Рангея Рагхав

Гибель великого города

Предисловие

В центральной части провинции Синд, расположенной на территории Пакистана, там, где, спустившись с гор и вобрав в себя воды своих притоков, широко разлилась по равнине могучая, величественная река Инд, с севера на юг протянулась гряда невысоких, изрезанных оврагами холмов. Светло-розовые курганы, желто-зеленые и серые тона окружающих их долин, ослепительная белизна соляных отложений, обильно проступающих на иссушенной нестерпимым зноем почве, прозрачная голубизна неба, отраженная в широком разливе Инда, синеющая на горизонте цепь Киртарских гор — вся эта удивительная гармония цветов и красок создает незабываемую причудливую картину.

На многие километры вокруг нет ни больших городов, ни железных дорог, ни автострад, — словом, всего того, что напоминало бы о XX веке. Люди живут здесь так же, как сотни, тысячи лет назад. Ветхие глинобитные лачуги, незатейливая домашняя утварь, тяжелый, изнуряющий ручной труд на полях с самой примитивной системой орошения, постоянная нужда и вечный страх перед наводнениями, засухой, набегами саранчи…

Местные жители называют холмы на берегу Инда — Мохенджо-Даро, что в переводе с языка синдхи означает — Курган Мертвых. Издавна здесь находили бронзовые, медные и каменные пластинки-печатки и амулеты с загадочными рисунками и знаками, которым суеверные люди придавали символический религиозный смысл. Сильные ветры, приносящие из пустынь Белуджистана тучи песка и пыли, тропические ливни и наводнения иногда обнажали на склонах холмов полуразрушенные стены неведомых строений. И тогда крестьяне, вооружившись кирками и ломами, взбирались на холмы и вырубали там глыбы обожженного кирпича, крепкого, как гранит, который они использовали в строительстве.

Из поколения в поколение передавали местные жители предания и легенды о таинственных холмах. Старики рассказывали детям сказки о волшебном, прекрасном городе, где жили сильные гордые, счастливые люди, которые чем-то разгневали богов, и те их покарали; о том, как город провалился сквозь землю и множество людей нашло могилу в бездонной пропасти и в ненасытных волнах разъяренного Инда. Эти сказки и легенды, рожденные воображением суеверных людей, во многом напоминают библейские легенды о Содоме и Гоморре и о всемирном потопе.

Индийские ученые давно стремились разгадать тайну холмов Мохенджо-Даро, однако в условиях колониальной Индии было почти невозможно организовать дорогостоящие археологические изыскания. «Археологический департамент иностранной державы этим (изучением истории Индии. — Е. Ч.) не интересовался, — пишет известный знаток древней истории Индии, видный прогрессивный деятель С. А. Данге в книге «Индия первобытного коммунизма до разложения рабовладельческого строя». — Индийские историки собирали документы прошлого Индии, не получая поддержки ни от государства, ни от богатых индийцев».

Лишь в 1922 году в район Мохенджо-Даро выехала небольшая археологическая экспедиция, в состав которой входили индийские и английские ученые-археологи.

Внимание ученых прежде всего привлекли развалины буддийского монастыря и ступы, расположенные на вершине самого высокого холма, сооруженные во II веке, в эпоху так называемого Кушанского царства — одной из обширных, рабовладельческих империй древнего Востока. Казалось бы, тайна Кургана Мертвых разгадана.

Но вот, изучая остатки буддийского святилища, индийский ученый Р. Д. Банерджи неожиданно обнаружил в глубоких толщах земли под фундаментом буддийского храма развалины огромного, сложенного из обожженного кирпича здания с целым лабиринтом коридоров, комнат и залов. Начались раскопки в других местах, и мало-помалу из-под толстого слоя земли, местами доходящего до десяти-пятнадцати метров, начали появляться одноэтажные и двухэтажные кирпичные строения. Овраги, в разных направлениях пересекающие холмы, видимо, когда-то представляли собой улицы и переулки. Были отрыты облицованные кирпичом колодцы, большой бассейн с лестничными спусками, сложенные из кирпича трубы водопровода и канализации, каменные стены городских укреплений толщиною до девяти метров.

Это открытие заставило ученых совершенно по иному взглянуть на историю Индии. Ранее считалось, что история Индии начинается с миграции индоевропейских племен, называвших себя «ариями». Все, что было в Индии до прихода арийских племен, окутывалось туманом легенд и сказаний, носивших, как правило, религиозно-мифологический, фантастический характер. «И вот, наконец, археологами был обнаружен подлинный город — Мохенджо-Даро в Синде, — пишет С. А. Данге. — Это открытие заставило даже европейских господ признать, что индийскую цивилизацию можно отнести за 3000 лет до н. э. Итак, индийцы не менее древний парод, чем египтяне, греки, римляне, халдеи и др.».

Перед учеными предстали хорошо сохранившиеся памятники высокоразвитой культуры, существовавшей на территории Индии задолго до вторжения арийцев. Хронологические рамки древнейшей индийской цивилизации были определены серединой третьего тысячелетия до н. э. — 1500 годом до н. э., — то есть эта культура являлась современницей цивилизаций Древнего Египта, Элама, Шумера, Крито-Микенской культуры.

Дальнейшие исследования археологов позволили установить примерные границы распространения древнейшей индийской культуры. Она получила наименование Хараппской — по названию селения Хараппа, расположенного в 600 километрах северо-восточнее Мохенджо-Даро, на берегах притока Инда — реки Рави, где были, найдены развалины еще одного древнего города.

Очаги Хараппской культуры встречаются во многих местах Пенджаба, Синда, Белуджистана, Раджпутаны; ученые обнаружили здесь многочисленные археологические памятники, украшения, домашнюю утварь, орудия труда и оружие, предметы роскоши, принадлежности религиозного ритуала, произведения искусства. Установлено, что жители Хараппы поддерживали тесные связи со многими странами Восточного Средиземноморья с Эламом, Шумером, Египтом.

Интересно также отметить, что весьма схожие с Хараппской культурой очаги земледельческих культур, относящиеся к четвертому — второму тысячелетиям до н. э., были открыты советскими учеными на территории Средней Азии, Закавказья, Украины и Молдавии. Ученые, таким образом, пришли к заключению, что в отдаленные времена существовала общность между народами населявшими огромную территорию, простиравшуюся от Северного Китая на востоке до Балканского полуострова на западе, от степей Украины на севере до Центральной Индии на юге. Были ли области каким-то образом связаны между собой, или сходные черты в развитии культур этих народов объясняются сходством экономических условий, социальных отношений и производительных сил общества? На этот вопрос ученые пока не могут дать ответа.

Выдвигаются многие гипотезы, в которых на основе добытых археологических данных утверждаются или опровергаются те или иные точки зрения. Однако до сего времени проблемы истоков и происхождения Хараппской цивилизации, характера ее развития, хронологии, устройства общества, антропологического облика создателей цивилизации, их языка, религии и т. д. еще нельзя считать окончательно решенными.

Одна из самых сложных проблем, требующих детального разбора, связана с выяснением причин гибели Хараппской цивилизации, времени и «виновников» этого события. В самом деле, что привело к гибели эту некогда процветавшую, поражающую и сейчас наше воображение культуру древней Индии? Какие трагические события, произошли на берегах Инда 3–4 тысячелетия назад, в результате которых прекратил свое существование один из богатейших торговых, экономических и культурных центров древнего Востока? Кто были далекие предки современных индийцев, какая участь постигла их? Может быть, это были дравиды, побежденные ариями и оттесненные на юг страны, где они живут в настоящее время? Некоторые ученые полагают, что в глубокой древности Индию населяли так называемые додравиды, потомками которых являются наиболее примитивные племена Мон-Хмерской группы — мунды, наги, санталы, изгнанные арийцами в восточные районы страны. А может быть, обитатели Мохенджо-Даро не сохранили потомков? Погибла ли Хараппская Цивилизация в результате стихийных бедствий? Постигла ли Мохенджо-Даро трагическая участь Помпеи? Был ли город сметен с лица земли в результате наводнения Инда или неожиданного изменения русла этой капризной, коварной реки, и поныне приносящей много бедствий людям?..

На основании изучения развалин Мохенджо-Даро археологи утверждают, что древний город неоднократно заливали воды Инда и его жители часто вынуждены были покидать свои жилища. А может быть, ушла вода и вместо с ней ушли люди, как это случилось, например, в так называемом «мертвом городе» Фатехпур-Сикри, построенном императором Акбаром на берегу Джамны и покинутом жителями в результате изменения Джамной своего русла! Ученые считают, что в ту отдаленную эпоху климат в западных районах Индии был более влажным, чем сейчас. Не согнало ли жителей древнего города с насиженных мест неумолимое наступление пустыни, как это произошло в свое время во многих городах Хорезмского царства?

В гимнах Ригведы (второе тысячелетие до н. э.) есть упоминание о реке Арджикия, некогда протекавшей западнее Инда. Сейчас ее в Индии нет, как нет и реки Сарасвати, которая, согласно древним преданиям, впадала когда-то в Гангу в том самом месте, где с ней сливается Ямуна (Джамна) у города Праяга (Аллахабада). Это место до сих пор носит название «Тривени» (место слияния трех рек). Не явились ли причиной этих географических изменений землетрясения, в результате которых могли исчезнуть либо изменить свои русла реки, погибнуть города?

Наиболее распространенная в западной науке гипотеза объясняет гибель Хараппской цивилизации вторжением в Индию в середине второго тысячелетия до нашей эры хорошо вооруженных воинственных скотоводческих племен ариев, которые разрушили ряд городов, частично истребив, частично превратив в рабов мирных селян, ремесленников и торговцев. В песнях и гимнах Ригведы упоминается о древних поселениях долины Инда, о больших городах («пура»), населенных «хитрыми купцами», чьи огромные богатства вызывали зависть ариев. Недаром один из главных богов арийских племен, Индра, воспевается в Ригведе как «разрушитель городов».

«Вероятнее всего, — пишет известный советский ученый академик В. В. Струве в предисловии к книге Э. Маккея «Древнейшая культура долины Инда», — это было обычное столкновение между кочевниками и оседлым населением, борьба между которыми велась обычно и с той и с другой стороны с большой жестокостью. Борьба еще более обострялась вследствие того, что в этих двух обществах мы находим различные типы производственных отношений». История знает много подобных трагедий, когда стоящие на более низких ступенях развития, но лучше организованные в военном отношении племена варваров сметали с лица земли развитые экономические и культурные центры. Можно предположить, что, подобно тому как племена дорийцев разрушили древнегреческие города Микены и Тиринф, воспетые в греческих мифах и гомеровском эпосе, как германские племена нанесли сокрушительный удар по Римской империи, как в более позднее время тюркско-монгольские орды уничтожили целые цивилизации, так и в результате нашествия с северо-запада воинственных ариев погибла Хараппская культура в Индии.

Советский ученый Б. Л. Богаевский, ознакомившись в 1926 году с первыми результатами археологических раскопок и долине Инда, назвал города Мохенджо-Даро и Хараппу «индийскими Микенами и Тиринфом», очевидно имея в виду общность судьбы Микенской культуры в Греции и Хараппской цивилизации в Индии.

Исследование Хараппской культуры в настоящее время продолжается. В различных частях страны индийские археологи находят все новые и новые очаги исчезнувшей в глубокой древности цивилизации. Ученые многих стран пытаются разгадать тайну Хараппской письменности, что должно значительно облегчить выяснение многих вопросов, до сего времени остающихся нерешенными в науке. И недалек, по-видимому, тот день, когда заговорят загадочные письмена, обнаруженные при раскопках Кургана Мертвых, поведают нам о том, как жили люди в отдаленные времена, что тревожило их, о чем они думали и мечтали и что привело к гибели их некогда процветавшие города.

И конечно, протоиндийские письмена конце концов будут прочитаны так же, как недавно были расшифрованы советскими учеными древние надписи индейских племен майя и установлена природа языка и письма тангутской народности. А пока на помощь ученым приходят писатели; в живой, увлекательной форме они популяризируют научные гипотезы. Перу одного из таких писателей, Рангея Рагхава (1923–1962), принадлежит роман «Гибель великого города».

Автору этих строк вместе с писателем Всеволодом Ивановым довелось в ноябре 1961 года побывать в Джайпуре, раскинувшемся на живописных холмах Раджастхана. Здесь как бы сливаются воедино настоящее и прошлое Индии: недавно выстроенный университетский городок с благоустроенными домами, широкими асфальтированными улицами, толпы студентов — веселых, жизнерадостных юношей и девушек, и неподалеку, на скалистых утесах старинные полуразрушенные замки некогда могущественных, воинственных раджпутских князей — молчаливые свидетели кровопролитных войн, которые вели многие поколения раджастханцев за свободу и независимость родного края.

На одной из улиц университетского городка, утопая в зелени и цветах, стоит белый домик с зелеными ставнями. Здесь со своей семьей жил преподаватель Джайпурского университета, доктор литературы, известный писатель хинди Рангея Рагхан. У ворот нас встретил хозяин дома, худощавый мужчина с застенчивой улыбкой и внимательным взглядом больших выразительных глаз. Молодая женщина, жена писателя, широко распахнула перед нами двери: «Добро пожаловать, дорогие гости!»

Большая светлая гостиная. Сколько здесь книг!.. Истории, философия, искусство, художественная литература… В углу комнаты в отдельном шкафу хранились произведения, написанные Р. Рагхавом. Мы слышали, что Р. Рагхав — один на самых плодовитых писателей Индии, но неужели все эти книги написал еще не достигший сорокалетнего возраста человек! Мы с интересом рассматривали книги. Большинство из них — исторические романы, в которых писатель стремился проникнуть в тайны прошлого, как бы восстановить недостающие звенья истории своей родины.

«Меня всегда привлекала история Индии, — говорил Р. Рагхав. — Сколько в ней белых пятен, сколько еще скрыто от нас в тумане мифов и преданий…»

Много народных песен, легенд и сказаний создано в Индии о Кришне и его возлюбленной Радхо. Но брахманы постоянно стремились придать этим легендам религиозный смысл. В романе «Сын Деваки» (1954) Р. Рагхав впервые в индийской литературе сделал попытку нарисовать образ Кришны как народного героя древней Индии, борца за счастье обездоленных людей.

Интересные страницы прошлого своей родины воссоздал писатель в романе «Одежда аскета» (1951), повествующем об Индии VII века — эпохи империи Харшивардхана, который объединил разрозненные, враждовавшие между собой царства в единое централизованное государство.

Мало достоверного известно нам о народно-протестантских движениях, имевших место в Индии в начале второго тысячелетия н. э. В романах «Когда на землю хлынут потоки горя» (1958) и «Дым благовоний» (1958) Р. Рагхав стремится показать, как среди народных масс зреет протест против угнетения и произвола феодальной знати и жреческой верхушки, повествует о религиозно-сектантских движениях, носивших в ту пору в Индии демократический характер.

О жизни великого средневекового поэта Индии Кабира мы знали лишь из легенд и преданий. В своем романе о Кабире «Глаза Лакхмы» (1957) Р. Рагхав впервые создает живой, осязаемый облик народного поэта.

Р. Рагхав известен в Индии не только как автор исторических романов. Жизнь современной Индии также привлекала внимание писателя. Широко известны его остро социальные романы — «Прямые пути» (1957), в котором изображается борьба передовой индийской интеллигенции против обветшалых общественных отношений, уродующих жизнь людей, и «Недостроенная крепость» (1957), повествующий о трагической, полной невзгод жизни людей из низшей касты натов.

Перу писателя принадлежат также научные труды по истории и литературе Индии, среди которых выделяются «Древняя индийская традиция и история» (1954), «Поэзия, реализм и прогресс» (1955), Работы Р. Рагхава свидетельствуют о его широких, разносторонних интересах, о стремлении с материалистической точки зрения подойти к оценке важнейших культурных ценностей, созданных в Индии в различные эпохи.

Наше внимание привлекла небольшая книжечка стихов, изданная в Индии в 1943 году. Первое стихотворение в ней, названное «Победный клич», посвящено победе Советской Армии в битве на Волге. В этом стихотворении двадцатилетий Р. Рагхав восторгается великим подвигом советского народа и прославляет свет свободы, озаривший многострадальную землю его родины.

Р. Рагхав живо интересовался советской литературой, жизнью нашего народа. Он переводил стихи советских поэтов на родной язык хинди. Среди его переводов советской поэзии особенно известен «Левый марш» Маяковского, в котором переводчику средствами поэзии хинди удалось воссоздать могучий пафос нашей революции, всю атмосферу молодости, характерную для поэзии Маяковского.

«А где же ваш знаменитый роман о Мохенджо-Даро? — спросили мы писателя. — Мы столько слышали о нем; к сожалению, его нет у нас в библиотеках».

«Да, сейчас его действительно трудно достать: он вышел еще в 1948 году, — заметил писатель, снимая с полки книгу и подавая ее нам. — Я буду очень рад, если советские люди прочтут мой роман. Я долго работал над ним, по крупице собирая и связывая в единую нить данные археологических открытий таким образом, чтобы они служили исходным материалом для создания достоверной картины жизни индийского народа того времени. Об этом романе у нас говорят больше, чем о других моих произведениях».

Вокруг «Гибели великого города» в свое время в Индии разгорелись жаркие споры. Роман вышел в свет почти одновременно с освобождением страны от колониальной зависимости, и разговоры о нем неизменно связывались с раздумьями о судьбах всей индийской литературы, стоявшей в то время на перепутье.

В каком направлении развивать дальше национальную литературу? Не исчерпала ли своих задач прогрессивная литература, в течение многих лет игравшая важную роль в общенародной борьбе за национальную независимость? Правы ли те критики, которые призывают писателей отказаться от больших тем общественного звучания и погрузиться в мир субъективных переживаний и подсознательных эмоций? — эти вопросы со всей остротой и актуальностью встали перед индийскими писателями. И нужно сказать, что лишь очень немногие из них свернули с пути, увязнув в болото экспериментализма и других модернистских течении, усиленно экспортировавшихся и то время в Индию из стран Европы и Америки.

Эти писатели и критики повели борьбу против прогрессивной литературы. «Почему Рахул Санкритьяяна, Яшпал, Рангея Рагхав и другие писатели, считающиеся прогрессивными, создают исторические романы, в которых история древней и средневековой Индии звучит так современно? Это типичная модернизация!» — восклицали консервативно настроенные литературоведы. «Ведь историческая правда в романах этих писателей принесена в жертву их марксистскому мировоззрению, — писал индийский литературовед Трибхувансинх. — В романе Р. Рагхава «Гибель великого города» история древней Индии используется для защиты и обоснования республики и демократии в современных условиях».

Конечно, некоторые романы Рахула Санкритьяяны, Яшпала и Рангея Рагхава не являются историческими в подлинном смысле слова — в большинстве из них описывается Индия столь отдаленных эпох, о которых почти не сохранились какие-либо достоверные сведения. Тем не менее бесспорное достоинство этих произведений в их неразрывной связи с современностью, в преемственности освободительных идей, в большом воспитательном пропагандистском значении. Именно эти черты в романе «Гибель великого города» подчеркивает прогрессивная индийская критика. Ведущий современный индийский литературовед Хазарипрасад Двиведи сумел заметить и по достоинству оценить молодого прозаика хинди. В своей книге «Литература хинди», вышедшей в Дели в 1952 году, в главе «Прогрессивная литература» он упоминает только двух прогрессивных романистов — Яшпала и Рангея Рагхава…

Известный прогрессивный индийский литературовед Шивадансинх Чаухан считает этот роман наиболее значительным произведением из всех исторических романов Рагхава.

И вот роман «Гибель великого города» переведен на русский язык. Если не считать нескольких стихотворений Р. Рагхава, ранее опубликованных у нас, это — первое значительное произведение, знакомящее советского читателя с творчеством еще одного прогрессивного индийского писателя, завоевавшего популярность прежде всего в жанре исторического романа.

Разумеется, «Гибель великого города» нельзя полностью отнести к этому жанру литературы. Основой для него послужила не историческая правда, а гипотеза. Однако, в отличие, например, от романа А. Толстого «Аэлита», в котором лишь творческое воображение помогло писателю нарисовать жизнь неведомых нам обитателей Марса, фантазия Р. Рагхава в какой-то степени основывается на данных археологических раскопок и предположениях ученых. И нужно сказать, что писатель зачастую приходит к более логичным, как нам кажется, обобщениям, касающимся жизни индийского общества той отдаленной эпохи, по сравнению с теми выводами, которые иногда делают некоторые буржуазные историки Запада, занимающиеся исследованием Хараппской цивилизации.

Академик В. В. Струве, критикуя взгляды западноевропейских ученых, пытающихся обосновать гибель Хараппы и Мохенджо-Даро лишь чисто внешним фактором (вторжение арийских племен), выдвигает мысль о том, что главную причину заката Хараппской цивилизации нужно искать во внутреннем развитии общества. «Вообще, социальное неравенство, — пишет В. В. Струве, — должно было грозить тяжелыми потрясениями внутреннему миру этих богатых городов-государств».

В своем романе Р. Рагхаву удалось воссоздать картину жизни индийского общества, древнейшей эпохи, показать, как в результате социального неравенства, классовой дифференциации, обогащения кучки купцов и обнищания народа, бедственного бесправного положения рабов происходит ослабление и упадок некогда процветавшего города.

Великий город в изображении Р. Рагхава обречен на гибель, он поражен смертельным недугом. Огромные богатства, накопленные кучкой жадных, ненасытных купцов, вместо того чтобы способствовать процветанию общества, губят его, уродуют души людей. «Эй, жители великого города! Вы опьянели от славы и сладострастия… Вино и женщины, золото и гордыня опьянили вас!» — восклицает старик Вишваджит, один из героев романа.

Когда-то Мохенджо-Даро был процветающим городом благодаря народовластию. Сотни лет в нем существовала республика; свободные, равноправные люди трудились здесь на благо всего общества и создали величественную культуру, слава о которой гремела далеко за пределами Индии. Но вот индийские купцы вместе с другими товарами вывозят из Египта рабов. Работорговля становится выгоднейшим источником дохода для алчных торгашей, растоптавших права и достоинство человека. Безропотно переносят люди унижение, считая, что удел раба — служить своему господину. Но и среди рабов постепенно назревает протест против угнетателей. Сначала неосознанный; мало-помалу он начинает принимать все более открытую форму.

Через многие испытания проходят герои романа — рабы Нилуфар, Хэка и Апап, купленные в Египте богатым купцом Манибандхом, — прежде чем у них рождается чувство протеста против произвола и насилия.

Жажда богатства и власти толкает Манибандха на путь преступлений. Коварный авантюрист египтянин Амен-Ра, разжигая необузданное честолюбие Манибандха, уговаривает его уничтожить городское самоуправление — гану — и стать единоличным правителем города. Напуганные террором наемников Манибандха, отцы города — члены ганы, предав интересы народа, идут на сделку с узурпатором. Но переполнилась чаша терпения рабов и городской бедноты. Вспыхивает восстание. К нему присоединяются многочисленные беженцы из соседнего царства Киката, разоренного нашествиями ариев.

При раскопках Мохенджо-Даро в различных частях города были найдены груды скелетов; некоторые были обезглавлены, есть основание предполагать, что люди умерли насильственной смертью. В развалинах стен домов обнаружены также многочисленные клады; как полагают ученые, имущие горожане замуровывали свои богатства в стены, когда над Мохенджо-Даро нависала опасность.

Все эти данные археологических раскопок умело использовал Р. Рагхав, нарисовав в своем романе тревожную обстановку в великом городе, ожидающем нашествия варваров. Останки людей, разбросанные на улицах, свидетельствуют о кровопролитном сражении, которое вели восставшие против воинов тирана Манибандха.

Восстание подавлено, Манибандх добивается своего: его честолюбивые мечты стать своего рода египетским фараоном в Мохенджо-Даро, кажется, должны вот-вот осуществиться. Но если можно богатством и жестокостью заставить подчиниться людей, запугать или купить слабых, уничтожить непокорных, то нельзя купить или завоевать любовь и счастье. Сломивший сопротивление народа, захвативший власть, Манибандх не может добиться расположения даже такой слабой женщины, как танцовщица Вени, которая отказалась от чистой любви к поэту Виллибхиттуру ради несметных богатств и славы купца и впоследствии раскаялась в этом. Ошибка Вени оказывается трагической.

Носителем идеалов автора является Виллибхиттур. Не случайно Р. Рагхав выводит поэта главным положительным персонажем. Испокон веков народные поэты в Индии были совестью своих соотечественников, выразителями их самых заветных дум и мечтании, борцами за правое дело, защитниками обездоленных. Это — легендарные Вьяса и Вальмики, которым приписывается авторство великих древнеэпических поэм «Махабхарата» и «Рамаяна»; Калидаса — автор бессмертной «Шакунталы»; народные поэты средневековой Индии Кабир, Чандидас, Вемана, Тулсидас.

Виллибхиттур подобен солнцу: от его живительного тепла и яркого света расцветает кругом жизнь, наполняются верой в лучшее будущее сердца людей. Подчинившаяся воле сластолюбивого узурпатора Манибандха, рабыня Нилуфар под влиянием поэта обретает истинное счастье в личной жизни, борьбе за правду, за свободу. Любовь к человеку — вот девиз всей жизни Виллибхиттура. Ради этой любви, ради освобождения людей от рабства и угнетения поэт гибнет на эшафоте.

Р. Рагхав работал над романом в годы наивысшего подъема национально-освободительной борьбы индийского народа. Роман вышел в свет почти в то же время, когда последние английские солдаты, пройдя церемониальным маршем через знаменитые Ворота Индии в Бомбее, некогда специально воздвигнутые для торжественной встречи английских августейших особ, погрузились на военные корабли и навсегда покинули Индию.

Освобождение от тяжелого гнета, длившегося более двух веков, явилось важнейшим событием в жизни индийского народа. Поэтому в романе хотя и описываются события четырехтысячелетней давности, в них как бы находят отзвук многие морально-этические проблемы современности, волновавшие индийских писателей в конце сороковых годов.

Роман пронизывает страстный призыв к активной борьбе против рабства. Не выпрашиванием милости у узурпаторов, а решительной борьбой можно покончить с рабством — такова мысль, красной нитью проходящая через весь роман. Особенно злободневно звучат слова Вишваджита — смелого обличителя пороков общества: «Самый большой грех — сделавшись рабом, примириться с этим».

Не менее острой проблемой, волнующей индийских писателей является вопиющее социальное неравенство, катастрофическое обнищание многих миллионов людей и обогащение кучки эксплуататоров, наживающихся на горе народном, равнодушных к страданиям народных масс. «Эти люди немы к чужому горю, — говорит о Манибандхе и ему подобных Вишваджит, — они оторвались от народа».

В течение многих веков в Индии велась борьба за освобождение женщины. В своем романе Р. Рагхав поднимает многие проблемы положения женщины в индийском обществе, которые и сейчас не утратили актуальности. Он отстаивает право женщины любить и быть любимой, протестует против униженного положения женщины, продающей себя за призрачное богатство, утверждает, что только то общество может быть подлинно свободным, где женщина обладает равными правами с мужчиной.

Роман «Гибель великого города» можно отнести к тем произведениям патриотически настроенных индийских писателей, в которых воссоздаются картины прошлого Индии с целью воодушевить современников на борьбу за лучшее будущее. Р. Рагхав в жанре исторического романа продолжал традицию, начатую еще в конце XIX века Бонкимчондро Чоттопаддхайем в бенгальской литературе, продолженную в начале XX века Харинараяном Апте в маратхской литературе и развивающуюся в настоящее время в творчестве большого числа писателей многонациональной литературы народов Индии. «Изучение истории было для наших ученых конца XIX и начала XX века идеологическим оружием в национальной борьбе индийцев против империалистического владычества, — пишет С. А. Данге. — Их труды учили индийцев презирать захватчиков и не гнуть перед ними спину, верить в то, что мы можем все пережить и победить, о чем свидетельствует вся наша многовековая история… исторические произведения служили оружием в национальной борьбе; именно в качестве такого оружия их и использовали наши писатели XIX века». Индийские исследователи творчества Р. Рагхава иногда проводят параллели между его романом «Гибель великого города» и историческим романом английского писателя XIX века Булвера-Литтона «Последние дни Помпеи» (1834), впервые опубликованном у нас в русском переводе в 1842 году. Нельзя не признать, что подобное сопоставление не лишено основания. Подобно тому как Булверу-Литтону удалось воссоздать живую картину античной культуры Помпеи накануне ее упадка, Рагхаву удалось воспроизвести в своем романе полную драматизма атмосферу последних дней и гибели древнеиндийской цивилизации на берегах Инда. Потерявшие человеческий облик тираны Манибандх и Амен-Ра в какой-то степени напоминают булверовских героев — насильника и убийцу Арбака и развратника и лицемера жреца Калена.

Однако при некотором сходстве эти произведения, на наш взгляд, коренным образом отличаются друг от друга в идейно-художественном отношении: природа конфликта у Булвера — любовно-интимная, в романе Рагхава — остро-социальная. Объединившись с городской беднотой, рабы в романе Рагхава ведут борьбу за свободу против власти тирана, в то время как в романе Булвера они жертвуют собой ради счастья и спасения своих хозяев. У индийского писателя — непримиримая классовая борьба, у английского романиста — идиллические отношения раба и господина.

«Гибель великого города» так же, как и романы «Приятный сон» и «Бесстрашный полководец», принадлежащие перу известного прогрессивного индийского писателя Рахула Санкритьяяны, роман «Дивья» Яшпала и некоторые другие произведения открывают новое направление в развитии жанра индийского исторического романа. Для этого направления, сложившегося в индийской литературе в начале сороковых годов, характерны попытки воссоздать картины жизни древней Индии; причем, писатель, как правило, обращается к тем страницам древней истории своей страны, которые еще не прочитаны учеными.

Поэтому материалом таких произведений обычно являются данные археологических раскопок, хроники, а иногда — легенды и мифы. В отличие от романтических произведений, идеализирующих прошлое, каким, например, является роман «Последние дни Помпеи», произведениям индийских прогрессивных писателей этого жанра свойственно стремление научно осмыслить историю, вникнуть в суть конкретных социально-экономических условий существования индийского общества описываемого ими периода.

Конечно, нельзя требовать от писателя глубокого научного анализа социально-экономических условий развития общества той эпохи, которую он изобразил в своем произведении, будь это даже такой писатель, как Р. Рагхав — большой знаток и исследователь истории своей родины. Кроме того, как мы уже говорили, об эпохе Мохенджо-Даро, по сути дела, нет никаких достоверных данных, да и при изучении истории Индии, подчеркивает С. А. Данге, «наибольшие трудности для исторического анализа представляет эпоха первобытного коммунизма, его крушения и последующего появления частной собственности, классов и классовой борьбы, возникновение семьи и государства, переход к рабовладельческому строю».

Историки разных стран зачастую по-разному трактуют проблему возникновении и развития рабовладельческой социально-экономической формации в дровней Индии, однако ни у кого из них, как правило, не возникает сомнения в существовании этой формации. У читателя же романа «Гибель великого города» может создаться впечатление, что рабство не являлось закономерной ступенью в развитии древнеиндийского общества, а было занесено в Индию из Египта — страны классического рабства; что еще в доклассовом обществе Мохенджо-Даро стал великим процветающим городом — республикой с развитой государственной властью, разделением общества на купцов, ремесленников, кростьян и т. д.

Автор уделяет много внимания сложным взаимоотношениям между персонажами романа и скупо говорит о причинах, которые привели к смене первобытно-общинного строя рабовладельческим.

К недостаткам романа можно отнести также запутанность интриги, искусственность ряда ситуаций, несколько резонерский характер высказываний героев. Так, например, диспут по вопросам теологии, по замыслу автора, должен раскрыть, по видимому, одну из сторон общественной мысли той эпохи. Однако он воспринимается как скучные схоластические националистические рассуждения о превосходстве религиозных верований жителей Мохенджо-Даро над религиями соседних государств: Египта, Шумера и т. д.

Роман кончается описанием гибели великого города в результате землетрясения, вызвавшего наводнение Инда. Стихийное бедствие воспринимается как возмездие или злой рок, покаравший людей, которые попрали законы человечности. Такая развязка романа кажется несколько искусственной и надуманной и в то же время в какой-то степени символической: все силы природы обрушиваются на Мохенджо-Даро в тот момент, когда торжествует тиран, потопивший в крови восстание народа.

Индийские литературоведы иногда также сравнивают «Гибель великого города» с романом Флобера «Саламбо». Мы не имеем здесь возможности подробно останавливаться на вопросе о том, насколько обоснованны эти параллели, насколько трагическая любовь Саламбо и Мато близка к судьбе Виллибхиттура и Нилуфар. Заметим лишь, что, подобно тому как выдающемуся французскому писателю, несмотря на экзотичность сюжета, удалось создать яркую реалистическую картину далекого прошлого истории Карфагена, таким же образом и Р. Рагхаву, несмотря на отдельные недостатки, удалось нарисовать в своем произведении впечатляющую драматическую картину последних дней мертвого города.

Веками мчатся вперед бурлящие воды Инда, глухие и бесчувственные к людскому горю. Много видели они, о многом могли бы поведать. Что знают они о трагедии, постигшей великий город? Насколько фантазия Р. Рагхава близка к истине? Будем надеяться, что недалек тот день, когда наука до конца раскроет неразгаданную тайну Мохенджо-Даро.

Е. Челышев

Глава первая

— Заря! О великий господин! Заря! — закричал с мачты чернобородый матрос.

— Поднять паруса! Живей, шевелись!

Корабль ожил. Команда дружно взялась за канаты.

Рассвет ласково уложил в пучок темные локоны ночи и трепетной рукой украсил их драгоценным цветком — сияющей голубоватым светом Шукрой[1]. Океан проснулся, легкая утренняя зыбь прошлась по воде.

Корабль богатого купца Манибáндха закачался на синих волнах. Со всех сторон его окружали большие и малые суда, нагруженные дорогими товарами.

Ветер наполнил золотистые паруса, и снова караван плавно заскользил по бескрайнему простору океана. В свете пробуждающегося дня можно было разглядеть рослые мускулистые фигуры негров-гребцов, купленных Манибандхом в далеком Египте. Радуясь восходу солнца, гребцы вновь затянули свою бесконечную песню. Ее подхватил ветер, и она летела над волнами, дрожа и замирая в холодном безоблачном небе.

Корабли плыли в знаменитый город Мохéнджо-Дарó, гордый своим могуществом и богатством. Величественно раскинулся он на берегах полноводного Инда и, казалось, самому небу бросал дерзкий вызов и презрительно улыбался, уверенный в своем превосходстве над всем сущим. В этот город и возвращался теперь после долгих странствий по свету разбогатевший Манибандх. Сердце его переполняли радость и гордость.

Резная грудь корабля, изображавшая неведомого зверя, легко рассекала волны, рождая по бортам белую кипящую пену. Манибандх взглянул на небо. Сквозь утреннюю дымку уже пробивались первые солнечные лучи. Дневное светило готовилось сесть в золотую колесницу, чтобы начать свой бег по небосводу.

Драгоценные ожерелья, спускающиеся на широкую грудь купца, при каждом дыхании позвякивали. Густые черные волосы волной ниспадали на плечи. Обожженная солнцем кожа отливала бронзой. Взгляд владельца каравана был властным и беспощадным, как удар кинжала.

Вдали на горизонте чуть обозначилась тонкая полоска. Матрос восторженно крикнул с мачты:

— Земля, господин! Смотрите — земля!

Наблюдавшие за ним египетские рабыни звонко и заливисто рассмеялись. Он ответил им широкой улыбкой, открывшей в густой черной бороде ряд белых, как пена, зубов.

Песня гребцов зазвучала громче, вскоре ей стало вторить далекое эхо — верный признак земли.

Манибандх очнулся от раздумья и посмотрел вокруг. Красавица египтянка Нилуфар открывала свой ларец с украшениями. Две девушки принялись убирать ей волосы, а она с наивной радостью любовалась ослепительными переливами алмаза. Отражение сверкающих камней играло в глубине ее огромных черных глаз. Какой-то странный восторг озарял лицо Нилуфар. Манибандх в душе усмехнулся ее волнению.

Им овладели воспоминания. Вот уже много дней корабли благополучно следуют своим путем. Что это, как не милосердие великого бога? Как жалки люди перед лицом стихии! И сейчас еще песня, плывущая над караваном, так одиноко и отчужденно звучит между равнодушным небом и зловещей равниной океана…

Манибандх оглядел длинную вереницу судов. Вот они, несметные сокровища! Устоит ли перед ними хоть одна красавица Мохенджо-Даро? А ведь был день, когда он пустился в путь простым матросом рыбачьего суденышка. Никому в мире не было дела до бедняка, никто не удостаивал его даже взглядом. Теперь же… и грозные валы океана смирились перед ним, и кажется, что сам великий Инд приветствует его рокотом волн. А там, вдалеке, где встречаются небо и земля, где в ясном холодном просторе никого не терзают ни дым тщеславия, ни огонь отчаянии, Кшитиджа[2] гостеприимно разостлала перед ним по воде алую дорожку. Манибандху чудилось, что с берега доносятся приветственные удары барабанов и литавр.

Да, он знал почести! Сначала в Эламе, куда он прибыл после трех лет странствий, уже богачом. Льстивые эламские жрецы, воздевая к небу руки, громко восхваляли купца, когда он в колеснице, запряженной онаграми в раззолоченной сбруе, проезжал по главной улице или появлялся в паланкине, который несли на плечах быстроногие рабы…

Далеко позади осталась теперь долина Нила с ее оживлением и гамом… Для владыки Египта рабы возвели пирамиду, и завершение ее постройки было ознаменовано пышным праздником. В тот день сам великий фараон, поднявшись с трона, приветствовал купца Манибандха. Небо и земля гудели от громовой музыки, а величественный дворец повелителя Египта и площадь государственного совета сотрясались от мерной поступи войск, проходивших церемониальным маршем. Божественный владыка изумился богатству индийского купца, застывшая маска безразличия дрогнула на его лице.

Беспредельно могущество фараона: по его единому знаку замирают в страхе и почтении север и юг, восток и запад; одного взгляда его довольно, чтобы покатились в пыль тысячи отрубленных голов. И вот теперь тот, в чьей недвижной улыбке чудится величие пирамид, чья несокрушимая сила и незыблемая царственность кажутся непостижимыми, подобно тайне бесконечного переселения душ — этот человек снизошел до просьбы к нему, недавнему нищему лодочнику, бродяге-попрошайке! Владыка просил у Манибандха для мумии своей покойной матери чудесный голубой кристалл — от блеска его больно глазам, и таинственно светится он в темноте. Великий царь Египта, чье слово было законом, а молчание самой ужасной карой, молвил тогда благосклонно: «Манибандх, мы довольны вами!..»

Воспоминания взволновали купца. Вдруг он услышал нежный перезвон струн. Накинув на себя легкую фату, Нилуфар, полулежа на ковре, негромко пела, подыгрывая себе на лютне.

А в небе златотелый красавец уже стремительно догонял облаченную в пурпур деву-зарю.

Манибандх подошел к Нилуфар и сел рядом. Струны замолкли.

— Что ты со мной сделала, Индивар?

Песня египтянки оказалась сильнее мыслей о богатстве и славе, только что владевших Манибандхом. Нилуфар, услыхав свое имя в переводе на язык господина, улыбнулась.

— Нилуфар, где же твоя песня? Или ты думаешь, что шум моря и свист ветра приятней для слуха?

Египтянка засмеялась.

— О господин, Нилуфар ваша рабыня! Прикажите, и она опять запоет…

Манибандх был уязвлен. Разве Нилуфар не любит его? Неужели и ей знакома лишь одна власть — власть богатства и грубой силы? Нужны ли ему все эти сокровища, если женщина не в силах его полюбить?! Печально смотрел он на египтянку. Правда есть правда, думал он, Нилуфар всего лишь рабыня. Он уплатил за нее деньги. Но эта рабыня сумела покорить его сердце… Манибандх порывисто привлек к себе Нилуфар.

— Я люблю тебя, красавица! Отныне ты — единовластная госпожа души моей!

Нилуфар поднялась с ковра и протянула к нему руки.

— Встаньте, мой повелитель!.

Манибандх не верил себе. Так легко поддается он сейчас заведомому обману! Даже в дни отчаянной нищеты этот человек не чувствовал себя столь беспомощным…

Поднявшись, он сказал:

— Нилуфар, любовь моя!

Египтянка пристально смотрела на него.

— Нилуфар! — продолжал в беспокойстве Манибандх. — Все ближе и ближе родной берег, и все тревожней у меня на сердце… Никто нас там не знает… Никто не захочет нам поверить! Мы сами не сможем никому довериться! Что ждет нас, красавица? Что творится со мной? Почему я сегодня так взволнован?

— Вы, господни мой? — поразилась Нилуфар.

Манибандх напряженно всматривался в далекий берег, будто жаждал увидеть что-то.

— А твое сердце спокойно, Нилуфар?

— О чем вы говорите, повелитель? Ведь Нилуфар сойдет с корабля не рабыней, а супругой высокочтимого Манибандха!

В голосе египтянки слышалась нескрываемая гордость. В душе недавней рабыни бушевали нерастраченные силы молодости, бились долго подавляемые желания и надежды, подобно тому как клокочет и бурлит при впадении в море могучий Нил, принесший с собой отголоски кипучей жизни берегов. Припадая к ногам повелителя и мужа, Нилуфар словно говорила ему: «Ты мой супруг, и все, чем я обладаю, безраздельно твое».

Манибандх остро почувствовал, какое страстное желание подняться, возвыситься, забыть прошлое владеет этой женщиной. «Я боюсь встречи со своей родиной, — думал он, — ей ненавистен Египет. Меня знали здесь нищим бродягой, она же родилась там рабыней, и каждый мог купить ее на рынке…»

— Нилуфар! Жена моя! — обратился он к ней. — Ты завладела моим сердцем. Ты одна знаешь, что в нем!

Египтянка улыбнулась;

— Мой повелитель! Чтобы изучить сердце человека, надо познать его в минуты гнева. Наверное, даже фараон говорит, что любит свою жену.

Манибандх жестко усмехнулся.

— Нет, Нилуфар! Фараону нужна просто красивая женщина. Ведь ваш великий владыка — частица бога. Даже переселившись в мрачный каменный саркофаг, он сохранит превосходство над простыми смертными, оставшимися в живых. Но кто знает, каких жестоких мук стóит ему этот обман?..

— О супруг мой! — испуганно вскрикнула Нилуфар. — Вы не ведаете, что говорите! Озирис[3] накажет вас за такие слова!

Египтянка припала к ногам Манибандха и взмолилась:

— Откажитесь от своих слов, господин! Если услышит великий бог…

И она заплакала от страха. Манибандху тоже стало не по себе. А египтянка, опустившись на колени и молитвенно сложив руки, взывала к небу:

«Телом, душой и словом мы согрешили, о могучий Озирис! Мы наказания достойны, но пощади нас, владыка! Нечестивые слова невольно вырвались из уст наших, да рассеют мрак наших душ лучи яркого солнца, владыка!

Прости нас великодушно, о могущественный Озирис! Сохрани и помилуй нас на земле и за гробом, владыка! От твоего державного бега по поднебесью в страхе трепещут созвездья! Ты поведешь гневно бровью — и в небе загрохочут молнии, владыка! Ты улыбнешься — и забурлит половодьем великая Ха-Пи, орошая плодоносящую землю, о Озирис!

Тебе мы приносим поклоны, о великий Озирис!»

Опустив голову, Манибандх вслушивался в слова молитвы. Наконец Нилуфар поднялась с колен.

С новой силой зазвучала песня гребцов:

«Эй, волны! Взгляните — это корабли Манибандха, нашего господина, они доверху полны бессчетным его достоянием. Грозные валы океана усмирили свой гнев и были к нам благосклонны. О волны, одевающие берега пеной, придите и омойте с любовью стопы нашего властелина!

В ладьях этих плывут красавицы из далекого Египта, Элама и Шумера, о ветер! Сами боги возгораются страстью, глядя на их прелестные лики! Приди, о ветер, и овей своим дыханием их нежные тела!»

Подошла с поклоном черная рабыня, вооруженная мечом. Купец сурово взглянул на нее:

— Что тебе?

— Многочтимый Амен-Ра прибыл со своего корабли для встречи с вами, господин…

— Окажите почет гостю!

Рабыня отправилась исполнить приказ.

Манибандх спросил:

— О чем ты думаешь, Нилуфар?

— О том, господин, что ранней весной воды великой Ха-Пи прозрачны и чисты, как слезы, потом они голубеют, как небо, а во время дождей становятся красными, как кровь… Супруг мой! Ты возмутил мою душу! Чем ближе берег, тем сильнее я чувствую, как на меня надвигается черная тень неизвестности…

— Боишься? Я вижу, ты не веришь в себя?

В ответ недавняя рабыня положила руки на плечи Манибандха. Взгляд ее молил о сочувствии…

Амен-Ра уже шел по палубе. Манибандх направился ему навстречу.

— Низкий поклон вам, высокочтимый купец! — проговорил старый Амен-Ра. — Да хранит вас сын неба и тверди!

На лице его промелькнула заученная улыбка. Он спрятал ее так же проворно, как укротитель змей одним ловким движением бросает в корзину выползшего гада.

— Привет вам, Амен-Ра! — весело ответил Манибандх. — Кажется, сбываются наши сны?

Оба рассмеялись. Амен-Ра сказал:

— Это уже не сон, высокочтимый купец! Чем короче наш путь, по океану, тем ярче расцветает радость в сердце Амен-Ра. Я вспоминаю сейчас, как мы на верблюдах отправились в путь… Кто бы тогда предсказал, что наше путешествие будет столь успешным?

— Все в милости великой богини Махамаи, почтенный Амен-Ра! Как и в Египте, в Мохенджо-Даро вы встретите гостей с берегов Тигра, Евфрата и Гельменда[4]. Вы увидите страну, богатую золотом, алмазами и всякими другими дарами природы.

Чтобы орошать свои поля, мы провели каналы из великого Инда. Вы увидите наши дома — стены мы штукатурим и окрашиваем разноцветными смолами. Вы не отведете глаз от наших красавиц — они носят одежды из шерсти и украшения из слоновой кости и самоцветов, они умеют петь и искусны в живописи…

И тогда вы забудете о мертвых пустынях Египта. Ведь нет там обильных дождей, какими славится наша земля.

Вы придете отдохнуть на священный берег Карсаравини и поймете тогда, как прекрасно безмолвие древних могил наших предков.

А знаете ли вы, что на праздник в честь бога Ахираджа в наш город стекаются толпы паломников? О Амен-Ра, Амен-Ра…

— Мой высокочтимый друг, вы сокровище среди людей! — воскликнул Амен-Ра, протягивая руки к Манибандху.

И они снова засмеялись.

— Амен-Ра никогда не склонял головы перед простыми смертными, — продолжал египтянин. — Но теперь я вижу перед собой поистине великого человека!

Громче зазвучала песня матросов. Радуясь земле, гребцы пели:

«О океан! Спасибо тебе за твою доброту! О ветер! Ты не был суров к нам, и мы благодарны тебе! Будь же всегда нашим хранителем!

Дома нас ждут верные жены и малые дети. О светлое небо, ты не желаешь погибели людям, и мы падаем ниц пред тобой!

Многократно рождается человек, но лишь однажды он предстанет перед великим судом. Будь милостив, сын Озириса! О властитель неба и земли, всемогущий владыка вселенной, господин надземных и подземных миров, — это корабль почтеннейшего Манибандха! Мы — рабы его, защити нас…»

Быстро надвигался берег. Взору открылась благодатная зеленеющая долина Инда. По приказанию Манибандха, матрос взобрался на мачту и громко возвестил, что пристань близко. В знак уважения к владельцу каравана все люди на кораблях должны были покрыть нагие тела одеждами.

Поднялась суета. Воины, купцы, женщины — все спешили принарядиться и убрать себя драгоценностями. Только черные рабы и рабыни оставались безучастными. И лишь один из них, негр-исполин Апáп, обернул бедра куском шерстяной материи и надел на запястье модный браслет. Громко смеясь, он подхватил на руки маленькую светлокожую рабыню и, несмотря на ее протестующие крики, закружил ее в воздухе и бережно опустил на палубу. Девушка осыпала его бранью. Все засмеялись. Улыбались и рабыни, — им по душе была эта привязанность двух столь разных по цвету кожи людей. Еще вчера Нилуфар и Хэка были равны. Теперь Нилуфар оружием своей красоты покорила Манибандха, а Хэка сложила стрелы своих чар перед обаянием черного великана. В гневе Апап напоминал дикого зверя, однако с любимой был кроток, как ягненок. Маленькая Хэка очень любила своего гиганта, но сейчас она рассердилась на него и, надув губы, отошла к своей новой госпоже.

Нилуфар тоже смеялась над выходкой Апапа.

— Этот Апап настоящий дьявол мрака! — сказала Хэка.

— Но, Хэка, — ласково возразила Нилуфар, — зато подумай, как сияет в этом мраке свет любви!

Девушка зарделась.

— Полно, Хэка, — сказала Нилуфар. — Разве не ты со слезами уверяла меня, что не можешь жить без Апапа?! Неужели напрасно просила я господина не разлучать вас?

Хэка припала к ногам Нилуфар.

— О госпожа!

Щеки Нилуфар залил багрянец смущения. Да, отныне она госпожа! Отныне она не вправе любить этих несчастных людей. Будь на ее месте женщина высокого происхождения, она сейчас не снизошла бы даже до улыбки. Но ведь Нилуфар выросла вместе с Хэкой!

Когда они однажды пришли вместе к звездочету, тот, посмотрев на ладонь Нилуфар, сказал: «Быть тебе госпожой!» Хэке он объявил: «А ты станешь женой зверя!» Как ликовала тогда Нилуфар, и сколько горьких слез пролила Хэка! И вот сегодня Хэка-рабыня счастлива и беззаботна со своим зверем, а Нилуфар — жена господина — походит на небо, с которого не льет дождь, но и не сходят тучи.

Сердце ее дрогнуло. Ласково взяв подругу за руку, она сказала:

— Хэка! Для тебя я и сейчас та же Нилуфар!

Обе вдруг поняли, как печален смысл этих слов. Невольно вспомнился им день, когда хозяин счел их взрослыми и повел продавать на рынок. Обнаженные, они стояли в одном ряду с другими рабынями, а Манибандх обходил их кругом, рассматривая зубы и похлопывая по бокам, как домашний скот. Он купил обеих подруг. Однажды ночью, исполнив желание господина, Хэка вышла из его покоев. Тогда же была призвана к Манибандху Нилуфар, и он не отослал ее, а сделал женой. Нилуфар упросила супруга купить для Хэки негра Апапа. Манибандх, небрежно швырнув монету, приобрел еще одного раба. Но ведь в любую минуту господин может так же без раздумья продать любого из них и тем подрубить под корень едва принявшееся древо любви! Да и сама Нилуфар — верит ли она в незыблемость своего счастья?

Нилуфар вздрогнула при этой мысли. Стиснув руку подруги, она сказала:

— Я всегда помню, Хэка, что была рабыней, и остаюсь ею сейчас!

— О госпожа! — шептала растроганная Хэка.

Берег был уже рядом. На кораблях начали увязывать товары в тюки. Хэка ушла. Нилуфар беспокойно расхаживала по палубе. Солнце играло на бахроме ее легкой юбки. Драгоценный пояс переливался золотыми и красными отсветами.

Наплывал шум и гам многолюдной гавани. У длинных причалов виднелись десятки кораблей и лодок. Толпа рабов, смеясь и переговариваясь, с любопытством разглядывала прибывающий караван. Солнце уже припекало, но ветерок с моря нес прохладу, сладко освежающую тело. Люди на кораблях столпились у бортов, спеша скорей ступить на землю. Кончен долгий путь, открывается новая глава жизни!

Апап спрыгнул в воду. Несколько рабов помогли ему привязать первое судно к причалу. За ним пристали другие корабли. Рабы принялись разгружать товары.

Манибандх подошел к жене:

— Нилуфар!

Она потянулась к нему. Ей показалось, что Манибандх хочет сказать что-то очень важное. Крепко прижавшись к супругу и заглядывая ему в глаза, она прошептала:

— Да, мой повелитель…

Манибандх был взволнован. Губы его дрожали.

— Вот мы и в великом городо! Идем же… — произнес он негромко.

И вдруг он помрачнел. Нилуфар ничего не понимала. Этот человек богат, силен, свободен, — и в его сердце нет радости!

Купец снова заговорил:

— Нилуфар! Манибандх всегда почитал богатство превыше всего на свете. Но сегодня сердце подсказывает ему, что деньги и слава — это еще не все… И его свобода кажется ему сегодня тяжкими оковами…

Нилуфар усмехнулась про себя. Ее супруг обладал всем, чего желал, и потому все теперь утратило для него цену. А рядом — несчастные существа, у которых отнято даже право называться людьми. И он чувствует себя сейчас ничем не лучше их! Ей стало жаль мужа.

— Манибандх!

— Говори, Нилуфар, говори! Напомни еще раз, что есть на свете доброе сердце, всегда готовое увидеть в этом комке плоти страдающую душу…

«Кто порабощает других, сам становится рабом своих пороков», — подумала Нилуфар. Положив голову на плечо мужа, она тихо сказала:

— Ты ведь любишь меня, Манибандх? Ты помнишь свои слова?

Он прервал ее:

— Деви![5] Сегодня я не хочу тебе лгать. До того как отправиться в Египет, я был на родине…

Манибандх замер на полуслове. До него донесся громкий голос из толпы:

— Это корабли знаменитого купца Манибандха! Он только что прибыл с берегов далекой Ха-Пи. Посмотрите, корабли битком набиты товарами. Говорят, самые богатые египетские купцы, глядя на огромный караван из тысячи верблюдов, кусали себе пальцы от зависти…

Вот что говорят о нем люди! А он… не смог скрыть своих чувств от женщины! Неужели он так слаб духом? Человек благородного происхождения сумел бы держать себя в руках… Манибандху стало стыдно.

Глаза Нилуфар все еще были обращены к супругу. Она ждала.

Манибандх закончил:

— …Я был на родине всеми уважаем.

Нилуфар все так же пристально смотрела ему в лицо. Купец торжественно произнес:

— Манибандх на берегу Инда говорит красавице с далекой Ха-Пи — добро пожаловать!

Нилуфар с достоинством стала спускаться по ступенькам трапа. Оглянувшись, она увидела Хэку, которая несла следом ларец с драгоценностями. Впереди львиной поступью шел Манибандх.

Глава вторая

Сумерки сгущались над Мохенджо-Даро, великий город становился все оживленней. Радуясь вечерней прохладе, шумные толпы горожан заполняли улицы. Набросив на плечи легкие шерстяные шали, нарядно одетые юноши медленно прогуливались, болтая с прекрасными девушками. Полукружия узорных золотых ожерелий оттеняли нежную бронзовую кожу красавиц, на их стройных ногах позванивали колокольчики.

На дороги ложились длинные серые тони. В небе одна за другой зажигались звезды. На базарах аромат цветов мешался с дымом жертвенных огней. Язычки пламени светильников извивались на ветру или вдруг застывали неподвижно, напоминая блестящие мечи ночных стражников. Красавицы уже сидели перед разложенными в лавках богатыми тканями и драгоценными украшениями. Из самых дальних стран, из Египта, с берегов Тигра и Евфрата везли сюда купцы всевозможные товары и торговали ими на базарах великого города. Лишь то, от чего отказывались жители Мохенджо-Даро, увозилось дальше на север, в Хараппу.

— Эй, бедняки Мохенджо-Даро! — кричал на дороге юродивый. — Как меч над головой нависает над вами день, когда вы будете рыдать над собственными трупами! Вы умеете прокладывать в земле сточные трубы и потому воображаете себя людьми! Глупцы! Все нечистоты города текут по этим трубам, а в ваших жилах струится яд неведения…

Крики никого не удивили. В городе хорошо знали сумасшедшего: когда-то он был богатым и знатным человеком, а сейчас бродил по улицам, болтая всякий вздор. Он говорил одно и то же, но люди охотно слушали его, охваченные острым любопытством. Казалось, этот юродивый облегчал их страдания, вскрывая где-то в глубине души невидимые нарывы. Но его и побаивались, — он мог сказать каждому в лицо все, что взбредет ему в голову.

Как всегда, вокруг собралась жадная до зрелищ толпа. Но безумному ни до кого не было дела. Подняв руки к небу, он продолжал кричать:

— Когда в Мохенджо-Даро поселятся настоящие люди, шеи у них не будут кривыми, как у верблюдов!

Слова нищего разбили настороженное молчание толпы. Она громко загоготала. Засмеялся и нищий.

— Эй, недоумки! — продолжал он, когда смех затих. — До каких пор вы будете поклоняться змеям? Вы ничего другого не знаете, как только вскармливать молоком ядовитых гадов! Вам и невдомек, что можно найти занятие получше!

Послышался звонкий цокот копыт по мостовой. Толпа подалась в сторону. В двух колесницах, сдерживая поводьями скачущих галопом онагров, стояли широкобородые купцы в высоких сверкающих египетских шлемах. Кругом слышались возгласы изумления. Как пышно убраны колесницы! А за ними, как стадо буйволов, бежали черные рабы. Иногда они замедляли свой бег, чтобы отдышаться, а потом снова мчались как одержимые.

Проводив глазами быстро промелькнувшие колесницы, нищий спросил:

— Кто эти надменные хвастуны?

— Это колесницы высокочтимого Манибандха, — ответили из толпы. — Он привез из Египта несметные сокровища.

Старик злобно захохотал. Люди опять окружили его.

— Значит, в городе появились новые прокаженные! — прокричал юродивый. — Несчастные! Они и не догадываются — то, чем они сейчас гордятся, погубит их!

— Что может с ними случиться? — возразил кто-то. — В своих чудесных дворцах они в безопасности. Таких дворцов, наверное, и на свете не сыщешь, каждый камень в них покрыт резьбой, того и гляди оживет.

— Манибандх привез с собой красотку египтянку, она ходит чуть ли не голая! — прокричал другой.

По толпе прокатился смех. Нилуфар уже прославилась в городе своей сказочной красотой. Но она никого не удостаивала взглядом, и это пренебрежение уязвляло горожан.

— О ком вы говорите? Об этой каменной статуе, которую родная мать даже улыбаться не научила?

— Та, что сегодня полуобнажена, — снова заговорил нищий, — завтра будет совсем голая продаваться с торгов на этой же площади. И тогда вы, пожирающие жадными глазами ее прелести, от стыда спрячете глаза и убежите прочь…

Из толпы раздался голос:

— Что ты болтаешь? Да мы ждем не дождемся этого дня! Красотка есть красотка! Такую женщину не встретишь ни на земле, ни в раю…

В толпе засмеялись. Кто-то сказал:

— Сейчас почтенный Вишваджит стар. А кто не знает, каков он был в молодости?! Ни один из нас за всю жизнь и во сне не увидит того, что успевал проделывать этот проказник за одну только ночь…

Другой голос прокричал:

— Говорят, почтенный старец обошел весь свет! Пусть же он скажет, видел ли где-нибудь еще подобное богатство?

— Богатство? — язвительно подхватил старик. Нагнувшись, он поднял щепотку дорожной пыли и сдул ее с ладони. — Вот ваше богатство, идиоты! Большего никто из вас не видел и не увидит…

Толпа еще теснее окружила старика. Подошли и несколько рабов. В их взглядах можно было прочесть не только любопытство. В них горели неутоленные страсти, дерзкое желание испытать запретное.

— Эй, эй, ты! — прикрикнул почтенный горожанин на одного из рабов, ткнув ему кулаком в лицо. — Как ты смеешь толкать меня? Чего ты здесь не видел? Рабам не место среди свободных горожан!

Но его голос потонул в шуме толпы.

— Эй, жители Мохенджо-Даро! — приплясывая, заговорил нараспев старик. — Вы умеете возводить крышу над головой, но она скоро обрушится на вас! Мир был сотворен за один день, а чтобы его разрушить, и дня не потребуется! Когда стремительные потоки Карсаравини и великого Инда поднимутся в опьянении страсти, чтобы слиться воедино, в тот день ваш великий город, яркий и ароматный, как сандал, исчезнет с лица земли!

Старик зловеще захохотал. Сухие пряди волос, спадая на лоб, придавали его лицу отталкивающее выражение. У каждого, кто впервые видел этот безобразный танец, сердце замирало от ужаса. Казалось, сам дух нищеты, заклейменный вековым проклятьем, бросал дерзновенный вызов громадам дворцов…

Старый нищий бормотал:

— Ради чего вы живете, убогие, какого дня ждете? Вам не принадлежат даже ваши трупы! Мужчинам нет дела до величия небес, они бороздят носами нечистые подземелья ада, женщины ваши болтаются на виселице наслаждений, хохоча и повизгивая… А то, что они встревожили богиню земли, не понять ни вам, ни сестрам вашим, ни матерям…

Неожиданно в толпу врезался отряд стражников, вооруженных металлическими палицами. Это был один из отрядов, созданных купцами и знатью для своей защиты. Тела солдат были обнажены, лишь к поясу прикреплялся треугольный кусок грубой ткани, не доходивший до колен; волосы уложены в узел. Солдаты были вооружены на манер египетских стрелков. На левом предплечье каждый нес большой щит, сжимая пальцами длинное тонкое копье с острым наконечником.

Солдаты быстро разогнали всех, но старика не тронули. Кто не знал Вишваджита, когда-то самого уважаемого купца в Мохенджо-Даро! В былые времена он вел торговые дела столь широко, что каждый почтительно кланялся при встрече с ним. А теперь он бороздил босыми ногами дорожную пыль. Тайна окружала его жизнь, никто не знал причины его безумия. Сколько яда и ненависти было в его речах! Он словно хотел отомстить за беды и зло всех времен. Иногда он, подобно жрецу-прорицателю, впадал в гнев и неистово поносил горожан, и толпа покорно склоняла голову перед ним и безропотно выслушивала оскорбления.

Было уже за полночь. Солдаты ушли. Одна за другой закрывались лавки. Погасли огни. Воцарилась тишина. Окутанная белесой дымкой луна залила светом заснувший город. Засверкали высокие металлические кровли домов. Огромные дворцы бросали на дорогу мрачные тени.

Юродивый, выбрав место поудобней, улегся прямо на землю. Он уже почти засыпал, когда в глубокой тишине улицы послышались шаги. Кто-то тронул нищего за плечо, и мужской голос произнес:

— Нам нужен ночлег…

Старик захохотал.

— Спрашивать о ночлеге у бездомного бродяги? Разве в городе мало богатых домов и именитых горожан! А? Где твоя голова, дуралей?

Пришелец в испуге отступил назад. Только теперь он различил в неясном свете луны страшный облик юродивого.

Старик хрипло говорил:

— Ты не можешь отличить человека от камня? Неужели, чтобы переночевать на улице, нужно чье-то позволение?

Он захихикал и обвел рукой пространство вокруг себя.

— Весь город в твоем распоряжении! Располагайся где хочешь, никто тебе не воспрепятствует!

Мужчина нерешительно взглянул на свою спутницу.

— Мы очень устали, — сказала она, преодолев страх. — Деревни встречались редко. Дорога ужасная… Мы боялись диких зверей и разбойников… И теперь не знаем, что делать…

Юродивый неожиданно смягчился.

— Кто вы?

— Мы из страны дравидов Кикат, что лежит к северу от Мохенджо-Даро… — устало ответил мужчина.

— Кикат? Знаю! Это юго-восточнее Хараппы. Кират, Шамбху, Пания — я всюду побывал… Да, я знаю Кикат! Там нет такой распущенности, как здесь. Но, по мне, лучше разврат, чем застой и затхлость! По крайней мере, видишь сколь велико человеческое неразумие…

— Нам пришлось все бросить и уйти, — сказала молодая женщина.

— Разве для любви там мало места? — засмеялся юродивый. — Или для того, чтобы любить друг друга, вам понадобилось еще что-то? Ради чего вы поступили так безрассудно?

— Правителю нашей страны приглянулась Вéни, — с горечью ответил пришелец. — И нам пришлось бежать, иначе он убил бы нас…

— Нет! — возразил старик. Он убил бы только одного из вас — тебя! А твою подругу захватил бы в свои когти, как хотел бы захватить всю вселенную. Ты понял? Ведь женщину не убивают даже дикие звери, если они успели насытиться мясом и кровью других существ…

Незнакомец не ответил: Молодую женщину била дрожь. Она не понимала странных речей нищего.

— Что будет с нами, Виллибхиттýр? — в страхе воскликнула она. — Неужели в этом городе никто не даст нам приюта?

— Почему же не даст? — рассердился нищий. — Кто посмеет обидеть моих гостей?

— О великий бог! — прошептала женщина, устало опустившись на камни.

— Если вы гости высокочтимого Вишваджита, то пусть весь Мохенджо-Даро низким поклоном приветствует вас! — крикнул старик.

Пришельцы вздрогнули. Что он болтает?

— Но кто вы? В чем ваша вера? — насмешливо спрашивал юродивый. — Вы жертвы собственного высокомерия! Сейчас вы нищие, обивающие чужие пороги, и только поэтому разговариваете со мной. Но если завтра вам достанутся все богатства Мохенджо-Даро, то вы… вы прежде всего покажете свое презрение к старому Вишваджиту! Лжецы! Почему вы не ушли в лес, чтобы никто не мешал вашей любви? В ваших душах пылают адские печи тщеславия и низменных желаний! И вы не угомонитесь пока не сожжете друг друга!..

Женщина поднялась с земли. Незнакомец взял ее за руку; оба в отчаянии смотрели друг на друга. Куда идти? Кругом простиралось безмолвие ночи. Они повернулись и медленно побрели по улице.

Юродивый вдруг крикнул им вслед:

— Ты ведь женщина? Значит, тебе знакомы всякие женские хитрости? Танцы, пение? А?

Этот пренебрежительный тон задел самолюбие женщины, и она не ответила.

— О, Вени танцует удивительно! — похвалил ее незнакомец.

— Вот тебе раз! — удивился старик. — И она не всадила кинжал в сердце повелителя? У него, я думаю, и без нее много жен?

— Каждый месяц к нему приводят новую красавицу.

— Ну а ты-то что умеешь, умная голова? Или, кроме любви, ничему не обучен?

Женщина тихо засмеялась. Потом с гордостью сказала:

— Даже ваш великий город никогда не видывал такого поэта, как Виллибхиттур!

— Подождем рассвета! — сказал юродивый. — Завтра для вас взойдет новое солнце! Высокочтимый Вишваджит покорно просит вас как-нибудь скоротать эту ночь!

Он указал на мостовую. Чужеземцы удивленно посмотрели вокруг.

— Не нравится? — сердито заворчал старик. — Ложитесь, несчастные! Когда вы завтра растянетесь на пуховиках и размечтаетесь о небесном блаженстве, я приду к вам и напомню об этой ночи и о голой земле, на которой вы спали…

Путники улеглись на мостовой. Поодаль прикорнул юродивый.

Вени всю ночь не могла уснуть. Ей казалось, что стоит только закрыть глаза, и утром она уже не увидит своего Виллибхиттура. Он уйдет, бросив ее… Что ему? Он и сейчас может вернуться на родину. Мужчину ничто не страшит. А как быть ей? У кого искать защиты слабой женщине?

Вени вспомнились отец, мать, сестра, подруги… Никто из них не защитил девушку, все думали прежде всего о своем благополучии. И все же Вени остро чувствовала горечь разлуки…

Она посмотрела на Виллибхиттура. Утомленный тяжелой дорогой, он крепко спал. Он походил сейчас на судно уставшее бороться с бурей и сдавшееся на милость волн! Ведь есть предел и мужской выносливости!..

А совсем недавно… Маленькие хижины из пальмовых листьев, освещенные красными лучами заходящего солнца… Виллибхиттур тихонько начинал мелодию, и Вени, сложив руки в священном мудра[6], выплывала к зрителям, позванивая ножными бубенчиками… Как это было чудесно!

Юродивый вдруг засмеялся во сне. Вени в страхе прижалась к своему возлюбленному. Старик хрипел, словно силился что-то сказать, и наконец проснулся.

Уже занимался рассвет. Появились первые прохожие.

— Эй, чужеземцы! — громко сказал юродивый. — Не собираетесь ли вы проспать всю жизнь? Может быть, для вас еще найдется что-нибудь хорошее в этом мире?

Вени поднялась и растолкала Виллибхиттура. Юродивый сосредоточенно рассматривал обоих. В лице поэта проглядывало что-то женственное, нежное. Вени казалась бесцеремоннее, грубее; они словно дополняли друг друга.

— Я хочу есть! — сказала Вени.

— Подними камень и насыться им! — заворчал нищий. — Если хочешь сделаться самой богиней Махамаи, лучшего средства не придумаешь!

Грубость старика огорчила Вени. Она утешала себя лишь мыслью, что он полоумный. Откуда ему знать, что высшее достоинство человека — сострадание к ближнему?

— Эй вы, глупцы Мохенджо-Даро! — во весь голос закричал юродивый. — Идите все сюда! Сейчас высокочтимый Вишваджит пополнит вонючие сосуды вашей греховности!

Пришельцы содрогнулись от испуга.

Быстро собралась толпа. Посыпались вопросы:

— Кто эти люди, почтенный старец? Что это за женщина?

— Эй, плутовка! — обратился нищий к Вени. Видно, ты лгала, что хочешь есть. Если ты вправду голодна, что же медлишь? Вон сколько дураков ждет, чтобы ты их проглотила! Или ты не умеешь танцевать?

— Я знаю танец жизни! — ответила Вени.

— Танцуй, красавица, танцуй! — раздались голоса.

Вени выставила вперед левую йогу, а Виллибхиттур тихонько запел.

Но в эту минуту послышался крик:

— Посторонись, кому жизнь дорога!

Вени остановилась. Юродивый сердито закричал:

— Кто там вмешивается в дела высокочтимого Вишваджита? Кто осмелился на подобную дерзость?

— А ты кто, старый дуралей? — закричал на него раб, расчищавший дорогу. — Тебе жить надоело? Ты, видно, не знаешь, с кем имеешь дело. Я раб высокочтимого Манибандха!

— «Раб, раб», — насмешливо передразнил нищий. — Если ты раб, то как смеешь дерзить господину?

В толпе злорадно захохотали. Ответ юродивого доставил всем необычайную радость, — никто другой не отважился бы на такую шутку. Став в величественную позу, старик спокойно смотрел на приближавшегося Манибандха. Вени растерянно взглянула на Виллибхиттура. Но тот был совершенно невозмутим. Казалось, он просто не понимает происходящего вокруг.

Толпа расступилась. Разгневанный Манибандх шел прямо на старика. За купцом, как огромная черная тень, неотступно следовал великан Апап.

Купец был грозен, и люди в страхе шарахались в стороны. Юродивый пристально вглядывался в Манибандха и вдруг опросил:

— Не бывал ли ты раньше в нашем великом городе, купец? Твое лицо кажется мне знакомым.

Манибандх, сбитый с толку вопросом, на мгновение растерялся. Овладев собой, он жестко произнес:

— Похоже, что ты спятил с ума, старик…

— Я спятил? А кто в этом мире не безумен? — с достоинством ответил старик. — Запомни, высокочтимый, ты разговариваешь с таким же почтенным и богатым человеком!

Но тут зазвучал голос Виллибхиттура. Вени начала танец. Манибандх взглянул на нее и не мог отвести взгляда.

Постепенно жесткое выражение на его лице сменилось ласковой, нежной улыбкой. Так дождевые струи смывают пыль с иссушенного жарой фигового дерева, и оно вдруг предстает взору во всей своей зеленой красе. Толпа как завороженная наблюдала за танцем. Все забыли о старике, а тот напряженно всматривался в лицо купца, словно пытаясь вспомнить что-то…

Окончив танец, Вени поклонилась и протянула руку к Манибандху. Тот долго смотрел на нее, потом молча снял с шеи алмазное ожерелье и бросил ей. Толпа разразилась восторженными криками. Юродивый, хохоча, завопил:

— Слава дравидской красавице! Она победила своим искусством Манибандха!

Толпа засмеялась. Улыбнулся и богатый купец.

— Слава дравидской танцовщице! — кричали кругом.

Манибандх повернулся и медленно пошел прочь.

Вени подбежала к Виллибхиттуру и набросила ему на шею ожерелье. Старик насмешливо сказал:

— Весь мир принимает змею за веревку! Ну и умники!..

И он снова захохотал.

Глава третья

Как буйно распустившиеся молодые цветы, прелестны красавицы Мохенджо-Даро. Головы их венчают высокие причудливые прически. Тугие груди рвутся из плена ярких, блестящих одежд. На талиях позвякивают узорчатые металлические пояски. Мелодичным звоном перекликаются при каждом движении продетые в уши кольца и серьги. Чарующи и коварны их большие, словно у газелей, глаза. Облик их надменен, как надменны роскошные дворцы Мохенджо-Даро.

А сколько у них развлечении и игр! Едва первые лучи солнца начинают играть на высоких кровлях, девушки уже на ногах. И только поздней ночью возвращаются они домой. Ежегодно из их числа выбирается царица красоты, вокруг которой кружится рой юных воздыхателей.

…Воздух дрожал от звона золотых браслетов. Порой казалось, что от многоголосого гама колышется вода в бассейне. Пестрые одежды красавиц, расположившихся на беломраморных ступенях городского бассейна, напоминали радугу, отдыхающую на снежных вершинах. Юноши, раздевшись, бросались в воду. Стройные их тела мелькнув в воздухе, с плеском исчезали в глубине, оставляя на поверхности бесчисленные круги, которые медленно расходились, пересекаясь, и дробя друг друга. Маслянистая вода стала оранжевой от шафрана и сандаловой краски, покрывавшей тела девушек, и от нее исходил одуряющий аромат.

По краям бассейна располагались многочисленные комнатки для переодевания, в которых на столбиках-алтарях курились жертвенные огни. После купания тут можно было умастить тело благовониями и краской, надеть украшения.

Конечно, и в великом городе Ур, не говоря уже о столице Шумера славном Кише, можно было увидеть дворцы не хуже, чем в Мохенджо-Даро, но такой прекрасной купальни не существовало нигде. Вдоль края бассейна тянулись колонны со светильниками, и, когда ночью их яркий свет играл и переливался на поверхности воды, огни на улицах словно меркли. Странное, болезненно-пьянящее чувство рождала эта картина. Вечером, в золотистых лучах заката бассейн был похож на огромный цветок лотоса, усыпанный оранжевой пыльцой. Густые заросли вокруг купальни давали приют влюбленным, ищущим уединения.

Над бассейнам разносились веселые возгласы, смех, визг — красавицы чувствовали себя здесь непринужденно. Головки купальщиц, то появляющиеся над водой, то исчезавшие, напоминали пузырьки на реке во время дождя.

Одна за другой подкатывали колесницы и останавливались в тени деревьев. Сойдя на прохладные плиты бассейна, прибывшие располагались живописными группами. Казалось, для них вся жизнь — наслаждение. Никому не могло бы прийти в голову заговорить здесь о деле. Мужчины, завернувшись в накидки из белой легкой материи, степенно прохаживались среди купающихся. На них сверкали жемчужные ожерелья и браслеты, у некоторых на головах гордо красовались золотые диадемы. Странно было бы увидеть в руках у кого-нибудь, меч или государственную печать — тут думали и говорили только о женщинах. И вряд ли здесь можно было встретить хоть одного человека, знакомого с тяжелым трудом.

Тем удивительней было появление старика юродивого. Словно размышляя о чем-то, он притаился в уголке — отсюда можно было незаметно наблюдать за всеми. Безобразное тело старика прикрывали лохмотья. Проходившие мимо девушки, взглянув на его отросшие грязные ногти, с брезгливой гримасой отворачивались. Для жителей Мохенджо-Даро этот человек представлялся более загадочным, чем египетские кудесники и звездочеты. Даже самые мудрые, убеленные сединами горожане, заговорив с ним, не могли побороть в себе боязни и отвращения. Отойдя в сторону, они воздевали к небу руки и в ужасе молили богиню Махамаи:

— Да не будем мы такими, о великая богиня! Да не падут наши потомки столь же низко, как его дети!

— Поглядите-ка! — сказал один из проходивших мимо юношей. — Высокочтимому Вишваджиту мало покорить весь мир[7], он хочет завоевать сердце какой-нибудь красотки! Видите, спрятался? Огня-то уж у него в сердце нет, но пепел, наверно, еще не остыл!

— У него здесь свидание! — подхватил шутку другой. — Прибежит сейчас красавица, бросится ему на шею и утешит своего сердитого возлюбленного. Волосы у него как серебро, — а что еще нужно красоткам!

Вдруг юродивый вздрогнул и поднялся на ноги. У бассейна с резким скрипом остановилась золотая колесница Манибандха, усыпанная драгоценными камнями. Вслед за ней подкатили еще две. Черный раб помог Манибандху сойти. С двух других колесниц спустились египтяне. Среди них был Амен-Ра.

Эй, Апап! — окликнул купец. В глазах его вспыхнул надменный, властный огонь; так воспламеняется на костре промасленная ткань.

— Да, господин! — с поклоном отозвался негр.

— Вели возничим подождать нас!

По знаку Апапа колесницы отъехали в сторону.

— Эй, раб! — снова позвал Манибандх.

— Да, господин!

— Ты приготовил одежду? Или забыл о ней, как о своей смерти?

Негр ухмыльнулся, блеснув белыми зубами.

— Напрасно господин беспокоится. Все давно готово!

Амен-Ра пошел было к купальне, но остановился и пропустил впереди себя Манибандха. Видя, с каким достоинством выступает богатейший из горожан, старик юродивый взволновался — ведь и он когда-то был почитаем в городе!.. В то время, казалось, сама земля дрожала под его ногами. Сегодня же, когда он нищ и презираем, она готова брезгливо сбросить его с себя. Властный взгляд Манибандха поразил юродивого. Как прекрасны эти глаза! Колесница Манибандха переливается в лучах солнца. Беспечно позванивают колокольчики упряжи при быстрой езде, — так беспечен загулявший весельчак, готовый на радостях обнять весь мир…

Появление Манибандха было встречено бурным восторгом горожан. Приветственная песня, ликующие крики — редкий почет даже для богатого купца! Манибандх шутливо подтолкнул Амен-Ра к плескавшимся красавицам. Египтянин в нерешительности остановился перед бассейном, и это вызвало взрыв смеха.

Юродивый заметил, что к купальне направляются обнявшись, Вени и Виллибхиттур. Узкая и гибкая, как змея, рука танцовщицы лежала на поясе поэта. На его груди сверкало ожерелье. На Вени не было никаких украшений, кроме двух золотых браслетов на руках. Она была одета в короткое, едва доходившее до колен сари, верхний конец которого закрывал грудь. Легкой, как полет облака в небе, походкой шла она рядом со своим возлюбленным.

— Эй, змейка! — крикнул ей старик. — Иди-ка сюда!

— Что угодно высокочтимому? — весело откликнулась Вени.

Она обрадовалась встрече. Румянец смущения разлился по ее лицу, делая его еще более привлекательным. Большие глаза сверкали, как молнии в черной туче. Все жило и менялось в этой женщине, как бесконечно меняются в небе очертания облаков.

Виллибхиттур на вид казался слабым и хрупким, издали его можно было принять за подругу Вени. Зато в глазах его сияла могучая внутренняя сила, подобная силе волн великого Инда, дробящего скалы и уносящего их обломки. Это была сила творческого дара.

— Куда вы идете? — сурово спросил старик.

Вени посмотрела в сторону бассейна.

— Понимаю, великой богине танца захотелось побывать в знаменитой купальне! — сказал нищий и уставился на Виллибхиттура: — Ты ведь поэт?

— Он и поэт, и певец, — с улыбкой сказала Вени.

— Почтенный старец! — проговорил поэт. Выслушай меня и не смейся! Кто-то затронул струну страдания в моем сердце… Я не знаю, что со мной происходит…

— Узнаешь! — прохрипел юродивый. — Ты узнаешь это, когда не останется на земле ни одного человека, внимающего твоим песням, когда никто уже не отзовется на твой призыв. И струна твоей души порвется, как рушится и гибнет все в этом мире! Куда вы спешите? Туда, в эту ядовитую клоаку? Слышите? Это не голоса купающихся, это вопиют обнаженные наши грехи в человеческом образе! Эти горожане пылают в огне ложной славы и призрачного богатства! Разве вы не чувствуете запаха паленого мяса? Глупцы, вам хочется сделать из стоцветной радуги лук, чтобы вложить в него стрелу вашей ненасытной алчности и прицелиться в само небо?!

— Но мне хочется есть! — огорченно сказала Вени. — Я исполню какой-нибудь танец, и мы добудем немного пищи.

Она не могла скрыть разочарования и обиды, словно на ее глазах растоптали любимый цветок, и теперь ее сердце, подобно пчеле, кружилось над этим по-прежнему прекрасным, но уже оскверненным цветком, и не решалось прикоснуться к нему.

Старик подумал с минуту, и сказал без прежней ожесточенности:

— Не пытайтесь остановить несчастную муху, летящую в тенета паука, — она все равно устремится навстречу гибели. Глаза старого Вишваджита привыкли к мраку времен, и теперь он не собьется с пути! Он знает, что сердце женщины подобно яркому мотыльку: поймаешь его — и он бьется в руках, оставляя на пальцах пыльцу своих крылышек, а отпустишь — летит в луга и снова покрывает крылышки цветочной пыльцой. Старый Вишваджит все видит, но ничего не может предотвратить. Что ему остается делать, как не смеяться над несчастными жертвами?!

Заглянув в печальные глаза своей подруги, Виллибхиттур ответил:

— Почтенный старец! Ты мудр. Но ты ведь знаешь, что женщина — дитя. Пусть она посмотрит…

— Поэт! — с тяжким вздохом прервал его нищий. — В этом отравленном болоте когда-то погиб высокочтимый Вишваджит. Там не мужчины, а водяные чудовища, не женщины, а скользкая предательская тина. Человек тонет в ней, но проходит время, и она снова становится заманчивой, по-прежнему гладкой, бархатистой, ласковой… Однако если человек только что проснулся, — закричал вдруг старик, — он не знает, что ему делать! Он ни о чем не ведает!

И Вишваджит побрел прочь.

Вени и поэт подошли к бассейну и уселись на одной из ступеней.

— Как страшно говорит старик! — сказала Вени. — На что он так сердится?

— Забудь о нем! Он не в своем уме. Он проиграл все в жизни, а теперь хочет, чтобы люди считали этот проигрыш победой. В этом его утешение!

Виллибхиттур ласково поправил волосы подруги. Вени спросила:

— Мы будем петь?

Страстная тоскующая мелодия ворвалась в многоголосый шум купальни, властно подчиняя себе всех присутствующих. Люди плотным кольцом окружили певцов, с восторгом внимая пленительной песне, подобной трепету теней на водяной зыби. В глазах Амен-Ра застыло вожделение. А Манибандх смотрел на юную танцовщицу широко раскрытыми глазами, — их взгляды поминутно встречались. Веки Виллибхиттура были плотно сомкнуты, он весь ушел в музыку…

Когда певец умолк, Манибандх торжественно заговорил:

— Почтенные горожане! Мы должны сердечно приветствовать гостей Мохенджо-Даро! Пусть их священная песня звучит в нашем великом городе! Слушая эту песню, я представлял себе тысячеголосый хор, возводящий величественный храм нашего духа. Такова сила их искусства! Добро пожаловать, наши гости!

Певец открыл глаза.

— Добро пожаловать, дорогой гость! Приглашаем вас совершить омовение! — обратился к нему Манибандх, по-прежнему не сводя глаз с подруги певца.

Виллибхиттур, улыбнувшись, ответил:

— Смеем ли мы равняться с почтенными господами, высокочтимый купец?

— В великом городе все равны! — возразил Манибандх и указал на толпу. — У всех, кроме рабов, равные права.

Лицо Амен-Ра искривилось. Эти слова пришлись ему не по душе. Он чувствовал себя куда лучше при таком жестоком правителе, как фараон. Египетский купец видел в равенстве людей оскорбление всего святого — богатства, знатности, закона, религии. Как смеет какой-то жалкий бедняк иметь одинаковые с ним права!

— Теперь, красавица, тебе следует потанцевать и воде, — пошутил Манибандх, обращаясь к Вени. — Горожанам хочется видеть тебя среди красавиц Мохенджо-Даро. Смотри, как горят их глаза!

Вени, незаметно окинув взглядом могучую фигуру Манибандха, ответила:

— Но высокочтимый старец уверял, что нам, чужеземцам, запрещено купаться в бассейне…

— О ком ты говоришь, красавица? — в изумлении спросил Манибандх.

— О высокочтимом Вишваджите!

Раздался невообразимый хохот. Какой-то юноша, давясь от смеха, проговорил:

— Вот так вельможа! Он и фараона египетского сочтет за своего раба!

Толпа вновь захохотала. Виллибхиттур посмотрел вокруг и сказал:

— Я буду петь на берегу, а вы наслаждайтесь купаньем. Я слишком устал для развлечений…

— Можем ли мы чем-нибудь услужить нашему гостю? — любезно осведомился Манибандх.

— Благодарю, высокочтимый! Мне ничего не надо!

Но Манибандх уже кричал:

— Эй, Апап! Вина для великого поэта!

Апап бросился исполнять приказание.

— Деви! — обратился Манибандх к танцовщице. — Ты словно лотос, привлекающий пчел! Своей песней ты победила наши сердца. Пригласите ее к себе! — крикнул он женщинам.

— Иди к нам, красавица, — раздалось множество голосов.

Танцовщица кинулась в воду, с плеском принявшую ее в свои объятия.

— Эй, жители Мохенджо-Даро! — кричал из воды Манибандх. — Эта дочь дравидской страны — самая заветная песнь наших сердец! Она — венец нашей славы!

Помахивая рукой в знак приветствия, Вени говорила:

— Низкий поклон всем вам!

— Слава нашему Манибандху! — воскликнул один из юношей. — Он принес веселье в Мохенджо-Даро!

Виллибхиттур наблюдал, как поплыли к противоположному концу бассейна Вени и Манибандх. Танцовщица, устав, легла на спину, а Манибандх медленно плавал возле нее. Вышел на берег Амен-Ра. Он отдохнул немного и направился в комнатку одеваться. Манибандх совсем забыл о нем.

Вдруг кто-то коснулся плеча поэта и спросил:

— Юноша! Здесь ли высокочтимый Манибандх?

Виллибхиттур обернулся. Перед ним стояла красивая девушка-египтянка.

— Хэка! — позвали девушку.

— Я сейчас все узнаю, госпожа! — ответила она. — Что же ты мне скажешь, юноша?

Виллибхиттур не ответил рабыне, он смотрел на ее госпожу. Длинные брови красавицы поднялись от удивления, напоминая выпрямленные луки.

— Кто ты, юноша? — спросила Нилуфар, и кончики ее бровей дрогнули.

— Я поэт… — ответил Виллибхиттур растерянно.

Женщина улыбнулась.

— Тебе известно, что я супруга высокочтимого Манибандха?

— Будь благословенна, деви! — так же растерянно проговорил поэт. — Высокочтимый купец совершает омовение!

Хэка спросила:

— А кто та женщина?

— Моя подруга, танцовщица. Все, чем я владею…

— И ты так спокойно сидишь здесь? — удивилась Нилуфар.

— Госпожа! Уйдем отсюда! — резко сказала Хэка.

— Из какой ты страны, поэт? — снова спросила Нилуфар. — Разве женщины у вас делают что хотят?

— Мы любим друг друга, — с улыбкой ответил Виллибхиттур. — Если когда-нибудь ее сердце захочет оторваться от моего, никакие силы в мире не смогут вновь соединить нас. Я поэт. Я ищу любви, а не цепей!

— Но ведь любовь изменчива?

Голос Нилуфар дрожал.

— Что может сделать бедный поэт? Все в мире меняется… Юноша рано или поздно становится стариком. Разве от этого мир теряет очарование молодости?!

Ничего не ответив, Нилуфар удалилась вместе с Хэкой. Вскоре к поэту подошли Манибандх и Вени.

— С кем ты сейчас разговаривал, Виллибхиттур? — спросила Вени.

— С супругой высокочтимого купца, — произнес поэт безразличным тоном. Взгляды мужчин встретились. Глаза поэта были ясны и безмятежны, как трепетные лучи восходящего солнца, пробуждающие дремлющий лотос. В глазах купца промелькнула мрачная тень. Он пристально оглядел поэта. Совсем юноша, вчерашний подросток… А он?.. Он уже пересчитал ступени молодости.

— Виллибхиттур! — позвала Вени.

— Да, да! Что? — словно очнувшись, откликнулся тот. — Посмотри-ка, Вени, какое прекрасное золотое облачко плывет в небе!

Манибандх и танцовщица посмотрели вверх, но небо было совершенно чистым. Они удивленно переглянулись. Пожав плечами, купец направился к комнатке, где для него уже была приготовлена одежда.

Апап закричал:

— Эй, люди высокочтимого Манибандха! Готовьте колесницы!

Переодевшись, купец вернулся.

— Красавица, почему ты не носишь украшений? — спросил он Вени.

Та нахмурилась и ничего не ответила.

— Надень ожерелье, и ты будешь подобна прекрасной горе Шьямале, увенчанной снежной короной! Не забывай красавица, что честь нашего великого города отныне и твоя честь. Весь город к твоим услугам!

— Поэт! — обратился затем он к Виллибхиттуру. — Что нужно было этим женщинам?

— Они справлялись о вас, высокочтимый купец!

— И не подождали меня? — недовольно сказал Манибандх и тут же прикусил губу: нельзя выдавать своих чувств, да еще при чужеземцах!

Когда Манибандх со своими спутниками отъехал, танцовщица долго не могла оторвать взора от удалявшихся колесниц.

Поэт встревоженно смотрел на новое жемчужное ожерелье подруги.

— Кто дал тебе это?

— Мое искусство, — не пряча глаз, ответила Вени.

Поэт замолчал. Потом, слегка дотронувшись пальцами до волос девушки, сказал:

— Танцовщица!

— Поэт! — ответила Вени, уловив намек.

Оба отвели глаза в сторону и, не сказав больше ни слова, тихонько пошли рядом. В эту минуту великий город содрогнулся. Раздался ужасный грохот. Казалось, кто-то огромный захохотал зловещим смехом и тяжко вздохнул. И снова стало тихо. Это была зловещая тишина…

— Виллибхиттур! — в ужасе прильнула к поэту Вени. Тот крепко прижал к себе девушку. Она прошептала: — Виллибхиттур…

— Вени…

Он погладил подругу по голове.

— Как вы бесстрашны, мужчины! — со вздохом сказала Вени. — Тебя не испугало даже это!

Мимо них пробежал неизвестно откуда взявшийся юродивый. Он бормотал, жутко усмехаясь:

— Жалкие грешники! Вот оно — высшее благо! Слышите, как бьется сердце земли? Боги разгневались на вас, преступные души!.. Недолго осталось вам грешить…. Богиня Махамаи сердито хмурит брови…

Старик разразился злобным хохотом. Вени в испуге закричала. Поэт еще крепче прижал ее к себе.

— Вени…

Девушка спрятала голову у него на груди. Издалека доносились выкрики нищего:

— Не только богиня Махамаи, даже родная мать ее оставила… А ты дал ей приют…

Виллибхиттур и Вени в смятении смотрели друг на друга — они не понимали слов юродивого.

Вода в бассейне беспокойно плескалась.

Глава четвертая

Тусклые отблески пламени смоляных светильников дрожали на стенах. Они перемежались с тенями, колеблющимися, как рассерженные кобры. Печален был вид безлюдных покоев. Сам воздух, казалось, замер, словно задержанный в груди вздох. Через открытую дверь виднелась терраса. За ней — обширный внутренний двор. Здесь в первый день после прибытия высокочтимый Манибандх представил Нилуфар горожанам Мохенджо-Даро…

Солнечные лучи пробивались сквозь узкое оконце и словно звенели, напоминая о радости жизни за толстыми степами дворца, — так на бесконечной глади океана проглядывают кое-где верхушки коралловых рифов, будто тянущихся из мрака глубин к свету. Лучи прорезали серые струи ароматических курений, и Нилуфар хотелось в злобной ярости растоптать эти дымки […] причиной царившей в доме печали.

Полулежа на постели, египтянка грустно размышляла о своей судьбе. Она чувствовала себя, как лотос, охваченный ночным холодом, — его сочным лепесткам нужно жаркое солнце, чтобы в них снова заструились соки, чтобы цветок мог гордо распрямиться.

