Уилбур Смит

Неукротимый, как море

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо посвящается — с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни

Николас Берг выбрался из такси на залитую светом прожекторов пристань и замер, любуясь «Колдуном». Прилив поднял судно над причальной стенкой, и оно уже не терялось среди могучих грузовых кранов.

Ник смотрел на «Колдун», и его наполняли гордость и старое доброе чувство хорошо выполненного дела. Усталость, туманившая последнее время голову и до боли сковывавшая мышцы, отступила. Изящные обводы судна и нос с широким развалом бортов придавали «Колдуну» сходство с боевым кораблем.

Палубные надстройки из литой стали и сверкающего армированного стекла подсвечены изнутри гирляндами огней. Крылья ходового мостика грациозно изогнуты к корме, закрыты от непогоды и готовы защитить команду от суровых штормов.

Второй ходовой мостик обращен к широкой кормовой палубе. Оттуда опытный матрос легко управится с громадными лебедками, тросами, намотанными на брашпильные барабаны, и гидравлическими шкивами; хоть в затишье, хоть в бурю мягко возьмет на буксир плавучую буровую вышку или смертельно раненный лайнер.

На фоне черного неба высятся две башни, заменившие низкую трубу старых буксиров-спасателей. Водометные пушки на верхних лафетах, способные за час обрушить на горящее судно полторы тысячи тонн морской воды, усиливают сходство «Колдуна» с военным кораблем. Между ними небольшим кругом обозначена вертолетная площадка, а с самих башен можно перебросить легкие трапы на борт попавшего в беду судна и десантировать на него спасателей. Корпус и верхние палубы «Колдуна» покрыты огнеупорным составом — буксиру не страшны ни пылающие озера нефти, пролитой поврежденным танкером, ни объятый пламенем сухогруз.

Отчаяние и опустошенность понемногу отпускали Николаса Берга, хотя самочувствие и не улучшилось. Шаркающей походкой, словно старик, он двинулся к сходням, и в голове у него промелькнула мысль: «Ну их всех к черту! Это мое судно. Я его построил — оно не подведет».

Время приближалось к полуночи, но едва разнеслась весть о прибытии капитана, как вся команда «Колдуна» высыпала на рабочую палубу. Даже мотористы поднялись из машинного отделения и вместе со всеми украдкой выискивали местечко поудобнее, чтобы взглянуть на нового шкипера.

Дэвид Аллен, старший помощник, поставил у главных ворот порта матроса, вручив тому фотографию Николаса Берга и пятицентовик для телефона-автомата, так что команду заранее предупредили.

Старпом и старший механик стояли в застекленной части главного ходового мостика и разглядывали одинокую фигуру с саквояжем в руке, пересекавшую полутемный причал.

— Вот и он, — благоговейно выдохнул Дэвид. Копна выгоревших волос делала его похожим на курсанта мореходной школы.

— Ни дать ни взять кинозвезда, — фыркнул Винни Бейкер и поддернул мешковатый комбинезон. — Ну точно говорю, примадонна, — повторил он с нескрываемым презрением, поправляя очки, которые в очередной раз сползли на кончик его длинного носа.

— Жюль Левуазан считал кэпа одним из лучших, — заметил Дэвид, и в его голосе проскользнула прежняя нотка благоговения. — Он ведь и раньше плавал на буксирах.

— Ага, пятнадцать лет назад. — Винни Бейкер оторвал руки от пояса, чтобы поправить очки, и комбинезон тут же начал медленно, но неумолимо сползать. — С тех пор он заделался щеголем… и судовладельцем.

— Это верно, — согласился Дэвид. По его детскому лицу пробежала тень при мысли о том, что за чудище получится, если соединить двух легендарных зверей — капитана и судовладельца. И вот такое чудище приближалось сейчас к сходням «Колдуна».

— Иди встречай, да не забудь поцеловать его в мягкое место, — пробурчал с издевкой Винни и вразвалку пошел к себе. Двумя палубами ниже находилась его епархия — центральный пост управления машиной, — где все капитаны и судовладельцы были ему нипочем.

Когда раскрасневшийся и запыхавшийся Дэвид Аллен добрался до сходней, Ник преодолел уже полпути. Вскинув голову, он не сводил глаз со старшего помощника, пока не ступил на борт.

Ростом чуть выше среднего, с мощными плечами, которые подчеркивал синий кашемировый пиджак, Николас Берг, казалось, нависал над собеседником. Он был без шляпы, и зачесанные назад темные густые волосы открывали широкий гладкий лоб. На худом лице выступал крупный нос; тяжелый подбородок осыпала однодневная щетина. Вокруг глубоко запавших глаз лежали, словно кровоподтеки, темно-фиолетовые круги.

Однако больше всего Дэвида Аллена поразила бледность нового капитана. Чудилось, будто из него вытекла вся кровь — одним махом из распоротой яремной вены. У капитана было изнуренное лицо безнадежного больного или до смерти уставшего человека. Не таким он представлял легендарного Золотого Принца, владельца «Флотилии Кристи». Отнюдь не это лицо он видел на снимках в газетах и журналах. От неожиданности Дэвид потерял дар речи. Николас Берг остановился и взглянул на него сверху вниз.

— Аллен? — негромко спросил он низким, на удивление звучным голосом, в котором совершенно не слышался акцент.

— Так точно, сэр. Добро пожаловать на борт, сэр.

Николас Берг улыбнулся, и следы изнурения и болезненности в уголках глаз и рта растаяли. Крепкое пожатие гладкой прохладной ладони заставило Дэвида моргнуть.

— Позвольте показать вашу каюту, сэр, — сказал Дэвид и забрал у кэпа саквояж «Луи Вюиттон».

— Дорога мне известна, — заметил Ник, — как-никак это судно проектировал я.

Он стоял посреди капитанской каюты и чувствовал, как в ногах подрагивают мышцы от палубного крена, хотя «Колдун» и был надежно пришвартован к стенке каменного дока.

— Как прошли похороны? — спросил Ник.

— Его кремировали, сэр. Так он пожелал. Я договорился, и прах отправили Мэри, — ответил Дэвид и тут же добавил: — Это его жена, сэр.

— Знаю. Видел ее в Лондоне перед отлетом. Мы с Маком одно время плавали вместе.

— Он частенько рассказывал и хвастался этим.

— Вы убрали его вещи? — Ник оглядел каюту.

— Да, сэр. Здесь ничего не осталось.

— Он был достойным человеком. — Ник снова покачнулся и невольно бросил взгляд на диван, но тут же взял себя в руки и подошел к иллюминатору. — Как это случилось?

— Я в рапорте уже…

— Выкладывайте! — перебил его Ник надтреснутым голосом, словно хлестнул кнутом.

— Порвало основной буксирный трос, когда он был на кормовой палубе. Ему снесло голову в одно мгновение.

Ник помолчал, пытаясь по скупому описанию представить себе случившееся. Однажды ему довелось увидеть, как рвется буксирный трос. Тогда погибли три человека.

— Ясно…

Усталость навалилась на Ника, он расслабился и едва не поддался желанию рассказать, почему решил сам принять командование «Колдуном», вместо того чтобы нанять нового капитана.

Так хочется поговорить с кем-нибудь, когда стоишь на коленях, разбитый, сломленный, с растерзанной душой. Ник опять качнулся, собрался с силами и отбросил невольную слабость — он никогда не искал сочувствия.

— Ясно, — повторил Ник. — Передайте команде мои извинения. Я мало спал последние две недели, а перелет из Хитроу чуть меня не добил. Я познакомлюсь с ними завтра утром. Велите коку прислать ужин.

Судовой кок оказался человеком внушительных пропорций, но двигался словно танцор. Ник Берг не мог оторвать от него взгляда. На коке был белоснежный фартук, на голове молодцевато сидел поварской колпак, завитые пряди блестящих волос спадали на правое плечо, оставляя открытыми левую щеку и мочку уха, в которой красовался бриллиант. Волосатости рук позавидовал бы самец гориллы.

Кок поставил поднос на стол, сдернул салфетку, взмахнул на удивление пушистыми и длинными ресницами и сказал мелодичным, как у девицы, голосом:

— Попробуйте этот чудесный суп и тушеное мясо с овощами. Я приготовил их по особому способу. Пальчики оближете. — Он отступил на шаг, упер руки в бока, оценивающе посмотрел на Ника и продолжил: — Мне хватило одного-единственного взгляда, когда вы, дорогуша, поднимались по трапу, и я сразу понял, без чего вам не обойтись. — Жестом заправского фокусника он извлек из кармана на фартуке бутылочку скотча «Пинч Хейг». — Глоточек за ужином и еще один прямо в постели. Бедняжка.

Николаса Берга никогда не называли «дорогуша» и «бедняжка», но он слишком устал, чтобы одернуть кока. Он лишь изумленно уставился вслед сверкнувшему бриллианту и взметнувшемуся белому фартуку. Слабо ухмыльнулся, покачал головой и взвесил в руке бутылку.

— Черт возьми, пожалуй, вовремя, — пробормотал Ник и поднялся, чтобы взять стакан. Отхлебнул, вернулся к столу и поднял крышку супницы. Вырвался ароматный пар, Ник сглотнул слюну.

Горячая еда и виски отняли последние силы, и Николас Берг нетвердой походкой направился в спальный закуток своей каюты, на ходу скидывая туфли.

Он проснулся обозленным, чего не случалось с ним вот уже две последние недели, и это само по себе многое говорило о захлестнувшем его отчаянии.

За бритьем на него из зеркала смотрело все то же незнакомое лицо: застывшее, бледное и осунувшееся, с глубокими складками у рта. Луч раннего солнца из иллюминатора упал на виски, и в темных волосах блеснуло серебро. Ник придвинулся к зеркалу. Раньше он не замечал седых волос — то ли плохо смотрел, то ли они появились совсем недавно.

«Сорок, — подумал он. — В июне мне будет сорок».

Ник всегда считал, что если к сорока годам не поймать высокую волну, то на этом можно ставить крест. Да, но что говорят правила, если ты поймал волну в тридцать лет, оседлал ее, взлетел на самый гребень, а к сорока она сбросила тебя в бурлящую пену? Что, в этом случае тоже пиши пропало? Ник уставился в зеркало и почувствовал, как его снова переполняет злость.

Он залез под душ и пустил воду. Горячие струи покалывали кожу на груди. Впервые за две изнурительных недели разочарований он вновь ощутил ту силу и цель, которые вели его всю жизнь и которые он считал навсегда утраченными. Все же море — его стихия. Стоило почувствовать под ногами палубу и вдохнуть морской воздух, как он вновь стал самим собой.

Ник вышел из душа и наскоро вытерся. Он оказался в нужном месте, единственном, где только и возможно было выздороветь. Не зря он решил принять на себя командование «Колдуном», не стал заменять погибшего Мака наемным шкипером: нутром почуял — его место здесь.

Он никогда не забывал: хочешь поймать высокую волну, найди место, где она зарождается. Чутье подскажет, надо лишь прислушаться. Ник не сомневался, что место выбрано правильно. К нему возвращались силы и уверенность, охватывало знакомое возбуждение, хотелось выкрикнуть: «Еще посмотрим, кто кого!» Он быстро оделся и поднялся по капитанскому трапу на верхнюю палубу.

Ветер тут же ударил в грудь, хлестнул влажными волосами по лицу. Юго-восточный, силой не меньше пяти баллов, он стекал с плосковерхой горы, припавшей к городу и гавани. Ник поднял голову и увидел, как толстое белое облако — местные называли его «скатертью» — сползает с вершины по горным кручам.

— Мыс Штормов, — пробормотал Ник. Даже в закрытом доке волны бурлили, закручивались гребнями и разлетались пенистыми брызгами.

Южную оконечность Африки омывали одни из самых коварных вод на планете. Здесь встречались два океана, яростно сталкивались на утесах мыса Игольного и устремлялись на мелководье Агульяс.

На месте нескончаемого противостояния ветра и течения рождалась удивительная волна, которую метеорологи называли «кейпроллер», а моряки — «столетней», так как по статистике ей полагалось возникать не чаще одного раза в сто лет.

Она всегда таилась за отмелью Агульяс в ожидании подходящего сочетания ветра и течения, когда отдельные волны войдут в резонанс, раскачают и взметнут на добрую сотню футов крутой, как серые утесы Столовой горы, грохочущий гребень.

Ник читал воспоминания моряков, переживших эту волну. Не в силах подобрать слова, они твердили только о гигантской воронке, в которую проваливалось беспомощное судно. Воронка захлопывалась и хоронила его под толщей воды. Быть может, и «Уарата» угодил в такую ловушку. Никто не знает, что случилось, — большой пароход водоизмещением девять тысяч тонн, его двести одиннадцать пассажиров и команда попросту исчезли в этих водах.

И все же морской путь вокруг мыса оставался одним из самых оживленных, вереницы громадных танкеров грузно вспарывали местные воды на нескончаемом маршруте из Персидского залива в западный мир и обратно. А ведь они, несмотря на свои размеры, были самыми хрупкими судами.

Ник повернулся и опустил взгляд. На другом конце причала замерла одна из таких громадин. Ее имя легко читалось на корме размером с пятиэтажный дом, она принадлежала компании «Шелл». Сейчас супертанкер грузоподъемностью двести пятьдесят тысяч тонн даже не был загружен балластом, и над водой выступало ржаво-красное днище. Судно стояло на ремонте, а на рейде в Столовом заливе терпеливо дожидались своей очереди еще два великана.

Такие неуклюжие, уязвимые — и такие ценные. Ник невольно облизнул губы: танкер вместе с грузом стоил тридцать миллионов долларов, и эти деньги сейчас возвышались перед ним горой.

Именно поэтому он выбрал для «Колдуна» порт стоянки на южной оконечности африканского материка, в Кейптауне. Вся эта обстановка с каждой преходящей минутой вливала в Ника новые жизненные соки.

Что ж, пусть он больше не скользит на гребне волны. Она сбросила его, заставила наглотаться пены и чуть не утопила. Но он сумел вовремя вынырнуть, так что не все еще потеряно. Ник знал, что грядет новая волна, она лишь начала подниматься, и ему достанет сил оседлать ее и вступить в очередную гонку.

