госпожа! Откуда у меня такие умения? — удивился Янь Хэ. — Сызмальства я изучал искусство прыжков и преуспел в этом, но для того, чтобы летать подобно птице, моей сноровки недостаточно». «Но ведь я и сама видела, как вы поднимались в воздух и парили в облаках, словно позабыв о том, что вам, как и прочим людям, назначено от рождения ходить по земле!» «Иногда мне в самом деле удаётся прыгнуть высоко, и людям может показаться, что я летаю. Им невдомёк, что хороший прыжок изначально не имеет направления и потому может длиться сколько угодно: главное — правильно оттолкнуться, а после — держаться подальше от земли».

***

Однажды духи воздуха Нара и Тарбу решили расколоть небесную скорлупу, чтобы взглянуть на то, что находится за её пределами. Оказавшись снаружи, они оторопели: Ни верха, ни низа! Ни правого, ни левого! Ни суши, ни моря! Ни земли, ни неба!

«Что же это за место? — в изумлении воскликнул Тарбу. — Глазу не на чем остановиться, ухо не слышит, нос не распознаёт запахи! Я словно младенец, едва покинувший материнскую утробу: чувства раздирают меня, но я не способен в них разобраться, не отличаю одно от другого, не понимаю, ни в чём не уверен, не вижу!»

Нара ответил: «Знаете ли вы, как выглядит желудок кита изнутри? Как устроено жерло вулкана? Как дышит рыба, вмерзающая в лёд? Мы попали туда, где мир ещё не создан, и каждая вещь пребывает в состоянии крайнего возбуждения, ожидая собственного воплощения».

***

Услышав издали, как Чжоу-гун играет на флейте, Полководец Сы сказал: «Этот флейтист мог бы возглавить армию и управился бы с командованием ничуть не хуже меня». Сунь Лин возразил: «Музыка не похожа на командование войсками. Когда со всех сторон раздаются воинственные крики, храбрейшие воины падают замертво. Когда стрелы так и норовят впиться в тело, не знаешь — проживёшь ли ещё мгновение или вот-вот присоединишься к тем, кто неподвижно лежит на поле брани. Нет, я не думаю, что в бою этот флейтист сумел бы сравниться с таким человеком, как вы». «Нужно его испытать», — ответил на это Полководец Сы и послал двух воинов, приказав им привести с собой Чжоу-гуна.

Прошло время. Когда стало ясно, что посланцев что-то задержало, Полководец Сы отправил ещё четверых. Но и те не вернулись.

Тогда, заинтригованный, он пошёл к музыканту сам.

Вежливо поклонившись флейтисту, Полководец Сы спросил, не появлялись ли поблизости императорские солдаты?

Тот ответил, что солдат не видел, но какие-то несчастные всё же побывали здесь, и он их всех отправил — каждого по своей надобности. «Сперва пришли двое: сын кузнеца из провинции Цинь, у которого умерла мать, а он, бедолага, даже не знал об этом, и ещё один влюблённый юноша, которого я отпустил к его возлюбленной. Затем пришли четверо, эти были в худшем состоянии, чем первые два. Я их всех отпустил».

Полководец Сы сказал: «Всё это время я слышал звук флейты, он не прекращался ни на минуту. Как же вам удалось говорить с ними и одновременно играть на флейте?» Чжоу-гун ответил: «Я не говорил с ними. Я только играл».

***

Ли Ю спросил у Ван Гуна: «Знаете ли вы, что у Солнца есть братья и сёстры, а у Луны — мать и отец?»

«Если бы у Солнца были родственники, — ответил на это Ван Гун, — мы наверняка знали бы их имена. Если у Луны есть мать и отец, это означает, что у матери и отца Луны также есть родители, и, стало быть, Луна, как и мы, смертные, должна почитать предков и приносить им жертвы. Разве кто-нибудь из людей видел, как Луна и Солнце приносят жертвы?»

«Ну разумеется, они приносят жертвы, — сказал Ли Ю. — Полнолуние — жертва, и безлунная ночь — жертва, солнечный день — жертва, восход и закат — жертва. Светила, как и мы с вами, поклоняются духам предков. Если бы не это, настала бы вечная ночь, ни один луч света не мог бы проникнуть сквозь Небесную Твердь, чтобы осветить наши жилища».

Ван Гун задумался об этом и на следующее утро попросил Солнце, чтобы то позволило ему увидеть братьев и сестёр. Солнце сказало: «Увидеть моих братьев и сестёр можно лишь раз в жизни. Готовы ли вы умереть ради этого?»

Ван Гун ответил: «Говорят, жизнь — всего лишь бородавка на теле смерти. На что она человеку, если тот не знает, как выглядят братья и сёстры Солнца? Если мне суждено умереть, пусть я умру!»

«Это легко устроить», — сказало Солнце, и Ван Гун немедленно оказался в Стране Танцующих Солнц.

В этой стране все до единого жители были Солнцами, животные, растения и даже придорожные камни были Солнцами. Они самым любезным образом встретили Ван Гуна и принялись расспрашивать о Поднебесной и её обитателях. В беседах и увеселениях прошло немало времени, столько, что Ван Гун совершенно потерял ему счёт. И вот однажды обитатели Страны Танцующих Солнц с грустью объявили, что пора возвращаться.

«Ну что же, — ответил Ван Гун, — я прекрасно провёл остаток жизни, теперь и умереть не жалко».

Едва он это произнёс, как очутился в Стране Мертвых и предстал перед Ян-Ло.

«Почему вы здесь?» — спросил Ян-Ло.

«Я принёс жертву, и она оказалась смертельной», — ответил Ван Гун.

«Все жертвы смертельны, — сказал Ян Ло, — но все они смертельны в разной степени. Есть те, что убивают сразу, и есть те, что убивают постепенно. Вашей жертвы вполне достаточно, чтобы умереть. Тем не менее, нужно с этим подождать. Дело в том, что пребывание в Стране Танцующих Солнц наделяет человека солнечной пневмой в таком количестве, которого довольно, чтобы прожить двести восемнадцать лет, три месяца и ещё двадцать четыре дня. Вы уж простите, но не в моих силах оборвать вашу жизнь до истечения этого срока».

«Ничего не поделаешь, — ответил на это Ван Гун, — вы настолько любезны, что я бы с удовольствием здесь остался, но, как видно, придётся потерпеть. Остаётся надеяться, что этого времени мне хватит, чтобы прояснить родословную Луны».

***

Дун Хайчуань позабыл своё имя, но угадывал имена незнакомцев. Ма Сюэли правой рукой писал на дощечке, левой метал дротики. И слова складывались в стихи, дротики попадали в цель. Госпожа Средняя Ми слизывала тушь иероглифов и превращалась в написанное.

Однажды Ма Сюэли написал на дощечке Истиное Имя Неба, произнесённое Дун Хайчуанем. Госпожа Средняя Ми лизнула дощечку, отныне тех троих никто больше не видел.

***

Известно, что западные варвары удивительно набожны и большую часть своей жизни проводят в медитативном созерцании. Те, кому посчастливилось бывать в тех землях, рассказывают, что в каждом доме, даже самом убогом и бедном, имеется магический ящичек с окошком для поклонения духам и демонам. Тамошние жители сызмальства приучены жертвовать магическим покровителям большую часть своей энергии-ци, а в благодарность за это демоны их развлекают, поют, и пляшут, и устраивают сцены с океанами крови и реками огня. Представляясь людьми, демоны делают вид, что гибнут в муках, сгорают от любви или истребляют друг друга — как бы из мести или иных побуждений, но после, ко всеобщей радости и изумлению, всегда возрождаются в новом обличии. Жители тех земель не хуже монахов научены сидеть смирно, неотрывно глядя внутрь своего ящичка, и даже вечернюю трапезу делят с демонами и духами, передавая им прямо через окошко всю жизненную силу, заключённую в пище, сами же довольствуясь огрызками и объедками. Демоны и духи тех земель настолько привыкли к безоговорочному поклонению, что довольно часто без остатка выпивают всю человеческую силу, и на улицах то и дело попадаются несчастные, которые настолько иссушены постоянными молитвами, что едва волочат ноги. Притом они не жалуются на своё бедственное положение, но стоически переносят тяготы избранного ими пути. Таким образом, в тех краях все люди так или иначе добровольно одержимы демонами и особо почитаются актёры и певички — как те из них, кто позволяет использовать своё тело и ум, чтобы поучать остальных и подавать им пример жизни, исполненной религиозного рвения.

Одним из признаков такового у варваров считается обладание большим количеством железных машин и разного рода магических предметов. Вместо того, чтобы беседовать с друзьями за чашкой чая или во время совместной трапезы, тамошние люди взяли за привычку покупать маленькие амулеты, способные издавать звук, похожий на звук человеческого голоса. Звук этот настолько тихий, что приходится прикладывать их прямо к уху для того, чтобы расслышать хоть что-нибудь. Варвары верят, что голоса, говорящие с ними, принадлежат друзьям, жёнам или детям, и после, встречая того или иного человека, ведут себя так, будто уже говорили с ним при помощи магии. И встреченный не удивляется и не перечит, а делает вид, будто и впрямь участвовал в разговоре.

Важной заслугой в тамошних землях считается служение разного рода железным драконам, которые, как принято полагать, из благодарности переносят человека с места на место. Для того, чтобы стать членом секты служителей, нужно заплатить столько денег, что порой человеку приходится всю оставшуюся жизнь тяжело работать, чтобы выплатить долг. Но этим не исчерпывается его жертва: отныне ему предстоит проводить большое количество времени в драконьей утробе, задыхаясь от затхлого горелого воздуха, исторгаемого внутренностями чудовища.

Говорят, что варвары способны со временем привыкать к такому положению вещей и даже находить своеобразное удовольствие, и всё же нам трудно в это верить, тем более, что драконы, насколько известно, неблагодарны, капризны и способны по злому умыслу жестоко калечить друг друга и тех несчастных, которые по доброй воле попали к ним в услужение.

***

На поле боя полковник Лин из Хао и Костлявый У, который командовал Чусской армией, были злейшими врагами, но как только военные действия прекращались и наступало перемирие, не могли отказать себе в удовольствии встретиться, подобно добрым друзьям — в чайном домике, чтобы провести вечер, обмениваясь мыслями о природе человека и назначении государства. Когда чай был распробован и старинная посуда оценена по достоинству, Костлявый У сказал: «Сегодня вечером я припомнил обстоятельства нашей первой встречи. И вот — удивительно: события всплыли в моей памяти с такой ясностью, будто это произошло вчера… Знаете ли вы, уважаемый, сколько лет мы с вами знакомы?»

Полковник рассмеялся и ответил: «Совсем недавно я тоже думал об этом, и пришёл к выводу, что впервые мы узнали друг друга на поле битвы ровно сорок лет назад».

«Совершенно верно! — воскликнул У. — Вот уже сорок лет мы стараемся погубить друг друга, будто нет у нас дел поважнее! А ведь, если задуматься, такие люди как мы могли бы действовать сообща!»

«Ах, если бы это и в самом деле было возможно. Увы, служивые люди Поднебесной — заложники долга, и мы с вами не можем позволить ради личной симпатии забывать о политических интересах. Сегодня нет между нами ничего, помимо любви и уважения, но завтра на поле брани мы без колебания перегрызём друг другу глотки.

Единственное утешение состоит в том, что если кто и победит меня в сражении, то это будет человек, к которому я испытываю самые добрые чувства».

«В таком случае, — подумав, сказал У, — я принимаю решение за нас обоих. Здесь и сейчас, в присутствии Мастера Чая, клянусь, что ни при каких обстоятельствах не стану посягать на вашу жизнь, и клятву свою ставлю выше велений долга и законов государства».

Услышав эти слова, полковник Лин прослезился. Колени его задрожали, ум пришёл в расстройство, он ничего не сумел сказать в ответ, как ни старался. Увидев, что рассудок больше не подчиняется ему, он махнул рукой и стремительно покинул чайный домик, не найдя в себе сил даже для краткого прощания.

Костлявый У остался наедине с Мастером Чая, и тот, дождавшись, пока смятение, вызванное неожиданным проявлением чувств, окончательно уляжется, сказал: «Нынче вечером мне довелось присутствовать при удивительном событии: никогда не забуду ощущения, которое вызвали у меня слёзы на глазах этого человека. Но вот что занимает меня, и я многое готов отдать, чтобы рассеять сомнения: каким образом полководец способен исполнить подобную клятву? Неужели в пылу битвы вы покорно подставите грудь под удар вражеского клинка?»

«Думаю, в этом не будет нужды», — ответил старый вояка, пробуя на язык восхитительный чай, в седьмой раз заваренный Мастером.

«Неужели вы надеетесь, что полковник Лин последует вашему примеру и откажется от сражения?» «Это не в его духе».

«В таком случае, на что вы рассчитываете, уважаемый?»

Костлявый У, зажмурившись, снова отхлебнул чая и вместо ответа спросил: «Во время своей церемонии вы прежде кладёте чай или льёте воду?»

«Я кладу чай», — ответил на это Мастер.

«Может ли получиться хороший чай, если прежде налить воды?»

«Я слышал о том, что Мастер Чая по имени Ю Лань из уезда Хубэй однажды поступил ровно так, как вы говорите.

И, хотя все знают, что ни хороший, ни даже сколь-нибудь приличный чай не может быть приготовлен, если до такой степени исказить порядок действий, гости, бывшие в чайном домике, были изумлены: волшебный напиток превосходил всё, что они пробовали до сих пор! Позже, когда ученики просили Мастера научить их этому удивительному способу или повторить церемонию, он отвечал, что совершить подобное деяние Мастер способен лишь раз в жизни».

«Я хорошо знаю эту историю, — улыбнулся Костлявый У, — поскольку был в числе гостей и всё видел своими глазами. В самом деле, ни до, ни после не приходилось пробовать ничего подобного. Аромат чая был так силен, что вэньянский платок, который я оставил рядом с чашкой, хранит его до сих пор. Тем вечером, когда восхищённые гости принялись расходиться, я задержался на минутку и спросил Мастера Ю Ланя: «Вы хорошо знали, что если чай будет испорчен благодаря грубому нарушению правил, вам придётся расстаться с титулом, учениками, всем свои имуществом, а может быть, и с самой жизнью. На что вы рассчитывали, когда, поддавшись внезапному порыву, изменили порядок церемонии?» И Мастер ответил: «Я ни на что не рассчитывал. И потому не мог ошибиться».

***

В царстве Чу жил человек по имени Карнаухий Ю, который был славен искусством Жестяного Столба: он умел двигаться так медленно и плавно, что окружающие были убеждены в абсолютной его неподвижности. А в уезде Синьцзян жила девушка по имени Линь Е, которая перемещалась в пространстве настолько стремительно, что никто не мог за ней уследить. Однажды они встретились и завели спор о том, чьё искусство способно принести больше пользы обитателям Поднебесной.

«За день я успеваю сделать столько всего, — сказала Линь Е, — что подружки смотрят на меня с завистью, а от женихов нет отбоя. Если бы все научились делать то же, что и я, люди зажили бы счастливо и беззаботно, поскольку самое необходимое они успевали бы делать быстрее, чем прежде, и у них оставалось бы больше времени на развлечения и удовольствия».

«Звучит неплохо, — ответил Карнаухий Ю, — но скажите откровенно: чем вы занимаетесь, когда заканчиваете самые необходимые и важные дела?»

«Я принимаюсь за другие дела, куда менее важные», — подумав, сообщила Линь Е.

«А когда разберётесь и с ними?»

«У меня остаются маловажные и совершенно не важные дела», — призналась Линь Е.

«Выходит, вы заняты даже тогда, когда могли бы отдыхать и пребывать в восхитительной праздности», — заметил Ю.

«Возможно, вы правы, господин, — засмеялась Линь Е, — такова уж моя натура — ни минуты покоя. Но даже если и так: в чём прелесть вашего искусства?»

«Я мог бы долго рассказывать об этом, — улыбнулся Карнау-хий Ю, — но не вижу смысла в пустых разговорах.

Лучше один раз это увидеть: мы побежим наперегонки, и если вы обгоните меня, я немедленно признаю своё поражение. Идёт?»

Линь Е заподозрила подвох и внимательно посмотрела в глаза собеседнику. Наконец, она сказала: «С моей стороны это было бы не слишком благородно: ведь никто в Поднебесной не способен меня обогнать. Но раз уж вы сами выбрали такой нелепый способ разрешения спора, пеняйте на себя».

Они уговорились о встрече в трактире при въезде в город Цзык-этань, а город этот находился в пяти тысячах ли.

«Я побегу не слишком быстро, — предупредила Линь Е, — и окажусь на месте к полудню. Если вы не появитесь в течение часа, буду считать наш спор решённым, и тогда — уж простите — не стану больше вас дожидаться. У меня ещё много дел».

Карнаухий Ю согласился на её условия, предложив отправляться немедленно.

Линь Е сорвалась с места.

Проводив её взглядом, Ю опустился на скамейку и приказал трактирщику подать паровые и кунжутные хлебцы, сладкое соевое молоко, рисовые клецки и блинчики, булочки с мясной начинкой, зонзи, лапшу и черепаховый суп.

До полудня было довольно далеко, и ему нужно было как-то скоротать оставшееся время.

***

Ли Эр написал поэму в 81 чжаней о том, что лучше молчать, чем говорить, и книга его стала известна в Поднебесной. Во время большой декламации по случаю Праздника Дождевых Червей старший чиновник Ву по прозвищу Золотое Сукно проникся её смыслом и принял решение молчать всю оставшуюся жизнь. С той поры в уезде Северная Хань книга Ли Эра почитается за величайшую святыню и нет никого, кто не знал бы её наизусть и не декламировал вслух и прилюдно по крайней мере тридцать раз на день. Таким образом, великая поэма звучит непрерывно в городах и деревнях уезда, и всякий иноземец уже спустя несколько дней по приезду знает её целиком и может использовать слова, фразы и полные предложения для общения с местными жителями, ибо последние двести или триста лет они не используют иных слов, а только те, что встречаются на страницах этой удивительной святой книги.

***

В царстве Юй по сей день встречаются двухголовые люди: правая голова у них женская, левая — мужская. О приближении этих людей легко догадаться заранее, где бы ты ни оказался: в горах, в лесу или у подножия водопада: они производят такой шум, что, говорят, Жёлтый Император, бывший в тех местах проездом, приказал изготовить специальные затычки для ртов, связанные попарно. В летописи царства Юй записано, что однажды человек о двух головах был призван на службу в качестве чиновника, чьей обязанностью было докладывать о поставках чая из провинции Су в провинцию Цзи, но в скором времени ему пришлось оставить этот пост, поскольку все расчёты и важные документы он подавал на рассмотрение правителя в двух экземплярах, и докладные всегда противоречили друг другу Известно также, что, несмотря на позорную отставку, ему удалось сделать успешную карьеру, получив место главного прорицателя при дворе принцессы Шоу И.

***

Студент Ли из провинции У научился свистеть соловьём, да так ловко, что птицы из соседней рощи прилетали на свист. Братец Эр сказал: «Пустоголовые птицы! Быстро же они приняли вас за своего! Для них нет никакой разницы между человеком и соловьём — лишь бы звучало похоже!» Студент Ли ответил: «Ничего вы не смыслите в этом, уважаемый! Они вовсе не так глупы, как может показаться, и прилетают сюда лишь затем, чтобы развлечься. Я для них — всё равно что обезьяна, которая выделывает забавные штуки на плече у бродячего фокусника. Годы птичьей науки позволили мне выучить всего три слова соловьиного языка, и я до сих пор не знаю в точности, что они означают. Зато мне известно, что в моём произношении эти слова всякий раз вызывают у соловьёв необычайный приступ хохота».

***

Рассказывают, что в западной пустыне обитает великий дракон по имени Солнечный Ёж. Издали тот дракон похож на трухлявую болотную корягу, но стоит человеку приблизиться, поклониться и почтительно приветствовать его, как он оборачивается старцем: нрава — лёгкого, обходительного, облика — светлого, величавого. Гостя встречает как долгожданного и потчует по-королевски.

Принимать угощения следует осмотрительно: от Красного и Зелёного вежливо отказаться, на Жёлтое и Белое — согласиться, а если будет предложено платье из лепестков белой капусты, громко прочесть Заклинание Огненного Посоха, трижды повернуться вокруг своей оси и укоризненно покачать головой, как бы уличая хозяина в неожиданном вероломстве, тогда старец-дракон восемь раз цокнет языком и споёт Покаянную Песнь Мудреца Из Пастушьей Избушки.

***

В царстве Чжоу жил некто по имени Гуань Лунфэн, способный так обругать человека, что тот падал замертво. А в царстве Цзун жил разбойник по имени Янь Хой, искусство его было так высоко, что бранным словом он на ходу сбивал летящую птицу. Рассказывают, что в древности жил некий старец Ю, однажды он тонул в реке Хуанхэ и, захлёбываясь речной водой, изрыгнул настолько гнусную хулу, что воды Хуанхэ в изумлении расступились, и старец Ю вышел из реки посуху.

***

Вот так Ли Ю охотился на медведей: ухватит медведя за загривок, встряхнёт его, медведь тут же становится смирным, садится на задние лапы и смотрит по сторонам, будто сейчас очнулся от зимней спячки. Услыхала про это Тётушка Бу и сказала: «Ли Ю — колдун, он ловит не медведя, но его дух, и медведь успокаивается, ибо не может противиться велению духа». Бывший при этом Лу Тан ответил ей так: «Ли Ю не колдун, но — сердечный человек.

Когда он приближается к медведю, тот издали чует, что навстречу спешит муж, исполненный достоинства и благородства, и чувства его просветляются». Услышав это, ученик Ли Ю по имени Хромой Ань вмешался в разговор: «Ничего вы не понимаете в охоте на медведей, уважаемые. Учитель говорит, что самое главное — подойти к медведю на расстояние вытянутой руки. После этого поймать медведя очень легко: нужно схватить его за загривок и тряхнуть как следует». Когда Хромой Ань пересказал этот диалог Ли Ю, тот рассмеялся и добавил: «В самом деле, нет ничего проще, чем поймать медведя, когда ты подошёл к нему на расстояние вытянутой руки. Но для того, чтобы подойти на это расстояние и остаться в живых, нужно быть хорошим колдуном, а также человеком, исполненным многочисленных достоинств».

***

Янь Хэ мог подпрыгнуть так высоко, что ловил птицу в полёте и приносил её домой в кулаке. Гунсун Лун сказал:

«Если птицы завтра перестанут летать над землёй и поднимутся к самым облакам, сумеете ли вы по прежнему демонстрировать своё искусство, уважаемый?» «Если птицы поднимутся к облакам, я перестану ловить птиц, — ответил Янь Хэ, — и буду ловить облака».

***

Один даос прославился тем, что мог при помощи особого заклинания превратить змею в рыбу. Для приготовления этого заклинания нужно было пять дней поститься, ещё пять дней провести в уединении, питаясь лишь тем, что растёт на расстоянии вытянутой руки, и следующие пять дней не принимать никакой пищи, используя для поддержания сил пневму ци. По истечении этого срока необходимо было круглые сутки не спать, чтобы не прерывать процесс приготовления заклинания. Лишь тогда можно было приступать к превращению.

Когда даоса спросили, зачем тратить столько усилий для совершения бесполезного дела, он ответил: «Змеи обожествляют рыб, и каждая из них от рождения до самой смерти мечтает стать рыбой. Я же всегда хотел стать тем, кто воплощает чужие мечты».

***

Однажды поэту Бродскому приснилась собака. Проснувшись, первые несколько мгновений он пребывал в лёгком недоумении. «Написать, что ли, о собаке?..» — подумал Иосиф Александрович, сел к столу и в самом деле написал: раскрашенная в цвета зари собака лает в спину прохожего цвета ночи Написав это, Бродский пошёл бриться, намылил подбородок, но не снял пену лезвием, а долго стоял перед зеркалом, думая о том, что, вот, непонятно — то ли собака, которая ему приснилась, вызвала к жизни эти строки, то ли стихотворение, долго зревшее в нём, явилось ночью в собачьей шкуре.

***

Говорят, Поднебесная покоится на ободе железного колеса. Колесо непрерывно вращается: так происходит смена ночи и дня.

Ещё я слышал, что далеко на востоке есть царство Му, где рождаются только близнецы, и каждый до конца жизни неразлучен с парой, данной ему от рождения. Дочерей в этой стране выдают замуж вместе с сестрой или братом, поэтому для заключения брака требуется взаимное влечение четырёх, а не двух.

Всем известна история о том, как нерадивый писец Небесной Канцелярии уронил каплю синей туши, и таким образом небо приобрело оттенок, радующий глаз и успокаивающий сердце, но мало кто знает, что звали этого писца Тан Чанжу, и был он третьего разряда, а после этой провинности его разжаловали в писцы четвёртого разряда Небесной Канцелярии.

В одной старой книге я нашёл изречение: «Благородный муж, оканчивая фразу, не помнит, о чём шла речь в начале.

Он говорит, будто плывёт в лодке без вёсел, двигаясь вместе с речью, беспрекословно следуя её течению».

МЕЧТЫ И МОЛИТВЫ

Мечты и молитвы Исаака-слепца

…и на страницах книг — ни единой буквы.

Борхес, Хвала тьме

Маргарите Меклиной

О старом Исааке говорили, что он не ослеп, но однажды просто перестал открывать глаза. Многие верили, что веки Исааку запечатали ангелы — пчелиным воском и мёдом. Чтобы потешить нас, Исаак перечислял людей в комнате и описывал их — одного за другим, но иногда ошибался, прибавляя тех, кого не было и в помине. Промышлял он тем, что лечил наложением рук и давал советы.

В синагоге во время совместной молитвы его голос отрывался от наших голосов, и мы — один за другим — умолкали, глядя в изумлении, как возносится его молитва. Когда служба оканчивалась, рав выносил чашу, чтобы Исаак мог напиться, а после — провожал домой, поддерживая его под локоть.

В доме Исаака было множество книг, и когда мы спрашивали, как же он их читает, Исаак отвечал, что нюхает каждую страницу и видит написанное так же ясно, как если бы он читал глазами. Когда кто-то из нас не поверил этому, Исаак предложил выбрать книгу, открыть на любой странице и дать ему в руки. Он понюхал страницу и прочёл вслух:

…поэтому в дни праздников является Творец взглянуть на всю разбитую Им посуду, и входит к нам, и видит, что нечему радоваться, и плачет о нас, и возвращается в Вышние, чтобы уничтожить мир.

Услышав это, мы заплакали, ибо сочли слова книги дурным предзнаменованием, но Исаак сказал: «Не плачьте, ведь Он является нам не только в дни праздников, но — каждый день, и всякий раз удаётся убедить Его, что мир хорош, и тогда Он возвращается в Вышние, радуясь тому, что сотворил».

Но мы заплакали пуще прежнего: «Исаак, твои дни сочтены. Ты скоро умрёшь, и кто тогда убедит Его, что мир — хорош? Кто станет спасать нас изо дня в день, заботясь о нас, любя нас и жалея — как это делаешь ты?»

Исаак ответил на это: «Помимо меня будут у вас заступники и защитники перед лицом Его. Но если не поумнеете и не возвыситесь душой, станете так или иначе бедствовать и страдать». Мы попросили его: «Поговори с нами об этом», и он открыл книгу на другой странице, понюхал её и прочёл вслух:

…молчание моё создало высший Храм, бина, и низший Храм, мал-хут. Люди говорят: «Слово — золото, но вдвойне ценно молчание». «Слово — золото» означает, что произнес и пожалел. Вдвойне ценно молчание, молчание мое, потому что создались этим молчанием два мира, бина и малхут. Потому что, если бы не смолчал, не постиг бы я единства обоих миров».

Тогда мы спросили его: «Как же в молчании происходит твоё заступничество?» Исаак ответил: «Молитва хороша, но лучше молитвы танец. Я пляшу с вами и так беседую во Храме». Мы вспомнили, что часто потешались над ним, видя, как слепой пляшет, и устыдились этого, и вышли от него.

На другой день Исаак умер, и мы снова собрались в его доме, чтобы узнать, кто станет теперь ответствовать перед Господом. С тех пор мы ежедневно собираемся после вечерней молитвы. Мир до сих пор стоит, и звёзды не гаснут, — значит ли это, что кто-то взял на себя заботу, но не пожелал объявить нам об этом? Мы говорим, мы спорим, мы спрашиваем, мы читаем и записываем. Увы, это — всё, что мы можем.

Грех

Однажды после долгой субботней молитвы два уважаемых раввина поспорили между собой. Поводом для разногласия стал вопрос о том, позволено ли иудею раскрывать и закрывать зонтик в субботу. Спорили они долго, так и не достигнув соглашения, и тут, как назло, пошёл дождь. Первый раввин, тот, что полагал любые субботние манипуляции с зонтиком (как и с любым другим предметом обихода, который требуется приводить в действие, совершая специфическое усилие) греховными, натянул на шляпу целлофановый пакет, чтобы не замочить головы.

Второй же нажал на кнопку, раскрывая зонтик, и предложил укрыться вдвоём. Мол, если это грешно, весь грех достанется ему одному, в то время как защита от ливня будет по справедливости и в соответствии с заслугами — разделена поровну.

Поразмыслив, первый раввин согласился, но обещал вернуть нечаянный долг с избытком.

Прошло двадцать пять лет.

Оба состарились.

Оба преуспели в изучении Каббалы.

Однажды после долгой субботней молитвы они возвращались из синагоги и по своему обыкновению беседовали о талмудических премудростях. Накрапывал дождик. Второй раввин собрался снова раскрыть зонтик, вежливо пригласив первого разделить укрытие на двоих.

Но первый раввин отказался от этой чести, заявив: «Если раскрыть зонтик в субботу есть деяние греховное и подлежащее осуждению, пусть у этой пальмы отломится лист и упадёт на землю».

Только он вымолвил это, как и в самом деле лист отломился и мягко спланировал ему под ноги.

Второй ответил: «Если такой пустяк как пользование зонтом — грех в глазах Неназываемого, пусть вся эта пальма обрушится мне на голову».

Первый раввин сожмурился от страха, но ничего не произошло: пальма осталась на месте.

«Что ж, — молвил разочарованный первый раввин, — верно, ты был прав с самого начала, а я все эти годы лишь попусту сотрясал воздух. В знак согласия и признания твоей правоты я готов сам, своими руками раскрыть этот зонтик».

Сказав это, он нажал на кнопку зонта, и в этот самый миг пальма покачнулась и рухнула, задавив его насмерть.

Спящие

Слыхал я от нашего раввина, а тот — от р. Йосефа из Каменки, а тот — от одного заслуживающего доверия человека из Полонного, что однажды дочь градоначальника Рашкова занедужила, тамошние доктора перепробовали все средства, и в конце концов, не найдя ничего лучшего, обратились к башмачнику Менделю из Шаргорода. А был он баалшемом, но о том знали только домашние да один русский доктор, который к нему обращался за советом или помощью — когда врачевание не помогало. Сказанный доктор и послал за Менделем, когда градоначальник был готов уже с горя утопиться или утопить кого-нибудь, а хоть и самого доктора, а хоть и всех докторов в округе. Ведь как бывает: простому человеку недужится — полбеды, непростому — двадцать две беды с гаком.

Послали за Менделем телегу, а в Шаргороде такой телеги и таких коней не видывали. Призадумались: за кем прислали из области? А это за башмачником Менделем. Удивительно — зачем бы градоначальнику Рашкова понадобился башмачник из Шаргорода? И ладно бы — фасонный, а ведь — так себе башмачник, тяп-ляп башмачник. Обувку селянину выправить — это ничего себе, а попроси Менделя сапоги купчишке какому или приставу, не возьмётся — материал у него грошовый, а приставу или торговому человеку сапоги — не столько для хождения, сколько для уважения.

Ну вот.

Пришёл к Менделю р.Ишмаэль, доброй души человек, и спрашивает:

— Зачем за тобой? Мендель как есть отвечает:

— Дочь градоначальника занедужила, лечить нужно. Изумился р.Ишмаэль, благословенна память о нём:

— Слыхано ли, чтобы башмачник гоев лечил. Недаром говорят, что врачи областные — мало что не башмачники.

Вылечишь, я к тебе самолично приду, потолкуем.

Так и уехал Мендель, а дочь градоначальника исцелилась одним говорением Имён. Градоначальник на радостях полную шапку монет насыпал и отпустил восвояси. Вернулся домой башмачник, и оказалось, что слух о его талантах прибыл раньше него самого. Как и было обещано, пришёл р.Ишмаэль, с порога принялся расспрашивать: Спящие — Почему я, святой человек, искушённый в науках, не дерзаю говорить Имена, а ты — башмачник — гоев пользуешь?

— Сам скажи, святой человек! — ответил ему Мендель, — а то я ведь не обучен премудростям, не могу знать, почему то и зачем это.

— А ты непрост, — засмеялся р.Ишмаэль, — ответишь, дам денег, не ответишь — ничего не дам, так уйду.

— Иди ради Всемилостивого, — ответил башмачник и поклонился р.Ишмаэлю в пояс. Так и ушёл святой человек, не узнав ничего сверх положенного. Всю ночь он ворочался, кряхтел, и жену свою Зааву звуками бессонными разбудил.

— Что ты? — спросила Заава, тот всё и выложил.