Нилуфар обвела взором стены покоев, потянулась всем своим гибким, как у змеи, телом — от него еще исходил аромат ночи, проведенной в любви, — и снова задумалась. Неужели все было обманом?. Сладкая боль, причиняемая острой иглой любви, пронизывала все тело, рождая в нем жгучее желание, перед которым все могущества, все богатства мира — ничто. Так огромные дворцы, подобные вздыбившимся волнам Ха-Пи, только жалкий прах перед истинным величием святого аскета…

Нилуфар в отчаянье застонала. Куда теперь полететь ее сердцу, этой вспугнутой птичке? Та заветная, единственная ветка, показавшаяся когда-то желанным прибежищем, уже сломлена…

Египтянка открыла глаза. Вокруг все так же безлюдно, безмолвно, печально… Что же случилось? Рядом с ней нет никого! Неужели ей суждено безвестно гибнуть в этой пустынной громаде?

Как мягка эта постель… Как роскошно шитое золотом драгоценное покрывало… Но сегодня, словно от удара меча, распалась обманчивая кисея ее счастья…

Она позвала негромко:

— Кто тут есть? Эй, рабыня!

Отзвук ее голоса прокатился по комнате дрожащим эхом и, как послушный гонец, унесся вдаль.

Послышались старческие, шаркающие шаги.

— Рабыня!

— Да, госпожа! — ответил скрипучий голос.

— Почему пришла ты? Позови Хэку! — не глядя на старуху, раздраженно приказала Нилуфар. Но тут же устыдилась минутной вспышки. Как могла она позабыть, что недавно сама была рабыней?

Вошла с поклоном Хэка. Лицо ее горело, она была чем-то возбуждена. Наверное, ее вырвали из объятий черного великана… И Нилуфар вдруг почувствовала зависть. Она пыталась успокоить себя — ведь каждой женщине на роду написано быть обманутой в любви; ей платят за любовь презрением, ей суждено жертвовать собой… Счастливое лицо Хэки было ей неприятно. Неужели это и называется любовью — ненасытная жажда души, страшное пламя, после которого остается лишь едкий дым? И, опечаленная, она отвела глаза в сторону. Хэка с недоумением смотрела на Нилуфар. Почему она не радуется жизни? Ведь она добилась своего — стала госпожой. Что еще нужно ей?

Хэка ласково сказала:

— Я здесь, госпожа!

— Не называй меня так, Хэка. Я больше не в силах нести на своих плечах это страшное, как труп, бремя, — ведь я еще молода и красива!

Хэка, не понимая, посмотрела на нее, подошла ближе, ласково взяла за руку:

— Нилуфар!

Нилуфар затрепетала. В участливом тоне подруги ей послышалось предзнаменование недоброго. Она не ответила, только пристально посмотрела на Хэку испуганными глазами.

— Госпожа чем-то расстроена? — тихо спросила Хэка.

Нилуфар слабо улыбнулась.

— Почему ты молчишь, Нилуфар? Что с тобой? Ты осчастливила мою жизнь, могу ли я теперь сделать что-нибудь для тебя?

— Хэка! Где Манибандх?

— Не знаю, госпожа! Если хотите, можно позвать Апапа и спросить у него.

Нилуфар глубоко вздохнула. Хэка вышла и через минуту вернулась в сопровождении Апапа.

— Слушай, раб!

— Да, госпожа! — ответил негр, наклонив голову.

— Куда уехал господин? — сурово спросила Нилуфар, испытующе глядя на негра.

Апап не знал, что ответить.

— Почему ты молчишь? Видно, забыл, кто я?

Негр взглянул на Хэку, но не нашел в ее взгляде участия.

— Госпожа! — наконец ответил негр. — Мне известно, что господин уехал к той танцовщице…

Нилуфар словно ударили.

— Можешь идти, — сказала она.

Апап поклонился и вышел.

— Хэка!

— Да, госпожа.

— Вели подать колесницу!

Хэка не двигалась.

— Ты хочешь знать, куда я еду?

Хэка молчала.

— Так знай: я еду к этой дравидской попрошайке!

— Госпожа! — невольно вскрикнула Хэка.

— Принеси украшения! — приказала Нилуфар.

Хэка вышла исполнить распоряжение.

Нилуфар закрыла грудь драгоценными ожерельями. Выбрав самое крупное ожерелье, она показала его рабыне.

— Хэка!

— Да, госпожа!

— Мужчины больше любят женщин, если они в золоте. Но иногда они покупают рабыню, одевают ее роскошно и лишь потом наслаждаются ею.

Нилуфар рассмеялась.

Хэка смотрела на египтянку испуганными глазами. Какие чувства владели ее госпожой? Неудовлетворенная страсть? Жажда мести? Или затаенное страдание?

Поднимаясь на колесницу, Нилуфар спросила:

— Апап сказал тебе, где живет поэт?

— О деви!

— Нет, нищая! — рассердилась Нилуфар.

Колесница тронулась. Хэка стояла позади госпожи.

Юноши останавливались, пораженные диковинным обличьем чужеземной красавицы, но Нилуфар не замечала ничего — она была занята своими мыслями. Она не знала, что скажет поэту, но ее влекло к нему с неодолимой силой.

Египтянке показалось, что колесница движется слишком медленно.

— Эй, возничий! Ты что, заснул?

— Нет, госпожа!

Буйволы пустились вскачь, из-под их ног взвились клубы пыли. Но даже бешеная езда не принесла успокоения Нилуфар.

— Возничий! Ты знаешь, куда ехать?

— Знаю, госпожа, — ответил возничий, с трудом удерживая разогнавшихся буйволов.

Колесница остановилась перед небольшим домиком. Нилуфар спрыгнула на землю и, немного помедлив, постучалась в дверь.

— Поэт!

Изнутри донесся тихий голос:

— Кто там?

— Можно войти?

— Добро пожаловать, гостья! Дом Виллибхиттура открыт для всех. Чужого богатства ему не нужно, у него есть любовь, и это сокровище никто не сможет отнять — ни самый богатый купец Мохенджо-Даро, ни сам великий бог…

Нилуфар вошла. Поэт лежал на постели.

— Вы? — удивился Виллибхиттур. — Добро пожаловать, о прекрасная!

Он спокойно улыбнулся и, видимо, не думал подниматься. Нилуфар почувствовала себя оскорбленной.

— Деви! В ваших глазах столько презрения, столько недоверия! Что с вами?

Виллибхиттур приподнялся и сел на постели.

— Из какой ты страны, поэт? — раздраженно спросила Нилуфар. — Видно, ты незнаком даже с обычаями гостеприимства!

— Не гневайтесь, деви! — улыбнулся Виллибхиттур. — Пусть богачи Мохенджо-Даро приветствуют рабов. Тогда и Виллибхиттур будет вежлив с богачами…

Гнев Нилуфар сменился удивлением.

— Ради чего доставляет себе деви такое беспокойство? Что ей угодно?

— Твоей жены здесь нет? — спросила Нилуфар, окинув комнату беглым взглядом.

— Нет. Я нездоров. Сегодня она ушла одна.

— А знаешь ли ты, с кем она сейчас?

— Если Вени имеет дело с существом в человеческом образе, мне нечего беспокоиться. Когда же она встретит зверя…

— А разве ты не знаешь, — прервала его Нилуфар, — что и среди людей встречаются волки?

Поэт рассмеялся.

— Госпожа! Вы — женщина, и сегодня в вас говорит женская кровь…

Вошла Хэка и с тревогой взглянула на Нилуфар.

— Госпожа, уже пора…

— Выйди, рабыня!

— Как вам будет угодно! — с поклоном ответила Хэка и удалилась.

С минуту Нилуфар смотрела в глаза Виллибхиттуру. Потом, улыбнувшись, спросила:

— Говорят, ты великий поэт?

— Нет, деви. — Он смущенно опустил голову. — Я всего лишь раб красоты, я нищий, смиренно выпрашивающий любовь…

— Готов ли ты исполнить мое желание?

— Повелевайте, господа. Для меня нет большей чести, чем служить вам…

— Можешь ли ты сложить песню о страдании, терзающем мое сердце?

Поэт улыбнулся.

— Сложить песню? Подойди ко мне, красавица!

Нилуфар смело подошла к юноше и села рядом с ним.

Она смотрела на него недоверчиво, как упрямый, ребенок, которого подозвала к себе старшая сестра.

— Разве так уж велики твой страдания? — спросил поэт, пристально глядя в глаза египтянки.

Нилуфар стало стыдно.

— Посмотри вокруг, деви! Беспощадный бич гуляет по человеческим спинам — это ранит меня больнее, чем лукавые стрелы женских глаз. Как удивительна ваша страна, — здесь поэт должен слагать песни по велению других! Люди вокруг просят хлеба, а ты ищешь любви — не странно ли? Я не знаю, госпожа, так ли велики твои страдания, чтобы слагать о них песни?

— Ты груб и неотесан, глупый мечтатель! — рассердилась египтянка. — Ты посмел разжечь костер в роще моей души! Ты хочешь погубить меня? Хочешь обратить в прах все мое достояние — все, что я выиграла на этом бесстыдном игрище, рискуя поплатиться жизнью?

Нилуфар разрыдалась и выбежала на улицу. Она задыхалась от возмущения. В дверях показался Виллибхиттур.

— Красавица!

Но она даже не взглянула в его сторону. Хэка уловила в глазах юноши выражение глубокой печали. Казалось, он едва удерживается от рыданий.

— Едем, Хэка!

Голос египтянки испугал Хэку, его было едва слышно. Так тихо бывает перед ударом грома.

Колесница тронулась. Нилуфар утирала концом тюрбана катившиеся по щекам слезы.

Шум улицы успокоил египетскую красавицу. Лицо ее приняло обычное надменное выражение. Она не видела длинных торговых рядов, мимо которых проезжала колесница, не замечала восхищенных взоров мужчин, не слышала окриков возничего, с трудом пробиравшегося через толпу, — она целиком была поглощена своими горькими думами.

Хэку удивило поведение госпожи в доме поэта. Как мог какой-то бедняк, незнатный человек так огорчить ее! И вдруг Хэку осенила мысль: рабыня есть рабыня! Нилуфар не способна быть госпожой! Но Хэка тут же подавила в себе злорадное чувство. Смеет ли она осуждать госпожу, которая относится к ней с такой любовью?

— Госпожа! — воскликнула Хэка.

Удивление и страх слышались в ее голосе. Но Нилуфар даже не обернулась.

— Что тебе, рабыня? — спросила она немного погодя.

Хэка смутилась.

— Простите меня, деви!

— Что случилось?

— Пусть госпожа взглянет направо, — робко сказала Хэка.

Нилуфар повернула голову.

— Возничий!

— Да, госпожа!

— Остановись!

Возничий резко остановил буйволов. С колесницы были хорошо видны Манибандх и танцовщица, расположившиеся в тени дерева. Купец надевал на шею Вени золотое ожерелье, унизанное сапфирами. Золото сверкало на смуглом теле танцовщицы, как молния в черном небе. Манибандх не сводил глаз с юной красавицы.

Нилуфар отвернулась.

— Хэка, скажи возничему, чтобы поворачивал.

Колесница покатилась назад. Возница обернулся и хотел спросить, куда же ехать на этот раз, но, увидев грозное лицо госпожи, не решился беспокоить ее. Нилуфар неожиданно улыбнулась.

— Возничий! Куда ты едешь?

— Не знаю, деви! Прикажите!

Нилуфар засмеялась.

— Глупец! Домой, конечно! Куда же еще?

Буйволы резво побежали по знакомой дороге. Мерно позванивали колокольчики. На крутом повороте мелодичный их перезвон усилился, и это восхитило Нилуфар.

— Эй, возничий! Пусть звенят все бубенцы!

Возничий прикрикнул на буйволов. Те рванули колесницу, колокольчики залились веселым звоном. Нилуфар радостно рассмеялась.

— Возничий! Назови Хэке свое имя. Ты получишь награду!

— Если госпоже нравится, так можно ездить всегда! — весело закричал тот.

— Ты просто глуп! Постоянный звон надоедает…

Веселость госпожи радовала Хэку, еще приятней ей было думать о скором возвращении во дворец. Но Нилуфар вдруг схватила ее за руку:

— Хэка, я не хочу туда!

— Что вы говорите, госпожа?!

Нилуфар расхохоталась.

— Что мне делать во дворце? Я не люблю смотреть в мертвые глаза камней. Мне нужна трава, которая послушно приминалась бы под моими ногами. — Нилуфар загадочно улыбнулась. — Я хочу к поэту! Он сложит для меня песню! Какой он необыкновенный человек, Хэка!

От изумления рабыня не могла сказать и слова.

Колесница снова повернула к дому поэта. Нилуфар внимательно осмотрела себя и осталась собой довольна. Недоумение Хэки совсем развеселило ее.

Сойдя с колесницы у дома поэта, Нилуфар приказала Хэке:

— Подожди здесь!

Затем быстро подошла к двери и окликнула:

— Поэт!

Никто не ответил. Внутри слышалось какое-то бормотанье. Нилуфар осторожно отворила дверь. Виллибхиттур сидел, закрыв глаза, погруженный в думы. Несколько мгновений Нилуфар восхищенно наблюдала за ним, потом подошла совсем близко и сказала:

— Я снова пришла, поэт! Теперь ты не можешь меня унизить — я пришла к тебе униженной!

Поэт открыл глаза.

— Ничего не говори! Сейчас я совсем другая! Я хочу, чтобы ты сложил песню о погасшем в моей душе пламени. Неужели не найдется у тебя хотя бы двух капель влаги, чтобы напоить знойную пустыню моего сердца?..

Голос ее прервался.

— Ты вернулась, красавица?

— Да, поэт!

— К чему такая горячность, деви? Что за нужда открывать свое сердце первому встречному?

— Но ты же поэт! Говорят, поэт не знает разницы между своим и чужим, в своем сердце он чувствует боль всей земли…

Виллибхиттур засмеялся. Нилуфар схватила его за руки.

— Я не требую любви, которая отдала бы мое тело в твои объятия, поэт… Я не хочу, чтобы ты прославлял мою молодость и красоту. Я не прошу утешить меня… Но неужели ты позволишь боли моей души перейти в ненависть, зависть, ревность? Неужели не убедишь меня, сколь нелепо желание стать госпожой?

На глазах ее выступили слезы. Виллибхиттур отер их краем своей одежды.

— Ты плачешь, красавица? Ну, тогда твое горе не так уж велико. Избалованное дитя недолго горюет. Госпожа хочет, чтобы я избавил ее сердце от страданий?

— Ты понимаешь меня, поэт, — в радостном волнении говорила Нилуфар. — Ты настоящий человек. На этом свете я услышала от тебя первые человеческие слова… Тебе я…

— Госпожа! — испуганно крикнула Хэка, вбежав в комнату. Наклонившись к самому уху Нилуфар, она прошептала: — Деви, беда!

— Беда? — бездумно повторила Нилуфар, не двинувшись с места. — Поэт, — продолжала она, — сложи песню о том, что Нилуфар никого не любит… Она научилась обманывать. Ей ненавистна, омерзительна игра, которую вы, мужчины, называете любовью…

Хэка стояла в ожидании, но Нилуфар не умолкала:

— Вы, мужчины, собственники, вы страшнее волков! Вам хочется, чтобы женщины гордились тем, что они ваши жертвы…

Поэт улыбнулся.

— Деви! — заметил он тихо. — Ваша рабыня хочет что-то сказать.

— Почему ты вошла без разрешения, Хэка? — недовольно спросила египтянка.

— Простите, госпожа, — ответила Хэка, опустив голову. — Супруга достойнейшего поэта…

— Она послала тебя? Та танцовщица? — Лицо Нилуфар искривилось в усмешке.

— Она не посылала меня, госпожа… Она лишь повторила приказание…

— Приказание? Чье же приказание, глупая?

— Великого господина высокочтимого Манибандха! — дерзко ответила Хэка и вышла.

Нилуфар показалось, будто змеиное жало вонзилось в ее сердце. Она опустила глаза. Поэт сосредоточенно думал о чем-то. Потом сказал:

— Иди, красавица! Тебя ждет супруг! Кому, кроме тебя, подобает встретить его?

Нилуфар бросило в дрожь. Виллибхиттур встал.

— Ты боишься? Я пойду с тобой! Ну, вставай же!

Нилуфар поднялась и медленно пошла к дверям. Выйдя на улицу, она увидела возничего; тот мирно дремал. Возле колесницы стояла сердитая Хэка.

— Хэка, где она, эта танцовщица?

— Госпожа, — мягко заметил Виллибхиттур, — вам лучше бы осведомиться о своем супруге. Танцовщицу я встречу сам.

— Они ушли, — с покорным и почтительным поклоном сказала Хэка.

Нилуфар молча взошла на колесницу, подавив в себе гнев. Что могла она сказать этим людям? Ведь над ней тяготела чужая воля, она не принадлежала себе…

Колесница тронулась. Виллибхиттур еще долго стоял неподвижно, глядя, как рассеивается облако пыли, поднятое копытами буйволов. Неужели Вени не вернется?

Сгустился ночной мрак. Вени так и не пришла. Поэт печально смежил веки.

Глава пятая

Весело переливались на солнце золотые кольца и браслеты дравидской танцовщицы, с улыбкой слушала она Манибандха.

— Ты называешь любовь грехом, красавица? — говорил купец. — В своем заблуждении ты не одинока: и в нашей стране, и в далеком Египте люди твердят то же. Но, будь это правдой, разве любовь дарила бы нам такую бездну блаженства?! Может ли быть любовь греховным чувством, если она, как солнечный луч, пронизывает все мое существо?

— Вы убедили меня, — ответила Вени. — Но можно ли любить человека, обманывая его и не доверяя ему? Обман навсегда губит в людях веру.

— Веру? — воскликнул Манибандх, подавшись вперед. — А знаешь ли ты, красавица, что такое вера? Это — порождение страха. В нашем зыбком, изменчивом мире каждое мгновенно полно неизвестности, а человек — создание слабое, он боится будущего и потому цепляется за прошлое. Он создает тьму глупых и жестоких предрассудков, которые вкупе называет верой. Одни вещи вера навсегда признает прекрасными, другие — отвратительными. Но разве мы не видим, что все в мире заключает и себя хорошее и плохое одновременно? Что превосходно в одном отношении, то мерзко в другом. Стремление к радости, к счастью — вот смысл жизни! Нелепо отдавать частицу души тому, что обременяет нас, как тяжелая цепь.

— Но если все в мире так ненадежно, где же взять силы для будущей жизни?

Манибандх рассмеялся.

— Красавицу пугает будущее? Меня оно не страшит. Чем я был вчера, уже не являюсь сегодня, а чем суждено мне быть завтра — неизвестно. Но почему же мне не быть тем, что я есть сейчас?

— Разве ваша жизнь — прыжки со ступеньки на ступеньку? Разве вам не приходится идти вперед, рассекая грудью поток жизни? — спросила Вени.

Манибандх нетерпеливо возразил:

— Найдется ли во всем Мохенджо-Даро человек, способный противостоять мне? Где тот сумасшедший, который не упадет к моим ногам в рабском поклоне? Человеку свойственно стремиться вперед, но живет он одним днем. Настоящая минута для него самая важная. Потому ли ты живешь, что однажды родилась, или потому, что не успела умереть?

— Манибандх! — вскрикнула танцовщица в гневе. — Это жестоко!

— Сдаюсь, красавица, сдаюсь! Прости меня! — поспешно сказал купец. — Признаю себя побежденным!

— Нет, уступить должна я, — уныло произнесла Вени. — Вы повидали свет, беседовали с царями, поэты о вас сложили песни. Что значу я рядом с вами?!

— Ты завоевала мою душу! Если что-нибудь в мире может унять боль и утешить, то это твой чарующий танец! Твой талант затронул струны моего сердца! Высокочтимый побежден твоим искусством. Деви, ты воистину великая танцовщица!

Похвалы смутили Вени.

— Я не знаю, кто я… — чуть слышно сказала она.

— Как? Ты не знаешь своей силы? — Манибандх придвинулся ближе к девушке.

Вени ласково взглянула на него, губы ее шевельнулись и застыли неподвижно. Оба молча смотрели друг на друга; и молчание это было подобно бездонному океану, в который они медленно погружались. Они словно ждали, что там, в пучине, отыщется чудодейственная жемчужина, способная превратить всю горечь, весь яд жизни в любовь и ласку.

— Да, человек привык к своим оковам, — нарушил молчание Манибандх. — Даже расставаясь с цепями, он жалеет о них. Рабское следование ветхому обычаю — вот истинная причина многих наших поступков. Тот, кто верен обычаю, всегда будет считать свои цепи благословенными.

— Вы сильный! — вырвалось у Вени. — Как это справедливо, высокочтимый! Вы сильный! Вашей доблести рукоплещет весь мир. Порвать все оковы, быть сильным — прекрасно! Но неужели для этого человек должен жертвовать всем, что прежде считал дорогим?

Манибандх задумался. Сколько раз он сам спрашивал себя: ради чего растоптал он в своей душе самое дорогое, — и этот вопрос всегда повергал его в смятение. Каким жестоким был бы ответ! Нужные слова не находились.

Но Вени уже устыдилась своего порыва. Сняв руки с плеч Манибандха, она снова села, пряча глаза. Вдруг танцовщица, подняв голову, спросила:

— А что такое любовь, высокочтимый?

И этот ее вопрос остался без ответа. Купец любовался закатом. «Ничто не вечно, — думал он. — Вот и багрянец зари меркнет на глазах, скоро он совсем исчезнет, и никто не сможет удержать его». Манибандх внезапно почувствовал странную усталость. Он безмолвно опустил руки и склонил голову, как в тот памятный день, когда впервые увидел божественный лик фараона, восседавшего на троне перед пирамидой, на которой красовалось огромное изображение солнца. Может быть, бывшему рыбаку не по плечу заботы высокочтимого Манибандха? Нет! Не живи в его теле могучий дух, разве сумел бы он подняться так высоко?! Манибандх гордо посмотрел на Вени. Танцовщица задумалась. Лицо ее было подобно небу, в котором вместо облаков, несущих дождь и прохладу, мчались знойные тучи пыли, губящие все живое.

— Я утомил вас, деви! — сказал Манибандх. — Не хочет ли красавица совершить прогулку?

Не дожидаясь ответа, он хлопнул в ладоши и приказал явившемуся на зов черному рабу:

— Вели подать колесницу!

Они выехали на берег Инда, и Вени почувствовала свежее дыхание великой реки; на ее серебряной глади отражалось багровое зарево заката. Вени вспомнила своего нежного Виллибхиттура, вспомнила тот мрачный вечер, когда она своим самозабвенным танцем покорила и поэта, и правителя Киката. Она вышла из дома, когда над городом спускалась ночная темнота. Сколько грусти было в умирающих отблесках света на кровлях, высоких домов! И с какой горечью пел тогда на пороге своей одинокой хижины, молодой поэт о том, что наступает безмолвие ночи, обволакивая печалью души людей. Под его песню она начала свой вдохновенный танец, который восхитил всех. Правитель Киката пожирал ее глазами. Вени полюбила поэта. Он сказал ей тогда: «Ради тебя я готов бросить все. Ведь мир бесконечно велик! Кто помешает нам освободиться от рабских пут?» И Вени пошла за юношей, покинув родной дом, отца, мать…

А сейчас? Вправе ли она связать свою жизнь с этим купцом? Кто знает, может быть, завтра любовь ее угаснет, и она останется одинокой, опустошенной, разочарованной!

Ей представилась полуобнаженная Нилуфар, с надменным видом стоящая на колеснице. Весь город с жадностью разглядывал египтянку, словно хотел проглотить ее. Этим кичащимся древностью своего города людям женское тело казалось вкуснее мяса животных. Развратная тварь! Разве может Манибандх, человек столь высокой души, долго любить подобную женщину?

Теперь эта нагая обольстительница посягает на любовь поэта! И только потому, что Виллибхиттур слаб и беспомощен! Ради него Вени отказалась от всего и бежала с ним из Киката, а ведь она могла остаться на родине. Разве зазорно женщине быть среди жен повелителя царства?.. Жалкий поэт тянется к потаскушке! Не бывать этому!

— Высокочтимый! — воскликнула вдруг Вени. — Я должна навестить поэта!

Манибандх едва не разразился проклятиями, — напрасно он приблизил к себе уличную танцовщицу…

— Эй, правь туда! — приказал он возничему.

Тот, едва сдерживая разогнавшихся буйволов, стал разворачивать колесницу в другую сторону, вены на его руках вздулись от напряжения.

— Я хочу его проучить, — сказала Вени, — Он будет долго помнить мой урок.

Манибандх ждал, что она скажет дальше.

— Он изменил мне! — продолжала Вени. — Его ослепило богатство.

— О каком богатстве ты говоришь, красавица? — с недоумением спросил Манибандх.

— Нилуфар, ваша супруга, заманила его в сети своей бесстыдной красоты!

— Я знаю, — со спокойной улыбкой ответил купец.

— И так равнодушны? — поразилась. Вени.

— Нилуфар вправе любить кого хочет. Если в сердце этой женщины нет больше любви ко мне, разве я в силах вернуть ее властью своих богатств?

Слова купца ожгли Вени, словно пощечина.

— Я не понимаю ваших речей, — забормотала она, — я не понимаю вас, высокочтимый…

Вени чувствовала себя словно пловец, выбившийся из сил: один за другим обрушиваются на него грозные валы бушующего моря, еще минута — и он исчезнет в бездонной глубине… Что говорит этот Манибандх!

Купец как будто угадал ее состояние.

— Я огорчил красавицу? — тихо произнес он.

— Высокочтимый! — В глазах танцовщицы светилась надежда.

Купец по-прежнему безучастно смотрел вдаль. Вени казалось, что перед ней огромное изваяние бога, которого она молит о чем-то, но желания ее ничтожны, и произносимые слова даже не долетают до божественных ушей… Вени схватила купца за плечи.

— Высокочтимый, спасите меня! Я гибну, я запуталась в паутине жизни. Вы слышите меня?

— Правь во дворец, возничий! — приказал Манибандх.

Возничий повернул колесницу и щелкнул бичом. Зазвенели колокольцы. Буйволы так резко рванулись вперед, что Вени чуть не упала. Манибандх успел поддержать ее, рука его осталась на поясе танцовщицы. Оба молчали.

Показались городские здания. Колесница замедлила бег и вскоре въехала на главную улицу. Люди с удивлением смотрели на танцовщицу, стоящую рядом с Манибандхом. Когда они проехали, посыпались грязные шутки: столько денег, столько всякого добра, — конечно, без красотки не обойтись! А женщины падки на золото… Люди стремились излить в ядовитых насмешках свои неудовлетворенные желания. Вдруг в толпе раздался хриплый голос Вишваджита. На лице его выступили красные пятна.

Какой-то юноша сказал:

— Поглядите-ка на старика! Видать, красотка лягнула его накрашенной ногой!

Старик сделал вид, что шутка к нему не относится, и строго спросил:

— О ком ведете речь, недоумки?

Никто не ответил. Тогда он закричал:

— Что с вами случилось, языки прилипли? Берегитесь — завтра дравидская танцовщица поразит вас в самое сердце, растопчет ваше хваленое достоинство! Тогда вы обретете тысячи языков и завопите, как рассерженная богиня Махамаи, но будет поздно! — Он злорадно захохотал. — Эй, жители Мохенджо-Даро, ваш разум застлан пеленой неведения! Непомерная гордость мешает вам что-либо понять. Только и чванитесь тем, что вы граждане самого знаменитого на свете города. Похваляетесь своей силой, потому что у ваших мудрецов есть тысяча способов замутить вам головы. Как мотыльки, вы летите в сети их хитроумных словосплетений, забыв о простых истинах, из которых складывается жизнь. Где ваша человечность? Где сострадание к ближнему? На что вы способны, презренные собаки, кроме хвастовства? Для вас закон только то, что творите вы сами!..

Слова старика больно хлестали людей. Прав старик, хотя и твердит вся городская знать, что он выжил из ума и видит все в черном свете.

«Но чего мы должны бояться? — думали иные. Разве смеет кто-нибудь во всем свете так же высоко держать голову?»

Старик умолк, словно пораженный какой-то неожиданной мыслью. Колесница Манибандха скрылась из вида.

Когда колесница остановилась, Манибандх, не дожидаясь помощи Апапа, соскочил на землю. Над дворцом плыли пьянящие ароматы священных курений, приносимые ветром из внутренних покоев. Манибандх помог Вени сойти. Ощутив теплоту его могучих рук, Вени поняла: она побеждена. Даже это мимолетное ощущение взволновало ее до глубины души.

— Войди, красавица, — пригласил Манибандх.

Вени взглянула на купца. Тот был спокоен и серьезен словно случайное прикосновение вовсе не тронуло его. Это окончательно покорило танцовщицу. Манибандх пристально смотрел на нее. Та с минуту думала о чем-то потом воскликнула:

— Высокочтимый!

— Я слушаю тебя, красавица!

— Знаете, о чем я сейчас думаю?

— Нет, но догадываюсь.

— О чем же?

— Красавица полна сомнений.

— Я думаю, не нарушу ли чужие права?

Манибандх гордо выпрямился.

— Зачем же право превращать в бремя? Человек получает права для того, чтобы наслаждаться счастьем. Если же они мешают человеку и подавляют его чувства, то это не права, а рабские путы! Манибандх отбрасывает их прочь!

Перед Вени стоял настоящий мужчина. Ею овладела острая жажда любви, порыв страсти, желание быть в его объятиях. Она вспомнила Виллибхиттура. Там, равная ему, она всегда ощущала свое ничтожество. А здесь, отдав себя и покорившись чужой воле, она могла стать госпожой и беззаботно наслаждаться жизнью, — ведь это высшее благо.

У Виллибхиттура тело юноши. Рядом с ним Вени никогда не испытывала гордого чувства власти над настоящим мужчиной. Поэт робок и слаб, его душу, как небо в непогоду, всегда покрывала завеса печали; лишь иногда в ней, как молния, сверкал порыв страсти, и Вени спешила взлететь по этой молнии к небу любви. А Манибандх подобен океану, и не нужно ждать бури! — даже легкая его зыбь поднимает к вершинам желания.

Но тут огненной змеей промелькнул в ее сознании пленительный образ Нилуфар, с надменной улыбкой, с полуобнаженными бедрами, с соблазнительной походкой.

— Высокочтимый! Где египетская певица? — спросила Вени, войдя в покои. — Говорят, она жила в вашем дворце?

Манибандх, не оборачиваясь, ответил:

— Здесь ей дали приют и пищу.

Вени, занятая своими мыслями, будто не слышала ответа. Улыбаясь, она спросила:

— Где же теперь та египтянка?

— Эта женщина — моя рабыня.

Вени смешалась, но тут же овладела собой.

— Рабыня? — Она рассмеялась. — Разве в великом городе Мохенджо-Даро не все равны?

— Я купил её на западе, — там, красавица, рабство издревле в обычае. В Мохенджо-Даро тоже существует рабство, уже в течение двух поколений. Оно способствует торговле.

Вени совсем не интересовала торговля.

— Она красивая, не правда ли?

Манибандх не откликался.

— Я знаю, — не умолкала Вени, — женщины с запада прекрасны. Да разве и мог высокочтимый купить плохую вещь?

Самым скверным из всех несовершенств мира Манибандх считал женское любопытство и назойливость. Человек может защищаться от них только одним — молчанием! На все вопросы Вени купец лишь улыбался.

— Вы любите ее?

Вени ожидала, что этот вопрос смутит Манибандха. Вот сейчас он обернется и скажет: «Что ты говоришь, красавица? Ведь ты же богиня моего сердца!» Но купец был невозмутим.

— Нет, — просто ответил он и засмеялся, словно танцовщица была маленькой девочкой, задающей наивные вопросы.

Перед дверьми, ведущими в покои Манибандха, Вепи остановилась.

— Я могу войти?

— Это твой дом! — ответил купец.

Они не заметили, как за колонной мелькнула какая-то фигура.

Это была Нилуфар. Сердце ее едва не разрывалось от обиды и оскорбления. Как хорошо было лодке, пока ее качали волны, — она была в своей стихии! Но теперь море выбросила ее на сушу. Нилуфар бессильно прислонилась к колонне. Сможет ли она выдержать этот ужасный удар?

Нилуфар подняла голову — перед ней была Хэка.

Они смотрели друг на друга так, будто снова их собирались вывести обнаженными на торг. И снова некому было помочь им.

Но Хэка боялась не за себя, она тревожилась за будущее Нилуфар. Она не могла понять даже ничтожной доли ее страданий, ведь самой ей никогда не приходилось быть госпожой. Житель безводной пустыни видит только бледный багрянец восхода или захода над сухими песками, ему трудно представить, как прекрасна и богата природа. Так же и Хэка не могла понять душевных мук Нилуфар. И все же разве горе подруги — не ее горе?!

Но сердце Нилуфар застыло и было глухо к постороннему сочувствию. Зеленеющая нива гибнет от снега, как и от зноя, — разве холод, заключающий в себе силу, способную остановить кровь в жилах, слабей огня?!

Хэка беспомощно и печально смотрела на подругу. Какие найти слова, чтобы изгнать из души Нилуфар гнев и горечь? Может быть, больше всего она сейчас нуждалась в покое… Рассеянно следила Хэка за игрой сапфира на груди Нилуфар, погрузившейся в глубокое раздумье. Ее неподвижная фигура и мрачное лицо дышали какой-то внутренней силой и придавали ей сходство со змеей, приготовившейся к прыжку.

Перед глазами Хэки прошли одна за другой картины далекого прошлого. Да и не так уж давно все это было. Печальные события, уходя в прошлое, теряют связь друг с другом.

…Египет… Старик араб, бродячий торговец… Хэке тогда было лет девять-десять, но старик думал, что ей не больше шести. Она хорошо помнила базар, где жил этот торговец. Может быть, старик и знал, откуда взял Хэку и кто были ее родители, но никогда не рассказывал ей об этом.

Однажды в город ворвались чужеземцы. Поднялась паника. Многих жителей убили пришельцы, а молодых женщин захватили в плен. Взяли и Хэку. Кто-то сказал: «Оставь ее, она еще девочка!» Но тот, кто держал ее, ответил: «Завтра она уже не будет девочкой».

Ночью отряд иудеев, сборщиков налогов, напал на пришельцев. Сражение было жестоким, иудеи не могли выстоять и разбежались. В отместку чужеземцы стали поджигать дома. Запылал весь город. Ужасные длинные языки пламени жадно тянулись к небу, словно желая облизать его. В это время кто-то шепнул Хэке: «Беги!»

Перед ней стоял красивый четырнадцатилетний мальчик. Хэка с первого взгляда была очарована им. Если б она могла стать его подругой, какое это было бы счастье! Они укрылись в одном из переулков. Вдруг мальчик упал на землю, обливаясь кровью. Через его труп перешагнул воин. Так Хэка обрела нового хозяина.

А на рассвете египетские воины окружили пришельцев и всех перебили. С радостью наблюдала Хэка, как метался в страхе ее владелец. На лице его был след от удара мечом, кровь капала со слипшейся бороды. Хэка состроила ему гримасу и засмеялась. Потом она увидела, как голова чужеземца покатилась по земле.

И снова чьи-то руки подталкивали ее, кто-то кричал: «Шагай! Сюда! Сюда!» Она очутилась в караване. Позже в караване появилась еще одна девочка; решительно вызволив Хэку из вьюка, куда посадил ее хозяин, она предложила вместе поиграть.

— Ты кто? — спросила Хэка.

— Нилуфар!

Хэка ласково поцеловала свою новую знакомую в щеку. Какая она была хорошенькая и простодушная!.. Потом они подружились. Вместе ели, спали, вместо играли.

Огромная черная фигура Апапа на минуту заслонила образ маленькой Нилуфар. Но затем Апап стал постепенно уменьшаться, пока не превратился в мальчика-эфиопа; он стоял над плачущей Хэкой и участливо спрашивал: «Ты почему плачешь, девочка?»

Их стало трое. Сначала Хэку раздражал цвет его кожи. Апап сердился. А Нилуфар всякий раз мирила их. Апап тоже был еще совсем мальчишка, бесхитростный, чистый. Как радовался старый отец Апапа, глядя на их дружбу!

Но вскоре случилось несчастье. Отец Апапа, работавший на постройке пирамиды, сорвался с лесов и расшибся. Девочки бережно отнесли его в сторону и положили на землю. Конец его страданиям пришел скоро. Наступил вечер. Рабы равнодушно проходили мимо. Девочки сами зарыли труп. Когда Апап узнал о случившемся, он горько плакал.

Через три дня они втроем убежали. Тогда Хэке едва исполнилось одиннадцать лет. А Апап уже становился юношей, настоящим черным демоном.

Апап и девочки попали в руки земледельца, владевшего полем на берегу Нила. Здесь им пришлось еще тяжелей. Но для юной любви нет преград. Хэку неудержимо влекло к чернокожему другу, превращавшемуся на ее глазах в могучего великана.

Шла уборка урожая. Хозяйский надсмотрщик расхаживал по полю и, щедро раздавая удары бичом, подгонял рабов. Всем было приказано петь — это удваивало силы. Каким счастливым был миг, когда Хэка и Апап, обменявшись откровенными взглядами, крепко обнялись! И тут их тела ожег беспощадный бич…

А потом их продавали на рынке… Нилуфар стала госпожой. Хэка отдала свое сердце Апапу, но был день, когда она оказалась в постели Манибандха. Нилуфар знала об этом, но тогда она не смела ревновать. Знал об этом и Апап. Хэка лежала в объятиях своего господина, а Апап, как верный пес, высунувший язык от усердия, сторожил у дверей.

И вдруг Апапа продали. Хэка была в отчаянии. Нилуфар поняла, что подруга не может жить без возлюбленного. Слезы выступили на ее глазах, и она сказала: «Не плачь! Я верну твоего Апапа».

Когда однажды Нилуфар поила господина вином, Манибандх наконец отдал долгожданное приказание: Апапа купили снова, и он стал личным слугой господина. У Хэки опять был Апап, ее любовь, часть ее сердца! Больше ей ничего не нужно! Он дороже любого богатства, — ведь золото такая ненадежная вещь. Но где уверенность, что когда-нибудь ее снова не разлучат с любимым?..

И вот теперь Нилуфар, которая сумела вернуть ей Апапа, стоит перед ней с поникшей головой.

Хэка внимательно посмотрела на подругу: она все еще была восхитительно красива, но в ней уже не чувствовалось прежней свежести. Годы шли… Да, богачи все таковы: вдохнут аромат драгоценного цветка и тут же отшвырнут его прочь.

Кто она, эта дерзкая дравидская танцовщица? Зачем явилась сюда? Чтобы нанести удар в сердце Нилуфар? Но какой жестокой нужно быть, чтобы строить свое счастье на чужой беде! И разве не могут ее завтра выбросить на улицу, как сегодня выбросили ее неудачливую предшественницу?

И что за мужчина этот Виллибхиттур? Неужели не может удержать в повиновении собственную жену? Почему он к ней так равнодушен — то ли бескорыстен и не ревнив, то ли просто слаб? Но ведь они бежали из родной страны потому, что правитель Киката не позволил им любить друг друга. Этого не может оспаривать Виллибхиттур. Свободная любовь? Скорее это разнузданность, которая согревается у огня, пожирающего счастье других людей.

Прошло уже немало времени. Нилуфар молчала. Хэка начала терять терпение. Она ждала, что Нилуфар раскроет ей свое сердце, но та словно окаменела.

Время для Нилуфар остановилось. В голове ее лихорадочно проносились одна за другой тревожные мысли. Но, о чем бы она ни думала, мысли всегда возвращались к дравидской танцовщице.

Как же так? На ее глазах в дом проникла чужая! Она вошла сюда не с протянутой рукой, ища милости. Она шествовала с наглым высокомерием, как хозяйка. И Манибандх с поклоном принял наглые притязания этой женщины.

За что? За что ее так наказывает бог? Теперь она чужая в собственном доме. Ворвался враг, и его спокойствию и дерзости нечего противопоставить. Сохранит ли она какие-нибудь права?

Ее светлые мечты, мечты многих лет, рассеялись, как дым, оставив после себя лишь боль в душе. Как она молила бога, распростершись на земле: «О первый из богов, Озирис! Покажи мне один раз, только один раз, хоть во сне, то, чего я никогда не смогу увидеть в своей жизни».

И она увидела лишь призрачный отблеск счастья, который тут же померк. А теперь? Что осталось у нее? Ради чего стоит жить? Почему ей не хочется умереть? Какая сила привязывает ее к жизни?

Вздумала сравняться с родовитыми женщинами. Она — рабыня! И вчера была рабыней, и сегодня снова станет ею, потому что таково ее предназначение. Знатную женщину не покупают, она сама выбирает того, кому должна принести трепет души своей. Знатная женщина без принуждения принимает обет супружеской верности и милостью всемогущей Изиды сила этого обета побеждает любую невзгоду.

А она? Ползающий в пыли червь, который случайно попал во дворец; он не спорил с мудрецами о боге и судьбе, был равнодушен к тайнам вселенной… Нилуфар казалось, что в теле ее живет тот самый прокаженный, со страшными язвами, которого она когда-то видела в маленькой египетской деревушке. Знатный род! Она не может назвать имени отца, а о матери у нее не сохранилось даже смутных воспоминаний! Должно быть, Нилуфар продали, когда она перестала сосать грудь, а может быть, еще раньше, чтобы не погубить юную красоту матери Нилуфар и не ввести хозяина в убыток, — ведь ему пришлось бы приобрести себе новую наложницу. Как это горько — не помнить ласковых материнских рук! Почему судьба так немилосердна к Нилуфар?

Что скрывалось за словами предсказателей? «Девушка, — говорили они, — ты удивительна. Ты не похожа на других рабынь. Не будет покоя там, где ты будешь жить». Лучше бы тогда ее задушили!

Что делать? В ее иссохшее горло влили несколько капель живительной влаги, а потом снова жажда, — чем она заслужила такую муку? Не вкуси она радости, и сейчас не терзало бы ее душу сожаление о потерянном!

А может быть, напрасно она с таким упорством добивалась положения госпожи? Ведь в ее красоте таилось целое богатство. Разве мало красавиц в услужении египетской царицы? Она без труда попала бы в их число! И разве она не могла бы добыть себе пропитание песенками и танцами в солдатском лагере?!

Нилуфар расхохоталась. Хэка вздрогнула, почувствовав в смехе госпожи невысказанную горечь.

— Нилуфар! Я знаю, ты страдаешь! — сказала она.

— Хэка! — резко воскликнула Нилуфар. — Как можешь ты это знать? Апап никогда не изменял тебе. Такой тревоги не было в твоей душе. Ведь ты, кроме страха, ни чего не изведала в жизни. А меня терзает не страх, а жажда…

Слова эти огорчили Хэку. Она опустила голову и робко проговорила:

— Госпожа!

Словно кто-то ударил Нилуфар в самое сердце. Что это? Ядовитая насмешка? Неужели Хэка осмелилась пустить отравленную стрелу в Нилуфар, мстя ей за высокомерие? Нет, Хэка прежде высказала бы ей все свои упреки и обиды.

На глаза Нилуфар навернулись слезы. Сознание бессилия острой болью пронзило сердце. Руки ее сами собой протянулись вперед, словно желая удержать то единственное, что у нее еще оставалось.

— Хэка! — воскликнула Нилуфар. Больше она ничего не могла произнести, да и не было нужды в словах. Губы ее дрожали, теперь у нее не было сил сдержать себя.

— Нилуфар! — дрогнувшим голосом сказала Хэка. — Нилуфар!

Подруги обнялись. Прильнув друг к другу, они рыдали, освобождая сердце от боли, — начало радости и конец горя всегда проявляются одинаково.

Глава шестая

Праздничное веселье бурлило на улицах великого города. Ни минуты отдыха не знали проворные купцы, раскладывавшие перед женщинами самые изысканные товары. Сегодня их ждали сказочные барыши. Сновали в толпе продавцы ароматных прохладительных напитков, держа в руках причудливые сосуды, украшенные многоцветной эмалью. Весело напевая, предлагали свой душистый товар девушки-цветочницы, увешанные венками. Нарядные юноши заигрывали с ними, и те отвечали манящими улыбками. Тут и там виднелись крикливые толпы нищих — непременных спутников богатства.

Дома принарядились. Вдоль стен и через улицы протянулись цветочные гирлянды. Воздух был полон благовониями. Блестели на городских красавицах заново отполированные к празднику украшения из слоновой кости и золотые браслеты, яркими бликами играли коралловые ожерелья. Сегодня был день встреч влюбленных. По обычаю, в этот день невестки могли обманывать своих свекровей, а дочери — матерей. Всюду слышались задорные песни.

Днем горожане совершали омовение. У прудов собрались огромные толпы. Натерев себя священными маслами и мазями, люди входили в бассейн и долго плескались в теплой воде. На улицах раздавались звуки рожков и труб, звенели колокольчики бесчисленных колесниц, слышались крики возничих, понукавших упрямых буйволов. А у ворот богачей уже выстроились длинные вереницы нищих, пришедших за праздничным подаянием. Получив милостыню, они громко восхваляли достоинства благодетелей и с поклонами отходили прочь.

На высоких помостах сидели толкователи священных книг, обращавшиеся к народу с наставлениями. Иногда с ними вступали в философский спор судебные ораторы, признанные искусники в произнесении обвинительных речей.

Возле винных лавок с утра теснились толпы горожан. То и дело сюда подходили нищие: «Господин! Дайте глоток и бедняку!»

Но горожанам великого города было не до них. Ведь кругом сновали девушки, украшенные цветами!

Все в этом городе поражало съехавшихся на праздник иноземцев. Люди из долин Евфрата и Тигра никогда не видели подобного веселья. Изумились и шумерцы, гордящиеся своей древней столицей Киш. Появились улыбки на сумрачных лицах эламских жрецов. Закаленные в битвах египтяне, привыкшие к суровым речам своих жрецов и прорицателей, сегодня впервые познали, как много радости в человеческой жизни. Они с восхищением следили за резвящимися танцовщицами.

С самого рассвета шли к великому царю йогов толпы паломников из окрестных селений. Матери приводили детей и заставляли их еще издали низко кланяться. Совершив торжественный обряд, люди бросали монеты сидящим вдоль дороги нищим и наивно радовались, слыша в ответ пожелания великой славы семи поколениям их рода. Прекрасное, исполненное достоинства чело великого царя йогов выделялось в многоликой толпе как воплощенно высшей, недоступной и непобедимой силы, как символ извечного ее превосходства над низменной природой человека; казалось, шум людского моря трогал его не больше, чем прикосновение муравья, ползущего по ноге…

Прекрасная Нилуфар вышла из своей комнаты, когда Манибандх с Вени уехали. Сейчас египтянка была подобна лотосу, пострадавшему от нежданного заморозка, — она блистала все той же невиданной красотой, но печаль и душевная боль уже поселились в ее глазах и, казалось, готовы были вырваться на волю из чудесного своего жилища.

Нилуфар не стала звать Хэку, а сама прошла в ее каморку. Та спала, зарывшись в солому. Нилуфар присела рядом, откинула солому с ее лица. Милая Хэка! Какая она маленькая, хрупкая, хорошенькая! И все же она — рабыня… Нилуфар нежно погладила подругу по голове, Хэка проснулась. Приоткрыв сонные глаза, она увидела Нилуфар. Рабыня легким движением подобрала под себя ноги и уселась; вид у нее был встревоженный.

— Почему вы здесь, госпожа?

Нилуфар ответила не сразу. С улиц доносился праздничный шум. Даже в каморках, где жили рабы, порой слышалось пение.

— Сегодня праздник, Хэка! Я решила разбудить тебя, — сказала Нилуфар. По ее губам скользнула слабая улыбка. — Все уж повеселились в свое удовольствие, а ты и глаз еще не разомкнула!

В эту минуту песни зазвучали громче. Хэка посмотрела на госпожу — как непринужденно сидит она на соломе. Это была та самая Нилуфар, которая вместе с ней стояла на невольничьем рынке; богатство придало ей еще больше красоты и блеска… Хэка испугалась: вдруг госпожу увидит здесь кто-нибудь из рабов?

— Госпожа, уходите! Я сейчас приду к вам, — быстро проговорила она.

Но Нилуфар не сдвинулась с места.

— Где Апап?

— О чем вы, госпожа?

— Разве у тебя помутился разум? Я спрашиваю, где Апап?

— Здесь его не может быть, — поспешно ответила Хэка. — Кажется, он уехал с господином.

Нилуфар задумалась. Хэка поднялась, откинула назад рассыпавшиеся волосы, оправила одежду. Потом заговорила:

— Ну да, я вспомнила, господин взял его с собой!

Она хотела что-то добавить, но остановилась…

Несколько дней назад Апап, как обычно, пришел к Хэке поздно ночыо, и она поведала ему о горе Нилуфар. Апап равнодушно заметил:

— Ее дела плохи! Господин с ума сходит по этой танцовщице…

— А Нилуфар? Что с ней будет? — испуганно спросила Хэка. Но дрожащий ее голос не произвел на Апапа никакого впечатления.

— Апап! Судьба Нилуфар — наша судьба! — в отчаянье воскликнула Хэка.

Негр холодно ответил:

— Пусть господа сами решают свои дела. Если бы они обо всем думали так же, как мы с тобой, Озирис и их сделал бы рабами. Спи, Хэка! Мне скоро идти.

В ту ночь Хэка так и не заснула. Она все думала и думала о бедной Нилуфар, о своей жизни, об Апапе…

— Апап спит здесь? — неожиданно спросила Нилуфар. Уже много дней она не справлялась о благополучии Хэки и теперь старалась загладить свою вину.

— Не всегда! Чаще он проводит ночь у порога спальни господина. Вы ведь знаете, господин считает его самым верным слугой!

Нилуфар почувствовала укол совести. Она уже успела забыть, что у рабов не может быть ни дома, ни семьи…

Манибандх и Вени спускались по каменным ступеням городской купальни. Увидев их, красавицы великого города принялись сплетничать. Первое появление Вени в этом городе не привлекло большого внимания. Тогда рядом с ней шел Виллибхиттур и она была бедно одета… Зато теперь не многие женщины могли сравниться с ней по роскоши наряда и количеству украшений!

Особенно пристально рассматривала дравидскую танцовщицу одна из горожанок, Вина. Супруг ее был богатым и уважаемым человеком, торговые его связи простирались до самого Крита. Но Вину мало привлекали дела супруга, — она выросла в богатой семье, с детства привыкла к роскоши и стремилась только к развлечениям У нее было пышное тело и узкие продолговатые глаза Она любила музыку, но высшим наслаждением для нее было следить за плавными, ритмичными движениями танцовщиц. Ее вкус ценили самые утонченные аристократы города.

Взоры женщин скрестились. Вина поднялась с ложа и приветливо сказала смуглой танцовщице:

— Пожалуйте, красавица! Да будет благословен ваш приход!

— Госпожа Вени прибыла к нам из Киката — страны дравидов! — заговорил Манибандх. — Мохенджо-Даро должен гордиться такой гостьей — она несравненная танцовщица! Добро пожаловать, деви!

Все дружно подхватили:

— Добро пожаловать, деви!

Кто-то спросил:

— Госпожа, вы придете на праздник?

— Мы должны быть, признательны госпоже, — ответил Манибандх, — Она уже приняла наше приглашение.

Вени с восторгом глядела по сторонам.

Над бассейном раздавались радостные крики и визги женщин, которым вторили раскаты низкого мужского смеха. Отзвуки женских голосов, точно убегая от преследования, терялись у берега, но мужские крики, ударяясь в крутые откосы, снова разносились над водой. Толстые, в десять локтей, стены священного бассейна, выложенные обожженным кирпичом, многократно усиливали шум и смех толпы. Тут и там плавали цветы, выпавшие из волос красавиц. Некоторые из них входили в бассейн, не умастив тело благовонным маслом, и тогда отделившиеся от кожи частички сандала и шафрана, смешавшись с жиром волос, образовывали на поверхности воды длинные разноцветные полосы. Вдоволь наплескавшись, женщины отдыхали за высоким каменным барьером и отправлялись одеваться. Звон колец разносился далеко вокруг.

Один лишь Амеи-Ра оставался ко всему равнодушным. Веселившиеся в воде юноши и девушки словно не существовали для него. Наспех омывшись, он исчез в комнатке для одевания. Там он сменил одежду, просушил над благовонным дымом волосы, затем выпил два бокала вина и с удовольствием погрузился в кресло с подлокотниками в виде леопардовых голов…

Было время, когда весь Верхний Египет трепетал в страхе перед грозным мечом Амен-Ра. По приказу фараона, мчался он на врагов повелителя, сея вокруг смерть, жестоко карая непокорных. Он был в числе тех немногих избранных, кто нес на своих плечах тело покойного фараона; ему посчастливилось видеть, как искуснейшие царские жрецы, вознося молитвы богам, бальзамировали труп владыки, превращая его в мумию. Полный великой скорби, стоял Амен-Ра среди старейших жрецов, закрывавших громадным камнем вход в усыпальницу, чтобы до дня Страшного суда ничто не нарушило покоя души божественного властелина…

Старость иссушила сердце Амен-Ра, и сейчас всеобщее ликование нимало не трогало его. «Им нужны женщины, — думал он, — так пусть берут их! Мало ли прелестниц вокруг?!»

С досадой вспоминал старый полководец бесчисленные искушения любви, встававшие в пору юности на его пути. Его не возбуждали теперь ни взгляды красавиц, ни роскошные их тела. Только малоопытные и юношески необузданные люди, считал он, поклоняются тому, что поэты называют красотой и о чем они слагают песни. Кто расточает на женщин лишнее время, понапрасну губит жизненные силы…

Весь город был полон музыки. Из многих стран съехались на праздник музыканты, и сейчас в домах и на улицах звучали их сладостные песни. Все дышало радостью, счастьем.

Только Нилуфар грустно сидела в своей комнате. Как она сегодня одинока! С ней никто даже не заговорил… Лишь Хэка побыла недолго, но потом и она ушла. Печальные мысли не выходили из головы Нилуфар. Неужели ее юная красота сгорит в огне ревности, обратясь в пепел?

В полдень вернулись Манибандх и Вени. Все в них казалось сегодня необыкновенным, даже белизна одежд. Спрятавшись за пологом, Нилуфар видела, как рабыня развязала цепочки на ногах Вени, и та с расслабленной улыбкой прилегла на ложе. Глаза танцовщицы были полуоткрыты. До египтянки донеслось пьяное дыхание.

Затем рабыни приготовили господину трапезу. Кушанья подавали на больших блюдах — рыбу, мясо крокодила, говядину, козлятину. Стоявшие за креслом рабыни чуть помахивали опахалами — сегодня было не жарко…

Кругом все затихло. Только иногда позвякивали женские украшения. По всему дому распространился аромат печеных бананов. Манибандх восторженно рассказывал Вени о египетских кушаньях.

— Тамошняя пшеница, — говорил он, — придает человеку силы. В Мохенджо-Даро до сих пор не было такой. Но я привез оттуда зерен и попробую их посеять.

— Я не сомневаюсь, вас ждет успех, — улыбнулась танцовщица.

Увидев печаль в глазах Хэки, Апап сказал:

— Я вижу, ты опять задумалась о своей Нилуфар? Ну какое тебе до нее дело? Она ведь теперь не рабыня!

Хэка насмешливо взглянула на него и отвернулась. Апап вышел, махнув рукой, как бы говоря: «Знаю я твой нрав».

Хэка вошла в комнату Нилуфар. Однако, подумав, она вернулась к себе и уселась на прежнее место. Через некоторое время Хэка опять решила пойти к Нилуфар, но тут же вспомнила, что Манибандх еще во дворце. Кроме того, думала она, вода сочувствия может переполнить чашу отчаяния. И Хэка направилась в поварню.

В поварне за работой наблюдал сам управитель. Завидев Хэку, он улыбнулся и сказал:

— Иди-ка в погреб, там тебя ждут!

Недоумевающая девушка спустилась в погреб. Там не было ни души. Обернувшись, она неожиданно увидела управителя. Он улыбался. Хэка похолодела от страха.

— Боишься?

Она отступила назад и чуть не закричала — с грохотом упал и разбился большой кувшин.

— Проказница! — с шутливой строгостью сказал управитель. — Сейчас я тебя накажу!

И он влепил поцелуй в щеку оторопевшей Девушки. Хэка вырвалась и убежала.

Осторожно приоткрыв дверь покоев господина, она увидела в пустом зале Апапа, жадно шарившего по блюдам и торопливо отправлявшего в рот остатки мяса. Сейчас он точь-в-точь походил на ручного леопарда, которого Хэка однажды видела в комнате жены фараона, он лежал у ног госпожи и облизывал лапу. Апап набил полный рот пищей, и когда заметил Хэку, то только засмеялся, размахивая руками и кивая головой, как бы приглашай ее: иди, поешь тоже! Хэка прикинулась непонимающей.

Тогда Апап силой подтащил ее к блюдам. Одной рукой он сжал девушке щеки, а другой запихнул в открывшийся рот кусок мяса. Это было так вкусно, что Хэка забыла обо всем. Она хотела взять еще кусочек, но Апап крепко держал ее, как бы говоря: «Ты же отказывалась!» Однако есть и держать Хэку в одно и то же время он не мог, поэтому она вскоре оказалась на свободе. Теперь уж они оба поспешно уплетали объедки. Хэка подумала: «Не потому ли так горюет Нилуфар, что ей страшно лишиться вкусной пищи? Разве после таких кушаний захочется питаться всю жизнь сухими кусками?»

Вдруг послышались шаги. Апап молниеносно исчез, а Хэка, растерянная, осталась одна. Широко ухмыляясь, прямо на нее шел управитель. Он вытащил из горшка кусок мяса, сунул его в рот девушке и сказал:

— Вот так я буду кормить тебя каждый день! Все рабыни в поварне благодаря моей доброте имеют вкусную пищу. Но ты будешь есть лучше их!

Хэка убежала.

В городе продолжалось веселье. Появились пьяные солдаты. По улицам бродили отряды стражников. Обычно горожане поддерживали порядок в городе с помощью своих рабов, и на долю стражников приходилось не так уж много хлопот. Разве только попадется бедняк, уличенный в попытке что-нибудь стащить… Но и с ним долго не возились, а, поколотив слегка, отпускали на все четыре стороны.

Старого Вишваджита тоже охватило какое-то радостное возбуждение. Надев на шею несколько цветочных гирлянд, он бродил по улицам, чему-то смеясь.

— Вы хотите утопить в вине свои грехи! — громко кричал безумец. — Нет, и сама смерть вас не исправит, нечестивцы!

Но даже эти дерзкие, совсем непраздничные речи сегодня почему-то радовали людей.

Храм богини Махамаи был украшен особенно богато — горожане не жалели затрат. Рабам не давали передышки, они работали с рассвета до самого вечера без пищи.

Только великий царь йогов по-прежнему был погружен в священное забытье. Глядя на него, чужеземцы прикусывали пальцы от страха. «Этот человек, — думали они, — сам бог, он и в день Страшного суда останется невозмутимым». И всякий раз, когда великий царь йогов дул в раковину, — это служило знаком того, что его состояние божественного экстаза прервалось, — все иноземные гости, будь то почитатели Озириса, Солнца, или Священного Быка, низко склоняли головы перед чужим божеством.

Чем ближе клонилось солнце к закату, тем шире становились людские потоки на пути к храму богини Махамаи. Дети и старики, мужчины и женщины — все жители города торопились на праздничную церемонию. Улицы постепенно пустели. Купцы закрывали свои лавки; сегодня они получили баснословные барыши. Многие виноторговцы сумели продать свой товар до последней капли. Самые дорогие товары раскупались вмиг, — в такой день никто не хотел быть бережливым. Особенным спросом пользовались перья чаквы и страуса.

Тут и там сновали танцовщицы, украшенные цветами. Пожалуй, в этом море людей трудно было найти хоть одного трезвого. По мере приближения к храму шум стихал, горожане начинали петь гимн во славу великой богини Махамаи.

С радостным гулом толпа быстро, без всякой толчеи заполняла храм — каждый знал свое место. Только рабов приходилось иногда отгонять ударами бичей. У самого подножья гигантской статуи богини был воздвигнут высокий помост из светлого камня для именитых граждан, и иноземных гостей. От него шли вниз широкие каменные ступени, предназначенные для прочих участников празднества; женщины и мужчины располагались на них рядами. Тут же, собравшись кучками по десять — пятнадцать человек, рассаживались дети.

Музыканты дружно дули в трубы, изображавшие различных зверей, и над толпой, подобно добрым духам, рояли сладкие звуки. На поясе у трубачей висели кимвалы. В них ритмично ударяли стоящие рядом мальчики. Приветственная музыка разносилась далеко за пределы храма.

Ароматный дым благовонных курений проникал во все уголки и, волнуемый дыханием людей, подымался к сводам. Потрескивая, горели светильники на высоких колоннах, возле них стояли рабы с факелами в руках. И если какой-нибудь неосторожный горожанин случайно приближался к ним, его немедленно останавливали стражники во избежание пожара.

В храме было шумно. Голоса отдавались гулким эхом, под сводами храма нельзя было разобрать, о чем говорят вокруг. Матери могли не беспокоиться о детях — их отдавали на попечение стражников. А для кормящих матерей отвели площадку поодаль от толпы; там можно было спокойно отдохнуть и покормить малышей.

Именитые горожане и иноземные гости легко находили предназначенные для них места — рабы указывали им дорогу. Вот пришла и опустилась на свое ложе улыбающаяся Вени. Она с любопытством оглядывалась по сторонам. В этом году торжество обещало быть особенно интересным, — ведь раньше иноземцам не разрешалось находиться даже внизу, в толпе. Но Манибандх добился приглашения на праздник заморских гостей, и сейчас они гордо восседали на помосте. А некоторые из них участвовали и в расходах по украшению храма. Под этим, конечно, скрывался расчет: празднество сулило им немалые выгоды — ведь товары в такой день раскупались нарасхват.

Важно и высокомерно восседал Амен-Ра на своем высоком каменном ложе, устланном мягкой тканью. Он пришел сюда заблаговременно и теперь незаметно наблюдал за именитыми гостями. Временами он лениво поглаживал бороду и, казалось, не интересовался происходящим вокруг, но волны праздничного веселья докатывались до него. От дыхания сотен людей в воздухе разносился винный запах…

В печальном раздумье, всеми покинутая, сидела Нилуфар во дворце Манибандха.

— Хэка! Хэка! — вдруг позвала она.

В тот же миг испуганная, запыхавшаяся от быстрого бега Хэка предстала перед ней.

— Приказывайте, госпожа!

Но Нилуфар все так же смотрела в пустоту.

— Что случилось, госпожа?

Нилуфар успокоилась. Гневный порыв ее угас. Хэка вне себя от испуга, стояла перед ней в ожидании. Она всегда терялась, когда госпожа была в гневе.

Нилуфар встала. Сделав несколько шагов, резко повернулась к Хэке и, пронзая ее взглядом, спросила:

— Разве ты не знаешь, что сегодня праздник?

Хэка кивнула головой, как бы говоря: «Да, конечно, сегодня праздник, но что так терзает мою госпожу?»

— А меня туда не позвали! — стиснув руки, говорила Нилуфар. — Теперь ты поняла? Я ведь знаю, они пригласили в свой храм многих иноземцев!.. — Она на минуту умолкла. — Разве это не унижение? Разве меня не оскорбили? Почему ты молчишь? Дравидская танцовщица, конечно, уже там… Ее не забыли пригласить! Почему? Потому что она умеет танцевать? — Нилуфар язвительно засмеялась. — Зато я умею петь! — Голос ее осекся. — Я иду одеваться, Хэка!

Рабыня остолбенела. Подойдя к ней, Нилуфар потрясла ее за плечи:

— Ты слышишь, я еду на праздник!

— Без приглашения? — вырвалось у Хэки.

— Да! Да! Да! — кричала Нилуфар.

При свете факела египтянка стала лихорадочно одеваться. Она почти до дна опустошила свой ларец с украшениями, но это не придало ей особой уверенности. Когда двое борются за третьего — решить, кто сильнее, можно лишь тогда, когда этот третий не участвует в борьбе. А здесь он на стороне врага! Откуда же взяться уверенности у Нилуфар?!

Она живо сбросила одежды и заменила их другими, а на голову надела египетскую диадему. Теперь она выглядела истинной египтянкой. Схватив Хэку за подбородок, Нилуфар спросила:

— Ну, Хэка, скажи, хорошо ли так?

Хэка зажмурила глаза от нестерпимого блеска драгоценностей.

— Удивительно, госпожа!

Нилуфар рассмеялась и с нежностью обняла девушку.

— Ты тоже одевайся!

Хэка с трепетом надела сброшенные госпожой одежды. Оглядев ее, Нилуфар весело сказала.

— Чудесно, Хэка! Ты просто великолепна!

Они сели в колесницу и поехали по опустевшим улицам туда, где сегодня был весь город.

— Возничий! Разве у вас безлюдные улицы являются признаком веселья? — спросила Нилуфар. — И такой скучный праздник называется в Мохенджо-Даро великим?

— Госпожа еще ничего не видела, — сдерживая буйволов, отвечал возничий. — В этот праздник наши улицы действительно пустеют. Зато взгляните на ту площадь!

Нилуфар скривила губы в усмешке. Глупец, ему и невдомек, что ей случалось видеть куда более пышные празднества!

Она заметила неодобрительно:

— Весь этот шум они подняли, я думаю, для того, чтобы загасить пламя гнева Махамаи. Не так ли, Хэка? Но пусть они знают, что Озирис никогда не дарует им прощения!

— Госпожа, — сказала Хэка, — вам нужно успокоиться. Иначе все будут смотреть не на празднество, а на нас с вами.

«Она права, — подумала Нилуфар, — надо держаться с достоинством». Но все-таки сказала:

— Как же бог может терпеть их распущенность? Помню, в Египте мой супруг говорил, что семя всякого греха — желание и алчность.

— Рабам не дано знать это, — равнодушно откликнулась Хэка.

Неожиданно Нилуфар увидела впереди Виллибхиттура. Тусклый свет фонаря над жалкой лавчонкой, хозяин которой давно уже пережил лучшие времена, освещал понурую фигуру поэта. Куда он идет, этот странный человек? Его возлюбленной воздают почести, а он бродит по улицам, как простолюдин! Неужели в нем нет ни зависти, ни ревности? Когда колесница поравнялась с поэтом, Нилуфар указала на него Хэке. Та с удивлением посмотрела на юношу: он был явно чем-то опечален и шел опустив голову.

Когда Нилуфар и Хэка подъехали к храму, их оглушил многоголосый гул празднества. Велев возничему отъехать в сторону, молодые женщины затерялись в толпе, они решили держаться поодаль друг от друга. Из предосторожности у каждой в поясе был спрятан острый стилет.

Нилуфар объяснила стражнику, что хочет отыскать своего мужа. Тот разрешил пройти, и она пробралась чуть ли не к самому помосту. С жадным любопытством наблюдала она за всем происходящим. Люди были недовольны тем, что торжественная церемония так долго не начинается. Ждали самых богатых горожан, а также актеров и музыкантов. Кто-то спросил Нилуфар: «Вы — египтянка? Почему же не взойдете на помост?»

Как раз в эту минуту прошли к своим высоким ложам Манибандх и Вени. Взоры всех присутствующих обратились в их сторону. Нилуфар отпрянула назад. Никто, однако, не обращал на нее внимания. Она успокоилась и стала осматриваться кругом, переводя взгляд с одного лица на другое. Тут она заметила Виллибхиттура, который осторожно пробирался к ней через толпу.

— Здоровы ли вы, госпожа? — с улыбкой спросил он.

— С вашего благословения, — ответила Нилуфар и хотела еще что-то добавить, но запнулась на полуслове: она увидела, как Вени, глядя в ее сторону, что-то шепчет на ухо Манибандху. Нилуфар насторожилась. Она с ужасом представила себе, что сейчас вся эта огромная толпа начнет потешаться над ней, скромно стоящей внизу, — ведь Манибандх сидит на почетном месте с другой женщиной! Один только Виллибхиттур не станет смеяться — он сам покинут возлюбленной… Неужели он не чувствует себя униженным? Или мужчины смотрят на эти вещи иначе? Ведь они могут любить сразу нескольких женщин! А у нее может быть только один супруг… Даже знатные госпожи, которых боги одаряют бесконечной милостью, не имеют прав на большее… Нилуфар испуганно озиралась по сторонам и никак не могла успокоиться.

Великий царь йогов и в этом содоме сохранял поразительную невозмутимость. Некоторые юноши пытались, подобно ему, погрузиться в благочестивые размышления, но напрасно иной подражатель отчаянно встряхивал головой, отгоняя посторонние мысли, — глаза его предательски задерживались на девушках. И вот уже едва ли мог он думать о чем-либо, кроме ночного свидания с красоткой… Спохватившись, он вскрикивал:

— Нет, нет! Я не могу быть йогом! Великий царь йогов — сам бог, сошедший с небес.

Наконец на помост вышел старейший жрец. Все встали. Когда шум стих, жрец нараспев заговорил.

— О великая всемогущая богиня! Рождение — твоя улыбка, смерть — нахмуренная бровь. Высшая гордость человека — привлечь к себе твое милостивое внимание, взять у тебя частичку твоей силы. И только великому царю йогов, только ему одному в минуту самосозерцания удается это!

Человек несет на себе извечное бремя невежества, влекущее на путь греха и порока. Мрак слепит ему очи, обращая мудрость его в надменность.

О великая всемогущая богиня! Наша пища — твоя благосклонность, наша жизнь — твое милосердие. Вспомни неразумие наше и не наказывай нас жестоко!

Взгляни, о богиня! Горожане, жители дальних селений — все пришли сюда, чтобы, припав к твоим стопам, раскаяться в грехах своих.

Ты, карающая разбойников и убийц, злых духов и демонов ада; ты, чье грозное дыхание сливается с дыханием земли, наполненной сокровищами и одетой океанами; ты, всемогущая и всеми почитаемая, — ты чиста и священна, как утренняя заря.

Бог Ашваттха и демон-змея Наг в страхе замирают пред тобой, и само солнце — всего лишь одно из колес в твоей колеснице.

О первая из богинь, Махамаи! Не хмурь свою грозную бровь, будь нам, неразумным, защитой. Мы приносим тебе низкий поклон!

Слова священной молитвы прокатывались по рядам огромной толпы и замирали под сводами храма. Теперь всем казалось, что беда миновала. На лицах людей сияли улыбки. Радостно бились сердца. Отныне не будет содрогаться и грохотать земля, не ударит зловещая молния!..

Затем началось веселье. Толпа забурлила, кидая на ступени и помост гирлянды цветов; высокие ступени вмиг покрылись разноцветным ковром. Ярче заблистали светильники. Струи благовонных курений сделались гуще.

По знаку старейшего из жрецов начали песню дети. Затем вышли вперед сладкоголосые женщины. Музыканты тронули струны своих причудливых инструментов и подняли к губам тростниковые свирели и трубы. Зазвучала чарующая мелодия. Красавицы пели:

— О Махамаи! Может ли мать сердиться на шалости своего дитяти?! Он теребит ее волосы, но она лишь ласково улыбается ему! Может ли тот, кого ты сама породила, взрасти без твоей милосердной руки и обрести собственный разум?!

О матерь наша! Твой гнев ужаснее молнии в небе, страшнее могучего рева океана и громовых раскатов в горах. В тот день, когда ты вздохнула всей грудью, затрепетала земля, и небо раскололось от детского плача, и многие женщины до времени выкинули из утробы плод свой.

Будь милосердна! Ты, великая и всемогущая, будь милосердна! Ты, ослепляющая своей мощью! Заслышав рокотание грома в тучах, кричит в испуге яркохвостый павлин, но тут же, распушив перья, начинает кружиться в радостном неистовом танце! О супруга великого бога! О почитательница лингама! Не так ли и мы страшимся твоего лика, но и радуемся тебе?

Прости нас! Даруй жизнь нашим детям! О великая могущественная Махамаи! Забудь наши прегрешения!

Когда хор умолк, Манибандх медленно поднялся со своего ложа.

— Граждане великого города Мохенджо-Даро! — обратился он к толпе. — В наши пределы явилось само воплощение высокого искусства танца. Этот день будет незабываемым в нашей жизни. Такое счастье еще не выпадало никакому другому городу в мире. Могущественная богиня Махамаи вняла нашим молениям.

— Хвала! Хвала! — крикнули на помосте.

— Знаменитейшая танцовщица из страны дравидов, госпожа Вени, — продолжал купец, — порадует нас своим дивным искусством и умилостивит богиню Махамаи. От лица граждан великого Мохенджо-Даро я приветствую ее здесь!

Толпа возликовала.

— Будь благословенна! Будь благословенна! — закричали со всех сторон.

Женщины бросали на Вени завистливые взгляды. Рабы зажгли на помосте тысячи новых светильников, и в их свете ярко заблестели глаза сидящих впереди. Иноземные гости, улыбаясь, изъявляли свою сердечную радость. Вени была готова плакать от восторга. Какой почет воздается ей! Как вознеслась она сегодня! Только игрушкой, предметом забавы была она в Кикате. А здесь…

Мягко ступила Вени на площадку и замерла. Манибандх опустился на свое ложе. Поклонившись на все стороны, Вени приготовилась к танцу. Все в радостном ожидании смотрели на нее. Музыканты с влажными и красными от выпитого вина глазами подняли свои инструменты. Их длинные, до плеч, волосы блестели от масла. Зазвенели струны, вздохнув, запела свирель, и под дробь барабана начался живительный танец радости.

Вкладывая в танец все свое искусство, Вени поплыла перед колоссальной статуей богини Махамаи. Мелодичный звон ножных колец чередовался с сухим перестуком барабанов, и всем казалось, что они слышат нежный щебет птицы, разбуженной на рассвете далекими раскатами грома, и ветер разносит в благостной утренней тишине чудное ее пение вместе с ароматом жасмина и душистой цветочной пыльцой… Громадная тень танцовщицы, повторяя за ней все движения, падала на изваяние богини, и это еще больше восхищало зрителей. Все были зачарованы разнообразием и красотой движений и жестов дравидского танца. Как дивно танцует эта женщина! Не сама ли богиня Махамаи исполняет сладострастную пляску жизни, чтобы нарушить молчание великого царя йогов?

— Она танцует не так! Эта танцовщица все время ошибается! — послышался из толпы чей-то возглас.

Глаза Вени покраснели от гнева. Она остановилась. К помосту бесстрашно подошла женщина в египетских одеждах. Все в изумлении смотрели на нее. Эта женщина сошла с ума! Или же она сама несравненная танцовщица?

Манибандх первый нарушил молчание.

— Что ты хочешь сказать, женщина? — спросил он строго.

— Да будет милостива величайшая из богинь! — ответила та. — Я не лгу и сумею доказать это!..

Амен-Ра возмутился:

— Ты оскорбила гостью, которую приветствовал сам высокочтимый Манибандх от лица всех граждан великого города!

— Нет, господин, я не оскорбила гостью, — возразила женщина. — Оскорблена всемогущая богиня Махамаи! Вряд ли такой танец умилостивит ее…

Необыкновенная уверенность египтянки взволновала Вину. Мысль о том, что богиня Махамаи может разгневаться на великий город, посеяла ужас в ее душе. Ей показалось, что ядовитый скорпион взобрался к ней на грудь и вот-вот ужалит. Она стремительно поднялась с моста и громко заговорила, стараясь быть спокойной:

— О чем вы спорите? Ведь здесь происходит не просто состязание в искусстве! Эта женщина утверждает, что священному танцу недостает совершенства, и это может навлечь на великий город неотвратимое несчастье. Коли она готова доказать свою правоту, почему бы нам не испытать ее?

Напряжение исчезло. Нилуфар уже взошла на помост для танцев. Египтянка и дравидка с ненавистью смотрели друг на друга. Вени не смогла выдержать взгляда соперницы. Ей хотелось задушить ненавистную женщину. Всего минуту назад она была на вершине славы — здесь произносилось только ее имя, в ярком свете факелов плыла она над всей этой бесчисленной толпой, которая упивалась редким зрелищем, забыв о самой богине Махамаи… А сейчас? Она взглянула на Манибандха, но лицо его не выразило сочувствия. Как же ей поступить? Эта змея в образе женщины ждет. Она вызывает: «Иди танцуй передо мной». Но если Вени проиграет? Что тогда?.. Виллибхиттур непременно спас бы ее, но его нет рядом… Она испуганно съежилась.

Горожане с любопытством разглядывали соперниц и ждали, что произойдет дальше. Лишь иноземные гости были равнодушны к спору. Они жаждали песен и танцев. Не все ли равно, кто победит? Обе красивы, молоды.

— Как ваше имя, госпожа? — спросила Вина.

— Сейчас я скажу это всем, достойнейшая! — ответила Нилуфар. — Я знаю, мне нелегко будет доказать свою правоту. И вижу, что возбудила всеобщее любопытство…

— Говорите, госпожа! — позволила Вина.

Вина была женой знатного человека, и никто не осмеливался возразить ей.

Шагнув вперед, Нилуфар взволнованно обратилась к толпе:

— Почтенные граждане великого Мохенджо-Даро! Иноземные гости! Рабы и рабыни!

Люди изумились еще больше. Никто до сей поры не начинал таким образом свою речь. Поражены были и рабы. Кто эта удивительная женщина, которая взывает к ним? Кое-где послышался смешок, но Нилуфар это не смутило. Стражиики закричали:

— Спокойствие! Спокойствие!

— Я певица из далекого Египта, — продолжала Нилуфар. — Высокочтимый Манибандх известен там как тонкий ценитель пения и искусства танца. Непостижимо, как мог он не заметить погрешностей в таком простом танце! Пусть дравидская танцовщица продолжает, все поймут, о чем я говорю…

Она подала знак сидящим позади музыкантам. Вокруг воцарилась тишина. Нилуфар запела.

Пение ее становилось все громче и громче. Покосившись на Вени, она поняла, что та все еще не оправилась от пережитого потрясения, и это придало уверенности Нилуфар.

А Вени была в отчаянье. Конечно, высокочтимый Манибандх мог бы заступиться за нее, но вызов, брошенный ей перед целым городом, все равно висел бы над головой, подобно насмешливой луне в небе. Нет, Вени не могла отступить, сбежать, как побитая собака! Да и что скажет Виллибхиттур, узнав о ее трусости? Она сожгла за собой все мосты! Оставалось одно — победить хитрый ход соперницы, принять вызов.

Меч танца ударил в щит пения. В опьяняющем порыве Вени понеслась по площадке. Но проникновенный и взволнованный голос Нилуфар вскоре взял верх над танцем — боль и страдание жизни возобладали над духом сладострастья и веселья. Люди видели изумительный танец, в их ушах звучал дивный голос, обе противницы словно слились воедино, — так искусный чародей, разорвав змею, снова соединяет ее куски. И в этом едином потоке они словно вырастали на глазах, силы их крепли с каждой минутой… Но то была смертельная схватка заклятых врагов, призвавших на помощь все свои волшебные силы. И толпа чувствовала это.

Вдруг Нилуфар сменила ритм. Барабан, следуя голосу, ударил в знак паузы, а Вени, как попавший в водоворот человек, уже не могла остановиться. Нилуфар звонко рассмеялась. Услышав смех, Вени застыла на месте. Горящими глазами она взглянула на египтянку, полную победного ликования. Вени хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила ее… Манибандх наклонил голову.

— Граждане Мохенджо-Даро! — громко воскликнула Нилуфар. — Истина восторжествовала! Торжество истины — торжество богини Махамаи!

Но чей-то суровый голос возразил:

— Египетская певица поступила нечестно!

Из края в край огромной толпы прокатился шум. Что сегодня происходит? На глазах у всех корабль торжества то погружается в пучину, то волны снова выносят его к берегу…

— Кто здесь бросает мне вызов? — закричала разгневанная Нилуфар. — В споре об искусстве я ни перед кем не опущу глаз! Если кто-нибудь не верит мне, пусть поднимется сюда! Меня не унизит поражение в споре — искусству нет границ…

Какой-то человек отделился от толпы и взошел на помост. С удивлением Нилуфар увидела, что перед ней Виллибхиттур.

Снова он! Зачем пришел сюда этот униженный глупец? Чего он хочет? Усеять ее путь шипами?

В свете факелов глаза поэта сверкали удивительным блеском.

— Это ты, поэт… — в растерянности произнесла Ни-луфар.

Виллибхиттур улыбался. Гордо вскинув голову, он обратился к толпе:

— Почтенные граждане великого города Мохенджо-Даро! На ваших глазах дравидская танцовщица проиграла состязание. Нет сомнения, она танцует искусно, но выстоять перед египетской певицей ей нелегко. Та победила, однако победила хитростью. Пусть танцовщица начнет снова. Я также буду петь. Судите же сами, на чьей стороне правда!

Вени приготовилась к танцу. В глазах Манибандха словно мелькнула черная тень. Не делает ли поэт последнюю попытку вернуть свою возлюбленную? Если в успехе Вени его счастье, то пусть лучше она потерпит поражение…

И снова закружилась в стремительном танце Вени. Нилуфар начинала мелодию. Когда она останавливалась, вступал Виллибхиттур. Но на этот раз не столько сама песня, сколько танец рождал восторг в душах присутствующих. Следя за движениями дравидки, самые искушенные знатоки не могли удержаться от одобрительных возгласов. Даже Амен-Ра однажды позволил себе выразить удовлетворение.

Поэт пел с полузакрытыми глазами, с лица его не сходила умиротворенная улыбка. Нилуфар была печальна. Вени кружилась в неистовом вихре танца. Напряжение все росло. Стало так тихо, что звон ножных колец был слышен в самых последних рядах. Казалось, вся вселенная сжалась в комок и беззвучно наблюдала за бесподобным танцем. Музыканты задыхались от усталости. Они впервые играли для таких искусных танцовщиц.

Вдруг Виллибхиттур закончил такт, сделал Нилуфар знак рукой, но та не заметила его. Ноздри ее раздувались от возбуждения. Неожиданно она услышала возглас поэта:

— Победила дравидская танцовщица! Египетская певица проиграла состязание!

Сияющий Манибандх громко возвестил:

— Граждане Мохенджо-Даро! Славьте дравидскую танцовщицу!

Утомленная Вени лежала в глубоком обмороке у ног богини Махамаи, толпа восторженно шумела. На мгновение показалось, что губы великой богини тронула слабая усмешка. Старейший жрец, поднявшись с места, воскликнул:

— Матерь наша приняла наши моления! О почтенные граждане! Я видел улыбку на устах всемогущей!

Словно прорвалась плотина. Казалось, само небо дрогнуло от радостных криков. Оттолкнувшись от древних камней Мохенджо-Даро, разнеслось по вселенной могучее эхо…

Вени долго не могла прийти в себя. Ее окружили иноземные гости и наперебой выражали свое восхищение. Упоительным и чудесным был ее танец, словно все, что есть привлекательного в человеческой жизни, соединилось в один ликующий образ! Все были опьянены радостью.

Манибандх наполнил чашу вином и подал танцовщице. Вени жадными глотками осушила ее. Огонь пробежал по ее жилам, в ней пробудились новые силы. Она благодарно взглянула на купца.

— Госпожа! — предложил Манибандх. — Сядьте на мое ложе и отдохните.

Она согласно кивнула головой. Но, не дойдя до высокого ложа Манибандха, устало опустилась на свою скамью, покрытую мягкой тканью.

Празднество закончилось. Ряды смешались, и огромная толпа казалась сейчас океаном, в котором набегают друг на друга шумящие волны. Людская масса медленно растекалась из храма. Постепенно шум стихал. Люди спешили по домам, но долго еще в городе были слышны разговоры, похвалы празднеству.

Место торжества обезлюдело. Именитым гражданам и иноземным гостям подали чаши с вином. Амен-Ра довольно поглаживал свою бороду. Жрец из Элама говорил ему:

— Прекрасные танцы есть в нашей стране, лучший из них — танец льва. Но сегодня мы узрели божественную пляску. Видно, сами боги помогали юной танцовщице.

Амен-Ра, улыбаясь, согласился с ним.

Бессмысленно хохотали опьяневшие шумерские воины, их густые черные бороды тряслись от смеха.

Виллибхиттур стоял в стороне. Никто не сказал ему ни слова благодарности. Он чего-то ждал. К нему подошла Нилуфар и показала на помост. Там Вени, подняв обеими руками огромную чашу, жадно ловила ртом струйку вина. Нилуфар засмеялась.

— Чему вы смеетесь, госпожа? — спросил Виллибхиттур.

— Я смеюсь над твоей глупостью, хотя надо бы плакать. Даже мотылек, чтобы сгореть, летит к лампаде, а не к звездам.

— Певица! — возмущенно воскликнул поэт.

— Слепец! — насмешливо ответила Нилуфар.

Виллибхиттур вдруг смутился.

— Госпожа назвала меня слепцом! Но почему? Я не могу понять…

— И вряд ли поймешь! — отрезала Нилуфар.

Глава седьмая

Нилуфар схватила поэта за руку.

— Вы, госпожа? — удивленно вскрикнул Виллибхиттур.

— Не называй меня так! Зови меня просто Нилуфар! Госпожа та, что попалась к этим волкам! — Она кивнула в сторону помоста. — Теперь больно вспоминать, что я добивалась положения госпожи. Да, я была, поэт, такой же надменной позолоченной куклой…

Нилуфар утратила обычную сдержанность. Казалось, жгучая нестерпимая жажда жгла ее дрожащие губы, туманила взор. Волны злобного возбуждения поднимались в ней, подобно тому как в ожидании бури растут и пенятся морские валы! Грудь ее тяжко вздымалась…

Но мысли поэта были заняты Вени. Что подумает она, увидев его стоящим рука об руку с египтянкой? Как назойлива эта женщина! Кто она? Взглянув на помост юноша тут же забыл о Нилуфар. Перед Вени стоял Манибандх и поил ее из своих рук вином. Тем самым первый гражданин Мохенджо-Даро ставил ее выше всех присутствующих женщин! Виллибхиттур не отрываясь смотрел на купца и свою возлюбленную. Наконец египтянка потянула его за руку.

— Глупец! — насмешливо сказала она. — Увидел ее спину? Теперь ее чтят самые богатые и знатные люди, а о тебе она забыла. Во мне тоже бьется женское сердце, я знаю, что женщины любят богатство не меньше, чем мужчины. Да и что есть в этой танцовщице такого, чтобы устоять перед звоном золота и сладкими речами?.. А в тебе разве есть достоинства, ради которых женщина откажется от славы и богатства и припадет к твоим ногам?! Подумай сам, может ли она пожертвовать ради тебя, нищего, всеми соблазнами мира?

И она злорадно расхохоталась. Виллибхиттура задел этот недобрый смех — словно пьяное безумие овладело всеми. А как быть ему, где его место?

— Куда же ты смотришь, поэт? — продолжала Нилуфар. — Ждешь, что она позовет тебя и посадит рядом с собой? Мне жаль тебя.

Этого Виллибхиттур не мог перенести. Его жалеют!

— Ну, а чего хотите вы? — спросил он.

Нилуфар изменилась в лице. Бесстрастно и сухо ответила:

— Я знаю, чего хочу! Но ты не разгадаешь моих мыслей!

Она потянула поэта вниз.

— Кажется, ты боишься меня? Разве я, женщина, могу быть для тебя опасной?

Оглядываясь, поэт сделал несколько шагов.

— Ну что ты смотришь туда, сумасшедший! Забудь ее! Теперь для нас с тобой там нет места.

«Эта женщина обращается со мной, как с близким!» — изумился Виллибхиттур.

Повсюду были разбросаны цветы. Еще нежен был их аромат, еще сочны лепестки, но увядание уже коснулось их. Топча ногами эту пряную влажную массу, Нилуфар неожиданно почувствовала, что печаль покидает ее.

Они сошли вниз и направились к колеснице. Сквозь листву просачивался лунный свет, все предметы казались огромными и блестящими. Но колесницы стояли под деревьями в темноте, где трудно было что-нибудь различить. Нилуфар позвала:

— Возничий!

Ответа не последовало. Возничий, видимо, задремал.

Потом кто-то тихо спросил из-за дерева;

— Вы, госпожа?

— Иди сюда! — приказала Нилуфар.

— Кто это? — спросил поэт.

— Моя единственная опора, ведь тебе я пока не доверяю, — ответила Нилуфар.

Из темноты вышла молодая женщина. Это была Хэка. Она неодобрительно поглядела на обоих.

— Это я! — сказала Нилуфар. — Не бойся!

— Куда поедет госпожа?

— Никуда! Я скоро приду. Подожди меня здесь. Не тревожься. Нилуфар не так глупа, чтобы желать себе погибели. Но не уходи далеко, Хэка. — И, обернувшись к Виллибхиттуру, она ласково сказала: — Идем, поэт!

Луна давно сияла в небе. Близилось время полнолуния, когда ночное светило становится еще прекраснее. Чудесная сила заключена в его лучах… Весь мир купается в его свете, как в молоке. И все кажется чистым и священным. Жена владыки Египта омывается в молоке от тысячи буйволиц, и днем никто не может сравниться с ней в блеске и нежности тела. Но в лунном свете многие тысячи женщин становятся подобными ей, словно украв у неба блистательную красоту.

Повеял прохладный ветер, неся с собой свежесть и успокоение. Дрожит листва, засеребрились купы деревьев. Можно ли противиться очарованию ночного безмолвия?! Как алмазы сверкают листья священного дерева пипал. Небо залито молочным светом. Робко мерцают звезды-карлики, разбежавшиеся по небосводу, завидев сверкающую колесницу ночного светила. Только Рохини[8]-красавица позволила остаться рядом с собой. И в такую ночь в душе неизбежно возникает тревога. Тревожно бьется сердце, стремясь слиться с другим, таким же горячим сердцем.

Виллибхиттур, задумавшись, шел за Нилуфар. Куда теперь устремится поток его жизни? Тело его изранено, страждет душа, залитая мутной пеной сомнений; один за другим полопались, как пузырьки на поверхности воды, все его желания, и — опять нет ничего. Лишь вечный всепожирающий пламень горит в его душе. Чего он достиг, покинув дом? Наверное, у матери глаза опухли от слез. Сын, ослепленный страстью, покинул ее, стал бродягой.

— Куда мы идем? — спросил поэт.

Вместо ответа Нилуфар крепко сжала его руку. Мужчина сильнее женщины, но она знала, что если женщина ласково и доверчиво жмет мужчине руку, тот покоряется ей, по его телу пробегает искра желания, и вот он уже сам стремится к забвению…

— Госпожа! — снова спросил Виллибхиттур. — Куда вы меня ведете?

Нилуфар засмеялась.

— Что тебя страшит? Ты робок, как малое дитя! Успокойся, я потеряла все, но не сердце. Это те звери захватили все и потеряли сердце. Ты их не боишься, почему же тебе страшна я, слабая женщина?

— Дальше я не пойду! — решительно сказал поэт и остановился. — Вы прекрасны, как само будущее, но кто дал вам право на привязанность и нежность ко мне?

Нилуфар не сразу нашлась что ответить.

— С первой нашей встречи у бассейна, — сказала она наконец, — я почувствовала в тебе близкого человека. Не знаю почему, но с тех пор я стремилась к тебе. Ты говоришь о праве! Если бы я имела его, то разве смог бы ты сейчас говорить со мной столь бессердечно?! Нет, ты нетерпеливо ждал бы моих слов, а я, наверное, молчала бы…

Виллибхиттур рывком освободил свою руку и отступил назад. Нилуфар гордо выпрямилась. На мгновение листву раздвинул ветер, и белки глаз египтянки зловеще засверкали в лунном свете. Она враждебно засмеялась. Но вдруг смех ее оборвался. И тогда поэт вздрогнул всем сердцем. Ему почудилось, что египтянка, околдованная светом луны, в непреодолимой страсти тянется к нему… Казалось, она вот-вот бросится к нему в объятия!..

— Что с вами, госпожа?

Нилуфар словно окаменела.

— Что с вами? — повторил так же участливо поэт, положив ей руку на плечо.

От его прикосновения Нилуфар неожиданно сникла.

— Поэт! — сказала она тихо. — Редко бывают в жизни такие мгновения, но они утоляют извечную жажду сердец…

Рука Виллибхиттура упала с ее плеча. Запинаясь, Нилуфар продолжала:

— Я люблю тебя! Через многие муки страсти прошла я, но ты ни разу не взглянул на меня с нежностью… Если ты настоящий поэт, то почему стоишь как каменное изваяние? Почему не стремишься спасти гибнущего на твоих глазах человека?..

Нилуфар опустилась на землю. Уронив голову на колени, она заплакала. Виллибхиттур растерялся. Этого он не предвидел. Что делать? Уйти? Но как оставить плачущую женщину? Ее всхлипывания звучали, как свист водяной змеи. Боль выливалась из души Нилуфар бурным ручьем — так льется по открытому желобу вода, нашедшая себе выход.

— Госпожа! Идемте туда! — нерешительно предложил поэт. — Там светло…

Нилуфар подняла глаза.

— Для меня везде теперь мрак!