— Будь я проклят! Удалось один раз — удастся и теперь, — буркнул Ник и отправился на завтрак.

В столовой царил оживленный шум, и какое-то время никто не обращал внимания на вошедшего капитана.

Старший механик держал над тарелкой с яичницей старый выпуск бюллетеня Ллойда и читал вслух статью с первой полосы. Где он откопал такую древность, оставалось только гадать.

Очки стармеха сползли на кончик носа, и ему пришлось откинуть голову назад. Над столом разносился гнусавый, резкий голос с австралийским акцентом:

— «Совместным заявлением новый председатель и члены совета директоров выразили благодарность в адрес мистера Николаса Берга, преданно служившего „Флотилии Кристи“ на протяжении пятнадцати лет».

Пять человек, позабыв о завтраке, жадно ловили каждое слово, пока Дэвид Аллен наконец не заметил в дверях широкоплечую фигуру.

— Капитан, сэр! — Дэвид вскочил на ноги, успев вырвать газету из рук Винни Бейкера и сунуть ее за спину. — Разрешите представить комсостав «Колдуна»!

Младшие офицеры смущенно пожали руку капитану, вернулись к остывшему завтраку и уставились в тарелки. В полной тишине Ник занял капитанское место во главе длинного стола красного дерева, и Дэвид Аллен опустился на смятую газету.

Стюард вручил Нику меню, принял заказ и тут же вернулся с тарелкой фруктового узвара.

— Я просил яйца вкрутую, — коротко заметил Ник. Из камбуза немедленно возникло привидение в белоснежном фартуке и лихо заломленном поварском колпаке.

— Извините, шкипер, но запоры — одно из проклятий моряка, а я забочусь о своих командирах. Пока я готовлю яйца, дорогуша, попробуйте фрукты — очень вкусно и полезно. — Бриллиант сверкнул, и привидение исчезло.

Ник озадаченно уставился ему вслед.

— Непревзойденный кок! — выпалил Дэвид Аллен, залился румянцем и поерзал на стуле. Бюллетень под его седалищем тут же отозвался шуршанием. — Любой круизный лайнер был бы счастлив заполучить Эйнджела.

— Это точно. Взбреди ему в голову уйти с «Колдуна», как половина команды двинет за ним, — угрюмо проворчал Винни и поддернул штаны. — Включая меня.

Ник Берг учтиво наклонил голову, следя за разговором.

— Он почти что доктор, — продолжал Дэвид, обращаясь к Винни.

— Пять лет учился на медицинском факультете в Эдинбурге, — важно поддакнул старший механик.

— Помнишь, как он вправил ногу второму помощнику? Здорово, когда на борту есть врач.

Ник взял ложку, подцепил самую маленькую ягоду и с опаской поднес ко рту. Вся команда, затаив дыхание, следила за тем, как он жует. Ник отправил в рот вторую ягодку.

— А какие джемы он делает, сэр! Вам обязательно надо попробовать. — Дэвид Аллен обратился наконец к Нику. — «Кордон Блю» он точно заслужил.

— Благодарю за совет, господа. — Лицо Ника оставалось серьезным, лишь в уголках глаз затаился смех. — Но не мог бы кто-либо из вас передать Эйнджелу в частном порядке, что, если он еще раз назовет меня «дорогуша», я натяну ему на уши его же дурацкий колпак. — Под дружный смех он повернулся к Дэвиду и снова вогнал того в краску. — Старпом, вы, похоже, уже закончили с той старой газетой. Не возражаете, если я взгляну на нее еще раз?

Дэвид смущенно приподнялся и достал смятые листы. В столовой опять повисла тишина. Ник разгладил бюллетень и, не выказывая чувств, пробежал глазами давно знакомые заголовки.

ЗОЛОТОЙ ПРИНЦ «ФЛОТИЛИИ КРИСТИ» СМЕЩЕН

Николас ненавидел это прозвище. У старика Артура Кристи был заскок давать всем своим судам имена с приставкой «Золотой», а когда двенадцать лет назад Ник взлетел до должности управляющего перевозками, какой-то остряк прилепил ему это прозвище.

СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ ВОЗГЛАВИТ АЛЕКСАНДЕР

Ник сам удивился неожиданной вспышке ненависти. Они бились друг с другом, как два быка за первенство в стаде, и приемы, которыми пользовался Дункан Александер, оказались успешнее. Артур Кристи заметил однажды: «Всем плевать на честность и добродетель. Только одно имеет значение — сработало или нет и удалось ли выйти сухим из воды». У Дункана сработало, и он вышел сухим из воды, да еще как вышел!

«На своем посту Николас Берг способствовал превращению „Флотилии Кристи“ из небольшой каботажной компании с горсткой буксиров-спасателей в крупнейшую транспортную корпорацию, которая ныне входит в пятерку мировых лидеров.

С кончиной Артура Кристи в 1968 году Николас Берг занял должность председателя совета директоров, и под его руководством компания продолжила свой бурный рост.

В настоящее время в составе „Флотилии Кристи“ числится 11 нефтеналивных судов и сухогрузов общим дедвейтом более 250 тысяч тонн, а на стапелях заложен супертанкер „Золотой рассвет“ в 1 миллион тонн. После спуска на воду он станет самым большим судном в истории».

Пожалуйста, сказано открытым текстом: вот он — труд всей его жизни. Свыше миллиарда долларов в грузообороте — и все это спланировано, профинансировано и построено чуть ли не целиком благодаря энтузиазму, энергии и убежденности Николаса Берга.

«Николас Берг заключил брак с Шантель Кристи, единственной дочерью Артура Кристи. Однако их супружеский союз распался в сентябре прошлого года, и бывшая миссис Берг вскоре вышла замуж за Дункана Александера, нового председателя совета директоров „Флотилии Кристи“».

К горлу Ника подкатила тошнота, и в памяти снова всплыл образ этой женщины. Думать о ней сейчас не хотелось, но он ничего не мог с собой поделать. Яркая и прекрасная, как пламя, — и, так же как пламя, ее было не удержать в руках. Она ушла. Наверное, Нику следовало возненавидеть ее — так было бы лучше. Она ушла и забрала с собой все: компанию, в которую он вложил свою жизнь, и ребенка. При мысли о сыне он и вправду чуть не испытал бешеную ненависть, и газета в руках задрожала.

Ник очнулся — на него смотрели пять человек. Тут он понял, ни капли не удивившись, что лицо его осталось непроницаемым. За пятнадцать лет игры по самым высоким ставкам он научился скрывать чувства.

«В совместном заявлении новый председатель и члены совета директоров выразили благодарность…»

Дункан Александер выразил благодарность только по одной причине, мрачно подумал Ник. Он хотел заполучить те сто тысяч акций «Флотилии Кристи», которыми владел Николас. Конечно, до контрольного пакета тут далеко, ведь у Шантель был миллион акций, записанных на ее имя, да еще миллион, помещенный в трастовом фонде. Но сколь бы незначительными ни были акции Ника, они давали Александеру право голоса, открывали доступ к делам компании. Все эти акции Ник приобрел на собственные деньги. Никто в жизни не делал ему подарков. В ход пошли все опционы, оговоренные в контракте, все премии и часть оклада. Он искал любую возможность вложить деньги в компанию. И сейчас его акции стоили три миллиона долларов — жалкая награда за труд, принесший Артуру Кристи и его дочери шестьдесят миллионов.

У Дункана Александера ушел почти год на переговоры с Николасом. Торговались они ожесточенно, с холодной ненавистью, вспыхнувшей с того самого дня, как Дункан ступил в штаб-квартиру компании на Леденхолл-стрит. Оставив должность финансового инспектора после стремительной карьеры в «Интернэшнл электроникс», этот молодой финансовый гений стал последним приобретением старика Артура Кристи в его коллекции «вундеркиндов». Взаимная неприязнь была мгновенной, словно бурная химическая реакция.

Так вышло, что Дункан Александер победил по всем статьям, но дотянуться до акций не мог, хотя на его стороне и было огромное преимущество. Тогда он запасся терпением и умело взял Николаса измором. Бросив в дело все ресурсы «Флотилии Кристи», Дункан упорно изматывал его, ставил палки в колеса и не давал ни минуты передышки, тесня шаг за шагом. И пусть Дункан едва не выдохся сам, Николасу ничего не оставалось, как сдаться и пойти на рискованную сделку. Взамен акций ему отошла дочерняя «Буксирно-спасательная компания Кристи» со всеми активами — и со всеми долгами. Ник походил на боксера, которого пятнадцать раундов колотили как грушу, и вот бедолага повис на канатах, пот и кровь заливают заплывшие глаза, мешая разглядеть, откуда ждать следующий удар. Но Нику все же удалось продержаться и отбить дочернюю компанию, которая отныне принадлежала ему, и только ему.

Николас Берг опустил газету, и все набросились на завтрак, звеня приборами.

— Кого-то не хватает, — отметил он.

— Трога, сэр, — пояснил Дэвид Аллен.

— Трога?

— Радиста, сэр. Это Спирс… Мы зовем его Троглодит.

— Я предпочел бы видеть всех.

— Он не высовывает носа из своей пещеры, — встрял стармех.

— Хорошо, — кивнул Ник. — Я поговорю с ним позже.

Пятерка судовых офицеров выжидательно замерла. Даже Винни Бейкеру с его напускным австралийским гонором не удалось скрыть интереса — замызганные стекла очков тускло блеснули.

— Итак, пора прояснить ситуацию. Как я понимаю, старший механик уже ввел в курс дела тех, кто не следил за новостями год назад. — За столом царило молчание, только Винни Бейкер вертел в руках ложку. — И вам известно, что я порвал с корпорацией. Теперь «Буксирно-спасательная компания Кристи» целиком принадлежит мне. Отныне она будет называться «Океан». — Николас не поддался соблазну присвоить компании свою фамилию.

Компания досталась ему недешево, весьма недешево — три миллиона в акциях «Флотилии Кристи» в обмен на туманные перспективы, но Николас был слишком измотан, чтобы сражаться за большее.

— У нас два судна: «Золотой колдун» и «Золотая ведьма», которая сейчас достраивается и вот-вот будет готова к ходовым испытаниям.

Ник знал в точности, сколько компания задолжала за эти суда: мучительное сидение над цифрами заняло не одну бессонную ночь. Если верить бумаге, имущество его фирмы оценивалось в четыре миллиона, и складывалось впечатление, что Ник выиграл миллион на сделке с Дунканом Александером. Но это только на бумаге — долги компании составляли почти те же четыре миллиона. Стоит хотя бы раз пропустить очередную, помесячную, выплату процентов… Ник поежился — после продажи с молотка он стал бы банкротом.

— Я сменил также названия судов. Теперь они просто «Колдун» и «Морская ведьма». Да будет известно всем, что отныне в БСК «Океан» слово «золотой» — ругательное.

Раздался смех, и Ник улыбнулся, открывая портсигар крокодильей кожи. Он курил «манилы», черные сигары с обрезанными кончиками.

— Я останусь капитаном «Колдуна» до тех пор, пока «Ведьма» не войдет в эксплуатацию. Надеюсь, много времени это не займет, так что готовьтесь к повышению.

С этими словами Ник суеверно постучал по обеденному столу. На верфи давно грозились затеять забастовку, недостроенная «Ведьма» по-прежнему требовала выплаты процентов по кредиту, так что малейшая проволочка могла запросто похоронить компанию.

— Я договорился о контракте на буксировку буровой вышки из Австралийского пролива в Южную Америку. Времени предостаточно, чтобы как следует испытать судно. И еще — вы все спасатели, и не мне вам говорить, что серьезное дело может подвернуться в любой момент.

Все заерзали: оживление вызывал даже слабый намек на призовое вознаграждение.

— Стармех, что с судном? — Николас пристально посмотрел на Винни.

Тот фыркнул, словно вопрос был оскорбителен, и, попытавшись одновременно подтянуть штаны и поправить очки, бросил:

— К выходу готовы.

— Старпом? — Ника все еще смущал юношеский вид Дэвида Аллена, хотя тот уже лет десять как получил сертификат капитана торгового судна и ему было далеко за тридцать. Макдоналд лично отбирал его в команду, а это кое-что значило. И все же копна светлых волос и открытое, наивное лицо, так часто и охотно покрывавшееся румянцем, делали старшего помощника похожим на курсанта мореходки.

— Не хватает кое-чего из припасов, — выпалил Дэвид. — Снабженцы обещали подвезти сегодня. Впрочем, ничего жизненно важного. Если надо, я готов выйти через час.

— Отлично. — Ник встал. — Осмотр судна в девять ноль-ноль. Да, не забудьте сплавить женщин на берег. — Во время завтрака из кубрика экипажа доносились приглушенные женские голоса и смех.

На выходе из столовой до Ника донесся голос Винни Бейкера — стармех бездарно пародировал манеру речи, которая, как ему представлялось, была свойственна офицерам ВМФ:

— Девять ноль-ноль, сынки. И чтоб молодцами у меня!

Ник не стал задерживаться и лишь усмехнулся. Австралийцы все такие — хлебом не корми, дай уколоть, а там, глядишь, и выяснится что ты за человек. Не со злобы, а оттого что после доброй драки сразу станет ясно, друг ты или враг. Давненько Николас не сталкивался с открытыми сильными людьми, которые знают себе цену и презирают всякие увертки и интриги, которым наплевать на твое положение. Море и настоящая мужская компания — вот что ему нужно сейчас. Есть от чего взбодриться.

В предвкушении неизбежной стычки он невольно ускорил шаг и, перепрыгивая через две ступеньки на третью, взлетел по трапу на ходовой мостик. Дверь напротив его каюты открылась, извергнув вонючий дым дешевых голландских сигар, а сквозь сизые клубы высунулось бледно-серое, изборожденное морщинами лицо, прямо какая-то доисторическая рептилия. Голова не человека, а, скажем, морской черепахи или игуаны, с такими же темными блестящими бусинками глаз.

Дверь вела в радиорубку, откуда имелся прямой выход на мостик, и от капитанской каюты ее отделяла буквально пара шагов.