— Спи, — сказала жена, — завтра сама пойду, узнаю и тебе скажу. На следующее утро Заава пришла к Менделю:

— Нужно вылечить одного цадика. Бессонница замучила.

— Кто я, чтобы лечить цадиков? — спросил тот.

— Говорят, ты гоев лечишь. Нешто цадик хуже гоя?

— Здоровый цадик лучше больного гоя, — сказал Мендель. — Но больной цадик хуже здорового гоя. Иди, женщина, пусть цадик сам себя вылечит.

Тут Заава принялась стыдить башмачника: как это, мол, цадик, и — хуже гоя? Что за напасть? Тогда Мендель загадал ей загадку, и вот какую:

— В одном царстве все люди до единого живут во сне. Ходят во сне, едят во сне, работают во сне, и даже любят друг друга во сне. И только один изредка просыпается. С кого спрос больше — с тех, кто спит или с того, кто просыпается?

— С того, кто просыпается, — ответила Заава.

— Передай р.Ишмаэлю, что здоровый сон лучше говорения Имён. Небесам угоден лишь тот, кто спит как младенец.

ГЛАВЫ О ПРОЗРЕНИИ ИСТИНЫ

***

В среду жена послала Насреддина на рынок — купить сыра и зелени. По своему обыкновению, ходжа разговорился с зеленщиком о «Духовных двустишиях» Руми и так увлёкся, что позабыл, какого сыра нужно купить — исфаханского или савского. Долго он стоял у прилавка, пытаясь припомнить хотя бы некоторые соображения супруги о сортах и способах изготовления сыра, затем привести их в соответствие с «Положениями о посылке и выводе» Аверроэса, и таким образом решить задачу о выборе того или иного сорта, но так и не преуспел в этом благородном занятии, а потому махнул рукой, купил наугад головку савского, да и отправился восвояси, уповая на благоволение свыше.

Однако по возвращении выяснилось, что ходжа, как назло, ошибся, и сыр ему был заказан исфаханский, а вовсе не савский.

— Ты ведь не думаешь, что я мог позабыть твои наставления, — попытался оправдаться Насреддин. — Разумеется, я купил исфаханского, но по пути мне встретился ангел, который сообщил, что Всевышнему угодно испытать твою мудрость. Этот ангел превратил исфаханский сыр в савский и велел немедленно возвращаться домой, в то время как он будет незримо следовать за мной, чтобы убедится, что у меня, святого человека, достойная и верная жена, которая не станет Сотрясать Воздух Попусту.

— Что значит Сотрясать Воздух Попусту? — спросила жена.

— Сотрясать Воздух Попусту означает: всуе поминать имена предков, имена ангельских чинов и пресветлое Имя Господне, издавать неподобающие звуки, размахивать руками, использовать не по назначению предметы кухонной утвари, а также иными способами пытаться досадить супругу, который был уготован тебе Провидением.

— Всё ясно, — сказала жена и всучила Насреддину котомку. — Передай ангелу, что я выдержала испытание. Также можешь передать ему, что продукт, в который он превратил головку отменного исфаханского сыра, годится в пищу незаконнорожденному отпрыску хромого верблюда после соития с самкой шакала, а не святому человеку, достойному внимания ангелов и Самого. Так что пусть превратит этот шедевр сыроварения в потребный исфаханский сыр. Иначе я начну Сотрясать Воздух Попусту, и пусть тогда Мироздание пеняет на себя.

***

Если верить учебникам, немцы войну проиграли, но если верить Насреддину, нет никаких немцев и, конечно, не было никакой войны. Если бы немцы взаправду существовали, — говорит ходжа, — за долгую свою жизнь я хоть одного бы да встретил. Но как же Шопенгауэр? — возражают ему. Ха, Шопенгауэр! — посмеивается Насреддин, давая понять, что в книжках, сами понимаете, написать можно всё, что угодно. А как же Гёте, Бах?

Чушь всё это.

Враки. Не было никакого Баха.

Кто же Фауста написал? Да кто угодно. Велика сложность — Фауста написать.

Ну хорошо, — теряют терпение оппоненты, — а как же хромой мясник Карл — тот, что за пустырём живёт?

Это Карл-то немец? Не смешите мои ботинки, не может он быть немцем.

Это почему?

Да потому, — говорит Насреддин, — что я его на базаре каждый божий день встречаю, а немцев, как уже было сказано, за всю жизнь ни одного не видал.

***

Однажды ходжа Насреддин обнаружил дыру в кармане халата. Продев в дыру палец, он внезапно почувствовал, что кончик пальца касается какой-то удивительно приятной на ощупь поверхности — гладкой, мягкой и тёплой. «Что бы это могло быть?» — задумался Нассреддин. Не найдя ответа, он призвал на помощь жену, попросил её сунуть палец в дырку и сказать, что она чувствует. Жена сделала, как её просили, сперва засмеялась, после заплакала.

«Почему ты смеялась?» — спросил её Насреддин. «Спроси сперва, почему я плакала», — попросила жена. «Почему ты плакала?» — спросил озадаченный Насреддин. «Потому что, несмотря ни на что, карманы у тебя дырявые».

***

Однажды Аллах, благословенны дела Его, решил испытать Насреддина и явился к нему на порог в виде увечного нищего, выпрашивающего подаяние. Едва увидев Его, Насреддин закричал: «Убирайся, дармоед! Пошёл! Пошёл прочь!», а когда соседи, потрясённые внезапной чёрствостью, попытались пристыдить его, Насреддин ответил:

«Этот нищий — отъявленный плут и обманщик! У него в кармане — Мироздание, а он делает вид, будто нуждается в подаянии».

***

Когда ишак Насреддина издох от старости, ходжа положил его на тележку, а сам — впрягся и повёз тело на кладбище. В воротах ему заступил дорогу кладбищенский сторож: «Вы ли это, дорогой ходжа?» «Неужели я так изменился?» — спросил Насреддин. «Пожалуй, что нет, — с усмешкой ответил сторож. — Кто ещё сумел бы с таким изяществом прокатить ишачий труп по нашим улицам? Да только напрасно вы себя утруждали!

Поворачивайте обратно!» «Этот ишак служил мне верой и правдой пятнадцать лет, и заслуживает похорон по высшему разряду!» — заявил Насреддин. «При всём уважении к вам и вашему ишаку, — осторожно ответил сторож, — здесь — кладбище для правоверных. Кому, как не вам, святому человеку, знать, что здешняя земля — особая, и хоронить животных в ней строго-настрого воспрещается!» «Верно, — не моргнув глазом, ответил ходжа.

— Но лишь в том случае, когда речь идёт об обычных животных, я же привёз сюда святого ишака! Он четырежды совершил паломничество в Мекку, а по законам шариата четвёртый хадж очищает не только человека, но и всякую тварь земную». «Правда? — удивился сторож, — Кажется, я не встречал в Писании ни малейшего упоминания об этом». «Разумеется, об этом нигде не написано, олух! Мне сообщил об этом Светоч Наших Сердец собственной персоной! Открывай немедленно!» Сторож задумался, поскрёб подбородок, позвенел ключами и наконец сказал:

«Что ж… с одной стороны, я не посмею подвергнуть сомнению слова мудрого человека, а с другой… желательно удостовериться. Если Возлюбленный явился вам однажды, чтобы научить о Святых Животных, Он обязательно явится вновь… или — на худой конец — пришлёт ангела. чтобы мы осознанно соблюдали закон, который Он возвестил. Так что я, пожалуй, подожду знамения, которое растолкует нам, как поступать, а до тех пор не сдвинусь с места, вы уж простите.»

Как только он это произнёс, мёртвый ишак подн ялся со своего деревянного ложа, и проговорил, указывая в сторону Насреддина: «Этот человек — врёт!». Сторож упал на колени. «Отворяй!» — как ни в чём не бывало приказал Насреддин и принялся снова впрягаться, чтобы закатить тележку внутрь.

На обратном пути сторож остановил его в воротах и сказал: «После того, что произошло, не смею больше подвергать вас расспросам, и всё же одно обстоятельство не даёт мне покоя. Почему он назвал вас лжецом?» Насреддин вздохнул и ответил:

«Несмотря на то, что этот ишак пятнадцать лет служил мне, святому человеку, верой и правдой, несмотря на то, что он участвовал в радениях и молитвах, несмотря на то, что он четырежды совершил хадж и был отмечен Могучей Дланью, он был и остался ишаком. И когда Волей Всевышнего на одно-единственное мгновение он обрёл дар речи, то использовал его так, как мог использовать его лишь представитель племени парнокопытных».

***

Рассказывают, что ходжа Насреддин держит в чулане Страшное Вервие, доставшееся ему в наследство от далёкого предка по отцовской линии, ассасина. Каждый четверг ходжа собирает домочадцев за обеденным столом, извлекает из старинной шкатулки ветхое Вервие, кладёт на стол и приказывает жене и детям бояться. По истечении часа страх проходит, Насреддин запирает Вервие в шкатулку и уносит в чулан — до следующего четверга.

***

Когда у ходжи Насреддина родился мальчик, муфтий предложил назвать его Моhаммадом — в честь Святого Пророка, будь благословен Он в веках, но Насреддин решил: «Мы назовём сына Фредерик». «Почему Фредерик?» — удивился муфтий. «Легче легкого стать пророком в своём отечестве, когда тебя зовут МоЬаммад, но Пророк завещал нам избегать лёгких путей!» Муфтий не стал спорить, а по прошествии трёх десятилетий наведался к Насреддину, чтобы узнать о судьбе обладателя странного имени: «Ну что, стал твой сын Пророком, Насреддин?» «Нет». «Наверное, он стал муфтием?» «Нет, не стал он и муфтием». «Я же говорил: назови сына Моhаммадом, и всё само собой образуется! Ну кем, по-твоему, можно стать, обладая таким дурацким именем?» Насреддин ответил: «Пианистом». «Кем?» Насреддин вздохнул и принялся терпеливо объяснять: «Пианист — это человек, который нажимает пальцами белые и чёрные дощечки, которые в определённом порядке расположены на поверхности деревянного ящичка». «Аллах Всемогущий!» — воскликнул потрясённый муфтий. «Ящичек — лакированный и очень красивый, — чуть не плача, добавил Насреддин. — Кроме того, оттуда льётся музыка». «Ну, музыка хоть приличная?» — сочувственно спросил муфтий, и Насреддин признался: «Музыка — отвратительная. Зато платят хорошо, и работа — непыльная».

***

Однажды за обедом Насреддин подавился сочным куском баранины. Чувствуя, что задыхается, ходжа мысленно попросил Аллаха об избавлении, пообещав взамен навсегда отказаться от вкушения жирной пищи. Застрявший кусок мяса немедленно вышел на поверхность, позволив ему, наконец, отдышаться. Прийдя в себя, он принялся во всю глотку хулить Господа. «Что ты такое говоришь?» — ужаснулась жена. «Опять мошенничает, — пожаловался ходжа, — нет чтобы просто сказать: «Насреддин, не ешь жирного!» Вместо этого Прохвост ставит мне в укор, что лишь под угрозой смерти я готов поступиться гастрономическими удовольствиями». «Да ведь это истинная правда!» — тихонько пробормотала жена, опуская глаза. Насреддин ответил шёпотом: «Тссс. Кроме нас с тобой, об этом никто не знает».

***

За ужином Насреддину почудилось, что напротив него на стуле сидит его покойная тёща и уписывает за обе щёки плов, что приготовила ему жена. «Матушка! Что с вами! — закричал он. — Исхудали-то как!.. Неужто на Том Свете плохо кормят?» «Кормят, но не тех, кто голоден, — призналась тёща. — А по совокупности заслуг». «Это как?» — удивился Насреддин. «Тёща Великого Имама Ахмада ест три раза в день, мать Пророка Моhаммада — пять, а мне лишь один раз в день дают чечевичную похлёбку». «Что же делать, как поправить положение?» «Больше святости, дорогой Насреддин — на тебя одного надежда!» «Буду стараться», — пообещал ходжа, а про себя подумал: «А может быть, дело в том, что при жизни эта женщина ела как не в себя?..» «Прекрати, Насреддин!» — закричала покойная тёща. «В чём дело матушка?» «Такие мысли не способствуют пробуждению святости!» «Зато соответствуют реальному положению дел.» — мстительно подумал Насреддин, и тут же получил плюху. «Как в старые добрые времена.» — подумалось ему, а следующая мысль снова вышла несвяторечивая: «Кажется, нам не повредил бы обряд экзорцизма».

***

Услышав много доброго и удивительного о Насреддине, явился к нему некто по имени Авхад ад-дин Кирмани — для дружеской беседы и совместных благочестивых размышлений. После церемонного приветствия, вручения рекомендательных писем и чаепития, спросил: «Что вам известно, достопочтенный, о Величайшем Элементе, который хранится в сокровеннейших тайниках Всеславного?». Ходжа удивился и ответил, что Аллах, да пребудет Слава его в веках, не пожелал поделиться с ним, Насреддином, сведениями о чудесном Элементе. «Но как же! — вскричал гость, — ведь о том пишет мудрейший Ибн Массара!» Насреддин пожал плечами. «Но ведь и ал-'Кушайри твердит об Элементе в трактате "О Матери городов и небесной географии"!» Насреддин задумался, пошевелил губами, перебирая в памяти названия прочитанных книг и сознался, что сей труд ему неизвестен. Авхад ад-дин Кирмани в отчаянии прошептал: «Но ведь и ал-Мухасиби…» Тут Насреддин подскочил на месте, словно его пчела ужалила, и попросил учёного гостя посидеть в одиночестве минуту-другую. Авхад ад-дин Кирмани, донельзя разочарованный визитом, собрался уже восвояси, но в последний момент был остановлен ходжой — уже на пороге:

«Кажется, я нашёл то, о чём вы тут говорили. Не угодно ли взглянуть?» Гость вытаращил глаза: «Аллах Милосердный, да ведь это!..». «Да, — отозвался Насреддин, — оно самое. Правда Всеблагой не называл его Величайшим Элементом и не поминал имён мудрейших. Если мне не изменяет память, речь шла о том, чтобы «засунуть куда подальше эту штуковину, чтоб дети из неё свистулек не понаделали». Впрочем, я сразу догадался, что это шутка. Сами видите, свистулек из этой «штуковины» не понаделаешь, зато, насколько удалось выяснить моей супруге, она вполне годится для того, чтобы взбивать сливки и раскатывать тесто».

***

Однажды ходжа Насреддин отправился на базар и долго ходил взад и вперёд вдоль прилавков — прицениваясь, но ничего не покупая. Рыночный стражник некоторое время наблюдал издали, в конце концов обратился к нему с назиданием: «Уважаемый, я вижу, денег у вас нет, вы лишь напрасно теребите торговый люд. Подай вам это и то, поменяй фасон и размер, взвесь и порежь, а выгоды купцу — ни на грош. Если бы я не знал, что вы — ходжа Насреддин, подумал бы, что на рынке завёлся воришка: ждёт, пока купец отвернётся, чтобы запустить руку в чужую мошну». В ответ на это ходжа вытащил из кармана кошель, полный золотых и серебрянных монет, и молча подал его стражнику. Тот принялся извиняться. Насреддин жестом остановил его, показывая, что не в обиде, и сказал:

«Обычно я покупаю здесь на сумму столь незначительную, что выбирать товар долго не приходится. Но сегодня меня пригласил для беседы наш правитель Тимур, и, провожая до ворот, дал этот кошелёк. Он сказал: «Милый ходжа, я хочу, чтобы ты пошёл на базар и купил что-нибудь такое, что способно доставить тебе маленькое человеческое удовольствие». Вот уже четвёртый час я брожу здесь и выяснил за это время, что маленькое человеческое удовольствие можно получить лишь бесплатно — выбирая и прицениваясь, но заплатив деньги, немедленно его теряешь».

***

Когда Насреддина упрятали в психушку, врач принялся осторожно расспрашивать его, пытаясь выяснить причину помрачения рассудка: «Вы знаете, почему здесь находитесь?». «Конечно, знаю, — ответил Насреддин, — вот уже три года подряд я просыпаюсь под утро от собственного воя. Мне снится, что я — собака и вот-вот превращусь в человека». «Стало быть, у вас проблемы со сном?» «Проблемы со сном — у моих соседей, доктор. Жена и дети одно время пугались, но — привыкли. А у меня вообще нет никаких проблем». «Вы что же, хотите сказать, что не видите ничего странного в том, чтобы просыпаться ни свет ни заря? Будить соседей? Пугать детей?» «Ничего не поделаешь: возвращать себе человеческий облик довольно неприятно. Зато нет ничего прекраснее раннего отхода ко сну, когда мне снится, что я вновь превращаюсь в собаку».

***

Однажды Насреддину приснилось, что он едет в поезде и сочиняет эпическое произведение в стихах о своём путешествии. Поэма была настолько прекрасна, что, проснувшись, Насреддин бросился к столу, чтобы поскорее записать её, но как только взял в руки перо, выяснилось, что в памяти не осталось ничего, кроме четверостишия, где жизнь сравнивалась с василиском, чей взгляд можно испытать на себе лишь однажды. Поразмыслив здраво, Насреддин решил, что ни ему самому, ни потомкам эта печальная истина совершенно ни к чему, и записывать не стал, но отправился спать снова — в надежде, что на этот раз снов не будет.

ЗИМА В ТЕЛЬ-АВИВЕ

Рахель

Я ничего не чувствую, говорит она, я, наверное, умерла. Она щиплет себя за нос и подходит к зеркалу — проверить, покраснел ли нос. Нос покраснел, и было больно, но что это доказывает? Краснеют ли мертвецы? Бывает ли им больно? Кто знает…

Я ничего не чувствую! Я ничего не чувствую! — говорит она громко. Из соседней комнаты выходит мать и смотрит на неё круглыми глазами.

Вызвать «скорую»?

Это поможет? Я ничего не чувствую. Я совсем ничего не чувствую. Я умерла или, по крайней мере, тяжело заболела.

Я вызову «скорую», говорит мать. Я уже вызываю.

Я не чувствую, что ты вызываешь. Я тебя не чувствую. Ты тут?

Тут, говорит мать, разве ты не видишь? Прикоснись ко мне. Я тёплая?

Ты тёплая. Кожа у тебя пересохшая. Тебе нужен крем для рук. Но я этого не чувствую.

Может, это зима? — спрашивает мать. Или месячные? Я не буду вызывать «скорую». Если я вызову «скорую», это обойдётся нам в состояние.

Я не чувствую, что это обойдётся нам в состояние. Сделай что-нибудь.

Пойдём на улицу, говорит мать.

И они выходят на улицу. На улице погода. Холодно. Автомобили. Велосипедисты. Собаки. На улице очень громко.

Автобусы едут. Пахнет бензином. Деревья. Низколетящие самолёты. Тель-Авив. Люди говорят. Смеются.

Перекрикивают автомобильные гудки. Орут. Надрываются.

Я ничего не чувствую, кричит она, совершенно ничего не чувствую.

Этого не может быть, возражает прохожий.

Может, настаивает она. Ещё как может. Вас я тоже не чувствую.

Кто сказал, что меня нужно чувствовать? Вам хорошо меня видно? Слышно? Разве этого не достаточно?

Боже мой, говорит она, неужели так было всегда? И мать отвечает: конечно! И прохожий отвечает: конечно!

Так было всегда.

Габи

Подглядывать — очень стыдно. Так ему говорили. Это стыдно. Не подглядывай.

Да, это стыдно, соглашался он, и — подглядывал.

Его били. Его лечили. Его выгнали из школы. Габи, знаешь, кто ты такой? — сказала учительница математики. — Ты — вампир. (Ладно, я вампир, будь по-вашему.) Отвернись. У меня мурашки по телу.

Ты любишь смотреть на раздевающихся женщин? — спросил его доктор.

Я люблю смотреть на раздевающихся женщин, люблю смотреть на одевающихся женщин, люблю смотреть на женщин в любом виде. На мужчин. На детей. И на собак люблю смотреть (латентная зоофилия, пишет доктор).

И на звёзды. И на траву. Я люблю смотреть на дома и на бациллы под микроскопом. Люблю смотреть на маму, когда она курит. На папу люблю смотреть, хоть он этого и не любит. На рыбок в аквариуме. На луну. На солнце я тоже люблю смотреть, но долго нельзя, можно ослепнуть.

Понимаешь, ласково говорит доктор, люди не любят, когда на них смотрят. Особенно ночью. Особенно когда тот, кто смотрит, прячется в темноте. Это очень страшно. Ты понимаешь?

Я понимаю. Люди не смотрят друг на друга.

Ты можешь смотреть днём.

Этого они тоже не любят. Они спрашивают: чего уставился? Они вообще не любят, когда на них смотрят.

Поэтому я прихожу ночью. Я научился быть незаметным. Нахожу укромное местечко — напротив окна. Дерево или куст. Меня не видно. Мне видно всё. Люди приходят и уходят. Едят. Спят. Живут. Они говорят. Мне не слышно, но я догадываюсь, о чём они говорят. Они занимаются любовью (это красиво). Они плачут. Они ругаются (я не люблю, когда ругаются, и сразу ухожу). Они ковыряют в носу. Они танцуют перед зеркалом. Они выдавливают угри.

Я смотрю.

Они любят себя, и это — красиво. Иногда они любят других, не так, как себя, по-другому. Я смотрю, потому что — красиво. Трава разрешает смотреть. Муравьи разрешают смотреть. Однажды я видел змею. Я смотрел, и змея была не против.

Не понимаю, почему люди не хотят видеть друг друга. Доктор, может, они заболели?..

Тишина

На перекрёстке улицы Алленби и бульвара Ротшильд — киоск, хозяйчик — старый румынский еврей, неумный и жадный, с неожиданно трагическим взглядом и горестно опущенными уголками рта — как у чьей-то посмертной маски.

Через дорогу — русский книжный магазин, где нет новых книг, но есть билеты на Киркорова.

Каждый день в два часа пополудни филологическая дама питерского разлива с неизменной «беломориной» во рту запирает дверь магазина, пересекает дорогу, берёт в киоске бутерброд с яичницей и присаживается на первую, ближайшую к перекрёстку лавочку на бульваре.

Хозяин киоска появляется в окошке и наблюдает её трапезу.

Раз в тридцать секунд над их головами пролетает самолёт, идущий на посадку в аэропорт Бен-Гурион.

Из здания центрального отделения банка Ьапоалим выбегают галстучные клерки.

Повсюду снуют посыльные, неся на сгибе локтя мотоциклетный шлем, и в свободной руке — папку или большой типографский конверт.

Женщины переходного возраста входят в салат-бар «Природа». Полуголые арабские хлопцы с отбойным молотком.

Охранники в страшных чёрных очках, с переговорными устройствами.

Автобусы и автомобили.

Нажми на паузу или украдкой выруби звук: никто ничего не заметит.

Почему бы и нет?

Посреди ночи она поднимается в постели и напряжённо смотрит в темноту. Что это было?

Где?

Вот это. звук. Звук?

Ну, может, не звук, а запах. А может, и не запах… может, подземный толчок. или бесшумный взрыв. а может — картина сорвалась со стены или хлопнула дверца холодильника. или кто-то позвал по имени.

Рахель опускает ноги на пол и шарит в темноте. Нужно найти тапочки. Море совсем рядом. Ночью или поздним вечером, когда на дорогах и улицах — штиль, здесь слышно море.

Она долго возится с оконной защёлкой, пытаясь понять, в чём загвоздка, почему фрамуга не поднимается: ах, ну конечно! Зима! В этом всё дело. На зиму фрамугу запирают. Окно не откроется. Нужно выйти на улицу.

Рахель накидывает халатик, думая о том, что наверняка будет холодно, но это и к лучшему: холод заставит вернуться домой раньше, чем она успеет простудиться.

Но на улице не просто холодно, на улице — мороз. Она и не знала, что по ночам Тель-Авив бывает безлюден. Ни единого автомобиля, ни пешехода, даже киоски, которые обычно работают круглосуточно, закрыты. Светофоры мигают в пустоту — красный, жёлтый, за ним — зелёный.

Рахель послушно ступает на «зебру» пешеходной дорожки и быстрым шагом идёт по направлению к набережной, подбирая реющий на ветру халат, пытаясь натянуть рукава на запястья и спрятать пальцы. Воздух вырывается изо рта и превращается в тускло мерцающий пар. Она семенит мимо витрины парадного, похожего на авианосец, отеля и мельком заглядывает внутрь. У стойки — ни души. А ведь можно войти и украсть пальму… хо-хо!.. почему бы и нет… я бы несла её по городу — вертикально, на вытянутых руках: как трофей! Как тотем!

Она бежит к морю, на цыпочках — как балерина на котурнах, тщетно пытаясь отсрочить мгновение, когда тапочки наполнятся ледяным песком до краёв, продолжая бормотать вполголоса.

Просыпаться под краденой пальмой и завтракать свежими финиками — не о том ли мечтала я всю свою жизнь?..

Музыка на воде

Волна откусывает от берега. Фотограф в мокром дождевике тщетно пытается поймать в объектив линию горизонта (ртуть и свинец), его пёс-лабрадор задирает морду, приседает, взрыхляя песок задними лапами, подпрыгивает и лает, и машет хвостом, думая, что небо играет с ним, то приближаясь, то отдаляясь, то спуская себя сверху на ниточке — как конфету.

Пенсионер в спортивных трусах и вязаном свитере ковыляет по мокрому песку, стараясь не наступать на обрывки целлофана, принесённые морем, ноги его — в цыпках, от холода.

Утренние мусорщики

— Николай Исаич, вы, конечно, извините, но ваш Рамануджа супротив Гегеля — мелкий говнистый поц.

— Хаять чужое, Коленька, — дело неблагодарное. Где Гегель и где Рамануджа? А главное — когда? Подайте вон тот мешочек, будьте любезны… Вы бы ещё Мерло-Понти впиндюрили…

— И впиндюрю. Отчего не впиндюрить?.. От Гегеля до Мерло-Понти. Набросали, блядь, веток каких-то. Мыслитель — он и в Африке. засовывайте эту хуйню, засовывайте.

— Вы только посмотрите, как этот агрегат управляется с ветошью. В пыль. В дым.

— А я вчера рыжему говорю: у меня, блядь, на ваших каббалистов зла не хватает. Мутно всё как-то. А он, ссука: мол, привыкли после своего марксизма-ленинизма на немцев равняться. Тут вам не там!..

— Мы на Востоке, Коленька. Нужно с этим смириться. Всё. здесь, кажется, закончили.

— Хороший район. Я в этих местах на днях охуительный шкафчик оторвал. Новенький — как из магазина. Стоит у стеночки — меня дожидается, голуба. Вам не нужен, случайно?..

Ран

Он останавливается у тумбы с киноафишей и рассматривает Милу Йовович, вооружённую двумя автоматами «Узи».

Гранаты повисли на поясе, револьверы покоятся в кобурах, пристёгнутых прямо к чулочкам, кожаная куртка распахнута настежь. Грудь её полуобнажена, зато горло заботливо укутано вязаным шарфиком. Рот приоткрыт, брови нахмурены. За спиной у Милы — стая воронов в сумрачном небе и покосившаяся стела с надписью «Лас-Вегас».

Он зовёт её по имени: Мила! Мила!

А после зовёт её по имени: Кали! Кали!

Кали-Мила на плакате поворачивает голову, откликаясь на зов, и вороны реют над её головой, как чудовищная аура разорения и погибели.

Би-бип

— Все беды от шлюх, — говорит таксист, — они везде: в правительстве, в магазинах, на рынке. Зайдёшь в кафе — одни шлюхи, сидят, как у себя дома.

Таксист заглядывает в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд пассажира. Тот смотрит в окно. Не из разговорчивых. За окном — ул. Дизенгоф. Шлюхи застыли в витринах, как лотовы жёны.

— И что? — внезапно спрашивает пассажир, будто очнувшись от сна.

— Что-что. А то. — таксист резко выворачивает руль и притормаживает на светофоре. — То самое. Противно — вот что.

— Почему? — спрашивает пассажир, глядя в окно. На ул. Фришман пробка. Грузовик перегородил движение.

— Да потому что. — таксист морщит лоб, пытаясь найти нужные слова. — Вот ты, душа моя, чем промышляешь?

Можешь не отвечать, сам скажу: хайтек-шмайтек. Вас легко распознать: очки у всех одинаковые. По очкам вижу: хайтек. Виртуальные шлюхи. Блудницы дистанционного управления. Секс по интернету. Что, не так?

Пассажир поднимает бровь и с лёгким удивлением заглядывает в зеркальце заднего вида. Водитель яростно давит на клаксон, и на какой-то бесконечно короткий миг пассажиру представляется, что этот протяжный горестный вопль исторгается не из автомобильного чрева, а из живой человечьей груди.

Яэль

Какая наглость! — кричит она в трубку. — Какая возмутительная наглость!

Крепитесь, яйцеголовые, сейчас всем достанется! — шепчет Сэми, начальник отдела, и точно — Яэль с такой силой швыряет трубку на рычаг, что присутствующие вздрагивают. Телефонный аппарат отзывается жалобным дребезжащим звоном — будто струна лопнула.

Опять спишем на «непредвиденные расходы»? — спрашивает Елена. — Пора вычитать стоимость этих аппаратов из твоей зарплаты, подружка!

Заткнись, сука, — отвечает Яэль. Нет, она не говорит этого. Не может себе позволить. Не сегодня. Она отвечает: босс заплатит! И — улыбается, будто сказала что-то смешное. И все они улыбаются в ответ: и Сэми, и Елена, и толстый Роберт, агент по продажам, и Мири, секретарша. И Шалом, дипломированный экономист. Все как один — зубы скалят, будто это в самом деле смешно.

Но — какова наглость! Возмутительная, потрясающая наглость!

А в чём, собственно, дело? — осторожно спрашивает Сэми. — Что он тебе сказал?

Яэль открывает рот, чтобы ответить, и — закрывает его.

Она не помнит, что он сказал.

А кто это был? — спрашивает Елена.

Яэль напряжённо думает. Она не знает, кто это был. Боже мой, она не помнит, с кем разговаривала — только что, десять секунд назад! Она не помнит даже, кто был на линии — мужчина или женщина. Яэль хватается за голову и выскакивает из офиса. В коридоре — людно, у автомата по продаже кофе — привычная сутолока. Она занимает очередь и стоит, глядя неподвижными рыбьими глазами в спину знакомого менеджера со второго этажа. Он оборачивается и заговаривает с нею. Жалуется на производственные условия и (кажется) шутит. Она кивает. Какая наглость! Какая непростительная наглость! С кем же она разговаривала? Зачем стала в очередь? Ей не хочется кофе.

Какая наглость! — выкрикивает она.

Сотрудники опускают глаза, стараясь не смотреть в её сторону. Знакомый менеджер со второго этажа сочувственно кивает. Она улыбается ему одними губами, разворачивается на каблуках и решительно протискивается к выходу.

Homo quadrupes

Тель-авивские собаки не знают о том, что они собаки. Они думают о себе как о людях. Есть люди о двух ногах, которые целуют друг друга в губы, и люди о четырёх ногах, которые нюхают друг другу зад: вот исчерпывающая информация о человеческих типах собак.

У тебя под ногами

Однажды утром город просыпается, выходит на улицы и не верит своим глазам: все крышки канализационных люков выкрашены в жёлтый цвет — как в Северном, так и в Южном Тель-Авиве, как в Яффо, так и в районе Алмазной Биржи. Песочные и канареечные, цвета яичного желтка и пасторально-жёлтые, они выглядывают из асфальта, как озорные огоньки грядущего бунта. Ясно, что одному человеку совершить подобное было бы не под силу. Налицо хорошо организованный заговор против кошелька, чести и совести законопослушных граждан.

Комиссар полиции проводит чрезвычайное совещание. В мэрии — переполох. На улицах появляются усиленные наряды полиции. В воздух поднимаются вертолёты. По телевизору показывают премьер-министра. Поэты пишут коллективное воззвание. В Тель-Авив прибывает гуманитарная помощь из Иерусалима, Хайфы и Эйлата в виде бригады дипломированных маляров, готовых бесплатно, из одного лишь чувства патриотического долга перекрасить люки в исконный металлический цвет.

Контрразведка предпринимает меры: Тель-Авив переполнен тайными агентами, которые заглядывают в окна и крадутся вдоль городских стен.

Проходит неделя.

За ней — другая.

Слякоть и дорожная пыль, автомобильные шины и каблуки пешеходов к концу месяца превращают праздничную особицу в серый дорожный пейзаж: жёлтые канализационные люки один за другим гаснут, погребённые под слоем регулярных городских выделений. Шумиха мало-помалу стихает. Маляры отправляются восвояси, так и не приступив к исполнению гуманитарного долга. Контрразведчики и детективы неприкаянно бродят по улицам, шарахаясь от собственной тени.

Наконец, город совершенно забывает о случившемся, похоронив мимолётное воспоминание в тайниках и архивах собственной памяти. Зима, как ни в чём не бывало, вяжет варежки и варит фирменное тель-авивское варенье из плодов манго и дикого пустынного кактуса.

Не лучшее утро для Шуберта

Маэстро Шимон — вот как называют его охранники и банковские служащие. Галстук-бабочка. Нелепый, хлопающий на ветру фрак. Когда-то его звали Семён Аркадьевич. На обложках старых граммофонных пластинок Ран видел его — молодым, в окружении улыбающихся коллег-оркестрантов. Лицо зубрилы-отличника. Концерты, запись на радио. По выходным — частные уроки. Он и теперь даёт уроки — вечером, а по утрам играет у банкомата при входе в Дизенгоф-центр: футляр нараспашку. На пропитание. Не самая успешная карьера, но всё лучше, чем мыть жопы.