Что можно было возразить ей? Только тот отличает мрак от света, чья душа еще в смятении. Счастливая, Нилуфар видела бы счастье и в темноте, а теперь для нее, покинутой, любой свет был черной могилой…

— Госпожа! Вам надо успокоиться, — сказал поэт. — Я вас провожу!

Но Нилуфар, протянув к нему руки, воскликнула:

— Иди ко мне! Ну иди же!

Это был призыв женщины, такой страстный, такой открытый!

Виллибхиттур беспомощно опустился на землю. У него кружилась голова. Нилуфар подвинулась к нему и взяла его руки в свои. Ах, какие у нее нежные, теплые, волнующие ладони!

Я люблю тебя, поэт, — проговорила она.

— Вени говорила мне то же! — прошептал Виллибхиттур.

— Но за славу поэта люблю я тебя, — снова заговорила египтянка. — Не за богатство, ведь ты беден. Мы оба брошены, отвергнуты. Но мы должны сделать свою жизнь счастливой! — Она склонилась к нему: — Виллибхиттур! Бежим отсюда!

Поэт вдруг горько рассмеялся. Нилуфар резко отстранилась.

— Чему ты смеешься, поэт?

— Что же мне еще остается? — И он снова засмеялся. — Куда мы уйдем, госпожа? Вы сейчас в гневе. Манибандх любил вас, не правда ли? А теперь на него нашло ослепление, и вы хотите отомстить ему!..

— Виллибхиттур! — воскликнула Нилуфар, закрыв ему рот ладонью. Она решительно встала и сказала: — Мне пора! Я должна уходить. Но обещай мне, что придешь завтра на берег Инда.

Виллибхиттур не отвечал.

— Обещай! Ты должен прийти!

— Я приду, госпожа! Я непременно приду завтра на берег Инда!

— Ты обещаешь?

— Да, госпожа! Теперь я не боюсь вас. Страдание ваше стало мне понятно. Я непременно приду!..

В радостном порыве Нилуфар обняла поэта, и Виллибхиттур на мгновение ощутил сладостную дрожь ее тела.

— Нет на земле равного тебе!.. — взволнованно говорила Нилуфар. — Я верила, что ты не оставишь без ответа мой горестный зов. Иначе бы я молча страдала, ничем не выдавая своих чувств…

Взявшись за руки, они пошли обратно в храм. Нилуфар постепенно успокаивалась. Виллибхиттур снова погрузился в свои бесконечные размышления.

Вдруг Нилуфар сказала: «Смотри!» Они остановились в тени гигантской статуи, чтобы их не могли видеть пирующие. Но предосторожность была излишней. Разгулявшиеся горожане с трудом узнавали друг друга. Шумерские воины покачивались на своих ложах. Купец из Хараппы спал, уронив голову на грудь Вени. Та тоже впала в беспамятство. Манибандх смеялся, оглядывая гостей затуманенным взором. Кто-то дико хохотал, вскрикивая:

— Э-э-э-й, гражда-а-ане-е Мохенджо-о-о-Да-а-ро-о!

И всем казалось это очень смешным.

А рабы и рабыни подносили все новые и новые кувшины с вином, разливая его по чашам. Лишь великий царь йогов по-прежнему сидел в глубоком раздумье. Его сосредоточенное лицо, словно единственная надежная крепость в этом непостоянном мире, напоминало о других, высших силах. И казалось, что все это греховное торжество было возможным только благодаря его бесконечной снисходительности.

Тандра, жена виноторговца, запуталась рукой в ожерелье эламского жреца. Наконец она порвала нить, и крупные жемчужины рассыпались по помосту. Ударив жреца по щеке, она закричала:

— Прочь, дуралей, ты даже пить не умеешь!

На минуту к эламскому жрецу вернулась способность рассуждать.

— Радость нужна, — сказал он, — нужна радость гражданам великого города! Пусть снова Вени станцует, пусть еще раз…

Больше он ничего не мог произнести — не слушался язык. Но слова его подхватили соседи:

— Пусть еще раз… еще раз…

— Что еще раз? — спросила Тандра.

Шумерский воин, выливая, на свои одежды вино из чаши, пробормотал:

— Еще раз, красавица!.. Еще…

Тандра визгливо захохотала.

Шумерский воин поднялся и пошел, спотыкаясь и пошатываясь. Эламский жрец сумел выговорить одно слово:

— Праздник!

— Праздник! — подхватили остальные.

Шумерский воин подошел к Манибандху и, подняв палец, сказал:

— Высокочтимый!.. Праздник…

Шумер забыл, что он не у себя на родине, и говорил на своем наречии. Но Манибандх понял смысл его слов.

— Праздник? — спросил он, пьяно покачиваясь.

Теперь уже все, как попугаи, повторяли: «Праздник… Праздник…»

Шумерец шагнул к Тандре.

— Госпожа… Праздник…

— Скоты! — вдруг сказал Виллибхиттур. — Я ухожу!

— Останься! — попросила Нилуфар.

Но поэт быстро удалялся. Нилуфар помедлила, затем направилась к своей колеснице. Приблизившись к месту, где она оставила Хэку, египтянка услышала разговор. В ней пробудилось женское любопытство. Укрывшись за деревом, она затаила дыхание.

— Госпожа не пришла, — прозвучал голос Хэки. — Не случилось ли что-нибудь?

— Что с ней может случиться? — ответил Апап. — Помнишь, там — на берегу Нила — сына бродячего торговца. Он был такой сильный, откормленный! Ей тогда, наверное, приходилось трудней… А высокочтимый сейчас развлекается с танцовщицей — я давно замечаю, что он без ума от нее. Сама подумай, к чему молодой женщине быть в одиночестве?

— Разве Нилуфар простая рабыня?

— А чем она отличается от тебя? По мне, так ты гораздо лучше!

— Перестань шутить! Пойду поищу ее. Вдруг что-нибудь с ней случится?..

— Будет тебе! Ясно, что там происходит. Если она заметит тебя, я знаю, чем это кончится.

— Что ты знаешь?

— А то, что не сносить тебе головы!

— Но почему же? Я не раз видела ее вместе с высокочтимым.

— Ты смотрела издали, притаившись, как и положено рабыне. А если сейчас подойдешь к ним, это может стоить тебе жизни.

— Но если ты ошибаешься?

— Зачем же тогда прятаться в темноте? Здесь гораздо лучше.

Хэка молчала.

— Как они там напились! — заговорил о другом Апап. — Когда перепьются, чего только не проделывают. Знаешь, что будет с теми женщинами?

— А что?

— Вот что, — ответил Апап, целуя ее в губы.

— Хэка! — окликнула Нилуфар и вышла из-за дерева.

Оба испуганно отпрянули друг от друга.

— Госпожа! — вскрикнула Хэка. Неужели Нилуфар слышала их разговор? От этой мысли у Хэки пересохло в горле.

— Возничий! — бросила в темноту Нилуфар.

Вздохнули буйволы, заскрипела, тронувшись с места, колесница.

— Хэка! — сурово сказала египтянка. — Скажи Апапу, чтобы он шел в храм и занялся своими обязанностями.

Та раскрыла было рот, но не смогла вымолвить ни слова. Апап повернулся и пошел. Нилуфар схватила Хэку за руку.

— Ты обо мне плохо подумала?

— Что вы, госпожа! Разве я смею!

— Глупенькая! — ласково сказала Нилуфар и засмеялась. — А они все — черви. Черви!

Во дворец ехали молча; только сойдя с колесницы, Нилуфар бросила возничему:

— Завтра опять поедем!

— Знаешь, Хэка, где я была? — сказала Нилуфар, войдя в свою комнату.

— Нет, госпожа.

— Я говорила с поэтом. Завтра снова встретимся на берегу Инда. Я бы сегодня покончила со всем, но не посмела. Для таких вещей нужно уединение, не правда ли?

— Для чего, госпожа?

— Не понимаешь? — удивленно протянула Нплуфар, сузив свой огромные глаза. — Столько лет ты со мной и ничему не научилась. Ты меня совсем не знаешь!

Нилуфар уселась на ложе. Сердце ее стучало. Хэка сняла с госпожи войлочные сандалии. Нилуфар сама сняла со своей головы диадему и осторожно положила ее рядом на ложе. Лицо ее снова стало нежным и ласковым.

— Хэка, я наделала глупостей?

Хэка, распустив кушак госпожи, задернула полог.

— …Пусть принесут к моим ногам все богатства мира и станут уговаривать: «Возьми, это твое!» — я не возьму ничего! Но уж того, что влечет меня, не оставлю!

Руки рабыни замерли. Нилуфар засмеялась.

— Что с тобой? Испугалась? Теперь ты поняла в чем дело? Распусти мне волосы!

Черная волна залила плечи. Упавший на щеку локон змейкой темнел на светлой коже. Хэка принялась снимать с госпожи драгоценности, бережно укладывая их в ларец.

— Ты понимаешь меня? Завтра… Завтра увидим, кто будет торжествовать… — исступленно говорила Нилуфар.

Каждое ее слово было пропитано такой ненавистью, что Хэка не могла прийти в себя от изумления. Когда руки рабыни закончили свое дело, Нилуфар, опершись на ее плечо, медленно прошла к своей постели и уселась, откинувшись на подушки.

— Завтра ночью… — с той же яростью продолжала она. — Пусть хоть весь мир в мольбе упадет к моим ногам! Все равно… Эта ужасная буря… Этот чудовищный ураган…

Хэка перебила ее:

— Госпожа, вы чем-то расстроены?..

— Расстроена? Нет! Когда я всажу свой острый кинжал в горло этого трусливого поэта, я ни о чем не пожалею…

— Вы! — вскрикнула в испуге Хэка. — Вы совершите убийство?

Она не могла поверить своим ушам. Может быть, Нилуфар просто испытывает ее храбрость? Или смеется над ней?

— Нет, нет! Я не убью… Я отомщу за свой позор! Я не дам втоптать себя в грязь. Я не так слаба и глупа. Я не беззащитна, Хэка. И ничья жалость мне не нужна. Жалеют животных, а не человека…

Хэка молчала. Нилуфар заговорила снова:

— Ты знаешь, что Нилуфар все может вынести. Но стать бездомной собакой я не хочу! В нашей стране говорят, что лев, вкусивший человеческой крови, траву есть не станет, даже если будет подыхать от голода… Вдруг она воскликнула: — Уходи, Хэка! Сейчас ты ничего не поймешь. Оставь меня одну.

Но Хэка не двинулась с места.

— Дай чего-нибудь выпить! — попросила Нилуфар.

Взяв с маленького столика, инкрустированного слоновой костью, золотой сосуд, Хэка наполнила чашу вином и протянула госпоже. Та залпом выпила все.

— Еще немного…

Осушив до дна вторую чашу, Нилуфар сказала:

— Иди, Хэка…

Она устало вытянулась на ложе и закрыла глаза. Хэка ушла.

Но заснуть Нилуфар не могла. Сердце ее гулко колотилось от страха. Она поднялась и долго ходила по комнате. Затем вышла во внутренний дворик. Каменные фигуры воинов, казавшиеся ночью еще более мрачными, воззрились на нее; подняв копья, они словно готовились ударить ее. Нилуфар вбежала обратно к себе. Чего хочет ее сердце? Смеет ли она бороться с могущественным Манибандхом? Могут ли ее чары противостоять свежести и обаянию танцовщицы? Нет, не могут…

«Нет…» — неистово стонал ветер.

«Нет…» — гудели камни дворца.

Нилуфар опустилась на ложе, обхватив голову руками.

В эту ночь не спалось и Хэке. Как странно говорила госпожа! А вдруг она и в самом деле убьет поэта?.. Да и удастся ли это ей? Разве Манибандх оставит ее в живых? Если танцовщица действительно любит поэта, она прикажет изрубить Нилуфар в куски и бросить на съедение шакалам…

Дрожа и замирая от страха, Хэка ворочалась на соломе. Скоро рассвет… Хоть бы Апап пришел. Она бы рассказала ему все, посоветовалась с ним. Сразу стало бы легче. А что, если убежать с Апапом куда-нибудь сейчас, этой безмолвной ночью? Но Апап — негр. По цвету кожи в нем повсюду опознают раба и схватят. Для него, несчастного, нет места в этом мире. Ему нигде не жить спокойно и счастливо. Он рожден для того, чтобы служить другим. Пожалуй, Апап никогда и не представлял себя свободным человеком и не стремился вырваться из неволи.

От жалости и сочувствия к любимому из глаз Хэки покатились слезы. Она утерла их. Потом опять принялась думать о госпоже. Чтобы успокоиться, выпила глоток воды, снова улеглась.

Апап все не шел. Может быть, он еще не вернулся. Хэке это показалось странным. Неужели праздник все продолжается? Должно быть, Апап подает гостям чаши. Она не догадывалась, что рабы, прислуживая господам на пиру, умеют незаметно сделать один-другой добрый глоток. Да и хозяину не придет в голову, что слуги столь проворны и сметливы.

Она вспомнила о Вени. Теперь эта танцовщица, наверное, будет жить во дворце господина. Должна ли Нилуфар терпеть? Что будет с ней? Чем все это кончится? Танцовщица станет госпожой, а Нилуфар — снова рабыней? Или…

Может быть, Нилуфар останется второй женой? Вдруг Хэку осенила счастливая мысль. Она завтра же нароет глины и слепит куклу, а потом плюнет на нее и бросит в отхожее место — пусть ее пачкают нечистоты. Так же погибнут красота и молодость этой дравидки! Когда египетская принцесса решила погубить красоту соперницы, старый звездочет советовал ей поступить точно так же. Рабыня принцессы, притаившись, все слышала и рассказала об этом своей подруге Хэке.

Хэка была вне себя от радости. Она сделает добро для Нилуфар! Что скажет Нилуфар, когда узнает, что это Хэка своими заклинаниями вернула ей положение госпожи во дворце Манибандха?

Станет ли тогда Хэка свободной? И куда она пойдет, получив свободу? Разве сможет кто-нибудь относиться к ней так же хорошо, как Нилуфар?.. Неужели Апап еще не пришел? Что там происходит наконец?.. Прольется кровь поэта…

Она совсем запуталась. Раздосадованная, встала и направилась к покоям госпожи. Хэка заглянула в дверь, но ничего не смогла рассмотреть. Было темно. Вдруг она услышала тихий скрежет, вскоре он прекратился. Из глубины комнаты выступила Нилуфар. Хэка отпрянула назад, на цыпочках подкралась к пологу и отодвинула его.

Нилуфар точила свой кинжал и улыбалась. В глазах ее играли зловещие огоньки. Так вот что означали эти звуки! Нилуфар подняла кинжал и попробовала острие на мизинце. Брызнула кровь. Она рассмеялась и, радостно кивая головой, принялась сосать палец. Хэке стало жутко. Вдруг Нилуфар заметила ее.

— Хэка! Идем со мной!

Вернувшись в свой домик, поэт долго не мог побороть волнения. Сегодня все смешалось в его голове. Снова приобретала смысл жизнь, которую он считал уже потерянной. После долгих дней зноя подул свежий ветер, предвещая близкий дождь.

Он лег на постель. Лунный свет пробивался в комнату. Сердце поэта было похоже на лодку, спрашивающую у волн: «Куда мне плыть?»

Луна сияла все ярче. Как озеро, разлился ее свет, и в нем купались влюбленные, очищая сердца от суеты и грязи мира.

И что это за искра, которая в каждом сердце зажигает пожар? Губы поэта шевельнулись, в безмолвии ночи зазвучали слова новой, никому еще не известной песни:

«Не обвевай меня, прохладный ветер! Любимая, моя заблудилась и позволила другому обольстить себя. Лети и поведай ей о моей боли, спой ей; «Жестокая, твой возлюбленный трепещет, как пламя светильника на ветру, и, может быть, жизнь его скоро погаснет!»

О луна! Чудесен твой свет, но холоден. Как прах дорожный пред алмазом, он меркнет пред сиянием очей моей любимой!

О ночь беззвучная! Мое сердце жаждет любви, голос страсти в моих мольбах. Не дай мне ввергнуться в вечный круг страданий, не дай увянуть цветку моей любви! Поверь, я не страшусь урагана, но разве могу я видеть, как кто-то обманом сорвет нежный лотос?..»

Манибандх и Вени вернулись с пиршества пьяные до беспамятства. При тусклом мерцании ламп рабыни сняли с их ног легкие сандалии. Они уложили Вени в постель и укрыли покрывалом. Чернокожая рабыня стала у дверей с мечом в руках.

Нилуфар видела все это. Взглянув на Хэку, она рассмеялась чуть слышным, деланным смехом и сказала:

— Идем, Хэка! Идем отсюда!

Осторожно ступая, прячась за пологами, они вышли на террасу и через минуту были в комнате египтянкн.

— Знаешь, зачем пришла сюда эта женщина? — спросила Нилуфар, заперев дверь изнутри.

Хэка с любопытством взглянула на госпожу.

— Ты думаешь, она в самом деле оставила поэта?

Нилуфар усмехнулась.

— Богатство и пышность подобно стреле вонзились этим пришлым дравидам в глаза. Они хотят завладеть несметными сокровищами. Но я обращу их мечты в слезы. Танцовщица рассчитывает и змею убить и палку не сломать. Не бывать этому! Поэта она потеряет. Странно только… она оскорбила его, а он все так же стремится к ней. — Нилуфар подошла к Хэке. — Ты не веришь мне?

— Могу ли я не верить вам, госпожа? Разве у меня есть кто-нибудь на свете дороже вас?

— А Апап?

— Раб не опора для рабыни.

Нилуфар задумалась. Потом заговорила:

— Дорогой ценой заплатит поэт за это свидание. Я знаю, он зарится на огромные богатства высокочтимого. В Мохенджо-Даро живут не люди, а скоты, они кичатся своим могуществом, но боги не дали им разума, чтобы понять людские страдания. Да и зачем им это? Скажи мне правду, Хэка, ведь ты не веришь, что поэт и танцовщица действуют заодно? Ты думаешь, они так простодушны? О, ты совсем глупенькая, совсем глупенькая! — Она с сожалением покачала головой. — Единственный в городе человек, заслуживающий имя «высокочтимый», бродит по улицам вместе с нищими. Эти денежные мешки никогда не помогут в беде. И Виллибхиттур это понимает! Перед тем как свалить Манибандха, он дарит ему ядовитое лобзанье — эту дравидку. Когда высокочтимый освободится от ее объятий, он уже будет без сил.

— Госпожа, — робко возразила Хэка. — Вдруг вы ошибаетесь? Тогда вас замучит совесть — ведь вы убьете невинного!

— Нет! — твердо ответила Нилуфар. — Нет, Хэка! Это все козни Виллибхиттура! Ты не знаешь, как он изворотлив. Не успел я мы пройти и ста шагов, он остановился и спросил: «Куда вы меня ведете?» Он сразу же что-то почуял. Тогда я притворилась влюбленной. Он так растерялся! — Она торжествующе рассмеялась. Как бы ни было, а с виду он чересчур простодушен, будто в житейских делах ничего не смыслит. Но он коварен, этот мечтатель! Это он привез сюда танцовщицу из страны дравидов, вскружив ей голову своими замыслами. Но эта женщина глупа! Она умеет лишь соблазнять мужчин своими прелестями. Когда-то и мне Манибандх сулил многое. И мне казалось, что он не лжет. Но сегодня глаза мои открылись! Мужчина стремится властвовать над женщиной, — продолжала она сердито. — Но на свои достоинства он не надеется. Он подкупает ее богатством, подавляет силой. Если бы я родилась знатной женщиной, я не знала бы всех этих страданий. Ты еще увидишь, Хэка, как Манибандх станет моим рабом, я приручу его и посажу у своих ног, как леопарда, которого держит возле себя царица Египта. А тебя я навсегда освобожу от рабства. Я выброшу отсюда эту танцовщицу, как муху из молока… А если не удастся, то Нилуфар, подобно женщинам-йогам, навсегда покинет дворец и станет плести людям небылицы о таинственных силах вроде великого царя йогов, богини Махамаи и прочих глупостях. Да поразит этих грешников Озирис!..

Нилуфар все говорила и говорила. Ее душа словно очищалась от яда. Перед Хэкой будто открылась ужасная пропасть, дно которой пропадало во тьме… Вдруг Нилуфар остановилась и воскликнула, как безумная:

— А ты, Хэка? С кем ты будешь?

— С госпожой…

— Не с госпожой, Хэка! Кто готов умереть по первому знаку господина — тот раб, собака, а не человек, потому что раб и господин не могут желать одного и того же. Обещай, что ты будешь со своей Нилуфар, ты — человек, а не животное! Вот смотри!

И перед оторопевшей от неожиданности Хэкой она сбросила одежды, открыв сокровищницу необычайной красоты — свои полные, округлые и стройные груди, отчетливо белевшие в темноте. Ни Нилуфар, ни Хэка не испытывали смущения, ведь однажды они стояли на невольничьем рынке совсем голые, на рынок приходили мужчины и осматривали девушек, ощупывая каждую часть тела, словно покупали скотину. Да и может ли женщина стыдиться подобной себе?

Но не для того обнажилась Нилуфар, чтобы показывать Хэке свою красоту.

Она повернулась спиной, и Хэка увидела рубцы следы ударов бичом. На чистой нежной коже они выделялись резкими полосами и казались от лунного света чернильными подтеками. Они были похожи на письмена, которые рассказывали об извечной человеческой жестокости. Хэка вспомнила, как Нилуфар однажды сильно избили…

— И Нилуфар не госпожа, она тоже рабыня! — сказала египтянка.

В глазах Хэки вспыхнули искорки гнева. Подняв голову, она горячо воскликнула:

— Нилуфар!

Египтянка крепко обняла ее.

Глава восьмая

Занялся рассвет. Заиграли багряные блики на кровлях дворца. У главного входа звучала тихая музыка — это наигрывал кто-то из слуг. Комнаты убирались еще затемно, пока господин спал. Разбуженный утренней прохладой, Манибандх любовался спящей танцовщицей. Словно с чудесной картины сошла красавица и прилегла отдохнуть. Купец ласково погладил напоминавшую голубой лотос щеку Вени. Закрытые веки ее вздрогнули от нежного прикосновения к шелковистой и упругой коже. Манибандху показалось, что перед ним раскрылся бутон, из которого с жужжаньем вылетела пчелка. Ленивая нега светилась в полуоткрытых глазах Вени. Взор был полон неутоленной жажды ласки. А нежно-розовые жилки в уголках глаз словно вобрали сияние всех алых зорь мира.

Зачарованно смотрел Манибандх, как Вени расслабленно вскинула руки и чуть приподнялась, опершись на локоть, — хмурая, стыдливая, еще влажная от сна и опьянения.

— Вы так крепко спали, — сказал Манибандх, улыбаясь. — Я нарушил сон госпожи, мне не грозит наказание?

— Высокочтимый! О каком наказании вы говорите? — засмеялась Вени.

…Они вышли в сад, чтобы, укрывшись в тени деревьев от надвигающегося зноя, насладиться упоительной прохладой. Освежающий ветерок шелестел среди ветвей. Земли не было видно, так густо покрывала ее цветочная пыльца. На стеблях дурвы[9], подобно алмазам, сверкали капли росы. В шелковой зеленой листве суетились попугаи.

Перед ступеньками, спускавшимися в искусственное озеро, они остановились. Отсюда была хорошо видна дорожка, ведущая к воротам. Плавающие среди лотосов лебеди восхитили Вени. Теперь она окончательно пробудилась, только легкий след опьянения все еще не исчез из ее глаз. Временами она потягивалась всем своим гибким телом, стремясь вернуть живительную бодрость.

Манибандх говорил о красоте Вени и ее искусстве. Похвалы его не иссякали.

— Госпожа! Я никогда не позволил бы этой дерзкой певице бросить вам вызов, если бы весь город не верил в вас так же, как я. Люди могли подумать, что я ограждаю вас от поражения. Теперь все переменилось. Вы сами видели: вся знать Мохенджо-Даро оценила ваше искусство.

Слова эти заставили Вени задуматься. В самом ли деле она одержала победу в состязании? Поэт сказал, что дравидская танцовщица потерпела поражение, а что случилось потом, она уже не помнила… Но ее с таким почетом приветствовал весь народ!

— Скоро снова будет праздник, госпожа.

— Неужели, высокочтимый? — удивилась Вени — У вас так часты праздники?

— Да, госпожа! Разве вы не помните, что было решено на вечернем торжестве?

— О да, да, — смущенно подтвердила Вени.

— Не угодно ли вам купить новые украшения? В лавках Мохенджо-Даро найдется много товаров по вашему вкусу, — бесцеремонно предложил купец. — Не подобает прославленной танцовщице носить одни и те же одежды, надевать те же украшения. Люди осмеют Манибандха за то, что…

— Высокочтимый! — прервала его танцовщица.

— Госпожа! — невозмутимо продолжал Манибандх. — Неужели у самого входа в рай вас все еще обольщает видение ада?

— Высокочтимый, что вы говорите? — взволновалась Вени. — Что вы говорите! Я ничего не понимаю!

— Ты еще совсем наивна, а мир так сложен! — вдруг перешел на «ты» Манибандх. Насупив брови, он продолжал важно и высокомерно: — Ты должна знать: корабль Манибандха никто не смог удержать в своей гавани. Никаких бурь он не страшится, но ему нужен кормчий…

— Манибандх! — воскликнула Вени.

В тот же миг она пожалела, что не смогла вовремя прикусить язык. Слово вылетело, как стрела из лука, и вернуть его было нельзя. Вени крепко стиснула руки в досаде. Взглянув на Манибандха, она смущенно улыбнулась.

Услышав свое имя, Манибандх взял ее руку, ласково погладил нежную ладонь. В жарком прикосновении руки таится молния — порой она разъединяет людей, но чаще-властно притягивает их друг к другу, и тогда сама смерть не в силах их разлучить. Вени не смела двинуться, ее рука осталась в плену могучей руки купца. Словно некий чародей лишил ее сил и отнял у нее волю.

— Разве я свободна? — едва слышно произнесла Вени. — Высокочтимый…

— Называй меня Манибандхом! — перебил купец.

— Манибандх! Я должна тебе сказать… — Она оборвала начатую было фразу и сказала только: — Я не свободна!..

— Разве ты чья-нибудь рабыня? — удивился Манибандх. Подумав, он добавил: — Тот дравидский юноша — бедняк.

Манибандх слегка пожал ее руку, и ощущение его необычайной силы снова всколыхнуло душу Вени. До сих пор она знала только одного мужчину — это был поэт. Но в нем жила какая-то женственная мягкость, которую в супружестве восполняла непринужденность и решительность Вени. Сегодня же она стояла перед человеком, в котором все было — сила. Не дождавшись ответа, Манибандх глубоко задумался. Рука танцовщицы выскользнула из его ладоней. Слабым, молящим голосом она заговорила:

— Ты не любишь меня, Манибандх?

— Люблю! — сурово ответил тот.

Вени вздрогнула. Произнести так равнодушно и сухо это ласковое, блистающее, как алмаз, слово! Не этого она ожидала. Ей хотелось, чтобы сердце высокочтимого купца распахнулось перед ней и чтобы трепет, подобный порывам ветра, пронизал его душу. Словно змея, гневно поднявшая голову, в ней вдруг пробудилась ревность.

— Я люблю поэта, высокочтимый, — тихо сказала она. — Ты любишь меня, а я люблю поэта!

Голос ее дрожал, как у невинной девушки, испуганной прикосновением мужчины.

Но Манибандх по-прежнему оставался величаво спокойным, и это поразило Вени!

— Поэт любит меня! — снова сказала Вени.

— Нет, он не любит тебя! — воскликнул купец.

— Что ты сказал, Манибандх? — тревожно заговорила Вени. — Неужели все истинное в жизни можно так просто объявить ложным? Так легко разрушить то святое, что я до нынешнего дня с глубокой верой прятала в груди? Что ты сказал, Манибандх? Ты вонзаешь в меня ядовитые шипы неверия! Где же доказательства твоих слов?

— Для Манибандха никогда не было истиной проявление человеческой слабости! — сказал купец. Он верит только в разумное! Всякая вещь, попадая на острие рассудка, разрезается, как банан. И как бы сладок и ароматен ни был обман, ум человеческий рассеивает его без следа. Богатство, страсть, красота — ничто не сможет прикрыть ложь! Ты говоришь мне, что я пронзил твое сердце шипами неверия, что я пролил в него яд? Ты заблуждаешься, красавица! Я хочу вытащить из твоего сердца отравленный шип. И сейчас ты испытаешь страшную боль. Ты поступаешь, как человек, у которого вырывают из раны застрявшую в тело стрелу, и он кричит: «Не касайтесь ее, дайте мне умереть!» Если не вырвать этот шип, — горячо продолжал Манибандх, — он всегда будет причинять тебе боль. Заноза в сердце более опасна, чем колючка, вонзившаяся в ногу путника и мешающая ему идти. И мудро поступает тот, кто, презрев минутное страдание, выдергивает этот шип. Наберись мужества и выслушай меня! Поэт и есть тот самый шип, который вонзился в счастье твоей жизни. Сидя в клетке, как редкая птица, он хочет быть могучим, словно лев, но у него нет власти. И в бессильной злобе он мнит погубить все живое, остановить журчащие песни волн великого Инда, превратив их в каменные глыбы, и разбить звезды в небе. Но он ничего не достигнет, ибо только истинно великим людям дано обладать властью. Вени! Клянусь ступнями Махамаи, ни в почитании великого царя йогов, ни в служении самому богу, ни в самоотречении отшельников — жителей лесов и пещер — не найдем мы того удовлетворения, какое дает нам одно лишь сознание, что кто-то по-настоящему любит нас!

— Высокочтимый! Что же мне делать? — спросила Вени, вся дрожа. — Неужели это правда? Нет, нет, скажи мне, Манибандх, умоляю, что это все не так, что ты заблуждаешься!.. Я обещаю, что прощу тебе все…

Сердце Манибандха взвилось, как кобра, потревоженная палкой. Оскорбленный, он нанес ей последний удар:

— Поэт навис над тобой, как черное облако над восходящим солнцем. И облако это должно рассеяться, пролившись дождем, и сойти с неба на землю, под ноги людям. Его нужно иссушить, это облако! И ты сама сделаешь это!

— О чем ты говоришь? — воскликнула Вени.

— Прекрасная! Одним взглядом ты способна победить сердце мужчины. Но теперь нужна не притворная стыдливость, которой вы покоряете мужчину, обнимающего вас, не лукавые взгляды. Нужна смелость! И тогда ты, подобно огню, все сметешь со своего пути! Даже металл, с легкостью крошащий дерево, при встрече с огнем раскаляется, а потом делается жидким, как вода. Ты должна убрать поэта со своего пути!..

— Манибандх! — ужаснулась Вени. — Что ты говоришь? Я должна совершить убийство?

— Это не убийство, красавица, — сказал Манибандх, остановившись перед небольшим каменным изваянием льва. Человек приходит в мир, чтобы наслаждаться, а за это он платит любой ценой. Жители Мохенджо-Даро издавна были поклонниками радости. Их воздержание — это только философия.

— Нет, нет, я не могу решиться на это! Убить поэта руками, которыми я прижимала его к груди, слыша в биении его сердца пьянящий звон моих ножных колец. Своими руками убить человека, в каждой жилке которого струится любовь ко мне? Неужели я сама разорву его грудь и выну оттуда кровоточащее сердце? Это невозможно! Высокочтимый Манибандх, это невозможно…

Но купец с улыбкой прервал ее:

— Нет, красавица, это возможно! И ты сделаешь это. В пылу чувств ты забываешь о своем благе. Прислушайся к голосу своего рассудка! Как и всякий смертный, ты сама должна платить за все, что творишь в этом мире… Манибандх презирает того, кто, не успев совершить преступления, уже считает себя виновным. Только трусы ищут оправдания. Тот же, в ком живет чувство превосходства над другими, присущее настоящим властителям, всякий свой поступок возводит в закон и тем уже оправдывает его… — Вдруг Манибандх показал рукой на дорожку, ведущую к выходу. — Взгляни туда!

По дорожке, направляясь к главным воротам, шли две женщины. Вени без труда узнала их. Одна была Нилуфар, другая — Хэка. Вени проводила их взглядом до самых ворот, где Нилуфар почтительно приветствовали стоящие у входа стражи. Египтянка поистине была красавицей. Вени бросилась в глаза необычайная белизна ее кожи. Она поневоле посмотрела на свои смуглые руки.

— Ты знаешь, куда они идут? — спросил Манибандх, кинув на нее многозначительный взгляд.

Вени не поняла его взгляда. Она думала о том, что эта египетская красавица все еще живет здесь в такой роскоши и в таком почете. И высокочтимый ничем не ограничивает ее свободы. Что за удивительный человек! А вдруг эта пчелка не только перепархивает с одного цветка на другой… Не подослал ли ее на праздник сам Манибандх? Но купец так благожелателен к Вени! Почему же тогда Нилуфар до сих пор живет в его дворце, ест его хлеб?..

Вени не могла больше думать об этом. Взволнованная своими мыслями, она спросила:

— Куда же они идут?

— К поэту!

К поэту! Так говорит сам высокочтимый? И он даже не смутился? Он лжет!

— Можешь ли ты доказать свою правоту, высокочтимый? Где доказательства? — воскликнула Вопи.

— Доказательства? — рассмеялся Манибандх. — Красавица, я не лгу. Сейчас ты убедишься в этом. Мне ужо давно донесли о связи Нилуфар с поэтом, но она, видимо, полагает, что я ничего не подозреваю. Подожди, сама сейчас все увидишь…

Вени кивнула головой в знак согласия. Купец ударил в ладоши, и тут же послышался голос: «Я здесь, господин!»

Перед ними предстал Апап. Вени поразило, с какой быстротой появился слуга в таком уединенном место. Она и не подозревала, что Манибандх предусмотрителен и нигде не появляется без телохранителей-рабов.

Апап стоял перед господином, почтительно склонив голову. Купец спросил равнодушным тоном:

— Куда направились эти женщины?

— Господин, рабу не дано знать.

Манибандх недоверчиво взглянул на него, потом приказал:

— Иди и все узнай!

Апап исчез.

— Собака! — вырвалось у купца. — Теперь я буду покупать рабов только в Мохенджо-Даро!

«Почему он так сердится на этого раба?» — недоумевала Вени, но спросить не решилась.

— Красавица! — обратился к ней Манибандх. — Я вижу, ты полагаешь, что Манибандх хочет тебя обмануть и для того выдумывает всякие небылицы. Ты простодушна, Вени. Ты не знаешь, как грязен мир, ты еще пребываешь в сетях майи[10].

Танцовщица промолчала. Сейчас придет этот негр. Как знать, что он скажет? Сердце ее забилось сильнее. Неужели он подтвердит слова Манибандха? Что она сейчас услышит?

Наконец Апап вернулся.

— Господин, — начал он, — я расспросил всех слуг но никто ничего не знает. Лишь один возничий сказал мне, что раб Сайндхав снарядил колесницу для почтенной госпожи. Она приказала не въезжать во двор, а подождать у ворот. Я видел эту колесницу. Но они уже уехали…

— Ты скажешь наконец то, о чем я спрашиваю? — прервал его Манибандх.

Апап поклонился.

— Господин, простите мою вину. Я знаю только то, что слышал от возничего… Они отправились к дравидскому поэту…

— Ложь!.. — закричала в гневе Вени. — Наглая ложь! Это подстроено! Не может быть! Этому никогда не бывать!

В испуге Апап отступил. Довольный купец захохотал. Танцовщица вдруг смирилась и сказала просительно:

— Манибандх!

Купец сразу же перестал смеяться, и Апап сделал еще шаг назад. Повернувшись к негру, Вени приказала:

— Уходи!

Апап попятился, но, оказавшись за зеленой завесой, остановился. Гулко застучало сердце. Это могло плохо кончиться для него. Окажись высокочтимый более осмотрительным — и быть Апапу затравленным собаками. Но негра удерживала здесь любовь к Хэке. Он услышал:

— Так я убью его! Сегодня же он испустит последний свой вздох… Манибандх, прости меня! До сегодняшнего дня я принимала змею за веревку…

— Но где ты встретишь поэта?

Танцовщица не сразу нашлась что ответить.

— Я пойду к нему в дом… — сказала она наконец.

— Нет, так нельзя, Вени, — возразил Манибандх, подумав. — Знаю! — вдруг воскликнул он, осененный счастливой мыслью. — Вечером Манибандх появится на улице без рабов, как простой горожанин. Я сегодня же все устрою. Этой ночью на берегу Инда ты встретишь поэта.

— А что станет с египетской рабыней? — спросила Вени.

— Я сам позабочусь о ней, красавица! Ты, только ты будешь госпожой всех моих богатств, владелицей всех моих прав, моей жизни — всего!..

У Апапа потемнело в глазах…

Когда Нилуфар вернулась, Манибандх уже был готов отправиться в путь. Не спросив ее ни о чем, словно не заметив ее отсутствия, он сам прошел в конюшню. Сайндхав только что распряг буйволов и положил перед ними охапку травы.

— Сайндхав! — позвал купец.

— Я, господин.

— Вези меня туда, откуда приехала госпожа.

У Сайндхава забегали глаза.

— Возьмешь другую колесницу! — сердито приказал Манибандх.

— Как угодно господину!

Сайндхав заложил колесницу, и вскоре они выехали через главные ворота. Услышав звон колокольчиков, Вени заходила по комнате, сгорая от любопытства и нетерпения. Потом, устав ходить, она опустилась на постель и заснула.

…Манибандх не стал стучаться, он уверенно открыл дверь и позвал:

— Поэт!

Виллибхиттур, вздрогнув, приподнялся на постели. Кого он видит? Совсем недавно здесь была Нилуфар, а теперь… Но ведь она клялась, что никому не скажет о своем посещении!

— Добро пожаловать, высокочтимый! — приветствовал он купца, не вставая с постели.

Манибандх был уязвлен, но сдержался и сел.

— Ты ее оставил? — спросил он.

— Кого, высокочтимый?

— Мне все рассказала Нилуфар. Та женщина, что сейчас была здесь.

Поэт вздрогнул. Нилуфар рассказала обо всем Манибандху! Он не верил своим ушам. Но купец вел себя так спокойно, что трудно было усомниться в его словах.

— Кого, высокочтимый? — снова спросил поэт.

— Ту, которая без сожаления бросила ради тебя все — мать, отца, дом, обычаи, родную землю… Она могла стать супругой правителя Киката, а вместо того умирает в рыданиях… Я дал прибежище этой танцовщице, ведь ее сердце не купишь за деньги! И ты мог так безжалостно бросить ее?

— Неужели это правда? — воскликнул поэт. — Высокочтимым! Я не знаю, что подумать. Я не верю, высокочтимый!

— В этом ее беда, — сказал Манибандх и встал. — Я не хозяин чужих судеб, чужого счастья. Я сделал только то, что повелевает мне долг.

И он решительно направился к выходу.

— Высокочтимый! Выслушайте меня! — крикнул ему вслед Виллибхиттур.

— Что хотел ты сказать? — обернулся к нему Манибандх.

— Могу я увидеть ее хоть раз?

— Если хочешь, сегодня, на берегу Инда!

— Тогда сегодня же, высокочтимый! Если вы сказали правду, я искуплю свою вину! Разве можно обидеть богиню!

— Но… — начал было купец, затем решительно оборвал: — Хорошо! Думаю, ты ее увидишь.

И Манибандх направился к двери. Виллибхиттур вышел проводить его. Тот же самый возничий стегнул буйволов, и колесница быстро покатилась по дороге. Так вот что задумала Нилуфар — разлучить его с Вени! Он вдруг вспомнил, что обещал египтянке встретиться с ней сегодня на берегу Инда. Значит, Нилуфар и Вени придут одновременно? Разве это не возбудит в обеих женщинах подозрения? Не возненавидят ли они обе поэта? И что он им скажет?

Куда плыть лодке, которую гонят ветры с двух сторон, стремясь утопить ее? Увидеть Вени — священный его долг, но как быть с Нилуфар?

…Когда колесница отъехала на некоторое расстояние, Манибандх крикнул:

— Возничий!

— Я, господин!

— То, что мы были здесь, должно остаться тайной. Иначе…

— Хорошо, господин, — поспешно ответил возничий. Он отлично понял смысл этого «иначе».

Манибандх приказал везти его во дворец Амен-Ра. Старый египтянин встретил его у самых ворот.

— Добро пожаловать, высокочтимый! — любезно заговорил он.

Двое рабов разостлали по земле ковер из верблюжьей шерсти, и купцы прошли во внутренние покои.

Хозяин и гость сели. Поговорив о всякой всячине, Амен-Ра вспомнил о недавнем торжестве.

— Высокочтимый! На таких удивительных празднествах мне еще не приходилось бывать…

Раб, поставив сосуд с вином и чаши, удалился. Манибандх, согласившись со словами хозяина, сказал:

— Почтенный Амен-Ра! Мы устроим еще такой же праздник. Но теперь он не будет столь многолюдным.

— Очень хорошо! — обрадовался египтянин. — Мои корабли плывут сейчас, должно быть, по Красному морю. Как только они придут, высокочтимый, я сделаю вам подарок, который очень обрадует вас!

Он протянул гостю чашу с вином.

Манибандх принял чащу и, понизив голос, сказал:

— Почтенный Амен-Ра! Вы угадали мое желание, я жду от вас самого дорогого для меня подарка!

Манибандх не спеша опустошил чашу и, поглаживая разостланную на полу шкуру леопарда, объявил:

— Мне нужен раб!

— Раб? — удивился хозяин. — Но разве в великом городе так трудно купить раба?

Манибандх рассмеялся:

— Вы правы, почтенный Амен-Ра, таких рабов, какие у меня, купить нетрудно. Но на них нельзя положиться. Мне нужен верный слуга, какие есть только у самого фараона. Преданный и способный при случае дать дельный совет.

— Что ж, такого раба можно достать, — подумав, ответил Амен-Ра, — Но это потребует некоторых хлопот.

Манибандх засмеялся.

— Подарите мне своего самого верного слугу, а взамен возьмите у меня столько рабов, сколько пожелаете, — предложил он.

Амен-Ра, самодовольно поглаживая бороду, отказался:

— Высокочтимый! Зачем мне ненадежные слуги? Я добуду вам преданного раба. Вечером я должен увидеться с Баядом, и он, без сомнения, даст мне хороший совет.

— Вы изрекли истину, — сказал Манибандх. — Бог дат Баяду небывалую мудрость, я убедился в этом.

— Именно потому он мой друг, — не без гордости сказал Амен-Ра.

Оба рассмеялись.

Апап знаком дал понять Хэке, что хочет с ней поговорить. Они зарылись в его каморке в солому, и Апап шепотом рассказал подруге все, что он случайно подслушал.

— Я узнал сейчас, — шептал он, — что высокочтимый уехал к поэту с Сайндхавом и до сих пор еще не вернулся. Хэка! Что теперь будет с Нилуфар? Видно, она и нам перестала доверять. Она нас бросит?

Хэку испугали слова возлюбленного. Снова над ней витала зловещая тень неизвестного будущего.

— Апап! Ты ничего не прибавил? — спросила она.

Апап ударил ее по щеке.

— Ты глупа! — сердито зашептал он. — Тебе бесполезно говорить что-либо. Что мне за корысть пугать тебя всякими небылицами? Право, уж лучше бы я обо всем посоветовался с высокочтимым!

Хэка погладила покрасневшую щеку. Если уж любящий Апап дал ей пощечину, значит, нет сомнений в его правоте. Но решить, что делать, она была не в состоянии.

— Как же нам быть, Апап? — сказала она. — Расскажу-ка я обо всем Нилуфар. Пусть поступает, как ей угодно.

Апап согласился с ней.

Выслушав Хэку, Нилуфар чуть не лишилась чувств. Как оглушенная сидела она на постели, бессмысленно глядя в пространство. Хэка принесла чашу с водой и приложила к ее губам. Та судорожно сделала несколько глотков. Лицо ее порозовело, но она все еще смотрела пустоту расширенными зрачками. Хэка была бледной от страха. Она уселась рядом с Нилуфар, положила ее голову себе на колени и принялась обмахивать лицо своей госпожи опахалом.

— Воды! — едва слышно сказала Нилуфар.

Наполнив чашу, Хэка снова поднесла ее к губам египтянки.

В глазах Нилуфар плыла темнота. «Меня убьют, — думала она. — Вот и конец…». Ей казалось, что от напряжения лопнут вены. Голова ее была тяжелой…

Прошло довольно много времени, прежде чем она оправилась и приказала:

— Хэка! Позови Апапа!

Хэка ушла, и сердце Нилуфар забилось еще сильнее. Снова все поплыло перед глазами. Когда вдруг рушится все, во что верил человек, он уже не в силах владеть собой. Нилуфар легла в постель. Наконец к ней вернулось сознание, Апап сидел у ее ног. Нилуфар заставила его повторить рассказ. Когда он кончил, сказала:

— Хорошо, иди!

Сверкнув в усмешке белыми зубами, Апап удалился. Нилуфар вернулась к своим мыслям. Неужели она напрасно подозревала поэта?. Значит, он ни в чем не виноват, он не враг ей? И все его коварные замыслы только плод ее воображения? Карточный домик, который рассыпался при легком толчке?

Хэка положила ноги госпожи к себе на колени и нежно поглаживала их.

— Хэка! — воскликнула Нилуфар. — Значит, я глупа?

— Нет, — ответила Хэка. — Просто вы были разгневаны. Помните, поэт даже не встал при встрече с вами. Для него богатство не имеет никакой цены.

— Манибандх бросил меня навсегда, — глубоко вздохнув, сказала Нилуфар. Ее голос задрожал от слез.

— Неужели все потеряно? — воскликнула Хэка.

— Да, Хэка! Ты видишь, Манибандх задумал погубить и меня и поэта, разве теперь я могу здесь остаться?!

В глазах ее блеснули слезы бессилия и отчаяния.

Но нет она не желает сдаваться! Недаром в жилах ее течет египетская кровь. Сжав кулаки, она резко поднялась и встала с постели.

— Я не допущу этого! Не позволю так поступать со мной! Сегодняшняя ночь будет самой страшной ночью в моей жизни.

— Что вы задумали, госпожа? — испуганно спросила Хэка.

— Молчи! Этой танцовщице сегодня не удастся осуществить свое намерение.

Она умолкла. Потом продолжала:

— Озирис дал мне лишь одно оружие, чтобы завоевать счастье в этом мире — молодость и красоту. И я никому не уступлю, пока владею этим даром! Когда я потеряю его, мне незачем жить… Иди! — обратилась она к Хэке. — Когда начнет смеркаться, разбудишь меня! Я очень устала и хочу спать. Если кто-нибудь захочет сюда войти, предупреди меня!..

Когда Хэка ушла, Нилуфар обнажила меч и спрятала его под подушку. В кушак она засунула коготь тигра. Лишь после этого лениво растянулась на постели, но заснуть так и не могла.

Уже стали надвигаться серые тени сумерек, когда Манибандх вернулся от Амен-Ра. Стража была занята сменой постов, и никто не заметил его прихода. Он тихонько прошел в свою комнату, снял диадему. Хлопнул в ладоши. Но никто не явился, не было даже чернокожего Апапа.

Дрожа от ярости, Манибандх вышел из комнаты и прислушался. Где-то во дворе слышались голоса. Свет вечерней зари еще не угас, и ламп не зажигали. Остановившись за колонной, Манибандх услышал резкий голос Апапа:

— Если ты еще раз посмеешь тронуть Хэку, пришлепну тебя, как муху!

Насмешливый голос управителя ответил:

— Пошел, пошел! Что-то рабы начали поднимать головы. С каких это пор рабыни обязаны соблюдать обет супружеской верности? Ваша пища — объедки с хозяйского стола!

Манибандх быстро подошел к ним. Как само воплощение ужасной смерти возник он перед Апапом. Неукротимая, почти звериная сила раба сникла мгновенно, словно он глубоко раскаялся в своей дерзости. Хэка была полумертва от страха. Управитель застыл на месте, лишь голова его бессильно опустилась и болталась, как собачий язык.

— Ты, раб, смеешь дерзить? — гневно закричал купец. — Акшай!

— Да, высокочтимый! — сказал, управитель, шагнув вперед.

— Видишь, как обнаглели рабы? Граждане Мохенджо-Даро равны между собой, вот и рабы решили с ними сравняться! Мы создали эту республику на своей крови и плоти! Мы не желаем унижать свою страну, признав египетских рабов полноправными гражданами Мохенджо-Даро. Акшай! Отныне Хэка принадлежит тебе. Скажи Апапу, чтобы он убирался!

Апап, понурив голову, вышел. Манибандх бросил взгляд на Хэку, та словно окаменела от страха и унижения. Он усмехнулся и направился в покои. Акшай тут же схватил Хэку за руку, утащил на кухню и закрыл изнутри дверь. Никаких звуков не слышалось оттуда, будто Хэка и не сопротивлялась…

Войдя в комнату, Манибандх увидел Вени, задумчиво смотрящую перед собой. Он подошел к высокому ложу из белого камня и сел. Вени подняла на него глаза.

— Я вся истомилась в ожидании. Где ты был так долго? — с улыбкой спросила она.

— Ты пойдешь туда, красавица? — ответил купец вопросом.

— Куда?

Манибандх вздрогнул.

— Ты уже забыла, красавица, что хотела встретиться с поэтом?

— Ты видел его?

Вени не посмела назвать Виллибхиттура по имени.

— Видел, красавица! Когда я напомнил о тебе, он только рассмеялся.

— Рассмеялся? — воскликнула Вени, побледнев.

— Я едва уговорил его встретиться с тобой. Он совсем к тебе равнодушен.

Жажда мести вспыхнула в Вени с новой силой. Она принялась одеваться.

— Почему ты не наденешь свой лучший наряд?

— Лучший наряд? — удивилась Вени. — Зачем? Для чего он в такую ночь?

— Как ты простодушна! — заметил Манибандх. — Поэт гордится тем, что завладел Нилуфар! Неужели ты придешь к нему одетая, словно простолюдинка. Он посмеется над тобой, жалкой, беспомощной и беззащитной!

— Я отплачу ему за все!

Вени сердито прикусила губу. Уйдя к себе, она достала лучшие одежды. Надо нарядиться не так, как принято в ее стране, а по примеру первых женщин Мохенджо-Даро. Черной краской танцовщица подвела глаза, к заплетенным волосам прикрепила гирлянды из цветов жасмина, в руку взяла цветок лотоса.

Когда она взошла на колесницу и выехала из ворот уже наступила ночь. В небе поднималась луна. Высокие кровли дворцов светились в лунном сиянии металлическим блеском…

Жуя на ходу, Хэка вошла в комнату Нилуфар. В руках она держала два банана и несколько ломтиков вареного мяса.

— Где ты взяла мясо буйвола? — спросила пораженная египтянка.

Рабыня молча жевала.

— Ты мне скажешь, Хэка, где ты была?

— По приказу высокочтимого, я служила управителю Акшаю. — Девушка засмеялась. — Смотри-ка, — она помахала рукой, — смотри, что он мне дал!

Нилуфар покраснела от негодования.

— А еще что ты там делала?

— Я уступила его желанию, — тихо ответила Хэка.

— Испугалась его? — Нилуфар едва сдерживала возмущение. — Никакой чести, уважения к себе!..

— Нисколько не испугалась, — ответила Хэка.

— Акшай… Разве он такой сильный? Просто нагл!

Хэка по-прежнему спокойно жевала.

— Ты голодаешь? — догадалась наконец Нилуфар. — Почему же никогда не попросишь поесть у меня?

— Я скажу, если госпожа не рассердится.

— Ну говори же! — ласково подбодрила ее Нилуфар.

— Пока тебе было хорошо, ты не думала о других.; А сегодня вспомнила, хвала богу!

Нилуфар невольно опустила глаза: правда была слишком жестокой.

— Уже ночь, — нарушила молчание Нилуфар. — Надо идти. Я все решила.

— Мне страшно… — прошептала Хэка.

— Боишься? А Нилуфар ничего не боится, хотя сегодня она потеряла все!

Нилуфар сунула руку в щель между камнями в стене, достала кинжал и спрятала его в одежде. Затем расчесала волосы и принялась завязывать сандалии.

— Хэка! Апап ничего тебе не говорил?

— Апап? — переспросила рабыня, очищая банан. — А что он может сказать?

— Где он?

— Не знаю. С тех пор как высокочтимый разгневался на Апапа, я его не видела.

— Наверно, ему тяжело.

— Почему? Разве это случилось в первый раз?

— Зачем ты сказала ему об Акшае?

— Не знаю, почему мне взбрело в голову вспомнить о своей чести. Как будто я благородная женщина, — рассуждала Хэка, запихивая в рот очередной кусок мяса. — Завтра я к нему опять пойду — ради Апапа.

Нилуфар удивленно посмотрела на нее и сердито крикнула:

— Хэка!

— Что? — засмеялась рабыня.

Нилуфар вдруг стало стыдно.

— A ту ночь, — напомнила Хэка, — ты забыла ту ночь, когда мы с матросами…

Нилуфар вздрогнула.

— Мне тогда было так хорошо! — мечтательно говорила рабыня. — А сколько было сладостей, целые горы…

Ларчик с драгоценностями выпал из рук Нилуфар. Крышка его открылась, и украшения рассыпались по полу. Растерянно стоя над ними, она сказала:

— Ты помнишь это? А я забыла…

— Как же не помнить? — удивилась Хэка. — Не так уж часто перепадают мне сладости, чтобы я забывала о них. О тебе я не говорю, ты — госпожа, разве можешь ты принимать близко к сердцу наши беды?!

Нилуфар смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— У тебя не жизнь, а рай, — продолжала рабыня. — А мы жители ада…

— Хэка! — жалобно вскрикнула Нилуфар, — Хэка!..

Голос ее прервался.

— Идемте, госпожа, уже поздно, — так же спокойно сказала Хэка.

Нилуфар направилась было к двери, но тут же вернулась, положила на свою постель подушку и, накрыв ее покрывалом, слегка взбила, — теперь можно было подумать, что на кровати кто-то лежит. Затем обе женщины, крадучись, вышли на улицу. Там их ждал возничий.

Нилуфар знаком приказала ему сойти с колесницы Они поднялись на колесницу, и Хэка взяла в руки поводья.

Ехали они не спеша. В небе плыла царственная луна. Как лопнувшие на воде пузыри исчезли звезды в ее ярком свете. Волшебное сияние ночного светила, словно кипящее молоко, проливалось на землю, обволакивая ее белой пеной.

Они миновали главную улицу, от которой во все стороны шли многочисленные узкие переулки, и вскоре достигли окраины. Необычайное волнение охватило Нилуфар. Сердце ее беспокойно забилось. На лбу выступил холодный пот. Она положила руку на плечо служанки.

— Обещай, Хэка, что ты никогда не забудешь этот вечер!

— Рабы отвыкли вести счет дням и ночам; помнить их — значит причинять себе лишние страдания… — Хэка засмеялась. — Госпожа! Ты забыла, что я рабыня. Ты так добра ко мне, что временами мне кажется, будто я свободный человек. Но разве от этого я перестаю быть невольницей?

Слова ее больно ранили душу Нилуфар. Как много страданий выпало на долю Хэки, она не властна даже над собственным телом! А давно ли Нилуфар сама была рабыней и каждый мог забавляться ею? Если одна из невольниц вдруг стала госпожой и приобрела человеческие права, разве ужасные муки рабства кончились для всех других?..

Даже Апап — человек, подобный горе, — не в силах бороться. Он — как слон, которого кто-то ведет, подгоняя ударами анкуша[11]. Удел этого могучего раба таскать для кого-то тяжелые тюки с товарами…

— Теперь недалеко, — взволнованно произнесла Нилуфар.

— Госпожа! — сказала Хэка. — Дальше нам не проехать. Придется идти пешком.

Сойдя с колесницы, они двинулись вперед по неровной дороге, тени насмешливо повторяли все их движения.

— Тихо, Хэка, тихо, ни звука… — вдруг шепотом сказала Нилуфар. — Я слышу голоса! Кажется, она…

Подкравшись к большому камню, женщины спрятались и прислушались. Совсем близко мужской голос произнес:

— Ты пришла, Вени!

— Виллибхиттур! — ответил голос танцовщицы, в нем звучали нежность, преданность, ласковый укор, — и это ранило сердце египтянки, подобно острию стрелы.

Нилуфар слушала, затаив дыхание.

Вдруг широкая грудь земли резко дрогнула. Люди задрожали от страха перед неизвестностью.

Глава девятая

В эту ночь угрожающе бурлила стремнина великого Инда. Рассвирепевший ветер в дикой ярости, пресекая всякое живое дыхание, словно возвещал конец света; он поднял на берегу песчаные вихри, с воинственным кличем набросился на волны, вздымая их и сталкивая друг с другом… Оглушительный вой ветра, слившись с ревом волн, казалось, распространился далеко по всей вселенной.

Звери и птицы заметались от страха, издавая жалобные крики. Огромные деревья гнулись и трещали под напором урагана. Весь этот дикий шум был ужасен; казалось, тысячи горных пещер, подняв к небу свои зияющие жерла, ревели, как львы. «Я слуга великого бога! — грозила буря с воем и хохотом. — Мое имя — всеобщая гибель…»

На мгновение луна окрасилась в кровавый цвет. Вместо белого нежного сияния на земле заплясали кровавые, зловещие блики, словно облаченные в багровые покрывала злые духи. От великого гнева всемогущей Махамаи задрожала земля, и повсюду разостлалась тьма.

Внезапно налетевший ураган развязал узел волос на голове Вени. В страхе она упала на землю и вместе с поэтом следила, как ветер словно ударами плети гнал с неба огромные черные тучи, не пугаясь грозных окриков грома… Вскоре ураган стих. И опять на землю пролился спокойный молочный свет ночной волшебницы. Земля успокоилась. Так роженица, освободившись от жестоких мук, отдыхает, на постели в белых одеждах; глаза ее излучают свет любви.

— Вени! — ласково сказал Виллибхиттур. — Когда земля дрогнула впервые, ты в испуге прижалась к моей груди. А сегодня ты стала чужой! Сегодня еще ужасней забилось сердце матери-земли, потому что не вынесло оно низости людских пороков, не могло смириться с тем, как унижается любовь…

Слова поэта возмутили Вени. Сейчас он и ее назовет распутницей! Но она молчала, с трудом сдерживая гнев.

— Вени! — продолжал поэт. — Разве ты не помнишь, как мы, обойдя священное дерево Ахираджа, дали клятву никогда не разлучаться друг с другом? Для меня она священна, эта клятва! Виллибхиттур не забудет ее, он не клятвопреступник! Никогда он не нарушит волю богов!..

Разговор о чужих богах нисколько не занимал Нилуфар. Она только улыбнулась невежеству этих варваров, вспомнив всемогущего Озириса. Вдруг зазвучал голос Вени:

— Почему ты был так жесток ко мне, Виллибхиттур?

Виллибхиттур! Это слово, как будто пронизав камень, за которым пряталась Нилуфар, зазвенело в ее ушах. Что это — великое притворство? Или зов из глубины души любящей женщины, охваченной трепетом страсти и опьяненной лунным сиянием?

Виллибхиттур! Душу поэта объял восторг. Это был голос, ради которого он готов прыгнуть в страшные волны Инда, забрести в самые дикие заросли; этот голос всегда будет властно звать его за собой, перекрывая мощный рев грозы и раскаты грома…

Вени смотрела на поэта увлажненными глазами; в единой фразе она словно выплеснула все, что накопилось у нее на сердце. Поэт вдохновенно заговорил:

— Бог создал в мире много прекрасного, но я поверил, что самое прекрасное то, что отражалось в моих глазах. Я гордился тобою, Вени! Страстные песни коялы[12], качающейся на ветвях, не восхищают так, как твоя красота! Лишь одна песня вела меня за собой, как ведет путника Полярная звезда. Эта песня — ты, Вени. Я люблю тебя! И потому не могу оскорбить любовь других…

Услышав эти слова, Нилуфар приникла головой к камню. Сердце ее забилось от радости, — словно счастье, раскрыв крылья над душой, осенило ее своей тенью. И это теперь, когда вокруг нее простирается ужасная мертвая пустыня и она бредет далеко-далеко — усталая, изнуренная зноем, тщетно взывающая о помощи.

— Вени! — продолжал Виллибхиттур, — Ты зажгла пламя первой любви во мне. Как перезвон колец на твоих ногах, звучали струны моей вúны[13] в вечерний час; когда над хижинами начинала расстилаться серая дымка сумерек. И каждый раз рвалась к губам моим мольба, но ты была холодна как лед. Даже мои песни не могли проникнуть в непроходимый лес твоей гордости. Теперь опять спадает зной. Вени, верни мне свежий туман рассвета, я хочу снова воспевать волнение страсти. И жар полудня сгинет от уносящих вдаль воспоминаний. Лишь одного я желаю — быть рядом с тобой. Я верю тебе и сейчас, потому что любовь моя искренна. В жизни много раз придется испытывать удары судьбы. И пусть сочится кровь из ран на моих ногах, я все равно иду вперед. А ты? Ты словно камень, Вени! Разве ты познала боль души моей? «Этот добрый и тихий поэт! — говорила обо мне ты. — Он прячет в душе боль веков!» И ты думаешь, эта боль никогда не вырвется?! Есть предел греху! И когда истощится мое терпение, ты увидишь, как моя песня взметнется огненным языком!

Вени испытывала невыносимую боль и горечь. Она взглянула на залитое лунным сиянием небо, потом на широкий разлив Инда и сказала:

— Виллибхиттур! Приди в мои объятья, и забудем все!

— Да, Вени! — растроганно ответил поэт. — Прижмись к моей груди крепко, навсегда, чтобы больше не разлучаться…

— Виллибхиттур… — нежно сказала Вени, обнимая его.

Вдруг позади кто-то захохотал. Они оглянулись. Женская фигура приблизилась к ним, они узнали Нилуфар. На губах египтянки играла зловещая улыбка, глаза светились недобрым огнем.

— Ты? — вырвалось у Вени.

— Да, я! — злорадно засмеялась Нилуфар. — Госпожой задумала стать, дерзкая танцовщица? Но как ты станешь ею, не исполнив приказа высокочтимого? Тебе не удастся убить Виллибхиттура! Если такая низкая тварь, как ты, сможет противостоять Нилуфар, то ей незачем жить!

Рука танцовщицы взлетела вверх, но в то же мгновение поднялась рука Нилуфар. При свете луны скрестились два кинжала, сверкнул холодный, жаждущий крови металл. Нилуфар шагнула вперед.

— Я вижу, ты храбра, танцовщица. Но тебя вынянчила мать, меня же выкормила волчица! Я подарю твою спесь ненасытным волнам Инда!

Вени отступила назад.

— Нилуфар! — крикнул поэт. — Что ты делаешь?

Египтянка засмеялась.

— Эта женщина мнит себя мудрой, как змея. Но я хочу видеть, как она будет умирать! Иначе зачем бы мне приходить?

— Неужели… неужели… это правда? — вскричал поэт дрогнувшим голосом.

— Да, это правда, — сказала Нилуфар твердо, не оборачиваясь. — Не приближайся, иначе эта змея ужалит тебя…

Вени все дальше отступала к камню, за которым укрылась Хэка.

— Я на куски изрежу твое тело и скормлю черепахам, низкая тварь! В твоих жилах течет не кровь, а грязь, клятвопреступница! И ты осмелилась поднять руку на Нилуфар! Ты думала, я испугаюсь тебя? — Продолжая наступать, египтянка с ненавистью кричала: — Жалкая девчонка! Госпожой захотела стать? Подожди, когда у купца вырастет сын!

Вдруг танцовщица упала на землю. Кто-то, выскочив из-за камня, толкнул ее и выбил из рук кинжал. Теперь Вени была безоружна. Но она не оробела, не опустила головы.

— Певица! — яростно крикнула Вени. — Ты не ведаешь, несчастная, что над тобой уже витает смерть!

Нилуфар торжествовала, но в это время Виллибхиттур, так долго стоявший в растерянности, вдруг бросился к ней и схватил за руку. Египтянка разжала пальцы, и кинжал со стуком упал на землю. Поэт наступил на него ногой.

— Ты и мне не доверяешь, поэт? — воскликнула Нилуфар. — Ты испугался за эту ослицу? Чего бы я достигла, убив ее? Я только хотела доказать, что ни в чем и никогда не уступлю ей. Пусть она не считает себя ловкой и хитрой, Нилуфар ни перед кем, кроме самого Озириса, не склоняла головы!.. — Египтянка с отвращением отвернулась от поверженной противницы. — Нилуфар во многом согрешила, но никогда, ни для какой корысти она не согласилась бы убить невинного человека. — Виллибхиттур, не будь ко мне несправедлив! Я не хотела ее крови. Я рада простить ее! Если это животное в облике женщины хранит в себе хоть каплю человечности, она на всю жизнь запомнит, какой великодушной была Нилуфар в эту ночь. Нет большей кары, чем прощение. На моем месте она не поступила бы так, потому что она низка. Убей я сейчас эту змею, и мучения ее быстро окончились бы. Но я хочу, чтобы всю жизнь ее мучила совесть. Она строила козни, чтобы погубить меня, но я не жалею о том, что произошло сегодня здесь. Она ведь заблуждалась! Глупо думать, что высокочтимый таков лишь потому, что он мужчина. Нет, деньги и власть погубили в нем человечность! Пусть она будет с ним! Пусть живет эта низкая тварь, чтобы потом, вспоминая меня, она всякий раз содрогалась от отвращения к себе! Чтобы, сделавшись госпожой, она не испытала радости! Чтобы сознание вины вечно раздирало когтями ее сердце!..

Танцовщица опустила голову.

— Она снова потерпела поражение, поэт! — продолжала Нилуфар. — Именно ты спас ее в тот день, и я знаю, ты и сейчас так же решительно защитил ее. Но Нилуфар не мстительна. Эта танцовщица недостойна быть даже рабыней у Нилуфар! Она обманула своего возлюбленного. И пришла она сюда для того, чтобы, обнимая, убить его и растоптать его сердце за крупицу золота.

— Нилуфар! — воскликнул поэт. — Говоря так дурно о Вени, ты оскорбляешь и меня. Пусть Вени не любит поэта, но это не значит, что Виллибхиттур не любит Вени. Если хоть в одном уголке твоего сердца осталась любовь, ты не должна быть так жестока, Нилуфар!

— Но это правда, Виллибхиттур! — прервала его Нилуфар. — Вырвись хоть на мгновение из царства своих грез! Не приди я, эта женщина бросила бы твой окровавленный труп в бездну великого Инда! — Воздев руки к небу, она воскликнула: — О Изида! О великая, могущественная! Ты помогла предотвратить ужасное! — И затем снова обратилась к Виллибхиттуру: — Поэт, это правда, она убила бы тебя.

— Пусть будет так, — сказал поэт. — Пусть Вени исполнит сокровенное желание своей души! Пусть она докажет Манибандху, что и в ней бьется сильное сердце! Я покинул дом и близких ради мечты, чудесной мечты. Никто не сумеет отнять ее у меня. И пусть я сгорю в пламени любви! Пусть уйдут прочь те, кто пытался раздуть вражду между нами, и пусть они думают, что имеют дело с глупцом! Разве их насмешки могут погасить пламенную любовь?! — Вени! — крикнул он танцовщице. — Подойди ко мне! Если ты хочешь убить меня, так что же медлишь?

— Виллибхиттур! — вскрикнула Нилуфар. В ее голосе слышались рыдания.

Как благороден и велик этот человек! Он поднял с земли брошенный Нилуфар кинжал и протянул его Вени! Покой небытия он ценит дороже суетного шума жизни!

И как низка эта женщина! Даже благородство поэта не побороло в ней звериную жестокость.

Нет, если Нилуфар еще может быть счастливой, то только рядом с ним, — ключи, бьющие из прохладных глубин этой великой души, потекут в пустыне ее сердца, и тогда поднимутся густой рощей зеленые деревья там, где сейчас лишь песок и камни…

— Виллибхиттур! — заговорила египтянка. Отныне я обрела бессмертие. Я забуду всю свою надменность, я забуду ядовитый мрак своего прошлого, дай мне припасть на одно мгновение к твоим ногам! Как велик ты, поэт! Ты выше созвездия Семи мудрецов[14]… Ты благородный… великий… не знающий страха…

Устыженная Вени бессильно опустилась на землю. Ей казалось, что Виллибхиттур издевается над ней.

— Купец — злобная собака, а не человек, — продолжала Нилуфар. — Сегодня я осмелилась не поверить тебе, Виллибхиттур. Прости меня!

Она упала на колени и схватила руку поэта.

— Нет, не прощай меня! Человек, подвергнутый наказанию, очищается от невыносимой муки раскаяния. Поэт, для тебя я готова оставить все! Ты подаришь мне свою любовь, и я очищусь от всех своих грехов. Виллибхиттур, не давай убить себя! Если нужно кровью насытить адскую жажду Манибандха, отдай ему мою кровь! Ты должен жить, поэт! В мире мало хороших людей. Не для себя, а для меня, для всего мира ты должен жить…

Египтянка разрыдалась. Поэт поднял ее с земли.

— Ты плачешь, Нилуфар?

— Госпожа! — вдруг закричала Хэка. — Клятвопреступница сбежала!

Вени была далеко. Она мчалась по песчаному берегу и звала: «Возничий! Возничий!»

Поэт и Нилуфар, ошеломленные, посмотрели друг на друга. Неужели танцовщица так дорожит своей жизнью? Неужели она испугалась, что ее убьют?

— Нилуфар, ее нужно догнать! — предложила Хэка. — Прикажи, я подам колесницу.

— Не нужно. Она и так трясется от страха!

— Змея уползла рассерженной, — недовольно заметила Хэка. — Нельзя было упускать ее живой!

Эти слова будто разбудили Виллибхиттура. Он закричал:

— Вени! Вени! Вернись… Вени! Я вырву свое сердце и отдам его тебе! Не уходи, Вени! Я умру у твоих ног, если ты хочешь моей смерти. Только скажи мне сама об этом! Вени, вернись…

Звуки его голоса далеко разносились по берегу и пропадали над волнами Инда, — веками мчатся бурлящие воды, глухие и бесчувственные к людскому горю.

Руки Виллибхиттура безвольно упали вниз. Он как потерянный смотрел в темноту. Нилуфар жалобно молила:

— Не удерживай ее, Виллибхиттур! Эта женщина недостойна твоего великодушия! Ей хотелось хитростью одолеть тебя. Будь в ней мужество, разве она сбежала бы?! Рядом с тобой она словно тень величественной кокосовой пальмы! Ты страдаешь по пей, поэт и певец? Забудь эту обманщицу, она не заслуживает даже твоего взгляда…

— Замолчи, Нилуфар. Ты встала преградой между нами! Ты погубила мою любовь, мое счастье!

Нилуфар вдруг ощутила удар в сердце, ей почудилось, что вновь загрохотала земля. Поэт считает ее виновной во всем! Он оправдывает танцовщицу! Или это все — искусная игра? Но почему он так спокоен?

Египтянка опустила голову. Она была подобна цветку, в чьи лепестки вонзился шип. Кому она нужна? Мир, о котором она мечтала, не принял ее…

Вдруг она увидела, что поэт уходит. Нилуфар хотелось крикнуть, остановить его, — но по какому праву могла она это сделать? Он не принял ее нежности, ее любви. Как он жесток, как бесчувствен! И чем дальше уходил Виллибхиттур, тем нестерпимей становилось желание окликнуть его. Но вот он исчез за деревьями. Ушел, так и не поняв ничего! Нилуфар упала на землю и зарыдала.

— Виллибхиттур! — жалобно вскричала она, но поэт уже не мог ее услышать.

Хэка опустилась на песок рядом с ней и положила ее голову к себе на колени.

— Хэка!..

— Он ушёл, Нилуфар, — ответила рабыня, поглаживая ее волосы. — Слезы бессильны! Здесь опасно оставаться. Идем!

— А есть ли теперь для меня безопасное место? — с горечью проговорила египтянка.

— Нилуфар! — с нежностью и укоризной сказала Хэка.

Египтянке стало стыдно. Как посмела она думать, что все ее покинули? Нет, пусть она многое потеряла, зато приобрела прежнюю Хэку! Теперь Хэка не станет звать ее госпожой. Покровы сердца разорваны, гнездо страданий опирается теперь на ветви сочувствия подруги и уже не так тяжко обременяет душу.

Нилуфар поднялась на колесницу. Хэка снова взяла поводья.

— Теперь куда, Нилуфар? Домой?

— Домой? Нет! Туда ехать страшно! Эта трусливая тварь уже, верно, обо всем рассказала Манибандху.

— Куда же поедем?

— Не знаю!

Щелкнув бичом, Хэка прикрикнула на буйволов, и те повернули на дорогу, ведущую из города. В Мохенджо-Даро не закрывали на ночь ворот, — горожане не боялись нападения. Всякий человек в любое время суток мог прибыть в город и покинуть его. Беспрепятственно выехав из ворот, колесница покатилась по узкой прямой и ровной дороге.

Начались деревни. Вдоль дороги, в густой тени деревьев, тут и там виднелись стога сена, груды кизяка. И нигде ни души. В одной из деревень Нилуфар приказала остановиться возле колодца.

— Я хочу пить, Хэка!

Они сошли с колесницы.

— Тут нет ни веревки, ни кувшина, — сказала Хэка, подойдя к колодцу.

— Не может быть! Сельские жители доверчивы и просты. Они знают нужды друг друга.

Хэка поискала вокруг, однако ничего не нашла. Видно, не так простодушны крестьяне, как думает о них Нилуфар.

— Не зайти ли в какую-нибудь хижину? — спросила рабыня.

— Все уже спят, к тому же наши городские одежды могут навлечь на нас подозрение.

— Почему? Сюда ведь часто приходят знатные люди, заблудившиеся во время охоты, — в этих местах много леопардов.

— Но разве я похожа на госпожу? На мне нет никаких украшений — ни пояса, ни ожерелий, ни серег. Я не надела даже колец…

Хэка задумалась. Вдруг она заметила невдалеке дымок. Неожиданно ночную тишину возмутил душераздирающий женский вопль. Затем послышался чей-то скрипучий голос. И сразу же отвратительно завыли шакалы. В эту минуту, наверное, в хижинах с плачем проснулись дети, и матери, в страхе прижав их к груди, шептали ласковые слова.

— Нилуфар! — в ужасе сказала Хэка. — Здесь страшно! Видно, боги прокляли это место.

— Нет, Хэка, я не уйду! — твердо ответила Нилуфар и двинулись вперед. Женщины вскоре поняли, что замеченный ими дымок исходил от костра. Они неслышно подкрались к полянке, где горел огонь, и увидели в отсветах пламени звероподобного человека. Он сидел на трупе, перед ним лежала связанная женщина. Ее надрывный плач сливался с рыдающим воем шакалов. Вокруг костра валялись человеческие скелеты.

Нилуфар и Хэка похолодели от ужаса. На их глазах звероподобный человек принялся хлестать женщину бичом. Та дико завыла, моля о пощаде.

И вдруг подруги услышали шаги — кто-то, не таясь, шел по лесу прямо к ним.

— Сюда идут! — испуганно сказала рабыня, обернувшись к Нилуфар.

— Уйдем, Хэка!

— Поздно, госпожа! Если мы побежим, нас примут за преступниц!

Нилуфар не успела ответить, как из темноты выступила женщина.

— Что вы за люди? — спросила она недружелюбно.

Небольшой кусок ткани, прикрепленный к поясу, прикрывал ее наготу, зато тело было сплошь увешано украшениями из перламутра и мелких ракушек.

— Нас мучает жажда, — ответила Хэка. — Мы хотели бы напиться. Но что у вас — деревня или преисподняя? Мы чуть не умираем от страха и не можем сдвинуться с места — ноги словно приросли к земле.

Женщина тоже казалась испуганной.

— Вам нельзя здесь стоять! Идемте туда, где люди!

И она повела их на небольшое возвышение, где стояла на коленях толпа крестьян и рабов. Отсюда звероподобный человек был хорошо виден. Доносились отдельные его слова: «Ашваттха… змея… смерть…»

Нилуфар и Хэка вслед за приведшей их женщиной тоже опустились на колени и молитвенно сложили руки.

— Кто это? — спросила Нилуфар.

— Отшельник с гор, — ответила женщина.

— Почему же вся деревня спокойно смотрит на дикое насилие? Почему никто не остановит этого изверга?

— Не говори так, женщина! Он святой человек. Он принесет нам счастье, прославит нашу деревню, Наши каналы наполнятся водой, и уродится хорошая пшеница. В полях высокочтимого Манибандха будут колоситься хлеба высотой в десять локтей!

— Высокочтимого Манибандха? Разве эта земля принадлежит ему?

— Да, он владелец всех этих полей, а мы его должники. Почти все крестьяне продали свою землю купцам из города…

— Тс-с-с, смотрите туда! — прервала их разговор Хэка. — Как страшно! Что он творит, этот дьявол в человеческом облике!

Отшельник выкручивал запястье у своей жертвы. Та громко зарыдала и вдруг стихла, видимо потеряв сознание.

— Уйми свой злой язык! — рассердилась женщина. — Мы поклоняемся своему богу. Эта девушка из нашей деревни. Она по доброй воле отдала себя в жертву божеству…

— Какому богу вы поклоняетесь? — с волнением спросила Нилуфар.

— У него одиннадцать ликов: один — змеиный, другой — львиный, третий — медвежий, четвертый — волчий… Я не помню всего… Это знает только наш староста. Ты смеешься над нашим богом?

— Нет, госпожа не смеется, — поспешно ответила Хэка. — Она расспрашивает о вашем боге только из любопытства.

— А зачем там горит огонь?

Женщина посмотрела на Нилуфар с таким видом, словно имеет дело с безнадежным глупцом, и грубо отрезала:

— А на чем же поджаривать мясо, на твоей голове, что ли?

— Чем же отблагодарит вас ваше божество?

— Бог пошлет нам достаток и благополучие. Духи наших предков обретут покой и будут доброжелательны к нам. Звери не станут больше раскапывать могилы и съедать трупы. Наших детей перестанут мучить злые духи — болезни.

Отшельник запрыгал вокруг костра. Натирая горячим пеплом свое тело, он кружился в жуткой пляске, словно одержимый: то рвал на себе волосы, то, издавая пронзительные вопли, бил себя кулаками в грудь.

Все, кто был на холме, раскачиваясь, били низкие поклоны, касаясь лбами земли, словно не смели взглянуть на своего одиннадцатиликого бога, который держит в зубах человеческие тела и с хрустом жует их огромными зубами…

Наконец отшельник остановился. Воцарилась зловещая тишина. Оп подошел к связанной жертве и освободил ее от пут. Затем поднял и посадил на труп. Так же молча стал отрезать от трупа куски мяса, кормить ими женщину и есть сам.

Насытившись, бесноватый несколько мгновений пристально смотрел на луну, словно ожидая от нее приказа, потом схватил женщину за горло обеими руками. В напряженной тишине раздалось хриплое рыдание, и все смолкло. Язык несчастной вывалился наружу. Она скончалась. Тогда отшельник вонзил свой длинный нож в ее грудь…

Налетел порыв ветра. Словно очнувшись от тяжелого сна, Нилуфар бросилась бежать, Хэка последовала за ней. Страх придал им силы, и вскоре они были у колесницы.

— Гони! Быстрее! — задыхаясь, крикнула Нилуфар.

Буйволы поднялись на ноги. Что-то с жужжаньем пронеслось мимо уха Хэки. Колесница тронулась, но в этот момент опять раздалось жужжание, и что-то с треском вонзилось в задок повозки. Хэка, размахнувшись, хлестнула буйволов бичом…

Когда они уже были вне опасности, Хэка сдержала колесницу, давая бедным животным отдохнуть. Только сейчас женщины заметили длинную тонкую стрелу, торчавшую в деревянном задке колесницы. Они задрожали, вспомнив весь ужас пережитого.

— Ее нужно бросить где-нибудь возле воды, — сказала Хэка. — Там проклятое место… Как было страшно!

Возле пруда они остановили колесницу. Сначала обе напились вволю, потом принесли стрелу, попрыскали ее водой и воткнули в песок, шепча заклинания.

Молча взошли они на колесницу и медленно поехали к городу. Луна в небе уже потускнела. Ярко-желтый блеск ее сменился безжизненным белым сиянием. Дорога казалась затянутой дымчатой пеленой.

Только вблизи города Нилуфар нарушила гнетущее молчание:

— У меня не хватает смелости вернуться…

Хэка молчала.

— Может быть, Вени не посмела рассказать обо всем Манибандху? — снова заговорила Нилуфар. — Но как же она объяснит ему свою неудачу?

— Куда мы теперь пойдем? — в раздумье проговорила Хэка. — И как мой Апап? Манибандх убьет его!

— Так вернись, — грустно произнесла египтянка.

— Нет! Нам нужно бежать втроем!

— А ты не боишься?

Подняв голову, Хэка сказала:

— Ладно, пусть Манибандх, если захочет, бросит Апапа в огонь. Бежим вдвоем.

Но Нилуфар не согласилась бежать, и они решили возвратиться, — дружба победила страх.

Нилуфар с отвращением вспомнила о дворце, этой обители обмана. Как посмеет она вернуться туда? Разве под силу ей противостоять купцу? Он скажет: «К тебе, презренной, я был бесконечно благосклонен и сделал тебя госпожой. Но я ведь не стал твоим рабом, почему же ты разжигаешь пожар в раю моего счастья?»

Зарождался новый день. Подул прохладный утренний ветерок.

Когда колесница достигла главной улицы, купцы уже открывали свои лавки. Буйволы медленно тащились по чистой мостовой, — они бежали всю ночь, и даже в немногие минуты отдыха им приходилось стоять привязанными. Хэке хотелось как можно скорее рассказать обо всем А папу, и она то и дело подгоняла измученных животных.

Улица быстро наполнялась народом. Каждый спешил в этот утренний час выйти в город и до наступления зноя закончить свои дела. С любопытством разглядывала толпа двух молодых красавиц. Одна из них правила упряжкой буйволов, другая стояла на колеснице в позе госпожи, гордо подняв голову. Во взоре ее светилось глубокое презрение к толпе, словно это были животные.

Великолепие Нилуфар слегка поблекло. Глаза покраснели от ночного бодрствования, украшений на ней не было, одежды загрязнились. Казалось, она только что пробудилась ото сна и не успела привести себя в порядок.

Это привлекало внимание толпы. Особенно любопытны были молодые гуляки, собравшиеся у винных лавок. Ночной разгул не утолил их сладострастия, и они бесцеремонно рассматривали растрепанную светлокожую Нилуфар. Знатные юноши предавались забавам даже в этот ранний утренний час. «Пусть наши отцы заботятся о золоте, — рассуждали они. — Придет пора, тогда и мы займемся делами. А пока к чему губить в трудах свое бесценное тело?»

— Нилуфар! — с тревогой сказала Хэка. — Народ все прибывает…

Кто-то насмешливо крикнул:

— Дави их, красавица! Дави!

Толпа и в самом деле росла на глазах. Горожане спешили к храму богини Махамаи. В их сердцах снова поселилась тревога. Давно ли они с надеждой воздавали хвалу всемогущей владычице? Разве не видел старейший жрец благосклонную улыбку на ее божественном лике? Почему же этой ночью снова раздался ужасный грохот, а луна окрасилась алой кровью? Неужели Махамаи опять возжаждала жертв? Горожане озабоченно шагали к храму, уступая дорогу лишь тогда, когда морды буйволов оказывались совсем рядом.

Вдруг кто-то крикнул:

— Смотрите-ка, египетская певица! Это она нарушила обряд поклонения всемогущей Махамаи. Презренная египтянка выказала неуважение к нашему божеству. Вот почему земля грохочет снова в гневе!

Кругом заговорили.

— Муравей вознамерился поколебать горы! Наша богиня, наши жертвоприношения — ничто для этой распутницы! Посмотрите на нее — какая гордая! Это не женщина, а дух. Проклятая ведьма, она хочет предстать перед нами красавицей!.. Она красавица, только когда едет в колеснице, полунагая, обнажив груди и мягкие бедра перед всем миром: приди, мол, ко мне, окунись в струю грехов и умри… Распутница бесстыжая!

Нилуфар схватила бич и наотмашь ударила говорившего по лицу. Тот закричал от боли и зашатался. Его поддержали. По лицу насмешника текла кровь. Море голов окружило колесницу: нельзя было продвинуться вперед ни на шаг.

Чья-то рука уцепилась за поводья. Это был Вишваджит.

— Куда едешь, красавица? — спросил он. — Голодные волки, почуяв запах мяса, напали на тебя? Ты похвалялась своей силой, так разгони эту волчью стаю! Где он, твой Манибандх?

— Он мне никто! — вскрикнула Нилуфар. — Он теперь ничто для меня!..

Вишваджит захохотал.

— Что же вы смотрите, недоумки? — закричал он. — Не все ли равно — танцовщица или певица. Хватайте ее! Тащите к начальнику стражи!

Поднялся невероятный шум. Возбужденные горожане жадно протягивали к женщинам руки.

— Нилуфар! — испуганно зашептала Хэка. — Надо бежать…

— Прыгай, Хэка!

Рабыня юркнула в толпу, за ней последовала Нилуфар. Поднялась страшная суматоха, люди напирали со всех сторон. А беглянки уже выбрались из толпы и были далеко. Увидев, что жертвы выскользнули из рук, толпа взревела. Все в изумлении смотрели друг на друга.

Кто-то громко захохотал. Внимание людей снова было занято, нашлась новая забава, все тотчас забыли египтянку.

Старый Вишваджит успел взобраться на колесницу и принялся погонять буйволов, крича:

— Ослы! Она сбежала! Будь она такой же тупоголовой, как вы, ей ни к чему было бы ехать сюда из далекого Египта. Поняли? Прочь с дороги, глупцы! Дорогу высокочтимому Вишваджиту!

Буйволы попробовали не подчиниться и попятились назад. Но Вишваджит, как заправский возничий, искусно сдержал их.

— Высокочтимый снова молодеет! — крикнули в толпе. — Слава Вишваджиту!

Множество глоток подхватили этот крик. Все развеселились.

— А ну еще раз, бездельники! — орал старик. — Еще раз крикните!

Буйволы побежали по дороге. Люди, увидев на колеснице Вишваджита, невольно расступались: он ведь блаженный, раздавит без пощады. Но насладиться поездкой Вишваджиту так и не пришлось. Возле дворца Манибандха буйволы остановились как вкопанные. Старик принялся нахлестывать их бичом. Те храпели, роняя пену, но не трогались с места. Рабы, приметив знак Манибандха на колеснице, сразу поняли, почему остановились буйволы. Они закричали:

— Высокочтимый! Господин просит вас пожаловать к нему!

Вишваджит, самодовольно улыбаясь, сошел с колесницы. Он так важно вышагивал, словно это был сам Манибандх. Рабы, предвидя веселую забаву, с удовольствием показывали ему дорогу. Кто из них не знал, что высокочтимый Вишваджит выше всех на свете?! И они, ликуя в душе, но с серьезными лицами представили одного высокочтимого другому.

Манибандх в это время диктовал писцу перечень товаров, отправляемых в Западную Азию. Он с удивлением посмотрел на юродивого и смиренно опустивших головы слуг.

— Шильпахас! Что это?

— Великий господин! — с поклоном отвечал Шильпахас. — Сегодня мы рады приветствовать высокочтимого Вишваджита! Все жители Мохенджо-Даро — дети и старики — поют ему великую славу!

Манибандх недоуменно смотрел на слугу.

— Великий господин! — продолжал Шильпахас, с трудом удерживаясь от смеха. — Высокочтимый остановился у ваших ворот, чтобы повидаться с вами. Нашим долгом было проводить его к вам. Простите ваших рабов! — И, повернувшись к Вишваджиту, слуга произнес: — Добро пожаловать, высокочтимый!

Манибандх улыбнулся, — так вот в чем дело!

— Добро пожаловать! — добродушно сказал купец.

Шильпахас, подойдя к господину, зашептал ему на ухо:

— Великий господин! Сумасшедший прибыл на вашей колеснице. Поэтому мы привели его к вам.

— На моей колеснице? — изумился Манибандх.

— Да, да, на ней ваш знак.

— Мой знак?

— Рабы его сразу разглядели.

— Хорошо, иди.

Шильпахас отошел в сторону.

В это время писец Вришабха оторвался от своей работы и сказал:

— Господин, я записал. В ста пятидесяти корзинах красной смолы…

Но Манибандх даже не взглянул на него. Писец с трудом поднялся на ноги, он был очень толст. В руке он держал длинную металлическую иглу, которой выцарапывал на куске кожи иероглифы. Потом он заполнял выскобленные места чернилами.

В глазах Манибандха мелькнул испуг. Что случилось с Вени? Под пристальным взглядом нищего купцу стало не по себе. Странный взгляд юродивого пугал его и вместе с тем притягивал, как магнит. Неизвестно почему, Манибандх вдруг вспомнил далекое прошлое. Но, овладев собой, он отогнал мрачные мысли.

— Добро пожаловать, высокочтимый! — снова сказал купец.

Вишваджит молчал.

— Пожалуйте, высокочтимый, в мой дворец! Там мы побеседуем с глазу на глаз.

Не дожидаясь ответа, купец пошел впереди. Юродивый, вдруг неожиданно осунувшийся и помрачневший, последовал за ним.

Усадив старика на ложе в своей комнате, Манибандх спросил:

— Где ты взял эту колесницу, высокочтимый?

— На главной улице Мохенджо-Даро…

В голосе Вишваджита не слышалось безумия. Ответ был точен и краток. «Высокочтимый Манибандх, — должен был он ответить, как обычно. — И ты еще спрашиваешь меня? Да ведь весь город знает, что высокочтимый Вишваджит взял брошенную колесницу на известной всему миру улице Мохенджо-Даро!»

— На главной улице? — удивился Манибандх.

Нищий кивнул. Купец задумался. Вени уехала с возничим, кажется. Если она не вернулась, то что случилось с возничим? Сайндхав не знает ничего, он не ездил. Тогда откуда взялась эта колесница? Что за путаница? На мгновение им овладело ощущение бессилия.

— Не понимаешь, Манибандх? — спросил старик.

В сердце женщины проникнуть трудно. Я знаю это, я был когда-то всеми уважаемым человеком. Знатные женщины не считают безнравственным провести ночку с каким-нибудь городским молодцом. Твоя египтянка рано утром возвращалась после любовных утех и, видно, очень спешила во дворец. Одежды ее были в беспорядке, глаза сонные. Народ стал смеяться над ней. И тогда она ударила бичом одного шутника. Колесницу ее окружили, но она спрыгнула в толпу вместе со своей рабыней и сбежала. Я знаю, она очень ловкая женщина.

— Нилуфар ночью отлучалась? — вырвалось у Манибандха.

— Что ж тут удивительного? — продолжал юродивый. — Вишваджиту хорошо знакомы эти дела. Если ты завел себе новую красавицу, то разве прежняя любовница будет оплакивать следы твоих ног? Певица держится слишком высокомерно. Но такова уж сила богатства, — люди не смеют громко сказать об этом.

— Нилуфар! — воскликнул Манибандх. — Нилуфар…

Старик захохотал. По-видимому, его сознание снова застлала пелена безумия.

— Ты притворщик! Ты все знаешь сам! — смеялся нищий. — Достанет в тебе мужества ответить на мой вопрос?

— Что там еще? — с неудовольствием спросил купец, опасаясь, что этот сумасшедший брякнет что-нибудь дерзкое.

— Я знаю, ты рассердишься, высокочтимый! Но скажи, кто был твой отец? Ты родился в этом городе?.. Что же ты молчишь?..

Юродивый с хохотом ушел. Манибандх бросился в комнату Нилуфар. Он увидел рассыпанные по полу украшения и раскрытый ларец. На постели были видны следы ударов мечом. Манибандх отвернул покрывало. Там валялась разрубленная на куски подушка, Может быть, эти безмозглые ослы сегодня ночью бросят ее в Инд вместо трупа Нилуфар? Значит, они были здесь уже на исходе ночи и, наспех, бездумно исполнив приказ господина, приставили стражу и ушли…

Он хлопнул в ладоши. В дверях появился страж.

— Ты был ночью с этими людьми?

— Да, великий господин.

— Это ты сделал?

Раб взглянул на постель. Упав на колени, он задрожал от страха.

— Пришли ко мне Апапа! — гневно приказал купец.

Едва страж рассказал обо всем Апапу, тот стрелой помчался к господину. По пути украдкой заглянул в комнату Нилуфар… теперь все для него было понятно…

Манибандх, увидев Апапа, сурово спросил:

— Где Нилуфар?

— Не знаю, господин! — с невинным лицом отвечал негр. — Клянусь стопами Озириса, не знаю. Это должна знать Хэка. Она ведь рабыня госпожи…

— Ты смеешь обманывать меня? — угрожающе произнес купец.

— Господин! Я не знаю… Не знаю, где госпожа…

— А где Хэка? Я не хочу слушать твой глупый лепет!