Как бы то ни было, голова принадлежала человеку, и Ник припомнил, какими словами Мак описывал своего радиста: «Бирюк бирюком, в жизни не доводилось с таким плавать, но дело он знает — отслеживать сигналы на восьми частотах одновременно, что голосовые, что морзянкой, для него раз плюнуть. Даже во сне. Угрюмая его рожа, глаза б мои его не видели, но радист он от Бога».

— Капитан, — прохрипел Трог. Ник не удивился тому, что радист распознал в нем нового шкипера. Властность, присущую некоторым людям, ни с чем не спутаешь. — Капитан, принят сигнал «Внимание всем судам».

Ник замер. Вдоль позвоночника пробежал электрический разряд и отдался покалыванием в шее. Мало оказаться в том месте, где рождается высокая волна, — надо еще суметь отличить ее от сотен других.

— Координаты? — бросил Ник на ходу, направляясь к радиорубке.

— 72°16′ южной широты, 32°12′ западной долготы.

Сердце Ника трепыхнулось, по спине побежала волна тепла. Высокие широты! Было в этих сухих цифрах нечто зловещее, завораживающее. Кого занесло в те пустынные, безжизненные воды?

В памяти Ника тут же возникла карта, и на ней отобразились координаты долготы, словно отложенные рукой штабного офицера. Судно находилось к юго-западу от мыса Доброй Надежды, далеко за островами Гоф и Буве, в море Уэдделла.

Потеснив Трога, он вошел в радиорубку. Несмотря на яркое, солнечное утро, здесь царила пещерная темень. Иллюминаторы были наглухо задраены, и в густом сумраке светились лишь циферблаты аппаратуры связи. На расходы не скупились — поставили самую современную электронику, какую только можно было достать за деньги. И вот среди оборудования на сотню тысяч долларов витала вонь дешевых сигар.

К радиорубке примыкала каюта оператора; через приоткрытую дверь виднелись незаправленная койка и стол с неприбранной грязной посудой.

Трог плюхнулся во вращающееся кресло, локтем подвинул латунную гильзу, служившую пепельницей, и смахнул на пол несколько замусоленных окурков вместе с просыпанным пеплом. Затем — словно сморщенный гном к сокровищам — бережно притронулся к верньеру настройки. В динамике трещали помехи, сквозь которые пробивался писк морзянки.

— Записал? — спросил Ник.

Трог толкнул к нему блокнот.

«CTMZ. 0603 GMT. 72°16′ ю.ш. 32°12′ з.д. Внимание всем судам указанном районе! Нуждаюсь помощи! CTMZ».

Нику не понадобился справочник, чтобы узнать позывной CTMZ.

Дыхание перехватило, будто грудь сжала рука великана. Ник с трудом сделал вдох и отогнал наваждение: ему померещилось, что подобное уже происходило — слишком знакомыми были детали. Боясь довериться чутью, он постарался трезво оценить положение дел.

С ходового мостика донеслись приглушенные голоса, в которых ясно читалось напряжение. Комсостав успел вернуться из столовой.

«Черт! — вскипел Ник. — Откуда они узнали?» Казалось, само судно проснулось и подрагивает в нетерпении.

Открылась дверь, и в проеме возник Дэвид Аллен с регистром Ллойда в руках.

— Сэр, CTMZ — позывной «Золотого авантюриста». Двадцать две тысячи тонн водоизмещения, регистрация на Бермудах в 1975 году, владелец — компания «Флотилия Кристи».

— Благодарю вас, старпом, — кивнул Ник. Он хорошо знал это судно: лично заказывал его постройку еще до того, как большие лайнеры стали приносить одни убытки. «Золотого авантюриста» собирались пустить по европейско-австралийской круизной линии.

Полная стоимость этого великолепного, изящного лайнера с высокими надстройками из легких сплавов вылилась в шестьдесят два миллиона. Роскошью он мог потягаться с «Францией» и «Соединенными Штатами», но первоначальный замысел обернулся, увы, одним из немногих просчетов Ника.

Однако едва стало ясно, что упавший спрос и выросшие издержки сделали нерентабельной задуманную линию, Ник нашел выход. Вновь сработали его гибкость и чутье — те самые качества, что превратили «Флотилию Кристи» в титана.

Нику пришла смелая идея организовать приключенческие круизы, и посему лайнер переименовали в «Золотого авантюриста». Теперь судно перевозило состоятельных пассажиров, обуреваемых жаждой повидать диковинные места в том или ином экзотическом, нетронутом уголке планеты — от Галапагосов и затерянных тихоокеанских островков до Амазонки или Антарктиды.

На время рейса в команду нанимали ученых, которые со знанием дела рассказывали пассажирам о природе тех мест, куда попадал лайнер. На борту было все необходимое, чтобы сойти на берег и понаблюдать за брачными танцами странствующих альбатросов на Фолклендских островах или взглянуть на каменных истуканов острова Пасхи.

«Золотой авантюрист» оставался, пожалуй, одним из немногих круизных судов, по-прежнему приносящих прибыль. И вот он попал в беду.

Ник обернулся к Трогу:

— Они что-нибудь передавали до просьбы о помощи?

— Шифрограммы буквально забили частоту. Я потому-то и обратил на них внимание.

В зеленоватом свечении приемопередатчика лицо радиста отливало желтизной, а на месте рта чернел провал, превращая Трога в актера из фильма ужасов.

— Запись есть?

Трог включил магнитофон и перемотал ленту на начало сообщений, которыми лайнер обменивался со штаб-квартирой с полуночи. Какофония звуков наполнила комнату, застрекотал принтер, распечатывая кодированный текст.

Успел ли Дункан сменить шифр? Ник замер. Что может быть проще и логичнее: избавился от человека, имевшего доступ к шифру, тут же поменяй его. Ник не задумываясь так бы и поступил. Но Дункан не был связан с практической стороной дел. Его интересовали отчеты и цифры, а не металл и соленая вода.

Если Дункан все же догадался сменить код, то надеяться не на что: даже компьютеру «Декки» он не по зубам. Ник сам придумал систему шифровки — математическая функция с шестизначным параметром выдавала последовательность чисел, на основе которой каждая буква алфавита менялась на другую.

С распечаткой в руках Ник выскочил из вонючего сумрака радиорубки.

Ходовой мостик «Колдуна» сиял хромом и стеклом, напоминая операционную или футуристическую кухню на картинках дизайнеров.

Основной пульт управления тянулся по всей длине мостика непосредственно под широченными окнами из армированного стекла. Старомодный штурвал уступил место единственному стальному рычагу, а выносная консоль, соединенная кабелем с основным пультом, позволяла рулевому вести судно из любой точки мостика, включая крылья.

Экраны со светящимися цифрами мгновенно показывали капитану любую информацию о состоянии судна: скорость по носовому и кормовому лагам, в том числе относительно дна и воды, направление и силу ветра, не считая сугубо технических данных о функционировании и исправности различных систем. Ник строил это судно на деньги Кристи, а посему не стеснялся в расходах.

В глубине мостика находилось штурманское место, отгороженное столом для прокладки курса и книжными стеллажами, на которых теснились морские справочники и сто шесть увесистых синих томов лоций «Глобал пайлот». В просторных неглубоких ящиках стола лежали склейки карт британского адмиралтейства, охватывающие все судоходные воды земного шара.

У задней переборки, напоминая «одноруких бандитов» из казино Лас-Вегаса, выстроилась стена всевозможных электронных средств в помощь судоводителю.

Ник перевел систему спутниковой навигации «Декка» в режим вычислений. Экран мигнул, потускнел и вновь вспыхнул, озарившись ровным пурпурным светом.

Шестизначный код, составленный из текущей даты и фазы луны, компьютер проглотил в одно мгновение. Затем Ник ввел еще одно, только ему известное число, вбил зашифрованную радиограмму и затаил дыхание, ожидая получить в ответ столь же бессмысленный набор символов. Дункан — конечно же! — обязан был сменить шифр. Из принтера полезла распечатка.

«„Флотилии Кристи“ — капитан „Авантюриста“. 2216 GMT. 72°16′ ю.ш. 32°05′ з.д. Ледовая пробоина ниже ватерлинии на миделе по правому борту. Главный генератор заглушен. Для оценки повреждений запущены вспомогательные генераторы. Оставайтесь на связи».

Итак, Дункан сохранил прежний шифр. Ник извлек сигару и поднес огонь. Рука не дрожала. Ему хотелось кричать в полный голос, но он лишь затянулся, вдохнув облако ароматного дыма.

— Готово, — раздался за спиной голос Дэвида Аллена. Координаты бедствующего судна уже легли на карту Антарктики. Старший помощник преобразился, от застенчивого курсанта не осталось и следа — на его месте стоял уверенный в себе профессионал.

Ник бросил взгляд на карту. Лайнер находился между пунктирной линией, обозначавшей льды, и антарктическим побережьем. К судну тянулись ледяные пальцы неприступного материка.

«Декка» распечатала ответ:

«Капитану „Авантюриста“ — „Флотилия Кристи“. 2222 GMT. Принято».

Следующее сообщение поступило спустя два часа, но коль скоро радиообмен был записан на магнитофонную ленту, распечатка выползла немедленно.

«„Флотилии Кристи“ — капитан „Авантюриста“. 0005 GMT. 72°18′ ю.ш. 32°05′ з.д. Течь остановлена. Главный генератор запущен. Держу курс на Кейптаун. Ход 8 узлов. Оставайтесь на связи».

Дэвид Аллен тут же приложил транспортир и параллельную линейку.

— Судно снесло на тридцать четыре мили зюйд-зюйд-ост. Черт, похоже, в этом месте то ли мощное течение, то ли сильные ветры…

На мостике воцарилось напряженное молчание. Никто не решался подойти к капитану вплотную, и они стояли поодаль, заняв места согласно старшинству, стараясь ничего не упустить из разворачивавшейся драмы.

Принтер выдал очередную порцию радиограмм, отправленных с пятичасовой задержкой.

«„Флотилии Кристи“ — капитан „Авантюриста“. 0546 GMT. 72°16′ ю.ш. 32°12′ з.д. Взрыв в затопленном отсеке. Аварийное глушение всех систем. Прошу разрешения на сигнал „Внимание всем судам“. На связи».

«Капитану „Авантюриста“ — „Флотилия Кристи“. 0547 GMT. Сигнал разрешаю. Внимание. Внимание. Запрещаю нанимать спасателей без согласования с „Флотилией Кристи“. Как поняли?»

Дункан даже не удосужился добавить обычное в таких случаях «если не будет угрозы человеческим жизням».

Причина ясна. Страхование судов «Флотилии Кристи» осуществлялось через одну из дочерних фирм, финансово-страховую компанию «Лондон — Европа». Схему самострахования придумал лично Дункан Александер, как только появился в «Кристи». Ник Берг отчаянно протестовал, и сейчас, похоже, настал час убедиться в собственной правоте.

— Голос подадим? — тихо спросил Дэвид.

— Сохранять радиомолчание, — раздраженно бросил Ник и принялся мерить шагами палубу с пробковым покрытием, глушившим стук каблуков.

Неужели вот она, волна? Однако Ник не отступал от собственного правила, установленного давным-давно: не руби сплеча.

«Золотой авантюрист» дрейфовал во льдах за две тысячи миль к югу от Кейптауна. Для «Колдуна» — это пять дней и ночей изматывающей гонки. Допустим, Ник примет вызов, но к тому времени, когда они доберутся до лайнера, команда вполне может справиться сама и починить судно. Не исключено также, что другой буксир-спасатель опередит «Колдуна». Что ж, сделаем перекличку, решил Ник.

Он остановился у двери в радиорубку и негромко приказал Трогу:

— Отправьте телекс Бэчу Уэки на Бермуды. Одно-единственное слово: «перекличка».

Ник порадовался своей предусмотрительности — на судне стояло спутниковое телетайпное оборудование, посылавшее сигналы по узконаправленному лучу с отражением от стратосферы, а не на общедоступных частотах, которые запросто могли прослушать конкуренты. За скрытность связи с агентом на Бермудах — как и с любой подобной станцией — беспокоиться не стоило.

В ожидании ответа Николас не переставал размышлять, и его грызли сомнения. Контракт с компанией «Эссо» на буксировку буровой вышки придется расторгнуть. А двести двадцать тысяч фунтов стерлингов — когда квартальная выплата по кредиту уже через два месяца, — очень весомый аргумент. А что, если… Ник поиграл в уме цифрами. Нет, не сходится, да и риск огромен. Без контракта с «Эссо» никуда. Вся надежда только на него.

— Есть ответ! — выкрикнул Трог, перекрывая стрекот телетайпа.

Агентство Бэча Уэки не зря славилось оперативностью. Ник взглянул на часы и пересчитал время — на Бермудах два ночи, а ответ на запрос о местоположении основных конкурентов пришел всего через несколько минут.

«Капитану „Колдуна“ — Бэч Уэки. Последние данные. „Джон Росс“: сухой док Дурбана. „Волтерма Волтераад“: буксировка для „Эссо“, Торресов пролив — побережье Аляски».

Итак, два спасателя-гиганта «Сэфмарина» вне игры. Список самых опасных соперников сократился вдвое.

«„Виттезее“: контракт с „Шелл“, буксировка разведывательной буровой платформы, Галвестон — Северное море. „Гротезее“: на приколе, порт Брест, Франция».

Вот и оба голландца отпали. Телетайп продолжал выдавать названия и координаты всех крупных спасательных судов, способных стать на пути «Колдуна». Ник жевал сигару и, щурясь от табачного дыма, всматривался в выползающую ленту. С каждым следующим конкурентом, оказавшимся в далеких водах, уверенность крепла.

Ник стиснул кулаки, едва на ленте появилось хорошо знакомое имя.

«„Ла-Муэт“: контракт с „Бразгазом“, буксировка в залив Сан-Хорхе. Выполнен 14-го. Курс на Буэнос-Айрес».

Ник резко выдохнул, точно боксер, пропустивший удар по корпусу, повернулся и вышел на открытое крыло мостика. Ветер рванул одежду, растрепал волосы.

«Ла-Муэт» — «чайка» — претенциозное имя для невзрачной однотрубной галоши с высокой старомодной надстройкой на грузном корпусе. Ник закрыл глаза и словно увидел противника перед собой.

Сомневаться не приходилось — Жюль Левуазан уже мчится на юг, как взявшая след гончая.