— Что значит «жопы»? — удивляется Ран. — Что ещё за…

— Такие, знаешь, дряблые синие жопы, — улыбается Маэстро Шимон. — Даже не спрашивай. Тебе бы они не понравились.

Тонированная стеклянная дверь отворяется, выглядывает девушка и протягивает музыканту дымящийся пластиковый стаканчик (ветер снимает пар и уносит в сторону): Маэстро, г-н Арье просит Шуберта.

Семён Аркадьевич с самым серьёзным видом кивает, но стоит ей отвернуться, подмигивает Рану: сам видишь, они просто без ума от романтиков. А всё потому, что нутром чуют: придёт день, и все до единого, включая милейшего директора Арье, и жену его, Сару, и эту, как её… Ривку, да, вот эту самую, которая кофе по утрам носит, жалеет она меня, видите ли, — все как один — превратятся в синие дряблые жопы, причём — уже скоро: здесь рано старятся, и приедет кто-нибудь из России, или не из России, а, скажем, из Болгарии или Эфиопии, какой-нибудь музыкант или физик-ядерщик, который там, у себя тихо сидел в кабинете и строчил что-нибудь или играл в оркестре, приедет уже в солидном возрасте, за сорок, понимая, что ему не светит, и — правда, очень скоро выяснится, что дорога ему — либо в дом престарелых, где его поджидают синие жопы (их нужно мыть), либо — на улицу, Шуберта играть — тем, кто ещё не посинел, не спёкся в своих офисах и банках, но уже на пути к этому…

— Тебя послушать, лучше сразу удавиться… — смеётся Ран.

— Правильно, — отвечает Маэстро Шимон, — можно удавиться, а можно сыграть Шуберта. И знаешь, что самое неприятное? Шуберт эту сонату даже не для виолончели писал — для арпеджиона. Ты вообще знаешь, что такое — арпеджион? Ни хрена ты не знаешь. Где эти сволочи раздобыли старую мою советскую Не лучшее утро для Шуберта пластинку — с Рихтером, — ума не приложу… Я и Рихтер… Ему бы это не понравилось. ухххх. ненавижу кофе.

— Может, по пиву?..

— И то дело, — задумчиво произносит Семён Аркадьевич, — зябко сегодня: пальцы немеют. Не лучшее утро для Шуберта…

Г-н Коэн

08.51 Г-н Коэн выходит на автобусную остановку, как Гленн Гульд на сцену — с маленькой деревянной табуреткой под мышкой. Надпись на крышке табуретки: «Это — табуретка г-на Коэна! Пожалуйста, не садитесь на неё!».

Подслеповато щурясь, г-н Коэн ставит её рядом с плексигласовыми сиденьями, какие бывают обычно на остановках. Сверху он кладёт новенький кожаный портфель. Г-н Коэн отпирает портфель ключиком, который носит на шее, и достаёт оттуда велосипедную цепь и амбарный замок. Дважды обматывает цепью правую заднюю ножку своей табуретки (на глазах у публики, взирающей на это с немалым душевным волнением), после чего защёлкивает замок, стреножив несчастную деревяшку, лишив её последнего шанса на свободу.

08.55 Г-н Коэн усаживается на табуретку и ждёт автобуса.

09.02 Прибывает автобус.

09.03 Г-н Коэн поднимается с места и начинает хлопать себя по карманам в поисках ключа. Водитель автобуса, которому эта пантомима, как видно, хорошо знакома, терпеливо ждёт. Г-н Коэн кладёт портфель на табуретку, отпирает его ключиком, который носит на шее, и долго шарит в портфеле, недоуменно покачивая головой. Водитель сохраняет спокойствие (но публика начинает нервничать). Наконец, ключ найден, и табуретка готова покинуть насиженное местечко. Г-н Коэн медленно поднимается по ступенькам и под восторженные возгласы пассажиров попадает, наконец, в автобус, где заново припарковывает своего норовистого скакуна, на сей раз — приковав цепью к вертикальному поручню в дальнем углу салона.

Расскажите про покупки

Мне нужно новое платье, — говорит Яэль. — Мне срочно нужно платье, или что-нибудь в этом роде.

Будь она альтруисткой, давно бы уже принялась раздавать на улицах — платья, туфли, косметику. Можно просто оставить в подъезде или рядом с мусорным баком, в Тель-Авиве теперь многие так поступают — судя по количеству дорогого тряпья, разложенного на самых видных местах: на лавочках, в парках, у входа в супермаркет.

Переезжая с одной съёмной квартиры на другую, она, как правило, не распаковывает всё сразу, но только — две или три коробки с одеждой, коробку с косметикой — наугад, две или три коробки обуви (увы, она не знает, сколько у неё обуви). Обычно Яэль снимает квартиру, где имеется хотя бы одна комната и просторный чулан. Комната — чтобы жить. Чулан — чтобы хранить одежду, обувь, косметику, украшения, марки (два месяца филателистического безумия), бельё, студийные фотографии (метила в фотомодели, ха-ха, как же, как ж е.), диски английских рэперов — этим увлекалась её бывшая подружка (где она теперь?), ужастики в мягких обложках, небьющуюся посуду, клюшки для гольфа (хватило одного урока) и японские куклы, которые она неожиданно принялась скупать — как только её бросил Йоав.

Однажды она открыла старый, сильно потрёпанный после переездов картонный ящик, думая, что там — бельё, но там оказался шоколад. Бельгийский, давным-давно просроченный. Пятнадцать упаковок. Штабель шоколада.

Маленький шоколадный Эверест. Она, не задумываясь, вскрыла верхнюю упаковку и положила конфету на язык.

Ужасно.

Ей нужно было выбросить всё в мусоропровод, но она жевала конфеты — одну за другой, и не могла остановиться.

После пятой упаковки хватило ума позвонить в «скорую».

Неделя постельного режима, прозрачные трубки в животе.

Зато теперь она знает, каково это — отравиться бельгийским шоколадом насмерть.

Ну... почти насмерть.

Кто там?

Он заворачивается в одеяло и, хмурясь спросонья, ковыляет в туалет. Машинально, на ходу заглядывает в зеркало и вдруг останавливается, как вкопанный.

Что-то сдвинулось. Он уверен: этой ночью что-то в нём изменилось. но что именно?..

«Габи, ты ведь не собираешься торчать там вечно?» — голос отца.

— Кто, я? «Ты! Ты!»

— Я? — спрашивает Габи, придирчиво изучая собственное отражение.

«Перестань дурить!»

Габи оттопыривает нижнюю губу, пытаясь вылепить подобие отцовского лица. Ничего себе! Раздувать щёки, одновременно оттопырив нижнюю губу, — совсем непросто. Как ему это удаётся?

— Как тебе это удаётся? — кричит Габи. «Что УДАЁТСЯ, бога ради, Габи?..»

— Быть таким, как ты! Как ты это делаешь? «С ума сошёл?! Я сейчас описаюсь!» Габи нажимает на рычаг слива.

Вода обрушивается на фаянс, окончательно стирая подробности таинственной ночной трансформации.

Должное

— Давай-ка лучше про любовь… — вдруг, в разгар упоительной беседы о смысле и назначении шестнадцатой вариации Голдберга, произносит Маэстро Шимон, — в твоём возрасте нужно отдавать любви должное. Скажи мне как мужчина мужчине: отдаёшь ли ты ей, голубушке, должное?

Ран задумывается и надолго умолкает, посасывая «Гиннес» из горлышка фирменной чёрной бутылочки. Трудно ответить однозначно. Конечно, он без ума от Милы Йовович. Но отдаёт ли он должное этой любви — здесь, увы, нельзя быть уверенным на все сто процентов. Если бы он отдавал должное, ему, наверное, пришлось бы коллекционировать её фотографии, вещи (ха-ха — бельё, чулочки), какие-то древние любительские видеозаписи, вырезки из журналов, альбомы фотографий. Видал он таких фэнов-маньяков, у которых дома — настоящий склад всяких прибамбасов. Стульчак Фрэнка Синатры. Стеклышко, в последний миг выпавшее из очков Джона Леннона.

Ничего подобного у него нет — одна-единствен-ная афиша позапрошлогоднего фильма и небольшая стопка DVD — вот и вся любовь.

Маэстро Шимон с сожалением вздыхает, глядя на него, и залпом опрокидывает третью чекушку «Гиннеса».

Привычки

Тель-авивские лавочники частенько торгуют себе в убыток, поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что рано или поздно все они прогорают. И дело тут даже не в стремлении — похвальном при любых других обстоятельствах — непременно угодить покупателю, а в том, что, как ни крути, глупо втридорога арендовать торговую площадь в центре Тель-Авива, чтобы нырнуть с головой в самую что ни на есть гущу столичной жизни, продолжая при этом думать о каких-то жалких грошах, выгадывая за счёт тель-авивских старожилов, людей, которые настолько благородны и добры, что готовы — запросто, без околичностей — зайти и взять сигарет или колы, обсудить погоду или бедственное положение соседнего лавочника, который уже не только дом заложил, но и принадлежащую супруге машину, а супруга его, бедняжка, так раздобрела за последние годы, что — только и останется ей куковать в четырёх стенах, когда машину заберут в счёт уплаты долгов: пешком ходить уже не под силу, да и возраст, увы, не тот, чтобы радикально менять годами нажитые (неправедные и нездоровые) привычки.

Йоав

Раньше он думал, что нет ничего хуже кабинета дантиста, но теперь понимает, что ошибался. Вонь жжёных зубов и этот тусклый химический аромат — вы знаете, о чём я, — запах безымянного вещества или препарата, которым пропахли все до единого стоматологические клиники… эти долота и щипцы, пыточная лампа, плевательница, бормашина, коридор, где жертвы смирно ждут экзекуции… согласен, приятного мало! И — тем не менее: в этом городе имеются места и похуже.

А именно — все до единого отделения банков.

Здесь никто не кричит, когда его режут. Вы ничего не почувствуете, вас четвертуют без боли, используя в качестве анестезии весь антураж, накопленный человечеством за три века негласной финансовой тирании. Здесь работают кондиционеры, к вашим услугам — удобные кресла и журналы на столиках.

Здесь улыбаются, высасывая человеческий мозг через трубочку.

Всякий раз, посещая отделение, к которому приписан по месту жительства, минуя стеклянную вертушку охранника, Йоав жалеет, что не захватил с собой дробовик.

Однажды он въедет сюда в бронированном бульдозере, круша праздничные колонны с рекламными плакатами, информационные экраны, предлагающие ссуду на самых выгодных условиях, стойки с чистыми бланками приговоров, сейфы и банкоматы, давя галстучных клерков — одного за другим, раскалывая гусеницами небьющиеся стёкла, отделяющие палачей от их жертв… однажды он сделает это. Когда-нибудь. Не сегодня. Однажды.

Счастье

— Я просто хочу, чтобы вы были счастливы! — сообщает пассажирам автобуса г-н Коэн.

— Сядьте на место, — кричит водитель. Автобус делает крутой вираж, и г-н Коэн валится с ног.

Боже мой, сколько в Тель-Авиве сумасшедших! — вполголоса говорит офисная девушка другой офисной девушке.

Обе синхронно покачивают головой и цокают языком. За окном вертится, подпрыгивает и бросается из стороны в сторону бульвар Авиаторов со всеми его парками, автостоянками и длинными блочными домами.

— Я хочу, чтобы вы были счастливы! — кричит г-н Коэн, пытаясь самостоятельно подняться на ноги.

Сердобольный хиппи в латаных джинсах подаёт ему руку, но г-н Коэн сердито отбрасывает её в сторону. Хиппи пожимает плечами и отворачивается.

— А почему вы думаете, что мы — несчастливы? — задумчиво спрашивает строгая дама в длинном платье и парике. На коленях у неё — карманный Танах, выражение лица — соответствующее.

— И в самом деле! — смеётся жилистый мужичок, судя по затрапезному виду — сантехник или гаражный ремонтник. — Я счастлив. Охохо! Я счастлив, и ещё как!

— Дурак! — кричит г-н Коэн. — Тебе только кажется, что ты счастлив!

— А в чём разница? — хитро щурится мужичок. — Я счастлив или мне кажется, что я счастлив, — один хрен с маслом!

— А в том… — пытается найти подходящие слова г-н Коэн, — что это у тебя — ненастоящее счастье!

— Откуда вы знаете? — запевают офисные девушки. Автобус подпрыгивает на колдобине и резко притормаживает на остановке. У г-на Коэна перехватывает дыхание.

— Счастье — это просто хорошее настроение, — вмешивается водитель, принимая у вошедшего пассажира пять пятьдесят.

— Простите? — поднимает брови пассажир.

— Хорошим настроением отличаются имбецилы, — говорит офисная девушка, та, что справа. — Счастье — это когда я точно знаю, почему мне хорошо!

— Ну, мы тоже. могли бы предположить. что знаем. — пытается кокетничать сантехник, но наталкивается на ледяной взгляд и никнет.

Счастье Двери закрываются. Водитель оборачивается к г-ну Коэну: Если вы сейчас же не сядете на своё место, я буду весьма несчастлив!

— Почему? — искренне удивляется г-н Коэн.

— Потому что, — отвечает молчавший до сих пор хиппи, — ему смерть как не хочется отскребать вас от пола — как только автобус тронется с места.

Водитель жмёт на газ, и г-н Коэн падает, как подкошенный.

Болтовня

В этом городе слова человеческие имеют куда больший вес, чем поступки. Порой может показаться, что его населяют говорящие головы, которым из чистого милосердия подвесили несколько дополнительных органов — для поддержания жизнедеятельности и свободы передвижения. Обитателям Тель-Авива не о чем молчать, вся их жизнь сводится к непрерывному словоизвержению: стоит речи прерваться, они тут же погибнут в жесточайших мучениях, и если кому-то из властей предержащих придёт в голову запретить болтовню на улицах, минуту спустя весь город превратится в смиренное кладбище.

Дама с собачками

Она живёт на улице Мендели — в одном из дорогих домов с подземной стоянкой. В любое время дня и ночи, в любую погоду выходит на люди в линялых шортах и грязно-белой футболке с длинными пятнами пота под мышками.

Одним росчерком — подбородок, шея и плечи: эскиз кубофуту-риста. Грудь и живот. Волосы невозможного жёлтого цвета. Выражение лица напоминает эффект размытия по Гауссу — в фотошопе.

Чухххх-чухххх-чухххх — одышка.

Собачки: пять маленьких юрких тварей, больше похожих на крыс, чем на благородных волков, от которых — как принято полагать — ведут своё происхождение.

Имена их: Йогурт, Хумус, Пицца, Кебаб и Лазанья.

Перед глазами

—...о приснившихся словах? — переспрашивает Маэстро. — Впервые слышу.

Ран от волнения роняет пустую пивную бутылку на пол, и та — как назло — закатывается под столик.

О приснившихся белых медведях могу кое-что рассказать, — продолжает Маэстро Шимон, пока Ран возится под столом. — Бабушка (царство ей небесное) говаривала: если приснится медведь, особенно белый, — выйди на крыльцо и посикай на ветер. Прямо с крыльца… Это, конечно, проблематично — здесь, в Тель-Авиве… И тем не менее.

Он заглядывает под скатерть, пытаясь рассмотреть, что там — в темноте — происходит.

— Извини, — говорит Ран, показываясь наружу, — медведи совершенно ни при чём. Это вообще не похоже на обычные сны. Неужели тебе никогда не снились слова?

— Мне-то?.. — Маэстро понятия не имеет, снились ли ему слова. — Мне такое снилось… что тебе и не снилось! В товарных количествах! Вагоны слов! На всех языках мира!

— Какие?

— Да какие угодно. Сны переполнены словами.

— Ничего подобного! — взволнованно перебивает его Ран. — Сон о словах — нечто совершенно особенное.

Почему ты не хочешь понять?

— Я и в самом деле никак не пойму, — говорит Маэстро Шимон, — почему вам, молодым, не вкусившим ещё…

— …начинаааается… — вздыхает Ран, разливая пиво в бокалы.

— …нет, ты объясни! ну зачем?.. зачем тебе это — слова, сны?.. у тебя вся жизнь перед глазами, вот здесь! Прямо тут! Смотри! — он протягивает полупустую бутылку «Гиннеса», будто пытаясь уверить собеседника, что всю его жизнь, какая ни есть, можно уместить на донышке этой бутылки.

Сеанс

Она входит в примерочную, запирает дверь на щеколду. Заглядывает в зеркало и быстро отворачивается. Освещение не самое удачное. Прямо скажем, сэкономили на освещении. А ведь могли позволить себе — судя по баснословным суммам на ценниках. С чего начать?

Яэль придирчиво рассматривает всё, что успела выбрать, — три платья, повисшие на казённых пластмассовых вешалках. Сливовое шифоновое — от «Marchesa» — так и просится к позапрошлогодним туфлям и сумочке «Jimmy Choo». Чёрненькое с архитектурными слоями от «Oscar de la Renta». И атласное — от «George Chakra», с рукавами из стразов, — покамест неясно, куда надеть, но уже понятно, что без него — как без рук.

Если купить всё это, до конца месяца придётся жить впроголодь. Так не пойдёт, дорогуша. Умерь пыл. Выбери что-то одно.

Яэль медленно раздевается, стараясь не смотреть в зеркало. Нужно обязательно сказать им всё, что я об этом думаю, как бы между прочим, вскользь… Мол, освещение у вас в примерочной… как в покойницкой.

Как прикажете мерить (а главное — наслаждаться процессом), учитывая подробности обстановки? Бред.

Можно даже небольшой скандальеро устроить. Или — большой, по обстоятельствам.

Из-за двери — голос молоденькой продавщицы (та ещё сучка!): у вас всё в порядке? Помощь не требуется?

Всё в порядке. Тускловато немного (ага, здесь требуется пауза, как бы — сомнение, неуверенность).

Тускловато? В каком смысле?

Ничего не вижу! Хоть глаз выколи…

Продавщица приносит искренние извинения (увы, скандал откладывается — до лучших времён) и передаёт настольную лампу — в проём между низким потолком и дверной створкой.

Если что, зовите… Розетка под зеркалом.

Мило.

Яэль нажимает на кнопку и направляет узкий раструб на себя — снизу вверх. Как на сцене. Лица не видно — лицо должно остаться в тени, но всё остальное…

Она поворачивается перед зеркалом и подставляет лучу обнажённую грудь. у х ты! Довольно откровенно. Впрочем, они это любят. Им понравится. Световой конус стремительно падает вниз, будто взгляд, принадлежащий робкому ухажёру: на мгновение позволил себе увлечься, но — опомнился и отпрянул.

Пальчики на ногах. Кожица — нежная, как у новорожденного.

Рельеф лодыжки.

Лучик медленно ползёт вверх, то и дело останавливаясь, будто спрашивая у неё разрешения.

Яэль делает вид, что не догадывается о его присутствии: бровки домиком.

Свет касается коленей, и — вот удивительно! — она осязает живое тепло, хотя прекрасно знает, что это невозможно — лампа не настолько сильна, чтобы чувствовать её на расстоянии, кожей.

Снаружи раздаётся выразительное покашливание. Следом — осторожный стук в дверь.

Сеанс окончен.

Нужно жить дальше. Ты готова?

На расстоянии взгляда

— Габи, ты куда смотришь?

— Никуда.

— Разве можно смотреть НИКУДА?

— Можно.

— А по-моему, нет.

— Я же смотрю!

— Ну-ка, подними голову.

Ривка. Лифчик не носит принципиально.

— Ты меня видишь?

— Вроде того… (смех в классе) Она подходит ближе, совсем близко, до неё можно дотронуться. Почему бы и нет? Повернулся на месте и сам не заметил… извините. морщинки на складках блузки. их нужно разгладить. нельзя же так.

— Габи, ты о чём думаешь?

— Ни о чём.

— Весь класс думает о Ханохе Левине! Верно, молодые люди? Шелест голосов.

— Давай сделаем так: ты будешь смотреть на меня и думать о Ха-нохе Левине. Как тебе такая идея?

— Ладно.

— Будешь смотреть на меня?

— Буду.

— А думать о чём будешь?

— Ни о чём. (класс взрывается) — О Ханохе Левине, Габи.

— Хорошо.

Ривка разворачивается на каблуках и проходит к доске. Габи послушно следит за нею взглядом, морщась от напряжения, недоумевая: как можно думать, когда перед глазами ТАКОЕ!

Манекены

Сегодня Клио в деловом костюме «Target» — сама скромность (потупившись). Жанна — в ужасе (картинно отставив ногу, отворачивается, прикрывает лицо ладонью, но, стоит присмотреться, становится ясно, что негодяйка лукавит: подглядывает сквозь щёлочку между пальцами). Эстрелла мирно улыбается в сторонке (мягкая «джокондовская» улыбка — плод нешуточных многочасовых усилий, своего рода пластическая хирургия), на ней костюмчик, прибывший на прошлой неделе прямо с венецианского показа Эди Слимана.

Рахель то и дело выскакивает наружу, чтобы полюбоваться, поправить тут и там, одёрнуть, пригладить, или — наоборот — расправить, немного растрепать, растормошить (создать иллюзию движения, жизни, неравновесия). К полудню витрина приобретает окончательный вид.

Прежде манекены пугали её, особенно ранним утром, когда в залах торгового центра — холодный дежурный свет, слишком слабый, чтобы различить подробности и оттенки, но обладающий властью над вверенной территорией: способный превратить тень в жидкое вещество, разлитое в промежутках и впадинах. Люди-вещи, плывущие в лужицах собственной тени — Жанна, Эстрелла и Клио. Три грации в витрине бутика.

Со временем она перестала бояться и научилась получать удовольствие: её девочки умны и послушны, их пальчики обладают нечеловеческой силой и гибкостью. Тела подобны сложным математическим формулам, лица напрочь лишены индивидуальности и потому — совершенны.

Деньги (рассказ Йоава)

С недавних пор я перестал верить в существование денег.

Вот как это случилось: я стоял на перекрёстке, ожидая сигнала светофора. Вокруг — справа и слева — стояли сограждане, израильтяне, жители Тель-Авива. Все до единого смирно стояли, зная, что вот-вот загорится зелёный и мы тронемся с места.

Мимо проезжали машины — грузовые и легковые, в каждой сидели люди, наши сограждане.

Я был одним из них, таким же, как все.

Мы стояли и стояли, а машины всё ехали.

Не помню, кто первым заподозрил неладное.

Кто-то сказал: как-то слишком… медленно… просто невыносимо.

И в самом деле: прошло пять минут, и всё — красный. Уже семь минут прошло, и всё — красный.

Те из нас, кто сидел в машинах, ничего не заметили. Они ехали мимо, не зная, что мы, их сограждане, стоим слишком долго.

Согласно правилам дорожного движения им было позволено ехать со скоростью 60 километров в час.

А мы всё стояли и не знали, что делать дальше.

Машин было много, они двигались сплошным потоком.

Наконец кто-то из нас, стоявших, не выдержал и шагнул вперёд, на проезжую часть.

Это была женщина.

Женщины — нетерпеливы.

Мне часто приходится видеть женщин, на работе. Я не шовинист. Я люблю женщин. По мне: лучше бы они отдыхали, не работали вовсе.

Менеджер по продажам — особый тип женщины.

Она шагнула вперёд, как героиня-комсомолка.

Там, на той стороне, были здания, где люди работали. Офисы.

На этой стороне были кафетерии и магазины.

Вероятно, она только что позавтракала. Шоколадный мусс и чашечка кофе. Что-то в этом роде.

И теперь, после завтрака, довольно скромного, она спешила в офис, там её уже ждали. Быть может, утреннее совещание началось, и за длинным овальным столом сидели её коллеги, недоумевая.

Ничего этого мы не знаем. И никогда не узнаем. Светофор был неисправен. Позже нам об этом сообщили.

Он сломался, когда мы остановились, пережидая поток машин, в этот самый момент. Искорка проскочила. Сбой программы. В точности неизвестно.

«Скорая» приехала довольно быстро, быстрее, чем мы ожидали. Всегда так: что-то происходит медленнее, что-то быстрее твоих ожиданий.

Движение полностью застопорилось: машины остановились, теперь мы могли совершенно спокойно переправиться на ту сторону.

Женщина проторила нам путь, пожертвовав жизнью.

И на какое-то мгновение, когда все вздрогнули, и многие закричали. когда всё, наконец, остановилось: машины, люди. в этот миг деньги, которые управляли всем этим движением — людьми в автомобилях, пешеходами, светофорами, — вдруг исчезли.

И мы увидали мир таким, каков он без денег.

Будто солнышко скрылось за горизонтом и снова взошло.

Я не спрашивал об этом никого из тех, кто был рядом, но абсолютно уверен: они видели то же, что и я.

Пятнадцать минут спустя движение было восстановлено. Светофор исправно показывал жёлтый, зелёный, красный.

Люди шли, останавливались, шли. Машины ехали и стояли, как им и было положено.

Мир остался прежним, но мы навсегда изменились.

После физкультуры

В раздевалке гулко хлопают металлические дверцы шкафчиков, за кирпичной перегородкой — мерный плеск: кто-

то стоит под душем, намыливая голову, плотно зажмурив глаза. Голоса звучат неразборчиво, смазанно, будто все разом воды в рот набрали, в воздухе — пар и сладковатый запах хлорки. Кафельный пол залит по щиколотку: люди движутся медленно, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Пространство наполнено телами, каждое из которых перемещается в соответствии с заданной траекторией, то и дело взмахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

Но — стоит выйти наружу, взгляд наводится на резкость, предметы внезапно становятся твёрдыми, и Габи не покидает ощущение, что о любой из них можно порезаться или уколоться.

Виноград

Виноград похож на горсть живых лампочек. В темноте не светится (проверено), но, если прикрыть глаза, можно увидеть, что из каждой виноградины струится — пламя.

Рахель пробовала бросить — как дурную привычку, — но куда там: дневная доза растёт. Почище крэка: подсаживаешься с первого взгляда.

В гастрономе она старается не смотреть в ту сторону. Подумаешь — виноград! Что мы — винограда не видели?

Круглый, тёплый на вид, прозрачный, с раздвоенной косточкой внутри. Упругий. Немного вязкий. Нет уж, нас на это не купишь, никакого винограда. В любом случае — не больше килограмма. Ладно, не больше двух килограммов.

Теперь она знает, почему беременных тянет на солёненькое.

Обыкновенное чудо

— О чудесах я тоже могу кое-что рассказать, — говорит Маэстро, — если у тебя хватит терпения дослушать мою историю до конца.

Ран сонно кивает и достаёт из кармана сотовый телефон, чтобы взглянуть на часы. 09:14. Скоро на боковую.

Маэстро Шимон с бесцеремонностью, свойственной детям и заслуженным артистам, принимает лёгкий, ни к чему не обязывающий кивок за согласие:

— Обычно я начинаю с Далл'Абако: си-мажорное каприччио, густое, как шоколад. В дождливую зябкую погоду — то, что доктор прописал. Два голоса: первый — пиццикато, осторожно-вопрошающий, второй — настойчивый, убедительный, ответствующий. Расставляющий все точки над «и». Хорошая разминка для пальцев, плюс — благоприятное разрешение утренних сомнений.

В смысле: быть, а не небыть. Играть, а не пить.

Иногда — заиграюсь и позабуду, что платят мне не за музыку, а за позу, за то, что стою с виолончелью в обнимку: монетки и бумажки сыплются в футляр, как из рога изобилия. Можно и не играть, а только позировать. Лёгкие деньги.

Одна беда: бывает, откроешь футляр, и первым делом хочется снова его закрыть и поскорее отправиться куда-нибудь. за линию горизонта. Уж больно паршиво — Дизенгоф-центр, восемь часов утра, лица у вас. как бы это помягче. не располагающие.

У всех вас…

Но!

Две минуты Далл'Абако, и ты — как огурчик! Настоящий кокаиновый приход!

— Что ты знаешь о кокаине? — ухмыляется Ран.

— Ничего, — сознаётся Маэстро и быстро прибавляет: литературу штудировал! Не отвлекайся. Итак, тренькаю я своё каприччио, не особо внятно, только чтобы согреться. И — проходит девушка. Такой, знаешь, серебристо-

голубой ангел. с крылышками и губками. Проходит мимо, оборачивается, и говорит.

— «Далл'Абако»? Так и сказала?

— Не перебивай. Говорит: какое у вас удивительное чувство ритма!

— Бред какой-то…

— Подожди. Это ещё не всё. Я говорю: спасибо. А у вас, говорю, чудесная попка.

— Ну ты даёшь!

— А что делать: у меня — чувство ритма, должен же я отыскать что-нибудь соответствующее… Что-нибудь достойное. И что ты думаешь: она улыбается, и отвечает: спасибо. И прибавляет: мой папа ТОЖЕ джаз на контрабасе играл. Но не так хорошо, как вы. Чувствуешь? ЕЁ ПАПА! ТОЖЕ! НА КОНТРАБАСЕ! Далл'Абако, бедняга, трижды перевернулся в гробу!

— Слушай, мне спать пора. Я, честно говоря, засыпаю уже.

— Я заканчиваю. И тут произошло настоящее чудо.

— Она растаяла?

— Она, наконец, ушла. И я сыграл си-мажорное каприччио с начала до конца — как в первый раз.

Как девственник. Как для себя одного.

Когда я думаю, на что это было похоже, вспоминаю, как шести лет от роду мама привела меня в музыкальную школу — за ручку. Виолончель вначале показалась огромной, она и в самом деле была больше меня самого, но когда я услышал её звук, испугался по-настоящему. Так испугался, что наделал в штаны. Я даже не помню, что именно из стандартного виолончельного репертуара произвело неизгладимое впечатление на неокрепшую детскую душу. Помню, что было очень, очень страшно. Я буквально усрался от страха, и меня с позором увели домой.

В тот день я понял, что буду играть на этом страшном инструменте и стану с ним жить.

Так и вышло.

И тот факт, что после всех наград, фестивалей, пластинок я остался в меньшинстве — на ступеньках Дизенгоф-центра, ничего не меняет.

Совершенно ничего не меняет.

— Вот ведь заладил… — вмешивается Ран. — Возьми орешек.

— Совершенно. Ничего. Не меняет, — твердит Маэстро Шимон.

Ран поднимается с места, тщетно пытаясь прикрыть ладонью зевок — щедрый, растянувший лицо вдоль и поперёк — как резиновое. С улицы доносится резкий звук автомобильного клаксона.

Пустые пивные бутылки катятся под ноги, позванивая, как турецкие колокольчики из увертюры к «Сералю».

Уважаемый Господь Бог!

Раз уж мы с папой решили поехать в Иерусалим, напишу тебе письмо, хоть и знаю, что это ужасно глупо.

Можно было бы, конечно, сделать проще: бросить конверт в море или в мусорный ящик. Или сжечь в маминой пепельнице — куда приятнее, чем комкать бумагу и пропихивать её в щель между святыми камнями.

Но я так редко бываю в Иерусалиме, что подумал: почему бы и нет? Давно хотел написать, много раз начинал и — бросал. Глупо, конечно.

Вот если бы мне было девять лет — дело другое, все пишут Господу в девять лет и думают, что там, наверху, кому-то есть дело до их глупостей. Но мне-то уже четырнадцать, в моём возрасте нужно быть полным остолопом, чтобы верить в подобную чушь!

Хотя — если никто не узнает, то этого как бы и не было. И я вроде — не остолоп.

Однажды я видел, как уборщик выковыривает щипцами эти письма из Стены Плача и прямо у всех на глазах бросает в мусорный бак. Так что — совершенно точно: никто не узнает.

Должен тебе сказать, что не понимаю, почему вокруг всё так глупо, и меня это ужасно бесит.

Мне четырнадцать лет, и я очень умный. Люди меня за это не любят.

Но я хотел написать не об этом. Я, в общем, живу хорошо. У меня всё есть, кроме денег.

Можешь прислать мне e-mail, у меня свой компьютер и интернет. Правда, папа каждый день просматривает письма, так что тебе придётся притвориться, что ты — Йонатан. Подпишись: Йонатан, и он будет думать, что письмо написал Йонатан, а не ты.

Папа уверен: я не догадываюсь, что он читает мои письма, но я, конечно, догадываюсь и ужасно злюсь. Он перекрыл мне доступ на порносайты. Я думаю, всё это очень глупо.

Потому что сам он заходит на порносайты, я точно знаю.

Мама много курит. Ривка, моя учительница, любит директора школы, а он — лысый и толстый.

Надо что-то делать.

Твой друг, Габи Шимшони. PS: Никому не показывай это письмо, а то я обижусь.

Поют

В Тель-Авиве прохожие часто поют на ходу, это никого не удивляет и не шокирует. Владельцы автомобилей исполняют баллады для собственного удовольствия — наглухо задраив окна, включив кондиционеры. Продавцы на рынке импровизируют на мотив популярных куплетов: Лук!

Для докторов наук! Манго!

Для исполнителей танго! Укроп!

Для похудания жоп! Мыло!

Чтоб жить легко и красиво!

В магазинах поют о любви. В ресторанах — о качестве бытового обслуживания. В прачечных — о политике.