Манибандх шагнул вперед и спросил:

— Ты понял? Я спрашиваю, где Хэка?

Апап стоял спокойно, давая понять, что ему ничего не известно. Но купец вспомнил, что нищий говорил ему о какой-то рабыне, бежавшей вместе с Нилуфар. Кто же это мог быть, как не Хэка! В дверях столпились рабы.

Манибандх снял со стены плеть.

— Неблагодарная скотина! Зачем я тебя купил? Зачем оставил при тебе Хэку? Чтобы ты меня обманывал?

Великан стоял молча.

— Ты скажешь, где Хэка? — кричал купец. — Куда она ходила? Я сейчас выбью из тебя упрямство!

Плеть засвистела в воздухе и с глухим звуком опустилась на негра. Манибандх бил жестоко, при каждом ударе с силой оттягивая плеть назад. Толстая бегемотовая плеть с металлическими пластинками сдирала кожу. Манибандх рассвирепел. Казалось, впервые за всю свою жизнь он чувствовал себя столь оскорбленным. Никогда не приходилось ему видеть подобного упрямства!

Страшные удары не прекращались. У рабов кровь застыла в жилах. Они упали на колени, за ними опустились и стражи, неведомо откуда собравшиеся здесь. Огромное тело Апапа обагрилось кровью, но он не издал ни звука. И хотя от каждого удара и крика: «Где Хэка?» звенело в голове и брызги крови летели на пол, он по-прежнему оставался нем.

Вдруг руки великана бессильно повисли, и он, пошатнувшись, упал на пол лицом вина.

Манибандх, с отвращением отбросив окровавленную плеть, крикнул:

— Убирайтесь все прочь!

Апап лежал, уронив голову в лужу крови.

В комнату вбежал раб.

— Великий господин! Почтенный Баяд желает вас видеть!

— Проведи гостя.

Раб убежал.

— Уберите его! — зло приказал Манибандх.

Слуги подняли Апапа и унесли на скотный двор, где бросили под навес для скота. Несчастный лежал без сознания.

Слуги наводили порядок. Один из них поднял плеть и, отерев с нее кровь, повесил на прежнее место. В дверях показался старик.

— Почтенный Баяд! — доложил раб.

Рабы мгновенно разбежались, оставив гостя с хозяином. Широко расставив руки и улыбаясь, Манибандх пошел к двери.

— Добро пожаловать, почтенный! Добро пожаловать!

Неожиданно появился раб.

— Великий господин! Звездочеты решили, что ваш корабль…

— Я сейчас приду! — прервал его Манибандх.

— Высокочтимый занят? — вежливо осведомился старик. — Я явился не вовремя?

— Для дел найдется другой день. Не беспокойтесь.

Манибандх засмеялся и, указав рукой на ложе, пригласил:

— Соблаговолите присесть!

Поговорив о том о сем, купец укоризненно сказал:

— Почтенный! Зачем вы себя утруждаете? В вашем ли возрасте ездить так далеко? Почему вы не позвали меня к себе? Сейчас я очень занят, но как только закончу дела, мог бы прийти к вам.

Баяд улыбнулся. Он видел, что Манибандх рассеян и чем-то обеспокоен. О чем бы ни заговорил гость, Манибандх отвечал невпопад. От старых глаз Баяда ничто не могло укрыться. Он решительно поднялся с ложа.

— Да будет мне позволено уйти, высокочтимый! Я приеду в другой раз.

Проводив гостя до дверей, Манибандх зашагал по комнате. От его тяжелых шагов, казалось, дрожали стены. Взгляд его скользнул по стене и остановился. Там подобно змее, висела плеть. Кто знает, кровь скольких людей запеклась на этой плети? От высохшей крови она стала совсем черной, зато еще ярче заблистала золотая рукоять, отполированная жестокой ладонью. Манибандх долго и пристально смотрел на это мрачное орудие наказания…

Придя в себя, Апап увидел, что лежит в грязной клетушке. Собрав все силы, он приподнялся и сел. Цепляясь за стены, с трудом встал. Кружилась голова. Едва передвигая ноги, поминутно останавливаясь, он добрался наконец до своей каморки и повалился на солому. В каморке все было так же, как и до его ухода. Очевидно, ни Хэка, ни Нилуфар не возвращались.

Ныли раны. Как негр ни крепился, глаза его бессильно закрылись сами собой. Тишина успокаивала. Но боль становилась все сильнее, и в одно мгновение, когда, казалось, она пронизала самую глубь души, он застонал. Он вспомнил, как бьется курица в жестоких руках Акшая. Теперь он понял, почему она так бьется… Этот мучитель, не колеблясь, в один миг безжалостно убивает беззащитных животных и птиц, в его сердце нет к ним ни сочувствия, ни сострадания. Припомнилось, как тоскливо мычала корова, у которой отняли теленка. По лицу Апапа побежали мутные слезы, словно он был маленьким мальчиком и не было горя страшнее этого. Вдруг в каморку заглянула Хэка.

— Апап, это ты? — опасливо спросила она.

Апап хотел было повернуться, но невыносимая боль снова распластала его на полу. Хэка бросилась к нему.

— Что с тобой?

Апапу не хотелось разговаривать с ней, он сердился на нее. Зачем она ввязалась в дела Нилуфар? И как смеет Нилуфар спорить с самим высокочтимым?

— Кто это тебя, Апап? — со слезами в голосе говорила Хэка, — Кто тебя так изуродовал? Так истязал? Я выцарапаю ему глаза, скажи мне только, кто это? Почему ты молчишь, Апап?

В комнату проскользнула Нилуфар. Ей было достаточно одного взгляда на негра, чтобы понять все.

— Глупая, — ласково сказала опа. — Это сделал Манибандх. Кто другой мог осмелиться ударить такого великана!

Из глаз Хэки потекли слезы.

Апап вдруг хрипло произнес, не поднимая головы:

— Причина — ты, Нилуфар! Ты во всем виновата…

Нилуфар даже не дрогнула.

— Я знаю! Я знаю, что этот опьяненный богатством купец потерял человеческий облик и думает лишь о почестях и власти.

Она стала гладить волосы Апапа, затем обратилась к Хэке:

— Принеси воды!

Хэка быстро вернулась с наполненной чашей. Взяв ее обеими руками, Нилуфар поднесла воду к губам Апапа.

— Выпей все.

Апап выпил, ему стало легче.

— Не плачь, Хэка. Твой Апап скоро поправится, он сильный, — спокойно сказала Нилуфар.

— Он спрашивал меня, где Хэка. Что я мог ответить? — сердито прошептал Апап.

— А где танцовщица?

— Неизвестно.

— Она не приходила?

— Нет.

Нилуфар задумалась. Потом попросила Хэку:

— Выгляни-ка за двери, никого там нет?

Хэка никого не увидела.

— Что было ночью, Нилуфар? — спросил Апап, подавляя боль. — Вы сделали, что хотели?

— Нет, — коротко ответила Нилуфар: — Но и ей ничего не удалось.

Хэка рассказала Апапу обо всем подробно. Тот внимательно слушал ее, потом сказал:

— Сегодня ночью люди высокочтимого убили Нилуфар! — И засмеялся.

Нилуфар, вспомнив изрубленную мечом подушку, тоже засмеялась.

— Высокочтимый установил везде стражу, — предупредил Апап.

— Но у той потайной двери, что ведет в сад, наверное? никого нет? — с надеждой спросила Нилуфар.

— Никого! — ответил Апап. — Высокочтимый в гневе, он не мог все упомнить.

Переждав приступ боли, он сказал:

— Хэка, он спрашивал о тебе! Если найдет тебя, в живых не оставит. — Потом он предложил Нилуфар: Почему ты не убежишь с поэтом?

— Разве он пойдет со мной? — печально произнесла та. — Мне нельзя здесь оставаться. Хэка, можешь прятаться во дворце, пока Апап не окрепнет, а затем мы убежим все втроем, как тогда, в Египте. Ты должна выполнить мою просьбу: надо пройти со стороны сада в мою комнату и принести то, о чем я тебе сейчас скажу…

Шепотом объяснив все подробно, Нилуфар на мгновение прижала к себе Хэку:

— Будь осторожна!

Хэка незаметно пробралась в сад. Она уже намеревалась юркнуть в заросли, где находился потайной ход, как вдруг кто-то обхватил ее сзади и привлек к себе. Хэка чуть не умерла от испуга. Узнав Акшая, она облегченно рассмеялась.

— Я сейчас вернусь… Нилуфар умерла…

— Как умерла? — удивился Акшай. — А ты куда идешь?

— Я… я… — замялась Хэка. — Боюсь, вы кому-нибудь расскажете…

— Ни за что! — Акшай привлек ее к себе. — Почему ты мне не доверяешь?

— Я хочу… взять ее украшения.

— А мне что-нибудь дашь?

— Что пожелаете…

— Ах ты моя козочка! Непременно покажи мне, что возьмешь. Много брать я не стану, и никому не скажу.

— Хорошо. А теперь отпустите меня. Уже пора…

— Почему пора? Кто тебя ждет?

— Господин избил Апапа. Он истекает кровью.

— За что же его так?

— Высокочтимый допытывался у Апапа, где я была ночью. А я… я… — запнулась она, словно застыдившись.

— Ты спала с кем-нибудь? Ну и что же в этом дурного? Ты, видно, рассказала Апапу?

— Как же я ему скажу? — подхватила выдумку управителя Хэка. — Я это только вам говорю.

— Хорошо, хорошо! Я тебе помогу. Я скажу господину, что ты была ночью у меня. Согласна?

И Акшай, взяв оторопевшую Хэку за руку, повел ее во дворец. Сердце ее от волнения готово было выскочить из груди. Разве можно рассчитывать на сочувствие злого человека?!

Оставив Хэку у дверей, Акшай вошел в покои Манибандха. Через некоторое время он вернулся с довольной улыбкой на лице.

— Идем!

Хэка с трепетом вошла в комнату. Манибандх, окончив диктовать писцу списки товаров, отдыхал на ложе.

— Ну что, Хэка? — спросил он благодушно.

Она не могла вымолвить ни слова.

— Значит, Апап не виноват, зря я его наказал. Этого ты и в самом деле не стала бы говорить ему. Но ведь что-то ты должна была сказать, когда уходила?

— Я сказала, что иду к госпоже, — ответила Хэка, вся дрожа.

Манибандх засмеялся. Он был доволен Акшаем: тот оказался редким знатоком поварского искусства, и самые именитые горожане, бывая у Манибандха на пирах, не могли нахвалиться яствами. Купец не стал разбираться дальше, а отвернулся и буркнул:

— Ладно, иди!

— Великий господин! — радостно воскликнул Акшай. — Гнев ваш страшен, подобно грому, но в милости своей вы превосходите многотерпеливую землю. Ваше величие будет воспето в веках!

«…Будет воспето, будет воспето», — скрипучим голосом забормотал восседавший на медном обруче белый какаду.

— Господин управитель, — благодарно сказала Хэка, когда они снова оказались одни. — Вы хороший человек. Очень хороший!

Они прошли в сад.

— Не сюда, — заискивающе сказал Акшай. — Идем в те заросли.

А в чаще кустарника он заговорил по-другому:

— Мы здесь немножко посидим. Ты мне очень нравишься, ты такая маленькая, так бы и спрятал в своем сердце…

А потом опять началось. Избавиться от этого негодяя никак нельзя. Он увяжется за нею, а что тогда? Пришлось смириться. Акшай, этот развратник, никогда не забывал правила: добивайся от женщины желаемого, когда у нее сердце не на месте. Он повалил Хэку на землю…

— Все? — устало проговорила девушка. — Теперь отпустите меня!

— Скорей возвращайся!.. — нетерпеливо шептал старый сластолюбец.

Через потайную дверь Хэка бесшумно проскользнула в комнату Нилуфар. Украшения были по-прежнему разбросаны по полу. Снаружи слышались шаги стража. Хэка подняла несколько драгоценностей, быстро отыскала все нужное, завязала в узел и так же бесшумно прокралась в сад. Хотела было прошмыгнуть мимо управителя, но тот заметил ее и окликнул:

— А оба мне забыла?

— Я к вам и шла.

Пришлось развязать узел. Акшай недоверчиво взвесил на руке самые лучшие драгоценности, спрятал их в одежде.

— Только и всего?

В Хэке все кипело от возмущения.

— Больше времени не было, — сухо ответила она. — Теперь мне можно уйти?

— Завтра придешь?

— А как же! Дадите мяса буйвола?

— Сколько хочешь, моя кукушечка.

— Где ты так долго пропадала? — спросила Нилуфар, взяв принесенный Хэкой узел.

Хэка подробно рассказала обо всем. Нилуфар успокоилась.

— Чудесно, Хэка! Ты умница.

Апап застонал, как раненый лев. Хэка положила его голову к себе на колени. Нилуфар развязала узел.

— Теперь нам бояться нечего, — сказала опа. — Хорошо, что вчера ты не вышла из темноты, а то танцовщица тебя бы узнала.

— Но ты потом сама назвала меня по имени!

— Она была уже в колеснице. Разве на таком расстоянии можно услышать? Да она и не понимала ничего от страха.

Сгустились сумерки. Из главных ворот дворца, пугливо озираясь, вышел юноша. Он пересек город и спустился к берегу Инда. Река волновалась. Ветер поднимал песчаные вихри. Небо заволокли тяжелые черные тучи.

Надвигалась ночь. Ветер все крепчал. Юноша направился к матросским лачугам. Порывы ветра несколько раз валили его с ног. Он постучал в ближайшую дверь. Вышла старуха и принялась сердито ругаться. Юноша отпрянул в темноту. Зайдя в другой двор, он присел отдохнуть. Но рядом с ним свалился пьяный, и юноша поспешно выбрался оттуда, решив попытать счастья в другом месте.

В распахнутую дверь какой-то лачужки юноша увидел матросов, сидевших вокруг тускло горящей лампы. Матросы тянули из глиняных кружек дешевое вино и сквернословили.

— Эй, эй, сынок, иди сюда! — закричали они, заметив юношу. — Выпей с нами!

Юноша, засмеявшись, вошел.

— Ты из какой страны?

— Из Египта. Где кружка? Вы хотели угостить меня.

Один из матросов наполнил кружку и протянул юноше.

— А у тебя есть сестра?

Отпив глоток, юноша ответил:

— Есть… ей четырнадцать лет…

Сосед юноши спросил:

— На тебя похожа?

— Совсем непохожа. На лице оспины, одного глаза нет, черноволосая…

Казалось, юноша пил беспрерывно. На самом деле он незаметно выливал вино на пол. Все были пьяны и в тусклом свете лампы ничего не замечали. Даже пришедший только что старый матрос мало что соображал, потому что выпил сразу несколько кружек. Малыш, которого он принес на руках, играл на полу.

— …Когда моя мать была девушкой, — рассказывал юноша. Нет, вы не даете мне вина, уж лучше я помолчу.

— Нет, нет, — сказал один из матросов. — Налей ему Джалнаг… На, пей…

— …Моя мать была необычайной красавицей, — выдумывал юноша. — Отец — сын раба из арабской деревушки. Но был он похож на знатного человека, потому что его зачала родовитая женщина, понятно?

Матросы с интересом слушали. Малыш подошел к юноше и уткнулся в колени.

— Я сын знатной женщины, которую соблазнил отец, — продолжал тот. — Рабы прятали меня со дня рождения. А сестра моя вышла из утробы негритянки…

— Зачем же отец твой пошел к негритянке? — спросил Джалнаг. — Что он в ней нашел?

— Она согласилась воспитывать меня. Ей ведь надо было иметь какую-то выгоду…

— Ты думаешь в этом и была вся выгода? — насмешливо заметил Джалнаг.

Матросы захохотали.

— Моя мать… — обиженно начал юноша.

В это время ребенок сильно дернул конец тюрбана, он распустился, и по плечам юноши волнами рассыпались пышные волосы.

— Да это женщина! — в изумлении закричал Джалнаг.

Компания зашумела.

— Женщина? Держите ее!

— Не отпускайте!

— Кто ее подослал?

Все переполошились. Джалнаг случайно задел подставку лампы. Прежде чем кто-нибудь успел ее поддержать, лампа скатилась на пол и погасла. Нилуфар бросилась к выходу. Вслед ей неслись пьяные крики. Те из матросов, кто еще держался на ногах, побежали за ней.

Она обмотала тюрбан вокруг шеи. Вдруг кто-то совсем рядом крикнул:

— Вот она!

Нилуфар рванулась вперед. Подбежав к обрыву, остановилась. Внизу ревела великая река. Но выхода не было — матросы приближались. Раскинув руки, египтянка прыгнула в Инд. Вслед за ней бросились в воду и несколько матросов. Нилуфар, зажав ноздри, нырнула и поплыла. Сюда, в глубину, не проникали никакие звуки, словно буря мгновенно прекратилась. Нилуфар плыла по течению сколько хватило сил. Когда она вынырнула, матросов не было видно. Берег был в двухстах локтях, но сильное течение мешало приблизиться к нему. Устав плыть, Нилуфар неподвижно легла на воду. Скоро силы вернулись к ней. Широкими гребками она стала приближаться к берегу. Вокруг ревел Инд. В такую бурю лодочники, погасив огни и привязав челны к берегу, сидят где-нибудь за кружкой вина или спят.

Если бы эти матросы схватили ее! Разве в них осталось что-нибудь человеческое? В чужеземных портах растратили они свои души. Для них не было ничего святого — ни любви, ни привязанности к родному дому. Заражаясь отвратительными болезнями от распутных женщин, они так и сгнивали заживо. Нилуфар словно чувствовала гадкий запах, исходивший от их тел. Если бы она попала к ним в лапы!..

Ноги коснулись дна. Нилуфар встала. С ее одежды струями стекала вода. Египтянка бессильно упала на песок. Отдохнув немного, заставила себя подняться.

Зачем она пришла к Инду? Надеялась под видом юноши бежать с моряками в какую-нибудь далекую страну? Это ей не удалось.

Она снова легла на спину. Царственное сияние луны затмевало свет тысячи звезд. Приближался рассвет — созвездие Семи мудрецов повернулось к северу. Собрав все мужество, Нилуфар встала и осмотрела себя. Она была вся в грязи. Отряхнув одежду и тюрбан, смахнув песок с рук, шеи и ног, она развязала сандалии, отерла ступни. Затем собрала в узел волосы, повязала голову тюрбаном. Теперь можно двигаться в путь.

Вернулась она вовремя, стражи у главных ворот еще спали. Она беспрепятственно пробралась в каморку Апапа. Хэка, свернувшись в клубок, спала рядом с негром. Здесь опасно, но куда еще могла она пойти? К поэту? Разве он защитит ее? Мысли Нилуфар прервал какой-то шум.

Она прислушалась. Но тишина больше не нарушалась. Тогда она пошевелила рабыню за плечо.

— Хэка!

— Кто это? Нилуфар! Когда ты пришла?

— Только что!

— Ничего не вышло?

— Нет!

— Что же теперь?

Нилуфар молчала. Хэка пощупала ее одежду.

— Ты вся мокрая!

— Я очень устала. Хочу спать.

— Где ты была?

— Не хочется говорить. Я вся разбита. Все болит.

— Но как ты будешь спать? В мокрой одежде?

— Ну и что же?

— Ты не сможешь уснуть, — засмеялась Хэка. — До вчерашнего дня ты ведь нежилась на драгоценном ложе. Да и где ты будешь спать?

— В соломе, где же еще!

Возле самой стены Хэка устроила подобие перегородки. Туда и забралась Нилуфар. Сняв тюрбан, она повесила его сушить. Но уснуть ей не давала мокрая одежда. Наконец, она не выдержала и призналась Хэке:

— Так мне не уснуть.

Хэка протянула ей кусок ткани.

— Вот, возьми. Завернись и спи.

Нилуфар сбросила с себя одежду. Обвязав ткань вокруг бедер, зарылась в солому. Пришлось забыть привычки госпожи. Разве Апап не видел ее такой? Ведь он сам когда-то привел ее на рынок.

— Хэка! Что делать?

— Почему ты не спишь? Утром будем думать, а сейчас спи.

— Зачем вы с Апапом страдаете? Иногда мне хочется убить себя.

— Глупая, — тихо сказала Хэка. — Смерть не прекращает страданий. Озирис не прощает тех, кто накладывает на себя руки. До дня справедливого суда будет гореть твоя душа в адском огне и корчиться от мучений. Я не позволю тебе умереть, что бы ни случилось.

— Но разве мы сможем долго скрываться? — говорила Нилуфар. — Вернется танцовщица, и все обнаружится. Что тогда?

— Ты уснешь наконец? — рассердилась Хэка. — Ночью можно о многом передумать, но так и не решить ничего. И не заботься о нас. Сегодня мы живы, завтра нас нет. Что бы ни делал в этом мире — человек, всех ожидает один конец…

«Неужели мы все делаем лишь для того, чтобы умереть?» — мысленно возразила Нилуфар.

— Только после смерти выясняется, чего стоил человек. Если хоть одна душа на земле искренне оплакивает его, значит, жил он не напрасно. Когда же умерший вызывает у живых только отвращение, это значит, что, хотя его казна была полна золотом, он не прожил свою жизнь на земле достойно.

Из глаз Нилуфар хлынули слезы. Неужели Хэка права? Неужели вся ее жизнь не имела никакой цены? Разве все эти алмазы созданы творцом для того, чтобы валяться в пыли?..

Проснулся и застонал Апап. Хэка положила руку ему на лоб и шепнула с нежностью:

— Спи!

Негр закрыл глаза.

«Счастлива ли Хэка? — продолжала размышлять египтянка. — В том ли самое высокое счастье для женщины, чтобы найти любимого человека, с которым можно разделять и горе и радость? Неужели Хэка поистине счастлива?..»

Сон постепенно завладел Нилуфар. После многих дней она вновь спала на соломе.

Глава десятая

Их уже немного, всего несколько сотен. Они идут молча, словно немые. Опухли глаза, ввалились от голода щеки, стали хриплыми голоса. Старики, дети, мужчины, женщины… Ноги ведут их к одной цели, в сердцах одна жажда — выжить. И вчера они думали об этом. И позавчера… И много дней слились в один страшный и бесконечный, потому что к ним пришло горе. Многодневный голод ослабил их разум, им трудно что-нибудь вспомнить. Еле волочат они ноги, словно обремененные невидимыми цепями. Жизнь в них едва теплится.

Иногда кто-нибудь роняет слово, но оно ни в ком не находит отклика. Только маленькая девочка все спрашивает:

— Мама! Долго нам идти?

— Еще немного, дочка!

Мать говорит неправду. Но что она может ответить? Да и девочка, слыша одно и то же, уже перестала верить матери. Однако должен же быть конец их страданиям!

— Ты все время обещаешь, что идти недолго, — сердито говорит девочка, — а мы идем и идем. Когда это кончится?

И у всех, кто идет рядом, болью отзывается в сердце: «Когда же это кончится?» Но никто не говорит ни слова. Этих людей изгнали из родной страны. Они — побежденные… Было время, когда они смеялись над лесными жителями, называя их дикарями, а сейчас сами уподобились им. Они ночуют в расщелинах скал или в пещерах. Где дом у бездомного?

Но они надеются, что все еще изменится. Великий город уже недалеко. И, вспомнив об утраченном счастье, они загораются жаждой мщения. Страдание сжимает их сердца, но они упорно идут вперед. Им помогает идти великая сила — надежда. Сильней надежды только желание жить.

Уже два месяца устало бредут эти люди, поднимая пыль…

Их сразу же встретили с оружием жители ближайшего селения, которые не знали о несчастье, постигшем усталых путников, — ведь с севера приходят только завоеватели. Тогда беглецы не были так истощены; в кровопролитной схватке они уничтожили врагов и сами потеряли половину воинов. Они не стали хоронить убитых, не взяли с собой раненых — тяжкую обузу в трудном и долгом пути. Даже стоны близких не могли, растрогать их сердца. Жгучее желание сохранить хоть горсть единоплеменников сделало их тверже камня. Много деревень прошли они, но нигде не задерживались надолго. Быстрее, быстрее — к великому городу! В Хараппу идти нельзя: беглецы слышали в пути, что Хараппа разрушена этими белокожими дикарями и все жители преданы смерти.

А в тот день…

…Умолк радостный шум ночного торжества во дворце правителя Киката. Отзвучали последние песни, смолкла музыка. Утомленные танцем, гости расходились по домам. Беспечные, легкомысленные, они говорили о радости, которую принесет грядущий день. В эту осень щедра была земля, и все думали лишь о том, хватит ли амбаров, чтобы сохранить ее богатые дары.

Вдруг где-то хрипло залаяли собаки. Вскоре лай раздавался в каждом дворе. Люди поднялись с постелей. И хотя собаки лаяли злобно, люди, не думали, что пришла беда. Но, выглянув из окон, они поразились.

Какие-то странного вида пришельцы поджигали все вокруг. Они прятались за деревьями и быстро перебегали от одного дома к другому. Вспыхнули соломенные лачуги, огонь перекинулся и на другие строения. Люди в страхе заметались.

Тех, кто выскакивал из домов, иноземцы осыпали градом стрел. С треском рушились строения, вздымая снопы искр, которые долетали до соседних построек, и вот уже новый дом лизали жадные языки пламени… Какая-то женщина выбежала с маленьким ребенком на руках, но ее сразу же поразила стрела. Дом рухнул. Малыш жалобно закричал и вскоре затих навсегда. От ужаса дравиды потеряли рассудок, в панике они сталкивались друг с другом и падали на землю лицом вниз. Пожар быстро распространялся. Оставалось только ждать смерти. Кругом стоял невообразимый шум. Жалобный плач детей надрывал сердце. Кольцо завоевателей все сжималось. От их диких криков содрогалось небо. Земля дрожала от топота сотен ног, среди всепожирающего пламени облаками взлетали пыль и пепел, затягивая город серой пеленой. Еще никогда Кикат не подвергался такому ужасному нападению.

Старейший жрец, размахивая изображением лингама, горестно восклицал:

— Великий бог! Что происходит? Почему ты обрушил на нас свой гнев? Разве мы не почитали тебя? О Махамаи! Мы напоили сына твоего Ахираджа молоком наших красавиц, послав их в новолуние в густой лес. О богиня! Спроси возлюбленного супруга своего, за что он наказывает нас! И скажи нам. О Махамаи. Ты, возликовавшая при виде великого творения своего супруга! Мать наша и защитница! Спроси дивного творца, почему он открыл сегодня свои глаза, губящие все живое! И скажи нам…

Но богиня молчала. Повсюду раздавались страшные вопли. Старейший жрец прижал изображение лингама к своей груди и зарыдал.

Дравиды укрылись в крепости правителя. Всю ночь с ее высоких стен летели огненные стрелы. Но они поражали и чужих и своих, — среди клубов дыма и языков пламени метались люди, и невозможно было различить, где чужеземцы и где дравиды.

Занялся день, и при его свете удалось разглядеть пришельцев. Их кожа была бела, как снег, волосы золотились, словно снопы огня. Необычно светлые глаза — серые или голубые — казались столь огромными, что уголки их достигали ушей.

Рослые, крепкие чужеземцы были вооружены луками и топорами, иные — мечами и пиками. Тела их были прикрыты, овечьими шкурами. Так же были одеты и женщины. Их светлокожие тела казались необычайно красивыми. Волось были длинны, спускались волнами до колен. Женщины сражались рядом с мужчинами.

Никто из дравидов не понимал ни слова из наречия чужеземцев. Никто не видел раньше таких странных, длинноруких и высоколобых людей. Наверное, это было племя горных охотников.

При свете дня защитники крепости увидели, что чужеземцы немногочисленны. Слабость противника вернула мужество дравидам. Угрозы и ругательства зазвучали со стен, и сам правитель Киката радостно вскрикнул, увидев, как мало вражеских воинов. Заскрипели ворота. Чужеземцы подняли луки. Из крепости с боевым кличем бросилось на врага доблестное войско черных дравидов — лучших воинов правителя Киката.

Горные люди обратились в бегство. Казалось, они потеряли мужество. Как черный сокол, напав на утку, терзает ее на куски, так и войско дравидов накинулось на белокожих, избивая и рассеивая их. Но вдруг из-за укрытия вылетел отряд иноземцев верхом на лошадях. Всадники с победным кличем врезались в строй дравидов и расчленили его. Они набрасывались на отдельные группы дравидских воинов и уничтожали их. Чужеземцы уклонялись от единоборства, они лишены были чести и достоинства.

Но дравиды сражались с невиданным упорством. И хотя они давно уже забыли о кровавых битвах, потому что жили с соседями в мире и состязались с ними лишь в танцах, их оружие разило без промаха, сея смерть во вражеских рядах. Старейший жрец вышел из крепости вместе с войском и подбадривал воинов криками: «Хвала почитателям великого бога! Хвала, хвала!»

Дравидам удалось опять собраться в единый отряд. Ярость удваивала их силы. Слыша предсмертные крики своих собратьев, они становились крепче камня, мечи их со свистом разрезали воздух. Белокожее варвары едва сдерживали их натиск. Но вдруг на поле боя зазвучала боевая раковина. Ее тревожное пение привело к роковой ошибке. Дравиды решили, что правитель Киката убит, и, бросив оружие, отступили. Но в раковину дул один из белокожих всадников, прося о помощи. Лошади варваров выдохлись, с их морд падала пена.

С радостными криками ворвались в крепость пришельцы. Они разбили священный барабан дравидов, а правителя взяли в плен.

Как гром, раздавался победный клич чужеземцев, заглушая вопли раненых. Уцелевшие дравиды, бросая оружие, прятались в лесу и издали с трепетом вслушивались в переливчатые звуки боевой раковины и крики врагов.

Упав на колени, правитель униженно молил старейшину предводителя белокожих:

— Я твой раб, господин! Не убивай меня! Ты светишься от огня, которым ты увенчал свою голову, тело твое создано из снегов великих гор, твои глаза чисты и ясны, как воды озера, и сам ты — божество, я не могу воевать с тобой. Ты мой господин, я признаю бога своим господином. Даруй мне жизнь!

Но победители не понимали его речи и только презрительно смеялись. Одна из белокурых девушек подошла к нему и плюнула в лицо. Правитель закрыл лицо руками и зарыдал. Этим он вызвал град насмешек. Все, кто стоял вблизи, с отвращением стали плевать в лицо недавнего властителя.

Верховный дравидский жрец стоял невдалеке, прижимая изображение лингама к груди. Камень привлек внимание одной из девушек, и, чтобы рассмотреть его, она толкнула жреца. Старик не смог удержаться на ногах. Изваяние бога-лингама упало па землю. Женщины с любопытством рассматривали камень, но молодые девушки, застыдившись, тут же отпрянули назад. Подошли взглянуть и мужчины.

— Духитар! Что там такое? — спросил один из воинов.

— Нагнись поближе, брат, и взгляни, — с отвращением сказал воин лет тридцати пяти. — Какие же дикари здесь жили!

Верховный жрец поднялся с земли, дрожа от страха Еще вчера его слово было законом, а сегодня он вынужден смотреть, как непочтительно обращаются с изваянием великого бога нагрянувшие неизвестно откуда завоеватели. Один из них гадливо воскликнул:

— Да ведь это мужской член!

Старейшина не поверил своим ушам.

— Что ты сказал, Сом? Что там?

— Кажется, это их божество.

И Сом изо всей силы ударил по богу-лингаму.

Жрец простонал:

— Ваш бог одержал победу, но оставьте мне моего бога!

Никто не понял его. Чужеземцы разбили камень на мелкие кусочки. Жрец пытался им помешать, но тут же был убит. Осколки мерзкого божества светлокожие разбросали далеко вокруг.

Затем, полные победного ликования, рыжеволосые варвары собрались вокруг старейшины.

— Сом, — крикнул старейшина, — где ты?

— Я здесь, отец!

— Ты сегодня храбро сражался, Сом! — воскликнула одна из девушек.

Юноша улыбнулся.

— Такова доля мужчины, — сказал старейшина. — Моя жизнь прошла в постоянных битвах. Наши предки жили сражаясь. И наши потомки будут воевать. Удивительно, как много на земле дикарей, почему великий Индра их не уничтожит?

— Но сегодня великий Индра помог нам одержать победу над дикарями, — засмеялся кто-то.

— Сколько радости сегодня! — воскликнула светлокожая красавица. — Отныне мы всегда будем продвигаться вперед как герои. А где поэт? Он, наверное, уже сложил новую песню?

Поэт выступил вперед.

— Спой нам! Спой! — послышались голоса.

Поэт поднял голову, и в наступившей тишине зазвучала громкая ликующая песнь.

«О громовержец! — пел поэт. — Твое могущество беспредельно. Ты содрогаешь своими ударами священную обитель снегов — Гималаи! Огромные тяжелые тучи лишь верные слуги твои. И когда ты блеснешь молнией, вся вселенная сотрясается от ужасного грохота, и тучи разражаются жалобным плачем, моля о пощаде.

О громовержец! Ты могущественней самого Варуны — великого бога вод! Сказав так, мы не унижаем Варуну. Мы хотим только, чтобы ваша дружба с ним стала еще тесней!»

Все новые и новые голоса подхватывали песню, и вскоре уже мощный хор провозглашал славу всесильному богу. В низкие и грубые голоса мужчин вплеталось нежными, тонкими струйками пение женщин.

«О прародитель богов! — пел хор. — Ты вмиг обратил город Кикат в пепел! Правитель Киката, этот дикий иноверец, стал рабом нашим. Его мрачную черную силу мы сломили своей мощью и светлой верой! О Индра! Дай нам сил так же легко одолеть всех этих презренных дикарей!

Наши боевые отряды стремятся вперед и вперед. Дай нам тень, дай нам влагу, сокруши в прах врагов наших; отдай нам их богатства, открой нам их сокровищницы!

О великий Индра! Останови десницу врагов наших, наносящую удар! Пусть онемеют эти дикари, чтобы не раздражать нас своей грубой речью. О мудрый и великий, они твои противники, дикари, поклоняющиеся мерзким богам и живущие по невежественным обычаям и законам. Погуби их, погуби».

Когда хор умолк, крепко сложенный юноша обратился к старейшине:

— Отец! Дикари взяты в плен и ждут своей участи! Да будет поступлено с ними так, как ты повелишь!

Одна из девушек забеспокоилась.

— Друхыо! Ты прикасался к этим несчастным. — обратилась она к воину. — И твои руки не стали черными? Эти дикари выглядят как грязные крысы. Я не могу смотреть на них без отвращения. А что у них за женщины! Навесили на себя столько ракушек, что похожи на тритонов, вылезших из воды. Отец! Прикажи Друхью очиститься прикосновением к огню!

Старейшина уже несколько раз приложился к чаше со священной сомой. Лицо его побагровело от крепкого напитка.

— Друхью! — решительно объявил он. — Пусть с ними будет то же, что и с жителями Папии. Это черви! Не понимаю, почему Варуна еще не погубил их. Даже кровожадный бог Агни не чувствует голода, глядя на них. Их прикосновениями осквернена вся земля. Они так плодовиты, что распространились вплоть до Асикни…[15]

Все толпой направились к пленным. Сокрушенно качая головами, белокожие осматривали дравидов со всех сторон. Чужеземная царевна заливалась от смеха, глядя на унылые лица побежденных. Ей казались забавными их маленькие носы. И почему они такие черные? Наверняка, ведут свой род от тех асуров — демонов, которых сокрушил Индра. Хвала великому богу, лишь благодаря его силе удалось победить этих отвратительных воинов!

Дравидских женщин уничтожать не стали. Девушек разобрали воины, остальных белокожие женщины взяли себе в служанки: они не умеют ни сражаться, ни охотиться, разве они отличаются чем-нибудь от животных, эти почитательницы лингама?

Дравиды стояли со связанными за спиной руками, низко опустив головы. Они не в силах были смотреть, как делят их матерей, жен, сестер, дочерей… Отныне нет для них пристанища. В их домах и крепости поселятся белокожие, полями их станут обладать пришельцы. Без сомнения, они сильные люди, если, победили в такой ожесточенной схватке. Из глаз царицы Киката струились слезы: теперь она рабыня! До вчерашнего дня ее гордость была беспредельна, а сегодня ее нежные ножки разбиты в кровь. Глаза пленных воинов горели бессильным гневом. Но что они могли сделать? «Как страшны эти люди! — думали дравиды. — Они отняли наше счастье, наш покой — и все еще не насытились оскорблениями!»

Сом поднял меч. К нему начали подводить побежденных.

— Турин! Бахула! Швета! — закричал один из помощников Сома. — Матери, сестры, идите сюда! Вам станет весело! Смотрите, как трепещут эти дикари!

Дравидские воины с тоской смотрели на догорающий город, мысленно прощаясь с ним. Они приготовились гордо встретить смерть. Дравиды никогда не были трусами. Белокожим нелегко далась победа, хотя и воевали они верхом на быстроногих лошадях.

Белые женщины окружили место казни и с восторгом наблюдали, как одна за другой катились в пыль отрубленные головы. Дравиды не просили пощады. Но вот пришла очередь правителя Киката. Он вырвался из рук иноземцев, упал лицом вниз и пополз к ногам белокожих, моля о пощаде. Он показал знаком на землю, на небо, потом на себя и стал биться головой оземь.

Из уст пленных вырвались проклятия. Как смеет он так унижаться перед этими варварами! Царица крикнула ему:

— Нишант!

Но Нишант уже был мертв душой. Он подполз к старейшине белокожих и, припав к его ногам, заплакал. Рукой он делал знаки, очевидно желая что-то сказать.

— Чего он хочет, Друхью? — спросил старейшина.

Приглядевшись к странным жестам правителя, Друхью нерешительно сказал:

— Отец! Его надо оставить в живых. Он говорит, что где-то зарыл свои сокровища и отдаст их нам, если мы сохраним ему жизнь. Он станет нашим преданным рабом и поможет завоевать всю страну.

Старейшина, усмехнувшись, сказал:

— Правитель! Ты наш друг. Мы довольны твоей преданностью.

Друхью толкнул правителя в спину в знак милости. Старая светлокожая женщина вытащила из чаши, надкушенный кусок мяса и бросила его к ногам правителя Киката. Тот жадными глазами взглянул на брошенное мясо. Старейшина делал поощрительные жесты, как бы говоря: ешь, ешь. И струсивший царь-предатель, уподобившись зверю, принялся пожирать объедки мяса. Старейшина с улыбкой сказал:

— Сом! Кажется, он будет нам полезен!

После казни варвары разожгли большой костер и принялись жарить мясо. Началось торжество. К костру были принесены найденные в городе съестные припасы. Огромными грудами возвышалась вся сегодняшняя добыча, — ее разделят на всех по приказу старейшины. Чаши со священной сомой пошли по рукам.

Поэт снова запел:

«О Агни, бог огня всепроникающий! В твоих ужасных зубах все обращается в пепел. Ты могуч, ты велик, ты душа всего сущего, ты созидатель жизни! О яркий огонь! Твое тело подобно золоту. Ты защищаешь нас всегда и везде. Ты бодрствуешь со дня сотворения мира, о ты, принимающий облик дня и ночи! Твое сияние освещает все небо. Придай нам силы! О могущественный наш покровитель! Освети путь для нас туда, где еще не успела ступить наша нога. О ты, чья утроба напоена ароматом, могущественнейший! Почитая всесилие твое, мы бросаем на твой пламенный язык мясо. Оближи его своим языковидным пламенем! Мы съедим облизанные тобой куски, и в наших телах возгорится беспредельное мужество, и побегут, перед нами враги наши, как бегут от тебя холод и мрак…»

Только горстка дравидов уцелела. Под предводительством царевны Чандры последние жители Киката медленно брели в великий город.

Одна из женщин бессильно опустилась на землю, обхватив колени руками. Она больше не могла идти и с отчаянием смотрела на своих соплеменников. Вскоре она останется одна на дороге. Еще некоторое время будет она слышать ободряющие звуки человеческих шагов. А потом ничего, совсем ничего, только молчаливое безлюдье леса, густая тьма ночи и страшные лесные хищники, волки, медведи… Женщина в ужасе закричала.

Но никто не обернулся на ее голос. Люди безмолвно продолжали идти. Надежда, одна надежда озаряла им путь. Вся душа их сжалась в комок, они были глухи ко всему. Они жаждали мести.

«В каждой капле крови белокожих заключен яд — вот причина всех несчастий. Их боги победили нашу страну, но и наш бог не бессилен. Почему-то он разгневался на нас, а раньше все враги наши трепетали, боясь его мощи», Так думали усталые дравиды.

Уже скоро великий город. Все труднее идти. Но усталая голодная толпа упрямо продвигается вперед, не думая ни о теле своем, ни о душе, ни о тех, кто останется на дороге. Живые отомстят за всех.

Наверное, женщина, оставленная в лесу, жалобно стонет, изнывая от жажды; белокожие поют свои победные песни; бывший правитель Киката моет ноги их старейшине… Отчаянье, гнев, жажда мести, жажда крови…

…Так началась борьба дравидов против арийских завоевателей.

Глава одиннадцатая

Пролетел в заботах день. Томительно прошла ночь. Настало утро следующего дня. Но Вени все не возвращалась.

Манибандх в волнении расхаживал по своим покоям. Сегодня его не радовала красота переливающихся в солнечном свете нарядных колони огромного дворцового зала. Взгляд купца равнодушно скользил по фрескам, которыми были расписаны стены до самого потолка.

Вот прекрасная дева-змея купается в священных водах Карсаравини. Свой наряд и украшения она сложила на берегу, и только бедра ее закрывает легкая ткань. Могучий бог Ахирадж пленился нетронутой красотой девы-змеи и воскликнул: «Вот кто может подарить высшее в мире наслаждение!» Волосы Ахираджа спутаны, на могучие плечи накинуто шерстяное покрывало… Ах, Вени, Вени! Манибандх снова зашагал по пустому залу.

На другой фреске у Ахираджа маленькая бородка и волосы, завязанные причудливым высоким узлом. Желая овладеть девой-змеей, Ахирадж затянул небо черными тучами. Блеснула молния. Он протянул к деве руку… но схватил только воздух… Где же Вени? Что произошло той ночью на берегу Инда? Миновал день, еще одна ночь, а она по-прежнему таится в безвестности…

Ахирадж в поисках девы-змеи блуждает по лесам… Вот дева-змея безмятежно спит в реке. Ахирадж подкрался и схватил ее…

Проклятье! Манибандх в отчаянии заметался по залу, затем остановился у колонны и прислонился к ней лбом. Прошло немало времени, прежде чем он очнулся от раздумья…

Манибандх хлопнул в ладоши. В дверях показался Апап. На черном теле раба буграми вздулась иссеченная кожа. Купец поморщился. Как отвратителен этот негр… Даже раны его не вызывали в Манибандхе никакого сочувствия. Он отвернулся.

— Апап!

— Да, великий господин! — откликнулся негр с поклоном.

— Где Вени? — сурово спросил купец.

Апап ответил не сразу. Как угадать, чего хочет господин? Сказать что-нибудь наобум? А если ложь обнаружится? Покосившись на свое обезображенное тело, он тихо, но твердо сказал с покорным поклоном:

— Госпожа? Не знаю, где она, мой повелитель.

Манибандх, обернувшись, сверкнул своими огненными очами. Какая польза от рабов, которые ничего не знают?

— Ступай!

Жесткий голос словно ударил в уши раба. Со склоненной головой Апап вышел за дверь. Сегодня ему повезло, он остался невредимым. На этот раз господин поистине был милостив к нему. Вспомнив вчерашнее, негр задрожал всем телом.

Манибандх некоторое время о чем-то думал, потом снова хлопнул в ладоши. В дверях мгновенно возникла черная фигура.

— Вели приготовить колесницу.

— Как прикажет господин.

Апап бросился исполнять приказ. От быстрого бега рубцы на теле разошлись и выступила кровь, но он боялся медлить хоть мгновение.

Манибандх поднялся на пышно убранную колесницу. На голове его блестела диадема, придавая особенное величие его облику.

— Что прикажет великий господин? — спросил возничий.

— Поезжай, — безразлично сказал купец.

Возничий не посмел ни о чем расспрашивать и натянул поводья. Колесница покатилась в ту сторону, куда смотрели буйволы. Вдруг Манибандх встрепенулся и воскликнул:

— Куда ты едешь?

Возничий не знал, что ответить.

— Я слушаю вас, господин!

— Возничий, Тебя зовут Сайндхав?

— Да, великий господин.

— Ты сопровождал позавчера госпожу Вени?

— Нет, господин!

— Тогда кто же?

— Чатушпад.

— Когда он вернулся?

— В тот же вечер.

— Где он оставил госпожу?

— У поэта, господин.

Манибандх гневно приказал:

— Вези туда!

Буйволы быстро примчали его к домику поэта. Манибандх сошел с колесницы. Дверь была заперта, на стук никто не откликнулся.

— Поезжай на берег Инда! — приказал Манибандх.

Возничий испуганно смотрел на Манибандха. До сих пор ему удавалось избегать участия в делах господина.

В душе купца бушевала буря. Неужели Вени испугалась? Или поэт снова пленил ее душу? Может быть, они вместе скрылись из города? Неужели танцовщица предпочла бедняка, отвергнув великую власть и богатство? Неужели могущество самого знатного купца Мохенджо-Даро не имеет цены в ее глазах? Или в песнях поэта есть неведомая притягательная сила, и он, едва тронув струны своей вины, снова покорил эту красавицу, как робкую лань?..

Но и широкие просторы Инда не принесли Манибандху успокоения. Смиренно и печально текли сегодня его воды, принесенные с великих гор пятью притоками. И печаль Инда усугубила грусть купца…

Весь город занят делом, никто не предается праздности. А тот, кому более других следовало погрузиться в дела, бродит бесцельно по безлюдному берегу, подавленный и растерянный. Разве он стал слабым? Или старым? Сколько же ему лет? Он мог быть уже отцом юноши. Он мог иметь нескольких сыновей; пусть их родили бы разные матери, но это были бы его дети, его плоть. А Вени? У него могла быть такая же дочь и тогда он заботился бы не о себе, а о потомстве, и сейчас, в эти годы, его сердце не испытывало бы горького беспокойства… Стремление к власти и к красивым женщинам всегда отвлекало его…

Манибандх представил себя беззубым старцем, который бродит на подгибающихся от дряхлости ногах среди груд драгоценных камней и золота… Неужели он действительно стареет? И золото, то самое золото, которое он добыл для себя, теперь погубит его самого? Значит, он и за деньги не достанет не достанет себе прелестницу?

Нет! Манибандх никогда не знал поражений! И на этот раз не будет побежден. Его обуяла жажда борьбы.

— Сайндхав! — властно крикнул Манибандх, взойдя на колесницу. — Вези во дворец Амен-Ра!

Под грозным окриком господина Сайндхав съежился. Заметив это, Манибандх улыбнулся. Как случилось, что он, первый человек в городе, оказался в сетях недостойной интриги, подобно простому смертному?

Когда-то… Нет, прочь воспоминания! Если их нельзя выбросить из головы, пусть навечно они будут запрятаны в тайниках памяти. Никогда больше он не увидит черного дыма унижения!

Зазвенев колокольчиками, колесница резко остановилась перед дворцом Амен-Ра. Стоявший у ворот раб побежал обрадовать хозяина известием о прибытии столь важного гостя. Амен-Ра вышел навстречу и почтительно приветствовал самого богатого купца Мохенджо-Даро. Когда они оба сели, Амен-Ра с улыбкой сказал:

— Не кажется ли вам, высокочтимый, что жизнь в великом городе течет слишком скучно? Вы знаете, я человек подвижный, люблю перемены и разнообразие. Обычно я поглощен делами, и о себе подумать некогда, но теперь, хвала всевышнему, находится время для отдохновения.

— Желать перемен естественно для всякой живой души, — засмеялся Манибандх, — в особенности для такого мужественного и сильного человека, как вы.

— Сила есть признак жизни, — самодовольно сказал Амен-Ра. — Но она не терпит бездействия. Чего же мы ждем, высокочтимый? Говорят, в окрестных лесах можно прекрасно поохотиться. Я хочу лучше узнать эту страну. Вы говорили, что и соседствующие с вами народы не уступают великому городу в ремеслах и земледелии?

— Да, почтенный Амен-Ра. Судите сами, у нас такая же пшеница, как в Хараппе, мы привезли её оттуда.

Бросив на Манибандха многозначительный взгляд, Амен-Ра неожиданно спросил:

— Скажите мне, высокочтимый, неужели все эти народы сторонники равенства среди людей?

— Нет, не все, почтенный Амен-Ра. У каждого народа свои обычаи, но все они чтут нашу веру и обычаи, торгуют с нами.

Амен-Ра обрадовался.

— Это хорошо, высокочтимый! Но такая их независимость со временем станет губительной для вас.

— Губительной? — пренебрежительно протянул Манибандх. — Вы ошибаетесь, почтенный Амен-Ра. Никто в мире не дерзнет поднять глаз на Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро — самый славный и великий город на земле!

Манибандх с удовольствием рассматривал красивых рабынь, принесших блюда. Рабыни пододвинули стоянки, поставили на них блюда и, сняв драгоценные покрывала, с поклоном отошли. По залу распространился аромат плодов.

— Угощайтесь, дорогой гость! — почтительно предложил Амен-Ра.

Они принялись за еду. Рабыни быстро, бесшумно подавали все необходимое. Одну из них Амен-Ра знаком послал во внутренние покои. Вернувшись, она сообщила:

— Господин! Рабыня исполнила ваше повеление! Танцовщицы идут!

— Это все, чем я могу вас порадовать в своем доме! — сказал Амен-Ра. — Вас не ждут здесь богатые дары. Откуда возьмутся у старика сокровища!

Явились танцовщицы. Весь их наряд составляли узкие набедренные повязки и тонкие полоски материи, едва прикрывавшие их округлые груди. Танец прекрасных египтянок был безыскусен и прост, но нагота их разжигала сладострастие в старом Амен-Ра. Танцовщицы, чувственно изгибаясь, двигались в такт египетской музыке, иногда кто-нибудь из них звонко ударял в ладоши, и раздавался напев на чужом языке.

Сердце Манибандха вдруг загорелось, он увидел среди танцовщиц совсем юную девушку, похожую на распускающийся бутон. Тот, кто видит в женщине венец красоты, не находит предела, своим любовным миражам…

— Изумительно! — восхитился Манибандх. — Хвала вам, почтенный Амен-Ра. Вы обладаете сокровищем из сокровищ! Вы никогда не говорили мне о нем.

— Прикажете положить к вашим ногам?

— Кто она, почтенный Амен-Ра?

— Это шнин[16] среди всех моих рабынь!

Танцовщицы удалились, а Манибандх все думал о чудесной девушке-лотосе. В этом цветке, рожденном в грязи болота, трепещет чарующая красота.

Как лотос раскрывает нежные лепестки восходящему солнцу, так юная красавица цветет под лучами жаркой любви. Но слабый свет заката уже не властен над цветком, и его лепестки неумолимо закрываются, — так бессилен старик пробудить страсть в молодой женщине. Манибандху стало жаль старого Амен-Ра, он встал и простился с хозяином.

Взойдя на колесницу, купец лениво произнес:

— Сайндхав!

Возничий взялся за поводья.

Полдень давно миновал. Вокруг ложились тени, распространяя прохладный покой. Все гуще становились толпы людей, освободившихся от дневных трудов. Город оживал. Руки музыкантов потянулись к инструментам. Радуясь прохладе, раздувал мехи мастер, изготовлявший оловянную посуду.

С самого утра возничему не удалось даже поесть. Но кому он мог сказать об этом? Если бы он ехал с госпожой, та могла бы пожалеть его, но за ним, словно злой демон, стоял Манибандх. И возничий молча переносил муки голода — раб лишь в душе может таить обиду на своего господина.

Колесница подъехала к огромному храму богини Махамаи.

«Любители развлечений еще не появились на улицах», — подумал Манибандх, проходя через главный вход. Он чувствовал себя утомленным, как храбрый воин после жестокой битвы.

В ушах купца все еще звучали слова Амен-Ра: старик предупреждал об опасности, грозящей великому городу со стороны соседей. Кто дерзнет напасть на знаменитый Мохенджо-Даро? Да и в городе сильная стража!..

Но сомнения не покидали Манибандха. Разве в силах городская стража противостоять целому войску? Он вспомнил, непобедимую армию египетского фараона — при каждом ее шаге катятся в прах тысячи непокорных голов. Почему нет такой армии в Мохенджо-Даро?..

Купец тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Зачем он думает обо всем этом? Что ему слава и власть, если он одинок?

Манибандх опустился на колени перед статуей Махамаи и простер к ней руки.

— О всемогущая Махамаи! — закинув голову, взывал он. — Доныне ты была милостива ко мне. Ты дала мне силу свою и сделала таким великим в этом ничтожном мире. Если хочешь, возьми все назад и снова пусти меня по свету нищим. Ты своей властной рукой чертишь знаки судьбы на челе человека, и тебе ведомо, что я не хотел стать преступником! О мать, почему в моей душе нет покоя?

Тяжело вздымалась широкая грудь Манибандха. Глядя снизу на огромную статую богини, он восклицал:

— Никогда я не дерзал сомневаться в твоей силе, о всемогущая! Даже в детстве мне, голодному мальчишке, никто не сумел бы внушить непочтения к тебе. Сам Озирис, великий египетский бог, не смог поколебать моей веры. Но почему же теперь суровое мое сердце ввергнуто в тревогу, почему становлюсь я порой ничтожным и слабым? Ты дала мне все, так почему не вольешь в мои жилы благородную кровь, чтобы душу мою никогда не терзали муки бессилия? О мать! Знаю, я должен искупить свои преступления! Так дай мне силу! Страшные бури в океане я почитал за испытания, посылаемые мне твоей безграничной милостью. Смилуйся надо мной, я твой верный слуга, я сын твой! Как поддержала меня в рождении, так поддержи и за гробом!

Словно обновленный, поднялся он с колен — печаль в сердце уступила место чувству удовлетворения и радости. Львиной поступью направился Манибандх к выходу. Сейчас он был великолепен: настоящий, истинно сильный мужчина, повелитель. Казалось, будто богиня дала ему частицу своей силы и сказала: «Манибандх! Не отчаивайся! Разве нынешний день для тебя страшней того далекого дня, когда жалкое деревянное суденышко беспомощно металось во мраке под ударами волн? Вспомни, как люди, устав бороться с волнами, падали на колени, моля небо о пощаде! Кто в тот день утихомирил бурю? Кто выбросил суденышко на берег?»

Неподалеку от храма Манибандх заметил аскета, неподвижно сидевшего на земле. Купец долго смотрел на этого изможденного, человека, который молчаливо и покойно, словно привязанный к месту, сидел здесь, удалившись от тщеты жизни, не замечая бега времени. Неужели богатство и разнообразие жизни не привлекали этого беднягу? Неужели никогда не влекла его к себе красота женщины?

Женщина! Махамаи!

Толстый слой камня может вспыхнуть от солнца, как пламя светильника, эхо уйдет из гор, океан навсегда застынет в неподвижности, но женщина не перестанет бросать на мужчину лукавые взгляды. Это природное, вечное оружие всех женщин — от возлюбленной фараона до последней рабыни. Женщина полна великой силы. Вся мудрость Манибандха ничто перед ней, ибо не может утихомирить жар сердца.

Сам великий бог Махадев пробуждается от забвения, когда супруга его, Махамаи, начинает свою сладострастную пляску.

Но кто нарушит святое раздумье великого царя йогов. Кто превзойдет его в величии и достоинстве? Что дает ему силы равнодушно взирать на соблазны жизни? Почему, временами пробуждаясь, он опять погружается в священный сон? Неужели это безбрежное забвенье выше всех тревог и забот человеческой жизни, такой бурной и деятельной?

Когда Манибандх всходил на колесницу, кто-то протянул к нему руку и попросил подаяния:

— Господин! Я давно ничего не ел!

Манибандх взглянул на нищего. По виду это был деревенский житель из страны дравидов, что лежит к северу от Мохенджо-Даро. Глаза нищего сверкали голодным блеском. Одежды его так износились, что не прикрывали выступавших, на теле ребер, и это вызывало жалость и отвращение к несчастному. Но, видимо, он давно перестал заботиться о своем внешнем облике, — жажда жизни поборола в нем все другие чувства.

Обрывистые берега сострадания — ничто перед несокрушимой скалой равнодушия, ибо человек, даже исполняя святой долг перед ближним, прежде всего помышляет о своей корысти. Манибандх швырнул нищему золотую монету. Блестящий кусочек золота, за который можно сразу приобрести мальчика-раба и двух телят, валялся в пыли! Нищий не верил своим глазам. Неужели это сделал простой смертный? Ведь только богам доступны такая доброта и милосердие! Дравид забыл о том, что люди щедры лишь в богатстве, когда минутный порыв сострадания стоит им недорого.

Проезжавший мимо эламский жрец восхищенно наблюдал эту сцену.

— Хвала вам, высокочтимый! — закричал он. — Хвала! Воистину неистощима ваша щедрость!

Колесница его остановилась. Эламский жрец нараспев произнес несколько молитв на своем языке. Их никто не понял, и он перешел на язык великого города.

— В городе Ур есть счастье, — учтиво сказал он. — но несчастье — в людях Ура. В богатстве тоже счастье, но несчастье в расточительности. Вы, высокочтимый, счастье для людей!

— Я не достоин твоих похвал, великий жрец! — ответил Манибандх. Речь жреца ему понравилась, но он не был столь бесстыдным, чтобы выслушивать похвалы из уст святых мудрецов, посылающих молитвы богам.

— Нет, я знаю цену истинному величию, высокочтимый! Есть ли в мире человек, который остановился бы в накоплении богатств? — со вздохом ответил эламский жрец. — Самое дорогое сокровище среди люден — вы, высокочтимый! Даруя, вы получаете сторицей!

— Пусть хранят людей боги! — засмеялся Манибандх. — Только этого хочу я достигнуть своими дарами.

Эламский жрец уехал. Нищий дравид ушел, забыв поблагодарить купца. Он был скорее потрясен, чем обрадован. Очевидно, он не знал, как подойти к торговцам с золотой монетой. Еще сочтут его за вора, а что он ответит судье?

Манибандх казался довольным. Слова жреца польстили, ему, хотя беспокойство вновь пробудилось в его душе. Если, рассыпая дары, он не чувствует любви к людям, то не значит ли это, что он, Манибандх, грешник? Основа жалости — страх. Каждый видит себя на месте страждущего, и лишь потому в нем просыпается милосердие. Ушел нищий, онемевший от неожиданного дара, и с глаз Манибандха спала пелена. Да, он, Манибандх, уже мертв душой. В счастье он не вспоминает о других, а в беде не желает оставаться в одиночестве. «Но ведь так предопределено богами! — говорил себе Манибандх. — Страх и любовь — самые верные признаки жизни в человеке. Только аскет ни о чем не заботится. Он подобен мухе, минующей тенета жизни. Но паук все равно сосет другую жертву. Все идет своим чередом, у каждого свой путь…»

Медленно расстилалась темнота. Повсюду зажглись светильники. Наступил вечер — время совершения сладострастных плясок, время власти роскоши. Но разве в этом есть покой? Разве ощущение пустоты в сердце от этого исчезает? У кого нет сокровищ, тот молит о них богиню Махамаи; кто обладает ими — испытывает разочарование. Почему человек никогда не чувствует себя довольным?

— Сайндхав! Поезжай переулками! — приказал Манибандх. Ему хотелось взглянуть на жизнь простых людей.

Колесница покатилась по узким улочкам. Поразительно тихо и неторопливо текла здесь жизнь. На главной улице людской поток силой несет прохожих, а тут каждый волен двигаться как пожелает. Здесь не ощущалась высокомерная, пышная суета великого города. Попав в эти тихие места, вы поневоле вспоминали обо всем хорошем; вас не подгоняли и не преследовали гам и сутолока. Улочки походили на спокойно текущий слой воды под бурными волнами реки.

Всю жизнь Манибандх был поглощен своим стремительным бегом к богатству и славе, он не мог остановиться и поразмыслить, перед ним был заранее очерченный круг жизни. Завидев нищего, он никогда не испытывал боли в сердце. «От даров — слава дающему», — так говорили знатные люди, раздавая милостыню. Вот и теперь он лишь исполнил обычай и равнодушно ушел, словно понимая, что показное милосердие ничем не утверждает его собственное бытие.

Среди небольшой толпы кружилась в танце какая-то женщина. Сайндхав, придержав буйволов, закричал:

— Эй, посторонись!

Но Манибандх прервал его строгим окриком:

— Сайндхав!

Возничий замолк в изумлении. Пользуясь темнотой, Манибандх сошел с колесницы и втиснулся в толпу. Люди оглянулись на него, но никто не удивился. Сюда часто приходили знатные горожане, изменив свой облик, — здесь жили уличные женщины.

Танец был непристоен до чрезвычайности. Видимо, толпу потешала гетера, опьяневшая от обильного возлияния с очередным своим возлюбленным и теперь ни в чем не знающая удержу. Манибандх понял это по наряду: гетеры в великом городе ничем не прикрывали тело выше пояса.

То была не Вени, но Манибандху стало стыдно: совсем недавно Вени так же танцевала на улицах!

Он поехал дальше. Глаза его снова принялись блуждать по сторонам. В одной из винных лавок торговала молодая женщина. Она все время улыбалась, проворно наполняя чаши вином и подавая их гостям, сидевшим вокруг тускло светящихся ламп. Она показалась Манибандху на редкость привлекательной. Ее одежды были причудливой смесью городского и деревенского вкусов. Тело ее от талии до щиколоток закрывало дхоти, на плечи был накинут кусок ткани, который едва скрывал нагие груди. Серебряные запястья красиво выделялись на смуглой коже рук. Она была соблазнительна, и Манибандх стал думать о том, как бы ему остаться здесь одному. Выход нашелся легко.

— Возничий! Почему ты едва плетешься? — спросил купец.

Возничего мучил голод, но он не смел сказать об этом.

— Господин, быки утомились и давно ждут корма, — смиренно ответил он.

Возничий знал, что могучие буйволы, были любимцами Манибандха. Почему не сослаться на них?

Манибандх рассмеялся и бросил возничему золотую монету, — он понял, о чем думает слуга.

— Ступай поешь, Сайндхав! Мои буйволы не так слабы, как ты! Ты не мог сказать мне прямо, что хочешь есть, глупец? Разве я купил тебя для того, чтобы уморить голодной смертью?

— Господин, простите виновного… — пробормотал возничий.

— Иди! Я знаю твои мысли. Я останусь в колеснице! Делай, что я сказал! Кто, кроме меня, хозяин твоего счастья?

Обрадованный возничий, еще раз поклонившись, ушел. Скрывшись с глаз господина, он повернул к дому. Там его покормит жена, а золотую монету сохранит про запас — всему свое место. Жизнь движется милостью богатых людей.

Манибандх стоял возле колесницы. Торговка вином улыбалась. Улица была почти безлюдной. Изредка показывались одинокие фигуры людей — одни медленно брели, истомленные работой, другие пьяно пошатывались. Жители этих улочек влачат жалкое существование, они имеют деньги лишь на пищу, счастье не написано им на роду. Только соблюдение религиозных обрядов в дни праздников вливает в их души какое-то подобие радости.

Торговка, все так же посмеиваясь, разливала вино и готовила бетель. У нее хороший барыш; каждому посетителю она ласково улыбается, и никто не уходит, не заплатив за эту улыбку. Попугай, сидящий в клетке над ее головой, иногда вскрикивает: «лукавые глаза…», «поселись в моем сердце…».

И гости довольно хохочут.

Перед глазами Манибандха одна за другой промелькнули картины прошлых, далеких лет. Те дни оставили в сердце неизгладимые следы, их не выжечь каленым железом… Почему человек вспоминает именно о том, что хочет забыть? Прошлое — это ужасный демон, который витает над настоящим и будущим!

Манибандх отвел буйволов в сторону и, беспечно оставив их в темноте, сделал несколько шагов по направлению к лавке.

Лавка опустела, торговка вином стала причесываться, затем достала склянку и, обмакнув в нее спицу, черной краской подвела ресницы. Считая себя укрытой от постороннего взора, поправила одежду на груди. Манибандха взволновал этот жест. Ему вдруг захотелось порвать все путы, связывающие его теперь, и вернуться к прежним своим привычкам… Но то было в Египте, в дни разгульной молодости, о которых здесь никто не знает. Сейчас он всеми уважаемый человек в Мохенджо-Даро…

Прочь все приличия и правила, если они мешают наслаждаться радостями жизни! Манибандху нужно так мало — непринужденно и весело поболтать с женщиной… Но потом эта торговка будет с гордостью всем рассказывать: «У меня был сам Манибандх…»

Что тогда скажут именитые люди? Манибандх был у простой гетеры! Они вправе осудить его. Разве ему недостает знатных женщин?

И все же Манибандх должен быть владыкой своих радостей! Он разорвет и отбросит сковывающие его цепи! Пусть кто-нибудь посмеет выступить против него, он раздавит наглеца… Сердце его учащенно забилось. Ведь было время — ему тогда миновало семнадцать лет — когда на грязных египетских базарах он знавал многих уличных женщин… И вряд ли хоть одна из них осталась недовольна им, не посылала за ним еще и еще раз…

К лавке подошел посетитель отвратительной внешности. Незнакомец был высок ростом и старался держаться прямо, выпячивая грудь, отчего его спина казалась вогнутой. Он говорил, скривив лицо, поминутно гримасничая и бросая вокруг недобрые взгляды. Манибандху казалось, что зверь невежества вселился в этого человека и свирепо пожирает его мозг. А торговка разговаривала с уродом, так же посмеиваясь и улыбаясь. Хлестнуть бы их обоих бичом!

Манибандх отступил назад в темноту. Посетитель приблизился к лампе, и купец увидел, что лицо его покрыто омерзительными пятнами, кожа на теле потрескалась. Манибандх почувствовал к нему дикую ненависть; его раздражали не столько эти отвратительные пятна, сколько самоуверенная и надменная осанка наглеца.

Урод ущипнул торговку за щеку. Она налила ему вина. Тот выпил, бросил медную монету и повернулся чтобы уйти.

— Эй, эй, — закричала торговка, — сначала заплати что положено!

— Что еще? Разве я не заплатил?

— Но разве ты только пил вино?

— А что еще? О чем ты говоришь, глупая?

Торговка вдруг завопила:

— Ай, ай, ограбили! Помогите! Помогите!

На ее крик из глубины лавки выбежал коренастый мужчина и схватил долговязого за горло. Манибандху даже показалось, будто в нем что-то хрустнуло. Получив пару затрещин, обманщик швырнул несколько монет. Верзила наградил его еще одним пинком и оставил в покое. Тот бросился бежать, а торговка визгливо захохотала. Коренастый подошел к ней и сел рядом. Манибандху стало весело, опять вспомнилось прошлое. Довольный развязкой этого маленького происшествия, он пошел к своей колеснице.

Негодяю досталось поделом. Будет знать, как строить из себя повесу! Но если б Манибандх подошел к этой женщине, не пришлось ли и ему бы испытать подобное? Нет, в таких местах не следует появляться без телохранителей. Он не напрасно остерегался. Он не труслив, а дальновиден и мудр. Манибандх поднялся на колесницу, и скоро ее колеса снова покатились по главной улице.

Взошла луна. Хочет ли кто-нибудь видеть сейчас Манибандха? Волнуется ли чье-либо сердце при мысли о нем? Является ли он для кого-нибудь желанным и милым? Все видят в нем только «высокочтимого», богатство и слава сделали его сильным. Весь город униженно ползает у его ног…

Какой холодный прием уготовила ему суровая правда жизни! Никто не любит в нем человека…

Колесница выехала на дорогу, кольцом опоясывающую город.

Будь он женат, супруга любила бы его, а сын сделал бы узы любви неразрывными…

…Но неужели счастье человека в этих узах? Разве его свобода — не благо? Он одинок сейчас и всегда останется одиноким. Но он одержит победу над всем вокруг, он встанет над миром единовластным владыкой!..

Вдруг что-то кольнуло Манибандха в самое сердце. Разве это не гордыня? Разве не меркнет вся его надменность перед подвигом аскета? Тщеславие томит знатного человека, как жажда, будя в нем желание действовать, но разве жажда — не признак слабости?..

Многое в этом мире достижимо для Манибандха. Так неужели единственное, чего он желает, — это любви женщины, равнодушной к нему? Ради чего хочет он замутить неукротимое течение своей жизни? Пусть женщина разыграет перед ним извечный фарс любовной страсти, пусть она готова отдать за него даже жизнь, — это ли венец его честолюбивых желаний?

Опечаленный, он повернул назад.

Ничего не нужно Манибандху. Зачем он родился на свет? Чтобы тяжело страдать? И зачем он был брошен в океан богатства, зачем барахтается в нем до сих нор? Ведь стоит сделать неверное движение, и он станет причиной собственной гибели! Взволнованный своими мыслями, Манибандх хлестнул мечом буйволов.

Великолепие главной улицы ужалило его в сердце, словно змея. Разве счастливы эти сластолюбивые горожане? А женщины, выставляющие напоказ свои высокие груди и пышные ягодицы? Разве знают они, что ждет их впереди? К чему вся эта спесь, это неистовое веселье, если им даже неизвестно, по какому пути шествуют они!

Вот он — великий город, вот они — пышность и великолепие, вот она — неодолимая мощь! Но ради чего существует все это? Великий удав времени одним дыханием заглатывает в свою страшную пасть и человека, и золотого оленя богатства.

Как он заблуждался! Он дерзнул осудить великого царя йогов! Он, который доныне бьется в жестоких руках судьбы, который свою слабость почитает за силу, которому поражение кажется торжеством.

Колесница остановилась. Манибандх вошел во дворец.

Он сел на ложе, прислонившись спиной к стене. Мышцы расслабились, но голова была тяжелой. Настала еще одна ночь, но разве эта ночь не растворится в свете дня? Ночь приходит и уходит — зачем? И трепещущий лунный свет! Как странно, даже эта ночная красавица, приносящая прохладу, напомнила ему нестерпимый дрожащий зной египетских пустынь и жаркие вздохи желаний!

Послышались шаги. Вошла рабыня.

— Господин! Прикажете принести еду?

— Что тебе? — очнулся от задумчивости Манибандх.

Рабыне показалось, что хозяин недоволен тем, что его потревожили. Она затрепетала.

— Господин! Управитель Акшай ждет вашего приказания, чтобы принести кушанья.

— Ах вот что! Я не хочу есть!

Рабыня склонила голову в покорном поклоне. Манибандх заметил, что она взволнована.

— Рабыня, как твое имя?

— Меня зовут Тара, господин!

— Тара![17]

Глаза Манибандха сами собой устремились к окну, через которое проглядывало звездное небо. Сколько звезд! Они так далеко! Кажется, они зовут к себе своим мерцанием… но это — души умерших, которые трепетно сияют во тьме, и нужно умереть, чтобы приблизиться к ним.

— Ступай, Тара! Я не голоден. Съешьте мой обед, — сказал он терпеливо ожидавшей рабыне.

Когда она передала слова купца управителю, тот подумал немного, затем сказал с усмешкой:

— Ну что ж, приходи, Тара. Мы с тобой попируем.

Все рабыни знали, что это означает.

А Манибандх и в самом деле не хотел есть. Манибандх![18] Как странно звучит это имя! Да, он — Манибандх, связка драгоценных камней, которые дороже золота. Если он все бросит, его богатства захватят другие — эти собаки, которые, высунув язык от жадности, всюду рыщут без устали, пытаясь сделаться Манибандхом. Да, манибандхи встречаются во все времена! Но его уже не манил этот образ…

Пробил колокол. Полночь. Где-то опустили в воду металлическую миску, и этот тихо звенящий звук ясно слышен в ночной тишине…

От жажды пересохло в горле. Позвать рабыню? Он мог бы получить несколько мгновений радости… Нет, сегодня это его не отвлечет от тяжких мыслей… Манибандх сам наполнил чашу вином и осушил одним залпом. Затем наполнил чашу снова. Вино утолило жажду, но не придало бодрости. Он выпустил чашу из рук, она беззвучно покатилась по мягкому ковру.

Эти звезды в пустом и неподвижном ночном небо! Зачем они манят к себе? Почему они так жадны до человеческих душ? И каким таинственным образом душа после смерти человека проделывает такой длинный путь? Где-то далеко за звездами обитает всемогущий великий бог… Что мы все перед ним?

Манибандх уронил голову. Вино затуманило его сознание. Ему вдруг захотелось петь. Он хотел, чтобы песня заполнила окружающую пустоту и безмолвие, чтобы обратилась она в черную, несущую прохладу тучу, которая заволокла бы небо над жаркой пустыней его души; пусть эта туча свершит над ней свой царственно-медлительный танец, пусть она оросит эту пустыню животворящей влагой и угасит ее бесплодный зной…

Он вспомнил Нилуфар. В такую же звездную ночь между ними родилась любовь. Где теперь его возлюбленная? Он пошел в комнату египтянки и, как прежде, присел на край ее кровати. Все так же россыпью лежали украшения вокруг брошенного ларца. Он удивился. Неужели все так напуганы, что не осмелились, притронуться к драгоценностям?

Он осмотрел комнату. Где же Нилуфар? Кому поет сейчас она свои песни? Где та чарующая слух, трепетная песня свирели, от которой начинали звенеть ножные кольца? Ничего нет на свете радостней этой божественной музыки. Это высший дар на земле. Ноги сами начинают двигаться, всё тело до последнего волоска трепещет от проникновенных, нежных звуков. Но оскорбленная купцом Нилуфар ушла. И вот он, самый гордый и надменный человек в Мохенджо-Даро, совсем одинок. Где та, чью честь он не сумел защитить?

Небо затянули тучи. В отчаянье Манибандх заметался по покоям, словно раненый леопард. Над ним смеется весь город! Люди ненавидят его, потому что он показывает свое пренебрежение к ним! Они смеют издеваться над ним! Достоинство Манибандха лежит во прахе, раздавленное демонами его собственного сладострастия! Ему захотелось громко, во весь голос закричать. Закричать, что все это ложь!

Он возвысил рабыню, любил ее и лелеял, но разве тем самым он связал себя? Разве мужчина обязан связать себя с одной женщиной? Есть ли такой закон? Если иметь нескольких женщин предосудительно, то почему древние восхваляли этот обычай? Нет, Манибандх не может стать рабом женщины. Он свободен!

А Нилуфар? Подобает ли ей такая гордыня? Разве ей неведомо, что падающий с горы поток всюду прокладывает себе путь, разрывая грудь земли? Как могла она подумать, что Манибандх, тот самый Манибандх, смелый и прославленный, который не испугался даже зловещих объятий океана, сочтет объятия слабой женщины за весь мир и загасит сверкающий фонарь своих желаний?!

В ночной темноте Манибандх бесшумно выскользнул через задние ворота на улицу. Сегодня он предмет зависти для именитых богачей великого города; он высокочтимый, при виде чьих несметных сокровищ дрогнул сам жестокий фараон; чей мужественный облик зажигал страстью глаза знаменитых красавиц города Киша; перед кем почтительно склоняли головы шумерские богатыри-воины и эламские знатоки священных законов; на корабли которого с изумлением взирали жители Крита, богатого острова в далеком-далеком море; перед вознесшейся славою которого смирились Пания, Кикат, Шанью, Кират; чье имя звучит эхом в горах; следы чьих ног заставляют замужних женщин забывать о своей чести — сегодня он как безумный шагал по темным улицам, спеша на берег Инда. Пешком шел тот, под чьими ногами рассыпано золото, по чьему мановению решалась судьба многих людей! Сегодня он, встревоженный и потрясенный, стремился к великой реке!

…Манибандх остановился. Он смотрел на ревущие волны. Такая сила все сметет на своем пути! Несчастный, слабый человек! Почему хочешь ты погубить себя гордыней, надменностью? Грозно раздавался рев волн в безмолвии ночи. Что им до Манибандха?

В каждом мгновении — смерть, и в каждом мгновении — жизнь. Жизнь и смерть! Смерть и жизнь! В каждом мгновении… И больше ничего, ничего…

Но Манибандх!

Господин!

Насмешливый, всепобеждающий рев великой реки…

Всех ждет один конец…

Сколько звериной, разрушительной силы в этой реке! Сколько крови она несет! А человек? Человек тоже велик, если его слава написана кровью. Манибандх разъярился.

— Крови! — выкрикнул он в темноту. — Человеческой крови! Славы! Написанной кровью славы!

Вдруг раздался грохот. Загудела земли. Зловеще завыл ветер: «Нет, никогда!» Молния и гром воскликнули: «Мы сотрем в пыль твою гордыню!» Удивленный, испуганный Манибандх смотрел со страхом в разверзшуюся пасть неба. «Гибель! Гибель всему!» — вещал громовой голос.

Налетела с неистовым воем буря, сейчас она начнет свой адский танец… Укройся! Укройся от этого неба, с которого смотрят души умерших!.. Луна в страхе спряталась за тучи. Ее лучи с жалобным криком вонзились в волны Инда, и те от боли вздыбились, крича: «Берегись!»

Манибандх опустился на прибрежный песок. «Что это?» — с ужасом думал он. Устрашающий рев земли, достигнув конца света, мчится теперь, расколов горизонт на куски, к небесам, бросая вызов великому богу. Но нет! Вся сила богини земли Махамаи сломится, как былинка, перед мощью великого бога, и небесный владыка захохочет над миром в этом зловещем мраке!..

Манибандх с трудом поднялся и пошел. По берегу неслись тучи песка. Ветер гнал их в Инд. Угрожающе ревели волны, отбиваясь от песка. Стало трудно дышать. Теперь Манибандх думал лишь об одном — поскорее уйти. Но ветер дул с такой силой, что то и дело валил его с ног. Руки его были широко расставлены и отчаянно упирались в грудь ветру. В тучах песка и пыли потонуло все.

Манибандх шел вперед с закрытыми глазами. Он спотыкался, падал, снова упрямо шел вперед. Ураган ревел, земля сотрясалась…

Вдруг распростертые руки Манибандха нащупали что-то мягкое. Он ухватился за эту опору, но тут же потерял равновесие и вместе с находкой покатился по склону. Когда он наконец остановился, то увидел рядом с собой человека.

Ураган стих так же внезапно, как и начался. Манибандх потряс неизвестного за плечи и спросил, задыхаясь от усталости и страха:

— Ты жив?

Ответа не было.

Манибандх с трудом приподнял безжизненное тело и нагнулся над ним.

— Кто ты, путник? Куда ты шел? — кричал Манибандх.

Но тот молчал. Манибандх пристально всматривался в незнакомое лицо. На мгновение луна вышла из облаков, Манибандх дико закричал — перед ним была Вени!

Глава двенадцатая

В этот предрассветный час в прудах раскрывались лотосы. Вени медленно шла по садовой дорожке. Напоенное ароматами утро навевало покой. Ночная усталость еще гнездилась в теле, но уходила с каждым шагом. Как ужасен был этот ураган! Если бы Манибандх не нашёл на берегу Вени, эта ночь могла быть для нее последней. Навсегда осталась бы она на прибрежном песке…

Позади послышались тихие шаги. Это был Манибандх.

— Чудесное утро, высокочтимый, — просто сказала Вени, словно они уже давно вели неторопливую беседу. — Как прекрасно пробуждение природы!

Восхищенно и нежно смотрел на танцовщицу купец. Но не нашел в ее глазах ответного чувства. Тогда он спросил:

— Вы плохо спали, госпожа?

В его голосе Вени ощутила глубокую заботу, опасение за любимую, и в ней все затрепетало от гордости. Игривым движением, закинув руки за голову и слегка потянувшись, она лукаво взглянула на Манибандха.

— Сон не шел ко мне, высокочтимый! Я не могла больше лежать в постели.

Манибандх улыбнулся. Они подошли к скамье из полированного камня и сели рядом.

— Госпожа! — вдруг сказал Манибандх серьезно. — Ночью вам было очень плохо, и я не хотел мучить вас расспросами.

Она поняла намек.

— Высокочтимый! Вчера самый уважаемый в городе человек, словно раб, нес меня на руках. Вспоминая об этом, я не могу поднять глаз от стыда.

Улыбка смущения и благодарности озарила ее лицо.

— Этот человек поистине ваш раб, госпожа! — ответил купец. — Не будьте к нему несправедливы, называя его иначе.

Оба замолчали. Томительно текло время. Наконец Вени заговорила:

— Мне трудно рассказать, высокочтимый, что было со мной в эти два дня. Я вспоминаю их, и сердце мое содрогается от ужаса! Как я была глупа, как безумна! Я забыла все — закон, веру, честь, свое имя… Не могу понять, что стало со мной!

— Я рад выслушать вас! — с нетерпением сказал Манибандх.

— Когда я пришла на берег, — начала свой рассказ Вени, — ярко светила луна. Сердце у меня отчаянно билось. Мне казалось, что я должна сейчас совершить низкий, презренный поступок. Совесть не давала мне покоя. Но ведь жизнь коротка, убеждала я себя, и кто дерзнет погубить ее, отказавшись от своего счастья?! Было тихо. Казалось, сам ветер ласкает меня и шепчет: «Сегодня ты не должна забывать о себе!» Я думаю, вы поверите мне, высокочтимый! От вас я ничего не скрою. Правду прячут только от того, кому не доверяют. А разве могу я не верить вам после того, что произошло!

Манибандх молча слушал.

— Помню, как возничий сказал мне: «Госпожа, мы приехали!» Я направилась к условленному месту. Виллибхиттур уже ждал меня. Он не изменился, высокочтимый! Все ту же детскую улыбку увидела я на его губах. И он победил меня ею! Вся моя решимости пропала. Я думала: «Разве человек с такой доброй улыбкой сможет погубить меня? Разве это он отказался от встречи со мной? Тот самый нежный Виллибхиттур, который готов был всем пожертвовать ради меня?» О высокочтимый!..

Манибандх пытливо вглядывался в лицо танцовщицы.

— А потом? Что было потом, госпожа?

— Не осуждайте меня, высокочтимый! Преграда еще опасней, когда она обманчиво мягка и привлекательна… Человек перестает отличать добро от зла, и ему трудно решить, что делать. В его словах была мольба. Он клялся, что любит меня по-прежнему, просил вернуться к нему… Это было ужасное мгновенье, я могла легко свернуть на дорогу заблуждений… Но я вспомнила ваши слова, высокочтимый, и ко мне вернулась осторожность. То был обман, я знаю!.. Он не пришел бы сам, это вы уговорили его… Он хотел убить меня и бросить в Инд, чтобы навсегда разделаться со мной!.. — Вени задыхалась от возбуждения. — Я слушала его молча. Вы знаете, высокочтимый, молчание женщины опасней ее болтовни… Я приготовилась одним ударом покончить с ним и собрала все мужество… Но поэт, был осторожен, он не устремился ко мне сразу. Мне пришлось пустить в ход все свои чары, я сказала ему: «Почему ты так жесток ко мне, Виллибхиттур? Почему ты, безжалостный, убиваешь меня ядом своего презрения? Неужели тебя не волнует больше мой зов?»

Мне хотелось убить этого волка в человечьем облике. Я знала, что, если отпущу его, он растерзает меня, утолив жажду моей кровью. Он приблизился ко мне… Я потянулась к своему поясу, где был кинжал, но поэт вдруг отступил назад, и я увидела Нилуфар…

— Нилуфар?! — воскликнул пораженный Манибандх.

— Да, высокочтимый, это была она! — Вени всем своим видом изобразила глубокое презрение к египетской рабыне. — От удивления я онемела. Нилуфар торжествующе засмеялась. «Хвала тебе, дравидская танцовщица! Вот с чем ты встречаешь своего возлюбленного!» — закричала она.

— Возлюбленного! — вырвалось у Манибандха.

— Я не могла больше ее слушать… Я выхватила кинжал и хотела ее ударить, но она была настороже. В ее руке тоже сверкнул кинжал! Как это низко, высокочтимый! Разве она могла прийти сама? Кто, кроме поэта мог позвать ее? Ведь об этой встрече не знала больше ни одна душа в мире!

— Подождите, госпожа! — прервал ее Манибандх схватив за руку. — Идемте в комнату. Здесь не место для подобного разговора.

Они направились во дворец. Усадив танцовщицу на мягкое ложе из слоновой кости, сделанное в виде морского чудовища, купец спросил:

— Что же было дальше, красавица?

— Я стала отступать. Нилуфар, подняв кинжал, шла прямо на меня. А Виллибхиттур молча смотрел и улыбался… Вся кровь во мне загорелась!

Отступая, я приблизилась к большому камню. Вдруг кто-то выскочил из-за него, набросился на меня сзади и выбил из моих рук кинжал.

— Значит, там был еще кто-то? — вздрогнув, спросил Манибандх.

Не обратив внимания на его слова, Вени продолжала:

— И тогда, высоксчтимый… она сказала…

— Что она сказала, красавица?

Брови Манибандха напряглись.

— Она… Я этого никогда не забуду… Она сказала, что я продала свое тело за золото… Что я не женщина, а деревянная кукла… А вы… Она сказала, что вы презренный пес…

— Танцовщица! — загремел Манибандх. Громкий его голос гулко прокатился по дворцу.

— Высокочтимый! — продолжала Вени. — На ее лице играла злобная радость. Она кричала, что и эта буря, и эта кровавая луна — дурное предзнаменование… Они явились людям потому, что высокочтимый хочет захватить весь мир в свои окровавленные руки…

Манибандх словно обратился в камень. Лицо стало жестоким. Глаза выкатились из орбит. Казалось, он думал о чем-то далеком и страшном.

— Я поняла, что на этот раз мне не победить их… И когда они стали говорить о любви…

— Кто? О ком ты говоришь? — сурово спросил купец.

— О Нилуфар и Виллибхиттуре, высокочтимый.

Манибандх содрогнулся от злобы. Эта рабыня посмела ему мстить?

— Что же дальше?

Манибандх опустился на ложе. Вени глубоко вздохнула, словно перелистнула новую страницу своего повествования.

А потом… Я бежала как безумная. Только отъехав на некоторое расстояние, пришла в себя и устыдилась. Я приказала возничему остановиться…

— Кто был этот возничий? — спросил Манибандх.

— Не знаю. Я не спросила его ни о чем. Много времени прошло, прежде чем я решилась на это… Я сама показала дорогу возничему. Взяла у него кинжал и спрятала в поясе… Я думала только об одном — отомстить! Отомстить поэту! Он, должно быть, вернулся домой! Может быть, вместе с Нилуфар. Я ведь сказала ей, высокочтимый: «Певица! Над твоей головой нависла гибель!» Мы подъехали к домику поэта, и я отослала возничего, чтобы он не стал помехой. Зачем иметь лишних свидетелей?

Колесница умчалась. Я тихонько подошла к двери. Она была заперта, внутри темно. Я приложила ухо и прислушалась — тихо… Видимо, он еще не вернулся. Тогда я решила дождаться этого негодяя и напасть на него из темноты. Я спряталась возле дома…

Манибандх поднялся. Всякий бы содрогнулся, увидев его лицо. Он покраснел, как бронза, он весь налился кровью, все в нем кипело от гнева и унижения.

— Что же было дальше?

Вени не в силах была продолжать. Казалось, вот-вот она потеряет сознание. Манибандх положил ей на плечи свои руки и снова спросил:

— Так что же было дальше?

Не смея встретиться с взглядом купца, Вени тихо ответила.

— Он так и не пришел: в ту ночь…

Руки Манибандха упали с ее плеч. Вскоре он успокоился. Он стал похож на рыбака, вытащившего из воды вместо рыбы пучок водорослей и с недоумением разглядывающего насмешливые дары моря.

— Высокочтимый! — снова принялась рассказывать Вени. — Все смотрели на мои украшения… Людям было непонятно, почему такая знатная женщина бродит по улицам одна. Тогда я сняла все драгоценности, связала в узелок, а затем…

— Что затем? — спросил Манибандх, снова садясь на ложе.

Эти драгоценности… я бросила в воду.

— Ну так что же? — удивленно спросил купец, давая понять, что он не придает этому значения.

— Высокочтимый! — облегченно воскликнула Вени. — Вы великий человек!.. Я долго бродила по городу… — продолжала она. — Настал вечер, пришла ночь, а я все еще не могла отыскать поэта. На следующий день я опять ходила по улицам. Меня мучил голод, но при мне не осталось даже медной монеты. Я совсем отчаялась. Поэт и Нилуфар, решила я, бежали куда-нибудь вместе, напрасно искать их в городе. Вернуться к вам я не смела — на мне не было украшений! Вы не можете представить себе моих мук, высокочтимый! И тогда я пошла к Инду, чтобы броситься в его волны…

— Госпожа! — вырвалось у Манибандха.

— По дороге — это было вечером — я увидела толпу, собравшуюся вокруг аскета. По виду он походил на жителя страны Шанью. Аскет громко кричал, что самое большое счастье в жизни — это причинять муки своей душе… Мне это было так понятно… Я пристала к толпе. Я была измучена одиночеством.

И вдруг бог смилостивился надо мной… Я увидела его! Передо мной стоял Виллибхиттур!

Я пробралась к нему и тронула его за плечо. Увидев меня, он вздрогнул и спросил: «Где ты была?» — «Но ведь вы хотели меня убить?» — вместо ответа сказала я ему. Он притворился удивленным. Теперь я хорошо понимаю эту игру, все эти уловки! Я предложила: «Уйдем из толпы».

Когда мы отошли, он сказал: «Так говори, госпожа!» — «Трус! — крикнула я ему в глаза. — Зачем ты позвал эту египтянку? Неужели ты поверил ей? Ты, мужчина, мог подумать, что женщина способна убить тебя, трус?» — «Я трус? — поразился он. — Я испугался? Виллибхиттур испугался Вени?» Он пристально смотрел на меня. «Я еще раз хочу побывать там. Идем со мной!» — предложил он вдруг. И мы пришли на то самое место, где ночью меня оскорбила эта презренная рабыня. Она тогда кричала мне: «Ты самка шакала! Неужели ты думаешь, что твоя низость поможет тебе и ты станешь львицей?» О высокочтимый! Во мне вся кровь кипела от негодования…

С берега было видно, как гасли огни в городе «Виллибхиттур! — сказала я. — Ты не знаешь, что с той ночи я ищу тебя повсюду. Но ты сам не думал обо мне!» Я хотела возбудить в нем страсть, соединить губы с его губами, и тогда я вспорола бы ему кинжалом живот, подобно тому как кобра выбрасывает свое смертельное жало! И этот низкий человек упал бы мертвым, выплевывай кровавую пену…

Но он уже не доверял мне. Он только засмеялся и ответил: «Вени! Все мечты моей жизни разбиты в прах. Уходи! Иди туда, где тебе следует быть. Я не останавливаю тебя. Виллибхиттуру не пристало быть помехой чужой любви, но он не допустит, чтобы кто-то, притворившись цветком, колючкой лег на его пути. Не думай, что я одинок. В моей душе живет образ, который я бережно храню».

Я возненавидела его еще больше. В его сердце вместо меня уже поселилась эта ничтожная рабыня! Так быстро он забыл меня! Я хотела разорвать это неблагодарное сердце! Он был удивительно спокоен. В нем не было страха. Он казался твердым, как скала. Я вдруг почувствовала себя слабой. Я отступила назад.

Виллибхиттур засмеялся. «Что, сегодня ты забыла взять с собой кинжал?» — спросил он. «Виллибхиттур! Возьми его! — Я протянула ему кинжал. — Возьми его, пусть не будет больше недоверия между нами. Если я захочу убить тебя, то разве нет другого пути?!»

Он снова засмеялся. «Я не сказал, что ты пришла убить меня! Я только спросил, не забыла ли ты взять кинжал? Носить такие дорогие украшения, не имея в поясе кинжала, неблагоразумно… Но где же твои украшения?» — «Я убью твою любовницу, Виллибхиттур!» — закричала я в гневе. «Но ведь она куда сильнее тебя. В этом ты могла уже убедиться. Ступай лучше к Манибандху, пусть он охладит твой пыл! Вы — рабы богатства. А Нилуфар — сверкающая в небе звезда! Для нее, а не для вас мои песни. Вы — страшное видение смерти. Нилуфар — свет жизни. Она восторжествует над вами. Никто не сможет преградить ей путь, вы все перед ней нищие. Вы хотите потопить в грехах человеческие души, чтобы потом предаваться наслаждениям в своих дворцах! Вы стремитесь подчинить себе весь мир. Но этому не бывать! Нилуфар чиста душой и не запятнает себя преступлением. В ее сердце живет человеческая боль, ее душа отзывается на страдания». Тут я прервала его: «Виллибхиттур! Опомнись! Если солнце отвернется от нас и на земле воцарится мрак, если в горных ущельях перестанет раздаваться эхо, если ветер поднимет горы в небо, если женское чрево будет рождать вместо детей камни, если великий Инд потечет вспять и с ревом кинется в горы, если эта цветущая долина покроется сыпучими бесплодными песками и в стремительной Карсаравини будет течь кровь вместо воды, — то и тогда рабыня останется рабыней».