Он доставил груз в Южную Атлантику три дня назад и заправился, надо полагать, в Комодоро. Ник отлично знал повадки Жюля: первое, что тот сделает после рейса, так это забункеруется под завязку.

Ник отбросил изжеванный окурок, и порыв ветра унес его в море.

Полтора года назад «Ла-Муэт» обзавелась новыми двигателями — Ник помнил ту заметку в бюллетене Ллойда и тоску по прошлому, которую она всколыхнула. И пусть девять тысяч лошадиных сил не в состоянии разогнать неуклюжее бочкообразное судно быстрее восемнадцати узлов, «Ла-Муэт» выигрывала тысячу миль у быстроходного «Колдуна». В таких условиях скорость ничего не решала. Кроме того, «Ла-Муэт» могла пойти не на север, а вокруг мыса Горн. В этом случае — вполне вероятном, зная удачливость Жюля Левуазана, — разрыв оказывался и вовсе огромным.

«Ну почему обязательно Жюль — пусть бы любой другой!» — чертыхнулся Ник. Да и время… ох, до чего некстати! Только-только начал брать себя в руки, концы с концами едва сходятся, ни сил, ни злости не хватает. А тут на тебе!

Обманчивая уверенность, еще утром наполнявшая его, улетучилась подобно сну, оставив все того же измученного, больного человека.

«Ничего не выйдет…» — подумал Ник и вдруг понял, что впервые усомнился в себе. Вся его зрелая жизнь прошла в готовности к любым неожиданностям. Но сейчас… Нет, только не сейчас.

Ник испугался по-настоящему. Не осталось ни сил, ни решимости — лишь пустота. Сокрушительное поражение в борьбе с Дунканом Александером и предательство любимой женщины надломили его. Страх расползался по телу при мысли, что высокая волна уже рядом, но вот-вот пройдет мимо и поймать ее не получится…

Чутье говорило, что эта волна последняя, больше не будет. Надо решаться: сейчас или никогда. Как же трудно, почти невозможно, схватиться с Жюлем Левуазаном, бросить вызов старому капитану… И так же невозможно разорвать верный контракт с «Эссо», бросив на кон все, что осталось. Однажды Ник уже проиграл по-крупному, и духа на новую ставку не хватит.

Слишком велик риск, слишком мало сил.

Нику отчаянно захотелось спрятаться в каюте, упасть на койку и просто уснуть. Ноги дрожали под грузом безысходности, разум молил о спасительном забвении.

Он вернулся на мостик, прячась от ветра. Все. Выжат, измотан, сломлен. Время забиться в нору, капитанскую каюту. Проходя мимо пульта управления, Ник невольно замедлил шаг и остановился.

Люди смотрели на него; воздух, казалось, наэлектризовался.

Правая рука сама собой потянулась к машинному телеграфу и перевела ручку в положение «готовность».

— Машинное отделение, — услышал Ник собственный голос, до того спокойный и уверенный, что явно должен был принадлежать другому человеку. — Опробовать дизели.

Словно сквозь далекую дымку мелькали лица вахтенных помощников, озарившиеся дьявольским восторгом. Ни дать ни взять пираты прежних времен в предвкушении добычи.

Тем же незнакомым голосом, странно отдавшимся эхом в ушах, он продолжил отдавать приказания:

— Старпом — запросить разрешение начпорта на срочный выход в море. Штурман — проложить курс к точке последней известной обсервации «Авантюриста».

Уголком глаза Ник увидел, как Дэвид Аллен радостно хлопнул третьего помощника по плечу и только потом бросился к радиотелефону.

К горлу подкатил комок, и пока команда спешно занимала свои места, Ник замер у пульта, не в силах пошевелиться, лишь к горлу подкатывала тошнота.

— Мостик, докладывает стармех, — раздался голос из динамиков над головой Ника. — Дизели на ходу. — И после короткой паузы одобрительно добавил, на австралийский лад растягивая слоги: — Чуд-нень-ко!

Нос «Колдуна» с широким развалом бортов как нельзя лучше подходил для плавания за сороковыми широтами. Словно морская выдра с лоснящимися боками, судно мчалось на юг, легко взрезая волны.

Области низкого давления, не встречая на своем пути сушу и беспрепятственно двигаясь над холодными водами, порождали гороподобные водяные валы, катившие один за другим.

«Колдун» взлетал на волне, и носовая скула правого борта торпедой врезалась в гребень, срывая белую пену; прозрачная зеленая вода окатывала палубу от высокого бака до кормы, и судно переваливало на другую сторону, отвесно падая к подножию следующего вала. Едва бронзовые гребные винты начинали вспарывать воздух, как автоматический привод снижал обороты, уменьшая вибрацию корпуса. Затем лопасти снова вгрызались в воду, обороты подскакивали, и сдвоенный дизель «Миррлис» бросал судно на штурм очередной волны. Всякий раз казалось, что уж со следующим валом «Колдуну» точно не справиться, что громадная стена воды поглотит корабль. Океан под пасмурным небом выглядел черным. Нику довелось пережить и тайфун, и тропический циклон, но нигде вода не была столь зловещей и свирепой, иссиня-черной, с переливами, напоминая застывающий шлак в литнике чугуноплавильной печи.

В глубоких провалах между волнами ветер смолкал, и наступала жуткая, неестественная тишь, которая только усиливала ужас перед следующим нарастающим валом. У его подножия «Колдун» вставал на дыбы и круто задирал нос, отчего сердце уходило в пятки, а у вахтенного подгибались колени. Выбравшись наверх, судно выравнивалось, и окна мостика заполняло хмурое, гнетущее небо с низко стелющимися, стремительными тучами.

Срывая густую, вязкую пену с гребня вала, будто куски белой ваты из распоротого черного матраса, ветер швырял ее на армированные стекла мостика. Стальной форштевень «Колдуна» тут же врубался клином в гребень, вспарывая зеленую толщу воды. От резкого удара судно кренилось из стороны в сторону и, перевалившись через гребень, летело вниз. Затем все повторялось.

Ник сидел в углу мостика, втиснувшись в парусиновое сиденье капитанского стула. При каждом ударе волн он раскачивался, как погонщик верблюда, и курил сигару за сигарой, чуть ли не ежеминутно бросая взгляд на запад, словно там, на гребне волны, вот-вот должен был появиться уродливый черный корпус «Ла-Муэт». Впрочем, Ник прекрасно знал, что конкурент находится в тысяче миль от «Колдуна», мчится по другой стороне треугольника, в вершине которого ждал подмогу бедствующий лайнер.

«А мчится ли?» — подумал Ник и тут же отбросил робкую надежду. Никаких сомнений — «Ла-Муэт» на всех парах несется к цели, соблюдая, так же как и «Колдун», полное радиомолчание. Этой уловке Ника научил Жюль Левуазан. Он будет выжидать до последнего и, только когда лайнер появится у него на радаре, выйдет на связь: «Готов взять на буксир через два часа. Вы принимаете условия „Открытой формы Ллойда“?»

Капитану терпящего бедствие судна, разуверившемуся в том, что помощь придет, надежда на спасение вскружит голову, и он не задумываясь примет ллойдовскую форму спасательного контракта, когда на горизонте объявится «Ла-Муэт», залитая огнями как рождественская елка, с развевающимися сигнальными флажками. Вот только судовладельцам придется горько пожалеть об этом решении в тиши судебных залов.

При постройке «Колдуна» Ник уделил особое внимание не только мореходным качествам, но и внешнему виду спасателя. Обычно капитан неисправного судна едва владеет собой, и выбор между двумя буксирами может легко склониться к тому, у кого более внушительный вид. Даже в этих мрачных, студеных водах «Колдун» выглядел великолепно, напоминая боевой корабль. Оставалось подгадать так, чтобы появиться в виду «Золотого авантюриста» до того, как они с «Ла-Муэт» ударят по рукам.

Не в силах усидеть на месте, Ник дождался, пока «Колдун» скатится к подошве очередной волны, вскочил, в несколько шагов пересек ставшую на мгновение устойчивой палубу мостика и вцепился в хромированный поручень над панелью «Декки». Затем набрал на клавиатуре команду и перевел аппаратуру в режим навигации, при котором судно обменивалось сигналами с кружащими вокруг Земли спутниками. «Декка» выдала положение «Колдуна» с точностью до двадцати пяти ярдов.

Ник ввел текущие координаты судна, компьютер сравнил их с расчетными данными, полученными четыре часа назад, и тут же показал пройденное расстояние и фактическую скорость. Сердито нахмурившись, Ник развернулся и посмотрел на рулевого.

«Колдун» шел поперек волн, и приходилось внимательно следить за ними, приноравливаться к малейшим отклонениям ритма в подъемах и спадах, чтобы не подставить борт и не потерять драгоценное время на выравнивание. Опытный человек в таких условиях даст фору любому автопилоту.

Ник наблюдал за рулевым и отслеживал каждую накатывавшую волну, сверяя курс с большим дублирующим компасом, прикрепленным над головой. Минут через десять стало ясно, что никаких потерь нет и что лучше рулевого в данных условиях никто, пожалуй, не справился бы.

Ручка машинного телеграфа стояла у верхней границы зеленого сектора, отклонений от курса не было, а «Колдун» все равно шел медленнее расчетной скорости. Не хватало тех нескольких узлов, на которые так надеялся Ник, когда решился на гонку с «Ла-Муэт».

Ему нужны были двадцать восемь узлов против восемнадцати у француза, но пока что выйти на эту скорость не получалось. И когда судно поднялось на очередной волне, Ник невольно бросил взгляд на запад сквозь залитые стекла, которые едва успевали очищать «дворники», и уставился в холодную пустоту зловещих, черных вод, где на сотни миль вокруг не было ни единой живой души.

Ник оторвался от окна и схватил микрофон.

— Машинное отделение, подтвердить верхнюю границу зеленого.

— Точно так, шкипер, обороты на краю сектора. — Беспечный голос стармеха вплелся в грохот налетевшей волны.

«Верхняя граница зеленого» означала предельную мощность, при которой изготовитель громадных дизелей «Миррлис» гарантировал их безопасную работу. По сравнению с экономическим режимом этот съедал непомерно много топлива. Ник выжимал из двигателей все возможное, не залезая в красный сектор, отмечавший восемьдесят процентов и выше. Стоило продержать дизели в этой зоне долгое время, и они могли выйти из строя.

Ник вернулся к стулу и снова втиснулся в парусиновое сиденье. Достал было портсигар, но вдруг замер с зажигалкой в руке. Во рту сухо, язык покрылся вязким налетом. С самого выхода из Кейптауна Ник курил не переставая и едва находил время поспать. Он, передернувшись, провел языком по нёбу, спрятал сигару обратно и скорчился на стуле, уставившись перед собой. Непонятно почему «Колдун» опаздывал, и требовалось срочно найти причину.

Внезапно Ник выпрямился, от возникшей догадки глаза сверкнули стальным блеском.

Он тихонько поднялся, кивнул стоявшему на вахте третьему помощнику и скользнул в глубину мостика, к двери, ведущей в его каюту. Ник решил схитрить — команде ни к чему было знать, что капитан вдруг решил спуститься на нижние палубы. Из каюты он бросился к капитанскому трапу.

Центральный пост управления, со всех сторон защищенный от грохота дизелей двойной стеклянной перегородкой, по части оснащения ничем не уступал ходовому мостику. На пульт, расположенный под иллюминаторами, выводилась в цифровом виде все та же информация о состоянии систем судна.

При виде самого машинного отделения даже у Ника, лично следившего за установкой оборудования, захватило дух.

В просторном зале с выкрашенными в белый цвет стенами стояли два дизельных двигателя «Миррлис», разделенные узким проходом. Каждый высотой в два и длиной в четыре «кадиллака», поставленных бампер к бамперу. У каждого по тридцать шесть цилиндров, увенчанных деловито снующими шатунами и клапанами. И каждый мог развить по одиннадцать тысяч лошадиных сил полезной мощности.

По традиции любой заглянувший в машинное отделение, включая капитана, должен был известить старшего механика, но Ник подошел к раздвижным дверям и нырнул в кондиционированную прохладу центрального поста управления, оставив позади душный, жаркий зал, пропитанный запахом машинного масла.

Винни Бейкер в компании с одним из электриков стоял на коленях у открытого шкафа, набитого цветными проводами и транзисторными коммутаторами, и о чем-то горячо спорил. Не успел долговязый стармех разогнуться и подняться с колен, как Ник оказался у пульта управления.

Он разозлился не на шутку, губы сжались в прямую жесткую линию, густые темные брови сдвинулись над пронзительными зелеными глазами и крупным, слегка крючковатым носом.

— Вы отменили мою команду и держите двигатели на семидесяти процентах, — бесстрастно высказался Ник, сдерживая ярость.

— Это именно то, что я называю «верхней границей». В такой шторм восемьдесят процентов болтика на болтике от судна не оставят.

Винни замолчал. В это время «Колдун», задрав корму, перевалил очередной гребень, лопасти замолотили воздух, и пост управления содрогнулся от тряски.

— Видали? Ну что, добавить оборотов? — ухмыльнулся Винни.

— «Колдун» рассчитан на такую нагрузку.

— Да в этих условиях все, что угодно, полетит к черту!

— Значит, так: блокировку снять, — по-прежнему ровным голосом сказал Ник, ткнув в сторону хромированного рычага, которым стармех управлял двигателями и мог отменить любую команду, поступившую с мостика. — Я не тороплю, у вас есть целых пять секунд.

— Проваливай отсюда. И чтоб я тебя больше не видел рядом с моим хозяйством!

— Хорошо. Тогда я сам, — кивнул Ник и потянулся к рычагу.

— Убери руки! — взревел Винни и схватил гаечный ключ со стола. — Слушай, ты, замороженный британский хлыщ, только тронь машину, и я тебе все зубы пересчитаю!

Ник удивленно замер — его настолько поразил эпитет, что он едва не расхохотался. «„Замороженный“. Так вот, значит, каким я выгляжу со стороны», — подумал Ник и спокойно ответил, взявшись за рычаг:

— Мы пойдем на восьмидесяти процентах, хотя бы и через труп бундабергского какаду.