Девушки поют в маршрутках. Политики упражняются в сенате. Террористы-смертники славят Аллаха. В автобусах пассажиры подхватывают песни, звучащие по радио. В камерных залах подпевают оркестру. Собаки воют на луну и на солнце. Домохозяйки исполняют арии — на кухне и в ванной. Ночью звук одинокого автомобиля почти неразличим на фоне хора стрекочущих светофоров.

Ривка

В коридоре душно и влажно, пахнет потом и карамелью, потом и стиральным порошком, и акварельной краской, и фломастерами, и бумагой, и глиной из школьной мастерской, и хлоркой из туалета. Крик стоит такой, что уличный шум, там, за дверью, покажется райской тишиной — как только она доберётся до выхода. Если она доберётся…

На прошлой неделе потеряла сознание — прямо посреди школьного коридора. Ощущение полнейшей беспомощности: голова к полу прилипла, не оторвать, волосы расплескались, вокруг — встревоженные, любопытные, на все лады кривляющиеся детские лица.

Гомон легиона глаголов: громче и громче — по нарастающей. на какое-то мгновение ей почудилось, что этот крик, этот разъятый, раздробленный звук, образуемый плеском детских голосов, преобразился в один-единственный голос.

Она услышала его так ясно, так отчётливо, что сразу поверила в реальность происходящего и подумала: ты должна запомнить это мгновение, этот голос. В памяти отложилось слово «благоутробие», собранное — как мозаика — из хаоса восклицаний. После она пыталась разузнать в интернете, искала в словарях, расспрашивала филологов. никто не сообщил ничего вразумительного, кроме, разве, старенького преподавателя Танаха, тот долго молчал, недоверчиво покачивая головой, затем вдруг хмыкнул и сказал: «Где бы ни услышала это слово, возвращайся и жди своей очереди». Большего она не сумела добиться от него, как ни старалась.

С тех пор она прислушивается, каждый день, пробираясь к выходу, ждёт чего-то, сама не зная, чего именно… Дети кричат. Орут, визжат, исходят криком, вопят как резаные. Они подпрыгивают на месте, толкаются, вырывают друг у друга тетрадки, лупят друг друга пеналами. Плачут, смеются, кричат.

Ничего из ряда вон выходящего.

Она могла бы обратиться к психологу, но побаивается — то ли самой процедуры, то ли ожидаемого вердикта, впрочем, если копнуть глубже, придётся признать, что боится она — разоблачения. Увы, она дорожит своей работой. Нелюбимой. Изматывающей, тупой и никчёмной.

Дети. Детишки. Деточки. Как же они орут, госссссподи Боже!

Она задолжала банкам и кредитным организациям столько, что просто страшно себе представить, страшно подумать. Отсроченные чеки, банковские кредиты, займы, ссуды. Она старается не думать об этом, не знать, но ей напоминают — снова и снова. Дошло до того, что письма она выбрасывает, не распечатывая — кипами, грудами, ей незачем это читать, она и так знает: её никогда не оставят в покое, её не отпустят. Она задолжала одну (1) жизнь: такой долг возвращают с процентами.

Что ни утро, становится к школьной доске: ничего другого она не умеет. Положа руку на сердце, она не умеет и этого, зато научилась — за последние годы — хорошо скрывать своё бессилие, своё неумение, свою ненависть.

Заставьте их замолчать! Зашейте им рты!

«Гилберт, завяжи шнурки. Саманта, отпусти Гилберта, пусть завяжет шнурки. Шимон, верни Саманте резинки и помоги Гилберту завязать шнурки. Гилберт, оставь Саманту, завяжи чёртовы шнурки. Гилберт, ты меня слышишь?»

Она сама себя не слышит. Никто никого не слышит. Она заперта здесь навсегда. или, по крайней мере, — до завершения кальпы.

«Гилберт!»

Гилберт резко дёргает шнурок, шнурок рвётся, и в это мгновение в голове её лопается невидимая струна. Вопли, гул, гомон, всё сливается в звенящий поток, состоящий из множества разнокалиберных голосов. Я падаю, — говорит она, но не слышит звука собственного голоса.

«Благоутробие» звучит в ней и в окружающем пространстве. Звенит, растекается в воздухе, течёт в её венах. Теперь она точно знает, что это такое, но когда она очнётся, «благоутробие» вновь потеряет смысл, и ей придётся пуститься на поиски.

— Ривка заболела, — говорит Гилберт.

— Она упала и ударилась головой, — говорит Саманта.

— Её повезут в больницу и вылечат, — говорит Шимон.

— БЛАГОУТРОБИЕ, — говорят, шепчут, поют они — все до единого, разом, сами не зная об этом.

Пенсия

— Зовите меня просто «г-н Коэн», — говорит он чиновнику. Тот кисло улыбается и просит предъявить паспорт.

— Зачем? — удивляется г-н Коэн, — я хорошо знаю, кто я такой.

— Но я-то этого не знаю! — возражает чиновник.

— Но ведь я вам подсказываю!

— Извините, мне нужно удостовериться, — тихонько говорит чиновник, стараясь сохранять спокойствие.

— Неужели непонятно, — свирепеет на глазах г-н Коэн, — что я не стану носить с собой эту дурацкую бумажку только ради того, чтобы каждый встречный мог удостовериться в том, что я — это я, а не Шимон Перес.

Посмотрите на меня внимательно, молодой человек. Я похож на Шимона Переса? А в профиль?.. А в полупрофиль?.. Удостовериться! А если завтра вам вздумается покемарить на рабочем месте, я по-вашему должен притащить в банк раскладушку?

— Но. — пытается возразить чиновник.

— Никаких «но»! — выкрикивает г-н Коэн. — Я — это я, и никто не смеет подозревать меня в обратном!

— Это же г-н Коэн, — говорит начальница отделения, — один из наших старейших клиентов. Ещё дед мой его обслуживал — в этом самом помещении. Прошу прощения, г-н Коэн, Маркус — наш новый работник, он ещё многого здесь не знает.

— Ничего страшного, — миролюбиво кивает г-н Коэн, — тупоголовых кретинов везде хватает. Мне, пожалуйста, пять тысяч лир наличными. И побыстрее. Я собираюсь сделать кое-какие покупки.

— Но ведь лиры давным-давно вышли из обращения! — чуть не плачет чиновник.

— В самом деле? — удивляется г-н Коэн. — В таком случае я согласен на пять тысяч чего-нибудь шуршащего. Что там у вас теперь в сейфах и кассах… вот этого самого.

Портрет

— Ты ведь не думала, что мы станем держать здесь кого бы то ни было за красивые глазки? — спрашивает Сэми.

— А я сегодня платье купила, — говорит Яэль, — вернее, целых три платья.

— Поздравляю, — кривится Сэми. — Ты уволена.

Яэль нежно улыбается в ответ и опускает глаза. Интересно, «Макинтош» застрахован? Хрена лысого он застрахован… у них тут вообще ничего не застраховано — за исключением жизни и здоровья работничков.

«ЖЖ»: жуткие жмоты…

Сэми внимательно рассматривает её — будто видит впервые. Наконец, складывает лицо в привычный офисный кукиш и принимается оправдываться:

— Мне очень жаль, дорогая. Я до последнего момента надеялся, что всё уладится. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

Яэль вздыхает, взгляд её бессмысленно скользит по стене. Все эти дипломы: университет, курсы повышения квалификации, какие-то международные маркетинговые семинары. Её бывший начальник — дипломированный придурок. А вот — фотография: Сэми и Ариэль Шарон в обнимку. Качественный снимок. Сразу видно, профи работал… А главное — рама хорошая. По всем статьям подходящая. С него и начнём.

— Пользуйся моментом, — подмигивает Сэми, — по закону я обязан предупредить тебя за месяц до увольнения.

Так что у тебя — оплаченный отпуск, законный, заслуженный…

Яэль задумчиво кивает, встаёт с места и медленно, словно бы — нехотя, идёт к стене.

— И сегодня же позвони страховому агенту, — продолжает Сэми, — в случае увольнения полагается солидная компенсация. Так что — тебе, солнышко, все карты в руки… Без обид?

— Без обид… — смеётся Яэль и аккуратно снимает портрет со стены.

— Это Ариэль Шарон, — зачем-то сообщает Сэми.

— Я знаю, — отвечает Яэль, осторожно, на вытянутых руках уносит тяжёлый портрет к столу. Рама цельнометаллическая, сама Портрет просится в руку. Яэль легонько постукивает уголком рамы по стеклу дорогого монитора. Примериваясь.

В конце концов, это — ничуть не сложнее, чем игра в гольф... чем игра в гольф.

Полуденное

Зимнее солнце — ватно-марлевое. Хирург Небесный пинцетом приподнимает случайного прохожего и двигает его по квадратам-кварталам. Вот он на улице Базель, а вот — на Флорентине, где турки играют в шеш-беш и раскуривают кальян.

Штрих-пунктирное: тут-там///там-тут. Люди скользят в пространстве, оставляя в кильватере тусклый зеркальный след.

Нечаянное

Она частенько ловит себя на том, что повторяет вслух обрывки внутреннего диалога (что ты там бормочешь? — кривится мама), глаголы и прилагательные, отдельные слова и целые фразы. Слова — лазутчики сновидений: каждое из них имеет вкус, цвет и запах; озвученные, выпущенные в мир, они лопаются, подобно мыльным пузырям, старятся и увядают на глазах, гибнут, придавленные грузом бытовых обстоятельств.

Дремучий лес слов. Её игра, её стыдное наслаждение.

За завтраком она сказала — вдруг, невзначай: «возьмите себя в руки, мистер Кук», а когда мама спросила, кто такой, чёрт возьми, этот Кук, Рахель пожала плечами и улыбнулась своей «лунной» улыбкой, которую мама не переваривает (совсем спятила, милая? Не делай так больше!).

Вот и теперь, Рахель смотрит на седовласого покупателя-адвоката, больше похожего на доброго телесвященника, чем на защитника слабых и угнетённых миллиардеров, которого за три минуты и тридцать три секунды знакомства успела окрестить про себя Пиджаком, и — неожиданно для себя самой — произносит: «это просто испытание верностью».

— Кем?.. Что?.. — переспрашивает Пиджак, роняя на пол фигурный лифчик от Мучо Крауса.

Рахель смотрит на него — строго и участливо, как на двоечника, ляпнувшего — невовремя и невпопад.

— Прошу прощения… — Пиджак вне себя от смущения. Рахель снисходительно улыбается в ответ: пустое, проехали.

Нервы

Ран скорым шагом пересекает бульвар Бен-Гурион, останавливается у киоска, где разливают в пластиковые стаканы свежий фруктовый сок, но тут оживает мобильный: на проводе — Коби (Толстяк) Минцер.

— Здравствуй, скотина, — говорит Коби. Начало многообещающее. Ласково, с мягкими кошачьими интонациями.

У Рана на мгновение останавливается сердце.

— Вообще-то я сплю, — нагло врёт он в трубку. Коби хихикает:

— Не морочь мне голову, я слышу, что ты — на улице. Может, тебе колыбельную спеть? Ты почему до сих пор не в койке? Собрался притопить на дежурстве?

— Я. — начинает Ран, но Толстяк резко обрывает его:

— Скажи мне, ты в самом деле, простигоссссподи, думаешь, что это смешно?

— Что. — успевает сказать Ран.

Коби делает короткий вдох и принимается орать в трубку, да так, что Рану приходится отодвинуть мобильник подальше от уха:

— Я тебя, героинщик хренов, из психушки вытащил! Ты почему меня так подставляешь, а?!!

— Да что случилось?!! — воет Ран. Он любит свою работу. Он любит музей. Любит тихие ночные часы — с книжкой и плейером, одинокие прогулки по залам и коридорам с фонариком. А ещё он любит японскую гравюру и всё ещё надеется дождаться следующей выставки.

— Погоди-ка. — тихонько говорит Коби. — Ты точно ничего не знаешь?

— Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ! — орёт в трубку Ран.

— Хм. ну ладно. Я тебе позже перезвоню. Бывай. Извини, что. хм. гм. сам понимаешь.

— Погоди! Ты можешь хоть в раз в жизни.

Но Коби уже отключился, повесил трубку. Ран дрожащими пальцами набирает номер Коленьки:

— Тебе Коби звонил?

— Пока нет. Но — позвонит, будь уверен!

Коленька мерзко хихикает, и Ран чувствует волну иссушающей ненависти, такой горячей, что, кажется, асфальт пузырится и закипает под ногами.

Нервы Он садится на лавочку и внимательно слушает, стараясь не поддаваться эмоциям.

Этим утром один из посетителей обратил внимание администратора на запертую туалетную кабинку в южном крыле здания. Музейные кабинки запираются только изнутри. Вначале думали, что кто-то вошёл и уснул или, возможно, потерял сознание, или кое-что похуже: музейные тётеньки полчаса стучали и звали, но так и не дождались ответа, и тогда, наконец, администратор вызвал плотника. А заодно — полицейских. Во избежание. Дверь взломали, и что же они там обнаружили?

— Ччччто? — изо всех сил пытаясь сдержаться, выдавливает Ран. Картонную табличку 15х10 см. с узеньким чёрным кантом, аккуратно приклеенную к унитазной крышке. На табличке — одно-единственное слово, кегль «Таймз нью роман», 12 пунктов — и какое?

— Какое? — корчится Ран.

— Какаю.

— Что?

— «Какаю». Такое слово. Крышка закрыта. К ней приклеена табличка. И на табличке написано, вернее — напечатано: «какаю».

— Ты что, дурак?

— Я не дурак, — с лёгким возмущением отвечает Коленька, — я — художник. Это вы, сволочи, меня в сторожа записали. А я — не сторож, понятно тебе? Я — художник-концептуалист.

— Ты покойник. Ты — убийца. Ты, мать твою, нацист. Ты хоть понимаешь, что я пережил пару минут назад?

— Ну извини, старик! Я же не нарочно. Откуда мне было знать, что Толстяк тебе врежет?

Ран прерывает связь и с остервенением пинает некстати подвернувшегося голубя.

— Молодой человек! — возмущается старушенция с соседней лавочки. — Оставьте птицу в покое!

— А меня? — кричит Ран. — Меня кто-нибудь оставит в покое?!!

Старушка поднимается с места и на негнущихся шатких ногах ковыляет в сторону мэрии, сама похожая на птицу, жалкую, нахохлившуюся, растерявшую в уличных битвах всё своё оперение.

Мгновенные снимки

Поймал (краем глаза!) летящее смазанное лицо — на плоскости витрины. Эй, там! — реакция прохожего, увидевшего себя в гигантском зеркале и застигнутого врасплох. Запечатлённого.

Вдох

— Пункт первый: улыбка, — говорит Йоав, — ты должен улыбаться так, будто встретил доброго старого знакомого.

Это если тебе придётся иметь дело с мужчинами. С женщинами всё не так просто.

— С женщинами как-нибудь сам разберусь, — угрюмо отвечает стажёр.

Сопляк.

— С женщинами, — тихонько повторяет Йоав, — ты сядешь в лужу, не успев сказать «гав». И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ногти у тебя грязные. Иди вымой руки.

— Но.

— Сейчас же.

Стажёр фыркает и выскакивает за дверь. Ещё один Че Гевара на мою голову. В отделе кадров с ума посходили.

Невозможно работать.

Йоав листает почту. Виагра для самых маленьких. Увеличение пениса на 35 сантиметров. Мир обезумел.

Пять минут. Стажёра нет как нет. Чем он там занимается, госсссподитыбожемой? Кокаин нюхает?

Наконец, молодой человек появляется в дверях: пластмассовая улыбка, мокрые волосы. Бедный парень.

Йоав внимательно смотрит на него, будто видит впервые. Улыбка трескается и медленно осыпается — как после десятибалльного землетрясения.

— Пункт второй, — говорит Йоав, — доброжелательность и терпение. Твой клиент — идиот. Тиран-самодур. И у него есть на это право — как моральное, так и юридическое.

— Любой клиент? — переспрашивает стажёр.

— Каждый первый. Быть самодуром — дорогая привилегия. Учитывая стоимость нашего программного обеспечения, клиент просто вынужден вести себя как злобный капризный пупс. И ты станешь тетёшкать его, кормить из бутылочки и говно за ним подтирать. Это понятно?

Стажёр мнётся. Позавчера, заполняя анкеты в отделе кадров, он даже не представлял себе… даже не думал…

— Тут главное — не переборщить, — поясняет Йоав. — Если клиент поймёт, что ты относишься к нему как к идиоту, он обидится.

Поэтому время от времени нужно возражать. Мягко. Ненавязчиво. Но после — всегда уступать. Это понятно?

— Понятно.

— Возрази мне.

— Непонятно.

— Что именно непонятно? Стажёр поднимает голову.

— Ээээ. улыбаться. говно подтирать. Нельзя, что ли, по-человечески. Клиент заинтересован. Я заинтересован. Всем хорошо. Клиент получает пакет программ. Я — бонус с продажи. Все довольны. А?

Йоав щурится. Безумно хочется курить. Хотя бы пару затяжек, ну пожалуйста.

— Нет.

— Но.

— Я позавчера бросил курить. Мне херово. Не зли меня.

— Ладно.

— Молодец. Всегда уступай первым. В малом. Это позволяет клиенту почувствовать себя «на коне». Пока он празднует победу, он — твой.

Лицо стажёра проясняется. Щенок…

— Пункт третий: очки. Когда мы с тобой закончим, выйдешь через центральный подъезд, двести метров на северо-запад, магазин «Оптикана». Тебе нужна модель «Нео-Метро». Как у тебя со зрением?

— Ээээ. хорошо.

— Плохо. Но — поправимо. Проси очки без диоптрий. Там работает моя знакомая. Зовут Рут. Она сделает тебе хорошую скидку, но всё равно удовольствие это обойдётся по крайней мере в штуку.

— Можно вопрос?

— Нельзя. Пункт четвёртый: речь. Тебе придётся иметь дело с менеджерами — такими же, как ты, но рангом повыше. Они ни бельмеса во всём этом не смыслят, но вопросы задавать будут. А у тебя нет времени переучиваться на программера. Ты, конечно, должен знать свой продукт — в общих чертах, но никогда не сумеешь стать докой.

Завтра с утра пойдёшь к Эрику, он тебя натаскает. Главное — апломб... и напор. Уяснил?

— Можно вопрос?

— Валяй.

— Кто это на фотографии?

— Молодец. Когда знакомишься с новым человеком, старайся — как бы ненароком — задать ему пару личных вопросов. Пункт пятый: американцы. Никогда не работай с американцами.

— Почему?

— Ты не можешь продать американцу.

— Рожей не вышел?

— Совершенно верно. Твои клиенты — мелкие лавочники, которые вынуждены компьютеризировать производство, потому что терпят убытки и уступают в расторопности конкурентам. Фалафель. Но если тебе подвернётся белый человек, не пытайся его охмурить. Для этого у нас имеются специалисты.

— Такие, как вы?

— Такие, как я. Сигарета есть?

— Не курю.

— Молодец. Иди работай.

— Последний вопрос.

— Что ещё?

— Кто на фотографии?

Йоав ласково смотрит на него, живо представляя, как пальцы рвут целлофан. прикосновение бумаги. туго скрученного, набитого табаком цилиндра... щелчок — искра — пламя... вдох.

Музыка в лифтах

Бывает так: человек входит в лифт, нажимает на кнопку, но лифт не едет.

Человек думает, что лифт неисправен, выходит наружу и нажимает на кнопку вызова. Появляется другой лифт, он тоже неисправен, и даже — в большей степени, чем первый, но пассажир не догадывается об этом. Он делает шаг, двери за ним закрываются.

Пассажир нажимает на кнопку, на другую кнопку, на все кнопки по очереди, а после — одновременно. ничего: ни звука, ни движения, ни даже электронного мерцания или зуммера, означающего неисправность.

Пешком вышло бы куда быстрее, но теперь — увы — слишком поздно. Становится ясно, что ожидание — бессмысленно, нужно заставить лифт проявить характер: принудить его открыть двери, уговорить тронуться с места — вверх или вниз — всё равно.

Нет ничего хуже неопределённости.

Человек подпрыгивает на месте, стучит в стену, пытается вызвать диспетчера.

Ничего не происходит.

Проходит час, за ним другой, третий, и пассажир устаёт кричать, пинать двери, лупить кулаком по кнопкам.

Он ложится на холодный ребристый пол, скорчившись в три погибели, дыхание его мало-помалу замедляется.

Наконец, он засыпает.

Мы не знаем в точности, что происходит потом: иные говорят, что в лифте звучит музыка, напоминающая песни брачующихся китов, кое-кто утверждает, что лифт начинает тихонько раскачиваться, и мелодия, которая звучит из динамиков, похожа на лязг и перезвон старинной музыкальной шкатулки.

Всё это — домыслы.

Доподлинно известно одно: когда, наконец, прибывает аварийная команда и пассажир оказывается на свободе, он больше не тот, что прежде.

Он больше не боится застрять в лифте, и даже напротив — ждёт подходящего случая, чтобы остаться с лифтом один на один.

Такие люди последними покидают офисы по окончании рабочего дня.

Музыка в лифтах Когда свет в коридорах потушен, уборщик сдаёт ключи позёвывающему охраннику и все до единого коллеги уже сидят в своих комнатах, у своих телевизоров, глотая холодное пиво, пассажиры входят в лифты, ложатся на пол и тихонько прикрывают глаза.

Они замирают.

Они ждут.

Они вслушиваются.

История винтика

Габи — из тех, кто смотрит под ноги, зыркает по сторонам, задирает голову. Ему говорят: Габи, ворона влетит!

Закрой рот! Опять галок считал, Габи?

— Дались вам эти галки, эти вороны!

Вместо того, чтобы двигаться прямо к намеченной цели, из пункта А в пункт Б, он то и дело сворачивает, петляет, то ускоряет шаг, то — наоборот — замирает на месте:

— Что это? Тут, на земле?

Винтик. Покрытый тонким слоем ржавчины, крошечный, под каблуком. Всего-навсего винтик, Габи.

— Да, но ЧТО за винтик?

Винтик этот из винтиков самый никчемный, стандартный. Два на двенадцать — если тебе это о чём-то говорит.

Изготовлен в Китае. Семьдесят тысяч китайцев участвовали в производственном процессе: желтолицые узкоглазые люди добывали руду, варили сталь. Раскалённые металлические прутья длиной в пять и два десятых метра перекатывались и подпрыгивали — в печах. Приходил начальник смены. Поднимал руки и просил духов огня успокоиться. А чтобы духам было не так обидно за причинённые неудобства, приносили в жертву жар-птицу. Кровь её капала на горячий металл, и металл остывал. После делили на двенадцатимиллиметровые бруски, нарезали резьбу, паковали, складывали в контейнеры, ставили контейнеры на рельсы. Длинные китайские поезда, составы, полные винтиков, ехали — мимо рек и пустынь, через горные хребты, минуя заснеженные равнины.

Что может быть проще винтика? Вот он, как на ладони: весь его срок — от рождения до забвения.

— Но как он угодил под каблук?

А очень просто: прораб по имени Иеремия заказал у китайцев пятьдесят тысяч винтиков, ему доставили сорок пять, и ещё пять тысяч подвезли с опозданием, когда нужда миновала. Иеремия распорядился отправить лишние пять тысяч на склад. Кладовщик Ицхак Лурия открыл ящик, чтобы убедиться, что внутри — винтики, а не Б%г знает что (дорогой Габи, эти китайцы — великие путаники! Будь ты на месте Ицхака Лурии, то и дело пришлось бы тебе поминать Поднебесную некрасивым, недобрым словом). Он открыл ящик и погрузил руку по локоть. Он ласкал винтики, перебирал их, История винтика зажмурившись от удовольствия. Вдыхал их запах. Подбрасывал винтики, взвешивал на ладони, пересыпал то так, то эдак. Ицхак Лурия обожал винтики. Если бы он не боялся зайти далеко, то, наверное, принимал бы винтиковые ванны и стоял бы часами под душем из винтиков.

В этот миг зазвонил телефон, Ицхак машинально положил в карман горсть винтиков и поднял трубку. Звонила жена.

«Ицхак Лурия, — сказала она, — мне нужно, чтобы ты заехал в магазин и купил газировки. У меня во рту пересохло».

«Выпей винтиков», — машинально ответил Ицхак, и, конечно, очень быстро пожалел о своей несдержанности.

По дороге домой Ицхак заглянул в супермаркет — вот он, супермаркет: посмотри направо, Габи… Припарковал машину и долго ходил рядами в поисках самой лучшей газировки. Наконец, он вышел на стоянку, с ящиком газировки под мышкой, и вдруг понял, что стемнело. Взглянул на часы и — ужаснулся.

Он провёл в супермаркете три с половиной часа.

«Проклятые винтики! В них всё дело!» — догадался несчастный Ицхак и принялся вытряхивать винтики из кармана.

Если ты сделаешь пять с половиной шагов в сторону стеклянной вращающейся двери, то найдёшь их все — тридцать пять винтиков, основательно втоптанных и вдавленных в асфальт шинами автомобилей. Все, кроме одного.

— Да, но как.

Терпение, Габи, терпение. Итак, вытряхнув винтики из кармана, Ицхак побежал к своей машине. Он уже сидел за рулём, когда снова зазвонил телефон. Из больницы сообщили: только что прибыла пациентка — почти совершенно обезвоженная, без конца повторяет его имя и номер телефона.

Тут Ицхак совершенно пал духом. Вместо того, чтобы немедленно ехать в больницу, он пошёл куда глаза глядят. С тех пор больше никто никогда его не видел. Машина так и стоит на стоянке, вот она, Габи — старенькая «Субару».

Видишь, кто-то снял колесо. Стекло разбито. Стереомагнитола похищена…

— Да, но винтик.

Терпение. Итак, Ицхак удалился в неизвестном направлении. Что стало с его супругой, нам тоже — увы — неизвестно. Возможно, в больнице нашлось достаточно газировки, чтобы поправить её расшатавшееся здоровье.

Будем надеяться.

А три месяца спустя пробегал тут мальчик, трёхлетний. За руку его держала старшая сестра. В машине ждали папа и мама. На ходу ЗИМА В ТЕЛЬ-АВИВЕ малыш подобрал винтик — один из тех, что Ицхак Лурия бросил на асфальт. Давно ли ты сам подбирал с асфальта несъедобные вещи? Помнишь, каково на вкус ржавое железо?

Мать, покривившись, осторожно, двумя пальцами вынула винтик, сказала: «Фу, гадость какая!», сказала: «Слава Б

%гу, не успел проглотить!», сказала: «Нужно получше следить за ним, милая!»

Отец покрутил в пальцах влажный цилиндрик, усмехнулся и зашвырнул — куда подальше.

— И вот он здесь!

И вот он здесь. Под каблуком. Теперь тебе всё ясно, Габи? Есть вопросы?

— Всё совершенно ясно. Спасибо. Я, пожалуй, пойду. Счастливого пути тебе, Габи. Не забудь свой новый волшебный винтик. Что ты станешь с ним делать?

— Носить в кармане. Что делают с винтиками?.. Доставать и смотреть.

Основания

Тель-Авив делает вид, что стоит на земле, на жирном, ископаемом, натуральном чернозёме, но коренные жители знают: всё это — враки. Тель-Авив строили на сыром палестинском песочке, он похож на человека, который всю жизнь ходит на цыпочках, стараясь казаться выше. Нам по-прежнему хорошо удаётся скрывать истинное положение дел, но правда — нет-нет, да и выскочит: ты только посмотри на эти лица, на эту суматоху, на этот пир во время бесконечной пустынной войны! Разве так ведут себя персонажи высокой классики на фоне европейских холмов, посеребрённых луной, или благородные ковбои американских прерий? Любой, самый что ни на есть захудалый итальянский городишко в семьдесят тысяч жителей даст тебе сто очков вперёд.

Но Тель-Авив, подобно большинству его обитателей, давным-давно привык выдавать желаемое за действительное.

Дело зашло далеко: кажется, этот прохвост сам поверил, что портрет, который он рассылает по почте — в виде туристических прокламаций, — написан с натуры.

Желания

«Я хотела бы получить назад мои деньги», — говорит Яэль. Ещё мгновение, и — сорвётся на крик. Не время, подруга, только не сейчас, ты же знаешь, чем это кончится. Продавщица похожа на хомячка. Или на крысу. На крыску. Ням-ням. Хрум-хрум. Виновато заглядывает в глаза: «Деньги. но разве.»

«Деньги! Фишки! Тугрики!» — стучит в голове. Жерло вулкана. Снаружи, разумеется, тишь да гладь: Яэль улыбается — смущённо, немного растерянно, как человек, который готов извиниться первым, если ненароком отдавят ногу. Продавщица пожимает плечами: «Значит, вам не понравилось. а я-то думала.»

Лицо Яэль каменеет. В голове звенит: а-я-то-ду-ма-ла-а-я-то-ду-ма-ла.

«Я всегда хотела быть такой, как вы! — говорит продавщица. — Глупо, правда?..»

«Мои деньги.» — машинально произносит Яэль.

Продавщица вздыхает: «Вы могли бы выбрать что-нибудь другое на ту же сумму…»

«Мне нужны деньги», — твердит Яэль, чувствуя, как бешенство сдаёт позиции, оседает, опадает, как сдувшийся шарик. Мочевой пузырь немедленно даёт о себе знать. Всегда так… Почему так всегда?

«Очень жаль…» — говорит крыска, пристально глядя на неё.

«Жаль?»

«Вам так идёт это платье! Я имею в виду — шифоновое…» «Откуда вы знаете?»

«Я подглядывала», — ни тени смущения. Зубки. Глазки-бусинки. Крыска.

«Вы лесбиянка?» — спрашивает Яэль.

Продавщица смеётся. Глазки. Зубки.

«Вы лесбиянка?» — спрашивает Яэль холодно.

«Не знаю, — отвечает продавщица. — Я хочу быть вами. Если это называется «быть лесбиянкой», то я лесбиянка».

«Меня только что уволили. Мне нужны деньги. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть мной».

Продавщица пожимает плечами, улыбается — мол, мелочи жизни.

«Я глупая и жадная. Я злая. Я вас ненавижу. Вы похожи на крысу. Жадную глупую крысу. Верните мои деньги!»

Желания Продавщица снова пожимает плечами, пытается улыбнуться, и вдруг губы её расползаются, как в диснеевском мультике, она закрывает лицо руками и исчезает во мгновение ока, проваливается — будто за прилавком открылся невидимый люк. Яэль осторожно приподнимается на цыпочки, заглядывает в темноту.

Продавщица сидит на полу, опустив голову, скрестив ноги. Плечи её вздрагивают.

«Вам всё ещё хочется быть мной?»

Продавщица поднимает лицо, и тут Яэль понимает, что она совсем не похожа на крысу.

Не навсегда

На углу Дизенгоф и Фришман в праздники и по выходным немолодой усатый мужчина в турецкой феске демонстрирует Чудо Проницаемости Непроницаемого. Тонкие никелевые кольца, сплошные, без единой прорехи, волшебным образом нанизываются друг на друга, образуя длинные бренчащие цепочки. Фокусник протягивает их прохожим, стараясь при помощи жестов убедить, что дальше будет ещё интереснее: видите — обыкновенные металлические кольца, ничего из ряда вон выходящего, к ним прилагается — усатый законопослушный гражданин, выходец из России, в феске — это чтобы вы не подумали, что происходит злодейское нападение, когда вам протягивают эти кольца, что вам насильно пытаются что-то всучить. Эта феска демонстрирует мои мирные намерения. Ведь как страшно! — когда посреди людной улицы, в час пик к вам бросаются, позванивая металлическими предметами, заглядывая в глаза (без тени улыбки): смотрите, вот! вот оно! эти кольца! они сплошные! Вот так они звенят — слышите. А вот — ррраз — и... видите?..

Никто не видит. Прохожие рефлекторно скользят взглядом, реагируя на стремительно движущийся объект, но мгновение спустя обо всём забывают, не улавливая смысла происходящего, не успев понять, что Непроницаемость — всего лишь первый этап представления.

Что это — не навсегда.

Исчезновение

В армянском квартале Иерусалима отец показывал ему старые придорожные камни, покрытые тончайшей резьбой — настолько тонкой, что с пяти шагов такой камень можно принять за обработанный временем, а не человеком. И лишь приблизившись на определённое расстояние, вдруг, застигнутый врасплох, осознаёшь степень заблуждения.

Происходит мгновенное наведение резкости, аккомодация. Взгляд теряется среди возникшего внезапно — как судорога — (и как бы ниоткуда) сплетения образов.

Подобное наслаждение Габи испытал, впервые заглянув в микроскоп на уроке ботаники.

Это был лист какого-то вечнозелёного растения. Он смотрел долго, очень долго, одноклассники начали терять терпение, но Ривка сказала: «пусть смотрит», и он смотрел.

Это как заблудиться в лабиринте, но никто не знает, что на самом деле ты не заблудился, а спрятался.

Совершенно, безвозвратно — исчез.

Благоутробие

Однажды в одном из этих дурацких фильмов про вампиров он увидел себя самого, или кого-то очень похожего. Это же я! — закричал он. Все были в изрядном подпитии, и когда Ран потребовал, чтобы вернули тот кадр, где он прокусывает горло перепуганной девушке, жертве, его высмеяли. Это не ты, — сказали ему, — тебе показалось. Это кто-то другой.