Он зловеще засмеялся… Я испугалась. Я посмотрела на небо и увидела там… Нилуфар! Она хохотала! Волны Инда громко кричали мне: «Нилуфар непобедима. Она — человек, она — человек, в ней человеческое сердце! Даже мы слабее ее!»

Наступала ночь, и лишь дальний край неба светился. Вдруг и его закрыли тучи. Надвигающаяся тьма — это было мое будущее. И ни один луч уже не пробивался сквозь мглу. Еще грознее стало видение Нилуфар, витавшее в тучах. Поэт сказал, что она звезда в небе. О высокочтимый! Прежде он ни о ком не говорил так…

Мне казалось, что Нилуфар спускается ко мне, и в ее руке, как и в тот день, сверкает кинжал… Я хотела опередить ее… Но едва я подняла кинжал, как под землей раздался грохот. О высокочтимый! Почему гневалась земля? Неужели я совершила бы тяжкий грех?

Виллибхиттур опять засмеялся своим непонятным смехом. Блеснула молния, налетел жестокий ураган. Кинжал выпал из моей руки… Поэт поднял его. «Так кто же из нас трус? — злорадно спросил он. — Слышишь, как грохочет земля? Луну закрыли тучи. Великая река неистовствует. Сама природа восстала против этого преступления. Но ты не страшись, твори свое черное дело, иначе Манибандх задохнется от жажды! Он жаждет человеческой крови!»

Я не могла больше слушать его, высокочтимый! Я бросилась бежать. Но голод ослабил мои силы, и я едва могла идти. Опустился непроглядный мрак, ничего нельзя было разглядеть вокруг. Инд все пенился и ревел… Ураган сбил меня с ног. Мне казалось, природа в гневе поглотит меня, и я никогда не смогу вернуться в этот мир… Я звала вас, поминала имя великой Махамаи… От страха и усталости я потеряла сознание…

Когда я пришла в себя, рядом были вы. Мне снова страшно, о высокочтимый! Неужели я преступница?

— Не тревожься, красавица, — сказал Манибандх, — ты воистину невинное, кроткое создание. А что же с поэтом?

— Не знаю!

— Госпожа! Ты должна отдохнуть! — сказал Манибандх, поднимаясь с ложа.

Выйдя в соседнюю комнату, он крикнул:

— Рабыня!

Рабыня показалась в дверях.

— Что прикажет великий господин?

— Ты знаешь, где Нилуфар?

— Разве мне дано это знать, господин;?

— Рабыня! — взревел Манибандх. Ответ показался ему дерзким. Рабыня задрожала. — Пришли ко мне Апапа!

Рабыня стремглав выбежала из комнаты. Вскоре она вернулась вместе с Апапом. Манибандх уселся на ложе и нарочито небрежно спросил:

— Апап! Где Нилуфар?

— Если бы я это знал, высокочтимый!

Апап собрал все свои силы. Одно неверное слово — и не быть ему в живых… Но он не смеет сказать правду о Нилуфар! Господин сдерет с нее кожу, да и Хэке несдобровать…

— Ты забыл, что говоришь с господином? — спросил сердито Манибандх, рассматривая рубцы от ран на теле негра.

— Великий господин! Осмелюсь ли я соизмерить с вашим величием свое ничтожество?

Манибандх отвернулся.

— Ступай! Если что-нибудь услышишь о Нилуфар, немедленно извести меня!

Рабыня слышала весь разговор, но притворилась, что не поняла ничего. Как только Манибандх сделал ей знак удалиться, она опрометью кинулась вон. Ей не терпелось поделиться с кем-нибудь необыкновенной новостью, — ведь женщины искусны в распространении недобрых слухов.

Выбежав во двор, рабыня все рассказала слугам. Они были поражены. Уже два дня плели они сложную сеть предположений, стараясь догадаться, почему не показывается Нилуфар. Сейчас все догадки рассеялись, как мрак перед солнечными лучами. Обсуждению подвергали уже другое: куда исчезла госпожа?

Что будет дальше, Нилуфар? Вдруг купец узнает что ты здесь? — испуганно спросила Хэка.

Вместо ответа Нилуфар еще глубже зарылась в солому. Хэка помолчала и вдруг… стала напевать песенку. Дверь она нарочно оставила приоткрытой, чтобы не вызывать подозрений. Вошел Апап, мрачный и суровый. Он рассказал Хэке о своем разговоре с Манибандхом. Из предосторожности оба вышли во двор.

Болтливая рабыня без конца повторяла свой рассказ об исчезновении госпожи.

— Эй, кукушка! — окликнула ее Хэка. — Ты, видно, до тех пор не успокоишься, пока не известишь весь мир о приходе весны?

Но новость и в самом деле занимала людей. Те, кто был свободен от работы, уселись в кружок, чтобы обо всем рассудить по порядку. Апап и Хэка присоединились к ним.

— Хэка, ты была рабыней Нилуфар, — обратился к ней один из рабов. — Готов поклясться, ты знаешь, где она!

Его единственный глаз внимательно изучал лицо девушки. Однажды бывший хозяин этого раба, разгневавшись на него, воткнул ему в глаз веретено.

— Клянусь именем Озириса! — воскликнула Хэка. — Я ничего не знаю о госпоже. Во всем мире, наверное, не найдется такой глупой женщины, как она. Чего ей здесь недоставало?..

Все согласились с ее словами.

— Высокочтимый найдет себе другую красавицу, а вот ей плохо придется… — сказал какой-то раб. — Несчастная! Все бросила и убежала. Да за семью морями не сыщешь такого богатого человека, как наш господин!

И опять все согласились. Разве есть на свете человек богаче их господина!

Так они проговорили до самого вечера.

Хэка вернулась в каморку.

— Нилуфар! — сказала она. — Тебя всюду ищут. Не гневайся на меня, но лучше тебе на время куда-нибудь уйти…

Она говорила все это, боясь обидеть Нилуфар. Однако та спокойно и ласково смотрела на рабыню.

— А если я больше не вернусь? — тихонько сказала она.

— Хэка не хочет этому верить!

В сумерках из главных дворцовых ворот вышел невысокий, стройный и красивый юноша. Это была Нилуфар. Ее одежды были просты, как и в тот злополучный день, когда она попала к матросам. Очутившись в толпе среди незнакомых людей, она облегченно вздохнула. Теперь ее никто не найдет. Забыв обо всем, она шла мимо лавок и разглядывала разложенные купцами товары. Вдруг она увидела проезжающих мимо Манибандха и Вени, а за их колесницей — множество других. Впереди, расчищая дорогу, бежали рабы. Во дворце сейчас начнется пир. Будут пышные, сладострастные танцы, зазвучат песни. Едва ли опьяневший Манибандх и его гости станут искать Нилуфар…

Египтянка решила вернуться. По пути она встретила Хэку.

— Куда ты идешь? — удивилась рабыня.

— Во дворец!

— Во дворец? Разве ты не хочешь скрыться из города вместе со мной?

— А что будет делать Апап?

— Получит плетей, что же еще?

Обе засмеялись.

— Сегодня никто не будет искать меня. Я уйду завтра, — сказала Нилуфар.

— Я уйду с тобой.

— Нет, Хэка! Тебе нельзя. Зачем тебе и Апапу страдать из-за меня?

Помолчав, Хэка вдруг спросила серьезно:

— Ты послушаешься меня?

— Что ты хочешь?

— Видишь звездочета? Подойди к нему!

Звездочет сидел на земле и чертил в пыли замысловатые знаки. Всех, кто обращался к нему, он заставлял прикасаться к этим фигурам, чтобы по ним предсказать судьбу. Нилуфар протиснулась к гадателю и провела пальцем по одной из линий.

По рождению ты — женщина, — сразу же сказал звездочет, по делам и одежде — мужчина. Ты рабыня от рождения, но по поступкам — госпожа. Будущее твое теряется в глубокой тьме.

Египтянка растерянно смотрела на него.

— Уходи, живо уходи! — закричал звездочет. — У тебя нет даже медной монеты, чтобы дать мне! И никогда не будет!

Люди оттеснили Нилуфар от звездочета. Она была в отчаянии. «А что же Виллибхиттур?» — вдруг подумала она и опять пробралась к гадателю.

— А если… — начала она.

— Ты еще не ушел? — рассердился звездочет. — Видно, твои ноги прокляты богом. Убирайся! Или ты не в силах идти туда, куда хочется?

У Нилуфар закружилась голова. Звездочет уже беседовал с другими. Она выбралась из толпы и побрела во дворец.

У главного входа страж окликнул ее:

— Кто ты?

— Я слуга управителя Акшая! — без колебаний ответила Нилуфар.

Страж поднял копье, давая ей дорогу.

Войдя в каморку, Нилуфар увидела Хэку, которая осторожно растирала тело Апапа. Раны его еще не зарубцевались. Нилуфар стало стыдно, — зачем она сеет шипы на пути этих двух счастливых людей?

Навсегда бы уйти отсюда! Но куда? Она села, на солому.

— Апап! Смотри, пришел мои любовник! — пошутила Хэка, увидев Нилуфар.

Но негр не был расположен к шуткам.

— Нилуфар! Тебя всюду разыскивают! Только что один из рабов по приказу господина обшарил всю каморку. Я чуть не избил его: он не поверил нам с Хэкой. Хорошо, что тебя не было. Но что, если тебя снова станут искать?

— Не бойся, Апап! Я уйду!

В голосе Нилуфар звучала насмешка. Уколотое женским упреком, сердце раба смягчилось. Хэка растерянно смотрела на обоих.

— Госпожа! — вдруг засмеялся Апап.

— Что тебе? — сердито зашептала Нилуфар.

— Посмотрите, какую я вам устроил постель!

— Ну иди же! — подтолкнула Хэка госпожу.

Нилуфар совсем скрылась в соломе. Сняв тюрбан, она сделала из него подобие подушки и с наслаждением растянулась на этом рабском ложе. Как могла она сердиться на таких великодушных людей? Не потому ли, что она еще не в силах победить свою заносчивость? Неужели и сейчас она считает себя выше этих людей?

Разбудил Нилуфар громкий взрыв смеха. Она приподнялась и села. Смеялись мужчины. Нилуфар стала прислушиваться. До нее донеслось шарканье танцующих ног. Запах вина проникал даже в каморку.

— Апап! В горле пересохло, — сказала Хэка. — Ты не смог бы принести вина?

— Попробую, — засмеялся негр.

Он и в самом деле пошел за вином.

В зале наверху самозабвенно танцевала Вени; именитые гости сидели вокруг, потягивая вино.

— Хэка! Я хочу пойти туда и спеть! — сказала Нилуфар.

— А если тебя схватят?

— Значит, смерть!

— Я тебя не пущу.

Нилуфар рассмеялась.

Вдруг до них донесся голос Манибандха:

— Нет, нет, почтенный. Та певица была моей рабыней. Я дал ей свободу. Она ничего не знает…

Как ни напрягала Нилуфар слух, она не слышала ответа. Злоба душила египтянку. Лицо ее было ужасно. Донесся пьяный звон чаш. Кто-то затянул песню, несколько голосов стали вторить, но песня вскоре смолкла. Звонкий женский смех! Громкий хохот мужчин!

Нилуфар напряженно прислушивалась.

— Ты слышала? — спросила она Хэку.

— Да…

В это время тихий голос позвал:

— Хэка!

Хэка бегом бросилась к двери.

— Кто здесь?

По шепоту Нилуфар узнала управителя. И Хэка уже разглядела ночного гостя.

— Зайдем к тебе ненадолго, — бормотал тот. — Ведь Апап во дворце!..

— Нет, нет, сейчас нельзя, — в отчаянии говорила она.

— Нельзя? Разве сегодня ты не рабыня, а я… не управитель?

Он был пьян.

Хэка упрямо стояла в дверях.

— Тогда пойдем со мной…

Хэке пришлось уйти с Акшаем. Издалека донесся приглушенный смех рабынь. Они хорошо знали, о чем может говорить управитель наедине с рабыней.

Вскоре вернулся Апап. Он поставил кувшин с украденным вином на землю и огляделся. Хэки не было. Тогда он лег на солому лицом вниз. Кувшин так и остался нетронутым.

Нилуфар ничего ему не сказала. Сердце ее разрывалось от боли и гнева.

Глава тринадцатая

Тайна исчезновения египтянки оставалась неразгаданной. Дворец осмотрели несколько раз, обшарили все закоулки. Пронырливый и хитрый Акшай, доказывая свою преданность господину, собственными глазами осмотрел каморки рабов, но ему не удалось напасть на следы Нилуфар. Сам Манибандх обошел потайные места во дворце, а его усердные слуги объехали на колесницах весь город. Поиски были безуспешными.

Манибандх не мог понять, куда же пропала Нилуфар? Вряд ли у кого из горожан хватило бы смелости скрывать беглянку, весь Мохенджо-Даро трепещет перед высокочтимым купцом. И почему Нилуфар так поступила? Подобает ли ей, бывшей рабыне, равняться с благородными женщинами, выказывая гордость и самолюбие? Нилуфар клялась, что любит его, почему же она бежала из дворца? Красота и искусство дравидской танцовщицы прельстили его, но юная красавица уйдет так же легко как и пришла, а Нилуфар… Он любил ее… Что бы ни было, в его сердце осталось нежное чувство к египтянке и он простил бы ее, вернись она к нему с повинной…

Но Нилуфар не приходила. День сменялся ночью ночь — новым днем, — о ней не было никаких вестей.

А Нилуфар по-прежнему пряталась в соломе, в нескольких шагах от Манибандха. По вечерам она выходила из дворца, переодевшись мужчиной, а потом возвращалась на ночлег. Апап и Хэка делились с ней своей скудной пищей, а иногда ей улыбалась судьба, посылая лакомый кусочек, который удавалось стащить на базаре. Купить она не могла ничего, у нее не было даже медной монеты. Продать украшения, которые Хэка тайком принесла из ее комнаты, она не решалась, — на каждой из них было имя Манибандха. В руках бедняка такие украшения! Кому бы это не показалось подозрительным?!

Поглощенный думами, купец медленно расхаживал по залу. Из окна он видел, как вдалеке какие-то люди мерили землю, собираясь прокладывать сточные трубы для новых домов. Город разрастался. Богачи всех стран мира непременно желали выстроить в великом городе свой дом. Строились также огромные гостиницы с большими дворами внутри. В них мог остановиться всякий приезжающий в Мохенджо-Даро. Там всегда бурлила жизнь — прибывали караваны верблюдов, приезжали купцы, расхаживали гетеры. Город растет на глазах, но почему это не радует Манибандха?

Он отошел от окна и принялся ходить по залу. Потом вышел наружу. При виде господина рабы усердней принялись за работу. Из поварской доносилась тихая песня. Манибандх улыбнулся. Таков уж человек едва выпадет свободная минутка, он уже ищет какую-нибудь радость, подобие счастья! Счастье? Разве человек достигает его когда-нибудь? Единственное и истинное счастье — это отдых после тяжкого телесного труда…

Купец поднялся на верхнюю террасу плоской крыши. Отсюда был виден весь город. Невдалеке строился дворец. На бамбуковые леса медленно поднимались рабы, таща на спинах камни. Помахивая плетью, стоял надсмотрщик. Это супруг Вины строил себе жилище, которое ни в чем не должно было уступить роскошному дому Манибандха. Он был богаче остальных купцов города и изо всех сил старался сравниться с Манибандхом. Но высокочтимый только улыбался, глядя на его потуги.

Надсмотрщик ударил плетью одного из рабов. Тот подскочил от боли. Манибандх вдруг вспомнил, как однажды взвился от удара черный раб, с каким отчаянием он кричал: «Синдхудáтт! Почему ты так жестоко бьешь нас? Это же все не твое! Даже собака не стережет хозяйское добро с таким усердием».

Купец смотрел на копошащиеся внизу фигурки с явным удовольствием. Все это так далеко от него и вместо с тем так знакомо и близко. В его теле та же душа, душа Синдхудатта, когда-то избивавшего нерадивых рабов. Одно за другим наплывали воспоминания, — так побеги вырастают из семени. Вот он стоит с бичом в руке. Он — гроза для всех рабов! Раньше он сам работал на хозяина, но хозяин благоволил к нему, — он знал, что Синдхудатт не раб по рождению. Однажды ночью Синдхудатт убил хозяина и захватил его имущество. Слуги восстали против него, но одних он подкупил золотом, с другими жестоко расправился. Потом он избавился и от тех, кто оказал ему поддержку, поссорив их между собой. Накупив на деньги хозяина товаров, он отправился в дальние страны. Когда он вернулся, его звали Манибандхом. Синдхудатта люди забыли, да и кто мог помнить какого-то надсмотрщика?!

Бывший раб оказался очень ловким купцом. Торговля его все росла, расширялись торговые связи. Он умел заключать выгодные сделки. Манибандх не раз вспоминал своего хозяина. Тот был умным человеком и многому научил Манибандха, которого считал своим сыном. «Деловому человеку нельзя иметь мягкое сердце, — поучал он Синдхудатта свою беду. — Купец ни о чем не должен думать, кроме собственной выгоды и прибыли. Иначе его никогда не будут уважать. И плохо приходится тому, кто разбалтывает свои тайны». Ну что ж, разве Манибандх кому-нибудь рассказал о своем преступлении?!

Убийство!.. Не соверши он убийства, мир знатных никогда не принял бы его в свое лоно. Теперь же сам закон смиренно склонил перед ним колени! А ведь было время, когда Синдхудатт, как собака, кормился объедками. Однажды на корабле египтянин избил его до крови. Египтянин негодовал: как смел Синдхудатт, разговаривая с ним, вести себя вызывающе, как смел не поклониться ему? А сегодня? Сегодня весь мир у его ног.

Манибандх насмешливо улыбнулся, увидев бредущих по улице аскетов. Они не ведают гордости и славы, они отрицают богатство, а убийство считают величайшим грехом. Они против самой жизни, и потому не живут сами. Если убийство — грех, то почему всевышний позволил фараону создать на крови многих тысяч людей такую великую империю? Из-за богатств в мире постоянно ведутся войны. Но разве это неразумно? Богатства должны принадлежать тем, у кого есть разум. Если сын глуп, он не сумеет сохранить отцовское наследство, как бы велико оно ни было. Аскеты! Разве они живут? Для чего им стоять на голове и истязать себя? Чтобы обрести бесценное счастье рая? Там великий бог Махадев и богиня Махамаи заняты безмятежными играми любви, не ведая стыда, там бог-лингам…

К Манибандху подошел раб.

— Высокочтимый! — робко сказал он. — С верховьев Карсаравини прибыл купец, он просит допустить его к вам…

Манибандх недовольно поморщился.

— Скажи, чтобы пришел в другой час! Я, занят.

Раб удалился с поклоном. Манибандх опять стал рассматривать аскетов.

Но снова появился раб.

— Господин!

— Что тебе? Зачем ты здесь?

— О господин! — виновато сказал раб. — Я передал купцу ваши слова. Но он отослал меня обратно. Он говорит: «Ты — раб, и я тоже — раб своего господина. Если бы не нужда, я…»

— Хорошо, — перебил Манибандх. — Введи!

Купец вошел. Манибандх, с трудом узнав его, удивленно воскликнул:

— Арал! Ты? На кого ты похож?

Одежда Арала во многих местах была изодрана, сквозь дыры просвечивало тело. Он был чем-то огорчен и напуган. Глаза его беспокойно блуждали по сторонам. Манибандх взглянул на раба. Тот мгновенно исчез.

Вскинув руки, купец закричал с необыкновенным волнением:

— О высокочтимый! О высокочтимый!

— Что случилось, Арал? — спросил Манибандх. Что с тобой? На голове кровь? Кто тебя ранил? Где твой арабский скакун?

Арал упал на колени и обнял ноги Манибандха.

— Высокочтимый! Меня ограбили. Меня зовут Арал, то есть нечестный, но поверьте, я говорю правду. У меня все отобрали. Теперь я нищий, обивающий чужие пороги. Вы послали меня в далекие страны со своими товарами, но их отобрали грабители. Простите меня, господин!

— Ну, продолжай! — сердито бросил Манибандх.

— От Хараппы мы свернули по лесной дороге на запад. Нас долго провожали храбрые воины из этого каменного города. Но едва они оставили нас, на караваи напали грабители. Мы отбивались изо всех сил, однако не могли выстоять — грабители сражались на конях. На моих глазах убили всех моих людей, забрали все товары, все деньги. Они увели рабов… О великий господин! Поверьте, мы не могли одолеть грабителей.

И купец заплакал. Манибандху стало смешно. Может ли мужчина обладать таким слабым сердцем? Разве добьется прибыли купец, который боится понести убыток? Когда Арал выезжал из города, гарцуя на своем арабском скакуне, он, наверное, воображал себя отважным воином. Манибандх спросил:

— Что же случилось с твоим конем? Как ты добрался сюда?

— Я шел пешком всю дорогу, господни. Мой конь приглянулся одному из разбойников…

— Трус! — презрительно бросил Манибандх.

— Великий господин! — воскликнул Арал, припадая лицом к ногам Манибандха. — Называйте меня как угодно! Я знаю, мне нет прощения, но ничего нельзя было спасти. Он убил бы меня, если бы я не пошел на хитрость и не убежал. О господин! Несчастен тот час, когда мы вышли в путь! Я даже не знаю, кто они были, эти разбойники!

— Какие-нибудь дикари, — пренебрежительно сказал Манибандх. — Разве ты не слыхал, что такие набеги и раньше случались на северо-западных дорогах! А ты представил их такими чудовищами, что от страха до сих пор заикаешься! Ты просто испугался их!

— Нет, господин! Это не дикари. Я никогда не видел такого племени. Они сложены крепче нас, у них белая кожа. Один из них схватил бегущего верблюда за узду, и у того кровь брызнула из носа. Верблюд закричал и остановился как вкопанный. О, мы не могли им противостоять, господин!

— Значит, это было какое-нибудь горное племя…

— Нет, господин, таких людей я не видел еще. Говорят они на непонятном языке.

Манибандх задумался. Он вспомнил аравитян, кочующих наездников, которые находятся в подданстве фараона и платят ему дань. Они похожи на тех людей, которых описывает Арал. Но ведь Аравия расположена далеко на западе… И почему эти наездники светлокожие?

— Ты говоришь, они светлокожие?

— Великий господин! Их кожа бела как снег, — заговорил Арал, дрожа от страха. — Речь их оглушает уши, будто они всегда кричат. Они совсем дикие, высокочтимый. Их волосы горят как огонь.

— Горят как огонь? — удивился Манибандх.

— Да, господин! Их волосы подобны языкам пламени!

Манибандха начал раздражать этот разговор. Он считал Арала умным человеком, а тот оказался глупцом. Разве есть такие племена, каких бы не видел за свою жизнь Манибандх? Он обошел с караванами весь свет…

— Арал, — насмешливо сказал он. — Твой рассказ воистину удивителен!

— Но я не лгу, господин! Накажите меня, я виноват!

— Я не сделаю этого, глупец! Наказание тебе не угрожает!

— Вы меня прощаете, господин? — обрадованно воскликнул Арал. — Господин, вы бог! Вы великий человек! Никто не обладает таким благородным сердцем, как вы! Вы прощаете меня? Меня?

Манибандх засмеялся.

— Не кричи! Убирайся прочь! Ну, чего же ты ждешь?

Арал завопил от радости. Он еще несколько раз припал лицом к ногам Манибандха и выбежал вон. Помилованный купец ликующе кричал каждому встречному:

— Высокочтимый в своем величии превзошел самого бога! Он узнал об убытке в два с половиной миллиона и даже не нахмурил брови.

Быстро распространялась весть об ограблении Арала и великодушии Манибандха. Она всколыхнула весь Мохенджо-Даро. В устах молвы цифра убытков возросла до трех с половиной миллионов. Услышав о милосердии высокочтимого, люди застывали на месте от удивления, но, едва прийдя в себя, спешили рассказать о нем своим друзьям. Словно отражаясь многократным эхом от городских стен, слух распространялся с необыкновенной быстротой, и скоро убыток Манибандха исчисляли в пять миллионов, в семь, а затем — в десятки миллионов.

…Уйдя в свои покои, Манибандх занялся делами и забыл о разговоре с купцом. Он считал ничтожным понесенный им убыток. Ему и в голову не приходило, что в устах горожан этот ущерб исчислялся уже сотнями миллионов золотых монет и что всякий поневоле поражался его великодушию… Он забыл, что люди имеют обыкновение до тех пор вести пересуды о всяком происшествии, пока о нем не начнут твердить все попугаи Мохенджо-Даро. Слух об ограблении купца Арала, которого высокочтимый Манибандх посылал с караваном товаров в дравидские страны, с особым усердием обсуждали женщины; слушая их, можно было подумать, что это именно они потерпели огромный убыток.

Некоторым горожанам новость доставила немало забот и волнений.

Услышал ее и купец Чандрахас, который тут же впал в горькое раздумье. Ежедневно с утра до полудня он раздает дары. Самые грязные, самые оборванные и изможденные нищие собираются у его дверей, он никому не отказывает. Но никогда не слышал он похвал от горожан. А об этом человеке шумит весь Мохенджо-Даро!..

Жена Чандрахаса, видя печаль мужа, как бы невзначай спросила:

— Кто же этот Манибандх — человек или бог? Все только и делают, что поют ему хвалу.

Стрела попала точно в цель. Чандрахас обернулся к ней и закричал:

— Замолчи, глупая женщина! Ты повторяешь всякие нелепости! Подумай сама, разве этот Манибандх раздает дары так же щедро, как твой муж?

— Как мне это знать? Но только я до сей поры не слышала, чтобы кто-нибудь хвалил купца Чандрахаса.

— Я раздаю деньги нищим. Они не хвалят меня, а благословляют.

И купец обратился с молитвой к богам:

— О великий бог! О Махамаи! О Ахирадж! Усмирите гордыню этих низких людей! Укрепите мою твердость в вере! Что даете вы мне, то я возвращаю вам…

Супруга была довольна тем, что досадила мужу. А купец еще долго молился в своей комнате…

Под вечер раб доложил Манибандху о прибытии почтенного Амен-Ра.

Манибандх поднялся и почтительно приветствовал гостя. Расспросив хозяина о здоровье, Амен-Ра сказал:

— Высокочтимый! Я был поражен, услышав о вашем несравненном поступке. Двенадцать миллионов! Вы — сам бог богатства! Хвала вам, хвала!

— О чем вы говорите, почтенный Амен-Ра? — удивился Манибандх. — Я впервые слышу об этом из ваших уст.

— Высокочтимый, Амен-Ра знает, что говорит. Амен-Ра еще никогда не склонял головы перед обыкновенным смертным. Пусть ничего этого не было, высокочтимый! Сама земля от прикосновения ваших ног становится золотом!..

Некоторое время хозяин и гость были заняты своими мыслями. Прервав молчание, египтянин вдруг заговорил:

— Высокочтимый, я много раз собирался сказать вам то, что говорю сейчас. Человек приходит в этот мир и уходит из него. Единственное, что он оставляет после себя, — это славу! Слава фараона во все века будет жить на земле. Само солнце хранит ее. Вы скажете, что ему эта слава? Ведь он сам не бессмертен! Тогда я спрошу вас: а до чего есть дело человеку на земле, если жизнь его длится недолго?

— Вы правы, почтенный Амен-Ра, — согласился с ним Манибандх. — И все же — разве человек живет только ради славы?

— Люди живут на земле в разных обличьях, высокочтимый. Один в облике фараона, другой в облике раба.

Разговор зашел о рабах. Манибандх рассказал Амен-Ра историю Нилуфар. Амен-Ра слушал его задумчиво.

— И теперь я не знаю, куда она ушла, — закончил Манибандх.

Амен-Ра усмехнулся.

— Высокочтимый! Женщина умеет прятать в своем чрево человека, неужели она не найдет на земле места, чтобы спрятаться самой?

— Эта рабыня оказалась ловкой обманщицей! — сурово сказал купец. — Доныне Манибандх не делал промахов в своих делах. Только женщинам порой удавалось сбивать его с пути.

— Амен-Ра никогда не верил женщинам, — наставительно заметил старый египтянин.

— Я хотел бы услышать ваш совет, почтенный Амен-Ра, — сказал Манибандх.

— Эта женщина, высокочтимый, не заслуживает вашей заботы, — ответил Амен-Ра. — Может быть, вы не согласитесь со мной во многом, да и не столь я глуп, чтобы огорчать советами своих хороших друзей, но мне хочется сказать вам несколько добрых слов.

Манибандх кивнул головой в знак согласия.

— Не огорчайтесь исчезновением рабыни, — заговорил Амен-Ра. — Женщина незнатного происхождения не должна долго занимать сердце и мысли родовитого человека. Любовные ее сети подобны смертоносному водовороту на глади великой Ха-Пи. Их любовь — яд, который губит душу. Ваша Нилуфар красавица, но нет сомнений в том, что по рождению она не принадлежит к знатному сословию. Душа рабыни непостоянна. Вот почему эта коварная птичка улетела от вас!

Манибандх низко опустил голову. Он уже раскаивался в том, что попросил совета у Амен-Ра. Зачем египтянин говорит ему все это? Разве знатное происхождение — признак могучей душевной силы человека? Если судить о достоинствах человека только по знатности крови, то кто же он сам — высокочтимый Манибандх, превратившийся из нищего лодочника в самого богатого купца Мохенджо-Даро? Все — ложь! Он знал в Египте многих, кто приобрел несметные богатства, не имея даже капли благородной крови в своих жилах. Нет, все в руках судьбы. Благосклонна она к человеку — и он будет иметь все, чем славен мир. Ничего нельзя понять в этом океане несправедливости. Как предугадать, вознесет тебя волна или сбросит? Кто может похвалиться, что знает это?

Амен-Ра ушел, но слова его, как яд, отравили душу Манибандха. Разве Вени знатна? Сегодня он разыскивает Нилуфар. Как знать, не придется ли завтра искать и танцовщицу?

Знатная женщина не может покинуть дом и супруга — она не привыкла терпеть лишения. Только такая жена принесла бы ему душевный покой. Столько волнений доставляют ему страсти. Почему он вечно одержим ими?

В глубине души Манибандх знал, что чувство его к юной танцовщице непостоянно. Рано или поздно он изгонит ее из своего роскошного дворца и бросит в ту же дорожную пыль, откуда она так неожиданно поднялась. И люди будут смеяться над ней и указывать на нее пальцами: «Смотрите, вот женщина, которая хотела сделаться великой, укрывшись в тени человека-льва, оседлавшего свою судьбу!» Он вспомнил Нилуфар… Только ум и хитрость египтянки спасли Вени от позора, но эта простодушная танцовщица еще услышит злобный хохот толпы.

Он направился в комнату Вени. Та безмятежно спала. Красота ее была ослепительна. Манибандх долго любовался танцовщицей, и постепенно неприязненное чувство к ней рассеялось. Одна рука ее лежала на животе, другая возле головы, ноги были чуть согнуты в коленях. Иногда по губам пробегала легкая улыбка. Должно быть, под перламутровыми веками загорались и гасли, как светильники, сладкие сны.

Полуобнаженная грудь мерно поднималась и опускалась. Нельзя было оторвать глаз от ее прекрасного, благоухающего тела. А эти разбросанные по подушке цветы. Как они чудесны!

Нет, Амен-Ра просто стар! Можно ли противостоять обаянию и красоте женщины?! Манибандх еще силен и духом и телом.

Старость! Она уже на пути к нему. Высокочтимый в порыве внезапного волнения вытянул перед собой руки и долго рассматривал их. Кто посмеет сказать, что они высохли, как у старика? В его гладких, упругих мышцах неизменно живет огромная сила.

Он не старик! В нем еще много нерастраченных сил.

Но молодость уже ушла и не вернется. Как безжалостна судьба! Вот закружился в воздухе сухой лист, зеленых его собратьев завтра ждет то же, и они, глядя на падающий лист, содрогаются от страха. Желтый листок еще долго смотрит вверх, на ветви, потом его уносит ветер, и он стонет от боли под ногами прохожих.

Но оттого, что умер один человек, жизнь не прекращается. Если Манибандх умрет, многое ли изменится в этом мире?..

Манибандх слышал однажды, как дворцовая рабыня пела жалобную песню о своем маленьком сыне, покинувшем ее безвозвратно:

«Когда-нибудь ты стал бы взрослым и сильным, мои малыш! Я вскормила бы тебя своей грудью! И господин не продал бы тебя. Он снизошел бы к моим мольбам, мои слезы смягчили бы его сердце, мы стояли бы перед господином — ты и я, как корова со своим теленком.

О мой малыш! Ты ушел туда, откуда никто не возвращается. И пусть мои слезы растопят все золото господина, ты все равно не вернешься. И в судный день рабов опять разберут господа…»

Не было хвалы господину в этой песне, но все же она понравилась Манибандху. Сколько жалости и боли было в этом плаче! Почему мать всегда любит свое дитя?

Ныне Манибандху многое подвластно. Он, бывший раб, может завладеть всем на свете. Но есть ли на земле ласковые, добрые руки, которые всегда готовы раскрыть для него свои объятия, в каком бы презренном виде он ни предстал?

Самое дорогое на земле — любовь…

Манибандх внезапно ощутил смертельную усталость… Эти тревожные дни подточили его силы. Отчего он так одинок? Разве не стремился он упрочить свое существование в этом зыбком и изменчивом мире, ища единственной и неповторимой привязанности к женщине? Но все тщетно… Всю жизнь Манибандха одолевали сомнения, которые лишали его твердости духа и вели по пути мимолетных наслаждений. Разве близость крови такая уж великая ценность для смертного? Законная жена — любит ли она по-настоящему? Или только исполняет свой долг, обретая в муже надежное прибежище?

Манибандх давно пресытился и славой, и богатством, и женскими ласками. Он жаждет теперь истинной любви, почему же она не приходит? Разве для него она уже невозможна?

Что ж, если ему недоступен поцелуй искренней любви, Манибандх бросится в водоворот жизни, чтобы в неустанном действии утолить жажду, сжигающую кровь! Он подчинит себе весь мир!

Он сел. Положив руки на подлокотники, уронил голову на грудь и погрузился в глубокое раздумье.

Ему нужен шум, людское волнение. И чтобы в этом неумолчном гомоне звучало его имя: «Великий Манибандх! Высокочтимый Манибандх!» И тот, кто не может его любить, пусть склонит перед ним голову, — одинокая гордость Манибандха будет удовлетворена.

Так прошло немало времени. В комнату неслышно вошла Вени.

— Высокочтимый!

Манибандх ее не услышал. Он весь ушел в свои мечты Кто-то тяжело дышит, стонет… это сам фараон, подобно рабу, упав у его ног, дрожит от страха…

Вени, подойдя близко, сказала:

— Высокочтимый, старый…

— Старый? — пробудился Манибандх. — Кто назвал меня старым?

Узнав Вени, он смягчился.

— Красавица, я стар?

Брови сошлись у него от недоумения, на губах играла насмешливая улыбка.

— Нет, я хотела сказать, что даже старый жрец не уходит так в свои мысли, как вы, высокочтимый.

— Жрец! Разве он трудится, как я, красавица? Сегодня мне нужно осмотреть многие тюки товаров. Торговля растет, как сеть паука.

— Высокочтимый — паук?

Она проговорила эти слова не задумываясь, как шаловливый ребенок, но, поняв, что сказала дерзость, прикусила язык. Манибандх, заметив ее испуг, добродушно улыбнулся. Оба рассмеялись.

Простодушие дравидской танцовщицы восхитило Манибандха. Почему люди не говорят ему в глаза то, чего он сам ждет от них? Вени так проста и непосредственна, она всюду ведет себя с достоинством. А Нилуфар… Она всегда говорила с ним робко и боязливо, как рабыня.

Радостные голоса донеслись до каморки, где одиноко лежала Нилуфар. У них много причин для радости, горько думала египтянка. А она, что ей делать? Она сама несчастна и подвергает опасности других. Убить себя? Но неужели та самая Нилуфар, которую не испугали ни свирепые волны Инда, ни беспощадный ураган, так бесславно погибнет?

Однажды она придавила ногой опасного зверя. Сегодня он снова рычит над ее головой. Отступить? Признать себя побежденной? Нет! Разве в ее бровях нет прежней властной силы? Стоит лишь нахмурить их — и блеснут языками пламени вынутые из ножен мечи…

Как они смеются! Там, наверху… Вени… Манибандх…

Она спрятала голову в солому и заплакала. В это время вошла Хэка.

— Тише, Нилуфар, тише! Услышат!

Нилуфар подняла на нее глаза, полные слез. Она не имела права даже плакать.

Глава четырнадцатая

Великий город был в ожидании праздника в честь змеиного бога Ахираджа. Со всех концов света съехались сюда со своими товарами иноземные купцы. С поклонами являлись они в гостеприимный дворец почтенного Амен-Ра. Купцы восхваляли могущество своих богов, а некоторые при этом не удерживались от насмешек над сомнительным величием чужих божеств. Не раз между гостями возникали долгие шумные споры.

Аравийские купцы поклонялись Луне. Египтяне же чтили Солнце, считая Луну его извечным врагом. Но разве в пустыне Солнце помогает людям, вопрошали аравитяне, разве оно является их благодетелем? Нет! Только Луна дарит свет и прохладу. Сама ночь, укрывающая путника, взлелеивается в ее молочном сиянии; и когда Луна отдыхает в раю, по земле начинают ползать ее враги змеи. Противники сходились лишь в одном: как бы ни враждовали между собой Солнце и Луна, оба они верховные божества.

Сколь богат Мохенджо-Даро золотом и драгоценными камнями, столь славен он и мудрецами! Но в спорах египтяне не уступали им, ибо полагали, что равных им нет на всей земле.

«Жители Мохенджо-Даро называют тучу-громовержца благосклонным кормильцем. Но нашей стране дожди не нужны, — говорили египтяне, — нашим полям дают влагу разливы Ха-Пи! Разве туча, — спрашивали они гордо, имеет определенный облик, как Ха-Пи? Божественная река покорна бегу колесницы года, она изменяется от месяца к месяцу, но всегда орошает землю. А облака на небе собираются лишь время от времени…»

Но нелегко было убедить горожан Мохенджо-Даро. Они упорно отстаивали превосходство своих богов. Кто сильнее в спорах, чьи вера и обычаи предпочтительнее, решить было трудно. И Амен-Ра предложил устроить диспут, пригласив иноземных гостей в свой пышный дворец.

Первым завел речь о богах Ашарат, виночерпий досточтимого Амен-Ра. Он рассказал предание о начале Египта. Сами египтяне называют свою страну Кеми, что значит — «черная земля». В далекие времена страной Кеми правили не люди, а боги, самым главным из них был Хешар, иначе — Озирис. Ему служили бог огня Птах, бог солнца Ра, бог воздуха Шу, бог войны Сэб, бог ветра Сети. Все жили счастливо. Природа не скупилась на дары. Ведь нужда приходит тогда, когда люди отдаляются от богов. И так боги правили землей тринадцать тысяч девятьсот лет. В каждый солнечный год бог Ха-Пи четырежды меняет свой цвет. Иногда в пору жатвы его жаждущий язык поднимается до самых верховий и забирает всю пищу людей. Разбившись на пять потоков, Ха-Пи уходит в океан, не оставляя ничего людям. Как объясняли древние мудрецы, это была дань за драгоценную черную землю, приносимую водой. Верховные боги передали Кеми младшим богам во главе с Менесом. Их правление продолжалось четыре тысячи лет. Убедившись, что люди не нарушают установленных обычаев, Менес передал власть в руки фараонов.

— Все наши богатства — щедрые дары предков, — торжественно произнес старый Амен-Ра.

С этим согласились все. Можно ли не почитать предков? Ведь их больше, чем живущих ныне людей, и все они передали свою силу потомкам, чтобы те прославляли их имена. Не все души попадают в рай, многие снова рождаются на земле, потому что день справедливого суда далек. Души могут переселяться несколько раз; подобно каплям дождя, падающим с неба, они вливаются в мировой океан, а потом снова притягиваются в небо богом солнца Ра…

Вошел Баяд. Некогда он был рабом, но благодаря своему необыкновенному уму сумел разбогатеть. О нем с уважением отзывались, несмотря на его низкое происхождение, не только самые богатые купцы и монархи Египта, но и знатные люди Шумера и Элама, Хараппы и Киката! Годы согнули его плечи, брови поседели, но до сих пор сохранил он свое красноречие, которым подчинял себе самых суровых и непокорных воинов. Когда Баяд заговорил, все почтительно умолкли.

Баяд стал говорить об иудейской вере. В его голосе слышалось раздражение. Эти иудеи много кричат о своем «едином» боге, но объяснить ничего не могут. Только и слышишь от них, что они — «единого бога потомки». А спросите: «Кто же мы? Чьи мы потомки?» Они высокомерно ответят: «Только иудеи — избранный богом народ». — «А остальные?» — «Мы не знаем. Если вы не понимаете нас, это наша вина, но не «его».

Красные воды Ха-Пи не так шумят, как эти седобородые старики. Но они не могут объяснить свою веру. Почему? Потому что она ложна. Разве может быть бог «един»? И если они, иудеи, его потомки, значит, бог — человек, значит, «он» тоже совершает грех совокупления?

Ведомо всем, что рождению предшествует совокупление. Опыление цветов отлично от соития человека и животных, но это тоже совокупление. Если цветы совершают грех, значит, существует грех и для богов.

Мудрецы великого города удовлетворенно закивали головами. Слова Баяда, сказали они, — истина. Во всем есть и мужское и женское начало. Мужчина — высшее существо. С его соизволения существует все вокруг. Его природа — горение и отречение. Его суровость — не всеразрушающий гнев, а спокойствие и могущество созидания. Великий бог Махадев, который всех выше, является носителем мужского начала. Жена его Махамаи пробуждает великого бога, и их любовная игра дает толчок всему движению…

— Но, кроме женского и мужского, есть доброе и злое, — пустился в рассуждения Амен-Ра. — Добро и зло борются друг с другом. Они составляют такое же единство, как мужчина и женщина. Иногда побеждает одно, иногда — другое. Почему наступает день? Потому что солнце побеждает мрак. Почему вслед за днем приходит ночь? Потому что мрак одерживает верх над солнцем. Из этого следует, что и зло и добро обладают равными силами.

— Нет, — возразил жрец великого города, — зло сильнее.

— Как же так? — удивились египтяне.

— Когда встает солнце, мрак рассеивается, чтобы выстоять перед врагом, — ответил им мудрец Мохенджо-Даро. — Он таится за каждой былинкой, и солнце, даже сломав ее, не может уничтожить мрак. А солнце прячется подобно шакалам и гиенам, которые всю ночь визжат и шумят, а на рассвете трусливо скрываются в норах.

— Но есть младший бог — Луна… — возразили египтяне.

В спор вмешались аравийские купцы:

— Луна — не младший бог!

— Нет! — говорят египтяне. — Если это так, то почему Аравия стала страной, подвластной Египту?

— Ваш бог Птах, — возражают аравитяне, — живет с женой Пашт, сестрой Башт и сыном Нефертумом на небе. Он видит, как солнце разбивается на созвездия, а едва наступает рассвет, эти куски снова собираются в единое целое и начинают ярко светить. Почему бог Птах, обладая столь могучей силой, равнодушно взирает на то, как солнце рассыпается на созвездия? Ведь от одного его возгласа дрожит земля. Почему он допускает, чтобы закрывался на ночь неувядаемый лотос с пчелой внутри на голове Нефертума, его сына?

— О богах трудно говорить, — вступили в спор мудрецы Мохенджо-Даро. — Знание наше несовершенно, и боги дают нам лишь крупицы его, оставляя океан неизвестного сокрытым от людей. Только за праведную жизнь они могут открыть какую-нибудь тайну жрецам и отшельникам.

Мудрецы снова заговорили о причинах движения.

— Есть сила явная и сила скрытая, — объяснял жрец великого города. — Свет огня явен, а тепло в утробе земли скрытое. Таким же образом мужчина — явная сила, женщина — скрытая. Новое рождение явной силы происходит с помощью скрытой силы. Росток вырывается из земли, потому что в земле есть семя. Женщина — не полна, но и мужчина — не полон. Если нет одного из них, то линия жизни не может продолжаться. Подобно тому как налет саранчи губит поля, семя мужчины, уничтожив скрытое, принимает явную форму и проявляет самое себя. Но неявное снова накапливает свою силу. Помогает ему в этом Время, раб великого бога. Только в состоянии полной отрешенности от всего земного, в неподвижном созерцании самого себя и мира человек освобождается от действия времени. Тогда время останавливается, и для счастливого йога уже нет разницы в том, что было, что есть и что будет. Но пока человек находится в колесе действия, он связан этими тремя временами…

— Но возможно ли, — спрашивают египтяне, чтобы душа была свободна выбрать дорогу, словно путник? Ведь все в этом мире предопределено! Однажды родившись, человек уже не может снова родиться таким же образом и в том же облике. Приход и уход из жизни — суровое наказание даже для благочестивого. Душа переходит из одного тела в другое, ей нигде нет отдыха. Даже испытав ужасные муки ада, она не умирает. Ей суждено и спать на шипах, и гореть в языках пламени. Даже самые великие цари трепещут при виде устрашающих псов, стоящих в преддверии ада: у них окровавленные когти и острые зубы. Нетерпеливо высунув язык, они ждут появления новых жертв. Но душа должна вынести все. Великий фараон после смерти до пришествия судного дня имеет в своей усыпальнице пищу и рабов. А дальше? А дальше он уже ничем не отличается от обыкновенных смертных. Его душа блуждает в мировом пространстве…

— Владыка-фараон может построить пирамиду в Гизэ, — заговорил один из жрецов Мохенджо-Даро. — Но он ничто перед богом-лингамом. Величие лингама беспредельно. Бог-лингам создает самого человека, вырастающего из семени. Его созидательная сила неуязвима. Только лингам единственная первопричина созидания.

В мире создаются горы, океаны, пещеры, леса. И везде нужны мужское и женское начало, чтобы возникло новое. Как от соединения земли и неба рождается горизонт, так от союза двух людей является на свет дитя. Будь женщина прекрасна или безобразна, она до тех пор не сможет родить, пока не станет почитательницей бога-лингама. Все, что рождается и что умирает, — его дар. Без лингама не может быть ни бога, ни сына бога. Он — и безграничное сладострастие и воздержание, жестокость и прощение, радость и отвращение, он — причина, он — действие, он — результат…

Раньше великий Махадев и Махамаи, — продолжал жрец, — существовали в едином облике, но когда Махадев задумал создать мир…

— Зачем? — спросил кто-то из иноземцев.

— Чтобы проявить безграничную милость…

Медленно соображавший шумерский воин не удержался от глупого вопроса:

— Милость к кому?

— К человеку! Да, человек прежде всех. Махадев отделил от себя Махамаи, чтобы сотворить мир. Если бы рождение целого произошло в неподвижности, то оно так бы и осталось единым. И если бы Махадев и Махамаи не разделились, то между ними не было бы никаких различий, не было бы и желания, не было бы и сладострастия. Тогда не мог бы возникнуть жизненный трепет и наступила бы смерть для всех. Ныне же все находится в равновесии — и жизнь и смерть.

— Как же понять? — недоумевая, спросил эламский жрец. — Если Махамаи произведена на свет самим великим богом, то, значит, она дочь его! Как может она быть его женой?

Жрецы Мохенджо-Даро засмеялись.

— Почему вы отделяете мужчину от женщины? — сказал один из них. — Они ведь только две половины единого целого. Созидание начинается, когда обе части вступают в животворящее целое. Махамаи — это любовь, это нежность, материнское начало, это — женщина во всем. Великий бог Махадев — это мужчина, это высшее воплощение всех качеств…

— Тогда, — воскликнул легкомысленный шумерский воин, — в чем же грех?

— Грех в том, что существует Ахирадж.

— Как же возник грех?

— Боги сошлись во мраке. Потому их сын и имеет двойственный облик человека-змеи. Его можно умилостивить только молоком. Ведь молоко — сок женского сладострастия.

— Грех скрыт под блестящим покровом, — сказал Баяд. — Но за ним — обиталище мрака. Можно ли догадаться о том, что змея ядовита, глядя на ее красивую кожу?

— Разве это скрыто от великого бога Махадева? — ответил жрец храма Махамаи. — Грех растворен во тьме и приближается лишь тогда, когда о нем забудут. И только вы захотите его схватить, он тут же исчезнет. Когда мать-земля Махамаи надевает красивые одежды времен года, она помнит о грехе. Для купания она призывает тучи, которые, наполнив в океане свои кувшины, омывают ее. Алые и золотистые цветы, появляющиеся в небе вечером — это край ее одежд и ее нежные ноги. Украшая себя, она помнит о грехе. Но, танцуя перед Махадевом, она забывает обо всем…

Иноверцы, потупив взоры, молча размышляли. Они признали свое поражение в этом споре и сидели не шевелясь, охваченные чувством сожаления. Боги Мохенджо-Даро дарят людям радость, не требуя богатых жертв. А в Египте лишь один обряд превращения человека в мумию поглощает огромные богатства!

— Удивительна ваша религия, — нарушил молчание купец из нижнеегипетского города Бахари, не только в Египте, но и в других странах я не слышал ничего подобного. Неужели и в соседних землях — Кикате, Пании, Шапью, Кирате — почитается бог-лингам?

— Да, почитается, — с достоинством ответил жрец великого города. — Ведь именно он истинный бог. В нем заключается тайна рождения. В каждой части земли у него есть боги-рабы, боги-слуги, которые, принимая облик болезней — оспы, чумы, проказы, — направляют путь человека; приняв облик демонов и злых духов, они дают ему знание и сокрушают его гордыню.

Это понимали все. Египтяне тоже считали своих знахарей друзьями злых духов, поэтому они могли изгонять болезни.

Мрачные и злые, сидели египетские мудрецы, не в силах опровергнуть утверждения почитателей бога-лингама. Этот бог велик и могуч. И если вселенная сотворена для человека, то тогда созидательная сила, находящаяся в самом человеке, больше всего приближает его к богам. Значит, бог-лингам — основа всей жизни человека и основа всех изменений в этом мире. Желание приводит великого бога в возбуждение. Из возбуждения возникает движение. На небе, на земле — всюду находится великая мужественная сила этого первого из богов. Именно к ней стремится в трепете Махамаи, обезумев от желания. И когда в ее утробу попадает семя, то оно, приняв облик творца, снова приходит в мир. Махамаи прервала вековой сон великого бога. Подобно покрытому пеплом вулкану, прекрасный в своем могуществе Махадев открыл глаза и узрел полуобнаженную Махамаи. Увидев богиню — нежную часть своего существа, он пришел в возбуждение. Так возник мир. В радости Махамаи вселенная узнала безграничную мужественную силу, которая дает счастье мужчине, женщине и потомству. Бог-лингам не только разрушитель, но и хранитель и защитник…

Такие споры происходили в великом городе каждый год. И знаменитые мудрецы Мохенджо-Даро побеждали всех своих противников, потому что невозможно отринуть опьяняющую радость жизни. Одни страшатся будущего и души их смиренны, у других же душа бесстрашна и жаждет обладать всем. Кто же из них победит? Бессмертие жизни выше бессмертия небытия!

Но Мохенджо-Даро был славен в мире не только своими огромными богатствами, жизнеутверждающей религией и мудростью своих жрецов. Купцы великого города нигде не знали преград и вели торговлю с самыми далекими странами. Их язык был распространен и в Египте, и в Эламе, и в Хараппе, и в Шумере, и в Кикате. Люди из соседних стран забывали свой язык и говорили на языке Мохенджо-Даро. Так же широко распространялась и письменность великого города.

По языку, письменности, обрядам и обычаям соседние страны — Кикат, Кират, Пания и Шанью немногим отличались от великого города. Однако жители Мохенджо-Даро обладали кожей светло-бронзового оттенка, по сравнению с ними люди из соседних стран казались более смуглыми.

Жители Мохенджо-Даро стремились относиться ко всем благожелательно. Египтян они встречали гостеприимно, иногда пытались сами говорить на ломаном египетском языке и понимали его, потому что постоянно торговали с Египтом. Горожанам нравились черные египетские рабы и белокожие рабыни.

Люди, прибывшие из Киката, Шанью и Пании, говорили на языке великого города и старались во всем походить на жителей Мохенджо-Даро. Горожане в душе посмеивались над их попытками, но одобрительно покачивали головой.

Эламские и шумерские купцы пробовали отстаивать родной язык, но горожане никогда не уступали им, считая, что достойны быть услышанными лишь те слова, которые исходят из их уст, и что в мире нет другого языка, который был бы способен выразить их чувства. И гостям поневоле приходилось смиряться, а жители великого города меж собой говорили о них как о дикарях. Эти густочерные, безобразные, смердящие шумеры и эламцы выглядят совсем как южные лесные племена. Боги Мохенджо-Даро не раз вытесняли их богов. Поэтому у них нет прекрасных каменных статуй.

Женщины великого города учили своих детей:

— Наш язык — тот самый, который избрали великий бог Махадев и богиня Махамаи для беседы между собой. Первый звук нашей речи произнес Махадев. Этот звук мы уловили и можем повторить его на барабане, сделанном из глины и обтянутом козьей кожей.

Малыши внимали словам своих матерей.

— Наши предки видели священный танец великого бога Махадева. Гул его пляски пронесся над океаном, заполнил горные долины и обратился в эхо. Ветер разнес его по всей земле. Иноверцы в далеких странах начали подражать этим звукам, но они не смогли хорошо расслышать их, оттого и говорят все народы на разных языках.

— А потом? — спрашивали дети.

— А потом мы услышали, как Махадев говорит с Махамаи.

— Разве вы сами это услышали?

— Это слышали наши предки, — поясняли матери. — И с тех пор мы стали первым народом на земле. Махадев — наш отец, Махамаи — наша мать. Когда приходит беда, все молят богиню Махамаи об избавлении, и она преследует своего злого сына Ахираджа, чтобы искоренить грех. Но Ахирадж сбросил с себя змеиную кожу, убегает. И тогда, обманутая хитростью сына, богини Махамаи успокаивается. Однако беда продолжает грозить нам, и люди просят милости бога Ахираджа, вездесущего сына Махадева…

— А почему же, — с любопытством спрашивали дети, — у Махадева и Махамаи родился такой злой сын?

И матери отвечали:

— Сейчас вы этого не поймете… Что нам сказано, тому и верьте… О богах плохо не говорят…

И этого было довольно, чтобы убедить детей.

Глава пятнадцатая

Полдень. Слышно, как бьют праздничные барабаны. Несмотря на зной, рабы хлопочут во внутреннем дворе. Звуки их шагов гулко разносятся по всему дворцу: двор выстлан цветными плитками из обожженной глины, образующими огромный цветок лотоса.

Вени, полулежа на постели, рассеянно прислушивалась к окружающим звукам. Манибандх говорил ей:

— Нилуфар нет прощения. Я знаю, как жестоко она тебя оскорбила, красавица! Нет границ ее коварству.

Вени вопросительно подняла на него глаза.

— Она хотела обмануть и меня и поэта. Она задумала убежать, украв драгоценности и деньги. Но ты, Вени, меня спасла! Ты высвободила меня из этой отравленной западни. Я был одинок, меня утомила жизнь. И тогда на моем пути встала эта египетская красавица. Я сделал ее госпожой, осыпал золотом, и она возгордилась этим, — ей показалось, что она победила мое сердце и своими прелестями завоюет весь мир. Но я не любил ее Вени! В душе я смеялся над ней. Она не обладала истинно женским сердцем, она была всего лишь рабыней, жадной до чужого золота. Но и став госпожой всех моих богатств Нилуфар не подарила мне свою любовь…

Манибандх замолчал. Он казался удрученным, и всякий удивился бы, увидев его сейчас.

— Высокочтимый! У вас горе? — поразилась Вени. — Ведь вы подобны льву…

Манибандх поднялся и в волнении начал расхаживать по комнате. Неожиданно остановившись у ложа Вени, он сказал:

— Я сам не знаю, чего хочу!..

Взяв купца за руку, Вени усадила его на ложе и ласково сказала:

— Чего может хотеть человек… — Она закинула назад свои волосы, — кроме любви, высокочтимый? Без любви человеку трудно нести бремя жизни.

Их лица были рядом. Властный взгляд Манибандха был устремлен в ее глаза. Вени потупила взор, легкая тень стыдливости пробежала по ее щекам. Это взволновало Манибандха.

— Вени, ты земной рай! — восторженно заговорил он. — Ты не стремишься к богатству. Отныне я ненавижу свои сокровища. Это золото жжет глаза, как языки пламени. Я никогда не мог насытить свою жажду богатства. Прежде я владел золотом, теперь оно подчинило меня себе. Оно хочет пожрать меня. Мне нет спасения! Вени, поддержи меня! Скажи: «Манибандх, остановись, остановись!»

Он замолчал. Томная и расслабленная, сидела перед ним Вени. Грудь ее поднималась с каждым вздохом. Манибандх потянул Вени за руку. От жаркого прикосновения у нее застучало в висках, на лице отразился трепет страсти. Взгляды их встретились, они потянулись друг к другу и не могли больше противиться очарованию близости. Казалось, само небо стало опускаться вниз, а земля вздымалась ему навстречу. Горячее дыхание Манибандха коснулось губ Вени…

В это мгновение кто-то громко чихнул. Послышался язвительный смешок. Вени отпрянула назад. Когда женщину застают в такое мгновение, ей хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Манибандх выпустил руку танцовщицы и привстал, обезумев от ярости. Брови его грозно сошлись. Кто осмелился на эту неслыханную дерзость? Олицетворением испепеляющего гнева, образом самой смерти двинулся высокочтимый к дверям.

— Эй, раб! — взревел он.

— Да, господин! — ответил мгновенно появившийся слуга.

— Ты сейчас чихнул?

— Нет, великий господин! Смею ли я…

Начались розыски. Манибандх не мог успокоиться.

Снова окликнул раба.

— Ты видел? — спросил Манибандх у него.

— Кого, господин?

Только Нилуфар могла решиться на подобное. Но назвать при Вени ненавистное ей имя?! Да и как могла оказаться здесь рабыня?

— Того, кто чихнул… — неуверенно сказал Манибандх.

— Нет, великий господин.

— Хорошо, иди!

Раб вышел, едва сдерживаясь от смеха, — это он чихнул. По приказу Манибандха, весь дворец тщательно обыскали, а управитель Акшай вновь обшарил каморки рабов. Придя к Хэке, он завел с ней обычный разговор. «Никто не узнает», — уговаривал он ее. Но Хэка просила его поскорее уйти, так как должен был явиться Апап. «Лишний раз не стоит встречаться с черным дьяволом», — решил управитель и пошел дальше.

Воспоминание о Нилуфар приводило Манибандха в бешенство.

Теперь он знал, что египтянка прячется в потайных местах, и горько сожалел, что когда-то рассказал ей о них. Только он и Нилуфар знали эти ходы. И высокочтимый сам отправился на поиски.

Один из рабов видел, как господин удалился в свои покои. Он пошел вслед за ним, но в комнате, к удивлению своему, никого не обнаружил. Тогда слуга в недоумении сел у дверей и принялся ожидать хозяина. Прошло много времени. Вдруг снаружи послышался властный голос. Раб вышел. Его изумлению не было границ: он увидел Манибандха! Потом он долго размышлял обо всем этом, но так и не мог ничего понять…

Ни о чем не подозревавшая Нилуфар сидела, зарывшись в солому. Прибежала Хэка и присела у двери. Вскоре появился Акшай. Взяв с Хэки обещание прийти к нему ночью, он торопливо ушел.

— Ты знаешь, почему он приходил? — спросила Хэка.

— Нет! — ответила Цилуфар.

— Все снова ищут тебя.

Египтянка вздрогнула.

— Но и на этот раз не найдут.

В голосе Хэки звучала насмешка, словно для нее это происшествие было лишь забавой.

— А знаешь, почему они тебя ищут?

— Почему?

Слушая рассказ Хэки, Нилуфар не могла удержаться от смеха.

— Сегодня Манибандх непременно обыщет во дворце все тайные ходы, — задумчиво сказала она. — Но что он там найдет? Пыль?

Хэка молчала.

— Теперь я здесь не останусь!

— Почему?

— Мне нельзя оставаться!

— Это все, что ты могла придумать? — буркнула Хэка.

— Нет, не все!

— Что же еще?

— Сегодня я опять пойду на праздник.

— На праздник?! — воскликнула Хэка. — А если тебя увидит Манибандх? Он сдерет с тебя кожу!

— Но я так люблю праздники! Мне будет очень тоскливо, Хэка!

— Хорошо, госпожа, — недовольно сказала Хэка. — Делай, как тебе хочется!

Из уголка ее глаза выкатилась слезинка — одна маленькая слезинка. Нилуфар смотрела на нее с удивлением.

— Ты плачешь?

— Разве тебя убедишь? Он может приказать живьем зарыть тебя в землю или натравить на тебя охотничьих собак…

От этой мысли у обеих мурашки забегали по телу.

— Думаешь, я ухожу потому, что не хочу быть с тобой? — тихо сказала Нилуфар.

Ответа не было.

— Ты не слушаешь меня?

— О чем ты говоришь? — спросила Хэка.

— Ведь Апап страдает из-за тебя…

— Я не понимаю твоих слов.

— Чтобы спасти меня, ты ходишь к Акшаю, и это огорчает Апапа. Если я не уйду, он возненавидит меня, потому что я мешаю вашему счастью.

Хэка сказала решительно:

— Я напомню Апапу, что я ему не жена. Если Акшай пожалуется высокочтимому, тот может любого из нас продать на невольничьем рынке. Я принадлежу господину. Пусть Апап посмеет меня упрекнуть, я напомню ему, что он раб. Ему ли быть таким гордым!

Нилуфар опустила голову.

— Ты помнишь, как поступил Апап, когда господин отдал меня Акшаю? Куда девалась тогда вся его сила? Нилуфар! Если бы ты не стала госпожой, то, клянусь, не было бы между нами подобных споров. Мы бы жили спокойно, как все рабы, и не роптали на жизнь.

Нилуфар молчала. Потом вдруг заявила:

— Все же на праздник я непременно пойду.

— А я пойду к Манибандху! — насмешливо ответила Хэка.

Нилуфар улыбнулась.

— Ну что ты сердишься? Я ведь не сошла с ума. Меня никто не узнает в мужской одежде.

— Сегодня я почему-то боюсь за тебя!

— Видно, ты полюбила меня больше, чем своего Апапа!

— Не говори так, Нилуфар!

— Что, любовь делить не следует? — пошутила Нилуфар и со вздохом добавила: — Хэка! Будь у меня такой возлюбленный, как Апап, разве я не была бы счастлива?!

Хэка пристально взглянула на нее.

— Ты же сама в детстве говорила: «Хэка, ты будешь принадлежать зверю, а Нилуфар станет госпожой». Помнишь того звездочета?

Нилуфар вдруг расплакалась. Хэка прижала своей груди, из глаз ее тоже катились слезы.

…Вечерело. По краям неба затаились тени, чтобы при первых шагах ночи выскользнуть из своей засады. К храму Ахираджа стекались толпы людей.

Праздник Ахиражда был священным для всех стран долины Инда. Он совершался ежегодно в седьмой день светлой половины месяца шравана. Прошлогодние жертвенные дары не умилостивили великого бога. Голод терзал его, и великий бог дал волю гневу, сотрясая и ломая все в своем подземном царстве. «Чтобы он не вырвался наружу, надо вновь принести ему обильную жертву», — решили жрецы Мохенджо-Даро.

«Почему богиню Махамаи не умилостивило такое пышное и богатое жертвоприношение?» — с тревогой спрашивали друг друга жители Мохенджо-Даро. Земля опять сотрясалась от гнева, гнев ее был еще ужаснее. Самые мудрые люди города долго совещались с верховным жрецом и решили, что только жертвоприношение царю змей искупит все грехи. Паломников из других стран терзав страх: то ли пришел конец света, то ли боги гневаются на них! Бог огня Птах всегда спасал египетский народ от землетрясений. Но ведь в Мохенджо-Даро никогда не было подобных бедствий!

И горожане обратились к жрецу. Не угрожают ли им великие бедствия? Может быть, в городе появился ужасный грешник, которого боги не могут простить? Кто он? Не высокочтимый Манибандх ли? Но грех не может исходить от мужчины, первопричина всякого греха — женщина. Как бы грешил мужчина, если бы не было женщины? Значит, виной всему его полунагая египетская певица. Это она нарушила танец в честь великой богини Махамаи.

Жрец объяснил всем, что богиня Махамаи приняла этот танец, но она разгневалась, когда чужеземная певица посмела вмешаться в таинство пляски. Правда, жрец видел улыбку на лице богини, когда восторжествовала дравидская танцовщица, но в то время богиня радовалась победе над этой неверной египетской певицей, она забыла о мольбе горожан.

Люди жадно прислушивались к словам мудрого старца, — кому больше ведомы дела богов? До глубоких седин жрец преданно служит людям, внося свет праведности в их греховный мир, хотя уже много лет назад боги дали ему право предаться бесконечной радости священного забытья, подобно великому царю йогов!

Величественный храм Ахираджа быстро наполнялся толпой. На огромных камнях у подножия храма были высечены целые сцены из жизни богов. На одном камне красавицы девушки кормили змей молоком, на другом бог-змея, подняв голову, смотрел в небо на своих родителей. Местами стены были покрыты блестящей красной смолой, и это создавало поразительную игру света.

Высокий помост перед храмом предназначался для знати и богатых гостей. Аравийские купцы заняли передние места — так велел обычай: в Аравии тоже поклонялись змеям, и древность этих обрядов исчислялась тысячелетиями. Как ни обидно было египтянам, им пришлось сесть позади. Египетские друзья Манибандха были недовольны: Аравия находится под властью фараона, и каждый из них для аравитянина подобен царю! Но обычаи великого города были для гостей законом.

Амен-Ра, сойдя с колесницы, уверенно прошел на помост и опустился на ложе рядом с Манибандхом. Слева от высокочтимого сидела Вени. Тонкая ценительница танца Вина бросала на нее недобрые взгляды. Она была единственным человеком, которая за спиной у Вени превозносила достоинства египетской певицы. Она была уверена, что если бы тогда Нилуфар не появилась на помосте, богиня Махамаи разгневалась бы еще сильнее.

Темнота сгустилась. Рабы зажгли многочисленные светильники. Стражники, подняв кверху трубы, громко возвестили о начале торжества. Говор стих, постепенно воцарилась тишина.

Вперед выступили молодые красавицы. Поклявшись перед изображением Ахираджа в своей чистоте, они принесли ему в жертву молоко. Зазвучала музыка, толпа в молчаливом восторге следила за священной церемонией. Люди пришли сюда, чтобы очиститься от греха и вымолить прощение у Ахираджа или у самого великого бога!

Жрецы, собравшись в кружок, торжественно зажгли священный огонь. Вокруг распространился запах печеных плодов. Все поднялись со своих мест. Старейший из жрецов вышел вперед. Его почтенный возраст вносил в сердца горожан успокоение, — так ребенок считает деда сильней отца, потому что даже в нем есть настолько разума, чтобы понять, чья рука благословляет всех и кто дает мудрый совет, когда в дом приходит беда. Старик уже готовился отойти в другой мир, и только угрожающий грохот земли побудил его прийти на это торжество, чтобы стать во главе жрецов, совершающих священный обряд, который должен принести великому городу избавление от грозящей беды.

— Непроглядная тьма покрыла землю, — дрожащим голосом говорил старейший жрец. — Нарушился вековой сон великого бога. Махамаи разбудила его, зазвенев своими колокольчиками, и возмутила рукой океан, как ребенок взбалтывает воду в кувшине. Всемогущий бог увидел страстное опьянение своей супруги, разгневался, но и воспылал ответной страстью. Оттого родился у них сын, — и это был ты, Ахирадж! От предков нам ведомо, что это был ты — великий бог змей!

Много прошло поколений о тех пор. Однажды Махамаи увидела, что на избранный ею народ напали дикари, и она вдохнула силу в свой народ. Сам великий бог воевал с дикими племенами, и они спрятались в леса и горы. И тогда Махамаи возлюбила великого бога и воззвала к нему днем, и воззвала к нему ночью. Но Махадев отвернулся от нее и погрузился в глубокое раздумье. Махамаи заплакала навзрыд, и ты, о Ахирадж, увидел ее слезы, и тебя обуяла огненная страсть. И тогда мрак протянул тебе руку дружбы.

О величайший среди змей! Ты милостив к людям, потому что они почитают тебя. Во мраке ночи, когда твой капюшон раскрывается в небе, дева-змея приходит к тебе и украшает тебя, и множество драгоценных камней начинает сверкать в небе. Но едва наступает рассвет, ты удаляешься в свой дворец.

Почему же ты так гневаешься ныне, бог над богами? Мы ведь только люди, мы все живем в мире и любви. И мечи наши не для насилия, а для спасение душ наших. Неужели воистину суждено погибнуть вселенной? Неужели эта земля обезлюдеет? О Ахирадж! Не наказывай нас жестоко за наши заблуждения! Прости нас и помилуй!

Старый жрец умолк и припал головой к земле, и следом за ним целое море голов склонилось ниц.

К помосту вышли заклинатели змей, собравшиеся на этот праздник со всей долины Инда. Они выманили из корзин своих питомцев и принялись кормить их молоком, которое им протягивали из толпы молодые женщины. Насытив змей, заклинатели стали наигрывать на дудочках. Змеи раскачивались в такт мелодии, и вскоре их танец захватил людей. Как зачарованные смотрели они на это магическое действо. По знаку жреца заклинатели убрали свои дудочки и, спрятав гадов в корзины исчезли в толпе.

В наступившей тишине старый жрец снова заговорил:

— Теперь ты утолил свой голод, Ахирадж! Насладившись нежным молоком наших женщин, ты утолил свою жажду, о Ахирадж! Не сотрясай же так сердито землю, не терзай ее сердце! Пощади нас, владыка! Мы творим по невежеству грехи наши! Неужели ты не простишь нас, — ты, единственное порождение сладострастия великого бога?

Закончив речь, старейший жрец сел на свое место. Затем сели и все остальные.

Начались танцы и пение. Гетеры и танцовщицы великого города вскочили на помост и закружились в неистовой пляска, чтобы удовлетворить, страсть Ахираджа. Казалось, безграничное сладострастие кружилось перед глазами! Горячие зовущие взгляды! Призывный звон ножных колец! Когда-то Махамаи разбудила Великого бога-лингама, и теперь эти черноволосые красавицы словно повторяют ее танец. Они исступленно пляшут перед толпой, повязав свои длинные волосы лентами, восторженно подняв изогнутые брови и возбужденно вращая большими глазами. Сладкоголосые гетеры громко поют свои страстные песни. Когда они замолкают, слышится суровый глухой барабанный бой и тихое позвякивание ножных колец танцовщиц.

О ты, женщина, сладострастная, согревающая подобно солнечному лучу! От твоего прикосновения даже вечные льды великой обители снегов тают и обращаются в бурные потоки. И звезды в небе собираются вокруг тебя, подобно мотылькам. О языки пламени, горящие светом юной красоты! Да не прекратится ваш трепет! Иначе остановятся наши сердца, потому что они танцуют сейчас вместе с вами!

Первая из танцовщиц, раскинув руки в страстном объятии, повернулась лицом к Ахираджу и застыла на месте. Огромная тень расслабленной от страсти красавицы упала на статую Ахираджа, словно и в самом дел она заключила бога в объятия! Самозабвенно следила толпа за танцовщицами, которые сбежались к большому колоколу и начали звонить в него. Вздрогнуло и всколыхнулось все окрест от этого звона. Густой гул металла, заполнив храм, поплыл к океану.

Жрецы хором запели:

«Ты велик, и потому мы боимся тебя!

Ты велик! Солнце и луна перед твоим ликом подобны тусклому свету лампы!»

Толпа подхватила:

«Ты наш покровитель! Прости нас! О великий! Насыть же свое сладострастие!

О великий, забудь наши прегрешения! Мы смиренно стоим пред тобой, склонив головы!»

Могучий тысячеголосый хор смолк. Жрецы, возвысив голос, продолжали:

«Всемогущая богиня Махамаи! Подари свою любовь сыну! Одари своего сына!»

Казалось, слова эти вознеслись высоко-высоко, и вот уже сама Махамаи слушает их…

Танцовщицы, почтительно поклонившись изображению Ахираджа, стали спускаться с помоста. Люди дружным кличем приветствовали их и затихли. Вдруг у входа в храм раздались крики. Все заволновались. Никто ничего не мог понять. Шум усиливался. Стражники бросились к выходу, но крики не прекращались: очевидно, пришедшие не могли сдержать горя, отягощавшего их души. Толпа хотела знать причину беспорядка и тоже начала кричать. И этот дикий шум, словно зловещая тень, омрачил праздник. Радость померкла.

Именитые горожане, сидевшие на помосте, сохраняя достоинство, старались не показать своего любопытства, но и они были встревожены. Опять нарушается торжество! Телохранители подошли ближе к своим господам. В свете ламп заблестели их мечи и копья. Они кольцом окружили знать. Это были рослые, сильные воины, храбрые и жестокие. Телохранители имели вдоволь хорошей пищи и вина, но в час опасности должны были забывать о себе — их жизнь принадлежала господам.

Жрецы гневно смотрели на толпу. Их седые брови изумленно вскинулись вверх, словно они вопрошали: разве этого хочет от нас бог? Разве не возмутит его этот шум? Почему так истошно кричат какие-то люди, словно над их головами витает смерть? Никогда еще в Мохенджо-Даро никто не осмеливался так дерзко кричать. Что же происходит? Видимо, это кричат чужеземцы? Но их голоса звучат так знакомо…

Вени наклонилась к Манибандху:

— Высокочтимый, что случилось?

Манибандх подозвал одного из своих телохранителей.

— Уллас! Что там происходит?

— Не знаю, великий господин!

Манибандх сделал ему знак рукой, и тот исчез в толпе. На его место стал другой телохранитель.

Шум все усиливался. Именитые горожане с беспокойством поглядывали на своих телохранителей — готовы ли они к защите? Но Манибандх спокойно ждал возвращения Улласа, ничем не выдавая тревоги.

Из стороны в сторону метались стражники, что-то приказывая рабам. Те с факелами в руках перебегали с места на место, и языки пламени беспокойно извивались и плясали в воздухе.

Шумерским воинам, присутствовавшим на празднике, все это не нравилось. Они были разгневаны. Такое восхитительное зрелище нарушить какими-то криками! Ударяя ладонями по подлокотникам кресла, один из них восклицал:

— Какое варварство! Это невероятно!

Сидевший с ним рядом купец с острова Крит на ломаном местном наречии возмущенно говорил:

— Какие скоты! Какие скоты!

Но шумерский воин уже умолк: он заметил кувшин с вином и жадно уставился на него.

Все кричали в нетерпении.

— Уж не само ли змеиное войско Ахираджа пожаловало сюда? — пошутил кто-то.

Вокруг засмеялись, а те, кто не расслышал шутки, закричали еще громче: они хотели знать, в чем дело. Но жалобные вопли у входа в храм не прекращались. Казалось, кто-то оплакивал самое дорогое в своей жизни, что вдруг потерял так неожиданно. Ни в ком больше не хватало выдержки и разума, чтобы ждать выяснения причины беспорядка. Все смотрели не на праздничный помост, а назад. Низкорослые подымались на кончики пальцев и подпрыгивали, чтобы хоть что-нибудь увидеть. «Что теперь станется с праздником? Уймет ли земля свой гнев, ведь обряд не закончен?» — тревожно говорили одни. «Обряд закончен, — возражали другие. — Обряд благополучно завершился. Танцы после молитвы были не столь обязательны». Но что же произошло? Какая беда подала свой голос в этом всеобщем умиротворении?

Манибандх видел, что толпа впадает в безумство и стражникам становится не под силу сдерживать людей. Видимо, приняв какое-то решение, он отстранил стоявших рядом телохранителей и поднялся со своего кресла. В это время к нему подбежал Уллас и что-то сказал. Манибандх улыбнулся.

Увидев, что Манибандх поднялся с места, почтительно встали и гости, и именитые горожане, и мудрецы.

Манибандх поднял руку, надменно оглядывая бесконечное море голов, шумящее подобно волнам великого Инда.

Телохранители закричали:

— Слушайте! Слушайте! Высокочтимый Манибандх хочет говорить!

Их крики подхватили стражники:

— Слушайте! Слушайте! Высокочтимый Манибандх хочет говорить!

Сначала умолкли и перестали бесноваться передние ряды, их примеру последовали другие, и постепенно призывы стражников дошли до всех. Зазвучали трубы, рабы с факелами в руках снова заняли свои места. Запела раковина, порядок восстановился. Все это заняло немало времени, — собрание было многочисленным и утихомирить его было делом нелегким.

— Впервые за тысячи лет существования нашего великого города, — заговорил Манибандх, — здесь произошло нечто такое, за что нам должно быть стыдно перед нашими иноземными гостями. Мы надеемся, они простят нас!

На лицах старых жрецов появились улыбки. Они заговорили:

— Гости так и должны поступить. Разве они не верные наши друзья?

Слова Манибандха обрадовали гостей. Шумерский воин воскликнул:

— Мы признательны вам! Мы признательны вам.

Теперь его взгляд был обращен не только на кувшин с вином, но и на сидящую впереди юную девушку.

Из темного угла храма какой-то юноша недовольно закричал:

— Почему вы не подойдете ближе, высокочтимый? Разве вас должны слышать только те, что сидят наверху? Если вы говорите для них, зачем нам всем оставаться здесь?

Многим показалось, что это кричит женщина, но оглянувшись, они увидели бедно одетого юношу. Манибандх не обратил на него никакого внимания. Громовым голосом он говорил:

— Граждане великого города! В наш храм неожиданно пожаловали новые гости. Стражники не смогли сразу понять их речь. Вот они перед вами!

Толпа расступилась. К помосту вышли, шатаясь от усталости, оборванные и изможденные люди, похожие на дравидов. Сто, полтораста, двести… Дети и старики, мужчины и женщины… В окружении сытой и хорошо одетой толпы пришельцы казались нищими. Они едва держались на ногах. Только надежда сохраняла в них искорку жизни, только вера раздувала огонь в погасших светильниках сознания.

Манибандх величественно опустился в кресло. Именитые горожане, гости и жрецы последовали его примеру. Оборванные и грязные пришельцы сбились в груду у подножья помоста и о чем-то тихо говорили, между собой. Наконец от толпы дравидов отделилась девушка и поднялась на несколько ступеней. Воздев руки, она с плачем заговорила:

— О великодушные горожане прославленного Мохенджо-Даро! Много дней шли мы к вам, изнемогая от голода и жажды. Сотни наших соплеменников погибли в пути. Не один отец видел смерть своего сына, но бессилен был помочь ему… Всех, кто не находил сил продолжать путь, мы оставляли на дороге…

О горожане великого города! У нас один бог, одни обычаи, и счастье наше едино! Да не загасят ваши слезы пламя нашей мести!

Пания и Кикат сломлены! Дравидов поработили неведомые доселе завоеватели! Сотни потерявших кров, подобно нам, бродят у чужих дверей, собирая подаяние. Чем мы прогневали бога? Почему мы больше не можем войти в свои дома? Скажите же слово свое, граждане великого города!

Сама совесть и гордость Киката стоит сейчас перед вами, нашими братьями, простирая руки! Я — царевна побежденного Киката — и мой народ молим граждан великого города о помощи и убежище… Дайте нам оружие и поклянитесь, что вы отомстите за нас!..

— Царевна! Царевна!.. — заговорили в толпе. — Разве Киката нет больше? А что же стало с его правителем? Почему здесь его дочь? Ее ноги никогда не ступали по голой земле, она жила во дворцах, почему же ныне стоит она перед нами как нищенка, грязная, с непокрытой головой, распущенными волосами, в рваных одеждах? И ныне нет ни родного неба над ее головой, ни земли предков под ногами?

— Разрушен, и сожжен наш город, — продолжала царевна. — И вместо священных песен разносится над руинами дикое, пение варваров… Эти дикари не ноют, а воют. Они побеждают обманом, и человечность не свойственна им. Это они бросали в огонь детей, вырвав их из материнских рук! Это они на глазах у отцов бесчестили наших девушек! Сломлена наша гордость, о жители великого города, а сами мы обращены в рабов!

Какой-то человек, выступив из толпы, спросил:

— Кто называет себя царевной древнего Киката?

В его голосе звучало сомнение.

— Я — Чандра, царевна Киката! Мою мать и мою старшую сестру варвары обратили в рабство…

— А правитель?

В вопросе было нетерпеливое любопытство.

— Правитель… — Голос словно отказал царевне, она не могла вымолвить ни слова. Сделав усилие, она продолжала: — Этот клятвопреступник принял рабство от дикарей. — Она плюнула с отвращением. — Спросите о нем у этих людей, жаждущих вернуть свою честь и достоинство! Я говорю правду, и наша правда непобедима!..

Вдруг дравиды закричали: «Виллибхиттур! Виллибхиттур!» Удивлению горожан не было конца. Пришельцы окружили поэта.

— Зачем ты ушел от нас? — говорили они. С тех пор как ты нас покинул, мы перестали быть людьми. Мы не посмели изгнать правителя, эту презренную собаку, когда он творил над тобой несправедливость, и ныне нас постигла жестокая кара…

Вени, взволнованная криками, поднялась с ложа и стала пристально всматриваться в пришельцев. У колонны, капитель которой изображала голову льва, под светильником, стоял… Виллибхиттур.

Манибандх тоже заметил поэта, но ничем не проявил своего волнения, К Виллибхиттуру, окруженному толпой дравидов, сейчас не подступиться. И разве телохранители Манибандха — убийцы?

Подойдя к Виллибхиттуру, царевна воскликнула:

— Почтенные горожане! Теперь вы убедились в правдивости моих слов. Нас утешает лишь одна надежда — найти в вашем городе помощь и прибежище. На нас напало дикое и невежественное племя. Великий город должен отомстить за кровь невинных младенцев!

Толпа зашумела.

— Много лет жили мы в мире с соседями, не нанося никому обиды… А эти дикие варвары… Они ненавидят нас даже за цвет кожи, потому что сами белы, как пепел…

— Белы, как пепел? — привстав, спросил Манибандх. Он вспомнил рассказ ограбленного в пути Арала.

— Да, да, они белые… их лица отвратительны. У них длинные носы, как у уродов. В глазах их женщин нет черных теней, как у нас, их глаза голубые, как небо… Они называют себя «арии»…

— Арии? — раздался вдруг голос эламского жреца. — Что за слово?

Он расхохотался.

— Арии! Что ты сказала? Арии?

— Ну да, арии, — в недоумении ответила царевна.

— Вы только послушайте, — говорил эламский жрец, сотрясаясь от смеха. — Арии! Не арии, царевна, а дикари!

Все засмеялись, посыпались шутки. Царевна растерянно оглядывалась по сторонам.

— Вы их не видели, почтенные горожане, они свирепее волков. Они ненавидят нас… — закричала она.

— А мы разве их любим? — насмешливо спросил шумерский воин.

— Они низкие, подлые, ужасные. Они жарят мясо прямо в огне… — продолжала кричать в толпу Чандра.

Но голос ее потонул в говоре и смехе толпы. Шумерский воин, стоя на помосте, высоко поднял кувшин в виде овечьей головы, и на виду у всех тонкой струйкой полилось вино в поставленную на помост чашу. Вино пенилось и искрилось в свете факелов. Танцовщицы захлопали в ладоши. Это послужило знаком, и все потянулись к кувшинам с вином. Началось пьяное веселье.

Оборванные и голодные дравиды растерялись. Перед ними сотни, тысячи лиц, и никто не хочет верить нм. Их горе вызывает только смех. Именитые горожане сдержанно улыбаются, кивая на пришельцев, а сидящие рядом с ними женщины заливаются смехом. Потрескивая, горят факелы в руках рабов, мерцают в их свете острия копий телохранителей. Опьянели стражники. Рабы то и дело наполняют кувшины и разносят их в толпе. От терпкого запаха вина дравиды потеряли дар соображения. Выдержка и мужество покинули их. Почему эти люди смеются? Ведь Кикат храбро боролся!..

Шумерский воин, подняв чашу, произнес:

— Пусть они попробуют прийти сюда. Это будет их последний день! Кто видел этих дикарей?.. Арии! Они пришли с гор. На их телах намерз лед, они, глупцы, не научились даже умываться… — Он сморщился от отвращения. — Что ты там болтаешь, царевна? Видно, ваш Кикат богат только трусами! Вы испугались! Арии! Ха-ха-ха!

Далеко вокруг разносился его грубый хохот. Шумер отбросил чашу, схватил огромный кувшин с вином, поднес его к губам и большими глотками стал втягивать в себя душистое вино.

— Уходите! Уходите! — закричали в толпе. — Радость! Пусть царствует радость! Не нужны нам ваши мрачные лица…

Но в это время к помосту подошел старый Вишваджит.

— Эй, жители великого города! — закричал он. — Вы опьянели от славы и сладострастия! Опомнитесь, уже не раз гневно содрогалась земля! И не впервые гневается великий бог. Пания и Кикат погибли от белокожих дикарей, а вы распиваете вино! Разве не пришли к нам эти люди как братья, чтобы предупредить нас? А вы не хотите их слушать! Вино и женщины, золото и гордыня опьянили вас!

Снова установилась тишина. Толпа жадно слушала своего любимца. Старик всегда говорит правду, никого но боясь. Почтенный Амен-Ра решил осадить дерзкого безумца. Наклонившись вперед, презрительно глядя на нищего прищуренными глазами, он закричал:

— Когда восхваляют богов, человек не должен помышлять об ином! Ныне связи великого города и славного своей древностью Египта столь тесны, что обе страны начинают почитать одних и тех же богов. Разве вы не видите, что в вашей стране стали поклоняться священному быку Апису? Если мы объединим наши силы, кого нам бояться?! Высокочтимый Вишваджит! Ты отдалился от мира. Подойди сюда, выпей чашу вина, и тогда ты узнаешь, откуда в человеке бесстрашие. А вы, высокочтимый Манибандх, вы, победивший весь мир!.. Неужели вас так напугали слова слабой женщины? Неужели вы страшитесь неведомого племени дикарей? Разве мы сделаны из глины? Пусть они придут, мы отрежем и выбросим их длинные носы, мы изжарим их тела на кострах, которые они те сами разведут!

Амен-Ра посмотрел на Манибандха. Тот довольно улыбался:

— Клянусь верой своей, эти завоеватели не так уж страшны! — продолжал египтянин. — Неужели кто-нибудь поверил словам испуганной женщины? Эти дикари поют песня? Есть ли у них музыка? На чем они играют?

— Они дуют в раковины, больше мы ничего не успели рассмотреть…

— Слышите, горожане Мохенджо-Даро! — засмеялся Амен-Ра. — Они поют, присоединяя свои хриплые голоса к завыванию раковины! Вот они каковы ваши непобедимые арии!..

Вся знать рассмеялась, насмешливо повторяя на разные лады слово «арии».

Вишваджит разъярился, словно на него подействовал пряный запах вина. Еще никто доныне не смел возражать ему, умудренному долгими годами жизни… Взгляды египтянина и старого безумца скрестились, как мечи, Мгновение оба выжидали, готовясь к схватке.

Никто в великом городе не знал еще, что в долине Пятиречья белокожие завоеватели разорили древний город Хараппу. Никто не знал еще, что арии выступают в поход налегке, не обремененные скарбом, что они не боятся смерти. Народы в долине Инда жили разобщенно, их расслабляли изобилие и роскошь. Для них убийство не было обычным делом, как для ариев. Завоевателям были чужды понятия о чести и достоинстве. Получив жестокий отпор, они укрывались в лесах, чтобы потом, выждав удобный случай, снова напасть. Им было дорого лишь благополучие собственного племени. От богов своих они требовали всяческих даров и благодеяний, считая, что для того и существует высшая сила… Но ничего этого не знали беспечные жители Мохенджо-Даро!

— Высокочтимый! — обратился к Манибандху старый Вишваджит. — Нет ничего страшнее потерянного времени! Жители великого города ждут решения. — Подняв руку, он продолжал: — Почтенные жители Мохенджо-Даро! Я не раз бывал в Египте. Я видел его великолепие и бесконечные богатства. В те дни фараон, ныне воздвигающий для себя пирамиду, был совсем еще ребенком. А этот иноземец разговаривает со мной так высокомерно! Он много лет провел в сражениях, но, видно, к старости ум его утратил былую силу. Слезы Киката взывают к мщению! Неужели наши сердца обратились в камни? Кикат и Пания, которые с древнейших времен считают нас своими братьями, с которыми мы вели столь обширную торговлю, лежат во прахе… И в такое время мы предаемся пьянству и сладострастию! Неужели Кикат навсегда склонит перед дикарями свою гордую голову? Неужели никогда не блеснут наши мечи, обнаженные для мести? Почтенные горожане! Известные всему миру купцы Мохенджо-Даро! Воины! Слушайте меня! И не сомневайтесь в моих словах! Я бывал в Египте, и при мне не раз дикари нападали на эту страну!

— Но они никогда не могли выстоять перед нашим могучим: войском! — гневно закричал Амен-Ра. — Высокочтимый! Ты просто безумен!

— Ты безумен, ты, как и твой отец! — ответил на оскорбление Вишваджит.

Лицо Амен-Ра исказилось от ярости. О, если бы он мог тут же задушить этого дерзкого старика! Что приходится выслушивать здесь ему — наследнику древнейшего египетского рода, великому полководцу! Тысячи людей видят его позор… О, почему его корабль не затонул в пути?.. Он взглянул на Манибандха. Тот сказал укоризненно:

— Высокочтимым Вишваджит! Опомнитесь! Да слушает меня все благородное собрание! Сегодня мы свидетели позора, постигшего Мохенджо-Даро. Нам некуда спрятать свое лицо от стыда. Что творится в нашем великом городе!

Но никто не поддержал Манибандха… Все молчали: ведь египтянин нанес оскорбление высокочтимому Вишваджиту, который говорил так просто и мудро!..

Помолчав, Манибандх произнес огорченно:

— Я прошу простить нас, почтенный Амен-Ра. От лица всего великого города я прошу простить дерзость нашего безумного гражданина.

И снова толпа ответила холодным молчанием.

— Купец Манибандх! — закричал тогда Вишваджит. — У себя дома ты волен прижимать к груди египетского гостя, если даже он будет награждать тебя пинками… Но здесь перед тобой — граждане великого города, они ждут решения… Соседние страны дымятся в руинах, и эти белокожие варвары уже на нашем пороге…

Из толпы раздались крики:

— Мы посечем их, как морковь!..

— Растопчем, как саранчу…

— Небо расколется и низвергнется на вас, — загремел голос Вишваджита, — а вы, глупцы, будете думать, что это сорвался лист с дерева пипал; земля разверзнется под вами, а вам покажется, что богиня Махамаи проложила для славы вашего города новый канал… Над вашими головами нависла погибель, но вы, видно, ослепли!..

Вновь поднялся шум. Шумерский воин, подняв наполненную чашу, хвастливо заявил:

— На нашем пути, как пена в моей чаше, поднималось с угрозой немало племен. Я сдуваю пену, — так было и с этими племенами.

На сознание Вишваджита снова упала пелена; в безумии потрясая кулаками, он пропал в толпе. Дравиды о чем-то шумно заговорили. Царевна Киката сидела на ступенях, горестно обхватив голову руками. А знатные горожане на помосте весело смеялись, наполняя свои чаши.

Манибандх вдруг заметил, что Вени нет на помосте. Он огляделся, но танцовщицы нигде не было видно.

— Я сам виновен во всем, высокочтимый, ведь этот старик безумен… — сказал Амен-Ра. — Но вам ведомо, что в Египте никто не осмелится оскорбить знатного человека. Безвластие губит ваш город!

— Нет, почтенный Амен-Ра. Этому безумцу никто но прекословил лишь потому, что когда-то он сам был именитым купцом, и все эти люди, — Манибандх обвел рукой кругом, — все эти люди привыкли его почитать. Иначе он непременно понес бы наказание…

Вдруг в ужасе закричала женщина:

— Берегись!

Раздался чей-то стон. Стражники бросились к толпе дравидов. Туда же подбежали рабы с факелами в руках. На помосте заговорили:

— Кто это кричал?

— Женщина?

— Убит! Убит! — закричали стражники.

Царевна Чандра встала и подошла к убитому.

Один из телохранителей доложил Манибандху:

— Господин! Убит какой-то дравид.

Манибандх увидел пробиравшуюся к своему месту Вени, и сердце его радостно забилось. Неужели случилось то, чего он ждал? Но кто же кричал? Кажется, это был голос Нилуфар. Не она ли была там в темноте?