Теперь опешил Винни Бейкер, уж очень неожиданно прозвучало типично австралийское прозвище, которым награждают пропойцу, проспиртовавшего мозги местной маркой рома. Он отбросил гаечный ключ, звякнувший при этом о палубу, спрятал очки в задний карман и, поддернув комбинезон, объявил:

— Обойдусь без этого. Гораздо приятнее разорвать тебя голыми руками.

Только сейчас Ник сообразил, насколько старший механик высок и крепок. На его жилистых руках, привычных к физическому труду, змеились сухие упругие мышцы, кулаки со сбитыми костяшками не уступали размером девятифунтовым молоткам. Винни встал в боксерскую стойку и легко двинулся на сильных длинных ногах по раскачивающейся палубе.

Первый удар, нанесенный стармехом от пояса, Ник едва не пропустил, успев лишь слегка отклониться. Кулак пролетел рядом со скулой и содрал кожу возле брови, в уголке глаза. Включились рефлексы, и Ник на встречном движении мощно впечатал кулак в подмышку Винни, так что у самого зубы лязгнули. Стармех зашипел, сбился с дыхания, но тут же выстрелил с левой, угодив шкиперу в плечевой сустав. Кулак сорвался и зацепил висок.

Удар вышел скользящим, но Нику показалось, будто он ударился головой о дверь, в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он качнулся и медвежьей хваткой вцепился в поджарое тело стармеха, стараясь выиграть несколько мгновений, чтобы очухаться и прогнать шум из головы.

Винни сместился, и Ник с трудом удержал его, поразившись силе, заключенной в этом жилистом теле. В следующее мгновение он понял, что должно произойти. На лбу стармеха, под треугольником жиденьких песочных волос — «вдовьим клином», который, если верить примете, предвещает раннее вдовство, — белело с полдюжины шрамов. И эти шрамы, оставшиеся от прошлых драк, многое сказали Нику.

Винни Бейкер отклонился, как готовящаяся к броску кобра, и резко боднул головой, целясь Нику в лицо. Классический прием портовых хулиганов — попади удар точно в цель, и нос шкипера превратился бы в лепешку, а с половиной зубов можно было бы распрощаться. Но Ник ожидал его и успел прижать подбородок к груди. Стармех и капитан встретились лбами. Раздался треск, как от сломанного дубового сука.

Удар вынудил Ника разжать руки, и противники разлетелись в разные стороны. Винни Бейкер схватился за голову и завыл, как собака на луну.

— Нечестно дерешься, — возмущенно простонал он и привалился спиной к металлическим шкафам, стоявшим у дальней стены. Перепуганный электрик меж тем забился под пульт управления, рассыпав по палубе инструменты.

Винни Бейкер полежал немного, собираясь с силами, и когда «Колдун» накренился, переваливая через гребень волны, вскочил, выставил голову, как бодливый бык, и ринулся вниз по наклонной палубе, целясь Нику в грудь.

Тот развернулся, пропустил голову Винни под рукой, зажал шею в замок и, разгоняясь вместе с противником, устремился вперед. Голова стармеха, утяжеленная весом обеих тел, тараном врезалась в армированную стеклянную перегородку.

Старший механик очнулся от того, что кок прокалывал иглой толстый лоскут рассеченной на макушке кожи. Винни принялся размахивать кулаками, но Эйнджел прижал его к койке своей волосатой ручищей.

— Тише-тише, милый. — Продев иглу сквозь кровоточащие края раны, кок затянул стежок.

— Где этот ублюдок? Где он? — промычал стармех.

— Успокойся, дружок, все позади. Везучий ты: он приложил тебя всего лишь темечком, а мог ведь и серьезно ушибить, — утешил его Эйнджел и, сделав второй стежок, вытянул и завязал нитку.

Винни поморщился.

— На кой ляд он к моим дизелям сунулся? Ничего, я его проучил как следует.

— Да-да, он очень испугался, — ласково подхватил кок. — А сейчас глотни вот этого и полежи спокойно часиков двенадцать. Будь послушным, не заставляй меня сидеть с тобой у кроватки.

— Мне пора в машину, — заявил Винни и уважительно присвистнул, опрокинув в рот стаканчик бурой спиртовой жидкости.

Эйнджел повернулся, подошел к телефону и бросил в трубку несколько слов. Пока стармех неуклюже копошился на койке, пытаясь встать, в каюту вошел Ник и кивнул коку:

— Спасибо, Эйнджел.

Тот выскользнул за дверь, оставив их наедине.

— Пока ты корчил из себя примадонну, Жюль Левуазан отыграл у нас около пятисот миль, — тихо сказал Ник, и Винни, который начал было открывать рот, так и замер, не издав ни звука. — Я строил этот буксир специально для таких случаев, а ты пытаешься лишить всех нас серьезных денег. Забыл, что за спасение платят премию?

С этими словами он круто развернулся и вышел. Поднявшись на ходовой мостик, Ник уселся на парусиновый стул и осторожно потрогал багровую шишку на лбу. Голова будто в тиски угодила, его так и тянуло спуститься в каюту и проглотить что-нибудь от боли, но Ник решил дождаться звонка.

Он зажег очередную сигару и с отвращением швырнул ее в ящик с песком — ему показалось, будто он затянулся тлеющей просмоленной веревкой. И тут зазвонил телефон.

— Мостик, докладывает стармех.

— Слушаю.

— Даю восемьдесят процентов.

Ник ничего не ответил, но вибрация корпуса усилилась, и судно пошло быстрее.

— Я же не знал, что нам в спину дышит «Ла-Муэт». Этому лягушатнику ни за что не обогнать «Колдун», — угрюмо пробурчал Винни Бейкер. Повисла пауза, надо было сказать еще что-нибудь, и он добавил: — Ставлю фунт против кучки кенгурячьего дерьма, что ты понятия не имеешь, кому мы лепим кличку «какаду», да и в жизни не пробовал бундабергского рома.

Ник улыбнулся, несмотря на дикую головную боль.

— Чуд-нень-ко! — насмешливо ответил он, растягивая слоги, и повесил трубку.

— Простите, что вынужден разбудить, сэр, — послышался виноватый голос Дэвида Аллена, — но «Золотой авантюрист» вышел в эфир.

— Иду, — буркнул Ник, выныривая из тяжелого забытья, и спустил с койки ноги. Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы прийти в себя, — сказывался опыт плавания вахтенным помощником.

Он стряхнул последние остатки сна и, потирая жесткую щетину на подбородке, отправился в ванную. На умывание и причесывание всколоченных волос ушло секунд сорок. «Для бритья времени не остается», — с сожалением понял Ник, хотя одно из его правил гласило, что в мире, где о человеке судят по внешнему виду, надо следить за собой в любых условиях.

Поднявшись на ходовой мостик, Ник сразу почувствовал, что ветер усилился, поднявшись баллов до шести. «Колдун» рыскал носом, плохо слушаясь руля. За окнами теплого, тускло освещенного мостика темная ночь наполнилась завыванием ветра и грохотом воды.

Бледный сморщенный Трог без капли сонливости в глазах сидел, припав к приемнику, и даже не поднял головы, протянув Нику бумажку с очередной шифрограммой.

«Капитан „Золотого авантюриста“ — „Флотилии Кристи“…» — тут же раскодировала «Декка», и Ник охнул, увидев новые координаты лайнера. Что-то пошло совсем не так.

«…Главные двигатели починить не удается. Течение поворачивает на ост и усиливается до восьми узлов. Ветер норд-вест шесть баллов. Велика вероятность столкновения с льдиной. Где помощь?»

В последней строчке сквозило отчаяние, и, посмотрев на карту, Ник понял, откуда оно взялось.

— Лайнер идет прямиком к подветренному берегу, — пробормотал Дэвид, нанося координаты. — Течение и ветер сносят его к земле.

Старпом провел ногтем по изломанной линии Земли Котса.

— Он в восьмидесяти милях от суши и, если так дальше пойдет, через десять часов сядет на мель.

— Если не столкнется с айсбергом, — вставил Ник. — Судя по последнему сообщению, они вошли в полосу льдов.

— Да, весело, — кивнул Дэвид, отрываясь от карты.

— Сколько нам еще идти?

— Сорок часов, сэр. — Старший помощник задумался на мгновение и смахнул со лба густую прядь соломенного цвета. — Но только если сохраним прежнюю скорость, а ведь скоро начнутся льды, придется сбавлять обороты…

Ник отвернулся. Скопившееся напряжение требовало выхода, но ходить взад-вперед при такой качке было не только затруднительно, но и небезопасно, поэтому Ник добрался до капитанского стула и втиснулся в сиденье, уставившись в непроглядную темень за окном, где бушевала стихия.

Он представил себе незавидное положение, в которое попал шкипер лайнера. Смертельная опасность грозила не только судну, но и всей команде с пассажирами.

Сколько их там? Ник припомнил, что в судовой роли «Золотого авантюриста» числится двести тридцать пять человек. Добавить сюда триста семьдесят пять пассажирских мест, и получается больше шестисот душ. Если не удастся исправить лайнер, то даже непонятно, как их всех разместить на «Колдуне»…

— Сэр, они хотели приключений — вот и нарвались, — произнес Дэвид, словно подслушав мысли Ника.

Тот бросил взгляд на старпома и кивнул:

— Да только большинство наверняка пожилые. Место на этом лайнере обходится в целое состояние, и скопить такую сумму удается лишь к старости. Если судно сядет на мель, то трагедии не избежать.

— Сэр, если позволите… — Дэвид замялся и вспыхнул, первый раз с момента выхода из порта. — Если дать знать капитану, что помощь на подходе, он остережется от нерасчетливых поступков.

Ник промолчал. Старший помощник, конечно, прав. Жестоко и аморально оставлять их в неведении, один на один с этими беспощадными льдами. Капитан «Золотого авантюриста» мог не выдержать и допустить ошибку, которую не сделал бы, знай он, насколько близка помощь.

— Температура минус пять, и при ветре тридцать миль в час переохлаждение неминуемо. Если они решатся спускать шлюпки… — продолжил Дэвид, но тут его прервал Трог, выкрикнувший из радиорубки:

— Судовладельцы в эфире!

Штаб-квартира «Флотилии Кристи» разразилась длинным посланием, состоявшим в основном из пустых обещаний и лживых уверений, которые обычно дает хирург онкологическому больному, но один абзац заинтересовал Ника: «Мы стараемся связаться со всеми спасателями, находящимися в Южной Атлантике».

Дэвид Аллен вопросительно глянул на шкипера. Самым правильным решением было бы сообщить им, что спасатель рядом, в восьмистах милях, и ждать осталось совсем недолго.

Нервы Ника натянулись как струны, и, не находя себе места, он вскочил на ноги, осторожно пересек раскачивающуюся палубу и повернул в правое крыло мостика. Открыл дверь и вышел наружу. Ледяной ветер обрушился тысячами стальных иголок, из глаз брызнули слезы, дыхание сбилось. Ник судорожно, словно выброшенная на берег рыба, разевал рот, маленькими глотками заполняя легкие. В нос ударил сырой запах, знакомый еще по северным арктическим морям, будто неподалеку всплыла громадная морская рептилия. В груди у Ника зашевелился древний ужас, извечно преследовавший моряков.

Продержавшись всего несколько секунд, он заскочил обратно, в уютное тепло мостика, залитого мягким зеленоватым светом. Голова прочистилась, сомнения ушли.

— Мистер Аллен, прямо по курсу айсберг.

— Я поставил вахтенного у радара, сэр.

— Отлично, но все же обороты снизим до пятидесяти процентов, — кивнул Ник и после секундной паузы продолжил: — Сохраняем полное радиомолчание.

Решение далось нелегко. В глазах Дэвида мелькнуло осуждение; ничего не говоря, он отвернулся, чтобы отдать команду. Нику вдруг захотелось объясниться. Странно, но ему зачем-то понадобилось понимание и сочувствие старшего помощника. Однако он тут же одернул себя, решив, что это проявление слабости и неуверенности. Ник всегда обходился без сочувствия — обойдется и теперь.

Необходимо соблюдать полное радиомолчание. Нику противостояли два битых жизнью соперника. Было бы большой ошибкой дать Жюлю Левуазану козырь в руки. Надо заставить его выйти на связь первым — только тогда у Ника появлялся шанс.

Вторым соперником был Дункан Александер, с его ненавистью и мстительностью. Однажды он уже пытался уничтожить Ника, и ему это почти удалось. На этот раз нужно обезопасить себя, в точности подгадав время начала переговоров с «Флотилией Кристи» и человеком, который выдавил его из руководства компании. Ник должен быть во всеоружии.

И еще надо вынудить Жюля Левуазана первым подать голос. Капитану «Золотого авантюриста» придется помучиться неизвестностью чуть дольше. «Что бы ни произошло, — утешал себя Ник, — будь то новая авария или решение покинуть судно и высадиться на берег, капитан лайнера обязательно выйдет на радиосвязь, и вот тогда можно будет вмешаться».

Ник едва удержался, чтобы не напомнить Трогу держать ухо востро и не пропустить первое сообщение «Ла-Муэт» на шестнадцатом канале. Это была еще одна заповедь — не отдавать лишних команд. Трога окутывали вонючие клубы сигарного дыма, неутомимые глазки поблескивали, словно у древней морской черепахи, пальцы любовно подкручивали верньер настройки.

Ник подошел к стулу и уселся, чтобы переждать несколько часов, оставшихся от короткой антарктической ночи.

На фоне так называемых призраков, ложных отражений от бушующих волн, экран локатора высвечивал причудливые бухты, мысы и неизвестные острова, не отмеченные на адмиралтейских картах. Между этими странными образованиями мерцали и вспыхивали искрами тысячи пятнышек, каждое из которых, если дать волю воображению, мог оказаться круизным лайнером.

«Колдун» осторожно забирался все дальше и дальше в загадочные воды. Полоска зари, не сходившая с горизонта всю ночь, неуверенно, словно робкая невеста, разлилась розовым рассветом и позолотила айсберги, вспыхнувшие фейерверком переливающихся огней.

Впереди — насколько хватало глаз — сверкали льдины и айсберги. Некоторые фрагменты, величиной с бильярдный стол, скрежетали о борт, отскакивали и раскачивались поплавками в кильватерной струе. Другие, размером с городской квартал, вылепленные из ноздреватого льда и закрученные в фантастические формы, неподвижно нависали над верхними палубами проходящего мимо «Колдуна».