— Массовка, — пояснил Роберт, — арпад, который тебе приглянулся — паренёк из толпы, каких пруд пруди, один из этих миляг-симпатяг, которые живут в Голливуде и перебиваются случайными заработками. Сегодня вампир, завтра — ангел. С утра занимает очередь и день за днём просиживает штаны в зале ожидания. Иногда входит менеджер по кастингу, и все они принимаются лыбиться — как по команде. Товар — лицом, так сказать… Довольно жуткое зрелище. Я знаю, я был там, в том зале. Хотел сорвать голливудский куш, но заработал несварение желудка.

Ран просил, чтобы отмотали назад, ему хотелось ещё раз увидеть вампира, как две капли воды похожего на него самого. Но он опаздывал на дежурство. Никто не поддержал его тогда — всем было интересно, кого съедят следующим. А назавтра, когда он попытался выяснить подробности, никто уже не помнил, о чём речь: после его ухода смотрели «Рассвет мертвецов», потом что-то про вуду, потом «Non ho sonno», потом «Техасскую резню бензопилой», потом «Ад каннибалов», потом ещё какую-то муру, где всех закапывают живьём, в общем, не парься, дружище, то был настолько паршивый вампирский трэш, что начисто выветрился из головы: ни одного стоящего кадра. Ноль.

С тех пор, возвращаясь с работы, он частенько останавливается перед зеркалом в ванной, пытаясь найти нужный поворот головы. Длинные полые клыки, — говорит он, глядя в зеркало, — чтобы вонзить их в твоё горло, детка, нужно слегка повернуть голову — как по вертикальной, так и по горизонтальной оси. Иначе не угрызёшь…

Он вертится перед зеркалом, разевая рот, пытаясь повернуться так, чтобы глаза отразили белый мертвенный свет галогенной лампы. Я вампир, — шепчет он, — засыпаю, когда вы бодрствуете, и просыпаюсь — когда вы отправляетесь на покой. Я — ночной сторож, чудовище из ваших снов. Бойтесь меня. Наступит вечер, и я приду охранять японский музей и пить вашу тёплую жидовскую кровь.

Благоутробие Хоу! Хоу! Хоу! — вот как смеялся Дракула у Френсиса Форда Копполы (соседи уже на работе, можно себе позволить!). Ран отправляется на боковую. Довольно скоро он засыпает, и во сне ему является загадочное ивритское слово «благоутробие», написанное каллиграфическим почерком над кроватью, прямо поверх штукатурки, на стене его комнаты.

Яэль и Рахель. Лирика

...не только слышать каждую пролетающую мимо муху, но и представить себе, как устроены её лапки, как она приземляется, цепляясь липкой лапкой за гладкую полированную поверхность, как потирает крылышки (с каким звуком), как передвигается по столу (мелкими перебежками), что можно услышать при этом, прижав ухо к его поверхности, что почувствуешь, прижав палец к её спинке. И всё это — пока летит муха, пролетает мимо без всякой задней мысли, случайная муха, это знание раскручивается в тебе, как пружина, но стоит мухе раствориться в пространстве, и ты обо всём забудешь.

Смотри, вот она. Мы вызвали её, упомянув. Мы подумали о ней, произнесли слово «муха», назвали её, и вот — легка на помине — она тут как тут.

А между тем, мухам ещё не пора. Мухи спят. Дорогая, знаешь ли ты, что твои товарки (смешное слово — «товарки»…) до сих пор спят — все до единой? И видят сны?.. не вертись, ты способна мёртвого лишить терпения. это был всего лишь стержень авторучки, пластиковый стерженёк. и не «воткнула», а нежно. нежно провела по коже. Спины. Неподалёку от шеи. Приступила в области правой лопатки, очень медленно, очень-очень медленно, едва касаясь кожи, про-ве-ла. вот так. не крутись, я ещё не закончила. ну почему, почему, почему ты.

…кремы и одеколоны, будто мы не знаем, чего стоит блеск ваших флаконов, золото ваших этикеток, внутри — вода, девяносто девять и девять десятых процента воды. Моча — тоже вода, как ни крути. По большому счёту. Вообще, что за слово — «моча»? Разве это — «моча»? Смотри, это — «моча»? У лошади моча. У коровы моча. А тут?..

Смотри, разве не похоже на жидкую драгоценность?

Драгоценную жидкость? Вязкий янтарь? Смотри, смотри. «Шэтэн» — на иврите — что-то тёмное (шатен?), что-то плотное. Ткань. Что-то ворсистое. А тут… разве не красота? Представь себе большую хрустальную коньячную рюмку, и. н у что тут смешного?.. что смешного?.. давненько не было такой отвратительной погоды. Пасмурно. Зябко. Давай останемся дома. Будем бездельничать и безобразничать. Бражничать будем. Любезничать. Работать не будем. Труд Яэль и Рахель. Лирика превратил замечательную, полную сил и энергии обезьяну в homo sapiens. Вялый, ни на что ни способный отросток бытия…

…у нас с тобой уйма времени. У нас чёртова прорва времени, давай, что ли, закатаем рукава, возьмём судьбу за глотку, и…

Низкое атмосферное давление

В дни перемены погоды его череп напоминает неисправную лампу накаливания, где-то далеко внутри загорается зуммер желтого электрического свечения (Йоав видит этот свет — он отражается в зрачках собеседника), затем мгновенное помутнение, оторопь, и — простите, что вы сказали? — медленный восход сознания к точке минимальной членораздельности.

Как если бы он был тем, кто решил прокатиться на колесе обозрения и вдруг обнаружил, что колесо стоит в воде по самую маковку, вот оно приходит в движение, кабинки по очереди показываются над водой — одна, и за ней — другая…

Как если бы он оказался в каждой из этих кабинок и в каждое новое мгновение становился тем, кто на краткий миг выныривает на поверхность и тут же исчезает, стремительно погружаясь всё глубже и глубже — до полного беспамятства и исчезновения.

Милосердие

Небо — переполненное вымя. Кружева и оборки. Плацента.

Мальстрём: в небесах мелькают обломки крушений — битая посуда. Зимние тени сгущаются, проливаются на асфальт. Липнут к асфальту.

Над городом повисает тяжёлая туча, не проливается дождём, но продолжает маячить у всех на виду, словно дурное предзнаменование. Ветер носит мусор и пыль, посреди улицы образуются пыльные смерчики и карликовые мусорные тайфуны.

Собаки, выгуливающие хозяев, воротят морды и жмурят глаза.

Лавочники покидают свои дома, чтобы продать молоко, масло и хлеб, но, увидав, что творится в природе, возвращаются.

Хлопают ставни. Быстро темнеет — будто кто-то вышел из комнаты и погасил за собою свет.

И только когда измотанные напрасным ожиданием существа, растенья и каменья забывают о том, что находятся под климатическим гнётом, успев попривыкнуть, притерпеться, на асфальт падают первые осторожные капли.

Nevermore

В ливень море напоминает взбитый яичный белок: вода небесная и морская называются одинаково («вода» и «вода»), но при соприкосновении вступают в бурную химическую реакцию, макушка волны вскипает и тает на лету, волна гаснет, не успев докатиться до берега.

Интересно было бы поглядеть на ливень глазами рыб и прочих морских тварей — из глубины. Как Садко.

В радиусе километра квадратного, на всём тель-авивском пляже два живых существа способны оценить эту мысль: Габи и ворон — изрядно подмокший, с брезгливым любопытством выглядывающий из-под полузатопленного гнилого топчана.

Потоп

Никто не знает, почему Семён Аркадиевич так весел. А весел он потому, что пьян, пам-парам. Тель-Авив тонет, но заслуженному артисту нет абсолютно никакого дела до этого. Он бредёт по колено в воде, и виолончельный футляр становится легче с каждым шагом.

— То ли у меня крылья растут, то ли чёрт знает что тут у вас происходит… — говорит Семён Аркадиевич довольно громко, несмотря на то, что кроме него на улице нет ни единой живой души. Тель-авивцы прячутся в высотных зданиях, надеясь, что вода схлынет, что дождь кончится.

Глупцы.

— За все эти годы, — говорит Семён Аркадиевич тель-авивцам (они не слышат его), — со мной не случалось ничего более увлекательного. Смотрите, я — ваш Нептун! С трезубцем... и... хохо! — чудесной сторублёвой виолончелью.

Над головой его со страшным треском зависает военный вертолёт.

Семён Аркадиевич, прищурившись, словно Клинт Иствуд, рассматривает летучую мясорубку.

— Эй там, в воде! — кричат из вертолёта. — Карабкайтесь! Мы спускаем лестницу!

— Безумцы! — кричит Семён Аркадьевич в ответ (лепет вертолётных крыл глушит его слова). — Вместо того, чтобы резать воздух на бутерброды, вы могли бы наслаждаться водными процедурами.

— Что? — кричат из вертолёта. — Мы ничего не слышим! Карабкайтесь, мы вас вытащим!

— Я вас люблю! — кричит Семён Аркадьевич.

— Что? — кричат ему из вертолёта. — Что? Мы не слышим!

— Я, — Семён Аркадьевич тычет себя в грудь. — ВАС! — Он шлёт спасателям воздушные поцелуи. — ЛЮБЛЮ!!!

Спасатели с удвоенным энтузиазмом тянут вниз лесенку, она шлёпается в воду — у самых ног маэстро. Какое-то время он брезгливо рассматривает верёвочный хвост, стелющийся по воде. Потом машет рукой и неторопливо бредёт прочь, не обращая внимания на отчаянные призывы сверху. Вертолёт ещё некоторое время следует за ним, но в конце концов поднимается и отваливает, исчезая среди дождевых струй и молний.

Мир меркнет

— А я всегда думала, что «хляби небесные» — смешной и бессмысленный оборот речи, — шепчет Рахель, прижимая нос к оконному стеклу.

— «Хляби» — это когда зябко и хлюпко, — отвечает Яэль, кутаясь в одеяло. Ей тоже хочется к окну, но лень искать тапки. Трогает пол большим пальцем ноги — так купальщик готовится с головой уйти под воду. Рахель оборачивается на звук её голоса:

— Давай играть в близняшек!

— Ещё чего.

— Яэль и Рахель — самые голые в мире близняшки.

— Иди под одеяло, извращенка. Или форточку прикрой! Простудишься!

Рахель отрицательно качает головой:

— Я о тебе забочусь, а не ты обо мне.

— Это почему ещё? — удивляется Яэль.

Ливень на мгновение смолкает — Рахель и Яэль изумлённо переглядываются и разом фыркают, будто произошло нечто неожиданное, из ряда вон выходящее. Тишина за окном сменяется нарастающим низким гулом, похожим на тот, который можно услышать в аэропорту или на железнодорожном вокзале: дождь превращается в град, и мир меркнет.

ЗАПИСКИ О ПРОБУЖДЕНИИ БОДРСТВУЮЩИХ

Предварительные замечания

Меня всегда изумляло честное лицо психоанализа, чьи практические методы базируются на интерпретации рассказов о сновидениях, ведь сон — это всегда непроговариваемое. Сновидение — прежде всего — место, а место — всегда безымянно. Имя не объясняет, не очерчивает всех обстоятельств места, как не описывает оно жест или спектр человеческих ощущений.

Сон рассказать невозможно — как невозможно рассказать саму жизнь. Тем не менее, я регулярно записываю сны с 1992-го года по совету своего наставника: для практикующих буддийскую йогу ночь может оказаться идеальным временем практики. Разумеется, для того, чтобы практиковать йогу сновидений или для начала хотя бы научиться осознавать себя во сне, нужно пройти долгий путь. Утренняя запись помогает практикующему сделать первый шаг в этом направлении, но нужно помнить, что сон записывают не ради слов, которые остаются на бумаге, а ради самого процесса вспоминания. Десятилетиями тренируется определённый ментальный мускул, который однажды начинает действовать, и тогда сновидение становится частью яви. Две области существования, которые большинство из нас полагают разомкнутыми, взаимонепроницаемыми — сливаются воедино.

Я не стану говорить о практике как таковой, тем более, что существует обширная литература, посвящённая этому вопросу. Это краткое вступление требуется только для того, чтобы прояснить исток и некоторые особенности текстов, публикуемых ниже.

С тех пор, как я приступил к регулярной практике, мне посчастливилось познакомиться с особой утренней разновидностью вдохновения — пронзительное ощущение ясности и полноты на грани сновидения и яви, которое частенько заставляет меня, не поднимаясь с места, перейти от записи снов к сочинению прозы. В какой-то момент мои записи естественным образом стали напоминать литературные этюды по мотивам сновидений. Я старался по-прежнему записывать всё, что отложилось в памяти — включая подробности, не интересные никому, кроме меня самого, но в то же время по ходу записи откладывал в сторону какие-то образы или сюжеты — в тех случаях, когда тот или иной фрагмент казался мне самодостаточным.

С появлением интернет-блога freez.livejournal.com короткие отрывки, которые я показывал друзьям, начиная с 2003-го года, стали для меня (и, смею надеяться, для моих читателей) приятным развлечением, но до вчерашнего вечера я не задумывался о возможности журнальной публикации. По просьбе Гали-Даны Зингер я выбрал те записи, которые мне самому кажутся заслуживающими внимания или просто забавными, те, что дороги мне или те, что вызывают у меня самого изумление пополам с восхищением*. Иногда запись того или иного фрагмента сопровождается комментарием, который я сохранил — просто для того, чтобы читатель имел представление о контексте.

* Журнальная версия, включающая записки 2008-2009-х опубликована в журнале «Двоеточие» № 12 за 2009 год.

15 мая 2009 9 апреля 2008

Принесли именинный торт. Я должен был задуть свечи, но решил сперва их сосчитать, принялся за дело и сразу сбился, начал заново и сбился снова. Люди вокруг принялись нервно перешёптываться: ну давай же! дуй! Но я продолжал пересчитывать, сосредоточенно шевеля губами и указывая на каждую пальцем, пока не заметил, что всякий раз, когда я указываю на свечу, она гаснет. Когда одна из свечей гасла, в комнате оставалось на одного гостя меньше. В конце концов, я остался наедине с тортиком и одной-единственной непогасшей свечой, но вместо того, чтобы задуть её, решил отведать угощение. Ножа под рукой не оказалось, и я просто зачерпнул ладонью, будто торт был жидким. На вкус он напоминал дыню, такую свежую и сочную, что просто дыхание перехватило. Я почувствовал дикий голод и понял, что если не удержусь, от угощения мигом ничего не останется. Тут кто-то позвал меня с улицы, я выглянул в окно и к своему ужасу обнаружил, что улица полна людей. Они уже не помещались на тротуарах и заполнили всё пространство перед домом: карабкались на столбы и на деревья, сидели на крышах и капотах машин, оккупировали балконы в домах напротив. Я чувствовал, что им нужен мой торт, но понимал, что на такое количество желающих его всё равно не хватит. И принялся подавать знаки из окна: уходите, мол, нечего вам тут делать! Тут из толпы вышла девочка и сказала: ну что ты как маленький? Не будь таким жадиной! Я ответил: там почти ничего не осталось, он же совсем крошечный! Она засмеялась и крикнула: Дурак!

Какой же он крошечный? Посмотри! Я оглянулся и к своему изумлению увидал, что торта больше нет. Вместо него прямо на столе выросло дерево, корни которого продырявили пол и ушли глубоко в землю, а крона Предварительные замечания поднялась над крышами домов. Я сорвал листик, попробовал его на вкус, и проснулся.

11 мая 2006

Снился человек с рыбой вместо галстука. Рыба дышала.

13 августа 2006

Я куда-то ехал, бесконечно долго, и уже было зачислил происходящее в разряд ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНЫХ сновидений, всё указывало на это, в том числе — средство передвижения: нечто вроде длинной тележки на рельсах («американские горки»?). Состав пассажиров всё время менялся, не было никаких признаков ОСТАНОВКИ, ЦЕЛИ (как в случае постоянно повторяющегося сна о ГИГАНТСКИХ ПОЕЗДАХ*). И тем не менее, вскоре стало ясно, что мы ПРИБЫЛИ. Это был город, смутно напомнивший Питер: горбатые каменные мостики и речка, низкое тёмное небо.

Девушка, стоящая на одном из этих мостиков, наблюдала полёт кометы.

Комета была похожа на медленную сверкающую каплю.

* Сон О Гигантских Поездах: сон из тех, что снятся с пугающей (и в то же время — привычной) регулярностью. Этот сон — нечто вроде жизненно необходимого органа. Сон-селезёнка. Что будет, если однажды он перестанет мне сниться?

21 февраля 2008

Снилось, что из живота — чуть пониже пупка — выросло деревце. Маленькое — вроде бонсаи. Ночью несколько раз хотел перевернуться с боку на бок, но — всякий раз вовремя останавливался: боялся раздавить. Во сне деревце не воспринималось как нечто чужеродное, а — наоборот — как некий дополнительный орган, который я себе отрастил намеренно. Так и проснулся — лёжа на спине, с абсолютно реальным ощущением, что корневище проникает всё глубже в недра моего организма.

9 ноября 2005

Я — актёр маленького авангардного театра в роли грабителя банков по кличке Фауст. В первом акте мы с подельниками успешно грабим банк. После происходит делёж награбленного, и, как водится, бандиты не всегда находят общий язык. В конце акта меня закалывает ножом моя же собственная подруга. Убийство превращается в фарс: мы много шутим, публика смеётся. Конец первого акта. Занавес. Актёры собираются за сценой. Режиссёр объявляет: «Второй акт тоже покажем, хоть это и не планировалось». Актёры переглядываются. Я возражаю в том смысле, что репетировал только начало: там, где приходят остальные грабители, и я, умирая, веду с ними комический диалог на тему тщеты и бессмысленности усилий любого рода. После этого я вроде бы умираю окончательно и оставшуюся часть времени просто лежу на сцене, но поскольку дальше не репетировал, полной уверенности нет. «Пустяки, — говорит режиссёр. — Ты и в самом деле лежишь, и по ходу действия, ближе к концу произносишь всего одну фразу. Ничего сложного. Вот тебе сценарий, найди это место. Через три минуты начинаем». Я лихорадочно листаю сценарий, но ничего не нахожу. К началу второго акта я выхожу на сцену с мыслью о том, что где-то ближе к концу акта меня ждёт серьёзное испытание. После трагикомической развязки некоторое время лежу неподвижно, но чем больше думаю о том, что не знаю, когда по сценарию нужно вступать (и что делать, говорить), тем беспокойнее. В какой-то момент, пользуясь тем, что внимание зрителей сосредоточено на прочих актёрах, потихоньку достаю из кармана сценарий и методично, страница за страницей, просматриваю его в поисках проклятой реплики. Я так занят, что не замечаю решительного поворота действия, когда внимание вновь сосредотачивается на мне. Зрители смеются: бывший мертвец, развалясь, перелистывает страницы сценария. Один из актёров, справившись с неожиданностью, обращается ко мне: «Фауст, ты почему такой нервный?» Я, разумеется, не знаю что должен ему ответить, но как ни в чём не бывало отвечаю: «Порезался». Хохот.

Всеобщее ликование. Занавес.

12 июня 2007

Снились покойные дед и баба. Готовились к переезду, носили какие-то тюки, упаковывали вещи. Дед сказал: «Если бы я знал, что умирать так легко, я бы умирал каждый день».

2 июня 2003

Лет десять назад, окончив чтение витгенштейновского «Логико-философского трактата» (его только-только перевели с немецкого), я уснул и увидел поразительно яркий сон, где молодой человек запускал воздушного змея.

Во сне я твёрдо знал, что воздушный змей буквально означает последние слова «Трактата»: о чём невозможно Предварительные замечания говорить, о том следует молчать. Сегодня, после беседы с одним молодым докторантом о Давенпорте, я решил перечитать «Аэропланы в Брешии», где Витгенштейн фигурирует в качестве персонажа, и вдруг, заглянув в комментарии, обнаружил, что Витгенштейн изучал аэронавтику в университете, и «темой его основного проекта была разработка и постройка воздушных змеев». Тут же пришла в голову мысль уточнить перевод апофатической заключительной фразы «Трактата», и томик Витгенштейна открылся на странице 303, где неожиданно для себя я обнаружил карандашную пометку (оставленную, вероятно, одним из друзей, поскольку сам я никогда не пользуюсь карандашом во время чтения), а помечены были следующие слова: «Назови это сном. Это ничего не меняет».

10 мая 2005

Во сне я должен был вскормить двух червей — чёрного и белого. Кормил каждого по отдельности, поместив в стеклянные банки, затем, когда они подросли, решил, что пришло время разминки, и выпустил на волю — пастись и тучнеть. Черви тут же принялись прогрызать дыры во всём, что мягче стали, и комната превратилась в ветшающее на глазах решето. Тогда я изловил чёрного червя и поместил в небольшой металлический бочонок — к тому времени он подрос, помню ощущение своеобразной мягкой (и почему-то тёплой, как бы молочной) тяжести.

Чёрный червь покорно свернулся в бочонке и, кажется, уснул. Белый притаился где-то в комнате, словно чуя на расстоянии грядущую неволю.

Проснувшись, я некоторое время дремотно рыскал взглядом, но довольно скоро понял, что белый червь, вероятно, хорошо спрятался и сегодня мне его уже не найти.

1 февраля 2006

Снился бандит, который вместо «кошелёк или жизнь!» хрипло орал, приставляя нож к горлу: «бытие или время!»

23 февраля 2006

этой ночью приснилось

что в меня ударила молния

очень странное ощущение — когда молния ударяет в макушку

во сне это случилось вдруг, совершенно неожиданно

наверное, так же неожиданно это могло бы случиться и наяву

во сне я не умер от удара молнии

я трансформировался

и проснулся трансформированным

выскочил с перепугу на кухню, подумал:

так, меня трансформировало от удара молнией, что же делать?

съел кефиру

вышел на балкон, подышал, сделал разминку

потом — на улицу

погода была хорошая

заглянул в гастроном, купил яиц и молока

всё было хорошо, нормально

и я подумал: видишь, всё нормально

ну — молния, с кем не бывает

5 июня 2006

Снилось, что вместо будильника у меня на тумбочке — человеческий череп, внутри — мерцает свеча. Стоит ей погаснуть, я проснусь. Всю ночь следил за язычком пламени, а под утро — не выдержал — задремал.

26 сентября 2006

Снились фотографии незнакомых людей. Я просматривал их — одну за другой, и раскладывал по стопкам. Принцип дифференциации был совершенно ясен, я делал это, не задумываясь, машинально, но по пробуждении не сумел бы сформулировать критерии отбора.

Помню, что в одной из стопок были фотографии людей, которые за всю жизнь ни разу не произнесли слово «археоптерикс».

11 января 2007

Снилось, что я — дерево. Оказывается у деревьев (по крайней мере у тех, какими можно стать во сне) представления о себе совершенно отличны от наших. Нам кажется, что дерево пребывает в неподвижности (деревья стоят и, по-видимому, большую часть своего срока проводят во сне). На самом же деле каждое мгновение своей жизни дерево переживает не менее ярко, чем мы, оно всегда занято, при этом прекрасно осознаёт себя — от корней до кончиков листьев, и всё в нём движется, дышит, живёт. Несметное количество единовременных процессов, которые по интенсивности и глубине переживания не уступают американским горкам или восхождению на Джомолунгму. Понятно, что дереву (в отличие от нас) нет никакой нужды демонстрировать это, проецировать себя вовне*.

*Возможно, в этом и заключается разница между животным и растительным существованием.

28 марта 2007

Снилось, что присутствую на съёмках необычного фильма. В соответствии с логикой этого сновидения, предметы оживают, когда режиссёр говорит им «Мотор!». Никакой камеры, никаких актёров. Один-единственный человек существует в мире без звука и движения, и оживляет каждый предмет или существо в отдельности. Если это камень, то до прихода режиссёра (включения) он существует потенциально, неявно. Он ещё не выглядит как камень, не трескается от времени, в нём не заводятся муравьи, и лишайник на нём не растёт. Но стоит сказать «Мотор!», и — перед нами самый настоящий камень. Живой. Каменный.

28 сентября 2007

Во сне зашёл в портняжную мастерскую, чтобы заказать новые брюки.

«Давайте-ка, мы вас померяем», — сказал портной, взял сантиметр и принялся ходить вокруг да около, присаживаться и подниматься на цыпочки.

«Знаете что, — вдруг сказал он, — я не могу пошить для вас брюки».

«Почему же?» — удивился я.

«Лицевой угол не соответствуют ширине ступней».

Меня этот ответ вполне удовлетворил, хотя и раздосадовал, и я вышел из мастерской, думая о том, что брюки — нужны, не могу же я шастать по городу в нижнем белье, а старые совсем истрепались, и в них далеко не уйдёшь.

Может быть, заказать брюки у другого портного? Но ведь любой из них примется мерить меня вдоль и поперёк и рано или поздно обнаружит трагическое несоответствие. Их тоже можно понять: лицевой угол не соответствуют ширине ступней, тут уж не до брюк! Что же делать?

И вдруг я понял: нужно изменить пропорции лица, тогда всё станет на свои места и проблема будет решена.

Сказано-сделано: я остановился перед витриной магазина и принялся вглядываться, пытаясь среди бликов и теней найти собственное отражение.

Отыскав нужный угол зрения, я увидел себя и немедленно проснулся.

23 января 2008

Снился лес. И в лесу — маленький заброшенный полустанок. Железнодорожная колея, похоже, никогда не использовалась по назначению: всё заросло травой. Я живу в избушке прямо на перроне. Обходчик — так меня называют звери и лесные духи (сон на удивление безлюден): обхожу владения, постукивая железным костылём по рельсам, и куда бы я ни шёл, рельсы протягиваются впереди, будто расстилающийся на пути ковёр.

12 февраля 2008

Снился безлюдный горный пейзаж*.

*Один из редких снов, где отсутствует субъект сновидения. Не я вижу, но мною видят. И это самоотсутствие — естественное и очевидное (во сне) — всё же кем-то воспринимается (кем?).

6 апреля 2008

Снилось, что на спине моей вырос горб. Вначале он сильно мешал, я всё пытался избавиться от него, будто горб — нечто такое, что можно запросто стряхнуть на землю — как заплечный мешок или рюкзак. Наконец удалось заглянуть за спину, извернувшись ужом, и выяснилось, что горб представляет собой холмик, поросший лесом, с речушкой, симпатичным домиком сельского вида, людьми, прохаживающимися взад и вперёд, ребятишками, рыбами в реке, собаками, козами, курами и прочими тварями, кишмя кишащими на лугу, в лесу, в реке и во дворе дома. На вершину холма вскарабкался старикашка ростом с мизинец и сообщил, что я должен извлечь на поверхность всю эту пейзанскую идиллию, буквально — вытащить на себе. Тут я огляделся и понял, что нахожусь под водой, но берег — рядом, буквально в двух шагах. Я побрёл, преодолевая сопротивление воды, но чем ближе я подходил к берегу, тем сильнее сопротивлялась вода. Наконец, подошёл так близко, что мог дотянуться рукой, но тут движение совершенно застопорилось, я не был способен сделать больше ни шага. Повернул голову: мол, что дальше? Старикашка ответил, что — ничего не поделаешь, придётся подтолкнуть. Обитатели горбика принялись толкать меня в спину, все разом — и рыбки, и зайки, и муравьи, и прочие твари. Как в детской книжке: дедка за репку, бабка за дедку, и т. п…. Вопреки законам физики, я почувствовал, что сил ощутимо прибавилось, и легко вскарабкался — почти взлетел — на берег. И тут же проснулся.

22 апреля 2008

Снилось, что зажигаю спички — одну за другой, и каждую стараюсь удержать в пальцах как можно дольше — пока не погаснет. Сперва я делаю это автоматически, не задумываясь, получая удовольствие от самого процесса, но в какой-то момент становится совершенно ясно, что спички — это слова, и зажигая, я каким-то образом инициирую их. Приходится проявлять чудеса расторопности, чтобы не обжечься.

27 апреля 2008

Снился один из самых популярных весенних снов — про подземный город-лабиринт ванных комнат. Город представляет собой бесконечную галерею гротов, залов и комнат, где искусственное (стенные панно, мраморные подножия, гравировка на меди) сохраняет барочную пышность и кажется нагромождением узоров, подобных тем, какими природа отмечает свои листья, стебли и снежинки, а естественное (включая разломы и пятна плесени) можно принять за плод кропотливой ручной работы. Клубы пара, скользкий пол, обилие разнообразной живности, шмыгающей под ногами, и — множество людей, бредущих в коридорах, мокнущих в ваннах, оживлённо жестикулирующих, беззастенчиво разглядывающих окружающих, или — наоборот — равнодушно демонстрирующих наготу. Иногда это шумные компании купальщиков, переходящие из помещения в помещение — их голоса звучат приглушённо, иногда — одиночки или пары, или просто тени, крадущиеся, выглядывающие из-за угла, возникающие из сумрака и в сумраке пропадающие.

7 мая 2008

Снился Туркестан. Медные люди на жёлтом фоне. Медленные верблюды. Потные скуластые женщины.

14 мая 2008

Маленький уютный зал: кабаре или мюзик-холл. Ни кресел, ни стульев. В зале помимо меня ни души, но сцена светится изнутри — становится любопытно: что-то готовится, что-то будет. Наконец, занавес поднимается, на сцене появляется Ван Фулай* в костюме фокусника. При нём два ассистента — мужчина и женщина. Каждому из них он даёт в руку электрический провод, извлекает из кармана лампочку, касается проводами лампочки.

Лампочка загорается.

Ван Фулай смотрит на меня и медленно, по слогам, произносит: «Разность потенциалов» (наяву тем же тоном он сказал вчера «философия», когда разъяснял кому-то смысл аналогий для чжан-чжуа-на пяти элементов).

Я жду продолжения и внимательно смотрю на него. Ван Фулай молча смотрит на меня. Лампочка горит.

Наконец он открывает рот и снова произносит: «РАЗНОСТЬ ПОТЕНЦИАЛОВ». На этот раз слова эти становятся выпуклыми, они как бы повисают в воздухе, я отчётливо вижу каждое слово, и понимаю, что сказанное не имеет прямого отношения к физике электричества, как я было подумал, но речь идёт о природе мужчины и женщины в каждом конкретном человеке**.

*Ван Фулай — тайваньский мастер тайцзи-цюань. Раз в год он приезжает в Израиль, чтобы провести недельный семинар, где мы заняты с утра и до вечера шесть дней подряд. Сон приснился во время такого семинара.

**РАЗНОСТЬ означает различное в едином. Мужчина и женщина в каждом из нас едины, имеют одну природу и один общий корень, они как бы произрастают из одного источника, и этот источник — сам человек, недра его существования. Источник РАЗНОСТИ — нечто первоначальное, тёмное, скрытое от сознания. Там, внутри, на самом донышке, нет никакой РАЗНОСТИ, и в этом «нет» зарождается её начало. РАЗНОСТЬ — нечто такое, что только и способно оживить человека (как искра, проскакивающая между проводами, освещает сцену).

ПОТЕНЦИАЛ означает дремлющие, не раскрытые, возможные формы РАЗНОСТИ, её фигуры, её разновидности. При этом каждая такая потенциальная форма сама по себе имеет две стороны — мужскую и женскую. Исследование ПОТЕНЦИАЛОВ, исчерпание возможности каждого из них приводит к истоку, туда, где сама РАЗНОСТЬ пребывает в потенциальном состоянии.

Таким образом, РАЗНОСТЬ ПОТЕНЦИАЛОВ — некий самовозобновляющийся и самоорганизующийся процесс, который и есть единственное содержание человеческой жизни. Всю жизнь мы только и делаем, что пролистываем, проживаем единовременно множество форм первоначальной РАЗНОСТИ.

Мы заняты этим постоянно, но обычных человеческих сил хватает лишь на некое поверхностное исследование, мы не копаем глубоко, мы заняты слежением за множеством таких процессов одновременно (жадничаем, хотим многого), но стоит решить, что нас интересует только один из них, тот или иной, сосредоточиться и как бы внедриться, вписаться в него, пройти его до конца.

1 июня 2008

Снилось, что позвоночник мой стал подзорной трубой.

5 июня 2008

Снилась Книга Укусов, похожая внешне на Codex Seraphinianus — нечто вроде энциклопедии агрессии в природе.

На каждой странице помещалась одна-единственная статья, где очень подробно рассматривался тот или иной тип агрессивного поведения — не только в растительном или животном царстве, но и в мире минералов, элементалей, ангелов, электромагнитных явлений, а то — вовсе неизвестных мне веществ или существ, якобы обитающих в наших пределах. В конце каждой статьи помещался абзац, озаглавленный «апология», который содержал объяснение и как бы обоснование агрессии того или иного типа. Истинной причиной агрессии в конечном счёте всегда называлась любовь, и к моему изумлению выходило, что каждая страница этой книги говорила о новом, не похожем на все остальные, типе любви.

19 июня 2008

Сон о гигантских грузовиках.*

*Кажется, появляется закономерность: гигантские поезда, гигантские автобусы, гигантские серебряного цвета грузовики, оборудованные трубами на манер паровозных (дымный шлейф, уходящий за горизонт). Ощущения этих «транспортных» сновидений схожи между собой: своеобразное чувство «бескрайности» пространства, зов дороги, путешествие без определённых причин, цели и смысла.