Вернувшись на свое ложе, Вени потребовала вина. Раб с поклоном наполнил ее чашу. Манибандх смотрел на танцовщицу с восхищением.

— Уберите их отсюда, уберите… — показав рукой на дравидов, потребовал Амен-Ра.

Шумерский воин поддержал его:

— Вы воистину мудры! Да продлятся ваши годы, почтенный Амен-Ра! Этот нищий сброд украл нашу радость… В вине заключена великая сила… Кто посмел оскорбить красавиц?.. Позор… Позор… — Язык плохо повиновался ему.

Несколько дравидских женщин, собравшись возле убитого, принялись оплакивать его. Это не понравилось знати, сидевшей на помосте, — стоны и плач казались дурным предзнаменованием. И почему труп лежит на виду у всех?

Амен-Ра снова замахал рукой:

— Уберите отсюда этот сброд!

Манибандх сделал знак рукой. Стражники бросились исполнять приказ. Они решительно врезались в толпу дравидов, нанося удары. Измученные долгим путем, пришельцы безропотно побежали, как стадо овец. Вскоре храм опустел. Лишь труп убитого лежал на земле…

В темноте бежали два человека. Они задыхались от быстрого бега. Наконец один из них сказал:

— Долго мы еще будем бежать? Что тебя напугало?

Оба остановились, взглянули друг на друга.

— Теперь мы вне опасности, — ответил другой. — Ты все еще не понял, почему за нами погнались стражники и телохранители?

Голос звучал по-юношески мягко и нежно.

— Почему же?

— Они хотели убить нас.

— Э, да ты совсем еще мальчик, потому и испугался. Ну, хорошо, скажи, за что же они хотели убить нас?

— Я испугался? — дерзко возразил юноша. — Разве я один сюда прибежал? А ты?

Виллибхиттур рассмеялся. Растроганный и обрадованный, он прижал юношу к своей груди… и тут же отступил: ему показалось, что он привлек к себе женщину. И она не возразила…

— Ты… кто ты?

— Испугался? — засмеялся юноша. — Обнял того, кто тебя спас, и испугался?

— Ты — женщина?!

— А разве следует бояться женщины?

Юноша снял тюрбан, на плечи его упали пышные, знакомые Виллибхиттуру волосы. Перед ним стояла Нилуфар.

— Ты! — обрадовался поэт. — Ты спасла меня! Значит, это ты оттолкнула меня в сторону, когда убийца замахнулся ножом?

— Да, я, Нилуфар. Не потому ли ты пренебрегаешь мной?

Поэт взял ее за руку.

— Так кто же был убит вместо меня?

— Не знаю. Кто-то из дравидов…

— Дравидов?

Он огорчился.

— Это ужасно!

— А если б убили тебя, было бы лучше?

Поэт вяло улыбнулся.

— Я не жалею об убитом, — продолжала Нилуфар. — Умри я, он тоже не пожалел бы об этом. Да и тебя самого не огорчила бы моя смерть…

Она набросила тюрбан на плечи. Боль сердца, звучавшая в ее словах, тронула Виллибхиттура, но он только спросил:

— Какая польза умершему от того, что кто-то оплакивает его тело?

— А разве наше тело — дар отцов — должно стать пищей коршунов и шакалов? Кто же позаботится о его сохранении?

Поэт молчал, о чем-то размышляя.

— Ты не догадываешься, кто напал на тебя? — спросила Нилуфар.

— Нет. Кто же?

— Как ты простодушен!

— Так скажи кто?

— Вени!

— Вени? — вздрогнул Виллибхиттур.

Нилуфар взяла его руки и приложила к своим щекам.

— Ты удивлен? Не окажись я рядом, она отбросила бы тебя со своего пути, как камень, который преграждает путь. Теперь она думает, что нет на свете ни Нилуфар, ни Виллибхиттура, — кто мог бы указать пальцем на ее пороки.

— Но разве Нилуфар мертва? — с улыбкой спросил поэт.

— Она навсегда исчезла из дворца и потому умерла для них.

— Нилуфар! Ты возвратила меня к жизни. Если бы не ты, волны Инда давно сомкнулись бы над моей головой. Что заставляет тебя рисковать собой?

— Твоя беспомощность. Виллибхиттур слаб, как дитя. Он до сих пор считает нектаром отравленный напиток.

— Не говори так, Нилуфар!

— Нилуфар покинула Манибандха, а Виллибхиттур не в силах оставить Вени. Он жертва своего бессмысленного милосердия, он слаб душой…

Поэт опустил голову. Неужели все это правда?

— Идем! Я устала! — потянула его за руку Нилуфар.

Кругом царил мрак. Виллибхиттур растерянно оглянулся и спросил:

— Куда же мы пойдем?

— Туда, где я смогу отдохнуть.

— Но есть ли такое место, Нилуфар?

— Неужели не найдется на земле места шириной в два локтя? Фараон возводит для себя целую пирамиду, а тебе мое желание кажется чрезмерным?

— Ты египтянка!

— Да, поэт! Я родилась в Египте.

— Вот почему ты так безжалостна. Я верю людям, Нилуфар, а та, которую я полюбил…

— Ты был слеп, поэт, — перебила его Нилуфар.

— Нилуфар!

Она улыбнулась.

— Я всего лишь рабыня. По мне нельзя судить обо всех женщинах Египта. Они целомудренны и ведут безупречный образ жизни. Они не станут, подобно мне, разговаривать с чужим человеком! Но и там я знала женщину, которая наслаждалась любовью с рабом одного аравитянина, совсем еще мальчиком. Она очень любила его. Однажды она послала меня к нему отнести сладости, а я по дороге съела половину, остальное мы разделили с этим юношей и вдоволь натешились любовью…

— Ты, Нилуфар… — вздрогнул поэт.

— Да, да, я! И не вздрагивай, глупый. Ну вот, остановимся здесь. Никто нас не потревожит. А ты, видно, думал, что я знатного происхождения? Как же могла знатная женщина прийти к купцу, не будучи его супругой?

Она легла на землю. Поэт молча опустился рядом. Взошла луна.

— Слушай, Нилуфар! — заговорил поэт. — Ты сказала, что была рабыней?

— Была, есть и останусь ею! А теперь дай мне уснуть. Я очень устала.

У поэта был обиженный вид, и она сказала примирительно:

— Не огорчайся! Когда-нибудь я все расскажу тебе. А сейчас спи. Я смертельно устала. У меня так болит голова.

— Дать тебе снадобья? — спросил поэт.

— Нет.

— Хочешь, я спою для тебя?

— Не надо. Придет хозяин поля и прогонит нас, как воров.

Виллибхиттур подивился ее сметливости. Он закрыл глаза и через минуту уже спал. Нилуфар еще долго ворочалась с боку на бок. Наконец и она заснула, и под отяжелевшими ее веками замелькали сновидения…

…Вот она подходит к высокому обрыву и заглядывает в черную глубь бурной реки. Чьи-то безжалостные руки толкают ее вниз, она падает в зловещую воду. Нилуфар хочется крикнуть, но голос отказывает ей…

…Она бежит по песку пустыни. Быстрее, быстрее. Впереди — вода. Но вода все отдаляется от нее… Вдруг она споткнулась. Что это под ногами? Она наклонилась. Череп!..

…Усталая, сидит она на скале. Скала зыбкая — оседает все ниже и ниже…

Нилуфар застонала во сне.

…Что это за цветок? Это Виллибхиттур! Дует ветер. Все сильнее и сильнее. Он колеблет цветок, хочет сорвать его. Нилуфар, сбросив с плеч фату, заслоняет его от ветра. Фата надувается, словно парус, вырывается из рук. Но нет, ветру не сорвать цветок!

С неба слышится громовой голос. Нилуфар в испуге глядит, как спускается к ней странная птица.

— Кто ты? — спрашивает Нилуфар.

— Мы? Нас зовут Вени.

Нилуфар стало весело.

— Птица! Вени! Улетай, улетай отсюда! Кыш! Какая смешная: говорит о себе «мы».

Птица улетела. Нилуфар радостно смеется и хочет подойти поближе к цветку, чтобы сорвать его. Но путь преграждает змея, она поднимает свой капюшон и шипит!..

Нилуфар открыла глаза. Какой ужасный сон! Все тело в холодном поту. Она чувствовала необычайную слабость. Неужели и наяву ей грозит змея? Неужели Нилуфар не раздавит ее? Кто она? Чем рассердила ее Нилуфар? Почему она хочет ужалить?

В ужасе египтянка придвинулась к Виллибхиттуру. Своей полной грудью она порывисто прижалась к его груди. Потом нежно повернула к себе его голову и в страстном поцелуе приникла к губам поэта.

Он проснулся. Испуганно вскрикнул:

— Нилуфар!

Она бесстыдно засмеялась. Посмотрела на луну. Потом на поэта, который снова погрузился в сон. Вздохнула и снова улеглась. Спать, спать! Нужно спать…

Луна клонилась к закату.

Глава шестнадцатая

Великий город утратил прежнее спокойствие. После падения Киката, Пании и других северных стран толпы беженцев устремились к Мохенджо-Даро. Все больше и больше становилось здесь нищих. Голодными толпами бродили они по улицам. Жителей пугали их грязные, рваные одежды, искаженные от голода лица, изможденные тела. Немало среди них было таких, под чьим жалким обликом угадывались былая знатность и богатство. Еще вчера они были счастливы. А сейчас? Глядя на этих обездоленных людей, горожане содрогались от страха за свое будущее.

На улицах и рынках шли невеселые толки. Говорили, что купцы терпят огромные убытки. Издавна налаженная торговля с соседними странами прекратилась. Куда теперь направлять караваны с товарами? Арии ведь совсем дикие. А как торговать с дикарями?

Но простой народ думал о другом: как разбить орды белокожих дикарей. Горожане и помыслить не могли о том, что возможны какие-либо отношения с этими нечестивцами. Честные люди должны иметь дело лишь с честными. Можно ли доверять тем, кто ведет себя дерзко и нагло?!

Некоторые горожане посмеивались: арии — дикари, их ли бояться великому городу! Но большинство с ужасом думало о возможном нападении. Зловещие предчувствия томили душу. Сколько веков жизнь великого города шла размеренно и мирно, и вот теперь всему может наступить конец. Неужели древней стране грозит гибель? Мохенджо-Даро знаменит своими богатствами, но воинской славой похвалиться не может. Великий город давно стал центром торговли и развлечений, и разговоры о войне здесь считались недостойными.

В эти тревожные дай даже Вишваджит присмирел. Поэтому когда однажды он остановился посреди улицы и стал кричать, вокруг него сразу собралась толпа. Все ждали с любопытством, что же скажет старый Вишваджит. После того как в храме Ахираджа он бросил в лицо Амен-Ра дерзкие слова, горожане почувствовали в нем великую силу, которую никому не сломить. Напрасно высокочтимый Манибандх тогда взывал к горожанам. Никто из них не поднялся и не сказал ни слова против блаженного.

— Жители великого города! — кричал Вишваджит. — Погибель идет на вас, а вы погружены в сон неведения. Вся ваша гана, все ваши права разлетятся в прах. Вы струсили, и поделом вам! Вы думаете только о барышах. В вас ничего не осталось, кроме лжи. Глава ганы занимается только тем, что ставит печати на описях собственных богатств, словно престарелый царь, выживший из ума. — В толпе засмеялись. Старик выхватил из рук горожанки ребенка и поднял его вверх.

— Недалек тот день, когда северные дикари подденут на пики ваших младенцев!

Женщина бросилась к старику, отняла ребенка и скрылась в толпе.

— Вы могильные черви, — кричал старый Вишваджит, — низкие души! Вы называете себя носителями человечности, но вы людей превратили в рабов! Неужели вы думаете, что рабы будут защищать вас? Когда в них пробудится человеческое достоинство, они, как молния с неба, обрушатся на вас, и вы, жалкие пленники роскоши и разврата, сгинете, повесившись на собственных поясах!

Люди еще тесней окружили старика. Не так уж он безумен, этот Вишваджит! Он говорит правду!

— Думаете, за морем трепещут, услышав ими великого города? Скоро запылают в огне ваши дома, тяжелые копыта коней разрушат ваши улицы. Ваши женщины превратятся в рабынь и будут покорно встречать насильников. Вы будете стоять над трупами ваших сыновей. Тогда вы вспомните обо мне и спросите: «Вишваджит! Что же нам делать?» Так я отвечу вам сегодня: «Будьте готовы остановить бурю, идущую с севера!»

Горожане заволновались.

— Мудр тот, кто отыскивает дорогу до наступления ночи. А вы?.. Когда крестьянин засыпает, запряженные в телеги быки продолжают идти дальше. Глупцы, вы подобны этим быкам! Вам и невдомек, что, пока крестьянин спит, кто-то может повернуть телегу в другую сторону и она свалится где-нибудь в яму. Вам не дано знать этого, потому что ваше дело послушно тянуть чужую повозку с кладью! Идемте со мной! Идемте! Я покажу вам все ваше ничтожество. Я посмотрю, найдется ли смельчак, который возразил бы мне!..

Вишваджит протиснулся сквозь толпу и решительно зашагал по улице. Все двинулись за ним. К шествию присоединялись случайные прохожие, выбегавшие из домов любопытные жители, дети. Смуглые детские тела мелькали в толпе. Дети Мохенджо-Даро носили лишь набедренные повязки. Зато на шее и на руках у каждого непременно позвякивали амулеты — крохотные медные или серебряные таблички, исписанные заклинаниями… Без них ни одна мать не отпускала своего ребенка из дома. Женщины, заслышав шум и крики детей, изумленно выглядывали из окон. Они ничего не могли понять. Заслонив от солнца глаза ладонью, всматривались в процессию старики. Блаженный Вишваджит безумствует, это не удивительно, но почему за ним бегут горожане? Девушки рассматривали толпу издалека, однако потом, завидев знакомых юношей, не могли сдержать любопытства и присоединялись к шествию.

Стражники не решались рассеять толпу, — ведь во главе ее шел Вишваджит. К тому же никто не творил беззакония. Раньше стража без колебаний и даже с охотой разгоняла подобные сборища, но сегодняшнее шествие было особым. Ни к чему ввязываться в спор со старым Вишваджитом, у него сейчас вид грозного бога Ахираджа. И стражники шли вместе с толпой.

Время от времени старик кричал:

— Идите сюда! Выходите! Выходите из своих домов ослы! На улице веет свежий ветер, а вы задыхаетесь в духоте своих тесных жилищ… Идите сюда!

Мелкие торговцы поспешно закрывали свои лавки и с неодобрением глядели на диковинное шествие. Особое беспокойство испытывали в эти дни чужеземные купцы. Они переселились в известный всему миру город, но все еще не могли в нем освоиться. Постоянно наблюдали они здесь множество любопытных и странных явлений, причин которых никак не могли уразуметь. И сейчас в растерянности смотрели они на шумную толпу.

Главная улица постепенно суживалась. Началась толкотня и давка, закричали те, кто был стиснут толпой. Шум усиливался. Особенно плохо приходилось детям. А сзади напирали новые толпы горожан, желавших знать, куда идет народ.

На повороте улицы к толпе присоединился стройный юноша. Это была Нилуфар. Она с удивлением смотрела вокруг, ничего не понимая. Почему так кричат дети?

— О великие горожане Мохенджо-Даро! — кричал старый Вишваджит. — Кто отнял у вас мужество? Кто так напугал вас?

Нилуфар была занята другим: она приглядывалась к корзине бананов стоящего вблизи торговца. Из-за спины какого-то горожанина она осторожно протянула руку и, схватив связку бананов, быстро удалилась. Горожанин увидел ее проделку и решил попытать счастья сам. Он запустил руку в корзину, но так как его никто не прикрывал, торговец сразу заметил вора. С бранью он вцепился в горожанина. Тот стал отбиваться. Оба упали, корзина опрокинулась, бананы рассыпались по земле. Дети с криком набросились на нежданное угощение. Видя такое беззаконие, остальные торговцы завопили: «Грабеж! Грабеж!» — и принялись с необычайным проворством закрывать лавки. Вишваджит закричал:

— Все вы грабители, дикари, воры!..

Теперь стражники имели право вмешаться, и они не замедлили врезаться в толпу. Нилуфар, ловко увернувшись от удара, выскользнула из этого скопища людей и побежала по улице. Но вскоре ее догнали преследуемые стражниками горожане. Чтобы избавится от них, Нилуфар свернула в узкий переулок. Там она наткнулась на слепого нищего.

— Господин! Дайте что-нибудь…

— Нет у меня ничего, — ответила Нилуфар, но тут же вспомнила о бананах. — Подожди-ка.

Достав спрятанный в одежде банан, она положила его в руку нищего. Слепой принялся громко восхвалять доброту господина, но Нилуфар уже свернула в другой переулок.

Было довольно темно, когда Нилуфар остановилась перед маленьким домиком. Оглянувшись по сторонам, тихонько постучала.

— Открыто, — ответил мужской голос.

Нилуфар вошла. Она тщательно заперла дверь и зажгла лампу. Поэт сидел на постели и о чем-то сосредоточенно размышлял. Улыбаясь, египтянка подсела к нему.

— О чем ты думаешь? — спросила она, выкладывая бананы.

— Ни о чем.

— Почему не зажег лампу?

Мне хорошо было в темноте.

— А дверь почему открыта?

— Тебя же не было.

— Разве ты не мог закрыть дверь? А если бы пришел кто-нибудь чужой? — рассердилась Нилуфар.

— Никто, кроме Нилуфар, не придет сюда, — спокойно ответил поэт.

Только сейчас он заметил бананы.

— Откуда ты их взяла? Хорошие бананы.

— Да нет, не очень хорошие.

— Зато наша Нилуфар очень хорошая. Она покупает на рынке товары, ничего не платя за них.

Нилуфар радостно засмеялась и рассказала поэту обо всем, что видела в городе. Потом они принялись уничтожать бананы.

Вдруг за дверью чей-то женский голос произнес:

— Мать!

Нилуфар и поэт переглянулись.

— Мать! — снова позвал голос.

— Кто там? — спросил Виллибхиттур.

— Подайте что-нибудь…

— Проходи, проходи, нет у нас ничего, — ответила Нилуфар, очищая банан.

За дверью застонали. Не выдержав, Виллибхиттур открыл дверь.

— Нет, не т-ы… — забормотала нищенка, испуганно попятившись назад. — Нет, не ты… Ты тоже мужчина… Голодные волки!..

— Что с тобой? — спросила женщину Нилуфар. — Чего ты так испугалась?

— Ты? Ты женщина? — обрадовалась та.

Нилуфар поднесла лампу ближе, чтобы осветить лицо незнакомки.

— Чандра? — поразился Виллибхиттур.

Девушка опустилась на землю. Видимо, она не в силах была стоять.

— Кто ты?.

— Я Виллибхиттур, поэт.

— Виллибхиттур! — повторила она и потеряла сознание.

Юноша смотрел на нее в растерянности.

— Подними же ее! — сказала Нилуфар.

Виллибхиттур поднял царевну и внес в дом. Побрызгав водой на лицо, они привели ее в чувство. Выпив воды, Чандра схватилась за столб, подпирающий потолок, и с трудом приподнялась.

— Тебе лучше, царевна? — спросил поэт.

— Царевна? Не произноси этого слова, поэт. Я его ненавижу!

Чандра заплакала.

— Так это ты — царевна Киката? — засмеялась Нилуфар.

Ее смех задел Чандру. Она вытерла слезы.

— А почему ты боишься мужчин? — поинтересовалась Нилуфар.

— Они… Они очень дурные… И в городе…

Она замолчала.

— Но почему? Не все же плохие. Поэт очень хороший!

— Я просила у них еды, а они… — Чандра запнулась.

— А они требовали платы? — закончила за нее Нилуфар.

— Да.

— Ну и что же? Ведь и твой отец навязывал рабство тому, кто просил есть, не так ли? А сколько женщин было у него? Ты когда-нибудь сочувствовала им? Тебя тревожила только собственная судьба! До сих пор ты шла по пути, который расчищают другие, а теперь колючки вонзаются тебе в ноги… Ну, и ты уступала их желаниям?

— А что же делать?

Чандра опустила голову.

— Почему же ты не умерла?

Чандре не нравился этот разговор. Она сердито взглянула на Нилуфар и ничего не ответила. Но та но отступалась:

— Конечно, расстаться с жизнью — трудное дело… Скажи, а ты получала от этого удовольствие?

Поэт с укором воскликнул:

— Нилуфар!

— Тише! Нас могут услышать. Почему бы мне не спросить? Я-то ведь знаю, сколько времени нужно дать мужчине, чтобы самой получить удовольствие. И в какой момент требовать от него вознаграждения…

Засмеявшись, она принесла чашу с едой и поставила ее перед Чандрой.

— Ешь, царевна!

Девушка вопросительно взглянула на Виллибхиттура. Поэт понял ее состояние.

— Как ты жестока, Нилуфар! Ешь, Чандра! — ласково сказал он.

Та со страхом посмотрела на Нилуфар.

— Ну хорошо, хорошо, — засмеялась египтянка, — ты не царевна, ты Чандра. Так?

Чандра принялась за еду.

— Блюда у нас не очень изысканные, — сказала Нилуфар. — Чуточку риса да немного крокодильего мяса — вот и все, что мы достали. Мы слишком бедны для другого. Ешь, ешь! Ты, наверное, раньше и не знала, что можно есть такое? Ну ладно, ладно, оставим это… Было время, и я видела самые лучшие кушанья… А если тебе не будут подавать, ты что же — останешься голодной? Как же еще тебе кормиться? Где ты добудешь пищу? — Нилуфар снова стало смешно. Покачав головой, она презрительно сказала: — Каков мир! Царевне приходите продавать себя за два зернышка! Ну что Чандра? Наверное мужчины тебе говорят, что ты еще молода и красива? А?

Чандра, не поднимая глаз, продолжала есть. Поэт выразительно посмотрел на Нилуфар. Та ушла в глубь комнаты и стала переодеваться, чуть слышно напевая.

— Поэт! — позвала она. — Скажи Чандре, что я не юноша, а женщина. Пусть она этого не забывает…

— Виллибхиттур! Кто она тебе? — тихо спросила Чандра.

Поэт не успел ответить, как из глубины комнаты донеслось:

— А тебе что? Не хочешь ли ты стать его женой? Не сбивай его с пути. Ты же сама выгнала его из своей страны, не так ли? Я жена этого глупца, жена.

Поэт, рассерженный, направился к Нилуфар, чтобы унять ее. Она не старалась чем-нибудь прикрыться, и поэт увидел в слабом свете лампы сказочно прекрасное тело. Вся его решительность исчезла сама собой.

— Разве я сказала неправду? — спросила Нилуфар.

— Да, неправду.

— Пусть так. Значит, ты все ещё хочешь быть глупцом?

— Думай что хочешь.

Поэт опустил голову.

— Возгордился? Могу я спросить почему?

— Я не понимаю тебя.

— Будь ты таким умным, каким считаешь себя, разве ты очутился бы в таком положении?

— Что нашло на тебя сегодня? — закричал поэт. — Что с тобой происходит? Ты забыла, наверное, что я мужчина?

Нилуфар засмеялась и ласково взглянула на Виллибхиттура. Но тот даже не смотрел на нее. Она рассердилась.

— Я ведь не человек, — в тихой ярости говорила египтянка. — Чего же мне стыдиться? Разве животные знают стыд? Я не помню ни своего отца, ни матери. Чему меня могли научить чужие люди?! Когда мое тело приходилось по вкусу какому-нибудь сладострастнику, я оказывалась перед ним именно в таком виде. Таков мои путь в жизни. Что у меня есть? Ни богатства, ни рода, ни прав, ни власти. Я — это мое тело. Все ценили только его, и даже сегодня я получу лишь то, чего оно стоит. Ты, видно, забыл, что перед тобой не возлюбленная Манибандха, а его рабыня, которая продается на рынках…

Египтянку охватила дрожь. Казалось, вот-вот она потеряет сознание. Поэт привлек ее к себе. Прижавшись к его груди, Нилуфар дала волю слезам.

Рабство!!!

Как оно беспощадно! Рядом с болью Нилуфар все другое не стоит внимания. Виллибхиттур, вдруг внезапно осознавший всю бездну страданий египтянки, беспомощно гладил ее голову.

— Ты не подумал обо мне плохо, поэт? — тихо спросила Нилуфар, перестав плакать.

— Нет, нет, Нилуфар! Теперь я знаю твое сердце.

— Однажды ты насмеялся надо мной.

— Тогда ты была наложницей Манибандха. Ныне же я ощутил твою боль и сложу о ней песню.

— Правда? — заулыбалась Нилуфар. Лицо ее было мокрым от слез.

Поэт кивнул головой.

— Какой ты хороший! — Нилуфар положила свою голову на плечо поэта. — Ты очень хороший, Виллибхиттур! Ты не человек, ты бог! Не надо только песен обо мне! Не надо! Люди услышат и будут смеяться. Разве слагают песни для рабынь?

Эти страшные своей правдой слова прозвучали для поэта словно звон печального колокола. Он порывисто привлек к себе Нилуфар, как бы защищая ее от враждебного мира, темные силы которого, казалось, стеной поднялись вокруг них.

— Теперь ты не боишься? — тихо спросил Виллибхиттур.

— Нет! — Нилуфар еще крепче прижалась к нему.

Поэт никогда не подозревал, что может быть таким сильным. Доверчивое прикосновение страдающей женщины наполнило его душу жгучей ненавистью к миру, миру притеснителей, и впервые он почувствовал себя способным на подвиг. Любовь к человеку — вот что должно быть главным в жизни!..

— Отныне я твой защитник, Нилуфар! — взволнованно сказал поэт. — Отныне ты моя!..

Помолчав, он сказал снова:

— Я не твой и ты не моя. И мы оба ничьи. Но я буду защищать тебя, потому что они хотят надругаться над тобой!..

Впервые в жизни Нилуфар слышала слова, которые делают женщину счастливой. Она встретила того, кого давно ждала, кто был ей так нужен. Она стояла, прижавшись к поэту, как лиана, обвившаяся вокруг ствола дерева. Сейчас она не задумывалась о том, довольно ли в поэте сил, чтобы стать ее надежным защитником и покровителем.

Наступила ночь. В небе разлился слабый лунный блеск, зажглись звезды. Всюду легли глубокие ночные тени. На землю опустилась тишина. Виллибхиттур, нежно гладя волосы Нилуфар, произнес:

— Усни, Нилуфар! Ты устала!

Нилуфар молчала, взволнованная и счастливая. Виллибхиттур бережно уложил ее в постель и сел рядом. Египтянка взяла его руку в свои ладони и долго смотрела ему в лицо, не в силах отвести глаз.

Она не верила тому, что происходило сейчас. Виллибхиттур улыбнулся, закрыл ей пальцами веки, погладил волосы.

— Поэт!

— Нилуфар!

— Ты прекрасен!

— Усни, Нилуфар! Ты устала! — сказал он тихо.

…Нилуфар увидела длинную дорогу. И хотя на ней отпечаталось множество следов, вокруг не было никого. Лишь где-то далеко поет нежный голос. Следы вели только в одну сторону — туда, в зеленеющую даль… Значит, оттуда никто не возвращался? Нилуфар долго стоит в раздумье. Дует прохладный ветер, распространяя сладкий аромат…

…Вот Нилуфар идет по дороге. Ночь. Взошла луна. Вдруг ей кажется, что по небосводу бегут две луны. Она пристально всматривается. Нет, луна одна. И по небу бегут облака, быстро-быстро…

На дороге, освещенной лунным светом, Нилуфар видит колючку. Она хочет сорвать ее, но та крепко держится. Наконец колючка в ее руках, Нилуфар рассматривает ее, но вдруг луна скрывается. Нилуфар отбрасывает колючку прочь. Снова показалась луна, и на пути опять колючка. Та же или другая? Тучи скрывают луну… Надвигается ураган, Нилуфар бежит, бежит… Молния осветила небо, загрохотал гром. Перед ней ужасный зверь с разинутой пастью. Ураган подхватывает Нилуфар и бросает ее прямо в пасть зверя. Нилуфар от ужаса кричит…

Поэт ласково гладит волосы Нилуфар, участливо спрашивает:

— Что с тобой?

Она вся дрожит. Тело ее покрылось холодным потом. Расширившимися от ужаса глазами смотрит она на поэта.

— Ты… ты кто?

— Я Виллибхиттур! Твой поэт! Что с тобой?

Она успокоенно вздохнула.

— Где я?

— Со мной, глупенькая. Я ведь рядом. Смотри!

Схватив поэта за руку, Нилуфар сказала слабым голосом:

— Меня пожирал дикий зверь…

— Дикий зверь?

— Он казался таким голодным…

— Не бойся ничего, Нилуфар. Смотри — вон спит луна. Я здесь, с тобой. Раньше ты не казалась такой слабой…

— Нет, поэт, я никогда не обладала такой силой, как теперь.

В маленькое оконце проникал слабый лунный свет. Тишина и полумрак царили кругом.

— Усни! — сказал поэт.

— А ты не спал?

— Нет сна моей душе. Ты спи. Теперь ты не увидишь снов.

Нилуфар внимательно смотрела на Виллибхиттура из-под отяжелевших век.

— Не бойся, Нилуфар!

Она приподнялась и села.

— Ты больше не хочешь спать? — спросил Виллибхиттур.

— Нет, не хочу.

Она улыбнулась. Поэт поправил свисающие ей на лоб волосы.

— Сегодня начало моей жизни, поэт.

— Сегодня прервался мой сон, — задумчиво ответил Виллибхиттур.

— Пробуждение лучше сна?

— Оно чудесно. Не будь тебя, я до сих пор пребывал бы б этом безжизненном сне.

— Не говори так, поэт! Лучше спой!

— Ты хочешь слушать мои песни? — радостно воскликнул поэт.

Нилуфар кивнула. Виллибхиттур что-то зашептал, потом начал петь. Глаза его закрылись, к нему вернулось вдохновение. Нилуфар, погрузившись в волны чудесных звуков, забылась.

Но вот песнь смолкла. Некоторое время оба молча сидели, думая каждый о своем.

— Почему ты увела меня тогда из храма? — спросил поэт.

— Я хотела тебя убить!

— Вот как? — Виллибхиттур засмеялся. — Глупая, и ты не стыдишься говорить сейчас об этом?

— Ты скажешь, меня влечет к тебе сладострастие? Но какая же это любовь, если в ней не участвует тело? — заговорила Нилуфар.

— Вени любила меня, и я был счастлив.

— И Манибандх говорил, что любит, — засмеялась Нилуфар. — Я верила ему. А теперь верю твоим словам. Может быть, они ложь, но хоть на мгновенье дарят душе счастье!

Поэт задумчиво сказал:

— Как сделать мне, чтобы ты всегда верила моим словам?..

— Ты очень хороший, мой поэт. Этого мне довольно. Никогда в душе моей не звучали такие слова, какие говоришь ты. Никогда я не знала счастья и была бы довольна своей рабской жизнью, если бы мне не открыли глаза.

— Кто же сделал это?

— Знатные мужчины, которые всегда стремились к огню моей любви. Это печальная повесть, Виллибхиттур. Зачем тебе слушать се? С тех пор я решила ни в чем не уступать мужчинам. Но ты не такой, как все. Они — хищные звери, а ты — человек. Раньше я считала что женщина ищет мужчину лишь для того, чтобы быть сытой. Теперь я знаю, что женщина должна истинно любить мужчину, таков закон природы. Разве иначе я признала бы сейчас себя побежденной?

— Ты считаешь это своим поражением?

— Теперь не считаю. Если это поражение, то для женщины нет большей победы, чем оно.

Нилуфар смущенно спрятала лицо в подушку.

— Что за человек Амен-Ра? — вдруг спросил поэт.

Нилуфар вздрогнула — старый египтянин внушал ей ужас.

— Он жестокое чудовище! Я ненавижу его! Это он опоил каким-то зельем Манибандха и сделал его безумным…

Она умолкла. Потом горячо заговорила:

— Зачем они нам? Не надо о них вспоминать! Разве ты хочешь, чтобы чаша моего счастья расплескалась раньше, чем я поднесу ее к губам?

Виллибхиттур улыбнулся. Нилуфар все так же пристально смотрела на него.

Поэт взглянул на Чандру. Та спала. Поев, она некоторое время ждала хозяев, но потом подумала: ведь это муж и жена, они забыли о ней. Чандра улеглась прямо на камни. Сон мгновенно сморил ее, — впервые после стольких дней страданий ее накормили и приютили.

— Кажется, Чандра уснула, — сказал поэт. — Скоро рассвет. Что будет с нами, Нилуфар?

Оба помолчали.

— Разве ты не знаешь? — спросила Нилуфар.

— Я ничего не вижу впереди…

— И во сне была сплошная тьма. Лишь по временам луна освещала дорогу… Луна — это ты, наверное…

Нилуфар схватила поэта за руку и горячо заговорила:

— Давай убежим!

— Куда?

— Куда-нибудь! Мир велик…

Виллибхиттур задумался.

— Ты все еще любишь Вени? — в упор спросила Нилуфар.

— Разве любовь — сладострастие, Нилуфар? Первый порыв страсти люди часто принимают за люоовь.

— Меня продавали голой на рынках, с болью в голосе заговорила Нилуфар. — Сколько мужчин наслаждались моим телом, Виллибхиттур! Я ненавижу себя. А ты, ты презираешь меня?

Ее глаза наполнились слезами.

— Не тебя, Нилуфар! Тех, кто научил тебя презрению к себе.

— Ты божество!

— Человек забыл свое предназначение на этой земле. Корысть ослепила его, и он отталкивает от себя доброту и милосердие, считая их достоинствами богов. Не ты грешница, а тот, кто считает тебя таковой! Истинному человеку при взгляде на тебя становится тоскливо. Самого себя он презирает в это мгновение! Но тот, кто жалеет тебя, ничтожный спесивец и гордец! Разве виновен сын грешника, возросший на отцовской пище? Разве лучше убить его, чем указать истинную дорогу в жизни? Ведь он всего-навсего неразумный и несчастный младенец! Люди должны отобрать его от отца, чтобы тот не осквернял его душу…

Сердце Нилуфар переполнилось радостью.

— Виллибхиттур!

Поэт взял ее за плечи.

Луна заканчивала свой путь по небу.

Нилуфар залилась счастливым смехом.

— Спи Нилуфар! — ласково сказал поэт.

— Разке сегодня я смогу заснуть? Нет, всю ночь я буду смотреть на тебя… Вот так, не мигая… Жадными глазами… Молча…

Глава семнадцатая

Погрузившись в глубокое раздумье, угрюмо сидел Манибандх на своем роскошном ложе. Невидящий его взгляд был устремлен в землю, брови нахмурились. В памяти всплывали картины былого. Сколько ловушек расставляла ему судьба! Иногда перед мысленным взором высокочтимого возникали мрачные тени погубленных им людей, он вскидывал голову и тревожно оглядывался, но потом сникал, погружаясь в океан беспокойных мыслей…

Вот уж близок час, когда должен собраться совет ганы. Манибандх так и не решил, как вести себя перед лицом всей знати. «Будь что будет! Будь что будет!» Сжав кулаки, он поднялся и в волнении стал расхаживать по залу.

Одна из рабынь наблюдала за господином из-за колонны, но он не замечал ее. Он ничего не видел вокруг. Тревожные мысли терзали его душу.

У ворот забил барабан. Пора ехать. Манибандх надел на руки золотые браслеты, унизанные сверкающими камнями; на шею набросил несколько нитей жемчуга и крупное золотое ожерелье с изумрудами и рубинами, расчесав гребнем волосы, собрал их в пучок и откинул назад. Затем повязал на голову тюрбан из тонкой материи и, оглядев себя в зеркале, вышел на улицу. Высокочтимый так быстро взошел на колесницу, что возничий даже не успел рассмотреть наряд господина. Взмах бичом — и вот колесница уже мчится по городу. Манибандх пренебрежительно смотрел на горожан, занятых своими мелочными, ничтожными делами.

Колесница остановилась перед домом совета. Манибандх, опираясь на плечи рабов, медленно и степенно сошел на землю. На собрание ганы прибыл самый уважаемый и самый богатый житель Мохенджо-Даро!

В зале совета уже горели светильники. Повсюду стояли глухонемые стражи с палицами в руках. У дверей замерли черные невольницы, держа наготове обнаженные мечи. Именитые люди города уже восседали на ложах. Увидев Манибандха, члены совета поднялись, выражая свое почтение к нему, — недавно они избрали его главным советником! Следом за Манибандхом вошел глава ганы. Все снова поднялись со своих мест.

Обычные мелкие дела о городских постройках, о торговле разрешены были очень скоро. Никто не вникал в них подробно, не задавал вопросов. Сегодня совету ганы предстояло решить то, что волновало всех горожан великого города: нужно ли менять давний обычай, установленный предками?

Наконец с места поднялся глава ганы. На лице его резко обозначились морщины — свидетели огромной житейской мудрости. Все затихли, боясь проронить слово.

На лицах людей было написано нетерпение. Рабы и рабыни, стоящие за колоннами, настороженно выпрямились. Лишь Манибандх казался равнодушным ко всему, он сидел не шевелясь, положив руки на колени.

— Граждане Мохенджо-Даро, члены единой семьи нашего славного города! — разнесся по залу суровый голос старца. — Высокочтимый Манибандх, главный советник ганы, предлагает принять в нашу гану египетских купцов. Он говорит, что это сулит большие выгоды нашей торговле. Наши северные соседи подпали под власть диких племен, которые грабят и убивают. Хараппа и страна дравидов больше не торгуют с нами. Я обращаюсь ко всему собранию с просьбой подумать, как нам поступить…

Глава ганы сел. Воцарилась тишина. Все сидели притихшие, не поднимая глаз. Только старый Вишалакша — рослый горожанин с густой бородой — с тревогой смотрел по сторонам. Манибандх был спокоен, словно ему было безразлично, что решит совет. «Да, — подумал Вишалакша, — вряд ли кто-нибудь осмелится выступить против…» Он решительно поднялся со своего места и сказал:

— Слово уважаемого главы ганы нерушимо! Но пусть почтенные члены совета выслушают меня. Кто может поручиться, что египетские купцы станут печься о благе нашей ганы, а не о славе своего фараона? Кто не знает, что за египетскими купцами движется бесчисленное войско, подчиняющее сопредельные страны? Подумайте, не посягнут ли они со временем на нашу свободу? Ведь у нас нет ни воинов, ни оружия, ни укреплений! Я, Вишалакша, член совета ганы, потомок древнего рода Акта, заклинаю вас: не делайте опрометчивого шага! Прислушайтесь к голосу своей мудрости! Воля одного человека — ничто перед честью и свободой великого города. Нам грозит нападение белокожих варваров! Они угрожают нам с севера, где нет крепостей. Высокочтимый Вишваджит говорит, что численность северных дикарей необычайно велика, — если они станут переходить Инд, река выйдет из берегов и затопит все вокруг…

Вишалакша замолчал и опустился на ложе. Его слова породили смятение в душах собравшихся. Вишалакша был уважаемым в городе человеком. Он преодолел немало жизненных бурь. Об этом свидетельствовали глубокие морщины на его лице и седые волосы, блестевшие в черной бороде.

Все шепотом начали совещаться между собой. Нет сомнений, Вишалакша мудрый человек. Но что он имел в виду, говоря о воле одного человека? И кто этот человек? Высокочтимый Манибандх? Но ведь Манибандх настолько благороден и честен, что готов принять в гану даже иноземных купцов. И почему Вишалакша так опасается северных дикарей? Вишваджит своими безумными речами взбудоражил весь город. Жалкие трусы дравиды до сих пор не могут опомниться от страха! Но разве от этого Мохенджо-Даро перестал быть великим городом?

Все были в смятении. Тогда поднялся глава ганы.

— Почтенные граждане Мохенджо-Даро! Много поколении в этом доме принимали важные решения. Впервые мудрость совета натолкнулась на непреодолимое препятствие.

С удивлением слушали все почтенного старца. Да! Сегодня сам глава ганы, который в глазах горожан равен сыну бога и который всегда хранил, словно каменное изваяние, непоколебимое спокойствие, — этот несгибаемой воли человек был растерян и взволнован, словно душу его терзало недоброе предчувствие.

— Мы не знаем, как поступить. Пусть уважаемые члены совета снова соберутся здесь, когда всемогущий наставит их на путь истины и просветлит их разум. Все в руках всемогущего!

Глава ганы воздел руки кверху и неторопливой поступью вышел из зала. Все почтительно поднялись. Теперь члены совета заговорили во весь голос. Но Манибандх, не вступая ни с кем в спор, быстро вышел вслед за главой ганы. Обменявшись с ним несколькими словами, высокочтимый поднялся на колесницу.

— Возничий, — во дворец!

— Как прикажет господин! — ответил возничий и погнал быков.

Над великим городом сгущались ночные тени.

Подъезжая ко дворцу Манибандх еще издали увидел Вени. Освещенная факелом, она сидела с виной в руках возле знаменитого музыканта, прибывшего из Египта. Танцовщица медленно перебирала поющие струны вины, следуя советам старца. Вокруг них расположились горожане, страстные любители музыки, они пришли послушать великого учителя.

Колесница въехала в дворцовые ворота и остановилась. Между рядами светильников Манибандх прошел в свои покои. Почему эти люди так подозрительны? Почему они никому не верят? Не его ли Манибандха, сегодня так сурово осудил Вишалакша? Разве Манибандх заботится только о своем благе?

Манибандх долго сидел, поглощенный своим мыслями. В комнате не было слышно ни звука, казалось, в ней никого нет. Вошел раб и принялся будить рабыню, спавшую в углу, но, увидев вдруг Манибандха, опрометью выскочил.

Служанка нехотя поднялась, бормоча что-то. Тут взгляд ее упал на высокочтимого, и она поспешно выскользнула из комнаты. Манибандх ничего не замечал, он был глубоко погружен в мучительное раздумье.

Вошел раб и известил:

— Господин! К вам пожаловал досточтимый Амен-Ра!

— Кто? — вздрогнув, спросил купец.

— Досточтимый Амен-Ра.

— Окажи ему честь, раб, — приказал Манибандх.

С видимым неудовольствием он поднялся и пошел навстречу гостю. Сменить одежду он не счел нужным. Рабы поправили огонь в светильниках, рабыни принесли сосуды с вином. По знаку хозяина все удалились.

Манибандх наполнил чаши. По комнате разнесся аромат вина.

Приняв чашу, Амен-Ра приложил ее ко лбу, потом не спеша выпил.

Взглянув на Манибандха, он уловил на губах его легкую усмешку, — старые глаза египтянина все подмечали.

Манибандх снова наклонил кувшин над чашей Амен-Ра, но вдруг задумался о чем-то, и вино хлынуло через край.

— Высокочтимый! — с улыбкой сказал египтянин. — Кто направил поток с гор, должен прежде построить внизу плотину, иначе вода все разрушит на своем пути. Только искусно возведенная плотина единовластия оградит вас от дерзости черни…

Манибандх рассеянно слушай гостя. Неожиданно он вскрикнул:

— О да!

Но тут же поднятая рука его замерла в воздухе. Взглянув на Амен-Ра, он смущенно опустил голову.

— Прошу простить меня! Я задумался.

Не обратив внимания на эти слова, Амен-Ра заметил:

— Ваш кубок пуст, высокочтимый!

На этот раз Манибандх не пролил ни капли. Он искоса взглянул на египтянина. Тот засмеялся.

— Бунт, высокочтимый! Настоящий бунт! Смотрите, как бурлит вино в чаше! Пузырьки поднимаются и лопаются, вновь возникают и лопаются…

Манибандх бросил быстрый взгляд на гостя. Но тот как ни в чем ни бывало пил свое вино, припав губами к чаше.

— Былой порядок и спокойствие покинули великий город… — рассеянно сказал Манибандх.

— Я понимаю вас, высокочтимый!

— Вы? — удивился Манибандх. — Вы знаете мои мысли?

— Да! Ваш ничтожный слуга понимает все, — тихо сказал Амен-Ра. — Мохенджо-Даро управляется неразумно.

— Что же тому причиной, досточтимый?

— Здесь не одна причина, их много. — Амен-Ра поставил перед собой пустую чашу. — Во всякой стране власть зиждется на страхе. Нужна сила, чтобы держать народ в повиновении. Но властная рука должна действовать не одной плетью, пусть она жалует и выгоды. Без корысти, высокочтимый, не делается ничто в мире…

Он широко развел руки и многозначительно взглянул на хозяина.

— Но разве в Мохенджо-Даро царит безвластие и всеобщее неповиновение? — возразил Манибандх. — То, о чем вы говорите, досточтимый, благо для Египта, но не для других стран. Вашей страной правит фараон, но разве египетские купцы могли противостоять мне, купцу из Мохенджо-Даро, в торговых делах?

Казалось, горделивые слова Манибандха не произвели никакого впечатления на Амен-Ра, он думал о чем-то своем.

— Досточтимый! — воскликнул Манибандх. — Вы меня не слушаете?

Волнение купца как-то странно обрадовало Амен-Ра.

— Высокочтимый, — заговорил он, улыбаясь, — вы забыли, что Египет — это страна, которая раскинулась на необозримых пространствах. Чтобы сравниться с ней в размерах, Мохенджо-Даро должен присоединить к себе Кикат, Панию, Шанью и Кират, да и этого, может быть, мало. В Египте множество наречий, множество племен. Египет — это плодородные долины и безводные пустыни, это вулканы и великие реки. В Египте — длинные дороги, на которых вам грозят тысячи опасностей. Есть ли все это в Мохенджо-Даро? Египет отражает набеги все новых и новых завоевателей. Спокойствие Мохенджо-Даро не может длиться вечно. Мелкие государства и города не выдержат натиска пришельцев, если только… они не объединятся под могучей рукой… единого властителя…

— Но у нас иные обычаи, досточтимый Амен-Ра!

— Пусть ваши обычаи существуют хоть тысячи лет, они не должны быть помехой в жизни целого государства. Ваша гана живет много веков. Но разве в вашем городе все равны? И могут ли быть все равны, высокочтимый? Если в руках человека нет бича, скот не подчиняется ему. Бог создал все живое разумно. Каждый должен заниматься своим делом. Но всюду нужна сильная рука!

Страх! Не будь в Египте фараона, никто не знал бы страха. А без страха повсюду — в Эламе, в Мохенджо-Даро — купцы не могли бы спастись от грабежей. И тогда самый замечательный человек Мохенджо-Даро не смог бы мне сейчас с гордостью сказать, что великий город всех превзошел в торговле…

— Досточтимый! — не выдержал Манибандх.

— Я понимаю вас, высокочтимый! — продолжал Амен-Ра. — До великого потопа в Египте не было фараона. Крестьяне на великой Ха-Пи подвергались постоянным набегам иноземцев, и однажды они взмолились: «О Птах! О Озирис! О боги, переносящие души умерших через горные хребты! Зачем вы дали нам жизнь, если в ней нет ни минуты покоя!» Но боги были уже разгневаны грехами людей и послали им наказание — великий потоп. Все сокрылось под водой. Когда же океан схлынул, вновь открыв лицо земли, перед людьми явился вестник бога. Люди сказали: «Дай нам хранителя, подобного тебе!» И бог услышал их. И он дал тому, чьи предки имели самые богатые усыпальницы, прекрасного и сильного ребенка. Когда мальчик вырос, он сказал людям: «Придите, и я защищу вас». И к нему пришли земледельцы, все мелкие правители склонили свои головы к его ногам. Это и был фараон… Фараон оберегает своих подданных от посягательств чужеземцев. Его власть на земле безгранична, как безгранична власть богов на небесах.

В волнении Манибандх поднялся и стал ходить по комнате, Что говорит египтянин? Он много испытал в жизни, на лбу его резко обозначались, словно высеченные на камне, глубокие складки. Манибандху хотелось без конца слушать этого человека.

— Власть, высокочтимый! Власть! — повторял Амен-Ра. — Истинно великий человек тот, перед которым, как трава под серпом, трепещут миллионы людей!

— Но, досточтимый Амен-Ра! — прервал его Манибандх. — Единовластие немыслимо в нашей гане. Члены совета никогда не признают его. Они никогда не склонят голову перед единым владыкой, подобно вашим номархам…

Амен-Ра надменно выпятил грудь. Глаза его зажглись гневом.

— Высокочтимый! — словно грозя кому-то, сказал он. — Головы, которые не склонятся перед вами, будут отделены от тел и принесены к вашим ногам. Номархи приняли единовластие не по своей воле. Их подчинил меч фараона… Со дня на день волны дикарей с севера захлестнут Мохенджо-Даро. Если мы их не остановим, дикари привяжут свой окот к храму богини Махамаи, а мы станем их рабами.

Манибандху казалось, что у него раскалывается голова. В изнеможении прислонившись к колонне, он слушал речь египтянина.

— …Члены совета ганы всегда будут заботиться только о собственной прибыли, и вся ваша сила, раздробленная и подчиненная многим именитым горожанам, никогда не соединится воедино. Великий город и сопредельные страны спасет лишь несокрушимое могущество, подчиненное властной руке единого правителя. И те, кого вы защитите от дикарей, покорятся этой могучей силе. Сами боги предопределили, что из многих людей лишь один оказывается самым разумным и могучим, чтобы подчинять себе других!..

— Что слышу я сегодня? — тихо произнес Манибандх.

Все вокруг словно колебалось, нигде не было опоры.

Сто говорит досточтимый Амен-Ра? Поистине он прав, этот мудрый египтянин! На минуту Манибандху показалось, что звезды сходят с неба на землю, разливая повсюду чудный, невиданный свет…

На голове фараона, одетого в шкуру горного козла, сияет священная диадема, усыпанная драгоценными камнями. В ее блеске для Египта — день и ночь. Все трепещут перед одним именем фараона. Манибандх! Неужели и ты можешь достигнуть такого могущества! Величие не в том, чтобы покорно следовать обычаю, а в том, чтобы мир, трепеща, ждал твоей милости. Зверь честолюбия заметался в душе Манибандха…

Фараон говорит с самим богом… В огромной усыпальнице покоится он после смерти, но остается для простых смертных могучим владыкой, как и при жизни. Его непобедимое войско мчится, как ветер, сметая все на пути, подобно грозному вихрю, с корнем вырывающему деревья…

От возбуждения тело Манибандха покрылось холодным потом. Амен-Ра внимательно наблюдал за ним.

— Неужели фараон говорит с самим богом? — спросил Манибандх. — Неужели человек может достичь такого; величия?

— Может, высокочтимый, может!

Египтянин протянул вперед руки и продолжал:

— Неверие — признак слабости! Однажды в Египте наступил голод, в народе начались волнения, и тогда боги явились к фараону во сне и вразумили его. Сам Иосиф сказал своим братьям, что фараон говорил с богами. Воистину так было, высокочтимый! Иосиф был мудрым и святым человеком, и фараон приблизил его к себе. Иудейские пророки говорят то же, высокочтимый. Сила нужна, высокочтимый! Сила, которая бы блистала, как молния в тучах! Сила, от победных звуков которой взволновался бы океан…

Манибандх слушал как завороженный.

— Нужна сила, которую направь — и в небе раздастся ужасный грохот и ослепительный свет озарит все кругом…

— Амен-Ра! — закричал Манибандх. — Досточтимый! Вы сводите меня с ума!

— Нет, — засмеялся Амен-Ра. — Я только бужу заснувшее божество! Мохенджо-Даро погибнет под пеплом. Предупредите беду, высокочтимый!

— Что же мне делать? — воскликнул Манибандх.

— Раздавите, как червей, членов совета, которые выступают против вас! Пусть ваше войско станет большим и могущественным, чтобы, заслышав его грозную поступь, подобную раскатам грома, северные варвары в ужасе бежали бы и попрятались в горных ущельях и пещерах! Вы должны стать едяновластным повелителем великого города. Мохенджо-Даро и Египет должны объединиться и дать отпор северным варварам. В золоте у вас недостатка нет. Амен-Ра будет вашим помощником Сам фараон поразится могуществу нового блестящего правителя на востоке! И все мы скажем: благословенна жизнь!

Колдовская сила слов египтянина возбуждала в душе Манибандха целый водоворот мыслей и чувств. Неужели все это возможно? Манибандх — царь! Манибандх Великий! Его словно ужалила рассерженная кобра, и яд растекался теперь по всему телу. Ноздри Манибандха раздувались. Грудь гордо выпятилась. В глазах зажегся огонь. Руки трепетали. Амен-Ра заметил эту перемену и улыбнулся.

— Амен-Ра! — воскликнул Манибандх. — Да будет благословен наш союз! Мы спасем наш город и станем надежной защитой нашим соседям! Пусть дарует нам великий бог безграничную силу и власть! Мы собьем спесь с этих дикарей и обратим их в прах…

Манибандх поднял руки и громко воскликнул:

— Великая сила и власть!

— Великая сила и власть! — повторил за ним Амен-Ра. — Будь благословен, высокочтимый! Будь благословен! Жизнь вновь зацветет вокруг нас. Вы сокровище среди людей! Ваше имя будет навеки прославлено на этой земле. Когда вы достигнете могущества, первые красавицы мира сочтут счастьем своей жизни пожертвовать вам свою красоту и молодость. Поэты сложат о вас песни, высокочтимый! Не будет на земле фараона, но его пирамида на многие века непобедимо вознесла свою вершину, и до окончания времен людские поколения будут преклоняться перед ее чудесным величием. Высокочтимый! Амен-Ра испытал сегодня радость, какой он не знал еще в своей жизни…

Амен-Ра ушел. Манибандх долго стоял в раздумье.

Тихо вошла Вени. Но высокочтимый не услышал ее шагов. С минуту она смотрела на него. Женщина всегда воспринимает задумчивость мужчины как небрежение к своей красоте. Вени подняла брови.

— О чем вы задумались, высокочтимый?

Манибандх рисовал к воображении картины своего бесконечного, неукротимого могущества. Не поднимая головы, он бросил:

— Кто там?

— Рабыня.

— Принеси воды!

Вени растерялась. Затем вышла из комнаты и вернулась с кувшином в руках.

— Великий господин!

— Что там еще?

— Вот вода.

Голос показался Манибандху знакомым. Он поднял голову.

— Вени, ты?

Она рассмеялась.

— Что же ты не назвалась раньше?

Вени покраснела.

— Ну и что же? Я поступила плохо?

— Нет, деви. Это придает тебе особенную прелесть…

— Почему?

— Нет, деви, нет… — Он никак не мог выразить свои мысли. Вени ободряюще и доверчиво взглянула на него. — Ты не знаешь, кто ты, Вени, — ласково сказал Манибандх.

— Кто же я, высокочтимый?

— Ты станешь великой царицей! — объявил он вдруг. — Знаменитейшая танцовщица Мохенджо-Даро! Достигшая совершенства в танце и покоряющая весь мир чаровница! Завтра ты станешь супругой владыки грозного царства…

— О высокочтимый! — удивленно воскликнула Вени.

— Да, Вени! Это правда! Манибандх никогда не лжет. Ты видела меня в неге и пирах, теперь ты увидишь мою великую мощь. Назови меня презренным именем, если даже свирепые шумерские воины не припадут к моим ногам!..

Вени ничего не могла понять.

— …Никто в мире не обладает такой силой! Никто! Ни в ком нет такой отваги, чтобы противостоять моей мощи, подобной стремительному потоку великого Инда. Кто скажет — остановись, безумная река? А я говорю ей: «Ты побеждена, ты в моих сильных руках!» Безвластие и распущенность царят в Мохенджо-Даро. Но великий город не погибнет. Я соберу под своей властью все разрозненные силы и опрокину этих дикарей! Деви! Отныне называй меня «великий царь». Даже ласка твоя не должна бросать тень на мой царственный лик…

Вени слушала его, все больше и больше удивляясь. Манибандх опустил голову и тихо закончил:

— Верь мне! Вера — вот истинный стержень жизни. Я сделаю тебя великой царицей!

— Я верю вам, высокочтимый!.. — ответила танцовщица.

Глава восемнадцатая

Необычный вид приобрела площадь перед громадным дворцом высокочтимого. Длинными рядами выстроились на ней люди в солдатских одеждах. В их руках блистали пики, у каждого на поясе висел меч в ножнах. Никто в великом городе не знал раньше этих людей. До вчерашнего дня они умирали от голода на улицах, не имея крова над головой. Они пришли в Мохенджо-Даро с далекого севера, чтобы не стать рабами белокожих дикарей. Теперь их заставили поклясться в верности высокочтимому Манибандху. Измученные голодом люди хорошо знали, что в случае войны многим из них грозит смерть, но были довольны уже и тем, что их хорошо кормят и платят им жалованье. Они не понимали еще, какие тяжелые цепи надели на себя, не знали, что солдатская пища и солдатские деньги — то же рабство, только скрытое под обманчивым покровом.

Боевой убор военачальника отличался ото всех — на нем были египетские доспехи. Рукоять его меча была отделана серебром. Он был назначен по приказу Амен-Ра, который хорошо разбирался в достоинствах знатных людей. В огромных глазах военачальника светилась неукротимая сила, порождающая страх. Ему прислуживал могучего сложения негр, который всюду следовал за ним бесшумной тенью, а в часы досуга наполнял его чашу вином. К ночи негр находил для своего господина женщин, а сам, напоив солдат вином, наслаждался любовными играми с полунагими гетерами-танцовщицами, которые весело смеялись, глядя на его черное тело.

В городе усиленно строились укрепления. Сам Амен-Ра следил за их возведением, не зная отдыха даже ночью. Этой работе не виделось конца. Если бы все расходы пришлось оплачивать самому Манибандху, то очень скоро ему не под силу было бы содержать растущую с каждым днем армию. После долгих раздумий Амен-Ра, поглаживая свою бороду, предложил выход из этого положения.

Часть членов совета ганы раболепствовала перед Манибандхом, и он мог брать деньги на военные расходы из городской казны. Во всей гане не нашлось ни одного горожанина, который, получив подарки от Манибандха, посмел бы отказать ему в деньгах. Манибандх обратился к гане за помощью. Он сказал, что гана — единственная сила, способная спасти город он гибели, и что защита города — главное дело ганы. Воспользовавшись отсутствием Вишалакши, уехавшего лечиться к морю, глава ганы немедленно поставил свою подпись и печать на указах, утверждавших затраты на строительство укреплений.

…Манибандх взошел на колесницу. В подражание фараону, он велел отныне запрягать в нее онагров. На голове его красовался металлический шлем, грудь защищала блестящая кольчуга. Манибандх надменно возвышался над толпой, держа в руках поводья.

Завидев высокочтимого, солдаты подтянулись и подняли головы. Начался смотр войск. Каждый солдат приветствовал великого господина, поднимая меч.

К Манибандху подбежал раб.

— Великий господин! — доложил он. — Здесь досточтимый Баяд!

— Уже прибыл? — спросил Манибандх, спускаясь с колесницы. — Проводи его сюда!

Обратившись к главе ганы, Манибандх сказал:

— Досточтимый Амен-Ра послал сюда Баяда вовремя! Мы должны всегда прислушиваться к советам столь мудрых людей. Нужно просветлять разум наших солдат!

Баяд степенно приближался к Манибандху. Он был серьезен и полон достоинства. Вместо обычного золотого посоха в его руках сегодня был меч с золотой рукоятью. Еще издали он благословил Манибандха, подняв руку.

— Поклон вам, досточтимый, поклон! — сказал Манибандх с улыбкой.

Когда Баяд наконец приблизился, глава ганы воскликнул:

— Солдаты, сегодня нас почтил своим посещением уважаемый старец, досточтимый Баяд! Отныне зажегся факел, указывающий путь войску нашего великого героя, полководца Манибандха. Приветствуйте досточтимого, солдаты!

Опустив острия пик, солдаты приветствовали Баяда. Старик растроганно огляделся вокруг. Блестящий наряд и великолепие Манибандха заставили его отвести глаза.

— Послушайте меня, солдаты! — обратился к войску старый Баяд. — Я расскажу вам старинную притчу. Однажды бродячий пес нигде не смог найти себе пищи. Когда ему стало совсем невмоготу от голода, он принялся лаять на слона, думая: «Если я убью его, то мне хватит еды на целый год, и я славно заживу».

Слон, шевеля ушами, долго слушал лай голодного пса. Но когда тот стал уж очень надоедать, слон сказал: «Эй, пес! Ты так громко лаешь, как у тебя в горле не пересохло? Сейчас тебя мучит голод, но вскоре ты почувствуешь и жажду. Тебе ли спорить со мной? Ведь псам достается вода только в мутных канавах, а мы, слоны, вдоволь пьем ее. Мудрый не тратит понапрасну своих сил, только, дурак всюду лезет из кожи».

Услышав эти оскорбительные слова, пес разъярился. «Пришло твое время умирать! — закричал он. Берегись же, ты вызываешь на брань такого могучего бойца, как я!»

Слон засмеялся: «Эй, герой! Разве ты не видишь, насколько я больше тебя?»

«Вижу, — ответил пес, — да что из того? Ведь человек тоже намного меньше тебя».

«Глупый безродный пес! — ответил слон. — Нам ли равняться с человеком, который кормит других? Ничто на свете не дается даром, — чей хлеб ешь, за того умей и жизнь отдать! Посмотри на честных дворовых псов, низкое и презренное существо, — почему ты не поступаешь так, как они?»

Пес сказал тогда: «Ты меня называешь низким и презренным. Однако, глупец, ты опутан по ногам цепью, а я свободен».

Слон засмеялся: «Что толку в твоей свободе? Тебе нечего есть, нечего пить. Ты собираешь куски у чужих порогов, тебя бьют даже рабы, ты бродишь по грязным свалкам. А я благословляю свое рабство! Пусть мой славный господин влезает мне на спину, но я досыта ем, вдоволь пью. А когда я иду на улице, люди удивляются мне и уступают дорогу».

И вот, солдаты, тогда устыдился и убежал прочь.

Баяд умолк. По рядам прокатился радостный говор. Глава ганы сиял.

Манибандх вместе с Баядом вошел во дворец.

— Досточтимый! — сказал Манибандх. — Хвала вам, хвала! Как просто вы сказали о таком сложном!

— Все это ваша заслуга, высокочтимый! Старейшие приняли меня сегодня в совет ганы благодаря вам. Чем был бы я без вас?

Манибандх просиял.

Когда удалился Баяд, прибыл деревенский старейшина. Он стал рассказывать Манибандху о смутах, царящих в его угодьях.

— Великий господин! Все началось с того, что с севера пришли беженцы. Они напугали крестьян, и теперь все хотят бежать на юг.

— Найдутся ли там охотники служить в моей армии? — оборвал его рассказ Манибандх.

— Все они — ваши слуги и отдадут за вас жизнь без колебаний!

Колесница Манибандха тронулась в путь. Деревенский старейшина встал позади высокочтимого.

Был полдень, когда колесница Манибандха остановилась перед домом деревенского судьи.

Судья был богатым человеком. Все самое красивое и ценное, что находилось в его доме, тотчас собрали и преподнесли в дар Манибандху. Когда купец сходил с колесницы, перед ним расстелили ковер. Звучала музыка. Впереди в приветственном танце плыла юная красавица. В руках и за ушами девушки были пшеничные колосья, словно она олицетворяла волнующуюся на ветру и клонящуюся к земле ниву. Толпа крестьян криками приветствовала Манибандха; казалось, они были рады встретить своего господина.

Зачарованно глядя на девушку, Манибандх медленно шел за ней. С двух сторон стояла крестьяне, почтительно опустив головы. До слуха купца донеслось имя Амен-Ра. Он оглянулся, но увидел только низко склоненные головы.

Манибандх сел. У ног его опустился судья. Девушка поднесла купцу чашу, наполненную крепким деревенским вином. Манибандх привык пить помногу, но это терпкое вино сразу ударило в голову. На разостланные ковры уселись самые уважаемые люди в деревне; те, кто побогаче — ближе, другие — позади. Все были удивлены простотой обращения Манибандха. Он совсем не заносчив, этот знаменитый богач! Неужели это тот самый человек, чью лодку славы бережно лелеют могучие волны Инда, тот самый, чье имя так поражает знатных людей? Неужели это он сидит меж ними, словно простой смертный, не выказывая ни надменности, ни высокомерия? Он — их повелитель — сидит в их кругу и ласково улыбается!

— Пусть отведает господин нашу снедь! — произнес судья.

Все принялись за угощение. Манибандх отвык от простой пищи и забыл застольные обычаи деревенских жителей. Глядя на других, он старался подражать им, но ему это не удавалось. Ел он медленно и степенно, что поразило крестьян. Они показались себе голодными зверями, потерявшими разум при виде пищи. Кушанья запивали молоком. Потом подали мясо, фрукты, лепешки.

Прислуживали за столом рабы. Они не были столь замкнуты и угрюмы, как рабы великого города, но лица их казались еще более тупыми. Несколько женщин пели хвалебную песню в честь гостя. Девушка все танцевала. Ее обнаженные груди были прекрасны. На смуглом теле сверкали серебряные украшения. Она танцевала задорно и призывно, словно самого Манибандха хотела сразить своей красотой и молодостью. Такова уж природа женщины: ей не терпится увлечь, очаровав могучего, славного и уважаемого человека, чтобы придать самой себе значительность…

Уже начало темнеть, когда колесница тронулась в обратный путь. Манибандх был доволен. От выпитого крепкого вина клонило ко сну.

Искуснейшая танцовщица Мохенджо-Даро бродила в одиночестве по огромному дворцу. Она устала от бесконечного хождения. «Что случилось? — думала она. — Почему высокочтимый так занят в эти дни? Неужели он станет великим царем? Тогда меня назовут царицей?»

Сердце Вени радостно встрепенулось. Но потом она подумала: даже у правителя Киката — такого маленького царства — было много женщин. Сколько же их будят у владыки Мохенджо-Даро? Сердце Вени сжалось. Неужели Манибандх смеется над ней? Неужели все это только обман?

Манибандх… царь… грозный владыка… Вени… царица… царица…

Вени приказала подать колесницу. Она хотела поехать к учителю музыки, а потом промчаться по берегу Инда. Вени решила отправиться на прогулку без возничего.

Выехав на главную улицу, Вени осадила буйволов и поехала медленней. Она любовалась нарядной толпой. Вдруг кто-то закричал:

— Эй, ты что, ослепла? Эта дорога не принадлежит твоему отцу!

Кто-то громко захохотал. Вени сразу узнала голос. Ей захотелось потихоньку ускользнуть, но люди наблюдали за ней, весело посмеиваясь. Она увидела старого Вишваджита, он снова отпустил шутку и захохотал.

— Вишваджит? — воскликнула Вени. — Вы? Высокочтимый!

— Да, да, это я, — ответил старик. — Только не льсти мне. Где же твой спутник? Ведь говорил я, что у вас нет обоюдной любви. Говорил, что приду к тебе в тот день, когда ты забудешь обо мне. Видно, недалек уже тот час, когда ты начнешь пожирать здешних жителей…

Вени казалось, что кровь застыла в ее сердце. Она ничего не могла возразить старику, только молча смотрела на него. Сумасшедший дико хохотал. Вени повернула колесницу назад, во дворец.

Когда она вбежала в покои, там уже был Манибандх. Он только что вернулся из деревни, и раб расстегивал ему сандалии. Увидев танцовщицу, купец улыбнулся. Вени села.

— Где ты была?

— На прогулке.

Манибандх одобрительно кивнул. Вени дотронулась пальцами до крупного алмаза на груди купца.

— Манибандх!

Ее нежный и ласковый шепот взволновал высокочтимого.

— Что с тобой, Вени?

Она рассказала о происшествии на улице. Манибандх нахмурился.

— Это все — грехи ганы, — сказал он. — Манибандх уничтожит ее!

— Но отчего, высокочтимый, Вишваджит так дерзок? Разве его нельзя угомонить?

— Говорят, когда-то он был самым богатым и знатным купцом великого города. Горожане привыкли почитать его, но эти негодяи, видно, забыли, что Вени — царица!.. Они жестоко поплатятся за свою заносчивость!..

Прошла ночь. На рассвете Манибандх сказал Вени:

— Деви! Я еду на смотр моих войск. Сегодня в городе я введу новый порядок: все ворота будут открыты лишь днем. Мы поставим возле них надежную стражу. Город будет окружен моими войсками. Отныне армия не под знаменем ганы, а под знаменем царя Манибандха!

Вени в раздумье заканчивала свой туалет, когда Манибандх вернулся со смотра войск. Он оглядел танцовщицу и засмеялся. Несокрушимое высокомерие и надменность звучали в его смехе.

— Деви!

— Да, великий господин!

— Сегодня чудесный день, моя царица! Мы проедем на колеснице по всему городу! Не хочется сидеть в душных покоях…

— Хорошо! — согласилась Вони.

Манибандх, уйдя во внутренние покои, сменит одежду и стал причесываться. Вдруг он заметил в пучке выпавших волос один седой. Он смял волосы в комок и отбросил. Исподлобья взглянул на Вени, — она еще совсем юная, только вступает в пору зрелости.

Кругом все сверкало радостью — улицы, сады. Все привлекало к себе взор, веселило сердце. Но Манибандх был опечален. Неужели он стар? Неужели Вени для него слишком молода? Но чем сильнее мучила его эта мысль, тем больше сил ощущал он в себе. Что делать со своим неистовым сердцем? Манибандху хотелось, чтобы все женщины мира просили его ласк, а он высокомерно и гордо говорил бы им: «Вы, женщины, — воплощение греха, вы — сама грязь…»

Проезжая по одной из улиц, Манибандх увидел беженцев, расположившихся на земле. Они пришли в великий город, спасаясь от голода и северных варваров. Они стали бездомными бродягами, и теперь тень от дерева служила им домом. Они тут же готовили пищу и спали прямо на камнях, покрываясь грязными лохмотьями. По виду это были лесные жители, все оружие их составляли длинные луки…

«Почему не взять этих мужчин в армию?» — подумал Манибандх и решил, что непременно пошлет сюда своих преданных помощников. Пусть объяснят этим бездомным, как легко они могут получить и кров и пищу.

Печаль Манибандха исчезла.

— Высокочтимый! — проговорила Вени. — Как жестока судьба! Вчера у этих людей был дом, где они были хозяевами. А сегодня у них нет ни крова, ни имущества. Всякий смеется над ними, называет дикарями. Каждый может их оскорбить и обидеть…

В голосе Вени чувствовалась боль. Ее слова лишили Манибандха обретенного было покоя. Ему чуждо было сочувствие к побежденным. Отъехав немного, высокочтимый повернул колесницу назад.

— Вам наскучила прогулка, высокочтимый?

— Нет, деви! Мне хочется вина!

Уловив в глазах Манибандха пьяно-беспечное беззаботное настроение, Вени вдруг вспомнила уже далекое, забытое — Виллибхиттура! Ей подумалось, что она не вправо находиться здесь. Завтра этот купец станет царем. Кто знает, сохранит ли она свои нынешние права? Вдруг ее пронзила еще более ужасная мысль: «Нилуфар!»

— Высокочтимый, могу я спросить вас…

— Да, красавица!

— Вы не рассердитесь?

— Рассердиться на тебя?

— Мой господин! Где Нилуфар?

— Кто знает! — Манибандх довольно усмехнулся. К чему такая ревность, такая ненависть к сопернице? Как пожелает деви, так и будет.

— Что вы хотите этим сказать, высокочтимый?

— Я не дам Нилуфар повода для злорадства. Рано или поздно ей придется стоять перед тобой в одежде рабыни. Ты возьмешь ее в прислужницы?

Вени вздрогнула. Но ведь эта женщина убьет ее!

— Нет, нет, высокочтимый! Это так страшно!

Манибандх засмеялся.

— Ты забываешь одно, деви! Перед Манибандхом даже леопарды ходят, поджав хвост, словно псы.

После обеда Манибандх отправился в спальню. Веки его отяжелели. Он был все так же беспечен и сразу уснул. Во дворце воцарилась тишина. Рабы, покончив с работой, разбрелись по каморкам. Вени, удрученная и испуганная словами Манибандха, послала за Акшаем. Когда через некоторое время он вышел из покоев госпожи, голова его была гордо поднята. Он получил новое приказание и теперь был совершенно уверен, что та, которая завоевала сердце господина, считает его своим верным помощником, и может быть… Кто знает, как далеко он занесся в своих мечтаниях…

Оставшись в одиночестве, опечаленная Вени ходила по комнате. Потом стала чашу за чашей пить вино, ища в нем забвения.

Хэка поставила на землю блюдо с грубыми, толстыми лепешками. Взяв одну из них, она сказала:

— Ешь!

Нилуфар принялась за еду. В соседних каморках рабы говорили о новом войске высокочтимого. Нилуфар внимательно прислушивалась. Как давно она не была у Хэки!

— Что это за войско? — спросила Нилуфар.

— Господин набирает солдат! — Хэка рассказала все, что ей было известно. — Где же ты была столько дней Нилуфар? — спросила она затем.

— Я живу теперь в маленьком домике.

Нилуфар подробно объяснила, как туда пройти.

— А чем ты занимаешься?

— Что плохо лежит, беру себе, — засмеялась Нилуфар.

— Ты живешь одна?

— Нет, с мужем.

— У тебя муж?

Хэка словно упала с неба на землю. Она засмеялась, потом тихонько выглянула наружу и, убедившись, что никто не подслушивает, сказала:

— Ну и ну! Это что еще за чудеса?

— Почему чудеса? — улыбнулась Нилуфар. — Разве у меня не может быть мужа?

— Кто же тебя выдал замуж?

— Никто! Нужда!

— Не понимаю! Рассказывай поскорей. У твоего мужа есть родные?

— С ним живет еще девушка. Из его страны.

— Ого! Да у вас целая семья!

Не в силах больше сдерживать своего любопытства, она спросила:

— Кто же он, муж твой?

— Поэт!

— Поэт?! — испугалась Хэка. — Ты живешь с ним? Ты его жена?

— Поверь, Хэка! — радостно заговорила Нилуфар. — Я никогда не думала, что возможно такое счастье. Мне нет дела ни до чего в мире. Мы живем, скрываясь под чужой одеждой. Люди думают, что я — юноша, Чандра — моя сестра, а Виллибхиттур — муж Чандры.

— Ой! — удивленно воскликнула Хэка. — И что же вы делаете?

— Я в мужской одежде пою песни, а Чандра танцует. Но мы бываем только в глухих переулках, где нас не могут узнать. Чандра умеет показывать змей, как настоящий заклинатель. Иногда все мы выходим на улицу в одежде заклинателей…

— Кто эта Чандра?

Царевна Киката, — тихонько ответила Нилуфар. — Ей приходилось торговать здесь своим телом. Теперь она очень довольна новой жизнью.

Хэка помолчала, потом спросила:

— Значит, ты теперь и не вспоминаешь обо мне, Нилуфар?

— Вспоминаю, Хэка. Но приходить сюда страшно. И за тебя боюсь. Да и, говоря по правде, нет мне дела до других людей. Пища у нас есть, кров тоже. И поэт очень любит меня. Что еще нужно женщине? Если муж ее любит, пусть хоть весь мир провалится, ей все равно. Теперь я не собьюсь со своего пути. Мне не нужен Манибандх. Пусть Вени займет мое место. Разве я познала здесь счастье?! Рабыне не дано иметь мужа. Но судьба после многих пинков и ударов подарила мне счастье, — разве я могу все это бросить?! Мы счастливы даже в нужде. Для меня отныне существуют все красоты мира — и яркий рассвет, и ласковые сумерки. Дороже всего на свете — любовь! Не зря, Хэка, наши предки считали, что замужество — самое большое счастье для женщины. Но не с тем мужем женщина счастлива, кого ей избирают, а с тем, кто ее любит. Любовь — не мимолетное чувство, а то, что рождается вопреки всему и проходит испытание огнем…

Страстно, взволнованно говорила Нилуфар, но Хэка ничего не поняла.

— Ты говоришь что-то мудреное, Нилуфар! Я вижу одно — Манибандх собирает большое войско и обучает его, как в Египте.

— Зачем?

— Манибандх во сне видит, как он сделается фараоном.

— Хэка! Ты лжешь!.. — горячо воскликнула Нилуфар.

— Я говорю правду.

— Откуда тебе это известно?

— Нилуфар, наверное, забыла, кто такая Хэка, — засмеялась рабыня. — Я ведь знала, что Нилуфар вернется. Сначала я думала, что войско готовится против тебя. Но потом поняла, что такое большое войско не станут создавать из-за одной женщины. Тогда я решила все разузнать. Ночью под видом танцовщицы я попала к военачальнику. Он поил меня вином и подумал что я опьянела. Я слышала, о чем он говорил с другими предводителями. Они говорили что-то о Манибандхе и фараоне…

Хэка язвительно засмеялась.

— Фараон подобен самому великому богу, Хэка! Как может с ним равняться этот торгаш?

— Это и смешно! Тут и слова бранного не подберешь! Любое слишком мягко для него!

— Разве фараоном можно стать за золото? Фараон! — насмешливо выговорила Нилуфар. — Фараон!

— Мне кажется, конец его близок, — заметила Хэка. — Разве терпима такая заносчивость?!

Нилуфар в душе ужаснулась дерзости купца. Фараон! Величайший из всех людей! Доныне никто не смел равняться с ним! Пусть Манибандх бесконечно богат, но ведь рядом с фараоном, даже великие воины и знаменитые мудрецы подобны рабам! Ни одна женщина не смеет блеснуть перед ним лукавым взором. Люди из божественного рода фараона творят только необыкновенные дела. Они мудры и суровы, как боги!

— Хэка! — воскликнула Нилуфар. — Фараон общается с небом. Он разговаривает со всемогущим. На что он ни взглянет — все становится его собственностью. Вся вселенная подвластна ему. Посметь равняться с ним! Однажды я молила Озириса и Изиду простить Манибандху нечестивые слова. Если бы я тогда не потушила гнева богов, для него никогда не настал бы сегодняшний день! Ты думаешь, это только жажда власти? О нет, это неповиновение богам, кощунство! Почему ты молчишь? Скажи же что-нибудь!

Хэка ничего не поняла из ее слов.

— Я не знаю, что тебе ответить, — сказала она. — И не понимаю, почему ты говоришь о богах!

— Потому что фараон — тень всемогущего. Именитые горожане в неведении считают своего великого бога самым сильным. Откуда им знать, как неукротим гнев бога огнедышащих гор Птаха, как беспредельна мощь Озириса?! Они думают, что вся сила в богатстве!

— Военачальник говорил, — вспомнила Хэка, — что Амен-Ра — первый помощник Манибандха.

— Амен-Ра! — Нилуфар содрогнулась. — Значит, и он помешался. В своей ненасытной алчности он уже но отличает добра от зла.

Вошел Апап.

— Кто здесь? Ты, Нилуфар? Давно пришла?

Не дожидаясь ответа, он обернулся к Хэке.

— Дело есть. Сходи-ка на кухню. Акшая сейчас там нет. Может быть, достанешь чего-нибудь поесть.

Нилуфар улыбнулась. Как безгранична их любовь! До чего огромен этот негр! Хэка рядом с ним кажется совсем маленькой.

— Нет, нет, Апап, — ответила Хэка. Я не пойду! Ведь знаешь, какой он! Сейчас его нет, через минуту явится.

Апап рассмеялся.

— Ты говорила, что уйдешь, — сказала Хэка, обращаясь к Нилуфар. — И вот ты ушла, а что изменилось? Акшай живет так же привольно. Когда мы избавимся от него? Рабыням житья нет. И никто не смеет убить этого пса… Но уж если мне подвернется случай, я прикончу его не раздумывая. — Она скрипнула зубами от злости.

«Проклятое рабство! — подумала Нилуфар. — А что, если ей убить Акшая? Никто и знать не будет… Но Хэку непременно схватят, ее дикая ненависть к управителю известна Манибандху».

— Ты можешь его проучить, Хэка!

— Как, Нилуфар?

— Когда он придет, подними шум. Прибегут рабы и отлупят его.

— А Манибандх?

— Скажете, что Акшай издевается над вами, да и непочтительно говорит о господине. Я сама слышала, как он сказал: «А что мне сделает высокочтимый?» Купец не станет разбираться в ваших делах. Все вы для него — рабы, и только.

Хэка вышла.

— Что вас здесь удерживает? — спросила Нилуфар Апапа. — Нам всем нужно уйти на юг, там никто нас не знает. Говорят, весь север опустошен белокожими варварами. В городе неспокойно. Кто знает, что может случиться?

— А что может случиться? От смерти никуда не уйдешь!

— Но в городе творится беззаконие. Манибандх решил свергнуть гану.

— А разве закон касается раба? Подчинение и служба господину — вот и весь его закон. Если нас накажут, то только из-за тебя, Нилуфар… О чем нам беспокоиться? Пусть будет что будет.

— Начнется смута в городе, Манибандх никого не пощадит. Я знаю о его новых затеях, во мне душа замирает от страха…

— Ты египтянка, ты чтишь фараона. В тебе говорит гнев египетских богов. Но здешние жители не поймут тебя. Что им боги, что им закон! Здесь никто ничему не верит. Горожане уверены только в одном: великая богиня Махамаи разгневана их грехами, а бог Ахирадж насылает на город беду…

— Я египтянка. Я верю, что мой бог существует. А эти люди не так глупы, как ты думаешь…

Апап приглушенно рассмеялся.

— Ты говоришь так, словно в тебе заключена божественная сила. Нам ли равняться по тебе? Рабы носили на своих плечах твой паланкин. Пусть ныне судьба послала тебе черный день, но я верю, ты снова станешь госпожой. Не уходи никуда, Нилуфар. Что тебя беспокоит? Если мы с Хэкой в чем-нибудь не правы, разве от этого все кругом стало ложью?!

Нилуфар не нашла слов для ответа. Вернулась Хэка.

— Нилуфар! Акшай опять ищет тебя, — сказала она испуганно. — Его послала дравидская танцовщица! Уходи!

Египтянка поднялась. Вблизи послышался шум.

— Что это? — спросила Нилуфар.

— Акшай избивает какого-то раба. Он пытается у него узнать о тебе…

Нилуфар стало страшно.

— Что он узнает? — сказал Апап. — Глупец! Так бы и разорвал его! — Он выпрямился, кулаки его сжались. В глазах сверкнули хищные огоньки.

— Апап! — воскликнула испуганно Нилуфар. — Что с тобой?

— Ничего… Ничего… — пробормотал Апап и попытался улыбнуться; теперь гнев клокотал внутри него.

Нилуфар схватила подругу за руку.

— Я ухожу, Хэка! Не забывай меня!

Нилуфар неслышно выскользнула из каморки. Апап молча проводил ее взглядом. Сколько отваги в этой женщине!

По каморкам шныряли какие-то люди, называвшие себя слугами Акшая. Хэка сказала:

— Теперь уж нечего бояться. Нилуфар далеко.

— И я ухожу! — вместо ответа бросил Апап.

Вскоре после его ухода в каморку вошел управитель.

— Красавица моя! Я так измучился сегодня. И куда девалась эта подлая Нилуфар?

Он обнял Хэку за талию, но она оттолкнула его руку и отступила назад. Она вся пылала от гнева.

— Ты сам подлый, Акшай! Нилуфар была госпожой для тебя. Пусть господин говорит о ней что хочет — это его право. Но как смеешь ты поносить свою госпожу!

Акшай злобно смотрел на нее. С какой ненавистью Хэка оттолкнула его руку! Взглянув в покрасневшие глаза управителя, Хэка испугалась. Но гнев все еще душил ее, она упрямо прикусила нижнюю губу.

Управитель расхохотался.

— Красавица! У меня только одна госпожа — это ты! Идем, и ты получишь свои права…

Он вытянул толстые губы, намереваясь поцеловать Хэку.

Бац! — Хэка изо всей силы ударила его по щеке. Акшай повалил рабыню на землю и стал обнимать ее, дико хохоча.

Хэка в кровь расцарапала ему лицо. Разъяренный управитель сел ей на грудь и стал бить по голове. Хэка впилась зубами в его ногу, Акшай вскочил. Перед ним была рабыня, и он дважды с силой ударил ее по лицу кулаком. В глазах Хэки потемнело. Она упала без чувств…

Рабы слышали шум, стоны. Но когда они выбежали из своих каморок, Акшая уже не было. Одна из рабынь, забыв страх, ругала управителя во весь голос.

— Молчи! — сказали ей другие рабы. — Если господин проснется, он вырвет тебе язык.

Рабыня заплакала. Один из рабов заглянул в каморку Хэки и позвал остальных. Та лежала без движения, волосы ее были растрепаны, одежда порвана. Кто-то брызнул ей в лицо водой. Хэка очнулась.

— Ну как?

— Теперь хорошо. А где эта скотина?

— Кто?

— Акшай! Я укусила его за ногу!

— Укусила?

Все засмеялись.

— Это он бил тебя?

Кивнув головой, Хэка поднялась и вышла из каморки.

Манибандх не спал. Хэка вошла к нему, припала к его ногам.

— Что случилось, Хэка?

— Великий господин! — плача, ответила, рабыня. — Управитель Акшай ударил меня.

Она всхлипнула. Манибандху стало жаль ее.

— Хорошо, иди, — сказал он. — Больше управитель не посмеет тебя бить. Ты чем-нибудь разгневала его?

— Ничем, господин. Он был пьян… — Хэка продолжала плакать.

У ворот пропели раковины. У Манибандха больше не было времени на пустые разговоры. Нетерпеливо взглянув на лекарей, растиравших его тело мазями, он спросил:

— Долго мне ждать вас?

— Все готово, великий господин! Все готово! — поспешно откликнулись те.

— Ну, что еще? — обратился Манибандх к Хэке, покорно стоявшей перед ним.

— Я боюсь сказать, господин…

— Говори, не бойся!

— Я, господин, — сказала Хэка дрожащим голосом, — я укусила его за ногу…

Манибандх развеселился.

— Ну и что же?

— Он ударил меня так сильно, господин! Я ваша раба! Вы хозяин моей жизни и смерти. Но я не могу выносить его домогательств! Он издевается надо мной! Он говорит, что убьет меня!

— Хорошо, хорошо, иди! — со смехом сказал Манибандх и поднялся. Совершив омовение, он надел сверкающие золотом воинские доспехи и вышел.

Послышались приветственные клики. Колесница Амен-Ра въехала во двор. На египтянине был воинский убор.

Амен-Ра теперь являлся в совет ганы когда хотел и чувствовал себя там хозяином.

Раб почтительно приветствовал его:

— Добро пожаловать, господин!

Амен-Ра взглянул на террасу и увидел высокочтимого, облаченного в доспехи. На голове Манибандха сверкал шлем. Амен-Ра поднялся к нему. Они долго смотрели на марширующих солдат, затем прошли в покои.

— Вы довольны моим войском, досточтимый? — спросил Манибандх.

— Великий господин! — воскликнул египтянин. — Мне кажется, в Мохенджо-Даро начинается настоящая жизнь. Могу я спросить вас, великий господин?

Манибандх поднял на него глаза.

— Что станет потом со всем этим? — Египтянин повел вокруг себя рукой.

— Я не понимаю вас, досточтимый.

— Я разумею наследование ваших богатств. Того, кто сможет занять ваше место. Сына, зачатого в лоне знатной женщины, в котором, как в зеркале, отразится ваше величие. Великий господин! Даже боги вступают в брак. Где может найти покой душа после смерти, если твой наследник — часть твоего существа — не воздвигнет усыпальницу, где для счастья и покоя умершего будет помещено все необходимое?!

— Я не понимаю вас, — сказал Манибандх растерянно.

— Великий господин! Четырнадцать сыновей у вашего покорного раба, и все они составляют единое целое. Они вышли из чрева разных матерей, но все эти женщины были знатного рода. Женщины низкого происхождения годятся только для забавы. У них нет чести и закона, великий господин. Знатная женщина, на губах которой редко является улыбка, в сердце которой преданность своему супругу, готовность бесконечно служить ему, — только такая женщина достойна продолжать род. Только она может дать истинное утешение в беде и разделить с вами радость. Но, великий господин, вы не имеете жены. Если у вас не будет сына, ваше царство распадется. Народ склоняет голову перед величием своего властителя, а потом перед его наследником…

Манибандх поднял сосуд с вином.

— Вы правы, досточтимый! До сих пор я не думал об этом. Я считал, что каким одиноким я пришел в этот мир, таким и покину его. Но теперь все пойдет по-другому. Пусть будет исполнен древний закон, досточтимый! Непременно исполнен до конца…

Он стал наполнять чаши. На лице Амен-Ра светились отблески едва сдерживаемой радости.

— Великий господин! — воскликнул он.

— Так будет, досточтимый! Разве Манибандх, став царем, сможет обойтись без женской половины во дворце? Чего бы стоила тогда красота всех женщин?

— Великий господин! Ваша жена должна происходить из знатного рода. Только такая женщина способна пожертвовать всей жизнью своей ради сохранения величайший вашей власти! Она считала бы себя былинкой по сравнению с вами. Такая женщина не имеет слабостей, присущих простым смертным…

Амен-Ра смотрел, как закипало белой пеной вино в чаше высокочтимого. Вдруг рука Манибандха дрогнула. Вени! Ведь он обещал ей!.. Неужели он начнет великое дело с нарушения своего слова?

Вино полилось через край.

— Что с вами, великий господин?

— Ничего, досточтимый. Вино пролилось. Это мое упущение…

— Какое упущение, великий господин?

— То, что вино полилась через край!

Амен-Ра смотрел на него нёпонимающим взглядом.

— Полная чаша ждет вас, не так ли, досточтимый?

— О да! — воскликнул египтянин и приложил чашу к губам.

Глава девятнадцатая

Тревога поселилась в сердцах жителей великого города, все жили в предчувствии надвигающихся грозных событий. Военные приготовления Манибандха не могли укрыться от постороннего взора. На улицах и базарах часто появлялись солдаты, набранные из иноземцев. Они вели себя развязно и нагло, вступали в драки с горожанами, а порой даже избивали какого-нибудь торговца, посмевшего спорить с ними. Солдаты носили кольчуги, шлемы и всегда были вооружены. Держались они группами, и горожане не могли противостоять им.

Облик города менялся на глазах, всюду возводились укрепления. Обеспокоенные жители Мохенджо-Даро хотели знать правду о намерениях высокочтимого.

В винных лапках ежедневно собиралась молодежь. Сколько зла творилось теперь в великом городе! Знатные повесы распивали вино. Опьянев, они приставали к людям, лезли с непрошеными советами; при виде полуголых танцовщиц начинали сквернословить и изощряться в непристойных шутках; те пускались в бесстыдный танец, и тогда на улицах затевались оргии.

…С самого утра винная лавка на главной улице была полна народом. Изрядно выпивший молодой горожанин потребовал:

— Еще вина!

Молодая прислужница стала наполнять его чашу. Хозяин лавки гордился прекрасными большими глазами Чанчалы. Он заплатил за красавицу крупную сумму, и как только она появилась в лавке, доходы его немедленно выросли.

— Ну, красотка! Что ты будешь делать, если придут варвары? — спросил ее горожанин.

— Я приглашу их и напою вином, а когда они опьянеют…

Горожанин, покачиваясь, закончил:

— Погублю их стрелами своих глаз…

Вся лавка заходила ходуном от хохота. Зазвенели ножные кольца танцовщиц.

Неожиданно в небе сгустилась зловещая тьма, все вокруг потемнело. Взметнулись вихри пыли. Виноторговец закричал:

— Дверь! Закройте дверь!

— Чего ты испугался? — удивился горожанин. — Разве они уже пришли? Зачем закрывать дверь? На всякий случай поставь Чанчалу перед входом.

Снова раздался взрыв хохота. Этот весельчак был известен своими шутками всему городу. Служанки винных лавок всегда радовались его приходу. Пил он помногу. А когда выигрывал в кости, мог, не считая, отдать весь выигрыш хозяину лавки или разделить золотые монеты между служанками.

По краям черных туч показались багряные отсветы, словно на небе выступили капля крови. Казалось, вот-вот польется кровавый дождь. Увидев это небывалое знамение, жители Мохенджо-Даро задрожали от ужаса. Никто не помнил, чтобы раньше случалось подобное.

Женщины в страхе прижимали младенцев к груди, стараясь спрятать их от надвигающейся беды. Детей постарше они хватали за руки и тащили в дом.

Желтый мрак покрыл все вокруг. Красный диск солнца тоже стал желтым, словно и земля и небо побледнели от страха. Даже суровые волны Инда заиграли желтыми бликами. Кто-то уронил кувшин с молоком, и по земле потекли желтые струи. И рис в чашках стал желтым. И не было вокруг ничего, что не пожелтело бы в этот миг.

Завсегдатаи лавки были напуганы. Белки огромных глаз Чанчалы тоже пожелтели. Теперь глаза, ее казались ужасными. Завились клубы пыли. Ветер, как охотник, мчался стремглав, преследуя свою добычу…

Внезапно небо очистилось, вернулась прежняя ласковая тишина. Густой слой пыли покрывал все вокруг. Те, кто в испуге смотрели на небо, начали отплевываться — пыль забила им рты. На опустевших улицах снова зазвучали голоса.