— «Белый лед — мягкий лед», — тихо процитировал Ник старинную примету моряков стоявшему рядом Дэвиду и тут же пожалел об этом — не стоило вызывать старшего помощника на доверительный разговор. Не дожидаясь ответа, Ник отвернулся, прильнул к окуляру дублирующего радара, рассмотрел контуры обступившего судно льда и через минуту уселся на капитанский стул, бросая недовольные взгляды за окно.

«Колдун» шел быстро, даже слишком. Ник понимал это, целиком полагаясь на опыт и сноровку вахтенных офицеров, но его снедало нетерпение, и ему хотелось еще больше разогнать судно.

Вдали выросла очередная дрейфующая громада льда — сплошной кряжистый утес, раскинувшийся на сорок миль и высотой футов в двести. Лучи низкого солнца скользнули по верхушкам ледяных скал, и те заиграли изумрудами и аметистами.

Чем ближе приближалось судно к гигантской переливающейся глыбе, тем больше насыщались цвета, завораживая таинственной глубиной. Бухты и расселины, прорезавшие утес, горели сапфирами, загадочные темно-синие тени распадались по краям на тысячи оттенков зеленого.

— Красота-то какая! — выдохнул Дэвид Аллен с благоговением человека, преклонившего колени в храме.

Верхушки ледяных скал пылали чистым рубиновым огнем. С наветренной стороны на айсберг налетали волны и, разбиваясь, взметали тучи белых брызг. Однако неистовое море не в силах было покачнуть или сдвинуть величественную гору льда.

— Гляньте на другую сторону. — Дэвид Аллен протянул руку. — Там запросто можно пройти и при двенадцатибалльном урагане.

С подветренной стороны море ограждали отвесные ледяные склоны. Смирные зеленые волны мягко набегали на голубые утесы, и «Колдун» направился под их защиту. Корма судна все еще продолжала вздрагивать, словно ее лягала брыкающаяся лошадь, а нос уже ласкали безмятежные воды горного озера, ветер замер, опустился штиль.

Воспользовавшись затишьем, Эйнджел вынес на мостик подносы с горячими пирожками и разлил по кружкам дымящееся густое какао. Команда набросилась на ранний завтрак, не переставая восхищаться игрой бледных солнечных лучей, падавших на потрясающие ледяные пилоны. Неподалеку от судна показалось семейство касаток, и офицеры помоложе загомонили, рассматривая в прозрачной студеной воде пятерку гигантов с ухмыляющимися пастями и белыми надглазными пятнами.

Громадные млекопитающие обогнули судно, затем нырнули под днище и выскочили с другой стороны, взрезав поверхность воды мощными треугольными плавниками и выпустив струи воздуха из дыхательных отверстий. Мостик наполнился едким рыбным запахом, касатки исчезли, а «Колдун» как ни в чем не бывало, будто прогулочное судно, степенно продолжал плавание под защитой ледяного контрфорса.

Николас Берг не участвовал в общем веселье. Он старательно пережевывал замечательный мясной пирог, сдобренный густой подливкой, но смог впихнуть в себя лишь несколько кусочков. Хорошее настроение команды раздражало, веселый смех казался неуместным, когда вся его жизнь повисла на волоске. Нику хотелось одернуть их, прекрасно сознавая, что несколько резких слов вгонят подчиненных в оцепенение.

Он прислушивался к добродушным подковыркам и беспечным шуткам младших офицеров, чувствуя себя намного старше, несмотря на незначительную разница в возрасте. Как могли они так возмутительно легкомысленно смеяться, когда на кону стояло все — шестьсот жизней, лайнер, десятки миллионов долларов и будущее Ника. Вряд ли им доведется узнать, что значит рискнуть делом жизни, поставив на орла или решку. И вдруг в груди у Ника вспыхнула неожиданная, необъяснимая зависть. Наперекор всему ему страстно захотелось присоединиться к ним, сбросить напряжение и хоть на какое-то время поддаться общему настроению. Вот уже пятнадцать лет ничего подобного не происходило с ним, в этом не было нужды.

Ник резко вскочил на ноги, и на мостике воцарилась тишина. Все вернулись к своим обязанностям, и никто не поднял глаз на капитана, медленно пересекавшего палубу. Говорить ничего не пришлось, хватило простого движения. Ник смутился — слишком уж легкая и недостойная его победа.

Он взял себя в руки, прогнал слабость, набираясь уверенности, настраиваясь на решение неподъемной задачи, и остановился у распахнутой двери радиорубки. Трог оторвался от приборов; мужчины обменялись понимающими взглядами. Два человека, полностью посвятившие себя делу, — тут не до лирики.

Ник кивнул и двинулся дальше. Его мужественное лицо выражало твердость и непреклонность. Однако едва он пересек мостик и, остановившись у бокового окна, взглянул на величественную стену льда, сомнения вспыхнули с новой силой.

Ради чего все жертвы? Чего он достиг? Стоило ли отказываться от простых радостей жизни, избрав крутую дорогу к успеху? Сколько прекрасных мгновений упущено в спешке, сколько любви, теплоты, дружбы! С внезапной болью Ник подумал о женщине, что некогда была ему женой. Она ушла и забрала с собой сына. Но почему? И с чем он остался после стольких лет самоотречения?

Позади зашипело радио, и сквозь треск помех прорвался голос на шестнадцатом канале:

— Всем! Всем! Всем! Терплю бедствие!

Ник развернулся и бросился к радиорубке, пока спокойный, уверенный голос зачитывал координаты «Золотого авантюриста».

— Угроза неизбежного столкновения. Готовимся покинуть судно. Может ли кто оказать помощь? Повторяю. Может ли кто оказать помощь?

— Боже! — промолвил Дэвид. — Их подхватило течение и несет на мыс Тревоги со скоростью девять узлов. Они в полусотне милях от берега, а нам еще идти двести пятьдесят.

— Где «Ла-Муэт»? — прорычал Ник. — Где этот проклятый черт?

— Сэр, мы просто обязаны связаться с «Авантюристом». — Старший помощник бросил взгляд на карту. — Высаживаться на шлюпках в такую погоду — чистое самоубийство.

— Благодарю, старпом, — сдержанно ответил Ник. — Я всегда с удовольствием выслушиваю ваши советы.

Дэвид вспыхнул, но под румянцем скрывалось не смущение, а гнев. Несмотря на огромное напряжение, навалившееся на Ника, он отметил это и взял себе на заметку — старший помощник обладал не только умом, но и упорством и решительностью.

Аллен, конечно, прав. Сейчас следует думать только о спасении жизней.

Ник поднял голову и взглянул на айсберг. Низкое облако зацепилось за гребень и, закрученное ветром, сорвалось и стало сползать по склону, словно сбежавшее молоко из огромной кастрюли.

Пришло время выходить на связь. Похоже, «Ла-Муэт» одержала-таки верх в игре в молчанку. Ник уставился на облако, составляя в голове сообщение. Надо во что бы то ни стало убедить капитана отложить высадку и дать «Колдуну» хоть немного сократить расстояние, а то и вовсе добраться до лайнера, пока тот не налетел на скалы мыса Тревоги.

Безветрие усугубляло царившее на мостике молчание. Команда смотрела на капитана, ожидая его решения, и только эфир на несущей частоте шестнадцатого канала потрескивал и подвывал.

Внезапно тишину разорвал глубокий сочный голос с ярко выраженным французским акцентом. Ник прекрасно помнил его даже после стольких лет.

— Капитану «Золотого авантюриста». Говорит капитан спасательного буксира «Ла-Муэт». Иду к вам с максимальной скоростью. Вы согласны на открытую форму Ллойда «без спасения нет вознаграждения»?

Лицо Ника осталось непроницаемым, хотя сердце едва не выпрыгнуло из груди. Итак, Жюль Левуазан прервал молчание.

— Нанесите на карту его координаты, — негромко приказал Ник.

— Они нас опередили! — На лице Дэвида отразился испуг, когда он отметил местоположение «Ла-Муэт». — На сотню миль!

— Ничего подобного. — Ник тряхнул головой. — Он лжет.

— Сэр?

— Лжет, я говорю. Записной враль. — Ник поднес огонек к сигаре, раскурил ее и только потом обратился к радисту: — Вы засекли его?

Трог взглянул на экран радиопеленгатора, отслеживавшего передачи с «Ла-Муэт».

— Получена только одна обсервация. Мы не сможем…

— Просчитайте наилучший маршрут из залива Сан-Хорхе, — прервал его Ник и повернулся к Дэвиду: — А вы нанесите на карту расчетную точку.

— Разница составляет больше трехсот миль…

— Ну вот, — кивнул Ник. — Старый разбойник ни за что не стал бы выдавать свои координаты всему миру. Мы впереди, идем на пять узлов быстрее и возьмем «Золотой авантюрист» на буксир раньше, чем он появится на радаре.

— Сэр, вы будете согласовывать контракт с «Флотилией Кристи»?

— Нет, мистер Аллен.

— Но если мы не вмешаемся, они примут условия «Ла-Муэт»!

— Сомневаюсь, — пробормотал Ник и едва не пустился в объяснения. «Дункан Александер, будучи страховщиком собственных судов, не примет открытую форму Ллойда, пока лайнер на плаву и не на буксире. Он постарается выторговать почасовую оплату и премиальные, а на это не пойдет Жюль Левуазан, выбивая куш пожирнее. Оба мошенника будут торговаться до тех пор, пока суда не окажутся в прямой видимости друг от друга. К тому времени я возьму „Авантюрист“ на буксир, а после выбью через суд из этого ублюдка Дункана двадцать пять процентов стоимости лайнера…»

Но Ник ничего этого не сказал и, прежде чем покинуть мостик, сухо бросил старпому:

— Так держать, мистер Аллен.

Ник вошел в каюту, захлопнул дверь, привалился спиной к створке и зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Ведь все по-прежнему было на волоске, еще немного — и он вышел бы на связь, отдав преимущество «Ла-Муэт» и оказавшись в проигрыше.

Капитан услышал слова Дэвида Аллена: «Видали? Ничем его не проймешь. Бедолаги готовы были уже грузиться в лодки, а ему хоть бы хны. Наверное, унитаз замерзает, когда он ходит по малой нужде». И хотя голос звучал приглушенно, в нем отчетливо слышалось негодование.

Ник постоял еще немного с закрытыми глазами, затем оттолкнулся от двери и выпрямился. Ему хотелось действовать, тем более что ожидание и неопределенность вымывали остатки сил и решительности.

«Господи, пусть мне повезет добраться до них вовремя». Ник и сам не знал, чего было больше в этой молитве: желание спасти людей или надежда получить награду.

Капитан «Золотого авантюриста» Базил Рейли был высок, его поджарое тело дышало силой и энергией. На сильно загоревшем лице проступали более темные пигментные пятна. Густые усы отливали серебром, словно шкура песца; в глазах, окруженных тонкими морщинками и упрятанных под мешковатыми веками, светился ум и спокойствие.

Он стоял в наветренном крыле ходового мостика и наблюдал за огромными черными волнами, налетавшими на беспомощное судно. Лайнер развернуло к ним бортом, и с каждым ударом корпус вздрагивал и тяжко, безжизненно кренился, неохотно поддаваясь натиску стихии. Волны перекатывали через леерное ограждение, проносились по палубе и срывались обратно в море, разбиваясь тучей белых брызг, подхватываемых ветром.

Капитан поправил спасательный жилет, сдвинул жесткие парусиновые лямки и в который раз оценил ситуацию.

«Золотой авантюрист» напоролся на льдину в «собачью» — полуночную — вахту, традиционно отводимую для самых молодых судовых офицеров. Удар был едва заметен, но его хватило, чтобы нарушить глубокий сон капитана — легкая заминка и слабое дрожание пробудили инстинкт опытного моряка.

Притопленный кусок айсберга, так называемый щенок — самое опасное, что может встретиться судну. Большие айсберги выступают высоко над водой, хорошо отражают лучи радара, и их легко заметить невооруженным глазом. Даже нерадивым вахтенным по силам избежать столкновения. Однако «щенок» — совсем другое дело. Он сидит в засаде, вся его масса скрыта под темными, бурлящими волнами.

Заметить такую льдину можно лишь всматриваясь в подножия волн и обращая внимание на закрученные спиралью потоки воды, словно там рыскает по кругу огромное морское чудовище. Ночь скрадывает все признаки даже от самого зоркого взгляда, а ведь еще случается, что вода подмывает края льдины и они прячутся под поверхностью футов на десять, превращая айсберг в отточенное горизонтальное лезвие длиной двести — триста футов.

Когда льдина зацепила судно, на вахте стоял третий помощник и лайнер шел неходко — всего лишь двенадцать узлов. И пусть удар был слабым, айсберг вспорол корпус, как брюхо сельди, которую потрошат перед копчением.

Классическая пробоина, похожая на полученную «Титаником», длиной четырнадцать футов и двенадцатью футами ниже ватерлинии, пришлась на два водонепроницаемых отсека, один из которых был главным машинным отделением.

Поначалу откачивать воду не составляло труда, но когда замкнуло электросеть, капитану пришлось бросить все силы, чтобы удерживать лайнер на плаву. Трюмные насосы работали на полную мощность, но вода непрерывно прибывала — море выигрывало схватку.

Три дня назад капитан перевел всех людей с нижних палуб на верхнюю и задраил водонепроницаемые переборки. Экипаж и пассажиры заполнили салоны и курительные комнаты. Роскошное судно преобразилось в осажденный, запруженный толпами город с антисанитарными, ухудшающимися день ото дня условиями.

Капитан невольно вспомнил лондонскую подземку, превращенную в бомбоубежище во время войны. В ту пору он был лейтенантом и, получив увольнение на берег, попал под бомбежку. Ему пришлось провести там одну-единственную ночь, но помять о ней осталась на всю жизнь.

Сейчас на борту судна царила похожая обстановка. Санитарные условия были отвратительными. Четырнадцать унитазов на шестьсот человек, многие из которых страдали морской болезнью и поносом. Ни помыться, ни принять душ. Не хватало даже энергии, чтобы нагреть воду в рукомойниках. Аварийные генераторы едва поддерживали жизненно важные системы — насосы, связь, освещение, навигационное оборудование. Помещения не обогревались, а тем временем температура за бортом упала уже до минус двадцати.