21 июля 2008

Снилось женское лицо — на первый взгляд, совершенно незнакомое. Вглядевшись, я понял, что всё же знаю его, но не помню — откуда, и принялся перебирать имена и обстоятельства, пока не заблудился окончательно: теперь я уже не был уверен, что события, которые всплыли в памяти, произошли со мной, а не с кем-нибудь другим. Зато образ этой женщины вдруг прояснился настолько, что я и теперь — наяву — помню множество мельчайших подробностей, с нею связанных, хоть и не знаю, откуда пришло ко мне это знание.

14 августа 2008

Снилось, что учусь играть на аккордеоне с бесконечной клавиатурой.

Проблемы аппликатуры.

8 сентября 2008

Во сне видел человека, который шёл по улице Бен-ИеЬуда задом наперёд. Прямо перед его лицом, на уровне глаз медленно летел воробей, а спина была прикрыта бронированным щитом — от столкновений с прохожими и автомобилями. Человек улыбался и что-то непрерывно шептал воробью. Люди обходили его стороной. Я спросил: кто это? Один из прохожих обернулся и сказал: разве ты не знаешь? Это наш новый Генералиссимус.

14 сентября 2008

Снилась Повелительница Мёда.

6 Ноября 2008

Снился плод. Круглый, ослепительно-жёлтого цвета, но не цитрус. Не яблоко, не гранат, не киви и не манго. Плод.

При этом — я откуда-то знал это — невероятно, потрясающе вкусный. Желанный. Один его запах был способен свести меня с ума. Я осторожно попытался откусить, но ничего не вышло. Тогда я отщипнул ломтик, чтобы отправить в рот, но ломтик исчез, растворился в воздухе прямо у меня на глазах. Я остановился в нерешительности, и тогда плод заговорил. Он сказал: не едят ртом, а едят — животом.

Я принял его на руки, лёг на спину и положил на живот. И плод вошёл в меня. Ощущение — острое и ни на что не похожее: то ли я съел этот плод, то ли плод съел меня. А может — и то, и это.

Проснулся счастливо-недоумённым.

10 ноября 2008

Снились ящики и провода. Помню ящик, на котором мелом было написано от руки «Тусовка в Академгородке»: он был соединён красным проводом с другим ящиком, на котором была фирменная наклейка «Прокат кукол». Во сне я твёрдо знал, что если провод этот перерезать, всё взорвётся.

23 декабря 2008

Мне пять или шесть лет от роду, и меня похитили цыгане. Холодно, хочется пить. Я устал. Заводят в какую-то палатку или кибитку, там сидит слепая женщина. Она ощупывает моё лицо. Мне страшно, я пытаюсь вырваться. От неё странно пахнет. Говорит: «Это — еврейский царь. Нужно продать его евреям». Кто-то у меня за спиной отвечает: «Если отдадим его даром, евреи не догадаются. Но если продадим, они сразу поймут, что с ним делать, и станут сильнее. Нужно подкинуть его». Меня принимает на руки цыган-старик с трубкой в зубах, ласково улыбается и говорит: «Ты должен вернуть нас в пустыню. Только в пустыне мы станем тем, кем обязаны стать». Старик даёт мне яблоко, я подношу его ко рту, и вижу, что яблоко — без кожуры. Не то, чтобы кожура была срезана или каким-то образом снята, яблоко выглядит так, будто оно выросло на ветке — без кожуры. Лысым. Я откусываю кусочек и просыпаюсь.

25 декабря 2008

Снилась канатная дорога. Я медленно плыл над крышами домов, горными хребтами, реками и полями. В какой-то момент — неожиданно для самого себя — я оказался довольно высоко, и кабинка утонула в облаке. Я ждал, что она пройдёт насквозь и вылетит Предварительные замечания с другой стороны, но облако всё не кончалось. Внутри было сыро и пасмурно. Тут я огляделся и понял, что очутился под водой. Что облако — это просто парящий в воздухе водоём, где имеется своя подводная жизнь, плывут рыбы, колышутся водоросли. Я разделся, аккуратно сложил одежду, глубоко вдохнул и прыгнул за борт. Течением меня вынесло на поверхность, и я оказался среди высоких волн. Вокруг плавали, плескались — с гиканьем и воплями — какие-то люди, вроде бы — пляжники: они подпрыгивали на волнах, ныряли, хлопали друг друга по спинам, видно было, что для них всё происходящее — развлечение, аттракцион. Ко мне подплыла какая-то девчушка, её лицо светилось от восторга. «Ты не боишься утонуть?» — закричал я. «Что такое «утонуть»?» — спросила она. Я задумался, пытаясь сформулировать ответ, но она, не дождавшись, рассмеялась и поплыла дальше, поминутно оглядываясь на меня. Тут облако повернулось, и все мы соскользнули с него и очутились в воздухе. Мы падали.

Далеко внизу была земля, и она быстро приближалась. Сперва я испугался, но посмотрев по сторонам, понял, что все без исключения продолжают веселиться — теперь они кувыркались в воздухе и играли в догонялки. «Что будет, когда мы упадём?» — закричал я, и кто-то из них прокричал в ответ: «Наверное, что-то невообразимое!».

9 января 2009

Снился Голос, сопровождающий все мои действия. Поднимаю руку, он говорит: «поднимая руку». Сворачиваю за угол, говорит: «сворачивая за угол». Сперва я не обращал на него внимания, ощущая его присутствие как нечто далёкое, как фон. Но в какой-то момент остановился и принялся выжидать. Голос тоже замешкался. Наконец он сказал: «Ну всё». Я осторожно пошевелил рукой. Ногой. Тишина. Ничего. Пусто.

4 февраля 2009

Снились голые балерины и Нарцисс за занавесом. В разгар представления на сцену вышел человек и сказал: я директор театра.

Всё остановилось: музыка и движение.

Директор сказал: всё очень медленно. Нам за это не заплатят. Давайте-ка поживее.

Нарцисс показался из-за занавеса и ответил: приведите волшебника, и всё изменится.

Балерины захлопали в ладоши и закричали: волшебника! волшебника!

Директор кивнул и помахал кому-то за сценой. Вышел волшебник. Свет погас и все оказались в полной темноте.

Волшебник сказал: чудо номер один. Пробуждение спящих!

Я проснулся. И в самый момент пробуждения краем сознания, внутренним каким-то слухом услышал: Чудо номер два. Пробуждение бодрствующих!

20 февраля 2004

Автомобильная трасса посреди обширной равнины, движение замерло, люди высыпали из машин, стоят, задрав головы: в небе — гигантские металлические шары, как ртутные капли, каждый — размером с Эверест. Запах горячего металла. Тишина: дуновение ветра.

26 февраля 2009

Снился китобойный промысел. Я — ахав в спецовке, с головы до пят перемазанный китовым жиром. Кит — хитёр и ловок, несмотря на габариты. Умён. Охота на кита — не убийство, а ритуал. Оператор гарпунной пушки — редкая профессия. Киты знают меня в лицо. Во сне даю им имена: Пушок, Отшельник, Весёлый Роджер. Киты не умирают насовсем. Время спустя они снова оказываются в океане, и приветствуют меня как старого доброго знакомого.*

*Верно, то была китобойная Валгалла, где смерти нет, но есть вечная Охота.

6 марта 2009

Снился первомай. Флаги и ленты. Трибуны. Я с транспарантом: «СЛАВА СМК!» Подходит какой-то мальчик, спрашивает: «Что такое «СМК»?» Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг понимаю, что понятия не имею что такое «СМК». Тут вижу, люди на меня коситься начинают. Мол, непонятный, мутный какой-то человек, и транспарант у него — не наш, не советский. Выхожу на трибуну. «Товарищи! — говорю, — вот вы совершенно напрасно на меня коситесь, потому что лозунг на моём транспаранте — самый что ни на есть партийный, правильный. «СМК» означает «Союз Матёрых Коммунистов». Между прочим, сам товарищ Ленин этот Союз основал в 1914-м году. И только благодаря подрывной деятельности и культу личности Сами Знаете Кого Союз Матёрых Коммунистов был переименован в КПСС.» Говорю так убеждённо, что сам готов поверить, и тут вижу, что праздничную площадь пересекают бегом какие-то люди. Бегу в другую сторону, дворами, переулками, ни на мгновение не выпуская из рук транспарант. И тут навстречу выходит Верно, то была китобойная Валгалла, где смерти нет, но есть вечная Охота.

Предварительные замечания человек в форме, с пистолетом. «Тааак, — говорит, — и что же это на вашем транспаранте?» Разворачиваю к себе транспарант и вижу: «Да здравствует ОКН!» «Что за ОКН? — ласково спрашивает человек в форме, подбираясь поближе, — Организация Капиталистических Наций?» «Нет, что вы! — смущённо говорю я, — ОКН — это Орден Качества Натурального… ээээ… Хозяйства». «Это очень странно, — говорит человек с пистолетом, — потому что если верить вашим словам, должно быть написано «ОКНХ». Немедленно добавьте недостающую букву». Я приписал сбоку — довольно коряво — недостающую букву «Х», и с невероятным облегчением проснулся.

13 апреля 2009

Снилась опера.

Лучано надрывается, как проклятый, ему непросто. Я — в зрителях, в первом ряду.

Слушай, — Лучано наклоняется ко мне и жалобно говорит (почему-то с кавказским акцентом): принеси мороженого, а! Ну пожалуйста! Как брата прошу!

Перипетии на пути в буфет: здание оперы выстроено архитектором сновидений так, чтобы запутать следы истины, заморочить случайного зрителя. Наконец, мороженое у меня (и быстро тает).

Иду на звук. Лучано поёт.

Прибываю вовремя: аплодисменты. Цветы на сцену. Мороженое сильно подтаяло, но — всё ещё — съедобно.

Бросаю Лучано брикет вместо букета, ох и ловок итальянец! Раскланивается.

Лучано: эту сицилийскую песню я хочу исполнить в честь одного моего старого друга, который сидит в первом ряду. Её исполняли члены мафиозных организаций на своих вечеринках, теперь она стала частью фольклора.

Называется она «Пломбир».

Оркестр вступает.

Лучано: когда друг устал от бесконечной войны, когда ему горько от потерь, невесту погубили враги, мать задушили, и дом его сожгли, машина его на вечном приколе, и ни один механик не способен вернуть её к жизни, револьвер его нуждается в чистке, и сердце его неспокойно, когда наш друг в беде, мы покупаем ему пломбир.

Хор: пломбир, пломбир Лучано: Во-первых, пломбир питателен, он приготовлен лучшими поварами нашего города. Во-вторых, пломбир очень вкусен, это — лучший сорт мороженого. Ну и кроме того ЗАПИСКИ О ПРОБУЖДЕНИИ БОДРСТВУЮЩИХ Хор: кроме того Лучано: пломбир успокаивает сердце и лечит душу (откусывает от брикета и подмигивает).

Хор: пломбир, пломбир Я: Лучано, ты же умер.

Оркестр сбивается. Туба.

Лучано: А когда приходит время нести его на кладбище, мы вспоминаем лучшие деньки. Мы плачем над гробом, слёзы струятся по нашим щекам, и только стук колёс тележки мороженщика способен вернуть нам расположение духа. Мы покупаем мороженое, мы вкушаем, и вдруг — о чудо!

Хор: чудо из чудес!

Лучано: наш друг воскрес! Он жив!

Хор: Он жив! Он жив!

Лучано: Он поднимается в гробу и говорит: как, вы едите без меня? Конечно, если бы не пломбир, этого бы не произошло! Пломбир способен мёртвого вернуть к жизни.

Хор: К жизни вечной! Лучано: Пломбир! Хор: Пломбир!

Лучано (коронный номер — долгое до — на пределе человеческих возможностей): Пломбиииииииииииииииииииии-ииир!

Хор (умиротворённо): Пломбир!

Лучано: И всё остальное, в том же духе.

Спускается со сцены, обнимает меня, плачет и смеётся.

23 апреля 2009

Снилась книга лиц.

Во сне я получил её по наследству — от отца. Отец сильно изменился, он был стар и носил кепку, похожую на классический грузинский «аэродром». Я знал, что он собирается уехать в Закарпатье, там у него дом со своим садом, пруд и какие-то сельскохозяйственные Я был настолько вдохновлён по пробуждении, что записал этот сон, ещё не проснувшись окончательно. Перечитав написанное, я попытался поправить текст — чтобы сделать его читабельным, но в конце концов вернулся к первоначальному варианту — он, конечно, совершенно не литературен, зато способен адекватно передать безумие этой ночи.

Предварительные замечания угодья (наяву мой отец — врач). Перед отъездом он передал мне книгу и сказал, что читать её нужно каждый день много лет подряд, и тогда на последней странице появится твоё собственное лицо. Он открыл книгу на последней странице, и в самом деле — там было его лицо. Отец улыбнулся, и лицо синхронно улыбнулось в ответ. «Как же читают эту книгу?» — спросил я.

«Её можно читать с любого места. Просто открой на первой попавшейся странице» — ответил отец. Я открыл книгу и проснулся.

15 июня 2009

Снова сон про книги: на этот раз собрание сочинений некоего Джона Пола Уильямса в пятидесяти четырёх томах. Я раскрыл первый и выяснилось, что юношеские сочинения Уильямса датированы 1618-м годом. В последнем томе были его эссе, датированные почему-то 2001-м. Во сне я долго искал причину нестыковки, открывая наугад то этот, то тот томик, и пришёл к выводу, что Джон Пол Уильямс — бессмертный алхимик в капюшоне, тем более, что с двадцать какого-то по тридцать какой-то том публиковалось сочинение под названием «Уроборос». Среди всего прочего там нашлись такие слова: «Человек — контур собственного дыхания».

2 августа 2009

Снилось истечение Луны.

Выхожу из дома (дом дедушки и бабушки, ныне покойных), вижу справа и немного выше Луны золотого цвета диск — роскошный, напоминающий древний боевой щит. Внутри диска — круг, покрытый равномерным узором. Узор начинает дрожать, и у меня на глазах закипает — совершенно как вода в чайнике. Кипение приводит к тому, что золотые крапинки и брызги летят в сторону Луны, и тут я понимаю, что это — не оптическая иллюзия, как я было подумал вначале, что диск этот размером побольше самой Луны, и находится там, в космосе. От Луны медленно отваливаются куски, такое впечатление, что откуда-то подул ветер, и равномерно сдувает верхушку лунного круга — как если бы она была слеплена из сырого песка. Просыпаюсь с ощущением, что мир изменился безвозвратно.

17 августа 2009

Снились люди, переворачивающие листья на тротуаре. Вроде дворников, но производственная задача — иная: перевернуть каждый лист и посмотреть — нет ли чего под листом.

Я спросил: что там у вас? Улитки?

Они даже внимания не обратили, продолжая заниматься своим делом — кропотливо, безропотно. Я спросил: что там? Червячки?

И опять ничего не ответили мне эти люди, продолжая переворачивать — один за другим — листики на тротуаре.

В третий раз я спросил: Что там, под листиками? Может быть, буквы?

И тогда — как по команде — они повернулись в мою сторону, и по выражению лиц я понял, что попал в точку: они ищут буквы.

3 декабря 2009

Снились низко летящие синюшные облака, и на фоне облаков — чёрно-белые лица, выплывающие на поверхность и меркнущие без всякого порядка. Нечто подобное бывает во время грозы, когда молнии в большом количестве мерцают внутри дождевой тучи и кажется, что туча беременна неисправными лампочками.

8 декабря 2009

Снилось, что птицы остановились в воздухе, и прохожие движутся, аккуратно огибая, минуя их — распростёртых над асфальтом, вспархивающих, повисших над мостовой, застывших на полувзлёте.

15 февраля 2010

Снилось, что тель-авивская набережная открывается не в море, а в пустыню. Вместо воды — песок. Волны — песчаные дюны. На горизонте появляется парусная яхта, полным ходом идёт к берегу. Во сне меня не смущает тот факт, что яхта скользит по песку, как по воде. Чайка садится на верхушку дюны и расклёвывает рыбу, извлечённую из песка. Я предполагаю, что если войду в песчаное море, оно расступится, но оказывается, что песок держит меня крепко, на манер батута. Я неторопливо бреду навстречу приближающейся яхте, слышу за спиной удивлённые возгласы. Обернувшись, вижу людей, наблюдающих за мною с берега. Догадываюсь, что они не видят песка, им кажется, что я иду по воде. «Это песок» — говорю я, — Смотрите, это просто песок!» Но едва опускаю глаза, понимаю, что они правы, под ногами — вода. И тут же начинаю погружаться — сперва по щиколотку, после — по колено. Нужно срочно что-то предпринять, иначе уйду с головой. Тем временем яхта продолжает приближаться, и я различаю фигуру человека, который свесился за борт со спасательным кругом в руках. Но вместо того, чтобы подплыть поближе, яхта принимается нарезать круги. Я погружаюсь всё глубже и глубже.

Предварительные замечания Яхтсмен кричит в мегафон: «Стекло, металл, воздух, почва или песок? Ты должен выбрать!»

Я в ответ: «Бросай! Бросай круг!»

Он смеётся: «Выбирай, иначе утонешь».

Выбираю почву.

Вода под ногами немедленно становится землёй. С невероятной скоростью в ней прорастает трава, поднимаются деревья и кусты. Яхта, как ни в чём не бывало, продолжает нарезать круги. Мой собеседник подбрасывает спасательный круг в воздух. Я поднимаю голову и вижу, что спасательный круг — это солнце.

16 февраля 2010

Снились вишнёвые косточки. Сад, где не растут вишнёвые деревья, а всё какие-то пальмы и кактусы, но на полу, в трещинах между каменными плитами, на столах и лавочках — миллионы вишнёвых косточек, разбросанных как бы случайным образом, но, присмотревшись, понимаешь, что в композиции их присутствует всё же какой-то неуловимый — я бы сказал, КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКИЙ — порядок. Не помню, зачем я был там, помню, что долго рассматривал косточки, подбирал их и даже пробовал на вкус (вкус отсутствовал, и это меня почему-то беспокоило).

21 февраля 2010

Снилось, что в Тель Авив приезжает Иисус Христос, но не тот самый, а тёзка из мюзикла «Иисус Христос — суперзвезда». На улицах — волнения, аэропорт оцеплен, повсюду — камеры и микрофоны, отели переполнены, на тумбах — портреты, как поясные, так и в полный рост. В аэропорту — настоящее столпотворение, не протолкнуться. Наконец, самолёт садится. Дают трап. Тишина. И вдруг все падают на колени — все как один, как подкошенные. Я тихонько (практически — себе под нос) бурчу: «С ума посходили, это же не ТОТ Христос». В полной тишине моё бурчание звучит неожиданно громко, я невольно пригибаюсь, и у меня появляется непреодолимое желание упасть на колени — просто для того, чтобы никто не догадался, что это именно я усомнился в подлинности Христа.

17 марта 2010

Снились проводы Доктора. Доктор (совершенно незнакомый мне человек, смахивающий на мультипликационного Айболита — седая бородка, усики, халат) собирается в Австралию — лечить аборигенов от ретровируса (что бы это ни значило). В моём доме устроена вечеринка по этому поводу. Люди пьют, веселятся, пляшут, обнимают ушельца, публично прощаются с ним. Несмотря на то, что я определённо имею какое-то отношение к происходящему, стесняюсь проявить чувства — мне очень жа л ь расставаться с Доктором, но я не нахожу в себе силы подойти к нему. Наконец, все потихоньку расходятся, и я решаюсь.

«Ну, — протягиваю ему руку, — надеюсь, тебе не будет скучно без нас — в Австралии».

Он протягивает руку в ответ, в руке — большой стеклянный термометр: «Мы должны разломить его пополам, чтобы он служил нам знаком. Когда наши потомки встретятся, они узнают друг друга по двум половинкам термометра, идеально подходящим друг к другу».

«Но если мы его сломаем, — беспокоюсь я, — ртуть выльется».

«Это не ртуть, — отвечает Доктор, — это светлое золото».

И в самом деле, я вижу, что термометр наполнен некой светящейся жидкостью золотого цвета. Мы переламываем его, и в моей руке остаётся стеклянный факел, истекающий золотой лавой.

Я беспокоюсь, что золото выльется, но Доктор меня успокаивает, утверждая, что эта жидкость имеет свойство наполнять собою пространство, не убавляясь и не исчезая.

«Куда бы Это спрятать?» — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

«Зачем же Это — прятать?» — удивляется Доктор.

Вопрос застаёт меня врасплох. «Ну как же… — пытаюсь подобрать слова, — я же не могу ходить с Этим по улицам».

«Конечно, можешь, — отвечает Доктор, — иначе ты не сумеешь измерить температуру, когда придёт твоё время лечить.»

21 мая 2010

Снилась выставка-продажа существительных.

Купил слово «дышло» и, не отходя от кассы, переоборудовал. Отныне «дышло» — синоним слова «человек» (с оттенком незлобивой иронии и лёгким привкусом китайской натурфилософии). В смысле — инструмент дыхания.

То, чем продувают пространство, поют, свистят, дышат.

3 апреля 2010

Снилось, что заблудился в собственной квартире: не могу найти дорогу с веранды на кухню. При этом я понимаю, что стоит открыть дверь, сделать три шага, и я попаду на кухню, но точно знаю: этот путь для меня по какой-то причине закрыт. Выхожу на улицу Предварительные замечания и заглядываю в комнату: можно было бы забраться через окно, но на окнах решётки. Тут я вдруг понимаю, что по той же причине, что я не могу пройти из комнаты в комнату как делал это тысячу раз, не задумываясь, я способен проникнуть на кухню через окно, минуя решётки. И в самом деле, я прохожу сквозь стекло, сквозь решётки, и оказываюсь на кухне. Никого нет, кроме кошки, которая сидит на холодильнике — рядом со своей миской. Кошка открывает глаза и смотрит прямо на меня, прижав уши. Кажется, она меня побаивается. Тут я задумываюсь о том, почему всё так странно — почему я не мог войти в дверь, зато с лёгкостью вошёл в окно, и понимаю: я сплю и хожу во сне. Эта мысль приносит мне облегчение, я припоминаю, что не первый раз оказываюсь в подобной ситуации, но теперь меня беспокоит расположение предметов на кухне: в самом ли деле на плите должен стоять огромный медный котёл — я не могу припомнить, был ли у меня такой? Зачем мне таких размеров посудина?

Подхожу поближе, открываю крышку и вижу, что в котле — пусто. Тут я понимаю, что мне нужно самому забраться в котёл и таким образом приготовить ПЕРВОЕ БЛЮДО (что бы это ни значило). Эта идея, которая теперь, наяву кажется довольно сомнительной, во сне не вызвала никаких негативных реакций. Я твёрдо знал, что не могу таким образом причинить себе вред, поскольку моё тело не способно деформироваться под воздействием жара. Более того, я понимал, что котёл этот существует только здесь и теперь, и только для меня.

15 апреля 2010

Снилось, что идёт снег, и люди передвигаются по Тель-Авиву на санях, запряжённых оленями. Во сне меня не удивили ни сани, ни олени, а удивила зима. Почему зима? Опять зима? — растерянно спрашивал я, и мне отвечали укоризненно: всё ты виноват — не перевёл вовремя стрелки. Теперь, пока не наполнишь корзины, не накормишь оленей и не повернёшь вспять ветры, будет зима.

6 мая 2010

Снилась река, и у реки — шатёр на манер циркового. Развеваются флаги, на экранах пляшут какие-то неоновые буквы, горят огни и вращаются китайские фейерверки. И — ни души, ни одного человека.

Подхожу ближе. Вход в шатёр прикрыт бархатной шторой. На ней огромными золотыми буквами вышиты слова:

«КЛОУНЫ — ОТРОСТКИ ПУСТОТЫ».

24 мая 2010

Снова зимние сны: посреди Тель Авива — замёрзшее озеро, и прямо во льду, по центру — разукрашенная новогодняя ёлка. Вокруг ёлки водят хоровод — ежи, хомячки, собачки и лисички. Я спрашиваю: почему зима?

Опять, что ли, зима? И мне отвечают: всё из-за тебя. Ты обещал вычерпать воду, и не вычерпал. Теперь — пока не выполнишь обещанного — будет зима. Я пробую лёд ногой — твёрдый. Не проломишь. И тут вижу: глубоко внизу, подо льдом — какие-то люди. Присматриваюсь: свет у них там горит, какая-то жизнь происходит — прямо подо льдом, в озере. Я говорю: а ну, дружненько, взяли. и тут все лисички, собачки и хомячки хватают ёлку, выдёргивают её — как морковку за хвостик — и ударяют ёлкой по льду. Сыпятся игрушки, труха какая-то, серпантин. Лёд трескается, люди внизу недоуменно поднимают головы — словно только теперь поняли, что прямо над ними, наверху — что-то происходит. Я зачерпываю ладошкой прохладную воду из озера, пробую на вкус, и — просыпаюсь.

1 июня 2010

Снился гигантский древний ледокол, вмёрзший в лёд. Я живу в его тени, на льдине, в круглой пластмассовой палатке красного цвета. Время от времени доносятся удары железа о железо — я знаю, что ледокол чинят, но самих ремонтников не вижу и даже не знаю, как они выглядят. Зато ко мне часто наведываются моржи, альбатросы и какие-то странные твари в скафандрах, живущие на дне океана. Я не знаю, кто это, поскольку они никогда не снимают своих скафандров, но за стеклами шлемов вижу лица, ничем не напоминающие человеческие. Из всех посетителей говорить со мной могут только альбатросы — они разносят новости. Альбатросы рассказывают, что ближе к корме (ледокол так велик, что сам я никогда не дохожу до кормы во время своих прогулок) поселились белые медведи, что пробоину, наконец, залатали, что появилась радиосвязь, и если мне захочется послушать музыку, я могу подняться на борт и зайти в радиорубку. Мне не очень нравится эта идея: почему-то я избегаю встреч с членами экипажа, и сама мысль о том, что на ледоколе кто-то есть, мне неприятна.

Я прошу альбатросов не говорить со мной больше об экипаже. Они озадаченно переглядываются и вдруг говорят: тебе всё равно придётся встречаться с членами экипажа, поскольку скоро корабль починят, и вам нужно будет плыть дальше.

Но я не хочу никуда плыть, и отвечаю, довольно резко: пусть плывут без меня.

Предварительные замечания Они не могут уплыть без тебя, — говорят альбатросы, — ведь ты — капитан корабля.

PS: Перечитал предыдущую запись недельной давности, и стало как-то не по себе: сюжет зимы, льда, холода — развивается, и — самое главное — в природе (наяву) зимние рудименты берут власть в свои руки, лето всё никак не начнётся. Сегодня, например, был такой туман поутру, каких летом (да и весной) в Израиле просто не бывает.

27 июня 2010

Снилось, что на правое плечо сел чёрный ворон — громадный, увесистый, какой-то очень солидный, лощёный — пёрышко к пёрышку. Какое-то время я нёс его молча, потом не выдержал и говорю: «Слушай, может, сам полетишь, дружок?» И аккуратно пытаюсь его с плеча спихнуть. Не тут-то было, снова и снова он возвращается и садится на правое плечо, будто это и есть его законное место. «Ладно, — говорю, — я тебя понесу, но не даром. Что дашь за это?» Ворон, ничтоже сумняшеся, отвечает: «Могу, если хочешь, мысли чужие читать и на ухо тебе нашёптывать».

«Зачем мне чужие мысли? — спрашиваю, — Мне и свои-то девать некуда». «Могу, — говорит ворон, — твои собственные мысли фильтровать, делить на достойные и недостойные». «Спасибо, сам справлюсь как-нибудь…»

«Ладно, — говорит ворон, — давай так: я буду тебе стихи читать вслух — по твоему собственному желанию, хочешь — из старых поэтов, а не хочешь — из новых». «Спасибо, — говорю, — у меня хорошее зрение и выдающиеся вокальные данные». Ворон зыркнул на меня печальным глазом, и говорит: «Ну, можно, я тогда просто так посижу?». Я вздохнул: «Можно. Только недолго». Тут я обратил внимание, что вижу окружающее пространство довольно необычным образом — как бы и близко и далеко одновременно. Могу заглянуть внутрь любого предмета или существа, увидеть структуру, анатомию, внутреннюю пружину, запускающую смысл и предназначение. «Что это? — спрашиваю, — я ничего не просил…» «А это — подарок», — ответил ворон, сорвался с места и был таков.

1 июля 2010

Снился человек с лицом, составленным из кирпичиков. Кирпичики непрерывно перемещались, менялись местами, вращались, подрагивали, тонули и всплывали.

23 июля 2010

Ещё один сон из длинного ряда сновидений «о покупке книг». На этот раз я попадаю на распродажу издательства «Иностранная литература». Длинное узкое помещение уставлено стеллажами, на которых ровными рядами стоят книги серии «Иллюминатор». Я рассеянно листаю одну книгу за другой, что-то выбираю для покупки — скорее по привычке, чем по необходимости. И тут вижу, что «иллюминаторские» томики стоят только на средних полках, а верхние (куда нужно тянуться) и нижние (которые можно потрошить только вприсядку) заполнены раритетными специализированными изданиями, там попадаются книги по автомобилестроению, биологии, истории, химии, каким-то неизвестным мне наукам — «иридиологии» например (что бы это ни значило). Я нахожу три увесистых тома какого-то китайского собрания — пятый, шестой и восьмой. Восьмой сразу же ставлю на место — там идёт речь о сельском хозяйстве. Зато пятый («Ушу: нэй цзя») и шестой («Алхимия: нэй дань») — то, что нужно. Листаю и понимаю, что издания — уникальные. Я и не подозревал об их существовании! Мизерный тираж, превосходное качество полиграфии, а самое главное — содержимое. Трактаты, комментарии, статьи, переводы. Без колебаний оставляю на произвол судьбы стопку «иллюминаторов» и прохожу к кассе, прижимая к груди два «кирпича». За оба тома просят полторы тысячи (то ли рублей, то ли шекелей), а у меня на руках — только двести. Не знаю что и делать — расстаться с книжками не могу, а денег нет, и взять негде. «Ладно, — говорит продавец, — я продам тебе это в рассрочку. Давай двести, в следующий раз принесёшь остальное». Я протягиваю ему деньги, но тут кто-то сбоку, мягко останавливает мою руку и говорит: «За счёт заведения». Я пытаюсь повернуть голову, чтобы рассмотреть говорящего, но мне это по какой-то причине не удаётся». Мы тут благотворительностью не занимаемся!» — хмурится продавец. «Верно, — отвечают ему, — но этот человек платит куда больше, чем остальные, ведь он должен написать продолжение. Так устроены эти книги. Не волнуйся, придёт время, они к нам вернутся». Ничего не поняв из сказанного, я выхожу на улицу, думая о том, как мне повезло. Но чем больше размышляю о последних словах неизвестного доброжелателя, тем больше они меня беспокоят. Сажусь на лавочку, раскрываю один из томов, перелистываю страницы — сотни, тысячи страниц, несметное количество иллюстраций, километры текста, наконец, добираюсь до конца, и тут вижу, что последние страницы — чистые.

4 августа 2010

Снился школьный друг Женя Горюшин. Темно, сидим на кухне. Освещение — газовые конфорки. Смотрю и не могу понять — то ли пятнадцатилетний мальчишка передо мной, то ли взрослый мужчина. Не разглядеть в темноте.

«Когда это мы?» — спрашиваю. «Помнишь, после НВП мы два урока прогуляли — на санках катались, замёрзли как собаки, а потом на кухне сидели, газ зажгли, а чайник поставить забыли». «Но сейчас разве тогда?» — осторожно спрашиваю я. «Сейчас — никогда», — отвечает Женя, наполняет чайник водой из крана, и, позвякивая крышкой, ставит на огонь.

17 августа 2010

Снилось, что сижу на работе, и в офисе появляется замдиректора с пачкой галстуков: поступило, мол, новое распоряжение — с завтрашнего дня все работники должны быть при галстуке.

В моём контракте нет ничего подобного! — возмущаюсь я, — А кроме того, извини, но эдакую дрянь я на шею не повешу.

Он: Кто тебя заставляет? Выбери что-нибудь позаковырестее! — и раскрывает-разворачивает свою коллекцию. А там — чего только нет! Галстук-рыбка, галстук-самолёт, целая галерея галстуков-бабочек, галстук в форме ножниц, галстук-крокодил, галстук в форме бутылки для кока-колы, прозрачный галстук, звёздно-полосатый галстук и так далее, и так далее, и так далее. И среди всего этого галантерейного изобилия я вдруг замечаю галстук, на котором изображена река в китайском стиле и лодочка с одиноким рыбаком, уплывающая вниз по течению.

Можно посмотреть? — спрашиваю.

Ага, — подмигивает он, — я знал, что тебе это понравится. Редкая вещь — Галстук Исключительной Иллюзии Присутствия. Вешаешь утром на спинку стула, и весь день свободен.

22 августа 2010

Снился город, целиком и полностью разместившийся в стволе гигантского живого дерева. Внутренние стенки ствола напоминали мягкие тусклые зеркала.

6 сентября 2010

Снилось безымянное место, одно из тех, куда я то и дело возвращаюсь во сне — луг и гора в полнеба, нависшая над лугом. Ни ветерка, ни дуновения: время исчезает — за отсутствием событий. Или наоборот: время становится событием и потому исчезает.