Но не успели люди прийти в себя, как раздался леденящий душу грохот. В испуге запричитали женщины. Глядя на матерей, заплакали дети. Мужчины побледнели, словно страх схватил их за горло. Старики бросились на колени и во весь голос выкрикивали заклинания: и небо и земля против них, все им враги, что теперь делать?!

Удар следовал за ударом, оглушая людей. Стенания звучали все громче. Жители, как безумные, стали выбегать из домов.

Устрашающий грохот земли, слившись с криками перепуганных людей, подымался к небесам и, став еще сильнее, разносился в бесконечной дали, сотрясая воздух… Ветер с хохотом заплясал над землей, ударяясь в стены домов. Жители метались по улицам, наталкиваясь друг на друга, падали, вопили истошными голосами. Все смешалось, словно в городе никогда не было спокойствия. Солдаты, забыв о мечах, растерянно смотрели в небо. Они с ужасом ждали, что вот-вот смерть разверзнет свою беспощадную пасть и проглотит всех живьем…

Вдруг открылись глаза великого царя йогов. Он гордо и величаво взглянул в лицо дикому урагану, и его жесткий, суровый смех был вызовом бушующей вокруг всеобщей гибели. Казалось, душу его пронизал небывалый восторг, он широко расставил руки, словно говоря: «Иди же! Иди же! Войди в меня и растворись во мне!»

Великий царь йогов спустился вниз, к берегу Инда. Но буря не смолкала, беснуясь с прежней силой. Было много раненых. На окраинах города ураган разрушил лепившиеся друг к другу хижины; их обитатели как козы, беспомощно сбились в кучки, с трепетом ожидая конца.

Наконец ураган стих. Люди закричали — теперь уже от радости — и стали пробираться к своим домам. Постепенно страх их улегся, но они долго еще дрожали. Вернулся к своему месту и великий царь йогов, потрясенный величием бури. Он снова погрузился в свое священное раздумье. Сегодня даже он не смог остановить урагана!

Вечером на улицах появился Вишваджит.

— Эй, изнеженные жители Мохенджо-Даро! Полюбуйтесь на плоды своей гордыни! Ваш Мохенджо-Даро вскоре угаснет, как лампа без масла. Но мир останется прежним. Взгляните на небо! Каждую ночь гаснет одна из звезд, но разве небо становится беззвездным?! Неисчислимое множество лет живут люди на земле — и погибают всякий раз, когда ими овладевает гордыня. Не гнев земли, а заносчивость и надменность погубят вас, жители Мохенджо-Даро! Ныне высокочтимый Вишваджит насытится вдоволь. Эй, голодные! Идите за мной, я накормлю вас!..

К нему подошла толпа дравидов. Никто не признавал в них человеческого достоинства, уже много дней они бродили по улицам как нищие. Великий город отказал им в хлебе и крове, считая выдумкою страшные рассказы пришельцев. Как бродячие псы, валялись на улицах беженцы, а к их женам и дочерям приставали сладострастники, покупая за золото красоту и целомудрие.

Обещание Вишваджита взволновало обездоленных людей. Толпа росла. Стражники были настороже. Они подняли свои пики. Но толпа становилась более дерзкой, словно собиралась поглотить весь город. Дравиды не имели ни крова, ни имущества, ни пищи и потому не опасались ничьих угроз. Шум усиливался. Испуганные жители поспешно запирали двери домов. Закрылись лавки.

Стражники напали на скопище черни, но хотя многие были убиты, люди не отступили. Как голодные львы на добычу, бросились дравиды на стражников. Отняв у них пики, они с ревом стали избивать притеснителей. В них вновь пробудилась ярость, с которой они сражались против ариев. Теперь никто не мог им противостоять — ни горожане, ни вооруженные рабы. Победные ликующие крики дравидов неслись со всех сторон.

Подошел отряд Манибандха. Воины шли стройными рядами, с огромными щитами в руках. Они несли пылающие факелы, на их головах сверкали шлемы. Кроме меча и пики, у каждого был лук и колчан со стрелами. По команде они опустились на колено, и толпу осыпал ливень стрел. Разъяренные дравиды, как голодные тигры, ринулись на солдат и рассеяли их строй. Показался еще один отряд. В несколько мгновений разобрав мостовую, безоружные дравиды обрушили на солдат град камней. Передние ряды воинов отступили и разбежались. Тогда в бой вступили главные силы войска. Словно молния врезались они в толпу, и, прежде чем дравиды успели что-либо предпринять, острые пики вонзились в человеческое мясо. Земля густо обагрилась кровью. Город наполнился стонами. Высокочтимый Вишваджит упал, оглушенный ударом пики.

В свете факелов было видно, как к воинам подошло еще подкрепление. И тогда дравиды дрогнули. Вид бегущей и вопящей от страха толпы возбудил в солдатах жажду крови. Пища, которой их кормили, придала им силу, в жилах струилась горячая кровь, побуждающая к действию. С необыкновенным ликованием и радостью принялись они избивать бегущих дравидов…

…Над городом спустилась ночная тишина, нарушаемая шагами воинов Манибандха. Сегодня они охраняли покой горожан. Лишь на рассвете на улицах появились бледные, напуганные люди, чьи сердца еще были полны пережитыми ужасами ночи.

Старый Вишваджит принялся кричать:

— Эй, жители Мохенджо-Даро! Вы считаете меня безумным… Но я не безумен! Я и сейчас мудрее вас. Я ненавижу ваше распутство! Вы боитесь жестоких солдат Манибандха, их оружия! Неужели вы отдадите тирану свою свободу? Поднимитесь! Нужно пролить кровь, чтобы уничтожить зло…

Двое солдат схватили старика и бросили на камни. От удара тот потерял сознание; из разбитой головы сочилась кровь. Гремя доспехами, солдаты удалились.

Вскоре Вишваджит очнулся. Все смотрели на него, но проходили мимо. У многих в глазах блестели слезы однако ни у кого не хватило смелости помочь ему. Вишваджит молча наблюдал за робко проходящими мимо жителями.

Вдруг он увидел Виллибхиттура и разразился громким смехом. Ничто не могло сломить душевную силу этого неукротимого человека. Его ненависть к насилию пылала сегодня подобно факелу во мраке!

Нилуфар стояла рядом, в мужской одежде. Заметив рану на голове старика, она вздрогнула. Вишваджит поднял на Виллибхиттура глаза и сказал:

— И ты? Ты тоже испугался их?

— Уходи, поэт! — сказала Нилуфар. — Я боюсь за тебя…

Но Виллибхиттур словно застыл на месте. Глаза его налились кровью. Вопрос старика звенел в его ушах. Сейчас он готов был разрушить дотла этот греховный город…

Нилуфар обратилась к Чандре:

— Скажи ему ты, Чандра! Ну скажи же! Что нам до этих людей? Нужно бежать отсюда…

Но напрасны были ее слова. Лицо Чандры оставалось безучастным. Покинув попранную, разоренную родину, пришла сюда царевна, надеясь найти приют. Что она увидела здесь? Самый богатый в городе человек стремится лишь к одному — поработить других. Рушится слава великого города. Куда же теперь идти?

Глаза Нилуфар наполнились слезами. Сердце ее трепетало от страха. Поэт и Чандра молча шли за египтянкой. Дома она разрыдалась. Оба с удивлением смотрели на Нилуфар. Что с ней? Где ее стойкость? Они не понимали, что вместе с замужеством к женщине приходит страх за свое счастье…

На улицах города царили спокойствие и тишина, зато в домах шли возбужденные толки. «Что будет с нами? — спрашивали друг друга горожане. — Неужели всех ждет гибель? Кто дал Манибандху такую власть? Почему солдаты безнаказанно оскорбляют на улицах прохожих?»

Когда эти толки дошли до Вишалакши, он сел в колесницу и направился к главе ганы. Тот уже слышал обо всем.

— Что же делать? — сказал он растерянно. — У высокочтимого сильное войско!

Вишалакша удивился.

— И это говорите вы, наш глава? Вы забыли, что на нашей стороне весь город!

Но глава ганы, бессильно опустив руки, молчал.

Тогда Вишалакша разослал гонцов, чтобы собрать всех членов совета. Весть об этом облетела город, и вскоре к зданию ганы собрались тысячи жителей. Солдаты попытались рассеять их, но вынуждены были отступить.

Вечером собрался совет. Однако старый глава ганы не приехал. Тогда Вишалакша, поднявшись с ложа, сказал:

— Да услышат меня почтенные члены совета! Пусть слушают все горожане! Сегодня главы ганы нет. Пусть займет его место…

— Пусть его место займет главный советник! — выкрикнул кто-то.

— Нет, нет! Не хотим! — раздались вокруг протестующие возгласы.

Амен-Ра решительно поднялся со своего места.

— Если главный советник не может занять место главы ганы, где же справедливость, которой славится ваш великий город?

— Да выслушают меня почтенные члены совета! — заговорил Манибандх. — Сегодня нет справедливости в гане.

В толпе закричали:

— Это демон! Он не смеет занять святое место! Гоните его прочь! Мы хотим видеть, как прольется его кровь!..

Брови Манибандха напряглись. Солдаты тесно окружили своего предводителя, изготовившись к защите. Казалось, от их шагов весь помост колеблется в свете факелов.

— Я призываю к спокойствию! — закричал Вишалакша. — Да выслушает меня почтенное собрание! Жители города не доверяют главному советнику, и потому он не может занять место главы ганы. Пусть каждый член совета выскажет свое мнение.

В это время в толпе возник шум. Это разгорелись схватки между солдатами и жителями. Вишалакша заметил, что солдаты постепенно окружают помост. Он громко закричал:

— Жители города! Гане грозит опасность! Нас окружают!

С ревом толпа ринулась к помосту. Раздались дружные возгласы:

— Пусть кто-нибудь посмеет пролить кровь на этом священном месте!

Солдаты отступили.

Тогда вдруг поднялась со своего места Вина. В руке ее блеснул кинжал.

— Жители великого города! — воскликнула она. — Я горжусь свободой нашего города и убью всякого, кто посмеет нанести оскорбление гане!

Стражники, окружавшие помост, выкрикнули приветствие в честь ганы. Тысячи горожан подхватили его. Но тут же раздались возгласы во славу Манибандха:

— Да живет наш владыка и повелитель, могущественнейший из людей, высокочтимый Манибандх!

Толпа замерла от неожиданности. Вдруг раздались дружные крики:

— Смерть Манибандху! Смерть Амен-Ра!

Напряжение все росло. В руках членов совета засверкали мечи. Воцарилась тишина.

Вдруг в толпе послышался крик Вишваджита:

— Жители великого города! Посмотрите на мою голову! Вы видите кровь? Это кровь великого города! Неужели вы все хотите стать рабами? Вот он перед вами — египетский полководец Манибандха, это его козни! Это в его стране люди совершают ужаснейшие из самых ужасных грехов. Хватайте его, не дайте ему уйти! И да погибнет вместе с ним Манибандх!

— Берегитесь, глупцы! — загремел голос Амен-Ра. — Не так просто затеять игру с мечами, жаждущими крови! — Подняв руку, он воскликнул: — Царю Манибандху…

Все огромное войско в один голос подхватило:

— …слава!

Амен-Ра трижды повторил здравицу, и сердца многих горожан дрогнули в страхе.

Но снова засмеялся Вишваджит.

— Кричите, жители великого города! Кричите: «Смерть нечестивцу Манибандху! Смерть собаке Манибандху!»

Толпа ответила ему тысячеголосым эхом. Вишваджита подняли на плечи.

— Жители древнего города Мохенджо-Даро! — кричал он, возвышаясь над толпой. — Сегодня вашей свободе предстоит суровое испытание…

— Царю Манибандху… — воскликнул кто-то.

Но приветственный клич потонул в реве толпы:

— …смерть!

Это кричали все — горожане, рабы, дравиды.

Амен-Ра взглянул на Манибандха и прошел к своей колеснице. Окруженный солдатами Манибандх уже стоял в другой колеснице.

Когда они исчезли из виду, поднялся невообразимый шум. Все требовали смертной казни для Манибандха, но никто не знал, как этот всеобщий приговор привести в исполнение. Гане бросили вызов. В Мохенджо-Даро больше не было места справедливости. Кто найдет в себе силу отстоять могущество великого города?

Вдруг с треском повалил дым, вспыхнуло пламя — кто-то поджег здание совета ганы. Послышались крики. Люди бросились по домам. Кое-где уже происходили стычки с солдатами, лилась кровь. Никто не заботился о раненых и убитых. Всю ночь великий город гудел, как улей. Собираясь в кучки, люди кричали:

— Смерть Манибандху!

Иногда в темноте раздавалось:

— Царю Манибандху — слава!

…Сопровождаемые охраной колесницы остановились у дворца Амен-Ра. Войдя в покои, Манибандх и хозяин устало опустились на мягкие ложа.

— Великий господин, — сказал Амен-Ра. — Свершилось! Теперь нам ничто не грозит!

— Почему вы так уверены в этом?

— Я вижу, что гане пришел конец.

— Но ведь гана еще сильна! — возразил Манибандх. — Она еще живет. Весь город сошел с ума…

— Великий господин! — засмеялся Амен-Ра. — Простите меня, но, кажется, вам не приходилось видеть ничего подобного.

— Что вы хотите сказать?

— Все произошло, как я и предполагал. Теперь они нападут на ваше войско, а солдаты будут обороняться и наверняка победят, они сплочены повиновением. А что есть у горожан, кроме их языков? Смогут ли выстоять перед настоящим войском те, кого держали в подчинении даже стражники?!

— Но стражники не на нашей стороне! — возразил Манибандх.

— Они будут с нами!

— Теперь нет возврата к старому!

— Да, великий господин! У нас нет другого пути.

— Город волнуется. Эти глупцы не понимают происходящего. Они только тогда опомнятся и поймут все, когда их начнут грабить дравиды, а этот сумасшедший поможет им потерять остатки разума, — сказал Манибандх, тяжело дыша от пережитого волнения.

— Мы не допустим мятежа, владыка! — воскликнул Амен-Ра.

Услышав слово «владыка», Манибандх вздрогнул. Издалека донесся крик:

— Смерть Манибандху!

Он встал. Амен-Ра тоже поднялся с места.

— Пусть государь не печалится! — сказал Амен-Ра, почтительно наклонив голову.

Донесся клич:

— Слава царю Манибандху!

Манибандх снова уселся. Зоркие глаза Амен-Ра, оглядывавшие комнату, заметили, как что-то шевельнулось за пологом у стены.

— Вы поистине царь! Отныне Амен-Ра не дерзнет сесть при вас без разрешения, чтобы не оскорбить честь царского трона, не унизить священную власть. — Египтянин отступил назад и стал возле стены. — Жизнь царя — самое драгоценное сокровище в мире. Народ создан для того, чтобы быть его рабом. — Шагнув вперед, он произнес сурово: — Никто не смеет противоречить царю. Кто против царя, тот против бога. Но царь не может вершить суд своей рукой. Он обременен заботой о своих подданных, и оружие казни в его руках выглядит так же, как в руках беременной женщины выглядит это… — Амен-Ра нагнулся, поднял пику и закончил: —…вот это, государь! Разве беременная женщина сможет метнуть копье? Чтобы поднять пику нужны руки, полные сил. Чтобы стать преданным слугой царя, нужна мудрость… — Старые руки египтянина уверенно держали пику. — Те, кто не склонит головы перед царем, будут раздавлены, потому что миру не нужны мятежники. Мы сотрем их с лица земли! А если оставшиеся попробуют восстать, если они не пойдут на измену… то…

— То что же?

— Мы поступим с ними вот так!

С этими словами Амен-Ра с силой ударил пикой по краю полога. Из-за полога с воплем вывалился человек.

С минуту он корчился на полу в судорогах и наконец затих. Вокруг убитого образовалась лужа крови. Амен-Ра плюнул в нее с отвращением. Манибандх удивленно смотрел на египтянина.

— Как вы заметили его?

— Государь! В Египте это случается часто. Даже у стен есть уши.

— Я благодарю вас, высокочтимый!

— Не благодарите меня, государь, это сделали разум и пика.

Кровь раба медленно растекалась по комнате. Амен-Ра вытер копье об одежду убитого. Он казался спокойным, словно ничего и не произошло. Сердце Манибандха не было столь закаленным; боясь обнаружить слабость, он не проронил больше ни слова и, отойдя назад, с достоинством сел в кресло.

Амен-Ра хлопнул в ладоши. Вошло трое рабов.

— Уберите его, — сказал египтянин. — Он творил грех, занимаясь подслушиванием.

Испуганно втягивая головы в плечи, рабы приблизились к трупу убитого. Амен-Ра улыбнулся и взглянул на Манибандха. Тот погрузился в свои мысли.

В комнате стало тихо. Манибандх встал и принялся расхаживать по комнате. На сердце у него было неспокойно. Ночной мрак все сгущался. Снаружи доносились звуки воинских раковин, лязгание оружия, стоны, крики. Смешанное чувство неизведанной радости, сомнения и страха овладело его душой. Он не знал, что делать…

Амен-Ра прекрасно понимал состояние Манибандха. Он наполнил чашу вином и хлопнул в ладоши. В комнату вошла красивая девушка. По знаку своего господина она взяла сосуд с вином, чашу и приблизилась к Манибандху. На голове ее плавно, в такт движениям, колебались перья чаквы. Манибандх с любопытством разглядывал бесшумно двигавшуюся девушку.

— Могущественный владыка! — сказал Амен-Ра. — Ныне рассказ о славных ваших деяниях написан кровью на улицах великого города. Врагов ждет неминуемая погибель. Сегодня же их жены с воплями придут подбирать бездыханные тела…

Сердце Манибандха вспыхнуло от желания.

— Мятеж нужно подавить, государь! Нельзя терпеть безвластия и неповиновения. Как смеют эти мятежники нарушать мир в городе? Почему они мечут камни в наших солдат? Государь! Их нужно покарать! Справедливость должна восторжествовать.

Но Манибандх не слушал его, он не сводил глаз с рабыни. Поставив на место сосуд с вином, девушка отступила назад. Манибандх вдруг протянул за ней руку, — так вздымаются языки пламени, когда в огонь падает капля масла, чтобы вспыхнуть еще ярче, еще ослепительней. Усевшись на ковре, красавица начала перебирать струны. Мелодичные звуки разносились по всему дворцу. Как много радости в женской красоте и нежных волнах музыки! Манибандх вдруг с воодушевлением поднял меч и посмотрел на небо.

— Великий владыка! — проговорил Амен-Ра. — В городе идет жестокая битва!

Но Манибандх сделал нетерпеливый жест рукой, как бы говоря: «Молчите!» Красавица запела. Сладостно звучал ее голос…

Песню заглушили крики горожан. Амен-Ра вышел из дворца. Манибандх задумался. Рабыня умоляюще взглянула на Манибандха и тихо произнесла:

— Государь!

Манибандх обернулся. Брови его были вопросительно подняты.

— Господин! Позвольте мне услужить вам!

— О чем ты? — спросил Манибандх.

Красавица опустила голову, В эту минуту вошел Амен-Ра. Он слышал последние слова рабыни и еще издали сказал:

— Я сегодня же пришлю тебя во дворец государя… Государь! В городе упорное сражение.

— Мы идем! — сказал Манибандх и поднялся с места. Амен-Ра сопровождал его до выхода. Колесница, окруженная отрядом солдат, помчалась сквозь ночную мглу. В свой дворец Манибандх вернулся в тревоге.

Удастся ли усмирить обезумевших горожан? Сумеет ли он уничтожить всех врагов и заставить город покориться?

Послышались легкие шаги. Манибандх поднял глаза и увидел красавицу, которая так пленила его во дворце Амен-Ра. Ничком упав у дверей, она приветствовала государя, Манибандх изумился. В такую бурную ночь, когда кругом бушует кровавый ураган, она пришла! Он бережно усадил девушку возле себя и радостно засмеялся…

…Когда по зову Манибандха в покои явился военачальник, он увидел рядом с государем красавицу, которая очищала бананы. Перед ней лежало множество прекрасных плодов. В руках Манибандха была кисть винограда.

Почтительно наклонив голову, военачальник ждал. На его доспехах запеклась кровь. Манибандх взглянул на него и спросил:

— Что происходит в городе?

— Государь! Жители оказывают неповиновение. Но они скоро поплатятся за это.

— Ты получишь награду! — сказал Манибандх.

— Клянусь преданно служить государю! — воскликнул военачальник. — Государь, прикажите вернуть войско, которое мы послали к морю, — это послужит успеху дела.

— Ты уверен, что это приблизит победу?

— Государь! Так подсказывает мне мой опыт солдата. Разъяренные горожане могут натворить немало бед…

Писец Лабан тотчас принялся писать на куске материи приказ государя. Внезапно резкий порыв ветра погасил лампу. Красавица в испуге вскрикнула. Раб и рабыня тут же внесли несколько новых ламп. Красавица засмеялась, прижавшись к плечу Манибандха.

Один из рабов поставил перед господином светильник и подал ему кусок красной смолы. Манибандх собственной рукой запечатает приказ и приложит к смоле печать из слоновой кости с изображением первого царя Мохенджо-Даро!

— Послушай, полководец! — засмеялась красавица. — Я хочу, чтобы к рассвету в городе настала тишина! От этого шума у меня разболелась голова!

Манибандх изумленно взглянул на рабыню. Не ослышался ли он? Весь город утопает в крови, а эта женщина негодует на то, что от звона мечей у нее болит голова!

— Госпожа! — ответил военачальник. — Ваши слова звучат для меня как приказ, и он без промедления будет исполнен…

Зубы красавицы блеснули в улыбке. Военачальник ушел.

И опять в комнате остались только двое — девушка и Манибандх.

— Кто ты? — изумленно спросил Манибандх. — Мне кажется, ты не рабыня!

— Нет, для вас я всегда рабыня!

— Из какой ты страны?

— Я ваша подданная!

Руки Манибандха потянулись к девушке, как голодные змеи к добыче. Его неумолимо притягивала эта красавица, пьянящая словно сладкий сон…

Эта ночь подобна чарам волшебника… Порывы урагана, треплющие листву и приносящие издалека приветственные клики солдат, хвалы повелителю… Мерцающие, дрожащие во мраке ночи огни светильников… Громовые здравицы в честь царя, способные свести с ума… А рядом — эта таинственная женщина…

У Манибандха закружилась голова. Вот она — первая ночь его царствования…

Женщина наливает вино в чашу — самое лучшее, ароматное, с багряным отливом, — вино, которое придает силу. Кажется, что в каждом глотке его таится свершение всех желаний, и хочется воскликнуть: пусть вечно бурлит пена пьянящей молодости!..

Все свирепей завывает ураган. Где-то поет воинская раковина. Издалека доносится шум сражения.

Распростертое повсюду покрывало ночи — черные локоны красавицы… Эта буря — ее вздохи… Великая гордость, ощущение безграничной власти… Жалкие черви смеют ему сопротивляться!.. Буря поет победную песню, и Манибандх слушает ее.

Чаша опять у губ… Глаза словно впивают очарование женской красоты… Восторг… Безудержная радость… Звенят украшения красавицы… А там земля пьет кровь… Там скрежещет оружие…

Любовь и победа, наслаждение и власть, женщина и мужчина, раб и царь…

Буря свирепо рычит…

Звонко стучит сердце. В жилах трепещет вместо крови огневое вино…

Мощный, сотрясающий небо клич:

— Слава царю Манибандху!

— Еще чашу, красавица!.. — кричит Манибандх. — Еще чашу!..

Звонкий женский смех…

…Чандра, Виллибхиттур и Нилуфар укрылись в своем домике. Тускло горела лампа. Иногда сквозь маленькое оконце врывался ветер и колебал пламя лампы.

— Племя дравидов сегодня в пасти у смерти… — сказал поэт.

— Сегодня рабы взывают о помощи… — откликнулась Чандра.

— Что нам до всего этого? — воскликнула Нилуфар. — Мы не грабим, не убиваем. Неужели и нас, мирно сидящих в этом доме, не минует гибель!..

— Нилуфар, что ты говоришь? — воскликнул поэт. — Сегодня мы должны решить — жить рабами или умереть за свободу!

Нилуфар порывисто схватила его за руку.

— Ты — вся моя жизнь! Я не пущу тебя! Я одна, поэт, вокруг ужасная тьма неведомой судьбы…

— Нилуфар! — нетерпеливо воскликнул Виллибхиттур. — Ты унижаешь себя. Что тебя лишило разума? Почему ты трепещешь?

Она протянула к нему руки.

— Умоляю, не отнимай у меня жизнь…

Вдруг рука поэта поднялась и ударила египтянку по щеке.

— Ты струсила! — воскликнул он. — Неужели можно жить в трусливом трепете бессилия? Мы родились и умрем в борьбе…

Нилуфар в оцепенении смотрела на него.

— Ты ударил меня?..

— Разве я совершил несправедливость, подняв руку на мертвеца?

— Так я мертва? — в отчаянии проговорила Нилуфар. — Ты оскорбил меня, поэт!

Где-то поблизости засвистел беспощадный бич — избивали раба.

— Ты слышишь? — спросил Виллибхиттур.

Нилуфар прислушалась. Виллибхиттур резко поднялся. Тусклое пламя лампы заколебалось, вспыхнуло и погасло.

Бич все свистел. С ужасом внимали они этим звукам. А вдалеке, в великом городе, бушевал океан воплей. Иногда доносился угрожающий клич войска. Казалось, стены древнего Мохенджо-Даро вот-вот с ревом ринутся в битву. В самом небе как будто заплясал злой дух убийства…

Нилуфар разрыдалась. Чандра ласково обняла ее за плечи.

— За это нужно мстить! — воскликнула Нилуфар.

Из уст обрадованных Чандры и поэта в одно время сорвалось:

— Мстить!

— Мстить! — отозвалась тьма.

За окном жалобно завывала буря.

Глава двадцатая

Незнакомый юноша говорил собравшимся вокруг него рабам:

— Слушайте меня со вниманием! То, что я скажу, трудно понять сразу.

Рабы уселись, окружив юношу плотным кольцом.

— В великом городе творится беззаконие. По улицам, как голодные псы, рыщут солдаты Манибандха, они грабят и убивают мирных людей. Женщины на глазах у всех подвергаются бесчестью…

— О чем ты говоришь? Господин волен делать с женщинами что хочет, — возразил один из рабов. — Кому до этого дело?

— Нет, вы не должны думать так! Пусть поработили ваше тело. Но вы не рабы душой. Если же и разум ваш попадет в сети рабства, никогда вам не быть свободными.

— Свободными? — воскликнул одноглазый раб. — Объясни же нам, что такое свобода! Разве можно изменить законы, управляющие миром?! Разве отныне не станет рабов и господ?!

Рабы засмеялись. Странные речи говорит этот юноша! Раб — это раб, а господин — это господин. Так велось из рода в род, испокон веку. Разве может все это перемениться?

Они ничего не могли взять в толк. Зато был повод для веселья. Смеялись и женщины. При чем тут честь и бесчестье? Разве тот, кто купил вещь, не волен делать с ней что хочет?!

— Ты, я вижу, враг высокочтимому Манибандху, — сказал долговязый раб. — Разве найдется в великом городе человек, способный сравниться с ним?! Лучше уж скажи, дружок, что сам мечтаешь сделаться нашим господином. Что ж, купи нас! Отдай Манибандху деньги, и мы станем твоими. Зачем шуметь из-за такой малости? Да только сумеешь ли ты найти всем нам занятие?

— Чтобы купить нас, нужны деньги! Деньги! — заговорил его сосед. — А у него, похоже, кроме слов, нет никаких богатств. Может, вместо платы он отдаст свои изнеженные ручки?

Шутка вызвала смех. Одноглазый тоже хихикал, приставив ладонь к уху. Кто-то закричал:

— Выходит, мы все станем свободными? Да этому никогда не бывать! Даже после смерти мы останемся при господине. Почему мы рабы? Потому что такая наша судьба! Как может человек изменить законы, созданные богами? Нет у нас ни матери, ни отца, все мы принадлежим господину. Не хочешь ли ты доказать, что мы знатного происхождения? У тебя в голове не все ладно. Да что с тебя взять, ты еще совсем мальчик. Но зачем смеяться над нами? Если ты знатен, разве это дает тебе право сыпать соль на наши раны?!

Поднялся шум. Все оживленно спорили, размахивая руками и указывая пальцем на юношу. Одноглазый кричал громче всех.

— Постойте! Разве он сказал что-нибудь дурное? — воскликнула одна из рабынь. — Он хочет лишь добра для всех. Зачем его бранить? Взгляните на него, боги наградили его щедро, но он пришел к вам — и от вас же терпит насмешки!

— Он красив, — подхватила другая рабыня. — Сейчас еще он молод! Дайте срок, и прекраснейшие из красавиц великого города будут расстилать перед ним ковры!

Хэка смотрела на Нилуфар, ожидая, что та скажет. Ведь она говорила подруге, что эти рабы глупы, как животные, они и думать не посмеют о своем благе, они не поверят тому, кто будет звать их к лучшей жизни. Для них бог лишь тот, кто попирает их ногами!

Но Нилуфар молчала. Ее все больше охватывала тревога. Что, если обо всем узнает Манибандх? Она тут же будет схвачена, и тогда…

«И тогда…» — это были страшные слова. Нилуфар вдруг почудилось, что ее окружают свирепые языки пламени, готовые сжечь и испепелить ее. Она беспомощно взглянула на Хэку. И тогда Хэка вдруг закричала резким, пронзительным голосом:

— Почему вы не слушаете? Если бы вы знали, кто проникся к вам таким сочувствием! Какие вы рабы, если не внимаете речам знатных людей? Ваше дело слушать. Я тоже рабыня. Разве я привела бы сюда того, кто задумал зло против вас?!

Хэка обвела толпу взглядом. Все успокоились. И ведь верно, подумали рабы, если этот юноша знатного происхождения, для чего же он пришел сюда? Разве он не мог позвать их в свой дворец? Глядя на его прекрасное лицо, можно подумать, что его не касались солнечные лучи. И вот он, лишенный украшений, стоит среди них, грязных рабов. Для чего? Да и Хэка… Должна же была она подумать о чем-нибудь, прежде чем привести его сюда?

Нилуфар снова выступила вперед. Но сомнения не покидали рабов. Один из них сказал:

— Хека! Ты хочешь, чтобы мы верили этому человеку. Но он внушает нам опасения. Мы смотрим на него, и нам кажется, что он сотворен из молока, что он нежней цветка. Но почему на нем нет украшений? Почему он сейчас среди рабов? Кто он? Кто этот неизвестный юноша?

Нилуфар растерянно смотрела на Хэку. Рабы уловили ее замешательство.

— Кто он? — закричали вокруг.

— Как быть? — тихо спросила Нилуфар.

Хэка казалась испуганной. С трудом она выдавила из себя:

— Значит, вы мне не верите?

— А почему ты не доверяешь нам? — воскликнул кто-то. — Почему только мы должны верить? Ты велела нам слушать. Но почему он колеблется? Ведь ты сказала он наш друг!

Казалось, все было кончено. Хэка и Нилуфар беспомощно смотрели друг на друга. Что делать? Путь к бегству закрыт — они были плотно окружены рабами. А сзади подходили все новые и новые любопытные. Нилуфар ждала, что вот-вот рабы схватят ее и поведут к Манибандху. Он сразу поймет, кто перед ним…

В глазах Нилуфар потемнело. Египтянке почудилось, что ее бросили на землю. И вдруг неожиданно для всех она сорвала со своей головы тюрбан.

— Нилуфар! — крикнул один из рабов.

— Госпожа!

Стоявшие ближе всех двое рабов в страхе отступили назад.

— Да, я Нилуфар, — сурово сказала египтянка. — Вы так быстро забыли меня?

На губах ее играла презрительная усмешка. Трудная минута испытания вернула ей мужество. Рабы были потрясены.

Вот она, эта красота, которую госпожа не стала прятать от них! Длинные ее локоны играют, как черные змеи, но они не жалят ее ясный, как солнце, лик, потому что волей богов им предназначено хранить его. Эта несравненная красавица стоит перед ними в одежде мужчины! На ней нет украшений! Где она скрывалась до сих пор? Рабы были уверены, что она бежала от высокочтимого!

Рабы изумленно рассматривали свою госпожу. Сердца их были охвачены страхом: вдруг это ловушка? Они бросали на Хэку возмущенные взгляды.

— Нилуфар! — воскликнул кто-то. — Ведь ты была госпожой… Ты снова хочешь стать ею? Или задумала какие-то козни? Но зачем же ты скрылась из дворца? Ведь ни одной женщине в мире не выпадало такое счастье, как тебе!

Египтянка молчала. По ее лицу трудно было догадаться, о чем она думает. Сияя чудесной красотой, непостижимая, суровая, стояла она перед ними… Спокойная, невозмутимая!

Другой раб прокричал:

— Ты забыла, какова жизнь рабов, — ты ведь долго была госпожой!

— Поистине ты сказал правду! — ответила ему Нилуфар. — Но я не могла оставаться госпожой. Я не могла скрывать этот грех под покровом лицемерия. И я ушла, бросив все…

Египтянка снова повязала свой тюрбан. В мгновенно ока она превратилась в юношу. Но едва раскрыла рот, чтобы продолжить свою речь, как тот же раб бросил ей в лицо:

— Ты лжешь! Ты только потому ушла, что явилась новая госпожа, твоя соперница. Ты не могла выстоять перед ней и бежала, чтобы не валяться в прахе, подобно раздавленной цветочной гирлянде, которую новая госпожа топтала бы ногами… Я сам видел, как господин искал тебя, обшаривая все тайные выходы из дворца. Это из-за тебя управитель Акшай постоянно мучает нас!

Нилуфар дрожала. Что она могла ответить? Он прав, этот дерзкий раб!

Вдруг заговорил одноглазый:

— Я понял: это господин испытывает нашу верность! Госпожа! Неужели ты хочешь, чтобы нас наказали? За что? Разве мы не повиновались тебе, когда ты имела право приказывать?

Нилуфар бесила тупость рабов.

— Говорите что угодно, — закричала она сердито, — только не называйте меня госпожой! Я не госпожа, я такая же бесправная рабыня, как и вы. Но я прошу вас — не теряйте человеческого достоинства. Если, будучи госпожой, я чем-нибудь обидела вас, пусть небо накажет меня. Но докажите, что вы не скоты, а люди! Вас искалечило извечное насилие. Вы отвыкли думать, не способны чувствовать. Мне ничего не нужно, только поймите, несчастные: вы — люди и имеете право на счастье, как и ваш господин…

— Право? У раба? — прервал ее кто-то. — Этого никогда еще не бывало!

У Нилуфар осекся голос. Глаза ее были полны слез. Казалось, она вот-вот расплачется. Хэка взяла ее за руку.

— Ты плачешь! — не унимался одноглазый. — Когда мы захотели узнать правду, твои глаза наполнились слезами. Хочешь, чтобы они ослепили нас и помешали отличить добро от зла?

— Зло! Добро! — только и могла выкрикнуть Нилуфар от страшной обиды.

Опять поднялся шум. Положение становилось угрожающим. Но тут выступил вперед Апап. Подняв руку, он сказал:

— Друзья! Мы рабы, это правда! Но разве это означает, что мы звери?

— Нет! — закричали все. — Ни один человек, как бы плохо ему ни приходилось, не назовет себя животным!

— Так почему наши женщины должны угождать прихотям господ?

Слова Апапа пришлись всем по душе. Рабы удовлетворенно закивали.

— Не допустим этого! — сказал вдруг юноша-раб, стоявший поблизости. Его глаза сверкали решимостью. Молодые рабы были взволнованы его возгласом.

— Это насилие над нами! — пронеслось над толпой.

Хэка радостно взглянула на Нилуфар. Ей показалось, что вековой зной рабства, изнурявший ее душу, вдруг сменился прохладой. Она почувствовала, что может теперь ходить с гордо поднятой головой. Человеческое достоинство проснулось в Хэке, а когда она ощутила вдруг поддержку мужчин, ее душа окрепла и обрела силу.

Нилуфар улыбнулась.

— Чего вы хотите? — вступил в разговор одноглазый. — Вы хотите стать вровень с господами? Этому никогда не бывать!

Тогда заговорил юноша:

— Мы готовы к борьбе!

— У вас еще глаза не открылись как следует, — засмеялся одноглазый, — а собираетесь прыгнуть так высоко.

— У тебя одного глаза нет, — смело прервал его юноша, — и то считаешь себя зрячим.

Одноглазый зло закричал, но его слова заглушил взрыв хохота. Рабы принялись спорить, сторонники нашлись у обоих.

Юноша подошел к Нилуфар и Хэке.

— Хэка! — сказал он. — Мы готовы идти за тобой!

— Вот так раз! — удивилась Хэка. — С каких это пор ты стал «мы»?

— Мы — это значит: я не один.

— Сколько вас? — спросила Нилуфар.

— Сорок, — ответил юноша. Он был крепок и силен.

— Что ж, вы мне пригодитесь, — тихо сказала Нилуфар. — Будьте наготове! Когда понадобится, я подам знак. Но это опасно. Вы должны подумать!

— Мы знаем все, нас ничто не страшит!

В это время запели раковины — возвращался Манибандх.

— Вы можете поплатиться жизнью!

— Между рабом и мертвым нет разницы!

Губы Нилуфар тронула улыбка.

Когда египтянка скрылась, Хэка ушла к себе. То, что произошло сегодня, всколыхнуло ее душу! Когда тяжело раненного, побывавшего на грани смерти, возвращают к жизни, ему кажется, что смерть лучше невыносимой муки. Подобное же чувство владело Хэкой.

Она прилегла и глубоко задумалась.

Манибандх не забыл отчитать Акшая за Хэку. Тот, конечно, не посмел возразить господину, но в душе решил отомстить дерзкой рабыне за унижение. Он тут же направился к Хэке и увидел, что она лежит на полу.

Акшай подошел к рабыне и слегка толкнул ее ногой.

— Эй, ты! Встань! Только и знаешь что спать! Видно, всю ночь бегаешь по чужим постелям, а днем носом клюешь!

Хэка, принялась браниться. Голос ее звучал увереннее, чем обычно, и слова были смелее. Акшай оторопел. Почему жалкая рабыня стала столь дерзкой? Ни одна из прислужниц не смеет так разговаривать с ним! Видно, это сделали ласковые слова господина!

— Берегись, рабыня! — сказал он злобно. — Ты забыла, с кем разговариваешь!

Хэка села, затем поднялась на ноги.

— С подлой собакой! — Она презрительно сплюнула.

Акшай задрожал от ярости.

— Меня зовут Акшай, запомни это! — заревел он. — Если я захочу, с тебя сдерут кожу!

— Сам берегись! Кто ты такой, чтобы мне угрожать.

И закричала во весь голос:

— Ты стал выше своего господина? Ты посмел назвать великого господина Манибандхом? Ты настолько дерзок, что назвал его по имени? Это я потребую, чтобы с тебя содрали кожу! Ты день и ночь воруешь припасы из кухни, а еще осмеливаешься оскорблять своего господина?

Акшай рассвирепел. А вдруг этой рабыне поверят? Он схватил Хэку за руки и подтолкнул ее к стене.

— Смерть витает над твоей головой… Я убью тебя! Сама со мной путалась, а теперь хочешь погубить? Но не так просто расправиться со мной! Запомни: меня зовут Акшай, и я положу конец твоим хитростям… Я раздавлю тебя…

— Это я раздавлю тебя! — прозвучал суровый голос. Могучая черная рука схватила Акшая за горло и подняла вверх. Акшай беспомощно забарахтался в воздухе. Хэка радостно воскликнула:

— Апап!!

Негр повернул Акшая лицом к себе и засмеялся. В его глазах бушевала ярость. Акшай трясся от ужаса, тело его обмякло, он едва смог прохрипеть:

— Пощади! Буду тебе отцом родным…

Но Апап лишь расхохотался. Он потряс Акшая в воздухе, затем с силой бросил оземь. Акшай издал дикий вопль. Голова его раскололась, фонтаном брызнула кровь; несколько мгновений он извивался в судорогах. Он умер, как змея, которую схватили за хвост и ударили головой о землю, — она издыхает с поломанным позвоночником, не в силах стряхнуть с себя даже муравья.

— Что ты наделал, Апап! — ужаснулась Хэка. — Эта собака подохла…

Апап ответил ей громким смехом. Радость его была бесконечна.

К Манибандху вошел раб.

— Великий господин! — воскликнул он, задыхаясь от быстрого бега.

— Чего тебе?

Манибандх был раздосадован неожиданной помехой. Перед ним сидела дравидская танцовщица.

— Великий господин! — снова произнес раб дрожащим голосом.

— Ну, что там? Говори! — рассердился Манибандх. — Зарядил: «Великий господин, великий господин»…

Раб дрожал от страха.

— О великий господин! — снова вырвалось у него.

— Эй, раб! — заревел в гневе Манибандх. — Видно, голова твоя слишком тяжела для плеч?!

Раб повалился на землю. Он был напуган до смерти. Манибандх с удивлением смотрел на него.

— Ну, что же ты? Что случилось? — спросил он более спокойно.

— Господин! Пощадите! — бормотал раб.

— Говори, раб, не бойся! — вмешалась Вени. — Какую весть ты принес?

— Госпожа! Я видел… только что…

— Что ты видел?

— Господин! Кровь…

— Кровь? — спросила Вени. — Какую кровь?

— Убийство, госпожа! Убийство!

Манибандх вскочил.

— Убийство? — сурово загремел он. — Кого убили? Кто убил? Эй, раб! Живо отвечай!

— Господин! Во дворе, где живут рабы, лежит управитель Акшай…

— Акшай?

— Пусть он расскажет, господин! — вставила Вени. — Он испугался, глупый.

— Убили управителя Акшая, — заговорил раб снова. — У него расколот череп, двор залит кровью…

— Ты сказал правду? — спросил Манибандх.

— Господин, я не виновен! — забормотал раб.

Манибандх презрительно отвернулся.

Вени вздрогнула. Убит Акшай! И где! Во дворце, куда не может проникнуть с оружием ни один человек. Входить во дворец и выходить из него разрешено только рабам и слугам, всюду расставлена стража!

— Кто же совершил убийство? — спросила Вени.

— Я не знаю, я не виновен… — бормотал раб.

Вени выглянула в окно. Отсюда был виден труп управителя.

«Все они сговорились — и рабы и слуги! — подумал Манибандх. — Никто не захочет назвать убийцу». Он приказал подать колесницу.

За колесницей выстроился отряд телохранителей, двести могучих, отлично вооруженных воинов сопровождали Манибандха в поездках. Весь город был ему врагом!

— Возничий! — крикнул Манибандх. — Гони во дворец Амен-Ра!

Возничий щелкнул бичом. Колесница помчалась.

По дороге солдаты приветствовали своего повелителя:

— Слава царю!

И всякий раз Манибандх гордо поднимал голову.

Когда Манибандх вошел во дворец и сел на почетное ложе, египтянин почтительно сказал:

— Приказывайте, повелитель!

Манибандх рассказал о случае во дворце. Амен-Ра терпеливо выслушал все подробности.

— Ну и что же? — спросил он наконец.

— Я пришел к вам!

— Будьте благословенны, повелитель! Удалось ли найти убийцу?

Манибандх безнадежно покачал головой. Он не думал, что его рабы выдадут виновного. Новые сомнения поселились в его душе.

Амен-Ра молча размышлял. По его лицу нельзя было угадать, о чем он думает. Вдруг египтянин рассмеялся, словно давая понять, что все это пустяки.

— Мой повелитель! — сказал он. — Примите от меня подарок. Ныне ваш старец…

— Советник и правая рука! — поправил Манибандх.

— …преподносит своему владыке первый подарок, чтобы рассеять его мрачные мысли.

Он хлопнул в ладоши. Рабыни ввели могучего, исполинского роста негра и по знаку Амен-Ра тут же исчезли.

Черный исполин остался стоять.

— Вот истинно преданный своему господину раб! Он будет для вас верной опорой, мой повелитель. Но эти рабы достойны лишь… — он поднял бич. — …достойны лишь этого! Вот какое орудие создала власть из кожи носорога! Если кожу носорога можно разрезать, то почему нельзя рассечь кожу раба? Раб!

— Великий господин! — откликнулся раб с поклоном.;

— Ступай.

Раб исчез.

— Государь! Что ж, теперь дело за рабыней? — Амен-Ра засмеялся. В насмешливой улыбке его нижняя губа выпятилась вперед, будто он увидел что-то отвратительное. Государь! Ваше войско непобедимо, потому что им правит благословенная рука могучего владыки. Идемте, государь!

Манибандх встал.

На высокой стене, окружающей дворец Амен-Ра, забил огромный барабан. Он наполнил своим оглушительным грохотом весь город, заставив людей встрепенуться. Солдаты отвечали на него воинственным кличем, а горожане кричали в гневе:

— Мы разорвем этот проклятый барабан! Смерть Манибандху!

Над городом пронеслись крики: «Бейте насильников и палачей! Гоните их вон!» Но барабан продолжал победно грохотать, вселяя в сердца страх.

Плохо вооруженные жители города отступали перед солдатами. Жизнь на улицах и базарах замерла. Никто не открывал лавок. Некоторые иноземные купцы разложили было товары на прилавках, но стражники, боясь грабежей, заставили их прекратить торговлю. Горожане, словно голодные волки, нападали на солдат, пытаясь овладеть оружием. Иногда их попытки удавались. Но к чему это могло привести? Глава ганы нигде не показывался. Тысячи людей разыскивали его. Откуда им было знать, что старик, голодный и изнывающий от жажды, томится во дворце Амен-Ра и что об этом не подозревает даже сам высокочтимый Манибандх?!

Что станет с великим городом? Этот вопрос был у всех на устах. Матери смотрели на своих детей полными нежности глазами, в которых стояли слезы страха и сомнений. Старики впали в уныние. Всякий, кто выходил из дому, рисковал попасть в беду.

В маленьком домике поэт и Чандра, сидя на полу, слушали Хэку. Апап сидел рядом с ней. Когда Хэка рассказала об убийстве Акшая, у всех затрепетало сердце. Хэка, положив голову на грудь Нилуфар, горько заплакала.

— Глупая! — сказала Нилуфар. — Зачем ты плачешь?

— Мне страшно, Нилуфар! — сквозь слезы шептала Хэка.

— Что бы ни было, слезами не поможешь. Так ты говоришь, что Апап поднял его в воздух и бросил на землю?

Нилуфар засмеялась. Апап подтверждающе кивнул головой. Чандра пощупала мускулистую руку Апапа, она была подобна металлу.

— О! — сказала Чандра, и все засмеялись.

Нилуфар встала.

— Я приготовлю поесть.

— Из чего? — грустно спросил Виллибхиттур.

— Как же быть? — Нилуфар снова села.

— Рынок закрыт, — напомнила Чандра.

— Сколько у нас риса? — спросил поэт.

Нилуфар показала ему единственную пригоршню риса.

Этого довольно для всех нас.

— Но что мы будем делать после?

Никто не ответил.

— Почему мы все так беспомощны? — воскликнул в отчаянии поэт.

Нилуфар взглянула на него.

— Потому что мы нищие и вынуждены скрываться.

Нилуфар принялась готовить рис. Хэка и Чандра помогали ей. Поэт лег.

— И ты ложись, — сказал он Апапу. — Ты, наверное, устал?

— Нет. — Апап улыбнулся. — Отдохните сами.

Слова Апапа растрогали поэта. У этого негра такие усталые глаза, а ни на что не жалуется… А он сам — почему он спокойно лежит здесь в такое смутное время?

— Теперь, наверно, Манибандх уже знает все, — проговорил Виллибхиттур.

— Господин? — переспросил Апап.

— Не господин он тебе глупый. Не господин, а насильник и деспот. Называй его диким, палачом…

И поэт с удивлением услышал в ответ:

— Палач…

— Нилуфар! Ты слышишь? — радостно воскликнул поэт.

Нилуфар не могла сдержать слез от волнения.

И вдруг снова дрогнула и загрохотала земля. Все на время забыли о раздорах. Испуганные горожане и солдаты бросились врассыпную. Если раньше смерть грозила побежденным, то сейчас гибель нависла над всеми. Люди, чувствуя себя бессильными перед грозным лицом стихии, бежали куда глаза глядят. А грохот, исходящий из самой утробы земли, не замолкал и, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, эхом возвращался назад.

От сотрясения рухнула каменная ограда перед храмом бога Ахираджа. В это время Манибандх возвращался из дворца Амен-Ра.

— О великий Ахирадж! — вырвалось у него. — Неужели ты еще не утолил свой голод?

Колесница остановилась.

Манибандх воскликнул:

— Солдаты! Бог Ахирадж разгневан. Мы должны просить богиню Махамаи, чтобы она утихомирила беспричинный гнев своего сына.

— Мы повинуемся, господин! — закричали солдаты.

— Возничий! Правь к храму богини Махамаи! — приказал Манибандх.

Колесница тронулась, за ней побежали с тяжелым топотом, звеня оружием, телохранители. Завидя солдат, все испуганно разбегались в стороны.

В городе царило смятение. Многие горожане собирались покинуть Мохенджо-Даро. «Разве можно оставаться в этом аду? Скоро здесь не будет ни еды, ни питья. С севера надвигается смерть», — говорили одни. Другие предсказывали, что великий бог начнет скоро свою страшную пляску, от нее разрушится весь город. В великом городе давно нет мира и спокойствия, можно безнаказанно убить человека, и никто не станет карать убийцу!

Поставив охрану у дверей храма Махамаи, Манибандх вошел внутрь. Гордость Мохенджо-Даро — великий царь йогов — даже сейчас сидел в величественной задумчивой позе. Он словно не слышал, как грохочет земля.

Припав к его ногам, Манибандх воскликнул:

— О величайший из йогов! Ныне жизнь меняет свое течение. Когда ты погружаешься в свое царственное раздумье, сама смерть отступает перед тобой, сложив в мольбе руки, потому что в это время ты подобен великому богу, явившемуся воочию.

О величайший из йогов! Остановив время, ты своей сияющей мощью связал державный бег самих богов! Все три времени подвластны тебе! Все страдания души тебе ведомы…

Я пришел к твоему порогу и с великой надеждой припадаю к ногам твоим, о видящий великого бога! Я пришел к тебе с мольбой!

Я — царь — склоняюсь к стопам твоим, как нищий. О великий йог! Ныне сам владыка Инда готов служить тебе. Открой же глаза свои, в которых сияет свет, прекрасный, как утро, в которых сокрыта чудесная, дающая все блага сила жизни, — жизнь человеческая есть всего лишь легкий трепет этой силы… О не знающий страха, великий йог! Я стою перед тобою беспомощно…

Глаза йога не открылись. Манибандх впал в ярость. Теперь он государь, и словами его никто не смеет пренебречь! Но в ту же минуту гнев вдруг остыл. Он понял, что говорит с мертвецом и просит милости у камня. Ему стало горько от трусливой отрешенности царя йогов.

Манибандх, удрученный, вышел к солдатам. Те с удивлением смотрели на великого господина. С трудом взобрался Манибандх на колесницу. В голове его роились тревожные мысли. Колесница тронулась, вслед за ней двинулись и телохранители. Покой был утрачен. Молчаливая неподвижность царя йогов бросила на сердце Манибандха черную тень.

Во дворце высокочтимый выпил чашу вина и только тогда почувствовал, как сильно устал. Рабыня, присланная Амен-Ра, прислуживала Вени. Манибандх хотел позвать кого-нибудь из слуг, но раздумал.

Подняв голову, он увидел перед собой нового раба — огромного негра, который походил на черного демона. Раб повиновался господину, словно дух, вызванный волшебником.

Манибандх прилег на мягкое ложе. Но сон не шел к нему. В отяжелевшей голове одна мысль сменяла другую.

Решив, что господин уснул, раб прохаживался некоторое время по комнате. Манибандх слышал его легкие шаги. Вскоре прозвучал гонг, настала полночь. Раб лег на пол у ног господина и заснул…

…Манибандх приподнялся на своем ложе и сел. Небо было покрыто грозовыми тучами, в которых временами ослепительно сверкали молнии. Их дрожащим светом ярко озарялись высокие своды покоев. Снаружи слышались звуки падающих капель дождя. Воздух был неподвижен.

Вдруг в тишине раздался победный клич, Манибандх не смог разобрать слов. Факел ненасытной жажды мести пылал где-то, пламя желания охватывало людей, пьяня кровь.

Ночь близилась к концу. Небо начало бледнеть. Манибандх увидел, как на востоке, на далеком краю неба разлилась алая полоса, словно небо было залито кровью…

Раб, проснувшись, поднял голову, тревожно огляделся по сторонам. Но ни один звук не нарушал покоя царского дворца. Господин неподвижно сидел на своем роскошном ложе; казалось, он о чем-то глубоко задумался.

Глава двадцать первая

С той поры как в здании ганы вспыхнул пожар, в великом городе не стало порядка. Грабители и убийцы теперь ничего не боялись. Грубая сила и наглость правили городом. Что ни день совершались бесчинства, которые раньше показались бы неслыханными. Горожане теперь поняли, что они сами виновны во всем. Под предлогом защиты от северных дикарей Манибандх собирал силы; жители города наивно верили, что будет дан отпор и дравидам, если те посмеют посягнуть на богатства Мохенджо-Даро.

Хотя здание ганы погибло в опте, члены совета все еще считали себя правителями страны. Пусть Манибандх похваляется силою своего войска, говорили они, на защиту ганы встанут все жители города. Разве совет не пользуется больше уважением горожан?

Члены совета собрались в огромном дворце Вишалакши. Они громко возмущались бесчинствами, которые творили солдаты Манибандха. Наконец поднялся с места Вишалакша. Наступила тишина. Все приободрились. Это самый уважаемый человек в городе, неужели он не сможет достойно ответить на притязания Манибандха?

— Почтенные члены совета Мохенджо-Даро! — обратился ко всем Вишалакша. — Ныне гана раздроблена на части, в городе царит несправедливость. Еще вчера великий город был самым знаменитым в мире, а сегодня его жители поставлены на колени. Я спрашиваю вас: неужели мы будем свидетелями конца нашего прославленного могущества? Неужели будем бессильно взирать на все происходящее, не смея воспротивиться насильнику? Неужели мы склоним перед ним головы? Члены совета великого города! Кровь жителей взывает к вам, каждая капля крови, пролитой на улицах, кричит о мести. Великий город жаждет отплаты…

Гневный голос Вишалакши звучал все громче, Подняв руки, он продолжал:

— Помните: наш долг отстоять свободу всех жителей великого города! Жертвы беспорядков взывают к нам! Пробудитесь, вы должны отомстить! Члены совета великого города! Для того ли народ передал нам все права в государстве, чтобы мы правили им только в годы благоденствия, а в дни невзгод отступились бы от него, называя свою трусость благоразумием?! Сама справедливость взывает к вам, почтенные горожане!

Все погрузились в раздумье. Наконец начал речь досточтимый Чандрахас:

— Истина говорила устами Вишалакши, почтенные члены совета! Каждое его слово справедливо! Пусть Манибандх впал в безумство! Нам не подобает поступать опрометчиво! Мудрость в том, чтобы не принимать торопливых решений…

Все оживились. Поднялся с места низкорослый и грузный человек. Это был член совета Вараха. Грубым, хриплым голосом он заговорил:

— Может быть, все, что сказал Вишалакша, — истина но и в словах Чандрахаса немало правды. Почему вдруг в городе начались бесчинства? Когда росток пробивается из земли, в том нет ущерба для нее. Почтенные члены совета! Наступило суровое и трудное время. Славу нашему городу создала обширная торговля, а теперь она сократилась. Разве можем мы существовать дальше, ведя междоусобную войну?! Разве сохранит Мохенджо-Даро свое могущество и величие?

Все возбужденно заговорили. Снова поднялся Вишалакша:

— Нет, почтенные члены совета! Это не междоусобная война! Это война правды с несправедливостью! Если мы не будем бороться — быть нам рабами, потому что Манибандх стремится к власти, он ослеплен алчностью…

— Манибандх не жаждет богатств! — резко прервал его Вараха. — Если бы он захотел, то мог бы купить весь великий город. И тогда бы он не требовал прав для иноземных купцов. Разве его собственные торговые привилегии не пострадали?!

Со всех сторон неслись крики:

— Он безумствует, этот Манибандх! Жажда богатств ослепила его!

— Истинно, истинно, Манибандх ослеплен алчностью! — воскликнул Чандрахас. — Но и в словах. Варахи есть правда. Разве Манибандх хочет сделать нас своими рабами? Не потому ли он сердится, что мы не прислушались к его словам и не позволили ему заменить главу ганы? По закону, высокочтимый имел право занять это священное место. Почему же он решился на насилие? Ведь кровопролитие — недостойное дело. Почтенные члены совета, здесь скрыта какая-то тайна! Мы должны написать письмо Манибандху! Может быть, тогда все разъяснится.

Вина вздрогнула и встала с места.

— Это унизительно для ганы, досточтимый Чандрахас! Это невозможно! Да и Манибандх не станет нас слушать!

— Почему же? — возразил ей Вараха. — Какие могут быть тому причины? Знатный человек всегда поймет другого знатного человека, госпожа! В том и сила великого города, что все мы едины в своих помыслах! Манибандх — могущественный человек и предан своему долгу. Разве может он поступить легкомысленно?! Ведь доныне им гордился весь Мохенджо-Даро!

И тогда загремел голос Вишваджита, которому был открыт доступ даже в совет ганы.

— Ты гордишься этим злодеем? Будь же проклят твой род! Твоя душонка задрожала, когда покрываемый доныне грех стал вдруг явным? Чем ты похваляешься? Тем, что обманывал и унижал людей? Твои сундуки полны золота, которое слепит глаза! Может быть, в этом твоя гордость?

А кровь? Разве она ничего но стоит? Для тебя кровь — вода! Ради наживы ты всегда превращал людей в скот. А теперь твой хваленый город сделался жертвой собственных грехов, и ты испугался?

Почтенные члены совета великого города! Океан выйдет из берегов, горы уйдут под землю, но Манибандх никогда не откажется от своих корыстных замыслов!

Почтенные члены совета великого города! Вы вздумали спросить у Манибандха, чего он хочет. Но чего хочет сокол от маленьких пташек? Предложите леопарду траву, чтобы он не нападал на человека!

Досточтимые члены совета! Лучше умереть, чем просить милости у врага…

Вишваджит задохнулся от волнения. Воспользовавшись этим, заговорил Вараха:

— О мудрейшие люди великого города! Может быть, досточтимый Вишваджит прав, но кто из нас не понимает, что сейчас он взволнован и возбужден? Взаимная вражда и рознь — удел мелких государств. На волнах нашей силы качаются, как корабли, многие страны. Наша власть удерживает их, как якорь. Порвись цепь — и корабли разгонит буря. Кто же этот якорь? Высокочтимый Манибандх!

— Ради корысти вы готовы на самые грязные и подлые поступки! — закричал снова Вишваджит. Вы позорите гану! Видно, в ваших душах не осталось даже проблеска стыда и совести. Вы не цените человеческого достоинства; ваша единственная цель богатство!

Жители города хотят мстить — пролита их кровь. Беженцы из Киката тоже молят нас отомстить за их поруганную честь. А в это время злодей и преступник наносит вам удар в самое сердце! Трусливый глава ганы спрятался, а вы колеблетесь, словно былинка на ветру.

Где ваша гордость, где ваше достоинство? Не вы ли заявляли, что ни перед кем не склоните головы?! Отвечайте же, достойнейшие члены совета! Кровь человеческая взывает к вам! Найдется ли в вас мужество откликнуться на этот зов?..

Вишалакша сидел, опустив голову. Он понимал, что старик прав. Казалось, от него не могло скрыться ничто дурное; каждое его слово, точно вестник правды, проникало глубоко в душу.

Вина спросила Вишалакшу:

— Что же происходит ныне в совете ганы, досточтимый?

Вишалакша снова опустил голову. Тогда Вина поднялась и вышла, — ей больше нечего было делать здесь.

Все почувствовали себя свободнее. Без промедления было написано на куске ткани письмо Манибандху. К нему приложили печать совета ганы. На колесницу, в которую запрягли белого буйвола, взошли двое юношей с пылающими факелами в руках; между ними стала молоденькая девушка лет шестнадцати, и ей было вручено послание. Колесница отправилась без всякой охраны.

Когда колесница выехала со двора, члены совета облегченно вздохнули. Вскоре колокольчики колесницы умолкли…

Потрясенные видом необычной колесницы, горожане спрашивали друг друга: «Что это? Белый буйвол в роскошной попоне? Не есть ли это предложение мира и согласия? Неужели деспот и насильник Манибандх так силен, что гана трепещет пред его мощной дланью? Есть ли в мире зрелище позорнее этого?!»

Дочь Чандрахаса стоит в колеснице с посланием в руках. Только в единственном случае, когда гане угрожала гибель, к врагу посылали женщину-посла, на которую никто не смел поднять оружия. Неужели для великого города настало такое тяжелое время?

Горожане окружили дом Вишалакши. Услышав шум толпы, тот вышел на веранду. Его лицо выражало печаль, и люди поняли, чем он расстроен.

Отделившийся от толпы стройный седовласый старик поднял руку и произнес:

— Тише! Успокойтесь!

Толпа притихла.

— Правда ли все это, Вишалакша? — громко спросил старик. — Мы тебе поверили, избрали членом совета. Наши женщины и дети, приветствуя тебя, всегда пели величальные песни и осыпали тебя цветочным дождем. Когда мы слышали твое имя, наши лица озарялись улыбкой. Но неужели в великом Инде нет больше животворной влаги? Неужели теперь в нем течет лишь яд? — Голос старика дрогнул. — Совет ганы сам, своими руками, отдал меч насильнику, словно говоря: «Убивай этих несчастных, мы поможем тебе. Мы только и ждем того, чтобы сделаться твоими рабами, Манибандх! Мы верим тебе. Что нам до этих бедняков! Мы согласны воевать с ними… Не с тобой, а с ними. Тех, кто поверил нам, мы считаем своими врагами!..»

— Ты не прав, старик! — горестно воскликнул Вишалакша и безнадежно махнул рукой.

Но старец продолжал говорить:

— Слушай нас, Вишалакша! Слушай! Пока хоть один из нас останется в живых, мы не примем правды, по которой леопард становится хозяином стада оленей. Честь наших жен и детей будет платой за твое равнодушное молчание…

И вновь Вишалакша понурил голову.

Люди угрюмо расходились. Вишалакша в отчаянье прислонился к колонне, чтобы не упасть…

Остальные члены совета сидели в огромном зале, теша себя мыслью, что послание успокоит Манибандха.

Надвигались сумерки. Вараха уже дважды выходил из дворца и вглядывался вдаль, но колесницы не было. Постепенно в сердце членов совета просочился страх. Принято ли предложение мира? Или Манибандх отверг этот обычай предков?

Тьма все сгущалась. Члены совета продолжали ждать, время от времени нетерпеливо поглядывая в окна. При каждом шорохе они оборачивались к дверям. Однако посланцы не возвращались.

…Когда колесница с белым буйволом выехала на главную улицу, ее вдруг окружили солдаты. Один из них ткнул возничего в лицо.

— Собака! Не слышал разве, что мы приказали тебе остановиться?

Возничий задрожал от страха. Девушка стояла неподвижно. Юноши возбужденно заговорили:

— Мы посланцы ганы! Нам велели доставить письмо. Нам нужен высокочтимый Манибандх. Мы должны привезти от него ответ.

— Где послание? — спросил один из солдат.

— Вот оно! — растерянно ответила девушка.

Солдат грубо вырвал из рук послание. Девушка вскрикнула.

Солдаты засмеялись. Затем погнали колесницу во дворец Амен-Ра.

Девушка умоляла:

— Отдайте мне письмо!

— О чем ты тревожишься? — насмешливо кричали солдаты. — Мы передадим тебя в надежные руки. Да ты и без письма хороша!

Снова последовал хохот. Лица юношей побелели. Девушка расплакалась.

— Но ведь высокочтимый Манибандх не здесь живет! — заметил один из юношей.

— Не «высокочтимый», а «царь». Так нужно говорить, глупец! — ответил ему солдат. — А то смотри — мы заставим тебя быть учтивым!

Юноша умолк.

Амен-Ра еще издали увидел пленников. Солдаты рассказали ему о происшествии. Старые глаза египтянина долго и пристально рассматривали девушку.

Потом он вошел во дворец. За ним повели посланцев. Возничего связали и бросили на землю.

Амен-Ра некоторое время прохаживался по залу. Посланцы испуганно стояли перед ним, словно олени, увидевшие леопарда. Амен-Ра сделал знак. Солдаты удалились.

— Я слышал, что ваша просьба… — заговорил Амен-Ра.

— Господин, отец назвал письмо посланием, — прервал его юноша.

— Эй, мальчик, ты, я вижу, слишком развязен! Разве тебя не учили, как нужно разговаривать со старшими? — прикрикнул на него Амен-Ра.

— Досточтимый! Я прошу простить меня, ко…

— Господин! Посланцы мы или пленники? — спросила вдруг девушка.

— Досточтимый! Ваши солдаты оскорбили нас. Мы не ожидали… — продолжал юноша, но, встретив холодный взгляд Амен-Ра, умолк.

Взор египтянина был суров и беспощаден.

— Кто вы?

Юноша ответил не сразу. Он взглянул на девушку, потом на своего брата и только тогда сказал дрожащим голосом:

— Наш отец — член совета ганы…

Он был испуган, и Амен-Ра это обрадовало. Сегодня эти подростки — да и всякий человек из противоположного лагеря — его враги.

— А кто ты, девушка?

— Я единственная дочь высокочтимого Чандрахаса. Послание вручили мне, — таков обычай великого города, идущий от предков…

— «Великий город! Обычай, идущий от предков!» — прервал ее Амен-Ра. — Забудь эти слова! Ты хочешь увидеть царя?

— Какого царя?

— Царя Манибандха! — торжественно произнес Амен-Ра.

Юноши опустили голову.

— Мы посланы к высокочтимому Манибандху, — сказали они, — а не к царю. Мы не знаем такого царя.

— Невежды, скоро вы все узнаете! — И Амен-Ра удовлетворенно заключил: — Ты велик, о могущественнейший Озирис!

Он радовался, что все разрешилось само собой. Чандрахас принадлежал к старинному и знатному роду. Что, если оставить девушку для Манибандха? Правда, она еще молода, но разве не станет она гордиться высоким положением царицы?!

— Где собрался совет ганы?

— Во дворце члена совета достойнейшего Вишалакши, — ответил один из юношей.

— Ты говоришь правду, мальчик?

— Меня не учили лгать, господин.

Амен-Ра вышел в соседнюю комнату. Вскоре он возвратился.

— Теперь я посмотрю, чему вас научили и чему забыли научить…

— Господин, я ни в чем не виноват! — воскликнул юноша.

— Итак, чего вы хотите?

— Мы ждем ответа, господин!

— Ответа? Какого?

— Ответа на послание, господин!

— Хорошо! Подождите еще немного.

Был позван писец — старый, тощий египтянин. Он уселся на пол и приготовился писать.

Амен-Ра сказал ему несколько слов по-египетски. Писец, переведя сказанное Амен-Ра на язык Мохенджо-Даро, быстро записал все.

— Принеси царскую печать! — приказал рабу Амен-Ра.

Приложив печать, Амен-Ра прочитал письмо, удовлетворенно кивая головой; затем свернул его в трубочку и протянул одному из юношей.

— Можете идти. Скажите, что министр передал это письмо из собственных рук. Поняли?

Юноша взял письмо и направился к двери. Другой все еще продолжал смотреть на египтянина. Потом и он сделал шаг к дверям.

— Разве отец не научил вас прощаться при уходе?

— Простите нас, господин! — в один голос ответили юноши и учтиво поклонились.

Девушка тоже направилась к выходу, но две черные невольницы преградили ей путь.

— Пустите меня! — закричала девушка. — Я пришла вместе с братьями.

Она заплакала.

— Глупенькая! — насмешливо сказал Амен-Ра. — В этот мир никто ни с кем не приходит и никто ни с кем не уходит из него. Пусть они отправляются. Мальчики, скажите Чандрахасу, чтобы он не тревожился за свою дочь!

Девушка старалась высвободиться из плена. Черные рабыни приподняли ее и с силой встряхнули. В их руках сверкнули клинки.

— Берегись, девочка… Только смирение спасет тебя…

Дочь Чандрахаса затрепетала от страха.

Амен-Ра засмеялся.

— Чего ты боишься? Пусть они уходят. Ты ведь сделала свое дело — послание вручила. О чем же горевать? Ты среди достойных людей, никто не посягает на твою честь! Амен-Ра оказывает сегодня тебе такое благодеяние, какое привело бы в восторг любую женщину в мире. Если звезды займут благоприятное для тебя положение, ты станешь женой царя Манибандха. Тебя будут звать царицей, слышишь?

Девушка вскрикнула и потеряла сознание. Рабыни подхватили ее и унесли во внутренние покои. Юноши испуганно озирались. Сердито взглянув на них, Амен-Ра закричал:

— Недостойно послов напрасно терять время. Идите!

Юноши прошли к своей колеснице. Солдаты развязали возничего, он взял в руки поводья. Вскоре колесница исчезла во тьме. Все трое не могли от ужаса вымолвить ни слова. Никем не замеченные, они благополучно добрались до дворца Вишалакши.

У ворот колесницу встретили рабы, с нетерпением вглядывавшиеся в даль. Члены совета, узнав о возвращении послов, вскочили с мест. Угрюмый Вишалакша, скрестив на груди руки, стоял позади всех.

Рабы обступили возничего. Из глаз его текли слезы; на теле виднелись следы веревки, которой его связывали солдаты. Белый стяг с колесницы исчез, вместо него развевалось знамя Манибандха.

Юноши вошли во дворец. У членов совета дрогнули сердца, когда они увидели бледные лица посланцев. Воцарилась тишина. Наконец Чандрахас решился спросить:

— Исполнили ли вы поручение, дети мои?

Юноши были так потрясены, что не могли начать речь. Они медленно подошли к отцу. Взяв от них послание, Чандрахас прочел его вслух:

— «Волею царя мятежникам объявляется: кто проявит благоразумие и докажет свою преданность, тому даруется прощение. Для сохранения нашего великого города необходимо собрать все силы воедино, междоусобная война не предвещает блага. Царь Манибандх».

Письмо выпало из рук Чандрахаса. Дрожащим от волнения голосом он спросил:

— А моя дочь?

Юноши молчали.

— Где моя дочь? — повторил старик. — Где свет моих очей? Я так нежно лелеял ее. Где же она? Я не перенесу разлуки…

— Нашу сестру оставил у себя Амен-Ра, — ответил один из сыновей. — Она станет царицей…

— Амен-Ра! — воскликнул Чандрахас. — Моя дочь в руках этого чужеземца? О достойнейшие члены совета!

— Замолчи! — загремел Вишалакша. — Лучше пошли туда свою жену!

Чандрахас заплакал.

— Амен-Ра оскорблял нас, — рассказывали юноши. — Нам не разрешили встретиться с Манибандхом…

Вы не видели Манибандха? — воскликнул Вараха. — Так вы пришли от Амен-Ра?

Наступила тишина. И вдруг раздался громкий смех. Все обернулись и увидели Вишваджита. Выступив вперед, он обратился к Чандрахасу:

— Достойнейший! Вашу дочь ждет царский трон! Не раздадите ли вы по этому случаю дары?

Чандрахас с ненавистью смотрел на него.

— …Или вы решили спорить с царем? Не делайте этого, достойнейший. Завтра вы станете его тестем. Может быть, он даст вам армию, сделает полководцем и пошлет против северных дикарей?

И снова в зале раздался зловещий хохот. Члены совета возмущенно отвернулись от сумасшедшего. Чандрахас с мольбою в голосе сказал:

— Ты ничего не понимаешь, Вишваджит! Ведь ты беден…

— Я все понимаю! — прервал его Вишваджит. — У тебя есть богатства, и тебе нужно их спасти, не так ли? Так спасай их! Но помни, ты должен постараться, чтобы весь город забыл свою гордость и достоинство…

— Не говори так, Вишваджит! — сказал Вишалакша.

Старик снова захохотал.

— Виталакша! Совсем недавно твоя голова была опущена. Теперь, я вижу, она вновь поднята? — Обернувшись, нищий вдруг воскликнул: — Кто вышел отсюда?

Все посмотрели на дверь, но заметили лишь мелькнувшую тень.

— Кажется, это Вараха… — произнес Вишалакша.

— Вараха? Так схватите его! Он ушел к Манибандху!

Но было поздно — снаружи уже слышался лязг оружия и громовые крики солдат: «Слава царю Манибандху!»

Члены совета замерли. В зал вбежал раб.

— Господин! Приближается войско Манибандха!

— Теперь вы понимаете, о чем я говорил? — захохотал Вишваджит. — О чем вы тревожитесь, достойнейшие купцы? Вами будет править мудрый, могущественный царь!..

И безумец выбежал на улицу.

— Далеко ли они? — спросил Вишалакша.

— Мы окружены, господни! — испуганно ответил раб.

— Закройте ворота!

Раб кинулся исполнять приказание.

— Достойнейшие члены совета! В древности каждый гражданин Мохенджо-Даро был суровым воином. Поклянемся же священным именем ганы не складывать оружия перед врагом!

Шум снаружи усилился. В дверь громко застучали. Рабы из последних сил придерживали деревянные засовы. Чандрахас упал на пол и зарыдал. Остальные члены совета, подняв мечи, произнесли клятву. Женщины гордо подняли головы.

Солдаты взломали дверь и ворвались во дворец. Некоторые рабы в страхе попрятались, но остальные мужественно защищались. С воинственным кличем бросился в схватку еще один отряд Манибандха. На всякого, кто оказывал сопротивление, опускался беспощадный меч.

Огромного роста солдат прыгнул на голову упавшей рабыни. Череп не выдержал тяжести и раскололся пополам. В страхе закричали женщины. Хозяйка дома воскликнула:

— Трусы! Вы не стыдитесь подымать руку на женщин!

Солдаты захохотали.

— Эй, милая! Не волнуйся! Подожди немного, и ты свое получишь!

Дротик, брошенный рукой жены Вишалакши, вонзился, как молния, в живот одному из солдат. Тот с криком упал навзничь.

Из глубины дворца выбежали рабы. Яростно крича они набросились на солдат, но те оттеснили их. Все в огромном зале было разбито и сломано. Когда-то, в дни веселых праздников, здесь струился винный аромат, теперь же рекой лилась кровь.

Двое солдат бросились к женщине.

— Берегись! Ни шагу вперед! — воскликнула жена Вишалакши.

И опять в воздухе словно блеснула молния. Копье с силой вонзилось в грудь приблизившегося солдата. Он упал, извиваясь в судорогах. Женщины вступили в схватку, взяв копья своих мертвых мужей. Некоторые из них владели и мечами.

Вишалакша провозгласил:

— Великому богу…

— …хвала! — дружно подхватили все. — Смерть насильникам!

Кровь лилась потоками. Обе стороны несли страшные потери. Пот струился по лицам членов совета, — они давно уже не брались за оружие и владели им не так искусно, как солдаты.

Чандрахас, корчась от страха, залез под широкое ложе. Закрыв глаза, он молил:

— О великий бог! Пощади нас!.. Я уже стар…

Глаза его наполнились слезами: он вспомнил, сколько золота хранится в его кладовых.

Вскоре солдаты получили подкрепление. А члены совета один за другим падали от ран и, умирая, восклицали:

— Смерть Манибандху!

— Да живет священная гана! — отвечали им оставшиеся.

Погиб Вишалакша. Члены совета дрогнули.

— Смерть Манибандху! — воскликнула жена Виталакши.

— Замолчи, старуха! — Какой то солдат замахнулся на нее мечом.

Когда женщина упала, солдаты накричали:

— Хватайте остальных!

— Попробуем красоток!

Как молнии блеснули ножи, женщины одна за другой, закалывая себя, падали наземь. Последними их словами было: «Да живет священная гана!»

Солдаты на мгновенье остолбенели от изумления, потом снова захохотали и принялись грабить дворец. Прежде всего они уничтожили вещи, которые нельзя было поделить. Они залпом опустошали сосуды с вином и хватали все, что попадало под руку, — из поколения в поколение род Вишалакши вел торговлю, и во дворце было немало сокровищ.

В главном зале собрались солдаты.

— Не осталось ли чего-нибудь еще? — крикнул один из них. — Ну-ка, поищите!

Снова перевернули все в зале. Некоторые даже ползали по полу, заглядывая в щели. И тут кто-то увидел Чандрахаса.

— Глядите! Вон что осталось!

— Где? Хватай! — Пьяные солдаты бросились к ложу и вытащили Чандрахаса из его убежища.

— Эге, какой красавец!

Прямо во дворце разожгли костер. Повалили клубы дыма.

Солдат бил Чандрахаса по лицу и приговаривал:

— Вот ты какой! Ты, видно, считал нас глупцами?

Пламя костра высоко взвилось к потолку.

— Не бейте меня! — молил Чандрахас. — Я буду тестем царя… Я припадаю к ногам вашим…

Солдаты давились от хохота:

— Вы только подумайте! Сам тесть царя кланяется нам в ноги. Какая важная персона! Но он что-то дрожит! Наверно, ему холодно! Его нужно согреть!

И солдат отвесил ему оплеуху.

— Погоди, — засмеялся другой, подбрасывая в костер обломки мебели. — Сейчас мы его как следует согреем. Для тестя царя нам ничего не жаль!

Он поднял Чандрахаса и швырнул в костер. Жалобный вопль купца потонул в громком хохоте солдат, которые, распевая песни, вышли из дворца. Пожар все разгорался, и вскоре дворец рухнул. Так жадное пламя нового царства поглотило величайшее творение зодчих Мохенджо-Даро…

Слухи о пожаре быстро распространились по городу. Теперь все знали, какой ответ последовал на предложение мира. Ветер вздымал неистовые языки пламени. Пожар перекинулся на соседние здания и охватил новый дом, построенный супругом Вины. Огонь запрыгал по неубранным бамбуковым лесам вверх, добираясь, казалось, до неба. Из дальних концов города видно было багровое зарево, и людям чудилось, что горит само небо. Ненасытные огненные языки, подобно тысячеглавым змеям, трепеща и колеблясь, взбирались на плечи ветру, грозя все вокруг обратить в пепел.

Люди в страхе бросились бежать. На них надвигалась сама смерть, а вместе с ней страх и отчаяние.

Темные улицы. Вверху пылающее небо, вокруг ночная мгла, под ногами тяжкое, сдавленное дыхание земли. Страх… Страх…

Люди кричат, затем замолкают… Снова вопли, снова тишина… Вокруг еще что-то есть, и нет ничего…

Мать потеряла сына…

Отец забыл о семье…

Муж разлучен с женой…

Топчут детей…

Власть справедливости пошатнулась… Беззаконие, произвол… Все в страхе бегут…

Пьяные солдаты кинулись на толпу. Окружив несколько женщин, они выхватили у одной из них грудного ребенка и бросили в огонь. Горожане не посмели вступиться…

Измученные, усталые, жители Мохенджо-Даро остановились, испуганно оглядываясь вокруг. Они больше не могли бежать. Да и куда?

С трупом ребенка на руках взобрался на возвышение Вишваджит.

— Слава вам, горожане! Слава вашей доблести! Слава вашему могуществу!

— Не хотим твоих поучений! — огрызнулся кто-то в толпе.

Вишваджит дико захохотал. Дотронувшись до своего разбитого лба, из которого сочилась кровь, он закричал:

— Это не выживший из ума Вишваджит говорит с вами, глупцы! К вам обращается мудрый человек.

Толпа всегда чувствовала в Вишваджите своего друга и советчика: ведь он многое изведал в жизни! И вокруг юродивого стали собираться горожане. В отчаявшихся сердцах вновь зажглась надежда.

В толпе были и дравиды и рабы. В их тусклых глазах тоже загорелся огонек жизни. Виллибхиттур, пробивая себе дорогу локтями, двигался вперед; за ним протискивались Нилуфар, Чандра, Хэка и Апап.

— Почему вы гибнете? — кричал Вишваджит. — Потому что корысть обуяла гану! Самый большой грех — сделавшись рабом, примириться с этим. Самоубийством вы не причините вреда своему врагу… Не хотите слушать — я могу замолчать. Но помните, — он поднял над толпой труп ребенка. — Завтра то же будет с вами! Этот ребенок, прежде чем умереть, перенес нестерпимые муки… Неужели вы хотите испытать его участь?

— Нет, никогда! — закричал кто-то.

— Никогда! — в едином порыве ответила толпа, словно повторяла за жрецом слова священных молитв в храме Махамаи.

Казалось, крик нисходит с самого неба:

— Никогда!

— Так поклянитесь же, горожане великого города, что не покоритесь деспоту и защитите свою жизнь и честь! — продолжал Вишваджит. — Поклянитесь и рабы и дравиды! Протяните друг другу руки!

Мужчины ответили неистовым криком. Женщины заплакали. В глазах Виллибхиттура засверкал огонь. Хэка и Апап затрепетали от ненависти.

— Будьте же гордыми! — воскликнул Вишваджит. — Жаждущие сохранить достоинство человека, отомстите! Только вы сами можете отстоять свою честь. — Старик говорил все более гневно. — Этот деспот не признает равенства людей, в нем нет справедливости, царская диадема ему дороже человеческой правды… Граждане великого города! Помните: до тех пор не будет мира на земле, пока вы не растопчете царскую корону… Будьте же гордыми, граждане великого города! Выше поднимите голову, и ночная тьма скроется от вас!..

Слова Вишваджита били, словно молот. Голос его гремел, глаза излучали свет. Казалось, он хотел растратить до конца все накопленные в душе богатства!

— Мы не победим, если будем держаться порознь! Мы должны быть едины — из пяти пальцев образуется кулак… Граждане великого города! О таком ли будущем мы мечтали? Для того ли всю ночь боролись с тьмою, чтобы утром солнце, увидев нас, покраснело от стыда?! Поклянемся же, что никогда не склоним головы перед Манибандхом! Поклянемся, что разгоним его войско, растопчем его трон! Разорвем завесу греховной мглы! Отомстим за каждую каплю крови наших близких! Каждая рана на теле врагов приблизит нас к торжеству свободы!

Старый Вишваджит закашлялся. Из толпы послышался голос:

— Никогда мы не примиримся с Манибандхом! Не будем верить его мерзкой лжи!..

Это был Виллибхиттур, он прижимал к своей груди труп ребенка. Толпа встрепенулась. Кто-то вложил меч в руку поэта.

— Разве мы слабы? — громко воскликнул Виллибхиттур. — Кто говорит, что у нас нет силы? Эти насильники разрушили и подожгли наши дома. Поклянемся же загасить пожар их собственной кровью. Их кровью мы смоем грязь грехов с нашего города…

В руке поэта сверкнул меч, — в отблесках пожара он казался алым, словно окровавленным. Подняв меч к небу, Виллибхиттур продолжал:

— Вот чем хотят нас уничтожить! Но этим же мечом мы уничтожим насильников, чтобы никогда впредь человек не выплавлял оружие для убийства себе подобных… Я поэт. Я буду вам петь, а вы отвечайте песне звоном мечей. Кто опалил нашу радость пламенем пожаров? Тот, кто хочет отнять у нас единство! Кто хочет сжечь нас в огне своей ненасытной алчности, посеять ужас и горе в наших домах! Он радуется плачу наших детей! Он хочет окрасить ноги наших жен в крови супругов. Он хочет на костях наших построить свои дворцы. Но мы победим! Мы победим и Манибандха, и северных дикарей! Мы победим любого врага…

Поэт поднял над головой труп ребенка.

— Вот что указывает нам путь! Как знать, может быть, этот ребенок стал бы строителем или певцом и им гордился бы великий город! Для того ли он родился, чтобы однажды пьяный солдат, послушный лаю презренной собаки, восседающей на груде золота, бросил его в огонь?! Манибандх строит свое царство на костях невинных жертв. Так разрушьте его царство, жители великого города! Ныне сама земля взывает к нам, — она обагрена кровью своих сыновей и жаждет возмездия!..

Вдруг какая-то женщина протиснулась к Виллибхиттуру.

— Отдай моего ребенка!

— Ребенка? — переспросил поэт. — Но ведь он мертв, госпожа!

— Я знаю, — твердо ответила женщина. Глаза ее горели, волосы были растрепаны, одежда разорвана в клочья. — Разве я, мать, могу не знать этого?! Отдай мне мое дитя! Я преподнесу его в дар жителям великого города!

Виллибхиттур отдал матери труп ребенка.

— Граждане великого города! — воскликнула женщина. — Возьмите его! Муж мой погиб от рук дикарей, но возьмите взамен его сына! — Женщина бросила ребенка в толпу и рассмеялась. — Мой мальчик жив! — крикнула она безумным голосом.

— Жив! — в один голос закричала толпа. — Он никогда не умрет! В каждом нашем вздохе живет его прерванное дыхание. Умирая, он подарил нам жизнь… Мы клянемся, мать, у тебя будет много сыновей, ты еще возликуешь!..

Вперед выступила Чандра.

— Жители великого города! Пепел Киката взывает к вам. Мы должны отомстить за него. Даже здесь с женщинами Киката обращаются, как с животными, оскорбляют их… В вашем священном городе женщины за горсть риса продают свое тело!

Толпа негодующе загудела. Глаза у всех загорелись ненавистью. Протягивая к Чандре руки, люди кричали:

— Госпожа! Прости нас! Мы отомстим за притеснения! В нас кипит кровь, приказывай нам!

— Выньте из ножен мечи! — воскликнул Виллибхиттур. — Разве вы забыли, что молния может блистать и в ваших руках? Поднимите мечи и поклянитесь, что не вложите их в ножны, пока они не напьются вдоволь вражеской крови!

Тысячи мечей сверкнули в воздухе.

— Клянемся!

— Клянемся!

— Горожане! — вдруг воскликнула Хэка. — Я рабыня. Во мне нет мудрости, но я чувствую, что я не животное. Все во мне кричит: «Смерть Манибандху!»

— Смерть Манибандху! — подхватил поэт.

— Смерть! — закричала толпа.

Во тьме казалось, что этой толпе нет ни конца, ни края. Она колыхалась, как разбушевавшийся океан, и шум ее напоминал рокот прибоя. Она была опьянена жаждой мести.

— Смерть чужеземным слугам Манибандха! — воскликнул Вишваджит.

— Смерть Амен-Ра! — подхватила толпа. — Сдерем кожу с чужеземных насильников!

Многие принялись собирать камни. Другие вооружились пиками, дубинами — всем, что попадалось под руку.

Слушая воодушевленные крики толпы, призывающие к мести, Вишваджит разрыдался, словно в эту минуту к нему пришло долгожданное счастье. Это поразило всех. Нищий прижал Виллибхиттура к своей груди.

— Главе ганы Вишваджиту… — крикнул кто-то.

— …слава! — загудела толпа.

Подняв мечи, толпа гремела;

— Слава Вишваджиту, главе ганы!

— Граждане великого города! — заговорил Вишваджит, когда крики стихли. — Вам нужен полководец!

Омочив палец в своей крови, Вишваджит сделал знак на лбу Виллибхиттура.

— Вот вам полководец. Если завтра его не станет, изберете нового. Погибнет и он — вас поведет третий!

Толпа ответила восторженными криками.

— Пусть поют боевые раковины! — воскликнул Виллибхиттур. — Великий бог с нами!

Кто-то затрубил в раковину.

— Борцы за свободу! — закричал молодой полководец. — Да прольется вражеская кровь!

— Да прольется вражеская кровь! — подхватила толпа.

Кровь! Теперь великая богиня утолит свою жажду!

Все были готовы победить — или умереть! Народ восстал против своих угнетателей.

— Горожане! — вновь обратился к толпе Виллибхиттур. — Мы победим, ибо наш путь — путь правды! Так провозгласим еще раз…

— Смерть Манибандху! — снова загремела толпа.

Древний город содрогнулся от криков.

Глава двадцать вторая

Хэка с удивлением смотрела на Нилуфар. Из глаз подруги катились слезы.

— Что с тобой? — спросила она. — О чем ты? В такую минуту плачешь?

Нилуфар не отвечала.

— Ну что с тобой? — встревожилась Хэка. — Чем ты расстроена?

Нилуфар спрятала лицо на груди подруги. Гладя ее волосы, Хэка спросила:

— Ты скажешь мне, Нилуфар?

— Что нас ждет, Хэка? — запинаясь, говорила Нилуфар. — Мне все это кажется ужасным…

— Но ведь ты так жаждала сражаться? А теперь плачешь?

— Я и сейчас готова к борьбе, но сердце мое трепещет.

— Боишься?

— Да!

— Ты так дорожишь своей жизнью?

— Не своей, Хэка…

— Я свято верю в полководца…

— Но ведь он беззащитен и робок!

Хэке пришлись не по вкусу слова Нилуфар. Почему она видит в любимом только его слабости? Как может женщина говорить о слабостях мужчины и дарить ему свои ласки? Виллибхиттур — полководец! Сам глава ганы нанес кровью знак на его лбу. Значит, он мужественный и бесстрашный воин!

— Ты унижаешь поэта, Нилуфар, — презрительно сказала Хэка. — Тот, о ком ты плачешь, от твоих слез может стать во много раз слабее и отступить перед самым ничтожным препятствием! Укрепи свой дух, Нилуфар! Тебе выпало великое счастье: сегодня весь народ избрал твоего мужа полководцем. Какая это гордость для тебя!

— Хэка!..

Голос Нилуфар дрожал. Многое ей хотелось высказать, но найдется ли в мире душа, способная понять ее боль?! Даже Хэка считает лишними ее слова, неуместной ее тревогу.

— Я не хочу загубить свою любовь, Хэка. Я хочу спасти ее. Изо всей многотысячной толпы именно Виллибхиттур идет впереди всех, и ты считаешь это справедливым? Лавры победы всегда пожинает тот, кто позади. Герои погибают в борьбе… Я понимаю, он должен сражаться и сама пойду в бой рядом с ним, но хочу лишь одного: пусть будет он рядовым воином! Только ты можешь вернуть мне мужа! Ты единственная, кого я могу просить об этом. Когда-то я приняла близко к сердцу твои страдания. Неужели сегодня ты мне откажешь?

— Чего же ты хочешь? — сурово спросила Хэка.

— Добейся, чтобы полководцем избрали другого! Поэт не жаждет славы…

— Я должна презирать тебя сейчас, Нилуфар! — сердито заговорила Хэка. — Ты вытащила меня из грязи и указала путь к свободе, а теперь, когда нужно сражаться, трусливо пятишься назад? Как ты ничтожна и слаба…

— Хэка! — прикрикнул на нее Апап.

— Ты не понимаешь, что она разобьет сердце поэта, — обернулась к нему Хэка. — Услышав о крови, она затряслась от страха. Она испугалась…

Испугалась!

В ушах Нилуфар неотступно звучало: испугалась!

Казалось, весь мир кричит: испугалась!!!

Нилуфар чуть не застонала, но, справившись с собой, сурово спросила:

— Ты пойдешь со мной?

— Нет!

В Нилуфар заговорило высокомерие:

— Значит, не пойдешь?

— Чего ты хочешь? — рассердилась Хэка.

— Ничего. Я пойду одна!

— Лучше бы тебе покончить с собой!..

Нилуфар рассмеялась.

— Покончить с собой? И это советуешь мне ты? Пожалуй, ты права — только самоубийство и остается для бедной Нилуфар! Неужели она больше ни на что неспособна? — Глаза ее стали сухими. Глядя в пустоту, она говорила: — Самоубийство! Какой прекрасный выход! Какой чудесный подарок преподносит мне моя любовь!

Она расхохоталась как безумная.

— Как тебе не стыдно, Хэка! — с укором воскликнул Апап.

Хэка твердо ответила:

— Тот, кто думает о своем счастье или горе больше, чем о счастье и горе других, непременно гибнет.

— Нилуфар! — обратился к египтянке Апап. — Почему ты молчишь?

Она разрыдалась.

— Я теперь никому не нужна… Даже Хэка не хочет, чтобы я поведала о своем горе. Но я не нуждаюсь в жалости. Если мне суждено умереть, я умру…

— Не сердись на Хэку! — сказал Апап. — Чего не сделает она, сделаю я, — ведь наша дружба зародилась не вчера. Разве мы скрывали раньше друг от друга свою радость или горе?! Какой же яд отравил нашу дружбу, если протянутая рука не встречает поддержки?

— Спроси об этом у Хэки!

Но Хэка ушла. Теперь, когда был окончательно сделан выбор, она хотела влиться каплей в людское море, — только в тесном единении с себе подобным достигает человек успеха и подлинного величия.

— Я пойду к Вени… — заговорила Нилуфар. — Она причина всех наших несчастий! Если бы не она, не пролилось бы столько крови.