Холод в просторных салонах стоял жуткий. Пассажиры, одетые в меховые пальто, в спасательных жилетах, прятались под наваленными одеялами. Камбуз не работал, и пришлось достать газовые плитки, которыми пользовались во время высадок на берег. Еду не готовили, а выковыривали холодной прямо из консервных банок. Разогревали только супы и горячее питье, пар от которого, смешиваясь с дыханием беспомощных людей, поднимался кверху липким туманом.

Опреснительные установки не работали с момента аварии, и запасы воды подошли к концу, даже горячие напитки приходилось нормировать.

Из трехсот шестидесяти восьми пассажиров только сорок восемь были моложе пятидесяти, однако никто не падал духом. Те самые люди, которых до столкновения со льдиной легко выводила из себя ничтожная морщинка на выглаженном костюме или переохлажденное на несколько градусов вино, теперь смаковали бульон, словно выдержанное шато-марго. Невзирая на холод, они смеялись и оживленно болтали, ставя своей стойкостью в неловкое положение тех немногих, кто пробовал жаловаться. Да что и говорить: мужчины и женщины, оказавшиеся на борту лайнера, не были обычными людьми. Они многого добились в жизни и, решив отправиться в глухой уголок планеты в поисках приключений, морально подготовились к опасностям. Похоже, они расценивали происходящее как задуманную часть путешествия.

И все же капитан не питал иллюзий и сознавал всю тяжесть положения. Всматриваясь сквозь потоки воды, струящейся по иллюминаторным стеклам, он наблюдал за авральной группой на баке. Под руководством старшего помощника четыре насквозь промокших матроса в желтых клеенчатых робах с наброшенными капюшонами стравливали плавучий якорь. Еле передвигаясь на сковывающем холоде, словно роботы, они старались развернуть судно носом к морю и отдалить неизбежное столкновение со скалистым берегом. За последние дни волны, ветер и вес самого лайнера уже дважды срывали поставленные якоря.

Три часа назад капитан отозвал с нижних палуб инженерный состав — ему не хотелось рисковать их жизнями, когда надежда восстановить подачу энергии на главной силовой установке таяла с каждым часом. Битва с морем проиграна, и осталось сделать последний шаг: покинуть беспомощное судно и высадить шестьсот человек на голый берег мыса Тревоги, обрекая их, возможно, на еще большие страдания.

Непрекращающиеся шторма, волны и ветер сбивали, подобно кузнечному молоту, лед с черных скал мыса Тревоги, и он, как и несколько других безжизненных пиков, насквозь прорезал ледяную антарктическую шапку.

Длинный прямой гребень вклинивался в восточный берег моря Уэдделла на пятьдесят миль, достигая в некоторых местах пятидесяти миль в ширину и заканчиваясь раздвоенной косой, похожей на бычьи рога, внутри которых образовался небольшой залив, названный в честь полярного исследователя сэра Эрнеста Шеклтона.

Отмели залива Шеклтона, усеянные шлифованной фиолетово-черной галькой, облюбовала большая колония пингвинов, и поэтому он был постоянным местом остановки «Золотого авантюриста».

Всякий раз, проходя по этому маршруту, лайнер бросал якорь в глубоких, спокойных водах залива. Пассажиры высаживались на берег, фотографировали забавных птиц и любовались удивительными геологическими образованиями, которые своими невероятными, порой смешными формами были обязаны льду и ветру.

Прошло всего десять дней, как «Золотой авантюрист» поднял якорь и, покинув залив Шеклтона, вышел в море Уэдделла. Погода стояла мягкая, ярко светило солнце, море колыхалось легкой маслянистой зыбью. И вот сейчас, в семибалльный ветер, при температуре, упавшей на сорок пять градусов по Фаренгейту, бурное течение тащило лайнер обратно к тому же черному скалистому берегу.

Капитан Рейли не сомневался, что их выбросит на мыс Тревоги. Разгулявшаяся погода не оставляла ни единого шанса… если только французский спасатель не подоспеет раньше.

«Ла-Муэт» уже должна была появиться на локаторе, если верить координатам, переданным в радиограмме. Базил Рейли нахмурился, и на лбу собралось несколько складок, а в глазах промелькнула тревога.

— Сэр, еще одно сообщение из штаб-квартиры. — Второй помощник, похожий на плюшевого медвежонка, укутанного в толстую шерстяную кофту и пальто цвета морской волны, подошел к капитану. Базил Рейли давно перестал требовать от людей следить за соблюдением формы одежды. В морозном воздухе мостика стоял пар от дыхания.

— Отлично. — Рейли глянул на распечатку. — Ретранслируйте это капитану буксира.

В его голосе отчетливо слышалось презрение и к владельцам, и к спасателям, ведущим мелочный спор, в то время как лайнер с шестьюстами людьми на борту ведет в ледяном море битву за жизнь.

Рейли было наплевать на приказы штаб-квартиры, и если только буксир покажется до того, как «Золотой авантюрист» напорется на скальные зубья, он воспользуется правом капитана и тут же примет открытую форму Ллойда.

— Ты только появись, только появись… — пробормотал он себе под нос, поднял бинокль и медленно обвел широкий горизонт, изрезанный черными монолитами волн. В окулярах блеснула белая точка, и сердце замерло. Капитан нервно подкрутил настройку и тут же понял, что в оптику попал отраженный от вершины айсберга луч солнца.

Опустив бинокль, он перешел на подветренное крыло мостика. С этой стороны хватало невооруженного взгляда. Черные утесы мыса Тревоги угрожающе нависли на фоне грязно-серого неба, гребни скал блестели сверкающим льдом, впадины были завалены сугробами, о крутые берега разбивались волны, взрываясь тучами ослепительно белых брызг.

— Шестнадцать миль, сэр. — К Рейли подошел старший помощник. — Похоже, течение слегка забирает на север.

Они помолчали, машинально удерживая равновесие на раскачивающейся палубе. Затем старпом сказал с ожесточением:

— Где же этот чертов лягушатник?

И они снова уставились на негостеприимный подветренный берег, наблюдая, как траурной мантией, с воротником, подбитым горностаем, и полами, украшенными льдом, опускается антарктическая ночь.

Она была очень молода — не старше двадцати пяти, — и даже несколько слоев теплой одежды с накинутой поверху мужской, не по размеру, курткой не прятали стройность фигуры и не скрадывали грациозные, танцующие движения длинных, тренированных ног.

Изящную тонкую шею венчала, словно стебель золотистого подсолнуха, голова с пышной гривой длинных, выгоревших на солнце волос. Серебряные, платиновые и медно-золотистые локоны были небрежно скручены толстым, с мужское запястье, жгутом и заколоты сверху. Выбившиеся пряди падали на лоб и щекотали нос, заставляя ее кривить губы и фыркать, сдувая назойливые завитки.

Балансируя на взмывающей и ухающей вниз палубе с ловкостью наездницы, она держала в руках тяжелый, уставленный кружками поднос и мягко упрашивала:

— Ну же, миссис Гольдберг, вы сразу согреетесь.

— Даже не знаю, милочка… — промямлила седая женщина.

— Ради меня.

— Ну разве только…

Женщина взяла кружку и осторожно отхлебнула.

— Мм… неплохо, — согласилась она и затем перешла на заговорщицкий шепот. — Саманта, буксир уже пришел?

— Придет с минуты на минуту. Капитаном на нем лихой француз с неотразимыми усами, по возрасту — самая пара вам. Хотите, познакомлю?

Миссис Гольдберг — вдова, которой было хорошо за пятьдесят, полноватая и более чем напуганная — слегка подбодрилась и села прямее.

— Ах ты, проказница, — слабо улыбнулась она.

— Я сейчас закончу с этим… — Саманта подбородком показала на поднос и уже на ходу добавила: — Вернусь и посижу с вами. Сыграем в клабр, хорошо?

Когда девушка улыбалась, ее ослепительно белые, ровные зубы оттеняли персиковый загар и веснушки, золотой пудрой усыпавшие нос.

Саманта была нарасхват. Все, и мужчины, и женщины, пытались привлечь ее внимание. Девушка принадлежала к тому редкому типу людей, которые буквально излучают теплоту, как милый котенок, и подкупают детской непосредственностью. В ответ она смеялась, мягко журила, а порой и поддразнивала. Ободренные пассажиры расплывались в улыбке и ревниво провожали ее взглядом. Они считали, что Саманта принадлежит только им, и выдумывали всяческие вопросы, шли на любую уловку, лишь бы подольше задержать ее возле себя.

— Саманта, совсем недавно за нами летел альбатрос!

— Точно-точно, я видел его из окна камбуза…

— Это ведь странствующий альбатрос, да?

— Ну что же вы, мистер Стюарт! Уж вам-то надо бы знать. Это был Diomedea melanophris, альбатрос чернобровый. Но все равно вы подметили добрый знак. Любой альбатрос приносит удачу — научно доказано…

Саманта имела докторскую степень по биологии, и ее пригласили на лайнер в качестве лектора. Она взяла творческий отпуск в университете Майами, где занималась экологией морских организмов.

Пассажиры, большинство из которых были старше ее лет на тридцать, относились к ней как к любимой дочери, но при малейших трудностях тянулись к девушке, словно дети, интуитивно угадывая в Саманте внутреннюю силу. Она стала для них домашним любимцем и матерью-хранительницей в одном лице.

Пока стюард наполнял поднос новыми кружками, Саманта выглянула из дверей временного камбуза, устроенного в баре, и окинула взглядом тесный для такого количества пассажиров салон.

В воздухе висел густой запах табака и немытых тел, но она внезапно почувствовала близость к этим людям и гордость за их мужество. Они держались молодцом.

«Настоящая команда», — подумала Саманта и усмехнулась. Обычно толпы вызывали в ней неприязнь, и она часто размышляла, отчего такое утонченное и гордое создание как человек, попав в толпу, превращается в отталкивающее существо.

Ей вспомнились скопища людей в перенаселенных городах. Саманта ненавидела зоопарки, где зверей держали в клетках. Она не забыла, как рыдала в детстве, увидев исступленно мечущегося у решетки медведя. Бетонные клетки городов мучили своих пленников ничуть не меньше. «Животные должны быть на свободе», — думала Саманта, но человек — самый грозный хищник, отказавший в этом праве многим другим существам — целенаправленно загонял самого себя в безнадежный тупик, разрушал основы своего существования с усердием, по сравнению с которым самоубийственное безумие леммингов кажется вполне умеренным. И только сейчас, здесь, в этих тяжелейших условиях, Саманта впервые по-настоящему гордилась ими… и тревожилась.

Подспудно, где-то глубоко внутри, она тоже страшилась предстоящего — ведь она была создана для моря, любила его и осознавала величественную мощь водной стихии. Саманта не заблуждалась в том, что ждет их всех впереди. Приложив волевое усилие, она расправила поникшие плечи, заставила себя улыбнуться и понадежнее подхватила тяжелый поднос.

Неожиданно в динамиках общекорабельной сети раздался треск, и в наступившей тишине прозвучал сдержанный голос шкипера:

— Дамы и господа, говорит капитан. С сожалением должен сообщить, что спасательный буксир «Ла-Муэт» до сих пор не появился на нашем радаре. Я принял решение о высадке команды и пассажиров на спасательных шлюпках и плотах.

По переполненным залам пронесся вздох, различимый даже в гуле шторма. Саманта заметила, как один из пассажиров, которому она уделяла много внимания, протянул руки к жене и прижал ее седую голову к плечу.

— Все вы прошли инструктаж и не раз отрабатывали учебную посадку. Вам известны ваши группы и пункты сбора. Я надеюсь, мне не стоит напоминать о соблюдении порядка и о том, что распоряжения судового комсостава должны выполняться беспрекословно и неукоснительно.

Саманта тут же поставила поднос и вернулась к миссис Гольдберг. Вдова негромко плакала, потерянно озираясь по сторонам. Девушка обняла ее за плечи.

— Пойдемте, — прошептала она. — Незачем кому-то видеть вас в слезах.

— Саманта, ты не бросишь меня?

— Ну что вы, конечно, нет. — Она помогла женщине подняться. — Все будет хорошо — вот увидите. Представьте только, какую историю вы расскажете внучатам.

Капитан Рейли еще раз прошелся по регламенту оставления судна, перебирая в уме все действия одно за другим. Он помнил внушительный список наизусть, составив его заранее на основе собственного богатого опыта плавания в антарктических водах.

Самое главное при посадке в спасательные шлюпки — не допустить, чтобы кто-нибудь сорвался в воду. При такой температуре смерть наступает в течение четырех минут. Даже если бедолагу немедленно вытащить, то у него все равно остаются те же четыре минуты. Спасти может только сухая одежда и тепло, найти которые сейчас невозможно. А учитывая восьмибалльный ветер, дующий со скоростью сорока миль в час, и двадцатиградусный мороз, коэффициент резкости погоды приближался к семи. Проще говоря, через несколько минут человек окоченеет и полностью лишится сил. Поэтому действовать следовало с величайшей осторожностью.

Второе, и не менее важное, о чем нельзя было забывать, — физическое состояние людей, когда они покинут относительно теплые и безопасные помещения лайнера и окажутся на хрупких плотах и шлюпках посреди бушующего антарктического шторма.

Пассажиров предупредили и постарались психологически подготовить к испытаниям. Один из судовых офицеров проверил одежду и индивидуальные спасательные средства, все приняли по паре таблеток глюкозы, помогавшей организму бороться с холодом, и на каждый плот назначили ответственным опытного члена команды. Вот, пожалуй, и все, что капитан мог сделать для пассажиров. Теперь ему предстояло продумать очередность спуска на воду.

Все шесть спасательных мотоботов, каждым из которых управляет штурман с пятью матросами, пойдут первыми — тройками с обоих бортов. Пока плавучий якорь будет удерживать лайнер носом к ветру, лебедки живо опустят мотоботы с развернутых боканцев гидравлических шлюпбалок на воду, политую из насосов мазутом, чтобы временно сбить волны.