11 октября 2010

Снилось, что сердце моё обернулось лягушкой и выпрыгнуло в окно. Я пустился вдогонку, бежал по улицам, расспрашивая встречных, и встречные — как ни в чём не бывало — отвечали, что — да, мол, видели, вон туда поскакала. Так, руководствуясь указаниями прохожих и проезжих я бежал всё дальше, и чем дальше бежал, тем лучше понимал, что шансы мои невелики. Наконец, я оказался у воды, и к своему облегчению нашёл лягушонку посреди озера, сидящую внутри цветка с переменным количеством лепестков. Каждый лепесток, стоило присмотреться, тут же делился надвое, и каждый из новых лепестков делился в свою очередь: казалось, что бахрома лепестков дышит. Внутренняя часть цветка была огненно-жёлтой, такой яркой, что я (во сне) был вынужден отвернуться, чтобы не ослепнуть. Прямо посреди этого сияния сидела моя лягушка, и я почувствовал пустоту в груди — зная, что это — моё сердце — там, посреди озера. Я вошёл в воду сперва по колено, после — по пояс, потом вдруг провалился по горло, и довольно долго брёл, стараясь держать подбородок повыше, чтобы не захлебнуться. Но когда я оказался у самого цветка, дно под ногами ухнуло вниз, и я окунулся с головой. Испугавшись, сделал шаг назад и вдохнул побольше воздуха. До цветка было рукой подать, и я решил нырнуть и проплыть остаток расстояния под водой. Но там, внизу, мне открылась иная картина. Стебель, на котором держался цветок, был похож на один из модных прозрачных лифтов в стиле хай-тек, вверх и вниз по этому стеблю сновали миллионы людей, животных, каких-то безымянных, совершенно неописуемых существ. Было ясно, что часть из них хотят подняться к самому цветку, а другая часть — наоборот — убраться от него подальше. Приглядевшись, я понял, что два эти противоположных стремления происходят из специфического метаболизма гигантского растения. Где-то там, в темноте, были его корни, и те из обитателей стебля, что двигались вниз, достигали корней. Я позабыл о том, что нахожусь под водой, без воздуха, и застыл в невесомости, наблюдая за происходящим. В какой-то момент сосущее чувство в груди превратилось в жжение, какое бывает у тех, кто долго обходился без воздуха, я пулей выскочил из воды и тут же проснулся.

17 октября 2010

Снился человек, у которого вместо ушей были спичечные коробки. Время от времени кто-то подходил, чиркал спичкой, и человек этот таинственно улыбался — будто всякий раз ему сообщали нечто исключительно важное, не предназначенное для посторонних ушей.

23 февраля 2011

Снилось побережье. Справа — до самого горизонта — ровная линия песка. Слева — море. Иду по узенькой дорожке, вылизанной волнами.

Неожиданно для самого себя понимаю, что не один. Краем глаза замечаю движение: рядом идёт кто-то ещё.

Пытаюсь повернуть голову, рассмотреть спутника: ничего не выходит. То есть, я его вижу, но так, как видят предмет или человека, который находится на периферии обозримого пространства. Никаких деталей: смутное расплывчатое пятно.

Какое-то время продолжаю свои попытки, но быстро успокаиваюсь: ясно, что человек этот настроен ко мне дружелюбно.

Зато удаётся — опять же — краем глаза, краем сознания — уловить дополнительное движение: справа и слева, и сзади, и впереди идут люди.

И тут происходит внезапная и ошеломляющая смена перспективы: оказывается, песок, по которому мы ступаем, не песок вовсе, а тысячи, миллионы людей, животных, птиц, рыб, каких-то совершенно незнакомых мне существ, которые тоже движутся где-то далеко внизу.

Подняв голову, я вижу тень какого-то шевеления или колыхания. Становится ясно, что справа и слева, там, где прежде были море и пустыня, теперь тоже перемещаются какие-то фигуры, мало похожие на человеческие.

Тут мой спутник поворачивает ко мне голову (я по-прежнему не могу разглядеть его лица, но улавливаю общее движение) и говорит: ты просто забыл выключить свет.

Проснувшись, я понял, что и в самом деле забыл потушить на ночь лампу над изголовьем.

15 марта 2011

Снилось, что я маленький и хочу на ручки: мама улыбается, раскрывает объятия, но вдруг резко отстраняется и говорит: осторожно, я медная. Меня это останавливает, не понимаю, что она имеет в виду, но — отступаю в угол и принимаюсь за ней наблюдать. Мама пьёт кофе, курит, пепел падает в пепельницу. Пепельница — медная, — говорю я и вдруг понимаю, что сказав «пепельница — медная», я вырос и теперь мне нельзя на ручки. Ничего, — говорит мама, — главное, у тебя — хрусталь. Я осматриваю себя с ног до головы, заглядываю в карманы — нет никакого хрусталя. А ты загляни в зеркало, — смеётся мама. Вместо собственного отражения вижу в зеркале полупрозрачную фигуру, повторяющую мои очертания, но как бы недооформленную, неполную. Будто кто-то собрался изваять меня в хрустале, но бросил на полдороге. Это я? — спрашиваю маму. Когда станешь прозрачным, — отвечает мама, — я попрошусь к тебе на ручки.

26 апреля 2011

Снился человек с аквариумом вместо головы. В аквариуме плавали рыбки с человеческими лицами. Подойдя ближе, я увидел, что лица у них одинаковые. Человек повернулся в мою сторону, и рыбки, плававшие хаотично, вдруг — все как одна — повернулись ко мне.

«Разве сегодня не твой день рождения?» — спросили они хором. Голоса у них были мужскими, но разнокалиберными — у кого бас, у кого тенор, у кого баритон, и вопрос прозвучал как длящееся до-минорное трезвучие. Почему-то во сне для меня было важен этот до-минор (позже, наяву, я вспомнил о до-миноре у Моцарта и у Гайдна).

«Сегодня?» — удивился я.

Человек с аквариумом вместо головы встал, поклонился мне (вода чудом не расплескалась) и достал из-за спины букет цветов.

«С днём рождения тебя! — пропели рыбки, — С днём рождения тебя! С днём рождения, милый Гена! С днём рождения тебя!» Песенка про день рождения у них тоже почему-то прозвучала в до-миноре.

«Какой такой Гена?» — растерялся я.

«Когда человек рождается, ему дают имя, — ответили рыбки речитативом, — тебе вовсе не обязательно называться Геной. Можешь выбрать любое имя — на свой вкус».

«Но у меня уже есть имя», — возразил я.

«В самом деле? — запели рыбки, — И какое же?»

Я призадумался и вдруг понял, что не помню, как меня зовут. Принялся лихорадочно перебирать известные имена, но так ничего и не вспомнил.

Рыбки ждали-ждали, и потихоньку разбрелись по своим делам. Осталась одна, которая по-прежнему смотрела на меня участливо и немного настороженно. «Вспомнил?» — спросила она.

«Нет», — уныло признался я.

«Ничего страшного, — сказала рыбка самым обыкновенным голосом (подозрительно похожим на дедушкин), — есть и такие, которые при рождении имя своё теряют. Так даже лучше».

«Что же я теперь — так и буду без имени?»

«На людях пользуйся каким угодно, — посоветовала рыбка, — но наедине с собой помни о том, что безымянен».

19 мая 2011

Снилась война туч с облаками. Туч было больше, но облака были энергичнее. Тучи сновали, облака — клубились.

Тучи вскипали и перемещались стремительно, но быстро выдыхались. Облака, казалось, всё время отступали, но вскоре стало ясно, что это мнимое отступление: отступая, облака поглощали тучи, впитывали их, растворяли в себе.

После, когда туч не осталось, облака долго успокаивались, как бы расслабляясь, растекаясь в пространстве, потом постепенно рассеялись, разошлись в стороны — как театральный занавес, и за облаками обнаружилось чистое бесцветное пространство, в нём висели буквы — одни ближе, другие — дальше. Одни выше, другие ниже. Я пытался прочесть или хотя бы распознать язык, но ничего не выходило. Буквы не складывались в слова, слоги сочетались произвольно, было ясно, что эта колоссальная система исполнена смысла, но вспышки понимания, осознания сменялись состояниями полнейшей беспомощности, утраты памяти. В какой-то момент стало ясно, что читать можно, начиная с любого места, любой буквы, в любом направлении. Сочетание двух соседних букв при любых обстоятельствах было верно и функционально, мне казалось, что я, наконец, нащупал нить, направление, но пять или шесть витков спустя всё терял и начинал заново. В какой-то момент я решил перевести дух и тут же обнаружил, что буквы не стоят на месте. Они двигались, движение было центростремительным. Буквы сближались — сперва медленно, затем всё быстрее и быстрее. Движение сопровождалось гулом, похожим на звук приближающегося поезда метро. Наконец, они полетели навстречу друг другу с такой скоростью, что стали почти неразличимы. Перед тем, как они столкнулись, мне показалось, что я, наконец, прочёл всё целиком и узнал слово.

Но проснувшись, припомнил лишь сам миг понимания, узнавания.

15 мая 2003

*Ребёнком, лёжа в постели с открытыми глазами, я часами вглядывался в темноту, исследуя законы сплетения образов. Вначале я видел лишь точки, они исчезали и появлялись, меняли яркость, парили, их движение казалось беспорядочным и бессмысленным, но вынуждало таращиться, напрягать зрение, чтобы обнаружить источник, скрытый порядок, который, насколько я знал из опыта предыдущих ночей, присутствовал в этом мельтешении, до времени избегая распознавания, предпочитая притвориться сырым хаосом. Вскоре выяснялось, что темнота имеет объем и массу, теперь это было нечто отличное от матово-чёрной плоской доски и напоминало снегопад в негативе — хлопья, равномерно движущиеся в одном направлении, в пустоте, косые линии, пересекающие поле зрения. После появлялись цветные узоры, но не сразу, не вдруг, а будто кто-то с течением времени равномерно вводил ощущение цвета в пространство, бывшее прежде пустым и безвидным. Эти узоры научали меня особому чувству ритма, они казались бесконечными, всюду — живая геометрия, дышащая, пульсирующая, вечно изменчивая, как в стёклышке калейдоскопа. Каждый элемент имел связь с привычным миром вещей: какую ниточку ни потяни, разматывается клубок образов и понятий, окружающих тот или иной предмет подобно облаку или сфере. В какой-то миг явь окончательно сдавала позиции, и я уходил дальше, пользуясь одной из найденных нитей в качестве путеводной.

Сегодня я понимаю, что все путеводные нити — во сне и наяву — ведут в одном направлении, туда, где расстояние между сном и явью сокращается до минимума, а то и вовсе исчезает (для некоторых из нас — на время, для иных — навсегда).

ЯВЛЕНИЯ

Позднее пробуждение

Просыпаясь на час или два позже обычного, в самый миг пробуждения испытываешь лёгкую растерянность, буквально — смутное ощущение недостачи, потери — и это несмотря на то, что баланс сновидений и яви нисколько не изменился.

Обстоятельства

Часто возникает стойкое ощущение, что я здесь — по делу, как бы в командировке. Напоминает ни к чему не обязывающее путешествие: туда, где — ни друзей, ни знакомых, и груз общих воспоминаний (предвосхищений, ожиданий) не давит, и дело движется, словно само по себе, почти без моего участия.

Высокая температура

Что бы я делал без этих портретов и пейзажей, более ярких, чем сама явь, без этих сумрачных, напоминающих старые рождественские открытки, ландшафтов, бесконечно разматывающихся диалогов, принадлежащих персонажам, чьи лица мгновенно стираются в памяти, стоит кому-то войти в комнату — с чашкой горячего бульона, таблетками или микстурой. Тебе плохо? Мне хорошо, хорошо… Но у тебя жар! У меня превосходный, наистерильнейший жар. Голова ясная, ничего не болит, покачивает немного, что-то ощутимо меняется вокруг, будто выходишь из темноты на свет, и всякий раз удивляешься: вот — стул, спинка — гладкая, полированная, коричневая, гладкая, из дерева, деревянная, лесорубы, щепки летят, занозы, а всё же — гладкая, такой себе стул, на нём — сидят, бабушка на нём сидит, вот бабушка на стуле сидит, сидит и сидит. Бабушка твоя умерла 1 чГ-адцать лет назад. Верно… и вот — это её запах, запах её духов, корицы и лаванды.

Так я проживаю множество упоительных жизней длиной в минуту, час или день, и ни одна из них не является моей собственной, зато все вместе они принадлежат мне одному — как принадлежат предметы, найденные во время прогулок по тель-авивскому пляжу, вынесенные морем на сушу: фигурные камешки, вышедшие из обращения монетки, отполированные кусочки дерева и старинные пустые бутылки.

Раб кресла

Все стулья в моей комнате поставлены «лицом к стене», как если бы мне приходилось, подобно Бодхидхарме, проводить время, изучая сплетение микроскопических трещин штукатурки. На самом деле я никогда не сижу на стульях, все они предназначены для гостей. Мне поставлено тяжёлое «хозяйское» кресло, подаренное каким-то доброхотом, чьё присутствие в моей жизни ограничилось единственно этим подарком, ни лица, ни имени теперь уже не упомнить. Большую часть времени я провожу в этом кресле, забравшись на сиденье с ногами, меняя позу всякий раз, когда меняется течение мысли. Возможно, всё происходит ровно наоборот: поза влияет на состояние сознания таким, например, образом, что письма я пишу, сложив ступни лодочкой, а стихи сочиняю исключительно в полу-лотосе. Вот и теперь я сижу в этом кресле, думая о том, что порабощён окончательно и бесповоротно. Я — раб кресла: точно так же, как во времена «Тысячи и одной ночи» добрым людям случалось повстречать раба лампы или джинна, приставленного охранять состояния, нажитые неправедным путём.

Мандариновые дольки

Автор мандарина был, по-видимому, настоящим джентльменом. Стоит представить себе этот фиктивный фрукт гладким, замкнутым на себе самом, не испытывающим ни малейшей потребности быть разъятым, — становится ясно, почему мы должны испытывать благодарность всякий раз, когда дольки поддаются нажатию пальцев, разъезжаются в стороны, отмеряя необходимое количество мякоти: ровно столько требуется для укуса.

Счастье

Вышел на улицу Бен-Иегуда. Навстречу — бабушка с цветами. Розовые, и жёлтые, и синие: фейерверк в охапке.

Возьмите цветок, — говорит, — бесплатно и от чистого сердца. Я взял один — синий.

Хороший будет день: безоблачный и счастливый, — сказала она (как в воду глядела). Откуда вам знать? Каков цветок, таков и день. А если бы я не этот взял, а — тот, жёлтый? А вы возьмите, и — посмотрим.

Я было протянул руку, но — передумал: куда мне одному столько безоблачного счастья?

Достопримечательность

Всегда завидовал жизнерадостным туристам, для которых слово достопримечательность звучит осмысленно. Для меня слово достопримечательность звучит неосмысленно. Ясно, что достопримечательность обладает раздутым, непотребным чувством собственного достоинства: камень, на котором стоял Пётр Великий — больше, чем камень.

Но если разобраться, примечательно в нём лишь то, что его полагают впитавшим в себя некие свойства Петра (о котором тоже толком ничего не известно, помимо документально-исторического факта, что стоял он здесь, а не где-нибудь поодаль).

Единственная достопримечательность, на которую я согласен — я сам и мне подобные. Примечательно, что люди подобны друг другу. Примечательно, что я всё ещё есть (и для кого-то есть в большей степени, чем для всех прочих).

Окружающие меня поражают. Я искренне восхищён. Туристы смотрят на камни, я же во все глаза смотрю на туристов.

И не могу наглядеться.

Визитёры

Приходящие и уходящие люди оставляют в моих комнатах части тела, детали внутренних органов, блуждающие образцы жидкостей и газов. Не правда ли, дорогая, это прелестное облачко было прежде неотъемлимой частью вашего организма? Сэр, вы уронили заусенец. Не волнуйтесь, теперь он в надёжных руках…

Музыка Перголези

больна туберкулёзом, люди с таким диагнозом умирают. У нас, имеющих уши, имеется также странная потребность быть немножко увечными, в гомеопатических дозах — для профилактики. Смерть мы с детства принимаем по капле, чтобы придя потом в своей силе и великолепии, она не застала нас врасплох. Исповедовавшись, отказавшись от себя, мы чувствуем несказанное облегчение. Это как та плачущая икона, чьи слёзы богомольные старушки запекают в тесто и дают внучкам — для избавления от скорбей и хворобы. Можно ли чужое горе исчерпать и избыть за счёт своего собственного? Для спасения утопающих нужно ли утонуть самому? Перголези это делает. Мы умрём, — говорит эта музыка. Будьте счастливы.

Меркантильные соображения

В книгах японской поэзии принято располагать по три хокку на странице, по шесть на разворот. Издатель экономит на бумаге, но теряет весь тираж, забывая о том, что современник привык читать, ЯВЛЕНИЯ мысленно забегая вперёд. Мы читаем так же точно, как едят невоспитанные или очень голодные люди: не успев распробовать первое, откусываем от второго и тут же тянемся за третим.

Усталость

— вотум недоверия окружающему пространству. Устают от напряжения, а напрягаются в результате сопротивления. Ваззиль Омат говорит: «Уставший проклят, ибо перечит воле Всевышнего».

В состоянии сильной усталости устами усталого глаголет его двойник-мефистофель. Ощущение — будто повернулся к себе самому спиной, как Сикейрос, и застыл от неожиданности.

От увиденного.

Ненависть к работе

рано или поздно становится чем-то, выходящим за рамки простой суммы слагаемых: тебя уже не раздражает этот запах, не мешают эти люди, ты перестал замечать облупленные стены, увешанные аляповатыми плакатами, мерцание экранов не заставляет тебя щуриться и напрягать зрение. Всё зашло гораздо дальше: собираясь на работу по утрам, ты стараешься не заглядывать в зеркало.

Воскресенья

О воскресеньях говорят: голос долог, да пуп — короток. Краткий пуп воскресенья означает непригодность к соитию с любым днём недели, помимо другого воскресенья. Если бы все воскресенья выстроились в ряд, отсюда и — до линии горизонта, мы увидали бы, что каждое из них угрызает хвост впереди идущего: так они сигналят тем, кто по ту сторону горизонта — о любви и спасении.

Побег

Иногда я уступаю естественной человеческой слабости и думаю о побеге. Это сугубо приватное, тихое, «внутреннее» мероприятие представляется в духе старого советского кинематографа, что-то из обширного репертуара фильмов «про войну», где люди в серых гимнастёрках без погон или в арестантских робах готовят подкоп, виснут на колючей проволоке, встречают смерть на руках у верных товарищей, или — «Сталкер» Тарковского: мост, охранники в жёлтой форме, рельсы, опять же — колючая проволока, выстрелы в спину.

Летучая мышь

похожа на тряпицу, которой кто-то размахивает в темноте.

Глупость

Чихая, лицо складывается в кукиш (режиссёр это вырежет: глупым можно быть, но не казаться), я выгляжу глупо, когда не знаю, как выгляжу, когда мне нет дела до этого. Ясно, что окружающие не готовы смириться с подобным положением: однажды тех, кто выглядит глупо, подвергнут вивисекции, и города наполнятся людьми с одинаково просветлёнными — помноженными на самое себя — лицами.

Внезапная перемена погоды

В такие дни невольно отдаёшь себе отчёт в том, что все мы — заложники сил, о которых имеем самое смутное представление. Что произойдёт, если давление упадёт ещё на несколько делений ртутного столба? Быть может, среднестатистический житель Страны Обетованной уподобится сухопутной камбале? Или станет похож на ленточного червя? Совершенно ясно, что мы не сумеем сохранить за собой право прямохождения: природа капризна, ей ничего не стоит разжаловать нас в рядовые.

Утренняя пружина,

способная поднять (и поставить гордо, вертикально!) тяжёлую вчерашнюю голову — вот это Моцарт!

И вот уже стучат в дверь и потолок: не пляшите, ради всего святого, у нас крыша едет! Они думают, что мы пляшем хором. Всей ротой.

Но пляшу я — один-одинёшенек: я и Фигаро (брадобрей). И Бернардини (гобой). Един в трёх лицах — отплясываю. Моя увертюра, моя Маленькая Душевная Услада — подобно спирали торнадо — раскручивается и единовременно сворачивает набок все крыши в радиусе пятисот километров.

Израиль становится зоной стихийного бедствия: эпицентр — кабинет скромного служащего, специалиста по архетипам, второй этаж, компания «Stern», г. Явне. Высылайте бомбардировщики! Изучайте основы степа и твиста!

Готовьте гуманитарную помощь!

А не то закроются ваши банки, поезда сойдут с рельсов, жёны предадутся бесплатной любви и вирусы наводнят ваши хард-диски.

И тогда вы пожалеете, что не хотели плясать со мною, но к тому времени — увы — будет поздно!

Исчезновение

Порой для того, чтобы сохранить ясность мышления, приходится прикладывать столько усилий, что этот нехитрый — казалось бы — манёвр отнимает большую часть имеющегося в наличии времени: чем же ты был занять весь день? думал. о чём? зачем? просто думал. жил.

и это всё? всё.

Страх осуществления

Рано или поздно приходит момент растерянности, смутного, почти беспредметного беспокойства, когда все разновидности, все типы сомнения внезапно обретают лица, и ты стоишь как вкопанный, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад, парализованный, почти убитый жалким, непонятно откуда взявшимся, даже — кем именно заданным — вопросом: а будет ли будущее?

Но — мгновение пролетает, сердце ударяет в свой бубен, и ты облегчённо переводишь дыхание, понимая, что сомнение было напрасным: будущее наступило.

В парке

Подошла маленькая востроносая девочка с бутылкой минеральной воды и с самым серьезным видом сообщила о том, что вода — мокрая. «Откуда ты знаешь?» — переспросил я. Она заглянула в бутылку одним глазом, будто решила проверить — не изменилось ли что за прошедшее время, утвердительно кивнула и протянула ее мне со словами: «Посмотри, сам увидишь!»

Я посмотрел.

Мокрая.

Ускорение

В период существенных бытийных изменений, когда жизнь внезапно поворачивается к тебе «другим боком», ощущаешь, как ускорение придаёт всякому событию характер чуть ли не эротический: пространство распахивается настежь, и ты проницаешь его, оставляя за спиной чёткий инверсионный след.

Небеса

Вышел на двор. Глянул вверх, и обмер: летучие мыши текут в чёрном небе — как лебеди, как белые. А внизу, прямо под ними люди идут, прямо под ними, огибая меня, будто я — остров.

В полнолуние

лица женщин приобретают дополнительный контур — будто заслонку печную приоткрыли. То отблеск прометеевой искры: одна из дочерей адамовых спросила у прометея огонька, прикурила и пошла: так люди стали огнебоги, а недотыкомку приковали.

За грехи наши.

А что — не прикуривай кому попало. Не таксист. Тело знает больше, чем принято полагать.

Мы же начинаем догадываться об этом только тогда, когда оно властно и настойчиво заявляет о грядущем распаде.

Музыкальная зависимость

временами становится болезненной: возникает нечто вроде ментальной преграды, вуали, которая на слух воспринимается как аудио-помеха. Со временем я стал узнавать о приближении кризиса заранее и — обычно — раз в неделю позволяю себе забыть о музыке. Однажды я сделал перерыв в две недели, и под конец этого срока стал слышать призраки музыкальных произведений.

Желания

Мы хотим касаться друг друга — знать друг о друге больше, чем принято. В этом желании нет ничего эротического, вернее, эротическое здесь подчиняется более общей жажде прямого телесного знания. Нечто такое, что принадлежало нам от рождения и было постепенно вытеснено миром «цивилизованного» взросления, миром принудительной гигиены и запрета на непосредственное восприятие.

Возвращаясь к телесному знанию, мы возвращаемся в детство с его избытком энергии, острейшим переживанием настоящего, внезапной лёгкостью и прозрачностью бытия.

Рассеянность

— способ отказать миру: я не знаю и не хочу знать ничего о том, что происходит в данный момент. Я не знаю, где нахожусь, не знаю даже, я ли это. Пытаясь заслониться от мира (беспокоящего, провоцирующего моё восприятие), проваливаюсь глубже и глубже: грёзы мало-помалу заслоняют мир, заставляя его пятиться. Я больше не осознаю происходящего, и лишь окружающие, которые принимают мой отказ как предательство общих интересов, способны указать на степень моего отсутствия, пытаясь вернуть меня к состоянию, когда вновь станут возможны конвенции.

Деньги

обладают недюжинными миметическими способностями: так убедительно притворяются нами, что никто не может быть уверен  в себе самом (не говоря об остальных-прочих). Напоминает классический фильм ужасов, где персонажи тщетно пытаются понять, кто из них чудище, гибнут один за другим, и когда, наконец, кажется, что всё позади, последний оставшийся в живых — на глазах у изумлённого, ошарашенного зрителя — отращивает длинный чешуйчатый хвост и ныряет в ближайшую прорубь.

Клавикорд

похож на человека, который имеет неприятную манеру, обращаясь к вам, говорить немного в сторону. Вдобавок, у него, кажется, хронический насморк. Он гнусавит. Тембр его голоса напоминает звук игрушечной шарманки с вечной «калинко-малинкой» внутри — родом из босоногого детства. Ни один ценитель прекрасного, находясь в здравом рассудке, не предпочтёт концертному роялю эту «кастрюльку», эту «пукалку», этот щёлкающий и лающий ящичек.

Хорошо, что мы можем позволить себе жизнь без «прекрасного», «возвышенного» и «духовного», а «здравый рассудок», что ни утро, ничтоже сумняшеся, посылаем по матери. Какое счастье: нам не нужно «ценить» музыку, вместо этого мы намазываем её на хлеб, хлещем её вместо водки и ею же забиваем в стену дюймовые железные гвозди.

Смысл

— тщетная попытка обустроить окружающее пространство по своему образу и подобию. Насильственное осмысление явлений (бессмысленных по своей природе) напоминает навязчивую деятельность рекламных инстанций — с их слоганами, брэндами, виртуальными косметическими средствами и белозубыми фотомоделями.

Агрессия

— стремление заполнить пустые места. Рождение в мир — агрессия, и смерть — агрессия окружающего пространства (наполненного) — по отношению к человеку (опустошенному).

Кассирши

В супермаркетах, аэропортах, на вокзалах и автобусных станциях: в кассе, за прилавком, у стойки — везде натыкаешься на этот взгляд: полуприкрытые сонные глаза, нервный, идиотический, параноидальный блеск зрачков, признаки крайней усталости — привычной, многолетней, непоправимой. Вместо денег за товар или билет я бы вручал — каждой! — справку о досрочном освобождении.

Незадача

Идущий навстречу мужчина останавливается как вкопанный, лицо его озаряется: ба! — жестикулирует, подмигивает, строит уморительные гримасы. Улыбаюсь в ответ, киваю, замедляя шаг, тщетно пытаясь припомнить черты, повадку, мысленно сканируя список знакомых, полузнакомых, едва знакомых. ничего. Никого. Тут незнакомец замирает на месте, взгляд его расслабляется. Глядя поверх моей головы, он протискивается мимо и быстрым шагом удаляется прочь, оставив меня с разинутым ртом и ладонью, протянутой в пустоту. Неизвестный доброжелатель, сидящий на лавочке, сочувственно пожимает плечами.

Ожидание

Из всех обитателей внутреннего Бестиария наименьшие симпатии вызывает Состояние Перманентного Ожидания, когда ты вынужден подчиниться законам чужого распорядка, и ждёшь чужого решения, зная о том, что результат зависит от суммы слагаемых, тебе неизвестных. Где-то, у какого-то Данте, кажется, был описан круг ада, который представляет собой классическую приёмную, оборудованную фонтанчиком для питья и уголком секретарши, на столике — старые журналы, посвящённые автомобильному спорту, и биржевые сводки пятилетней давности, звучит твоё имя, ты проходишь в кабинет, который оказывается точной копией приёмной, которую только что покинул: налицо частный случай т. н. «дурной бесконечности» — ситуация повторяется снова и снова. Из всех известных мне испытаний это — самое тяжкое, поскольку требует непрестанного напоминания о том, кто ты на самом деле и почему здесь находишься.

Привычка недосыпать

чудесным образом сказывается на организме: в определённый момент, о наступлении которого не сообщат загодя ни здравый инстинкт, ни дежурный ангел, тело перестаёт верить в то, что оно не спит, предсказуемый ход событий рассыпается на отдельные, плохо связанные между собою фрагменты, превосходно выстроенная логическая цепочка на поверку оказывается отростком внезапно сгустившейся грёзы, и вся картина действительности сжимается до размера подлого бытового кошмара, а то вдруг — беспричинная эйфория, переизбыток сил (за ним — изнеможение); волей-неволей приходится учиться со всей возможной вежливостью, доброжелательно, но и твёрдо отстранятся от самого себя, чтобы не дать себе раствориться в одном из центробежных потоков, — этот навык также входит в привычку.

Человеческая психика

— настолько сложный и хрупкий аппарат, что просто диву даёшься — как вообще удается в быту понимать друг друга и сосуществовать ежедневно и ежечасно. И настолько мы далеки друг от друга, что само по себе редчайшее чудо полного понимания, сознания почти никогда не переживается именно как чудо. Божественная ирония проглядывает в ежедневном приятии незамысловатой истины, утверждающей, что наиболее близки мы там, где менее всего являемся нами.

Праздность

Проезжая мимо отеля «Дан-Панорама», поймал себя на мысли, что не прочь на денёк-другой одолжить жизнь какого-нибудь туриста, неспешно прогуливающегося по набережной или попивающего кофе в холле, типичного небокоптителя, не обременённого профессиональными и семейными обстоятельствами.

Ничтожность событийного ряда.

Стремительно убывающая (подобно пароходному дыму) струйка времени.

Перевоплощение

Элементарные, низменные (и естественные) желания, которые мы привыкли приписывать тварной природе, при ближайшем рассмотрении оказываются протянутыми «из глубины» — вовне ветвями той самой силы, что заставляет дерево подниматься из земли, расти и опускаться в землю.

В удачный день, когда восприятие не успевает обычным образом притупиться, можно увидеть, как человек мыслит, что при этом происходит, как, каким образом мысль настигает его, становится тем, что выталкивает на поверхность слова и приводит к действию. Напоминает морскую волну, которая прежде накатывается исподволь, незаметно, затем — ударяет, и в конце концов приходит снова, но в другом виде — так актёр умудряется во мгновение ока переодеться за кулисами.

Отрицание

— форма вопрошания. Вычитая, мы освобождаем место, расширяем пространство. Мгновение, когда мир окончательно соскальзывает в неопределённость, можно считать поворотным: здесь вопрос достигает своего предела, превращаясь в чистое изумление, лишённое предмета и опоры — состояние, когда человек открыт миру настолько, что способен вместить его целиком.

Звукоизвлечение

Молоток и струна, палочка и перепонка, зуб и кастет, астероид и гибнущая планета — разнообразие способов звукоизвлечения исчерпывается списком столкновений.

Забвение

Ненужное и несказуемое, бесполезное и постороннее, нерасшифрованное и бессмысленное: не вещи таковы, а свойства мерцающей, неисправной памяти. Не успел осознать — забыл. Запирая — наглухо, навсегда — забыл о том, КАК забывал, и даже о том, КТО забыл.

Забвение — когда не только не осталось ничего, но и само «ничто» отсутствует: беспамятство, не отложившееся в памяти.

Причины и следствия

«Стоило сказать Уолкеру, что пойдёт дождь, и у него уже глаза на мокром месте», — стоило мне прочесть в книге эту фразу, и пошёл дождь. Такого рода мелкие совпадения мгновенно вылетают из головы, за ними не уследишь — настоящий карнавал событий. У Набокова есть рассказ: молодой человек время от времени читает предназначенные для него одного сообщения, которые неведомый корреспондент оставляет прямо на п о в е р х н о с т и н е б е с (в этом сочетании слов есть что-то зловещее, не правда ли?), используя облака в качестве пишущего материала, — вот крайний случай рационального отношения к действительности.

Надежда

После урока тайцзи-цюань зашёл в гастроном. Продавец, седенький хиппи, простоволосый, как Моисей, смотрел-посматривал на мою суму оружейную, и вдруг спросил: что у тебя? гитара?

Не гитара, но охапка предметов. Железо, и дерево, и бамбук.

Что же предметы твои?

Вот меч-цзянь — обоюдоострый, узкий и длинный, как меч-рыба. Вот сабля-дао — широкая и тяжёлая, можно смотреться в неё, как в зеркало и ею же бриться. Вот буковая палица: крестьянская баба с коромыслом. Вот раскрашенный веер: то опахало, то ножницы — изменчивый и прельстительный.

Зачем же ты принёс мне: веер, и палицу, и саблю, и меч? Зачем это — здесь — в гастрономе? — спросил продавец.

А ну как разбойники?

Разбойники? — с большим сомнением переспросил он. Пираты в косынках? Кровавые флибустьеры? Те, что не оставляют свидетелей? Сарынь на кичку!

Пираты? — вновь усомнился продавец.

Вижу, ты не по этой части. А драконы?

Драконы! — оживился он. — Это — совсем другое дело!

Чешуйчатые твари, огнеязыкие, вздымающиеся из морских недр. Дракон способен вскипятить море — одним яростным взглядом. А что ты со своим кассовым аппаратом?

Драконы, — мечтательно повторил продавец, пробивая мне выходные талоны. — то, что нужно!

Ты вернул мне надежду, — сказал продавец.

Какую надежду? На что? — я не понял, но смолчал, подумав: всё так и есть, ему улыбнулось сегодня, и я был при этом.