— Не понимаю твоих слов! Разве может одна женщина стать причиной подобных злодейств? — удивился Апап. — Алчность и корысть порождают все беды.

— Ты пойдешь со мной, Апап? — Нилуфар гордо подняла голову.

— Апап не трус. Но разве это остановит насилие?

— Смерти боишься? — с вызовом спросила Нилуфар.

— Я? — Апап рассмеялся. — Смерти? — Он снова засмеялся. — Идем, Нилуфар. Пусть будет так, как ты хочешь!

Египтянка обрадовалась, словно с этими словами рассеялось облако, скрывавшее блистающую вершину горы, и над ней вновь засияли лучи солнца.

— Ты благороден, Апап!

Египтянка и негр шли по улицам восставшего города. На площади Нилуфар подозвала какого-то ребенка.

— Ты исполнишь то, о чем я попрошу, мальчик?

— Это ты подала меч нашему полководцу?

— Да, то была я. Ты узнал меня?

Она достала спрятанные в одежде драгоценности.

— Что я должен сделать? — нетерпеливо спросил мальчик.

— Слушай! Я жена полководца…

— Я сделаю все, что вы прикажете, госпожа…

— Слушай же… — оборвала его Нилуфар. — Видишь эти драгоценности? Надо во что бы то ни стало доставить их полководцу! Если он спросит обо мне, скажи, что я ушла во дворец Манибандха…

— Вы идете туда?

— Да. Я иду туда убить его жену.

— Я пойду с вами!

— Нет, оставайся. Сделай что тебе приказано. Ты еще мал.

Ребенок послушно склонил голову.

— Ты ничего не забудешь?

— Нет, госпожа! Я отнесу это куда нужно. Можете мне поверить. Я счастлив служить тому, кто готов отдать за вас свою жизнь!

— Ты не так сказал, мой мальчик… Славен не тот полководец, который жертвует своей жизнью, а тот, кто умеет отнять ее у своих врагов. Так ты пойдешь?

— Иду, госпожа!

Нилуфар следила за ним взглядом, пока он не скрылся во мраке ночи. Потом обернулась к Апапу:

— Это те самые драгоценности, которые Хэка унесла из дворца.

Негр смотрел куда-то в пространство.

— Я говорила поэту, чтобы он продал их. Но он всегда отвечал мне: «Храни их у себя! Настанет день, когда они будут дороги нам стократ». — Она помолчала. — И вот этот день пришел! — Она снова замолкла. Потом тихо промолвила: — Теперь я исполнила свой долг. Идем, Апап!

Вокруг шел бой. Египтянка и негр крадучись пробирались по переулкам. Возле ворот дворца стояла стража.

— Попытаюсь проникнуть через потайную калитку в саду, — прошептала Нилуфар. — Иди за мной…

Они поползли к ограде, прячась в густой тени деревьев. Пройдя потайным ходом, прижались к стене дворца и стали прислушиваться. До них явственно донесся голос Амен-Ра:

— Будь благословен, царь! С мятежниками скоро будет покончено! Отныне мы должны думать о приумножении славы и богатства твоего царства.

— Гана пала. Кому же принадлежит ее казна?

— Никому, кроме тебя, владыка, — ответил Амен-Ра. — Богатства самого царя составляют основу могущества его царства. Пусть станет царицей эта девушка из рода Чандрахаса, древнего и знатного. Граждане великого города склонятся пред тобой, и брак этот закрепит победу. Прости меня, господин, но мне не по душе ни Нилуфар, ни Вени, — они недостойны высокого сана царицы. Разве не будут смеяться люди, увидев на царском троне женщину, которая пела и плясала на улицах, выпрашивая милостыню?! Что подумают знатные люди Египта?

Наступила тишина.

Нилуфар и Апап придвинулись ближе к окну.

— Слышал? — шепотом спросила Нилуфар.

— Да. Разве госпожа ожидала услышать что-нибудь другое?

— Теперь я знаю, что делать!..

Нилуфар проскользнула в дверь, ведущую во внутренние покои. Следом за ней вошел Апап. В тусклом, мерцающем свете ламп египтянка увидела дравидскую танцовщицу — она была печальна и задумчива. Притаившись за колонной рядом с Апапом, Нилуфар несколько мгновений рассматривала соперницу. Кожа ее черна, как ночь, но красота ослепительна!

Отделившись от колонны, Нилуфар шагнула вперед. Ее тень скользнула по стене. Вени ничего не заметила, лишь шорох шагов вывел ее из забытья.

— Кто здесь? — спросила она испуганно.

Ответа не было.

— Кто здесь? — повторила Вени, поднимаясь с ложа.

— Это я, моя красавица!..

— Виллибхиттур!!

— Ш-ш! Нет, это не Виллибхиттур.

Вени пристально всматривалась в полумрак. Перед ней стоял прекрасный юноша. Тень его трепетала в свете ламп.

— Кто ты? Зачем сюда пришел? Ты так молод, с каких же лет познал любовь?

— Ты не узнаешь меня? Я умираю от любви к тебе, а ты, жестокая, не узнаешь своего возлюбленного? — Юноша распустил тюрбан, пышные волосы рассыпались по плечам. Нилуфар улыбнулась. — Вот так я одевалась, когда приходила во дворец поглядеть на тебя.

— На меня?

— Конечно, на тебя! — Нилуфар приглушенно рассмеялась. — Только ни звука. Высокочтимый и Амен-Ра рядом. Они убьют меня. Но и тебе несдобровать. Разве не покажется им подозрительным, что я пришла к тебе в такое время?!

Вени в ужасе отступила назад.

— Боишься? — спросила Нилуфар.

— Нет, я думаю, как мне поступить…

— Ты раньше ни о чем не задумывалась! Какая же польза в этом теперь?

Насмешливый тон египтянки уязвил Вени. Она стала отступать к середине комнаты, Нилуфар зловещей тенью следовала за ней.

— Нилуфар! Помни, я твой враг!

— Я помню об этом…

— И так бесстрашно вошла ко мне? Ты удивительна?

— Нилуфар всегда удивляла всех! — с усмешкой произнесла египтянка.

— Ты попала в самую пасть смерти, — сказала Вени. — Неужели ты и смерть собираешься удивить?

— Я знаю, что Вени без помощи других не сможет причинить мне зла.

— В ту ночь ты была не одна, — со злобой сказала танцовщица. — Но сейчас я убью тебя!

Нилуфар презрительно засмеялась.

— Ты думаешь, поэт был заодно со мной? Если б это было так, разве ты осталась бы в живых, глупая?!

— Нилуфар! Отныне ты будешь моей рабыней!

— Мой господин уже стал твоим рабом, танцовщица! Разве тебе мало этого?

Вени вдруг стала серьезной.

— Зачем ты пришла?

— Госпожа, кажется, боится, чтобы кто-нибудь не увидел меня. Я пришла сюда не просить милостыню и не плясать по твоему приказанию. Если ты думаешь, что вольна сделать со мною все, что захочешь, то ошибаешься. Только муж твой и господин смеет грозить мне, потому что у него рабы, слуги и войско, но это не значит, что справедливость на его стороне. Я пришла к тебе, потому что верю в твое благородство, иначе бы я даже не плюнула в твою сторону.

— Ха-ха! Нилуфар верит Вени! Как я счастлива! Она снова зло рассмеялась. — Может быть, ты пришла подать мне милостыню? У тебя есть золото?

— Разве все сводится к золоту, да еще к чужому?

— Ты решилась прийти в такое опасное время! Зачем? Может, ты хочешь мне рассказать или посоветовать что-нибудь?

Вени взяла сосуд с вином и, наполняя золотую чашу, спросила:

— Что же ты молчишь, а?

Она протянула чашу Нилуфар.

— Выпьешь?

— Нет! — сердито отрезала Нилуфар.

— Но почему? Или ты думаешь, что у меня нет другой чаши? Не заботься об этом, у меня их много. Смотри, вот эта усыпана алмазами… Может, ты привыкла пить из чаши, сделанной из драгоценных камней? Скажи и я подам тебе вина в той чаше…

— Нет! — повторила Нилуфар и прикусила губу.

— Ты совсем не пьешь? — удивилась Войн. — О, ты очень воздержанна. Да и вино теперь дорого. А такого как здесь, нигде не найти! Ну что ж… Откуда тебе знать, что вино — одно из великих наслаждений жизни?! — Она сделала глоток. — Времена меняются: сначала поднимаешься, потом падаешь… Наверное, это очень неприятно? — Она улыбнулась. — Признайся, Нилуфар, ты иногда вспоминаешь те дни, когда была госпожой?

— Да, я вспоминаю те дни, когда была госпожой, а ты выпрашивала подаяние, танцуя для толпы.

Мгновение соперницы молчали, привлеченные отдаленным шумом, проникшим вдруг в дворцовые покои. Лязг оружия прерывался воинственными кличами.

— Началось… — с улыбкой сказала Нилуфар.

— И так же скоро кончится, — спокойно ответила Вени, наполняя чашу снова. — Где же твой новый возлюбленный?

Нилуфар не смутилась.

— Тот, которого ты обманывала? Твой бывший любовник?

Вени опустила чашу и засмеялась.

— Ты скрываешься вместе с ним?

— Я звала его с собой. Но он ответил мне: «Сейчас не время для любви, Нилуфар. Пока не свободен народ — нет свободы и каждому из нас. А если нет свободы, можем ли мы любить друг друга? Порабощенный человек — не господин своим желаниям!»

— Не господин! — воскликнула Вени. — Поистине он слаб душой!

— А в чем сила твоей души? Не в том ли, что ты бросила поэта в нищете, а сама сделалась наложницей самого богатого и корыстного купца Мохенджо-Даро?

— Такой самой наложницей, какой до меня была ты.

Взгляды женщин скрестились, как мечи. Ни одна не хотела показать себя слабой, проявить гнев, — ведь славен тот воин, чей противник без боя начинает взывать о помощи.

— Ты мнишь, что высокочтимый любил тебя? — спросила Вени.

— А ты любишь Манибандха? — засмеялась Нилуфар.

Вени в третий раз наполнила чашу.

— Но ведь и ты любила его? — язвительно сказала танцовщица.

— Я? Нет!

— Высокочтимый это утверждал!

— Этот купец всегда обманывает глупых женщин, подобных тебе…

— Берегись! — вспыхнула Вени.

— Ты пришла в ярость? Где же твое хладнокровие, красавица?

— А ты не стыдишься своего прошлого?

— Я была рабыней, Вени. И сейчас я только рабыня. Манибандх купил меня. Он навесил на меня драгоценности и сказал: «Носи их и услаждай меня, а я стану играть тобой!» Разве я могла отказаться? Если бы древо любви выросло на воле, тогда ты имела бы право судить о его достоинствах и пороках. Но я с самого начала была опутана цепями рабства. — Вплотную подойдя к Вени, Нилуфар резко сказала: — Он убедил тебя, что я ему изменила? Конечно, он могущественный человек. Что он скажет, то и повторяют люди, собирающие объедки с его стола. Как иначе найдут они себе пропитание?! Я не хотела, чтобы вся моя жизнь прошла в этом бесконечном обмане! Я избрала своим мужем того, кто стал полководцем и поднялся на защиту обездоленных людей. Разве тебе дано знать, Вени, как велики люди, сражающиеся за правду?! Поднялись рабы, поднялись горожане, поднялись дравиды. И теперь их предводитель — тот самый поэт-изгнанник, который когда-то оставил все, чем дорожил, и последовал за непостоянной и жадной танцовщицей…

— Нилуфар! — вскрикнула Вени. Брови ее нахмурились. Она вновь потеряла самообладание.

Нилуфар опять торжествовала.

— Когда-то, — продолжала египтянка, — он был творцом самых нежных и прекрасных мечтаний твоей жизни. Однажды ты лживо пообещала ему, что сделаешь все для него в этом мире. А ныне ты стала ему врагом!

Несчастная, сегодня твоих единоплеменников терзает голод! Женщины бесстрашно борются вместе с мужчинами, все забыли обиды. А ты в это время распиваешь вино в роскошном дворце насильника и даже на мгновенье не вспомнишь, что ты тоже частица этой толпы, ты тоже дравидка!

— Да, дравидка! — засмеялась Вени. — Я принадлежу к этому племени. А ты пришла напомнить мне об этом? Теперь я стала нужна им? Я помню день, когда правитель хотел взять меня наложницей во дворец, а жрецы были готовы освятить это насилие. Тогда никто не вступился за меня — ни мать, ни отец, ни брат, ни сестра, никто из горожан не посмел возразить тирану…

— Но ведь и ты не отважилась бы спорить с ним?

— В тот день я покинула родину, бросила отчий дом!.. Да, я дравидка, но теперь я не пойду к своему племени. Что обрету я там, кроме лишении? У Манибандха больше богатств, чем у Нишанта. У него сила, власть, но ни разу он не противился моим желаниям. Почему? Почему, спрашиваю я тебя, женщина? Потому… потому что Манибандх — лев среди мужчин…

— Манибандх — собака! — прервала ее Нилуфар.

— Берегись! — воскликнула Вени, злобно взглянув на египтянку. — Ты, видно, сошла с ума! Забыла, где находишься! Придержи свой язык и не болтай лишнего, иначе…

— Иначе? Ты хочешь позвать рабов? В этом и заключается твое достоинство?

— Нет, не рабов. Они не понадобятся для того, чтобы расправиться с тобой, ничтожная!

Нилуфар удивилась.

— Почему же, Вени?

Окинув египтянку презрительным взглядом, Вени ответила:

— Однажды ты сказала поэту: «Вени считает себя умной, но я никогда и ни в чем не уступлю ей. Нилуфар еще никогда ни перед кем не склоняла головы. Если в этой женщине с душою животного есть хоть что-нибудь от человека, она навсегда запомнит Нилуфар такой, какой она была в эту ночь. Нет худшего наказания, чем воспользоваться великодушием врага…»

— Я помню эти слова, но что за польза повторять их?

— …Потом ты сказала: «Но если бы и была в ней человечность, она никогда не поступила бы так, как я, — она низменна по своей природе. Я дарую ей жизнь, и пусть совесть терзает ее сердце острыми когтями». Вени зловеще засмеялась. — Ты говорила: «Человек только тогда освобождается от угрызений совести, когда получает наказание за совершенный грех». Так убирайся же отсюда! Я не хочу твоей крови. Я отпускаю тебя! Уходи и научись с толком применять кинжал! Если ты в последний раз полюбила, то не топи эту любовь в ненависти к своему первому возлюбленному. Я хотела отомстить тебе. Но сегодня я увидела, как ты нища, жалка, ничтожна. Подобает ли мне разговаривать с тобой как с равной?!

— Ты забыла о своем происхождении. Да и сейчас кто ты? Высокочтимый — твой супруг и господин. Когда-то он был и моим господином. Но он выгонит тебя, когда ему захочется…

— Нет, глупая женщина, я царица!

Произнеся эти слова, Вени внутренне содрогнулась.

— Безумная! — засмеялась Нилуфар: — Ты гонишься за миражем в пустыне! Знаешь ли ты, что замышляет Амен-Ра? Своими ушами я слышала, как высокочтимый одобрил его замысел. Царицей станет дочь Чандрахаса, она происходит из знатного рода. Тебя сочли недостойной! И знаешь почему? Ты выпрашивала милостыню, танцуя на улицах!

Вени вскрикнула и схватилась за голову. Чаша упала на пол. Видя свою противницу в сильном смятении, Нилуфар сразу остыла. Подняв чашу, она сказала:

— Госпожа! Зачем пренебрегать золотом, если сама продалась за него?

— Ты говоришь правду, Нилуфар? — тихо спросила Вени. И вдруг, вспыхнув, она закричала: — Нет, я никогда не поверю тебе! Манибандх не таков. Ты все выдумываешь, женщина! Ты способна на самое подлое…

— Госпожа! — прервала ее Нилуфар. — Твои презренные слова я сравниваю с благородной речью Виллибхиттура. Так-то ты помнишь его! Несчастный поэт и сейчас плачет о тебе… — Она с горечью улыбнулась. — Но я помню все. Сохранить честь — главная цель моей жизни: и в любви и в ненависти. Я была куплена Манибандхом. Поэт же давал тебе полную свободу, он не делал тебя своей рабыней. Я привязалась к нему в тотчас, когда он сказал: «Не будь рабыней, ты должна стать свободной». Для тебя поэт был готов на все. «Вени! — сказал он тебе. — Делай, что тебе хочется!» А ты стала лизать ноги Манибандху, словно собака, которой бросили вкусный кусок. Поэт! Он чище и священней лучей восхода. А Манибандх — голодный волк, жаждущий крови, он никогда не сможет понять величия человеческого сердца. Много раз мне говорила Хэка: «Нилуфар! Не забывай меня, когда станешь госпожой». И я не забывала ее, демон властолюбия не смог схватить меня за горло. Сегодня Хэка идет в первых рядах восставших. Она больше не чувствует себя рабыней. Чандра, когда-то сиявшая в ореоле царской власти, а теперь превратившаяся в нищенку, встала во главе дравидов. На весь город звучит клич рабов, дравидов, горожан. А ты? Эти люди будто чужие для тебя. Одна ты можешь прекратить сражение, можешь убить Манибандха. И тогда не прольется кровь…

— А войско? — засмеялась Вени. — Разве солдаты опустят мечи? А достойнейший Вараха?

— Эти люди почти безоружны… Спаси же его, спаси поэта, женщина, — дрожащим голосом говорила Нилуфар. — В твоих руках его жизнь…

Успокоившись, Вени ответила:

— Так вот чего ты хотела, вот почему забыла страх! Замолчи же, довольно!

— Мы — рабы, Вени, — сказала Нилуфар. — Я говорю с тобой не как с царицей, а как с рабыней, которая запуталась в обмане. Я склоняю голову не перед твоей властью, Вени, а потому, что поэт когда-то любил тебя. Помни, все мы рабы, подобные друг другу, похожие один на другого. Египетский фараон — насильник, правитель Киката — насильник, Манибандх — насильник, но Хэка, Чандра, Нилуфар никогда не станут насильниками. Я верю в твое великодушие. Ты не позвала рабов, и это уверило меня, что ты еще можешь быть на стороне людей. Будь же милостива, Вени! Я твоя сестра. Ныне на твоей совести отмщение за кровь тысяч людей…

Вени молчала.

— …Чем окончится битва? Поэт может стать великим полководцем, но может и пасть мертвым! Сегодня Нилуфар в стороне ото всех, потому что она любит поэта. Кто узнает, что она здесь, подумает, будто она испугалась. Но не называй меня трусливой, Вени! Я пришла к тебе с надеждой, что в твоем сердце еще есть человечность…

Вени взглянула на египтянку.

— Нилуфар! Ты победила… Но я не знаю, что мне делать!.. Манибандх женится на дочери почтенного Чандрахаса… Рядом с Виллибхиттуром Нилуфар… Я теперь даже не дравидка! — Вени поднялась и снова наполнила свою чашу вином. Отпив два глотка, сказала: — Кто же я?.. — Она опорожнила чашу. Шатаясь, прошла к ложу и села, потом поглядела на Нилуфар полузакрытыми глазами: — Уходи! Дай мне уснуть…

— Вени!

Она улыбнулась. Знаком велела египтянке удалиться.

— Нет, ты все-таки хуже зверя, — возмутилась Нилуфар. — В тебе не осталось ни капли достоинства. Ты продала даже свою душу. Я уйду, но помни: все скажут, что Нилуфар была милосердна. Она пыталась обратить в человека преданную собаку своего врага. Лучше бы ты приказала убить меня…

Вени, подняв глаза, бормотала:

— Скоро твои страдания кончатся, Нилуфар… Я не хочу, чтобы ты мучилась… Когда ты, бессильная, придешь ко мне снова и припадешь к моим ногам, я подарю тебе жизнь и сделаю тебя моей рабыней…

Лицо Нилуфар исказилось от отвращения. Ей захотелось убить ничтожную тварь, но она сдержала гнев.

— Ты смеешься перед лицам смерти, Вени! Гордецов и высокомерных всегда ждет наказание…

— Уходи, уходи… — бормотала Вени. — Зачем тебе умирать напрасно?.. Я прощаю… Скажи своему супругу, что я считаю тебя единственным хранителем его слабой души, и потому простила, — если бы не он, я разорвала бы в клочки твое тело и скормила коршунам и воронам… — Она улыбалась, слабея на глазах. — Спать хочется, Нилуфар. Дай уснуть…

Впав в безмятежное забытье, Вени стала что-то напевать…

Едва Нилуфар выскользнула из комнаты, как перед ней блеснул меч. Она отпрянула назад и в страхе закричала:

— Низкая женщина! Ты говорила, что сюда никто не придет! Таково твое прощение?

Она вгляделась во тьму. Как страшная чудовищная статуя, стоял перед ней Амен-Ра. Амен-Ра!!! Тот, кого она боялась больше всего в жизни…

— Вы?.. — в ужасе произнесла она.

— Да, я! — Бросившись вперед, Амен-Ра схватил Нилуфар за горло. Он пригнул ее к полу. В руке египтянки сверкнул нож: она успела взмахнуть им несколько раз, но вырваться из сильных рук Амен-Ра не смогла. Она отчаянно закричала. Меч опустился на шею непокорной рабыни, и вот голова Нилуфар покатилась по земле. Амен-Ра отпустил мертвое тело. Оно грузно упало на землю.

Но в тот же миг две могучие руки обхватили Амен-Ра. Египтянин изо всех сил пытался высвободиться, однако сильные пальцы все ближе и ближе подбирались к горлу и наконец сделали свое дело: руки и ноги Амен-Ра стали слабыми, глаза выкатились из орбит, язык повис…

Апап расхохотался. Наконец-то он утолил жажду мести, которая жгла его много дней! С отвращением отбросил он труп в сторону. Мертвый Амен-Ра был еще более ужасен, чем живой. При взгляде на его лицо сердце охватывала лютая ненависть, — на этом лице не было священного блеска мужества, лишь тупое выражение наглости и коварства…

Апап огляделся. Холодный труп Амен-Ра валялся на полу. Апап задрожал от страха. Великий министр Амен-Ра умер от руки раба! Во дворце самого высокочтимого Манибандха!

Мертвая голова Нилуфар улыбалась Апапу. Он поднял ее. Глаза его наполнились слезами. Вот какой конец был уготован этой красоте, этой доблести!

Послышался шум. Апап бросился бежать, но от страха забыл тайный ход и по ошибке вбежал в комнату Вени.

Танцовщица была почти без сознания от выпитого вина. Увидев Апапа, похожего на черного демона, она в испуге закричала:

— Воры! Воры!

Апап попятился к двери.

На крик бросились рабы и рабыни. Вор в комнате госпожи! Вышел из своих покоев сам высокочтимый. Он еще издали узнал Апапа. Манибандх спокойно, протянул руку, и раб, подаренный Амен-Ра, подал ему лук и стрелу.

Одна рука Апапа была занята, он держал голову Нилуфар. Подбежавшие рабы быстро скрутили его. Но Манибандх не доверял теперь никому. Он сам пустил стрелу, которая вонзилась в грудь Апапу. Негр успел крикнуть:

— Смерть Манибандху! Да живет гана!

Манибандх расхохотался.

— И рабы туда же!

Огромное тело Апапа грохнулось наземь. Еще несколько мгновений он корчился в предсмертных муках потом затих. Манибандх плюнул на неподвижное тело.

Тем временем танцовщица пришла в себя и приподнялась на ложе.

Вокруг царила суматоха.

— Что случилось? — воскликнула Вени. — Вы сражаетесь?

Манибандх направился к ней. На пути он споткнулся о голову Нилуфар, которая покатилась к ногам Вени. Та подняла ее и принялась рассматривать, но тут же вскрикнула от испуга и выронила. Убийство! Какое жестокое убийство!

— Нилуфар мертва! — сорвалось с ее губ.

Но возмущение ее сменилось усталостью. Она рассмеялась.

— Деви! — сказал Манибандх. — Колючка выдернута… — Он обернулся к рабыне, подаренной Амен-Ра. — Сохрани это! Завтра мы с помощью этой колючки выдернем другую…

Рабы унесли тело Апапа. Вени хотелось плакать. Но рядом стоял Манибандх. Она наполнила вином чашу и стала жадно пить. Высокочтимый улыбался.

Вени взглянула на черную рабыню, — та, завернув голову Нилуфар в кусок ткани, уносила ее из комнаты…

В это время один из солдат обратился к Манибандху:

— Великий царь! Солдаты принесли важную весть…

— Что случилось?

— Убийство, господин!

Манибандх, окруженный солдатами, отправился взглянуть на убитого. Рабы склонили факелы над трупом. Перед глазами Манибандха все поплыло. Он едва не потерял сознание. В его дворце, защищенном крепкими стенами, окруженном войском, свершилось такое дерзкое убийство! Нет больше самого близкого друга! Он задрожал: теперь он одинок!..

Амен-Ра!

Ушел в небытие тот, кому боги даровали ум, но не продлили жизнь, чтобы он мог увидеть исполнение своих надежд и стремлений. Завтра наступит день победы! Как бы он радовался этому! Как он стремился к победе! Манибандх станет царем! Фараон протянет ему руку дружбы. А этот мудрый человек мертв, он пал, задушенный лапами какого-то раба. Он был стар. Манибандх не смог защитить его!..

Искаженное мукой лицо министра было обращено к Манибандху, словно в немой просьбе: отомстить!..

— Месть! — яростно воскликнул Манибандх. Овладев собой, он позвал: — Военачальник!

— Да, великий господин!

— Завтра же насыпать холм из костей мятежников и на нем воздвигнуть величественную гробницу для Амен-Ра. И пусть все великое войско придет поклониться этим славным останкам…

— Как прикажет царь! — ответил военачальник.

Вскоре во дворец явились египетские лекари, они принялись умащать труп Амен-Ра различными мазями, чтобы сохранить его. Старый полководец фараона не зря привез с собой этих лекарей.

Глава двадцать третья

На улицах великого города шла ожесточенная битва. Зверства солдат не сломили мужества горожан, они храбро нападали на отряды Манибандха. Обе стороны несли большие потери. Корчились в судорогах сраженные насмерть, стонали раненые. Шум сражения был подобен неумолчному гомону волн, набегающих на скалы.

Собрав вокруг себя людей, Виллибхиттур пел, гордо подняв голову:

— Мужайтесь, жители великого города! Вы не допустите, чтобы гибли ваши близкие! Если в доме пожар, разве можно спать спокойно?! Когда в человеке просыпается достоинство, в жилах его огнем загорается кровь при виде жестокостей тирана… Собирайтесь, рабы, дравиды, горожане и горожанки! Пролейте свою кровь, чтобы земля превратилась в сад! Разбейте щит, называемый царской короной, уничтожьте змею, из жала которой сочится яд!..

Воодушевленные песней, жители Мохенджо-Даро снова ринулись в битву. Они уже не были раздробленными, как прежде. Весь город встал как один человек. Женщины поднимали на крыши домов дрова, кувшины с маслом, камни. И когда к их жилищам подступали солдаты, на них обрушивался град камней, лилось кипящее масло.

Стражники вступили в битву на стороне Манибандха по приказу Варахи. Они были преданны своему начальнику и не осмеливались перейти к горожанам. Узнав об этом, горожане заколебались, но отступление означало бы смерть.

Участвовали в битве и дети. Они тайком следили за перемещениями врага. Глядя на их юное мужество, взрослые исполнялись глубокой решимости. В эти дни дети стали серьезными, как взрослые. Иногда солдатам удавалось схватить малолетних лазутчиков, но враги ничего не могли добиться от детей и убивали их, а тела разрубали на куски и бросали в окна домов.

Люди содрогались от ужаса. Ночью они выходили тайком на улицы и разыскивали среди трупов раненых. Они втаскивали их в дома, ухаживали за ними, стараясь вернуть им жизнь.

Напуганные кровопролитием, иноземные купцы стала посылать к Манибандху своих людей. Они просили взять их товары под защиту.

Сражение становилось все ожесточеннее. Весы колебались: никто не знал, чья чаша перевесит.

Виллибхиттур и Хэка наблюдали за битвой.

Вдруг к ним подбежал мальчик.

— Полководец! Я искал вас всю ночь. Вы сражались, и мне было трудно вас найти. Ваша супруга дала мне вот это… Она велела непременно доставить…

Хэка сразу узнала драгоценности.

— Что она тебе сказала, мальчик?

— Она сказала, что идет убить жену Манибандха, деви.

— Когда это было?

— Вчера ночью!

— Какая она смелая, Хэка, не испугалась! — тихо произнес Виллибхиттур.

— Но почему она не вернулась? Ведь уже утро!

Хэка вздрогнула от ужасного предчувствия.

— Апап ушел с ней? — спросил Виллибхиттур.

— Да!

— Любовь свела ее с ума, Хэка! Иначе она никогда не совершила бы такой ошибки. Она все обдумала сама, в одиночку, потому что всю жизнь боролась в одиночку! Она не сумела понять до конца смысла нашей борьбы. Ты презираешь ее?

Хэка молчала.

— Не будь безжалостной, Хэка! Не будь к ней несправедлива. Она неплохой человек…

— Но она не пошла с нами! — ответила Хэка.

— Она не смогла забыть о себе, и в этом ее главная слабость! Если бы она могла отказаться от любви, ее не остановил бы никакой страх. Она не виновата. Что может поделать женщина со своим сердцем, жаждущим любви?! Но даже в такое время Нилуфар не стала помехой на чьем-либо пути.

— Однако Нилуфар не вернулась, поэт! Кто знает, что с ней! — воскликнула Хэка.

Сердце ее разрывалось от страшных подозрений. Она испытывала глубокое сострадание к Нилуфар. Хэка вспомнила последний разговор с подругой, и глаза ее наполнились слезами. Как она оскорбила Нилуфар!

— Что повелите мне делать? — спросил мальчик.

— Сохрани драгоценности для себя! — ответил Виллибхиттур. — Если никто из нас не останется в живых, ты будешь нас помнить?

— Кто в великом городе сможет забыть вас! — воскликнул ребенок.

— Ты еще дитя! — сказала Хэка. — Тебе не понять, всего. Иди играй!

Мальчик ушел. Хэка и поэт посмотрели друг на друга. Любовь к человеку звала их на поле брани, на великую битву жизни. Люди густой толпой окружили их. Запели раковины. Хэка и Виллибхиттур подняли мечи и издали воинственный клич. То, что казалось таким значительным, когда они оставались вдвоем, теперь не имело цены. Они снова забыли о себе.

К небу вздымались языки пламени. Весь город полыхал, как гигантская печь. Но еще сильнее пылали сердца горожан, жаждущих развеять по ветру прах Манибандха и его армии. Все небо стало черным от дыма; оно словно напоминало, что человеческая корысть и жестокость перешли все границы.

Манибандх выехал из дворца на колеснице, запряженной онаграми. Его окружал отряд телохранителей. Остановившись среди солдат, он обратился к ним с речью:

— Солдаты! Настало трудное время. Но смелый воин идет по своему пути до конца, невзирая ни на какие преграды.

Настоящий воин тот, кто умеет жестоко подавлять врагов. Мятежники объединили свои отряды. Они не признают справедливости. Их подстрекают люди, жаждущие осуществить свои коварные замыслы. Народ глуп, он слепо идет за этими людьми. Их возглавляет безумец, который когда-то был самым знатным человеком в Мохенджо-Даро. Но его погубило сластолюбие, и боги послали ему страшную кару — отняли у него все, что он имел. Эти люди выбрали полководцем того самого дравида, который пытался посеять смуту в государстве Кикат, а когда потерпел неудачу, соблазнил девушку и заставил ее бежать из родного края.

Солдаты! Счастье всего народа сегодня в ваших руках. С севера идут дикари, они хотят смести нас с лица земли. Разве можем мы их сокрушить, ведя междоусобную войну?! Многие почтенные горожане погубили себя, поддавшись жажде барышей. До самого последнего времени великий Амен-Ра предостерегал об опасности, но междоусобная война не прекращалась. Самый мудрый из горожан — достойнейший купец Вараха — перешел на нашу сторону вместе со своими стражниками. Он перешел на сторону правды и справедливости.

Солдаты! Да раздастся во всем нашем царстве звон ваших мечей! Пусть этот звон будет мощнее ударов морских воли! Подымите ваши блистающие, как солнце, пики, и пусть дрогнет земля, пусть замрет от страха сам великий Инд, заслыша вашу грозную поступь. Идите же вперед подобно бесстрашному урагану! — Подняв свой меч, Манибандх воскликнул: — Смерть! Смерть мятежникам! Развеем черные тучи на небе нашего царства! Если не сохраним мы царство, люди останутся без крова и пищи, а боги в недовольстве нашлют на нас ужасные болезни…

— Смерть! Смерть! — закричали солдаты.

— Слава Манибандху — великому богу на земле!

— Боги велят подавить мятеж!

— Защитим царство от греха!

С новой силой разгорелось сражение. Повсюду раздавались яростные крики солдат. Шум битвы поднимался к небу; казалось, вот-вот в небе взовьется кровавое знамя царства и народ бросится на колени, жалобно моля о пощаде. Все громче звенело оружие. Подобно оторванным лепесткам цветка падали окровавленные тела. Ужасающе грохотал барабан, словно предвещая конец света. И снова крики, бой барабана, свист ветра, блеск мечей, дикий хохот мрака…

По улицам разъезжал в колеснице Манибандх, воодушевляя солдат. Телохранители, вооруженные луками, тесным кольцом окружили своего господина.

К Манибандху подъехал военачальник.

— Государь! Солдаты устали… Мятежникам нет числа, они как волны в океане… — Он тяжело дышал. Одежда его была в крови.

Манибандх призывно воскликнул:

— Мой полководец, сегодня ты должен покорить этот океан и заставить его замереть в страхе! Тот, кто умрет сегодня, обретет бессмертие! Пусть звучат раковины, пусть трубят рога! Солдаты! Ударьте на мятежников, пусть им кажется, что на них надвигаются исполинские горы…

Услышав слова государя, солдаты с удвоенной яростью бросились в битву. Словно смерч обрушился на горожан. Солдаты видели, как Манибандх мчался на колеснице, и там, где поднимался его меч, гибли мятежники. И врагам казалось, что сам великий бог предводительствует ими!

Но тут в толпе горожан раздался вдохновенный голос поэта:

— Граждане великого города! Клянусь священным именем матери, сегодня весь мир смотрит на вас, и сам Манибандх в досаде скрежещет зубами! Враг утопает в крови. Сегодня ваша могучая длань, как молния, разбивает врага!

— Еще один шаг, воины! — воскликнул Манибандх. — Луна победы уже восходит на небо. Завтра сияние вашей славы подобно солнечным лучам разольется во все концы света. Солдаты! Пусть мечи ваши не вернутся в ножны, пока не утолят своей жажды!

Снова слышался голос Виллибхиттура:

— Сегодня свет созвездий нашей правды сокрушил и развеял черный мрак злодеянии и грехов Манибандха! Граждане великого города! Ничто, кроме его крови, не может загасить священный огонь нашей мести. Женщины сражаются рядом с нами! Сама богини Махамаи воочию среди нас, — с мечом в руке, она с воинственным кличем идет впереди, насылая великую погибель на врагов. Знайте же: каждая капля вашей крови обратится в легенду, и многие века люди будут повторять как священную песнь сказания о вас. Ваши потомки будут гордо поднимать голову, услышав о вашей жертве!

Воины обеих сторон смешались в битве. Ожесточению их не было предела. Один из восставших припал губами к ране на груди вражеского солдата. Увидев своего соратника, пьющего вражескую кровь, горожане разразились победными кличами: «Слава великому богу!», «Слава Махамаи!», «Слава священной гане!»

Солдаты Манибандха дрогнули.

Военачальник подбежал к государю.

— Государь! Наши силы слабеют!

— Часть солдат оставьте здесь, — приказал Манибандх, — остальные пусть ударят с разных сторон. Пусть отовсюду раздаются наши победные кличи!

Грянула боевая музыка. В ней потонули стоны и крики. Колесница Манибандха, подобно смерчу, летела по полю битвы. Государь воодушевлял свое войско. Взвились тучи стрел, замелькали руки, покатились отрубленные головы. Большой отряд восставших с Виллибхиттуром во главе выступил вперед. Его меч сверкал в свете факелов. Телохранители окружили Манибандха, готовясь отразить нападение горожан.

Но вдруг со всех сторон раздались воинственные кличи царских воинов. Горожане дрогнули: им показалось, что враг получил подкрепление и они окружены.

Внезапно стрела пронзила грудь Хэки. Она пошатнулась, воскликнув: «Смерть Манибандху!» По стреле каплями бежала кровь. Хэка рывком вытащила стрелу из раны и застонала. Поэт обернулся и, увидев, что Хэка падает, поддержал ее.

— Это он… он… — показывала пальцем Хэка, — Манибандх…

Поэт взглянул в сторону, куда указывала Хэка. Колесница Манибандха была уже далеко. Из глаз поэта хлынули слезы гнева и обиды.

— Хэка!.. И ты… — проговорил он.

— Полководец! Оставь меня! — слабым голосом сказала Хэка. — Много людей уже отдали здесь свою жизнь… о них нужно скорбеть… о них помнить…

Голова девушки бессильно повисла. Поэт на миг забыл, что он на поле битвы.

— Хэка! — произнес он горько. — И ты уходишь, Хэка! О великий бог, что ты сделал?!

Снова раздался воинственный клич врагов, Виллибхиттур, вздрогнув, поднял меч, но тут же опустил его. Ему не хотелось бросать тело Хэки. Нет, мертвые не страдают… Он бережно опустил труп на землю и поднял меч.

Побеждающим смерть голосом он воскликнул:

— Граждане великого города! Кровь этой рабыни взывает к мщению!

Горожане, дравиды, рабы на мгновение замерли, внимая голосу своего предводителя. Но час их поражения настал. Солдаты Манибандха, как дикие звери, кинулись на мятежников. Их удар был так силен, что горожане в страхе закричали. Раздался победный рев царских воинов:

— Слава царю Манибандху!

Поэт в гневе смотрел, как поредели ряды восставших; люди бежали куда глаза глядят.

— Трусы! — закричал он. — Куда вы бежите? Завтра Манибандх убьет вас! — Но голос его потонул в диком реве толпы. Поэт кричал, напрягая все силы: — Граждане великого города! Мужайтесь! Силы врага на исходе! Победа близка! Зачем вам жизнь, если вас сделают рабами?!

Но никто его не слышал. Туча стрел словно закрыла небо, поражая все живое вокруг. Поэт поднял меч и стал отчаянно защищаться от окруживших его царских воинов. Юный предводитель восставших истекал кровью. В последний раз он крикнул:

— Смерть Манибандху!

В плечо поэта вонзилась стрела, он потерял сознание.

Солдаты преследовали горожан. Манибандх, подняв к небу меч, воскликнул:

— Великий бог! Да торжествует твоя победа!

От радости голос его прервался. Почтенный Вараха в свете факела увидел, что по мечу Манибандха обожала капля крови и упала на его лоб. Пораженный этим, Вараха задрожал: сам великий бог приветствовал победу кровью врага…

Подняв меч, Вараха воскликнул:

— Солдаты! Славьте своего государя!

Войско ответило победным кличем.

Глубокая ночь. В среднем зале царского дворца несколько рабов, дрожа и замирая от страха, натирали тело государя благовонными маслами. Перед ним полукругом сидели измученные боем военачальники. В огромном храме бога Ахираджа оглушающе гудел колокол.

На главном перекрестке великого города пылало множество факелов. Когда-то тысячи людей в радостном танце кружились на этой площади. Теперь здесь расположилось лагерем царское войско. Солдат поили вином, чтобы вернуть бодрость их утомленным телам. Перед ними плясали танцовщицы. Волнами наплывали ароматы благовоний. Залитые кровью улицы великого города опустели. Никто не мог услышать жалобных стонов раненых. Только созвездия в небе вздрагивали, словно вопрошая: «В этом и есть твоя мудрость, человек? Убивая подобного себе ради корысти, не губишь ли ты тем самым свои мечты и сокровенные желания?»

Колокол все гудел, словно сам бог провозглашал здравицу в честь царя Манибандха…

…Молодая женщина с факелом в руках тихо бродила по улицам среди трупов. Кажется, сердце ее окаменело и стоны раненых не трогали его. Время от времени женщина наклоняла факел к земле и, взглянув в лицо убитому, брела дальше. В город пришли голодные шакалы. От их душераздирающего воя ночь казалась еще ужаснее.

Женщина остановилась возле большой груды трупов и стала осматривать ее.

— Воды! — послышался вдруг стон.

Она вздрогнула. Поднеся ближе факел, взглянула в лицо раненому и пронзительно закричала, словно вновь найдя потерянное сокровище: «Виллибхиттур!» Она опустилась возле раненого, тот лежал без сознания. Женщина огляделась. Воды поблизости не было. Она заплакала.

— Поэт!

Он не ответил.

— Сражение проиграно, полководец! — сказала женщина, глотая слезы. — Но жизнь продолжается…

Раненый услышал ее слова.

— Кто ты? — тихо спросил он.

Женщина помогла ему сесть.

— Не всегда будет ночь, поэт! Соберись с силами, разорви этот мрачный покров, чтобы увидеть за ним ясное утро…

Поэт пришел в себя.

— Останови колокола, пусть прекратится гул! Сердце разрывается от этих звуков… В радостном звоне их скрыт обман, я не хочу слышать его!

Но женщина твердо сказала:

— Пусть поражение не страшит тебя! Воззови ко всей жалости вселенной, она ляжет на твои раны исцеляющим бальзамом…

Поэт услышал ее и ответил:

— Деви! Ты видишь суровую правду? Жизнь растоптана ногами палачей… Планеты и звезды трепещут от ужаса. Гнев великого бога, словно молния, дрожит на черных губах-тучах… Ветер запутался в быстро бегущих облаках — распущенных волосах бога… Земля дрожит, гремит гром великой погибели… Как ужасен этот шум! Останови его, останови!..

Он прислонил голову к плечу женщины. В ее глазах сверкали слезы. Неужели этот полководец сегодня устрашал врага? Как он, сейчас слаб и беспомощен!

— Деви! Эта стрела… Вытащи ее…

— Виллибхиттур!

Она склонилась над поэтом и осмотрела его плечо: из раны струей била кровь. Поэт пристально всматривался в женщину. Свет факела упал на ее лицо.

— Ты? — воскликнул поэт. — Чандра!

Она взглянула на раненого глазами, полными слез.

Собрав все свои душевные силы, медленно и осторожно потянула стрелу.

Поэт застонал:

— Осторожней, Чандра! Вместе со стрелой из меня уйдет и жизнь…

— Нет, не бойся! Стрела выйдет из твоего тела, и рана заживет… Ты поднялся, чтобы вытащить стрелу унижения из тела всего мира. Неужели эта боль столь же невыносима, как страдания человечества?

Виллибхиттур покачал головой. Вытащив из раны стрелу, Чандра разорвала платье и туго перевязала плечо поэта.

— Чандра! — жалобно сказал Виллибхиттур. — Я сбился с пути и брожу во мраке. Я вижу себя в густом лесу, кругом огромные деревья… Царство! Мятеж! Что со мной, Чандра?.. — Он помолчал. — Хэка ушла. Она сражалась до конца… А Нилуфар?

Гладя поэта по голове, она сказала:

— Ты беспокоишься о ней? Ты страдаешь? Нилуфар ушла. Она не сражалась с нами. Но что мы скажем Апапу, когда он вернется и спросит: «Где моя Хэка?». Что мы ему ответим, Виллибхиттур? Правда жизни сурова… Эту суровость мы должны смягчить состраданием, Виллибхиттур! Пусть люди живут в любви…

— Нет на земле любви, Чандра, — сказал поэт, застонав. — Все святое навсегда покинуло этот мир! В песнях человека больше никогда не засверкает яркий свет, подобный блеску Млечного Пути перед рассветом…

Как безнадежно наше будущее! Я клялся, что сокрушу высокомерие… И что же? Я побежден, Чандра! Теперь все свободные люди станут рабами… Манибандх выпьет из них кровь, и злодеи восторжествуют в великом городе… Смелость покинула меня. Я один!.. Враги хотят убить мою правду… Отныне многие века палачи и тираны будут подавлять человека…

— Разве правду можно убить, поэт? Если на земле останутся люди, они пойдут по твоим стопам. Они никогда не будут знать поражения. Манибандх умрет, но виллибхиттуры никогда не умрут…

— Бьют в колокола… — в забытьи говорил поэт. — В небе и на земле страшный гул… Нилуфар! Где ты, Нилуфар?

— Нилуфар ушла!

— Ушла! О ты, безжалостная, нанесшая моему сердцу последний удар! Разве это принесло тебе радость, разве это утешило тебя?

— Поэт! — сказала Чандра. — Ты устал. Усни!

— …Виллибхиттур — не глупец, Нилуфар, он — полководец! Ты ушла к Вени? Зачем? Смотри, я ранен… Нилуфар! Неужели ты больше не придешь? В последний раз приношу я к твоим ногам все богатство своей жизни…

Чандра заплакала.

— …В тебе нет сердца, Нилуфар! Это правда, у женщин нет сердца. Что со мной?.. Я стараюсь забыть тебя, но кто-то шепчет мне: «Глупец, это она тебя забыла…» Сколько еще веков гореть моему сердцу в ужасном пламени твоей красоты? Когда ты приходишь, от твоих ласковых взглядов мое сердце — эта выжженная пустыня — начинает зеленеть… Неужели в твоих глазах не осталось нежности, в душе твоей — страстного желания, на губах — кипящего сока молодости? Сколько дней… Сколько ночей… Волны, ударившись в берег, рассыпаются брызгами. И теперь больше нет ничего… Ничего…

Он потерял сознание. Придя в себя, спросил:

— Кто здесь?

Чандра ласково ответила:

— Это я, Виллибхиттур! Забудь этот полный грязи и греха мир, подобный черному шелку, равнодушному ко всем краскам жизни! Поднимись, найди силы в своей любви к богу! Одно чарующее мгновение жизни лучше многих веков мрака…

Собрав последние силы, поэт приподнялся и сел.

— Весь мир полон шума и грома, пламя ужасных насилий лижет своими языками всю вселенную! Взгляни, жизнь — это борьба… Во тьме жизни и смерти человек блуждает подобно светлячку. Вокруг нависают густые тучи, грохочет молния… Идем, Чандра! Я не могу заснуть среди мертвых. Я хочу видеть живых и сильных людей!..

Чандра помогла ему подняться, они медленно пошли по залитой кровью улице.

— Чандра! — взволнованно воскликнул поэт, рассматривая павших бойцов. — Они обрели бессмертие!

— Это обман, поэт! Не останавливайся перед мертвыми и бессильными, иди вперед! Ведь мы — живые! Мы не можем быть с теми, кто уже постучался в двери смерти…

Пробивался слабый свет утренней зари. Колокола умолкли. Поэт и Чандра брели по улицам великого города, среди крови и трупов.

Неожиданно раздался окрик:

— Кто идет? Стой!

Оба взглянули друг на друга.

— Солдаты! Они не дадут нам уйти, Чандра!

— Ты полководец! Даже сейчас ты полководец, Виллибхиттур! Почему же твой голос звучит испуганно? Сердце твое дрожит?

— Я устал, Чандра!

— Виллибхиттур! Нас сейчас схватят. Это низкие люди! Они бесчестят женщин! — Глаза Чандры пылали. Она вся дрожала от ярости. — Но им не удастся схватить меня!

Солдаты были уже близко. Поэту они показались огромного роста. Сердце в нем окаменело: он знал — смерть близка. Вдруг он схватил Чандру за руку, он был обязан защитить женщину, хотя у него уже не хватало сил для этого.

— Оставь меня, Чандра! Беги!

— Нет, полководец!

Солдаты окружили их. В руке Чандры блеснул кинжал, в то же мгновение она упала на землю, обливаясь кровью.

— Сумасшедшая! — сказал одни из солдат.

Поэт опустился рядом.

— Чандра!

— Виллибхиттур! — с трудом ответила она.

— Виллибхиттур! — злорадно закричали солдаты. — Ты еще жив?

Солдат схватил поэта за плечи и потряс. Поэт печально сказал:

— Она умирает…

— Ну и пусть! Разве ты можешь помешать этому?

— Солдат! — сказала Чандра. — Это полководец! Он выше твоего государя… Он — поэт…

Она не договорила. Голова ее безжизненно поникла.

— И ты ушла, Чандра!..

Солдаты тут же схватили поэта и повели. Они не дали ему побыть с Чандрой в ее последний час. Они спешили получить награду…

Повеял свежий утренний ветерок. Пробились первые солнечные лучи. Задумчиво сидела Вени на своем драгоценном ложе, держа в руках голову Нилуфар. Перед ее затуманенным взором один за другим проходили дни прошлой жизни. Что же произошло в ту ночь, когда к ней приходила египтянка? Ей трудно было вспомнить… Эта прекрасная голова… Кровь на ней уже запеклась…

Вошел государь.

— Деви! Что у тебя в руках?

Вени смешалась, не зная, что ответить. Бережно опустив голову Нилуфар на ложе, она поднялась и поклоном приветствовала своего повелителя.

— Госпожа жаждет новых наслаждений? — Он засмеялся.

Вени содрогнулась. Наслаждение! Неужели ее душа нуждалась сейчас в наслаждениях? В горле вдруг пересохло. Она почувствовала страшную жажду. Лицо побледнело. Манибандх смотрел на танцовщицу удивленно и подозрительно.

Рабыня обернула мертвую голову египтянки куском ткани и унесла из покоев. Вени принялась разливать вино по чашам. Одну из них она протянула Манибандху.

— Деви! Сегодня первый день нашего царствования! Наступила великая радость!

Вени глоток за глотком выпила свое вино и вновь наполнила чашу. Она вдруг вспомнила день, когда правитель Киката вознамерился насильно овладеть ею… Никто не вступился за нее тогда, она сама потеряла мужество. Только Виллибхиттур защитил ее!..

— Предводитель мятежников схвачен живым… — как сквозь сон донеслись до нее слова Манибандха.

— О ком вы говорите, государь?..

— Ты знаешь этого человека, деви…

Вени опустошила чашу. И снова наполнила ее вином. Потом тихонько засмеялась. Ей не хотелось ни говорить, ни думать…

— Это он так разъярил этих скотов…

Вени сделала несколько глотков.

— Кто он? Тот сумасшедший? Вишваджит?

— Нет, Вени! Вишваджит просто безумец. Он и теперь будет свободно бродить по городу как живое доказательство мощи нашего царства!

Манибандх засмеялся. Вени тоже разразилась бессмысленным смехом и снова наполнила чашу.

— Чему ты радуешься? — спросил Манибандх, взяв танцовщицу за руку.

— Ведь мы победили, Манибандх!.. — весело ответила Вени. — Но почему ты не скажешь, кто этот мятежник?

Манибандх пристально посмотрел ей в глаза.

— Ты не догадываешься?

— Нет!

— Виллибхиттур!

Она снова расхохоталась. За дворцовыми окнами раздавались приветственные кличи: солдаты славили своего владыку.

Глава двадцать четвертая

От почерневших развалин домов еще поднимались дымки. Придавленные обломками, стонали раненые; всюду виднелись трупы убитых — обезглавленные, с отрубленными руками и ногами; у некоторых в груди торчало копье. Качались среди руин трупы повешенных детей.

Но на базарах уже шла оживленная торговля. Иноземные купцы, довольные восстановленным порядком, выставили в лавках самые дорогие и разнообразные товары.

На перекрестке двух главных улиц Мохенджо-Даро, образующих широкую площадь, убирали убитых. Их бросали на повозки и увозили за пределы города. Рабы полили мостовую водой и принесли гирлянды цветов. Посредине площади, напротив древнего каменного помоста возвели деревянный эшафот. Над триумфальными арками колыхались стяги.

Толпы солдат в новых светлых одеждах бродили по городу, останавливаясь у винных лавок. Их увеселяли полунагие танцовщицы. Упоенные победой, солдаты забрасывали плясуний цветами.

Когда наступил знойный полдень, толпы горожан начали стекаться к месту казни. Кровь в жилах людей уже остыла, они сами удивлялись дерзости, с которой еще недавно сражались против солдат высокочтимого. Испуганные, присмиревшие, они молча заполняли площадь. Временами передние ряды, теснимые сзади, слишком близко подходили к помосту. Тогда военачальник кричал: «Назад! Назад!» Солдаты с дубинками в руках набрасывались на людей, осыпая их градом ударов, но никто не смел возразить. Горожане молча пятились назад. Они напоминали стадо овец. А можно ли обходиться иначе с бессловесной скотиной? Лица горожан были бледны и худы. Они страдали от голода, но пищи негде было взять. Отныне они стали послушными игрушками в руках хозяина.

Женщины прижимали к груди истощенных детей. Раньше, уходя на праздник или в храм, они могли оставить малюток дома на попечение старух. Теперь многие лишились крова и родных. Дети, самое дорогое их достояние, уже не могли покойно качаться в своих колыбельках.

Вдруг все перестали шуметь. Никогда еще на торжественных сходах и праздниках Мохенджо-Даро не было такой тишины.

Забили барабаны.

Раб провозгласил:

— Царь Манибандх Великий, единовластный правитель стран долины Инда и всех дравидских стран, защитник веры и закона!..

Все поднялись. Солдаты закричали:

— Да живет царь Манибандх Великий!

Львиной поступью Манибандх шел к помосту. За ним следовала Вени. Затем шли рабы и рабыни, несшие сосуды с вином и чаши.

Из уст народа вырвалось, как запоздалый вздох:

— Да живет царь Манибандх Великий!

Царский полководец воскликнул:

— Слава великому богу на земле!

Люди громко повторили и это славословие, хотя в душе у всех была печаль и скорбь. Тот, кто сегодня займет золотой трон — дарователь жизни и смерти. Никто не смел противиться происходящему.

Манибандх сел, знать опустилась на сидения позади него.

Солдаты оттеснили рабов. На их место вывели пленных; руки у них были связаны за спиной.

Вени полуоткрытыми глазами смотрела вокруг. К чему весь этот шум? Рабыня, наполнив чашу, подала госпоже. Вени припала к чаше.

— Деви! Будь благословенна! — крикнул ей шумерский воин.

Вени взглянула на него и рассмеялась. У нее были пьяные, возбужденные глаза. Временами по всему телу пробегала дрожь.

Взгляд Вени остановился на пленниках. В затуманенном сознании мелькнула мысль; «Сейчас его убьют для устрашения народа! А ты равнодушно смотришь…» Темное облако застлало память…

Вени вздрогнула. Протянув руку к Манибандху и всем телом подавшись к нему, она спросила заплетающимся языком:

— Государь! Вон тот… Кто он, государь?

Манибандх был серьезен. Проследив за взглядом Вени, он посмотрел в ее глаза и гордо произнес:

— Этот мятежник — поэт, деви!

— Поэт!.. — пробормотала Вени. — Какой поэт?

— Виллибхиттур!

Вени засмеялась.

— Значит, он тоже… тоже… — бормотала она.

Манибандх смотрел на нее.

— Эй, рабыня! — сказала Вени.

— Да, госпожа!

— Налей мне еще чашу!

Рабыня наполнила чашу. Вени одним глотком осушила ее.

Тогда Манибандх, обернувшись, позвал:

— Рабыня!

— Я, господин!

— Нет, не ты!

Поискав глазами вокруг, Манибандх сделал знак рабыне, подаренной ему Амен-Ра. Та подошла. Манибандх сказал ей что-то на ухо.

— Как прикажете, государь! — ответила рабыня и тут же исчезла.

Голова Вени все больше тяжелела. Танцовщица уже ничего не понимала, только смеялась. Потом вспомнила — Нилуфар говорила, что все насильники одинаковы, будь они из Мохенджо-Даро, из Киката или из Элама… из Египта или Шумера… Одинаковы… Все одинаковы… Так говорила Нилуфар…

Веки глаз отяжелели. Душа Вени жаждала тишины, а народ шумел, солдаты громко кричали… Чего они кричат? Неужели не могут говорить тихо?.. Виллибхиттур… Значит, и он… Он тоже… мятежник… полководец… защитник…

По одному подводили пленных. Манибандх с гордостью взглянул на небо. Сам ветер пел ему песню торжества и славы! Эти пленники… У них рваные одежды… тела изранены… Все же они не склонили головы. Взгляд пленных спокоен и бесстрашен, их достоинство, гордость и честь не сломлены. Перед ними блекнет все царское величие Манибандха! Ему ли доказывать свою правоту? Он может лишь пускать в ход меч…

С молчаливым испугом наблюдали жители за происходящим. Палачи, стоявшие на деревянном помосте, приготовились. Их лица покраснели от вина и от этого казались еще свирепее. Когда они смеялись, белые зубы зловеще сверкали. От этих людей напрасно ждать пощады!

В толпе пронесся тихий говор. Вот она, страшная металлическая плаха; на нее положат голову пленника, поднимется широкий меч… и…

Многие узнавали среди пленных своих родных, и сердца людей разрывались от боли. Еще недавно это были дети, которых отцы, усадив на колени, ласкали и кормили, а теперь… Досточтимый Вараха, по чьему приказу стражники перешли на сторону Манибандха, стал главным министром и сидел рядом с царем. На его голове красовалась золотая диадема. Горожане с гневом смотрели на предателя.

Вени всматривалась в толпу. Как все трусливы, жалки… слабы…. Они были противны Вени. Но почему ее душа жаждала милосердия? Что ее тревожило?.. Вот и солнце скрылось… Скоро опять станет темно!..

В это время вернулась рабыня, посланная Манибандхом.

— Ваш приказ исполнен, государь! — сказала она.

Вени взглянула на Манибандха: он сидел важно, как сама надменность.

Полководец закричал:

— Внимайте, жители города! Слушайте! Слушайте! Царь Манибандх Великий, единовластный правитель стран долины Инда и дравидских стран, защитник веры и закона, славный герой, повелел покарать мятежников за оскорбление бога. Как земледелец защищает от птиц свое поле, так великий царь дарует вам безопасность от врагов… Кричите же, горожане: «Царю Манибандху…»

— …слава! — откликнулась толпа.

Забили барабаны.

Здоровенный негр поднял меч. Солдаты схватили первого пленника и подтащили к плахе. С ужасом смотрели горожане, как покатилась по земле отрубленная голова. Многие закричали от страха. Словно безумные, с широко раскрытыми глазами, наблюдали люди за казнью. Росла груда отрубленных голов. Одного за другим подтаскивали пленников, и все так же беспощадно поднимался меч палача.

Вдруг толпа загудела. Манибандх поднял голову.

На эшафоте стоял Виллибхиттур, он рассматривал собравшихся на каменном помосте. Впереди всех сидел Манибандх. У его ног расположились гости из Элама, Шумера, Египта, Крита…

Поэт обернулся к палачу:

— Ты готов?..

Тот вздрогнул. Как он бесстрашен, этот мятежник!

Поэт снова посмотрел на помост, и тут он увидел Вени. Лицо поэта озаряла улыбка. Одежда была разорвана, плечо окровавлено… Рабыня исполнила приказ царя: на шее Виллибхиттура теперь висела голова Нилуфар; ее волосы обвивали шею поэта.

Сердце Вени дрогнуло. Танцовщица не смогла вынести взгляда поэта и опустила голову. Она закричала и подняла руку, требуя чаши с вином. Чаша была опустошена в один миг.

Поэт гордо смотрел вокруг себя. Сегодня он стоял выше самого царя…

Все затихли. Это полководец! Его нельзя оскорбить никакими словами. На его шее висит голова отважной женщины. Она простилась с жизнью раньше супруга.

И тогда закричали солдаты, — они боялись этого зловещего безмолвия. Но победный их клич беспомощно растворился в воздухе: народ был невозмутим.

Виллибхиттур улыбнулся.

— Виллибхиттур! И ты уходишь? Кто же отомстит злодеям? — заговорили в толпе.

Горожане, забыв об опасности, плакали навзрыд.

— Не покидай нас, полководец!

Виллибхиттур умрет, но он навсегда останется в их сердцах… Солдаты набросились на толпу. Они испугались, что вот-вот снова начнется мятеж.

В толпе раздался крик:

— Нашему полководцу слава!

Тысячи уст повторили этот возглас. Поэт, улыбнувшись, взглянул на Вени.

Сегодня люди в последний раз приветствовали своего полководца. Вот он стоит, неустрашимый! Кто скажет, что он побежден?! Сегодня Виллибхиттур поистине победитель! В последний раз армия свободы чествует своего полководца, в последний раз Нилуфар слышит биение его сердца. В последний раз смотрит на него Вени…

Шум все нарастал, и Манибандх закричал:

— Эй, военачальник! Живей кончай!

Военачальник затрубил в раковину.

Палач, встревоженный приветственными криками толпы, ответил:

— Приказывайте, господин!

В толпе поднялись тысячи рук. Матери кричали:

— Сын! Не уходи от нас!

Толпа всколыхнулась. Виллибхиттур поднял руку.

— Прощайте…

— Хвала Виллибхиттуру Великому, защитнику жизни!

Снова наступило безмолвие. Как прекрасно последнее мгновение! Оно минет, поэта уже не будет в этом мире. Для него не выстроят пирамиду. Но он будет жить, он не умрет!

Виллибхиттур слова поднял руку и посмотрел на Вени. Его лицо светилось доброй улыбкой.

Он невозмутим. Вени казалось, что весь мир — облака в небе, земля — все кружится, кружится…

Палач поднял меч. Люди зажмурили глаза. Из уст женщин вырвался жалобный крик:

— Виллибхиттур!..

— Полководец!..

Мальчик с драгоценностями Нилуфар бросился к поэту, но солдаты оттолкнули его…

Вот голова Нилуфар упала наземь. Упала и отрубленная голова поэта.

Раздался громовой голос:

— Виллибхиттуру Великому…

— …слава! — сквозь рыдания подхватила толпа..

Поистине, он победил. Он и мертвый повелевает народом!..

Манибандха охватили ненависть и гнев.

Новых пленников погнали на смерть. Чтобы проложить царству путь, дробились камни — те камни, что никогда не растворятся, даже раздробленные, а всегда будут попадать в хлеб царей в виде песчинок и скрипеть у них на зубах.

Забили, барабаны. С восставшими было покончено. Подавленные, униженные возвращались люди в свои дома. Они стали беззащитными под звездами, сверкающими в небе. Теперь на земле не будет веселых танцев. Радость исчезла навсегда…

Люди расходились… Мертвая голова Виллибхиттура смотрела на них с улыбкой. Была ли насмешка в мертвом взгляде? Нет!

Манибандх взглянул на Вени, — та сидела в оцепенении. Виллибхиттур простил ее. Он ушел — истинный повелитель народа, сердце народа. Никогда больше не зазвучат песни дравидского поэта.

Весь мир содрогается… Тело поэта растерзано и окровавлено… Люди плачут, люди кричат… Откуда такая любовь тысяч людей к одному человеку?

Манибандх поднялся. Вени все так же сидела в раздумье.

— Идемте, госпожа! — сказал Манибандх.

До Вени не дошел смысл его слов. Она посмотрела на Манибандха пустым взглядом.

— Идемте, госпожа! — повторил он.

Она вздрогнула и встала.

— Вы слишком много выпили!

— Я? — Она засмеялась и покачнулась. Манибандх поддержал ее. С его помощью она пошла вперед. На губах ее все еще играла усмешка, перед глазами мелькали искры…

Колесница тронулась. Зазвенели колокольцы. Солдаты, окружавшие царя, тяжелой поступью двинулись вперед. Грянула музыка. Тысячи людей, склонив головы, приветствовали повелителя.

— Почему люди сгибаются, государь? — удивленно спросила Вени. — Разве у них переломлены поясницы?

— Госпожа! — воскликнул Манибандх, вздрогнув.

Она снова засмеялась.

Манибандх хранил горделивую осанку. Вени сидела рядом, положив голову ему на плечо. Манибандху казалось, что она сошла с ума от радости, видя великое торжество его власти.

Колесница остановилась. Манибандх помог Вени сойти. Поддерживая, он увел ее во дворец и передал рабыням. Те повели ее в женские покои. Держась за плечи рабынь, Вени все смеялась.

Манибандх ушел в свою комнату. Наконец он царь! Все его боятся. Но что изменилось? У него сегодня нет близкого человека. Он так же одинок!

Вошел Вараха.

— Государь!

— Кто здесь?

— Ваш министр, государь! Я жду вашего повеления! Во дворце Амен-Ра заточены глава ганы и дочь купца Чандрахаса. Как повелите быть с ними, государь?

— Отпустите их!

— Но ведь они снова поднимут мятеж, государь. В глазах людей Виллибхиттур все еще жив.

— Так уничтожьте их, министр! Я не хочу, чтобы они стали причиной убийства многих людей!

Вараха удалился.

Бездонная, неутолимая жажда власти охватила Манибандха. Ему хотелось, чтобы само солнце повиновалось мановению его руки, чтобы сам ветер неподвижно замер. И пусть созвездия, сойдя с небес, целуют его ноги…

Жажда власти бесконечна. Тот, кто владеет землей, хочет покорить и небо…

Спустилась темнота. Зажглись светильники. Казалось весь дворец поплыл в благовонных волнах курений от зажженных агаровых палочек. Музыканты перебирали струны инструментов. Полились ласкающие слух звуки.

У главного входа собрались солдаты и слуги Манибандха. Теперь они хозяева города. Солдаты весело шутили; непрестанно раздавались взрывы хохота. В рассказах очевидцев было больше лжи, чем правды. Солдаты пили вино. Между ними вертелась полуобнаженная танцовщица, она наполняла их чаши вином. Опьяневшие солдаты глупо ухмылялись, голодными глазами пожирая тоненькую фигурку девушки…

В это время какой-то человек перепрыгнул через ограду дворца. Одежда его была грязна, голова в крови, волосы слиплись.

Прижавшись к земле, старик прислушался. Кругом было тихо. Он поднялся на ноги и стал пробираться к дворцу, прячась за деревьями. Одной лишь мыслью жил он сейчас: своей рукой убить Манибандха…

От колонны к колонне продвигался Вишваджит вперед. Он заглянул в одну из комнат, она была пуста. Тогда он вошел туда и растворился во мраке огромных покоев дворца. Дремота и сладостные звуки рождали негу. Звуки струн временами звучали громче, живее, а иногда словно налетали вихрем. Чудился звон ножных колец. Затем звуки успокаивались, постепенно стихали, словно моля о чем-то…

Горели ряды светильников. В густом мраке их огоньки казались сверкающими золотыми каплями, а издали походили на звезды в бесконечном небе.

Повсюду висели гирлянды цветов. Ветер был напоен их ароматом…

Зал был наполнен благовонным дымом. Вени и Манибандх сидели рядом. Вени отдохнула немного, омылась в пруду, опьянение ее почти прошло.

Накрашенные брови поднялись в соблазнительном изломе. Вени томно взглянула на Манибандха и опустила глаза… ему показалось, что само воплощение женственности призывно заглянуло ему в душу.

Подняв сосуд с вином, он наполнил чашу. Увидев, как падают золотистые, с кровавым отливом капли вина Вени задрожала. Какой ужасный сон видела она в полдень! При одном воспоминании об этом полосы становились дыбом…

Чаша, унизанная алмазами, была полна. Закипала белая пена. Манибандх протянул чашу Вени.

— Любимая!

Он не назвал ее, как обычно, «госпожой». Вени смотрела на него пустыми глазами, ее сердце было полно сомнений. Приняв чашу, она сказала:

— Яд… глоток яда…

И тут она вспомнила, что Виллибхиттур простил ее.

Манибандх медленно потягивал вино. Вени вдруг засмеялась. Она снова была пьяна. Дневное возлияние расслабило ее. Вино, казалось, вливало в тело живость и тепло, хотя в голове чувствовалась тяжесть.

Оба молчали. Потом зазвучал голос Манибандха. Глядя на нее пьяными глазами, он говорил:

— Сегодня, ты знаешь это, Вени, я исполнил суровый долг жизни. Отныне я — великий государь! Никто не может со мной сравниться. Сам египетский фараон теперь склонит передо мной голову! До сих пор Мохенджо-Даро был первым в торговле и искусстве, но теперь Манибандх заставит властной рукой всех преклониться перед ним. Ни один человек в мире не найдет в себе дерзости прийти к Манибандху с высоко поднятой головой. Ныне он непобедим. Он воевал так, словно обладал мощью великого Махадева. И враги рассеялись перед ним!..

Манибандх самодовольно улыбался. Рука, державшая чашу, дрожала, и вино казалось живым. Он опустошил чашу. Вени снова наполнила ее.

— Раньше жизнь расстилалась предо мною как бесконечная сеть майи, — говорил он. — Теперь я нашел в ней центр, откуда смогу управлять миром. Я, — он гордо выпятил грудь, — я все подчиню себе!

Чаша опять опустела. И снова наполнилась. Лицо Манибандха побагровело.

— Вени, — воскликнул он. — Если бы жив был Амен-Ра, как бы он радовался! Сегодня сбылись все мечты его жизни. Он не раз предостерегал меня от ошибок. Он и сейчас стоит перед глазами…

Вени засмеялась. Манибандх вздрогнул.

— Над чем ты смеешься, Вени?

— Ни над чем! Если б он был жив?.. Мне он мог принести только горе, при Амен-Ра Манибандх женился бы на знатной женщине, а Вени убрал бы со своего пути…

Манибандх удивленно взглянул на нее.

— На знатной женщине? — воскликнул он.

— На знатной женщине! — повторила Вени. Голос ее звучал жестко. — Потому что Вени всего лишь танцовщица! Честь царства требует, чтобы на золотом троне восседала знатная женщина. Иначе вельможи не станут чтить своего царя. Ведь они хорошо помнят, что Вени была нищенкой, танцевала на улицах. Разве это не оскорбительно для государства? Никто не хочет заглянуть в сердце царя, его ценят лишь за золото и власть…

Манибандх рассмеялся. Вени вдруг закричала:

— Манибандх! Для того ли ты давал мне слово? Этого ли конца ждала я? Ты женишься на дочери Чандрахаса? И думаешь, я соглашусь на это?

Вени злобно захохотала. Но Манибандх невозмутимо наполнял свою чашу.

— Вы выпьете вина, деви?

— Нет!

Он засмеялся.

— Успокойся, Вени! Знаешь ли ты, кем был этот самый Манибандх, с которым ты сейчас разговариваешь? Простым слугой и звали его Синдхудаттом. Знаешь ли ты, почему Мохенджо-Даро так дорог мне? Однажды рыбаки подобрали меня на берегу океана. Они воспитали меня…

Сделав глоток, он продолжал:

— Инд подарил им меня, потому меня и назвали Синдхудаттом[19]. От нищеты и страданий я бежал в Египет, спрятавшись в трюме корабля. Там я по-настоящему познал жизнь; глаза мои словно раскрылись. Весь мир был предо мной…

Вишваджит, притаившийся за колонной, вздрогнул.

— …Мне казалось, что этот мир зовет меня. И я решил его покорить. Я стал могущественным. Самые знаменитые богачи кланялись мне…

Вишваджит боялся дохнуть, он весь обратился в слух. Казалось, перед ним раскрывалась страшная тайна, которую он стремился разгадать всю свою жизнь.

Вошла рабыня и поставила новый кувшин с вином, затем заменила сгоревшие фитили светильника, подлила масла.

Манибандх протянул чашу Вени.

— Выпейте еще кубок, госпожа! Я хочу, чтобы весь мир опьянел и закружился…

В голове Вени звучало: «Самые знаменитые богачи кланялись мне!» Но ведь это правда, жестокая правда! Что может сделать ее насмешка?

— Нет в мире силы, способной противостоять мне, — говорил Манибандх. — Теперь все в моих руках!

— Эй, рабыня! — вдруг сказал он. — Почему ты все еще здесь?

Рабыня, поклонившись, ответила:

— Простите, господин, я забылась!

Она попятилась к дверям. Вени удивилась неожиданному недовольству Манибандха.

— Государь, почему вы прогнали ее?

— Сегодня она не нужна! Сегодня ночь бесконечной радости, сегодня никто не нужен нам! Как я горд, Вени! Все, все они приветствовали мою победу… Вени, ты можешь понять, как я был счастлив в эти часы!

Вишваджит прикусил губу. Какое чудовище! Люди, потеряв достоинство, приветствовали его, но он не почувствовал сострадания к ним, их крики еще больше разожгли пламя его надменности и высокомерия. Какое жестокое сердце! В Вишваджите заговорило все его мужество. Ему казалось, что души Вишалакши и Виллибхиттура взывают к нему, требуя кровью отплатить за их кровь…

Он не простит! Тут сердце его вздрогнуло. Неужели он осмелиться на убийство? Манибандх — жестокий властелин. Но, может быть, это суждено ему судьбой? Не потому ли он стал таким, что его отец и мать, когда дитя было еще в утробе, часто вели разговор об этом?

Это его сын. Манибандх — сын Вишваджита. Теперь сомнений нет. Но как ужасны поступки этого человека! Он пытается возвести в закон своеволие…

«Знатный человек! Благородная кровь!» Вишваджит усмехнулся. Ведь сам он не был по крови вельможей. Он шел по жизни, гордо подняв голову, ему казалось, что весь мир у его ног. И вдруг однажды словно ударил гром. И все, о чем он прежде мечтал, мгновенно разлетелось в прах.

…В тот роковой час, когда Вишваджиту стало известно, что его мать была в любовной связи с рабом, сердце его чуть не разорвалось от гнева. Неужели можно полюбить раба? Неужели можно пасть так низко? У него не было настоящего отца! Не было человека, о котором люди могли бы сказать: «Вишваджит, вот твой отец!» И Вишваджит решил убить свою мать.

Но что бы изменилось?! Все равно он останется рабом! И Вишваджит вернулся и в злобе убил старуху, поведавшую ему тайну. Отец! Какая мука сознавать, что сам он воспитан в неге и роскоши, а его отец — раб, служил ему и угождал. Пелена уныния и безразличия застлала душу Вишваджита. Разум его ослабел. Он пристрастился к вину. Ему не хотелось видеть ни развратницу-мать, ни раба-отца, ни купца-отчима, который долго считал его своим сыном. Он купался в винном потоке. Весь город содрогнулся, увидев, что нет предела его забавам и сладострастию…

Однажды караван Вишваджита, отправленный в Египет, разграбили в пути. Когда до него дошла эта весть, чаша его опрокинулась, вино растеклось по земле. Он стал нищим. Тогда же ему сказали, что буря потопила корабль, на котором плыли его жена и сын.

В тот день горожане впервые услышали его безумный хохот. Вишваджит потерял разум…

Прошло много лет. И сегодня его грехи в новом облике предстали перед ним. Его сын, восседая на ложе рядом с танцовщицей, распивал вино. Сын нищего, ставший царем…

А отец с ножом в руке ждет удобной минуты, чтобы убить собственного сына! Это невозможно! Этому никогда но бывать! В силах ли он окрасить землю своей же кровью?..

И тут Вишваджит услышал смех Виллибхиттура. Обгоревший ребенок словно стоял перед его глазами: «Неужели и ты забыл меня? Разве это твой сын? Твой сын давно умер…»

Умер? Кто сказал, что он умер? Кто же сидит здесь? Царь!

Вишваджита снова охватило безумие. «Нет, это не твой сын!.. Это убийца тысяч людей… Кровь тысяч мужей, отцов, сыновей требует мщения. Внемли погибшим Вишваджит!»

Он услышал, как Вени спросила:

— Манибандх! Не сходишь ли ты с ума?

— Нет, Вени! — возбужденно ответил Манибандх. — Прошло столько дней! Я никогда ни о чем не просил тебя. Сегодня я победил всех. Неужели ты не сделаешься владычицей моего сердца?..

Вени рассмеялась. Манибандх вздрогнул.

— Что с тобой?

Танцовщица хохотала как безумная.

— Вени! — закричал Манибандх.

Она вдруг перестала смеяться. Манибандх сказал:

— Даже сегодня, любимая… Даже сегодня…

Пошатываясь, он поднялся.

— Почему ты так жестока ко мне, Вени?

Она встала. Расширившимися глазами смотрела на Манибандха, как лань, замершая при виде приближающегося леопарда. Неужели сегодня она будет побеждена?

Манибандх возбужденно тянулся к ней, пытаясь ее схватить.

— Царь не снесет ничьего пренебрежения, Вени! Сегодня ты не смеешь возноситься! Сегодня вся земля — моя, войско — мое, ты — моя… Я владыка всего мира…

Вени закричала:

— Ты сходишь с ума!

Она попятилась. Манибандх наступал на нее, дико поводя глазами, губы его трепетали. Вени поняла, что все слова напрасны.

Манибандх хохотал.

— Кто из нас сошел с ума, женщина, — ты или я? Ты забыла, кто я! Я царь, наместник бога на земле…

— Ложь! — закричала Вени. — Ты убийца! Ты демон в образе человека! Ты убил его… Ты трус… А он был героем… великим героем… Он был вождем… Мир ненавидит тебя, зверь…

Она задохнулась от волнения.

— О, тебе несдобровать, спесивая гордячка! — закричал в гневе Манибандх. — Завтра с тебя сдерут кожу… Вспомнила своего любовника?..

Он бросился к Вени. Та побежала к двери, громко крича.

В этот момент земля загрохотала. Вени выскочила в сад.

Она мчалась изо всех сил. Манибандх преследовал ее. За ним бежал старый Вишваджит.

— Вени! — кричал Манибандх. — Вени! Куда ты?

Танцовщица не слышала. Она была уже на площади.

Вишваджит с криком бежал за ними, но гром заглушал его голос.

— Манибандх! — кричал он. — Ты мой сын! Ты мой сын! Остановись, взгляни на своего отца!..

Он не думал о том, что перед ним убийца, сквозь бурю отец спешил к своему сыну…

Манибандх обернулся; с ножом в руке за ним гнался сумасшедший старик, его последний враг. Почему он раньше не покончил с ним?

Блеснула молния… Вени не остановилась… Однажды скрылась Нилуфар, сейчас Вени… Но она не уйдет от него…

— Где ты, поэт? — кричала Вени. — Где ты? Спаси меня!

Ответа не было. Только в небе слышался нарастающий грохот.

— Виллибхиттур! — звала танцовщица. — Виллибхиттур!

Она вспомнила об этом несчастном только теперь, когда его не стало в живых. О женщина, взбудоражившая его душу! Когда он был жив, ты, как трусливая змея, пряталась от него! Как он смотрел на тебя перед казнью, высокомерная…

— Виллибхиттур! Виллибхиттур! — кричала Вени, раскинув руки…

Вишваджит нагнал Манибандха.

— Куда ты бежишь? Оставь эту женщину!..

— Кто ты такой, чтобы преграждать мне путь! — закричал Манибандх. — Она не уйдет от меня! Сам бог не сможет сдержать моего гнева!

Завязалась борьба.

— Так я убью тебя! — крикнул громовым голосом Вишваджит.

Блеснул нож. Молния сверкнула из облаков. Манибандх крепко схватил руку старика. Рывком он высвободился от Вишваджита и отнял нож. Обезумев от ярости, старик бросился на Манибандха….

Снова сверкнула молния… Раздался ужасный крик Вишваджита:

— Сын! Это ты меня…

Голос его прервался. Схватившись рукой за грудь он упал. Манибандх с отвращением бросил нож на землю Он не слышал слов старика.

Снова блеснула молния. Манибандх увидел Вени. Неужели она скроется? Гордость не позволит ему стерпеть подобного оскорбления….

Из-под земли раздался ужасный гул. Но сердце Манибандха не дрогнуло. Он обезумел. Неужели сегодня эта женщина одержит над ним верх? Сегодня, когда тысячи, десятки тысяч людей в страхе пали ниц перед ним?

Вишваджит вдруг громко захохотал. Манибандх остановился.

— Сын!

Манибандх изумленно смотрел на старика. Сын? Буря взревела. Сын! Старик называл своего убийцу сыном; в его голосе жалобно звучала нежность сердца, готового все простить…

— Вишваджит!

— Манибандх! — застонал старик. — Сын! Я твой… Я твой… отец, Манибандх… Ты ранил меня… Ты меня… Ты…

Что слышит Манибандх? Там Вени, здесь жалобный крик «сын!».

Вишваджит опять застонал.

— Ты не знал меня, — говорил он прерывающимся голосом. — Но, сын мой, я ждал тебя всегда, до самого последнего дня… Мой малыш…

Сейчас разорвется, сердце, Манибандха. Сверкает молния. Буря гремит в кромешной мгле. Грохочет земля, словно рушатся горы…

В руке Манибандха взвился меч. Бросая вызов мраку, он закричал, словно не желая слышать слов Вишваджита, этого безумца:

— Вени! Вени!

Его крик потонул в грохоте земли. Он задохнулся от ярости. Он весь дрожал.

Но что это? Земля колеблется под ногами… Губы Манибандха прошептали: «Землетрясение!» Вени!.. Пусть она умрет!.. Землетрясение… Все смешалось.

Полный нежности голос звал:

— Сын!.. Иди прижмись к моей груди… Я спрячу тебя…

Манибандх едва стоял на ногах.

С ужасным шумом рушились дома, заглушая на мгновение подземный гул. Гремели, сталкиваясь, огромные камни. Стены, колонны — все низвергалось от толчков, Манибандх увидал лавину камней, грохочущую подобно снежному обвалу. Он оцепенел от страха… Есть ли конец этому неистовству и безумству стихии?

И снова этот зов, разрывающий душу:

— Манибандх…

Дыхание замерло в Вишваджите, но умереть он не мог. В нем осталось одно последнее желание… Словно рука любви отталкивала смерть…

Смерть витала над городом. Из-под обломков неслись стоны, люди умирали внезапно! Люди с воплями метались по улицам. Грохот земли рвался к небу, словно хотел заглушить гром, исходящий из густых туч. Мрак все сгущался…

Небо раскалывалось от грохота. Манибандху казалось, будто кто-то ударяет его кулаком в грудь, — так силен был этот грохот. Он содрогался от страха.

Вдруг Вишваджит закричал:

— Великий бог! Неужели и в мой последний час сын не придет ко мне? Неужели, став царем, он обратился в камень?

Старик захохотал.

Последний мятежник сражен. Последний мятежник бился в судорогах на земле…

Перед глазами Манибандха стлался мрак…

Как жалостен этот зов!.. Отец!.. Нет… Нет… Он убил его… Нет… это не отец… Отец царя — сумасшедший?.. Великий бог!.. Рушится царство… Что слышит в свой последний час Манибандх?.. Вени!.. Вени!.. Она ушла. Он убийца!.. Он убил своего отца… До сих пор у него не было опоры в мире… Зачем появился этот старик?.. Великая богиня Махамаи! Как ты жестока! Зачем открыла сегодня эту ужасную правду?!

Кровь! Течет кровь!.. Такая, же, как в жилах Манибандха… Унаследовав ее, он стал царем… Ложь… Ложь… Но старик говорит так, умирая… Великая Махамаи! Великий Махадев!

Сердце его вздрогнуло от боли. Отец пришел, чтобы убить сына, отец восстал против сына, и сын — своей рукой! — убил отца!.. А Вени скрылась… Ураган все уничтожит… Еще сегодня Манибандх был царем. Неужели его отец нищий…

Старик в забытьи говорил:

— Сын! Нельзя быть на дворе в такую погоду!

Манибандху хотелось покончить с собой, разбив голову о камень. Где его царство? Он преступник и убийца… Он убил родного отца…

…В западной части города Карсаравини вдруг вздыбилась, словно опьяненная страстью, и замоталась, глядя на мир багровыми от ярости глазами, готовая затопить все. Волны в реке шумели, сталкиваясь друг с другом. Поднялась с грохотом земля, и вода устремилась на восток. Казалось, змеиное войско самого Ахираджа с шипением ринулось вперед. А на севере, в русле реки, образовался провал, и вода устремилась в него, но подземный огонь с оглушающим шумом стал выбрасывать ее наверх…

Дико заплясали волны Инда. Они словно кричали Манибандху: «Иди к нам, великий грешник, мы раздавим тебя, мы давно тебя ждем…»

Манибандх, как безумный, смотрел на отца, не в силах оторвать от него взгляда…

Карсаравини заливала все вокруг, даже дальние селения. В этом разливе гибли люди, сады, дома. Рыча, хлынула река на город. Когда обе реки встретились, их течение стало таким широким, что мрак в гневе заметался над водой. Волны сказали ему:

— Берегись! Тебе несдобровать!

И завязалась схватка между ними. Ломаясь, падали деревья, в этом ужасном шуме все потонуло…

Тучи загремели в небе:

— Еще раз!..

И вода ответила:

— Берегись!

Манибандх закричал:

— Отец!

…Волны смотрели, как молнии избивают черные тучи, и радостно хохотали. Земля содрогалась от тяжких ударов. Великолепные дворцы, веками накопленные богатства исчезали в один миг.

Мохенджо-Даро погибал… Теперь бесполезно было взывать к богам. Камни беспощадно губили людей. Земля разверзлась… Казалось, тысячи молотов гневно дробили весь мир, а вселенная молила:

— Не губи нас!..

Тучи хохотали:

— Настало время!

И все сущее, содрогаясь во мраке, вторило:

— Настало время…

Мрак задрожал. Пронзая его, заблистали молнии. Гром метался между небом и землей. Сама смерть спустилась на Мохенджо-Даро…

Теперь не было ни бедных, ни богатых, ни чувства, ни ума, ни родства, ни душевной боли, ни искусства, ни мастерства — ничего… Человек стал слабее червя…

— …Сын! — В тяжелом вздохе поднялась грудь Вишваджита. Он сказал с трудом: — Беги!

А Манибандх все смотрел на разносимые ураганом пылающие искры. Где найти спасение? Манибандху на мгновение почудилось, что он еще совсем маленький мальчик и его отец жив…

Вдруг запылало все небо. Поднялись языки пламени. Ветер налетел на них, огонь запылал еще жарче…

Манибандх склонился над отцом. Умер! Умер! Отец! Как он мог оказаться слепым и не узнать в отце самого себя?! Перед ним не раз бились в предсмертных судорогах люди, но сегодня… Впервые в нем заговорило сострадание. В первый и последний раз… Теперь он не в силах ничего сделать…

Вдруг он вспомнил Вени! Где она? Страсть его исчезла, он не стремился больше смять этот цветок, чтобы насладиться ароматом… Только отец… Только сын…

Какой дикий шум вокруг! Где укрыться? Сегодня проснулись страсти богов. После долгих веков раскрылись глаза великого бога Махадева, и Махамаи призвала его к себе, трепещущая и сладострастная…

Держа на коленях труп отца, Манибандх думал о низкой женщине! Какая мерзость! Если бы смерть постигла отца царя… он почил бы в величественной усыпальнице. Теперь же душа умершего веками будет блуждать по земле… Если бы Манибандх мог собрать его пепел и похоронить по древнему обычаю!..

Манибандх поднялся. Он останется в живых! Разве став царем, он уступает богам?! Земля сотрясалась. Манибандх упал. Куда она движется, эта земля? Куда направляет ее неведомый кормчий?

Глаза Манибандха были широко раскрыты от ужаса, лоб покрылся холодным потом. Огонь, сжигающий город, приближался к нему. Языки пламени смеялись:

— Куда ты спешишь скрыться, глупец!.. Подожди нас!..

Манибандх в страхе отступил.

…Шла жестокая схватка огня и мрака.

Между тучами и землей бушевала буря.

Манибандх бросился назад, но наткнулся на груды камня.

— Махадев! Величайший из богов Махадев! — закричал он.

Ураган смеялся над ним.

…Волны ударили в храм Махамаи. Колонны рушились и ломались на куски. Статуя богини скрылась в волнах. Великого царя йогов закружило в водовороте. Вода понесла его и ударила о камни. Череп его раскололся. Там, где тысячи людей издавали приветственные кличи, теперь царствовали волны, совершая дикую пляску…

Храм Ахираджа заполнился водой. Волны шинели подобно змеям, изображенным на стенах храма. Рука ветра ударила в огромный колокол, он загремел, словно голос самой смерти…

Вскоре вода подступила к знаменитой на весь мир купальне. Вода бассейна соединилась с нахлынувшим потоком, и там, где раньше красавицы, гордясь широкими бедрами и полной грудью, опьяняли мужчин, зарокотали грозно волны. Погрузились в воду и ступени, где праздные горожане целовали женщин, томно закрывавших глаза…

Мрак, мрак, бесконечный густой мрак. Насупились брови богов, Ахирадж распустил в небе свой хвост. Тучи, похожие на черных буйволов, мчались с ревом, стадо за стадом…

Манибандх побежал… Перед ним рухнула стена… Путь был прегражден. Государь отбросил меч. Когда-то этот меч заставлял склоняться горожан, по его мановению отрезали груди женщин, катились в пыль окровавленные головы мужчин, разрубали трепещущие женские тела… Теперь он стал ненужным…

Из земли вырвались тучи пепла. Они падали вокруг словно дождь. Вдруг одежда загорелась на Манибандхе! Он почернел от пепла. Руки его разодрали драгоценное царское облачение. Сорвав с головы корону, он бросил ее в небо…

Сегодня он был царем, владыкой всего мира… Манибандх захохотал. Радость! Царь!

— Махадев! Будь славен! — закричал Манибандх. — Всемогущая Махамаи! Хвала тебе!

Он безумно хохотал, бросая вызов самим богам, но голос его не был слышен.

Ветер кричал: «Больше не останется живых на земле!»

Волны рокотали: «Сметем этот мир!»

Манибандх! Царь! Неужели ради этого страшного дня достиг он величия? Едва он поднес царственную чашу к губам, как она выпала и разбилась, и вино расплескалось… Зачем он убил столько людей, живших мирной жизнью? Зачем обагрил кровью землю?

Разверзлась грудь земли, вода хлынула в провал. Великий Инд разлился в безбрежье. Когда снова взойдет солнце, оно утонет в этом разливе. На земле не останется и имени древнего города Мохенджо-Даро…

Судьба! Жестокая судьба!

Вдруг Манибандх услышал стон… Жалобный, трогательный, терзающий душу… Кто это? Вени?

Собрав силы, он пошел вперед. Отодвинув камень, увидел за ним скорчившегося ребенка. Этот мальчик, наверно, умилял мать своим радостным визгом, играя камешками и стекляшками. Руки мальчика были подняты кверху, он старался пошевелить головой. Сердце Манибандха исполнилось жалостью. Он принялся отбрасывать камни. Вдруг он заметил на земле что-то блестящее и принялся рассматривать.

— Драгоценные камни!

Когда-то он подарил их Нилуфар. Это были свидетели его любви…

Манибандх горько усмехнулся. Украшения лежат среди руин. Что стоит теперь его любовь?

Манибандх! Царь!

Ревет ураган! Кругом свирепствует смерть!

Подогнув колени, Манибандх сел на землю.

— О Махамаи! — восклицал он. — Что творит твой сын Ахирадж? Неужели так велик его голод, о мать? Ты кормишь все три мира, но не можешь защитить нас, твоих детей, твоих почитателей! Это несправедливо! О великая Махамаи! Ахирадж не смеет противостоять тебе!.. Останови же, останови это великое разрушение, эту погибель… ты, возлюбленная всемогущего бога…

Манибандх поднялся на ноги. Он почувствовал облегчение. Неужели Махамаи не внемлет его мольбе?

Он бережно поднял ребенка на руки.

Грохот прекратился, земля утихла. Все замерло в неподвижности… Манибандх двинулся вперед… В темноте он споткнулся и едва не упал. Он с нежностью прижимал ребенка к груди. Насильник… Отцеубийца…

Вдруг хлынул страшный ливень, словно сам океан вышел из берегов. И снова, как безумный, заметался над землей ураган. Грозно заревели волны, сокрушая все на своем путы… Мир растворился во мраке…

Примечания

1

Шукра — древнеиндийское название Венеры. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Кшитиджа — древнеиндийское название Марса.

3

Озирис — верховное божество у древних египтян.

4

Гельменд — река на территории современного Ирана.

5

Деви — госпожа (древнеинд.).

6

Мудра — поза и положение рук в классическом индийском танце (древнеинд.).

7

Вишваджит — покоритель вселенной (древнеинд.).

8

Рохини — древнеиндийское название созвездия Тельца.

9

Дурва — широко распространенное в Индии травянистое растение; считается священным.

10

Майя — иллюзия (древнеинд.).

11

Анкуш — палка с острым наконечником, которой в Индии погоняют слонов.

12

Кояла — индийская кукушка.

13

Вина — струнный музыкальный инструмент.

14

Созвездие Семи мудрецов — Большая Медведица.

15

Асикни — древнее название реки Ченаб, одного из притоков Инда.

16

Шнин — лотос (египетск.). (Прим. автора.)

17

Тара — звезда (древнеинд.).

18

Манибандх — ожерелье, связка драгоценных камней (древнеинд.).

19

Синдхудатт — подаренный Индом (древнеинд.).

Content

Рангея Рагхав
Гибель великого города

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Примечания