Любовь

То, что мы называем любовью — по большей части нехватка любви, желание любви, ностальгия по любви.

Говоря «я люблю тебя», имеют в виду: «я любил тебя и помню об этом».

Просьба «скажи, что любишь меня» означает заклинание, всегда обращённое в прошлое, попытка вызвать дух мёртвого, и — одновременно — убийство.

Самая впечатляющая история о любви — это история Асанги, пожелавшего облегчить участь больной собаки, которой досаждали черви, но лишь таким образом, чтобы ни в коей мере не повредить её невольным мучителям.

«Он пошел в деревню и купил нож. Этим ножом он отрезал мясо со своего бедра, думая убрать червей с собаки и поместить их на свою плоть. Затем он сообразил, что если станет орудовать пальцами, черви умрут, потому что они очень хрупкие. Поэтому он решил убирать их языком». Правдоподобия этой истории, кроме всего прочего, добавляет умение рассказчика использовать малозначительные, казалось бы, детали (вот, мол, не оказалось под рукой ножа)…

Мои любимые персонажи у Андерсена

— Бутылочное Горлышко, Штопальная Игла и прочие предметы, поверившие в то, что разделяют проклятье человека — способность к неконтролируемой лавинообразной рефлексии. Эти безумные живые/неживые вещицы извергают фонтан речи, способный в два счета свалить с ног, они говорят безостановочно, их чудовищный, невероятно агрессивный «поток сознания» выматывает уже на первой странице (поэтому, верно, эти сказки такие короткие). Крайние состояния психики сменяют друг друга со скоростью проплывающих над головой облаков в ветреную погоду. Обмылок сюжета интереса не представляет, зато важно проследить эволюцию голоса каждого персонажа, фактически — историю этого голоса в партитуре. Почему-то Андерсен ассоциируется у меня с музыкой молодого Шёнберга — последнего романтика (впрочем, как и Шёнберг, Ганс Христиан представляется мне человеком, который взаправду молодым не был никогда).

Потребность в языке

возникает в тот момент, когда мы верим, что — не одни.

ЭВОЛЮЦИЯ

Ветрено, и температура соответствует цифре сезона. Окна нараспашку. Зимой наметает сугробы, зато что ни лето — ползучие растения обновляют путь: пробираются на ощупь, поднимаются по стене, оплетают кресло, в этой живописи провожу дни — по-царски. Запах их способен свести с ума входящую в комнату женщину, и сводит.

Воздух теряет свежесть после первого глотка, поэтому дышать нужно, глотая понемногу тут и там, расстояние между воздушными потоками приходится соблюдать, как правила дорожного движения. Куда проще впустить ветер в комнату и жить с ветром.

У соседей звенят ложки. Глава семейства извлекает праздничный звук, тронув бокал лезвием ножа. Требуя тишины.

Но какая, к ерепям, тишина?

Летучая мышь, попискивая, несёт в когтях мышь не летучую.

Близко, и в некотором отдалении, и далеко, и очень далеко вертятся колёса машин. Летят самолёты. Люди поют и любят. Стреляют. Едут. Из моего окна на слух можно распознать карту города: экономическую, политическую и геологическую, включая залежи полезных ископаемых.

Всё звучит. Жизнь — побрякивает в теле — звучит. Происходит.

Тель-Авив уходит под воду. Апокалиптическое: резиновые сапоги, лодка на моторном ходу. Издали видел двух малайцев, переходящих улицу вплавь.

Ангелы, управляющие погодой, пишут коллективный пасквиль в Верховную Раду — как бурлаки Нептуну.

Гремят колёса, хлопает парус небес.

За окном чокнутая луна — как у Гоголя.

Летят самолёты и птицы, за стеной людей казнят по телевизору. В комнатах зажигаются лампы Павлова.

У человека в результате производственных отношений во лбу вырастает цоколь. По капле не выдавишь — не прыщ, и врачи бессильны, остаётся корчевать самому — заживо, с проводами. Электрик — моё кредо, монтёр высоковольтного. эволюция Говорят, будет третий глаз — как у Шивы. Прожектор духовных энергий. И тогда я, крейсер аврора, непотопляемый, с орудием вселенского добра наперевес выйду навстречу хулителям и лжепророкам.

Скоро выведут новый вид — homo ficus, чтоб стоять в кабинетах: радовать глаз и озонировать воздух. Экологически чистый способ воспроизводства, притом — качественное освоение внутреннего пространства помещений с низкими потолками. Баухаус. В офисах люди чернеют со временем и становятся так или иначе похожи на комнатные растения, увядая окончательно под конец производственной деятельности. Почему не приспособить их к новому жребию от рождения, почему не выращивать человеков, как у Герберта Уэллса, в кадках?

Вот окна соседей слева осветились, я заглянул к ним: Людмила, Иван да Марья. Людмила родила Марью. Иван любил Людмилу, чтоб она родила Марью. Без его любви она б не родила. Марья любит Ури. Ури полюбит Марью, и Марья родит Шимона.

Ничего из ряда вон выходящего.

Но если вместо всего этого опылить ивановой пыльцой пестик Людмилы в лабораторных условиях, Марья уже не будет страдать от несчастной любви в 20 и болезни Альцгеймера в 60. Перестанут запрещать детям до 16-ти любоваться любовью, и даже напротив — принесут Марью и Шимона в класс, и преподаватель ботаники начертит на доске схему их личных обстоятельств.

Футурология.

Вышел на тропу войны, углубился настолько, что позабыл, на чьей стороне воевать. Ступил на тропу, помня о себе, но увлёкся пейзажем и всё позабыл: деревья как поставленные торчком вёсла в тумане, горизонт на расстоянии вытянутой руки, компас зашкаливает, под ногами влажно, потно, звук — боевая поступь: шаг — всплеск.

Вокруг ни души, ни зги.

Ночь, самое время для боевых действий. В полчетвертого, где бы ни оказался, ты — в тылу врага.

Словно в детстве, в разгар игры в прятки — ночью, один-одинёшенек на тропе войны.

И вот, наконец, зажмуриваешься и начинаешь вести отсчёт: РАЗ на этом можно было бы остановиться, наверное, даже следовало бы остановиться: люди честные, совершенно отдающие себе отчёт в том, что происходит, считают до одного, но все скажут: мы так не играем, что за идиотские шутки, кто так считает, мы не успели спрятаться, так и скажут, и вот, приходится, скрепя сердце, после некоторых колебаний, объявить ДВА в конце концов недалеко от истины, делиться нужно (сказала амёба), нельзя быть жадным — всё себе да себе, опять же — без полноценного общения звереешь, прелести любви и т. п., беда в том, что смертельно хочется обратно, но обратно пути нет, поэтому ТРИ кто не спрятался, я не виноват, классический сандвич — пол, потолок и то, что между, задерживаться не будем: ещё не динамика, уже не статика, скука смертная, поэтому сразу ЧЕТЫРЕ извините, терпение не железное, уже иду искать, извините ещё раз.

Заглядываю в консервные банки и бельевые шкафы, на дно лодки, в жерло водосточной трубы, шарю за холодильником, поднимаюсь по верёвочной лестнице на эльбрус, погружаюсь в марианский колодец при помощи железного батискафа, просеиваю пески марса, рассматриваю атомы газов и жидкостей в микроскоп, посылаю экспедиции на экватор.

В складках одежды рыщет ветер, псы — в мусорных баках, хакеры взламывают базы данных, секретарша просматривает корреспонденцию шефа, больной заглядывает в пасть стоматолога.

Агентство Пинкертона. ЦРУ и ФБР. Агенты и служащие корпораций. Философы и премьер-министры.

Ничего.

Никого.

Ни малейшего признака, ни запаха, ни даже представления о том, как выглядит, что означает, где водится, кем написано, цвет и порода? жирность (в процентах)? высота в холке? октановое число? скорость в км/ч? количество переменных?

Завтра нам, конечно, улыбнётся удача.

Александр Чанцев, Послевкусие буддийской тишины

Сказать, что проза Дмитрия Дейча разнообразна, было бы не совсем точно. Для начала — проза ли это? Возможно, её стоило бы определить как стихопрозу? Или описание психоделического (онейрического, прежде всего) опыта?

Современные притчи китайско1-израильского происхождения?

Ясно, что спектр широк. От сюрреалистических зарисовок до этакой кидалт-литературы, повествующей о современных одиноких и не самых успешных жителях большого Тель-Авива. От хармсовских баек до философских эссе. От стилизации под средневековую куртуазную повесть и рыцарский роман 2 до современной «странной» 3 сказки. От сатиры до байки. От европейских афоризмов4 и басен до дзэнских, как бы написанных одним движением кисти, миниатюр. От, как уже говорилось, Израиля, России (СССР, скорее, ибо тут детские воспоминания 5) и до Китая, областей сна, границ опыта, чего-то трудно даже определимого.

Действительно трудноопределимого — хотя бы потому, что проза Дейча живёт не совсем по законам традиционной словесности, в ней много музыки (и молчания), кинематографа, оптики сна 6 и опыта. Не говоря о том, что «Прелюдии и фантазии» — почти полное собрание сочинений Дейча: возможно, этим объясняется феномен кумулятивного воздействия. Как же устроена эта проза?

Начать с того, что и с героями не все так просто. Так, среди действующих лиц ангелов едва ли не больше, чем обычных людей. Это те еврейские ангелы, что запечатали веки Исааку «воском и мёдом». Это разнообразные ангелы Гриффита из одноименной новеллы — Тряпичный Ангел (Красоты и Ума), Пушистый Ангел (Единодушия), Громоподобный Ангел (Восхитительной Праздности) и многие-многие их родственники и коллеги… Это ангелы, которые из любви друг к другу обратились в метлу и лопатку для мусора (начинаясь так, новелла заканчивается современной Песней песней!).

Ангелов радостно много7, они равноколичественны людям на этих страницах, а вот люди. людям явно придётся постараться, чтобы — нет, не вознестись до ангельского чина, но быть равными самим себе, человеческому в себе, что ли. Потому что даже животным в этой книге порой достаётся куда больше чести и симпатии (оно и в жизни часто бывает, верно?): только подросток (т. е. почти ребёнок, т. е. — ближе к ангелам, чем к людям) Габи и ворон способны оценить мысль, что «интересно было бы поглядеть на ливень глазами рыб и прочих морских тварей — из глубины»; а то же дерево «на самом деле каждое мгновение своей жизни переживает не менее ярко, чем мы», только «дереву (в отличие от нас) нет никакой нужды демонстрировать это, проецировать себя вовне»… Прекрасная, полная сил обезьяна стала в эволюционном итоге невесть чем. У растений имеется свой Бог. Собаки в одной из новелл выгуливают хозяев по утрам, в другом тексте думается, «что вот, непонятно — то ли собака, которая ему приснилась, вызвала к жизни эти строки, то ли стихотворение, долго зревшее в нем, явилось ночью в собачей шкуре», в третьей — персонаж сетует: «возвращать себе человеческий облик довольно неприятно. Зато нет ничего прекраснее раннего отхода ко сну, когда мне снится, что я вновь превращаюсь в собаку» 8.

Морализаторство? Отнюдь. Дейч слишком погружён (что напрямую, думается, связано с практикой тайцзи в его жизни) в «умное делание», которое и философией или религией не назовёшь, слишком уж оно скроено не по нашим меркам: скорее показывает пример, чем осуждает, скорее протягивает сочувственную руку, чем наставляет.

Возвращается в мир, как Бодхисаттва, что по сумме своих добродетелей мог бы уже оставить позади досадную череду превращений, растворить свое Я в сладостной нирване, ан нет — остался тут, с людьми, помогать им…

В «зооморфной»/«антропоморфной» теме важен аспект превращения-метафорфозы и подобия-мнимости («тель-авивские собаки не знают о том, что они собаки. Они думают о себе как о людях. Есть люди о двух ногах, которые целуют друг друга в губы, и люди о четырёх ногах, которые нюхают друг другу зад: вот исчерпывающая информация о человеческих видах собак»). Но сначала о превращениях.

Декларирована тотальность превращений: «Госпожа Средняя Ми слизывала тушь иероглифов и превращалась в написанное», вообще «всё, что обладает бытиём, склонно к превращениям. Превращения неизбежны: никто не в состоянии остаться собой даже на мгновение». Это опять же очень восточная, буддийская парадигма — можно вспомнить японское «укиё-э» (буквально — «картины изменчивого мира»9), что отсылает к омонимичному буддийскому термину «мир скорби». Мир «Прелюдий и фантазий» антиномичен 10. Ведь «глина, которую используют для приготовления чайников, когда-то была плотью людей и животных», так что нечего удивляться, что «дорожная пыль порой прекрасней нефрита, грязь из деревенской канавы зачастую чище человеческих помыслов и речений, а всё то, что наше тело исторгает наружу, может оказаться куда более возвышенным и утончённым, чем принято полагать». И вообще нельзя быть уверенным, что «божественное и смертное разнятся между собой», как говорится в диалоге Сократа и Федонда11 (вот, кстати, еще один представленный у Дейча жанр!).

Это, согласитесь, автоматически вызывает подозрение в том, что реальность этого мира не надёжней, чем в «Начале» Нолана, а субъект так же легко подвержен трансформациям, как в «Превращении» Кафки. И в самом деле, этому миру текущей суеты и неистинных забот доверять не следует, что наилучшим образом выражено в цикле «Пространство Гриффита» и особенно проявлено в фигуре самого Гриффита, этого беспардонного трикстера-симулякра. Симптоматичны новеллы, где в боулинге и баре за Гриффитом с исступлённым вниманием следит случившаяся рядом публика, а по улицам за ним следует сразу шесть приставленных к нему агентов ЦРУ. Гриффит — это одновременно всё (у него тысяча ипостасей: «Гриффит и черт», «Гриффит застилает постель», «Патенты Гриффита» — тут можно оценить разброс и охват) и ничто, слепое пятно. Но именно потому, что он — слепое пятно, в нём слились амбиции и фобии этого мира, и сквозь «тусклое стекло» можно рассмотреть нас 12, несовершенных, застывших в луче отстранённого (просветлённого?) взгляда 13, как муха в янтаре 14. Тут явлен «изменчивый мир» (в нескольких новеллах присутствуют «отбивки» в виде бормотания новостей — «В Анголе захватили заложников. Два человека погибли в результате аварии военного самолета в Греции») и «демоны общественного участия» (из «Гриффит покупает книги»). Демоны внешние и внутренние — психоанализ, обжорство, «теория заговора» (подвид — «спецслужбы»), селебритис, слава, даже чёрт и Иисус. Тот мир, что бросается в глаза, но одновременно застит зрение: «не разобрать ни по слогам, ни в цейссовский бинокль. Всё существенное остаётся за кадром. Фрагменты. Детали, элементы, обрывки. Полная неизвестность. И никто не подскажет. Ни кого-то, кто мог бы периодически сообщать, стоя за левым (правым) плечом» (где, как известно, место ангелу-хранителю).

Гриффит — нет, не спаситель. Он, как уже было сказано о буддийских Бодхисаттвах, указатель пути. Юродивый и даже малость неприятный, этакий Гомер Симпсон. При этом он делает своё дело — не изгоняет, как Иисус из храма, но терроризирует продавцов в магазинах, даже устраивает флэшмоб по выбрасыванию попсовых дисков из музыкального магазина (присоединяются случайные свидетели, сами продавцы и консультанты). Он, подобно обитателям платоновой пещеры, чью картину мира создавали отбрасываемые им тени, судит о состоянии мироздания по выражению лица зрителей во время просмотра телепередачи 15 : «эти лица всё время немного меняются — как если бы по экрану то и дело пробегала лёгкая рябь помехи. Иногда соседи улыбаются или смеются. Их черты на мгновение искажает гримаса страха или ненависти. Но большую часть времени на их лицах — выражение ожидания. Так человек на остановке, погружённый в свои мысли, неотрывно смотрит в ту сторону, откуда должен прийти автобус». И итоговое суждение о нашей цивилизации — не из самых благостных: «вместо того, чтобы беседовать с друзьями за чашкой чая или во время совместной трапезы, тамошние люди взяли за привычку покупать маленькие амулеты, способные издавать звук, похожий на звук человеческого голоса. Звук этот настолько тихий, что приходится прикладывать их прямо к уху для того, чтобы расслышать хоть что-нибудь. Варвары верят, что голоса, говорящие с ними, принадлежат друзьям, жёнам или детям, и после, встречая того или иного человека, ведут себя так, будто уже говорили с ним при помощи магии. И встреченный не удивляется и не перечит, а делает вид, будто и впрямь участвовал в разговоре». Критика общества может выглядеть социальной (банки хуже кабинетов дантиста — там выдирают из человека мозг, а он так привык, что даже не чувствует при этом боли), но — и это мнимость.

Тема тотальной подмены, всеобщей фикции подчёркнута частым использованием в тексте кинематографических образов и аллюзий. Тут и там разбросаны как бы случайные ремарки, подобные рабочим пометкам сценария:

«режиссёр это вырежет»; фильмы в советском детстве «приобретали статус коллективного мифа» (и с тех пор ничего не изменилось), а «короткая монтажная склейка» присутствует даже в современном ремиксе сказки про Муху-Цокатуху. И т. д. и т. п. «Киношные» ходы соседствуют с нарочитой стилизацией под оные. Кинотехника сама по себе хороша, она разбавляет и претворяет в новую необычную прозу нар-ратив у Дейча, но кинематографический статус персонажей может легко превратиться в угрозу: «тогда мы снимем кино про твою жизнь и сядем смотреть, закусывая попкорном. Так что выбирай, кошелек и л и.» (грозят Гриффиту). Часто дело попахивает неким буддийской тишины обвинением, этаким кафкианским «Процессом», замешанным на дрожжах киноштампов крутого нуара категории «В»: «когда я открыл глаза, кабинет был разгромлен, тут и там валялись рыбки из разбитого аквариума, доктор висел на люстре, секретарша (вернее — то, что от неё осталось) плавала в ванне»; «разумеется, у меня есть алиби.

Чёрный ворон видел, как я ходил — всю ночь — вокруг дома. Спросите ворона, он видел. (Поправить. Натянуть.

Отбить.)».

Хотя, интересно, каких доказательств ждут эти таинственные обвинители, какие адреса, пароли, явки хотят добыть у Гриффита агенты ЦРУ? Ведь проза Дейча сама по себе — везде (Израиль как метафизика, СССР как детство) и всегда. Особенно «всегда», ведь со временем тут творятся странные вещи, оно даже исчисляется иначе, чем принято повсеместно. «Мера» времени, «каких-то пара колов времени», «остаток времени» (эсхатологический?). Или, если вспомнить значимые взаимоотношения Гриффита и времени: «я не знаю, который теперь час. Я не знаю, который теперь год. Наверное, мне пятьдесят лет. Или сто». Все эти временные указатели ведут прежде всего «за пределы нашего ТЕПЕРЬ». Ведь «времени нет». В наличии — только мгновение: «согласно раннебуддийской философии, мир является чередой вспышек-пульсаций, биений, каждое из которых несёт в себе черты предыдущего, но не продолжает его прямо и непосредственно, не следует ему, и не повторяет механически — подобно шагу часовой шестерёнки, приводимой в движение другой шестерёнкой, но возникает спонтанно и непосредственно из ничего, из пустоты. Если задуматься, это не так уж удивительно: время в виде протяжённости, некоего гигантского полотна, простыни, по поверхности которой карабкаются живые существа — идея западного ума, не подтверждаемая чувством. Буддисты полагали, что вместо причинно-следственного механизма в виде линии, направленной из прошлого в будущее, у нас имеется мгновение».

Всеобщая иллюзорность, чуть ли не иллюзорность иллюзии (люди, смотрящие фантазии по ТВ, сами по себе не очень реальны) — это примета не столько мира, сколько мировосприятия. Такого восточного, буддийского, разумеется. В котором всё едино, и даже естественная, природная разность упразднена: «мужчина и женщина в каждом из нас едины, имеют одну природу и один общий корень, они как бы произрастают из одного источника, и этот источник — сам человек, недра его существования» («Записки о пробуждении бодрствующих»). Где требуется это самое пробуждение (вроде бы) неспящих для того, чтобы зайти за кулисы видимости. И ещё ПОСЛЕСЛОВИЕ один юродивый, сердитый г-н Коэн 16 из «Зимы в Тель-Авиве», кричит: «дурак! <…> тебе только кажется, что ты счастлив!» Природу тех же темпоральных аберраций «еще пара ковшей времени, и я совершенно исчезну» 17 не надо даже уточнять. Герои Дейча стремятся освободиться не только от мирской, «цивилизационной» мишуры, которую олицетворяет юродивый Гриффит, но и, как истинные последователи Пути, от своего Я: «меня (как и всех остальных) завораживает собственная речь. Своя интонация, свой голос. Своя повадка. Манера и жест. Когда ничего этого нет, наступает полная тишина».

Если уже в связи с «пределами нашего ТЕПЕРЬ» могли припомниться «Пределы контроля», самый буддийский 18 фильм Джар-муша, то при чтении буддийских посылов, разбросанных по этим страницам, фильм Джармуша вспоминается ещё и в связи с темой исихастско-дзэнского «внутреннего молчания». Даже телеграфные столбы у Дейча стремятся сбросить «чертовы кандалы» привязанностей 19, люди же уверены: «ей-богу же, лучше не быть совсем», а «сокрушительную пустоту» мозга следует трансмутировать в «орган чистого, незамутненного знания» («Нос»). Отказ от болтовни и суеты ради внутренней молитвы и глубокой медитации, погружение в себя, отыскание внутренней пружины, запускающей вращение мира — центральная ось происходящего в этой книге, призыв, звучащий на фоне непрестанного шума.

Замолкают звуки города («Зима в Тель-Авиве»), человеческие голоса, музыка (в цикле «Прелюдии и фантазии», отчасти — и в остальных), которая, что важно, является наравне с кино и сном одним из структурных способов построения, существования текста, наступает — буддийская тишина. И это есть финальное, окончательное превращение. Вкрадчивая, почти незаметная не только для окружающих, но и для самого субъекта (преображенный, он может и не ощущать ничего, помимо гармонии) трансформация:

«Он заворачивается в одеяло и, хмурясь спросонья, ковыляет в туалет. Машинально, на ходу заглядывает в зеркало и вдруг останавливается, как вкопанный. Что-то сдвинулось… Он уверен: этой ночью что-то в нём изменилось. но что именно?.. <...> "Габи, ты ведь не собираешься торчать там вечно?" — голос отца.

Кто, я?

"Ты! Ты!"

Я? — спрашивает Габи, придирчиво изучая собственное отражение.

"Перестань дурить!"

Габи оттопыривает нижнюю губу, пытаясь вылепить подобие отцовского лица. Ничего себе! Раздувать щёки, одновременно оттопырив нижнюю губу, — совсем непросто. Как ему это удаётся? <...> Габи нажимает на рычаг слива.

Вода 20 обрушивается на фаянс, окончательно стирая подробности таинственной ночной трансформации».

Такая обширная цитата (в которую уместилась почти вся новелла) оправдана, ведь в ней — все, буддийский катехизис по сути: счастливая утрата собственного Я (и изумление мирянина), новое видение мира просветленным зрением, трансформация.

И — ирония. Ибо в прозе Дмитрия Дейча, как уже говорилось, дидактика одета в цвета иронии. Возможно, это и есть — лучшая одежда тишины. В которую в итоге сливается богатое разнообразие стилей. Как после хлопка одной ладонью, как послезвучие китайского колокольчика на пустынном израильском ветру. Послевкусие буддийской тишины. Ускользающий отзвук. Тиши…

Примечания

1 Сам Дейч использует архаическую словоформу «катайский», тем самым дистанцируя «свой» Катай от общепринятого Китая и «позиционируя» его как своего рода Шамбалу, Внутреннюю Индию, Шангри-Ла…

2 Хотя «Имена ангелов» скорее отсылают к «Королю-рыбаку» Т. Гиллиама.

3 Возможный аналог — одновременно детские и взрослые сказки Игоря Жукова.

4 Название части «Прелюдий и фантазий» — «Мечты и молитвы» — существуют в какой-то той же, кажется, области, что и «Признания и проклятия» Чорана.

5 Например, о «ковбойцах и еврейцах». «Слова — лазутчики сновидений».

6 Тема ангелов в современной прозе вообще ждёт еще специального исследования — взять хотя бы «Ангелов на первом месте» Дмитрия Бавильского, «Ан-гелологию» Андрея Лебедева и ангелов в стихопрозе Андрея Сен-Сенькова, авторов одного с Дейчем поколения и вообще близких ему в, если совсем уж обобщить, плане создания необычной прозы. Минимальный культурологический подход к теме см. в: Чанцев А. Такая популярная ангелология//Частный корреспондент.

7 Герои Дейча в своих симпатиях к четвероногим, переходящих в желание стать ими, не совсем одиноки в современной литературе — можно вспомнить недавнюю книгу Вольфа Эрльбруха «Леонард», в которой маленький герой настолько хочет стать пятнистой собакой, что фея по его просьбе делает его ею. Леонард продолжает счастливо жить со своими родителями в новом обличье.

8 Схожим образом философский дискурс того же Чорана Фернандо Саватер назвал «антипедагогическим» (См.: Zarifopol-Johnston I. Searching for Cioran. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press. 2009. P. 80).

9 У Дейча же, замечу в скобках, с «картинами изменчивого мира» рифмуется «литература беспокойного присутствия».

10 О теме антиномичности, сопряженной также с превращениями («амбивалентность череды превращений», по выражению самого Дейча), см.: Чанцев А. Полный чайник пустоты [Рец. на кн.: Дейч Д. Сказки для Марты. М.: Гаятри, 2008]//НЛО. 2008. № 92

11 Так у Дейча — Федон обрёл лишнюю «д» в имени.

12 Как сказано уже в сборнике «Игрушки»: «в конечном счёте, все вы однажды становитесь похожими на меня».

13 «Мёд льётся. Они смотрят, как льётся мёд. В полной тишине льётся мёд. Они смотрят» («Соседи Гриффита).

14 «…Подтвердила обалдевшая после внезапного воскресения Муха, и они разом повисли в воздухе, похожие на две капли мёда, чудесным образом воспарившие в пыльном пустом пространстве».

15 Изящная диатриба телевидению встретится еще в новелле, где сторонний взгляд восхищается духовной «продвинутости» современных людей — они молятся богам в телевизоре, отдают им свои время и эмоции, как аскеты, ходят затем умственно и эмоционально истощенными.

16 О нём и не менее колоритных персонажах этой книги и обрушивающихся на них метаморфозах см. в: Чанцев А. [Рец. на кн.: Дейч Д. Зима в Тель-Авиве. М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2011].

17 В новелле «Низкое атмосферное явление» эта мысль озвучена ещё раз со всей отчётливостью: «исчезает <…> до полного беспамятства и исчезновения».

18 Да, я настаиваю, именно он, а не довольно попсовая переработка тем бусидо в «Пёсе-призраке: пути самурая».

19 А воспоминания телеграфного столба о своём бытии деревом — изящный пример (ещё и не антропной) реинкарнации.

20 Тишина проассоциирована ещё и со временем: «стремительно убывающая (подобно пароходному дыму) струйка времени — отпущенная нам тишина».

Content

Дейч Дмитрий Прелюдии и фантазии

СКАЗКИ

Имена ангелов

Температура горения

Оазис

Доклад о состоянии письменности в Померании и Мекленбурге

ZOO

Предпоследняя истина

Волшебный живот

Толстое и тонкое

Недоразумение

Эхо

Чрево

Новые подробности из жизни Маугли

Голос и Моль

Моль и именинный пирог

Моль и экономика современного искусства

ИСТОРИИ

Свидетель обветшания Вселенной

Саспенс

Синопсис

Чебурашка

ПРОСТРАНСТВО ГРИФФИТА

Психоанализ Гриффита

Выход Гриффита

Гриффит и Центральное Разведывательное Управление

Апокалипсис Гриффита

Соседи Гриффита

Послеполуденный отдых Гриффита (сепия)

Гриффит и виноградные косточки

Воспоминание Гриффита

Гриффит смеётся

Гриффит в метро

Гриффит даёт интервью

Гриффит и зло

Слёзы Гриффита

Иллюзии Гриффита

Гриффит покупает книги

Гриффит кается

Гриффит и чёрт

Орбиты Гриффита

Гриффит в темноте

Стихотворение Гриффита

Одиночество Гриффита

Гриффит и естественные науки

Соседи Гриффита — 2

Гриффит и небесные странники

Комната Гриффита

Гриффит: Орфей

Гриффит застилает постель

Отражения Гриффита

Патенты Гриффита

Гриффит. Секретные материалы

Воскресный шоппинг Гриффита

Сострадание Гриффита

Ангелы Гриффита

Гриффит. Сцена с попкорном. Дубль 15

Гриффит на посту

Жестокая муза Гриффита

Основания Гриффита

Обстоятельства Гриффита

Препятствия Гриффита

Купание Гриффита

Варианты Гриффита

Недоумение Гриффита

ИГРУШКИ

Игрушки

Индейцы и ковбойцы

Нос

Конармия

Пальцы

Вечность

Мячик

Кнопка

Электричество

Курочка

Биомасса

Имя

Вода

ПРЕЛЮДИИ И ФАНТАЗИИ

Jesus' blood never failed me yet

Palais de Mari

Erlkönig

Необыкновенный концерт

Ор.4 № 6

Pozegnanie Ojczyzny

Тишина

Wq.67

Девятая

24 сказки и истории

Попугай Гайдна

La Folia

KV.525

Французская увертюра

Ночь перед Рождеством

К.30

Музыкант

ПЕРЕВОДЫ С КАТАЙСКОГО

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

МЕЧТЫ И МОЛИТВЫ

Мечты и молитвы Исаака-слепца

Грех

Спящие

ГЛАВЫ О ПРОЗРЕНИИ ИСТИНЫ

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ЗИМА В ТЕЛЬ-АВИВЕ

Рахель

Габи

Тишина

Почему бы и нет?

Музыка на воде

Утренние мусорщики

Ран

Би-бип

Яэль

Homo quadrupes

У тебя под ногами

Не лучшее утро для Шуберта

Г-н Коэн

Расскажите про покупки

Кто там?

Должное

Привычки

Йоав

Счастье

Болтовня

Дама с собачками

Перед глазами

Сеанс

На расстоянии взгляда

Манекены

Деньги (рассказ Йоава)

После физкультуры

Виноград

Обыкновенное чудо

Уважаемый Господь Бог!

Поют

Ривка

Пенсия

Портрет

Полуденное

Нечаянное

Нервы

Мгновенные снимки

Вдох

Музыка в лифтах

История винтика

Основания

Желания

Не навсегда

Исчезновение

Благоутробие

Яэль и Рахель. Лирика

Низкое атмосферное давление

Милосердие

Nevermore

Потоп

Мир меркнет

ЗАПИСКИ О ПРОБУЖДЕНИИ БОДРСТВУЮЩИХ

Предварительные замечания

15 мая 2009 9 апреля 2008

11 мая 2006

13 августа 2006

21 февраля 2008

9 ноября 2005

12 июня 2007

2 июня 2003

10 мая 2005

1 февраля 2006

23 февраля 2006

5 июня 2006

26 сентября 2006

11 января 2007

28 марта 2007

28 сентября 2007

23 января 2008

12 февраля 2008

6 апреля 2008

22 апреля 2008

27 апреля 2008

7 мая 2008

14 мая 2008

1 июня 2008

5 июня 2008

19 июня 2008

21 июля 2008

14 августа 2008

8 сентября 2008

14 сентября 2008

6 Ноября 2008

10 ноября 2008

23 декабря 2008

25 декабря 2008

9 января 2009

4 февраля 2009

20 февраля 2004

26 февраля 2009

6 марта 2009

13 апреля 2009

23 апреля 2009

15 июня 2009

2 августа 2009

17 августа 2009

3 декабря 2009

8 декабря 2009

15 февраля 2010

16 февраля 2010

21 февраля 2010

17 марта 2010

21 мая 2010

3 апреля 2010

15 апреля 2010

6 мая 2010

24 мая 2010

1 июня 2010

27 июня 2010

1 июля 2010

23 июля 2010

4 августа 2010

17 августа 2010

22 августа 2010

6 сентября 2010

11 октября 2010

17 октября 2010

23 февраля 2011

15 марта 2011

26 апреля 2011

19 мая 2011

15 мая 2003

ЯВЛЕНИЯ

Позднее пробуждение

Обстоятельства

Высокая температура

Раб кресла

Мандариновые дольки

Счастье

Достопримечательность

Визитёры

Музыка Перголези

Меркантильные соображения

Усталость

Ненависть к работе

Воскресенья

Побег

Летучая мышь

Глупость

Внезапная перемена погоды

Утренняя пружина,

Исчезновение

Страх осуществления

В парке

Ускорение

Небеса

В полнолуние

Музыкальная зависимость

Желания

Рассеянность

Деньги

Клавикорд

Смысл

Агрессия

Кассирши

Незадача

Ожидание

Привычка недосыпать

Человеческая психика

Праздность

Перевоплощение

Отрицание

Звукоизвлечение

Забвение

Причины и следствия

Надежда

Любовь

Мои любимые персонажи у Андерсена

Потребность в языке

ЭВОЛЮЦИЯ

Александр Чанцев, Послевкусие буддийской тишины

Примечания