Несмотря на то что спасательные мотоботы — скорее даже, катера — имеют палубу, снабжены надежными двигателями и оборудованы радиостанциями, они плохо подходят для выживания в таких широтах: через несколько часов холод совершенно измотает экипаж. Именно поэтому пассажиров решили разместить на больших надувных плотах, защищенных сверху и с боков двойной обшивкой и обладающих достаточной остойчивостью даже в самый жестокий шторм. На них погрузили запас еды и поставили портативные радиомаяки. Каждый плот вмещал по двадцать человек, и тепла их тел должно было хватить, чтобы они чувствовали себя относительно удобно, пока не достигнут берега.

Что же касается катеров, они соберут плоты, подцепят их на буксир и поведут укрываться в залив Шеклтона.

Даже учитывая разбушевавшуюся погоду, им вполне должно хватить двенадцати часов. Каждый из таких импровизированных буксиров потянет пять плотов, и хотя членам их экипажей придется менять друг друга, они смогут передохнуть под навесами, так что непреодолимых трудностей не предвиделось. Капитан Рейли рассчитывал, что караваны пойдут со скоростью три-четыре узла.

На катера погрузили запас топлива, оборудования и еды на месяц, а то и на два, если урезать рацион. Как только они войдут в спокойные воды залива, плоты вытащат на берег, обложат борта снегом, утрамбуют и превратят в подобие эскимосских иглу. Им придется провести в заливе Шеклтона не один день, ведь французский буксир-спасатель не сможет забрать шесть сотен душ за раз. Кому-то выпадет дожидаться другого спасателя.

Капитан Рейли бросил еще один взгляд на землю. Она уже придвинулась почти вплотную, и, несмотря на стремительно опускавшуюся ночь, ледяные пики сверкали, словно клыки алчного, беспощадного чудовища.

— Что ж, — кивнул капитан старшему помощнику, — начнем.

Старпом поднес к губам портативную рацию:

— На баке, говорит мостик. Приступить к сбросу топлива.

Из шлангов по обоим бортам судна ударили серебристые струи дизельного мазута, выкачиваемого из бункерных цистерн. Ветер не в силах был прорвать сплошную вязкую массу, и она растекалась толстой пленкой по воде, играя всеми цветами радуги под светом прожекторов.

Море тут же успокоилось, волны под тяжелым слоем топлива сгладились и стали мерно, величественно колыхаться под корпусом лайнера.

Капитан и старпом сразу почувствовали беспомощность полузатопленного судна, потерявшего былую легкость и подвижность.

— Мотоботы за борт, — распорядился Рейли, и старший помощник тут же передал приказ по рации.

Гидравлические стрелы шлюпбалок подняли катера с кильблоков, развернулись и свесили их за релинг. Судно провалилось к подножию очередного вала, и придавленный слоем топлива гребень прошел всего в нескольких футах под их днищами. Командиры катеров должны были внимательно наблюдать за морем и включать лебедки с таким расчетом, чтобы киль опустился на обратный скат волны, после чего — едва расцепятся автоматические замки — как можно быстрее отойти от стального борта на безопасное расстояние.

Небольшие катера раскачивались, сверкали влажными желтыми боками в свете прожекторов и, увешанные гирляндами льда, напоминали рождественские игрушки. За упрочненными стеклами иллюминаторов белели сосредоточенные лица командиров, напряженно следивших за черными волнами.

И тут толстый нейлоновый трос, удерживавший конусовидный плавучий якорь, лопнул с оглушительным треском. Оборванный конец просвистел в воздухе кончиком громадного кнута, способного перерубить человека пополам.

«Золотой авантюрист», словно сорвавшийся с узды жеребец, задрал нос, торжествуя освобождение, и беспомощно рухнул вниз, развернувшись вдоль волн и подставив ветру правый борт, над которым все еще болтались три желтых катера.

Из темноты надвинулся гигантский вал. На одном из катеров перерубили тросы, он тяжело плюхнулся на воду, замолотив малюсеньким винтом и тщетно пытаясь развернуть нос. Налетевшая волна подхватила катер и бросила его на стальной борт лайнера.

Корпус мотобота лопнул, словно перезревшая дыня. С мостика видели, как членов экипажа смело во мрак. Несколько мгновений маяки на их спасательных жилетах тускло мерцали светлячками, затем их поглотил шторм.

Передний катер раскачивался и ударялся о лайнер, как дверной молоток. Носовой конец перекрутило, корма задралась, и налетавшие волны впечатывали мотобот в борт судна. Несколько долгих минут, пока шторм превращал катер в перекрученные обломки, до старпома с капитаном доносились слабые, перекрываемые ветром крики гибнувших моряков.

Третий мотобот тоже яростно мотало. Шлюпбалочные замки не выдержали, и он сорвался с двадцатифутовой высоты, окунулся в бурлящую воду, выскочил, как желтый поплавок, и, стремительно погружаясь под косым углом, исчез в ревущей ночи.

— Боже мой, — прошептал капитан Рейли. Под резким освещением мостика его лицо казалось внезапно постаревшим. В одно мгновение он лишился половины катеров. Время оплакивать людей, которых забрало море, еще придет, а сейчас его потрясла потеря буксиров, поставив под угрозу шестьсот жизней.

— Сэр. — Голос старшего помощника дрожал, — остальные спустились удачно.

С подветренной стороны от непогоды защищал высокий борт лайнера; катера без осложнений легли на воду и отцепили тросы. Сейчас они кружили неподалеку, и лучи их прожекторов словно выщупывали ночь длинными белыми пальцами. Один катер бросился снимать команду с разбитого мотобота и уже возвращался, тяжело переваливая через гребни неистовых волн.

— Три буксира на тридцать плотов… — прошептал капитан.

Он знал, что пастухов на такое стадо недостаточно, но выбора не осталось. Сквозь завывание ветра ему слышалась канонада прибоя, грохочущего о каменистый берег. Мыс Тревоги алкал добычу.

— Спускаем плоты, — промолвил капитан и подумал: «И да поможет нам Бог».

— Номер шестнадцать! — выкрикивала Саманта. — Группа номер шестнадцать, все сюда!

Она собрала восемнадцать пассажиров, приписанных к вверенному ей спасательному плоту.

— Ну вот, все на месте, никто не потерялся. — Они стояли перед тяжелыми дверями из красного дерева, выходящими на носовую палубу. — Приготовьтесь. Как только поступит сигнал, медлить нельзя.

Захлестывающие палубу волны перекатывались на подветренную сторону и не давали воспользоваться десантной сетью для высадки на скачущие под бортом плоты. Вместо этого их надували прямо на палубе, пассажиры бросались к ним и запрыгивали внутрь в промежутке между накатами волн. И уже с людьми плот опускали на грохочущих лебедках в более спокойные воды под защитой массивного корпуса лайнера. Спасательный катер тут же цеплял плот на буксир и отводил к формирующемуся каравану.

— Готовы? — Третий помощник распахнул двери. — Быстрее! Все вместе!

— Пошли, пошли! — закричала Саманта, и пассажиры нестройной толпой вывалили на мокрый и скользкий ботдек. До поджидавшего их плота, который напоминал гигантскую желтую жабу с мерзкой пастью, было едва ли с тридцать шагов, но ветер ударил наотмашь, и до Саманты донеслись испуганные крики. Кое-кто сбился с шага и замер в нерешительности, ежась под безжалостным холодом.

— Не стоять, не стоять! Двигайтесь! — кричала Саманта и подталкивала отставших. Ей приходилось поддерживать миссис Гольдберг, чье грузное тело вдруг стало очень тяжелым и неповоротливым, как мешок с зерном.

— А ну-ка! — Третий помощник подхватил миссис Гольдберг с другой стороны, и вдвоем они втолкнули ее под купол плота.

— Отличная работа, красавица! — подбодрил Саманту моряк и весело оскалил зубы в мужественной, невероятно обаятельной улыбке. Его звали Кен, и он был старше ее на пять лет. Саманта не сомневалась, что они стали бы близки, будь у них чуть больше времени. Кен начал ухаживать за ней с той самой минуты, как она ступила на борт лайнера в Нью-Йорке. И хотя о любви говорить не стоило, ему удалось тронуть ее увлекающуюся натуру, разбудить в Саманте желание, и она постепенно уступала напору и привлекательности молодого командира. Девушка решила поддаться, но не торопилась, заигрывая и поддразнивая Кена. И вот теперь она поняла с внезапной болью, что им уже вряд ли суждено стать любовниками.

— Надо помочь остальным! — выпалила Саманта, перекрикивая завывания ветра.

— Черта с два! Залезайте, живо! — Кен бесцеремонно развернул ее к плоту. Она вползла внутрь и оглянулась на обледенелую, залитую светом дуговых ламп палубу.

Третий помощник бросился к поскользнувшейся и беспомощно барахтавшейся женщине, которую пытался поставить на ноги муж. Из всей группы оставались только они. Кен одним махом поднял пассажирку, и, подхватив ее с двух сторон, мужчины двинулись к плоту, неловко ступая по раскачивающейся палубе притопленного лайнера.

Саманта разглядела надвигавшийся водяной вал и закричала:

— Кен, назад! Ради Бога, назад!

Но он не слышал. Вал достиг палубы, бесшумно перевалил леер и надвинулся громадным морским чудовищем с лоснящимися боками.

— Кен!

В последнюю секунду он обернулся и увидел волну, гребень которой возвышался над его головой. Слишком поздно — они не успевали ни добраться до плота, ни укрыться за дверями. Загрохотала двухбарабанная лебедка, и плот взлетел над палубой так, что у Саманты сердце ушло в пятки. Матрос, управлявший спуском, знал, что катившаяся волна сомнет беззащитный плот, бросит на палубные надстройки или протащит днищем по релингу. Пластиковая обшивка не выдержит и лопнет как воздушный шарик.

Саманта перекатилась к краю и выглянула вниз: черный сверкающий поток подхватил три тела, сбил с ног и смахнул с палубы. Кену удалось вцепиться в ограждение, и несколько мгновений он удерживался, скрываясь с головой в бурлящем водовороте, затем исчез. Когда лайнер грузно накренился в обратную сторону, отряхиваясь от воды, людей на палубе уже не было.

Дождавшись следующего крена, оператор, сидящий в застекленной кабине, быстро развернул болтающийся плот за борт и ловко опустил на воду, где его уже поджидал рыскающий по кругу катер.

Саманта застегнула входной полог и, пробираясь на ощупь между напуганными людьми, отыскала миссис Гольдберг.

— Милая, ты плачешь? — дрожащим голосом спросила пожилая женщина, отчаянно цепляясь за девушку.

— Нет-нет, что вы! — Саманта обняла перепуганную вдову за плечи и свободной рукой вытерла слезы, струившиеся по щекам.

Трог снял гарнитуру и посмотрел на Ника сквозь пелену сигарного дыма.

— Их радист заблокировал ключ передатчика, так что тот выдает теперь непрерывный сигнал для пеленгатора.

Ник понял, что произошло, — люди оставили «Золотой авантюрист». Он промолчал и только кивнул, возвращаясь на мостик. Снедавшее его нетерпение не давало присесть ни на минуту. Перед мысленным взором медленно вырисовывалась надвигавшаяся катастрофа. Карты легли неудачно, а ставкой в игре была жизнь. Сомнений не осталось — «Золотой авантюрист» наверняка выбросит на берег и шторм разнесет судно в щепки. «Флотилия Кристи» зафрахтует, конечно же, «Колдуна» в помощь «Ла-Муэт» для переправки пассажиров лайнера в Кейптаун, но оплата не пойдет ни в какое сравнение со стоимостью контракта с «Эссо», от которого Ник отказался ради этой безумной гонки на край земли.

Игра проиграна — он банкрот. И пусть последствия его глупости проявятся лишь через несколько месяцев, погашение кредитов и выплаты по счетам за постройку второго буксира, который все еще стоял на стапелях, медленно, но неумолимо затянут веревку на его шее.

— Мы еще можем успеть, — раздался в наступившей на мостике тишине напористый голос Дэвида Аллена. — Поблизости от берега течение наверняка развернется и замедлит снос лайнера, так что у нас… — Старпом замолк под хмурым взглядом Ника.

— До них десять часов хода, и уж если Рейли решился на высадку, то можно быть уверенным, что судно у самого берега. Рейли достойный человек. — Ник лично назначал его на «Золотой авантюрист». — Он был капитаном эсминца в Северной Атлантике, самым молодым во всем флоте, потом провел десять лет в компании «Пенинсула энд Ориент», а они берут только лучших…

Ник оборвал себя на полуслове — излишняя болтливость ни к чему, — подошел к радару и выставил наибольшую дальность и яркость. Круглый экран запестрел помехами, но внизу четко высветились контуры утесов и вершин мыса Тревоги. При хорошей погоде да на полном ходу путь занял бы не больше пяти часов, но сейчас они вышли из-под защиты громадного айсберга и с трудом пробивались в штормовой мгле. «Колдун», способный выдерживать большие волны, мог бы идти и быстрее, но, опасаясь напороться на льдину, Ник держал среднюю скорость, а это означало, что «Золотой авантюрист» появится у них в виду только через десять часов. Если не затонет к тому времени.

— Поймал передачу голосом, — возбужденно просипел Трог за спиной Ника. — Сигнал прерывистый и очень слабый. Похоже, на одной из спасательных шлюпок работает портативная радиостанция. — Он прижал наушники обеими руками. — Спасательные плоты с людьми тянут в залив Шеклтона. Один из плотов сорвался с буксирного троса, но для поисков не хватает катеров, и они просят помощи у «Ла-Муэт».

— И те откликнулись?

Трог отрицательно помотал головой.

— Скорее всего они вне зоны действия передатчика.

— Так. — Ник вернулся на мостик. Он до сих пор не вышел на связь и спиной чувствовал молчаливое осуждение команды. Ему опять захотелось поделиться сомнениями, услышать несколько теплых слов, почувствовать дружескую поддержку. У него еще недоставало сил бороться с поражением в одиночку.

— Дэвид, я изучал рекомендации адмиралтейства по навигации вблизи мыса Тревоги, — заметил он, остановившись рядом со старшим помощником. — Назвав его по имени и сделав вид, будто не замечает ошеломленного взгляда и залившегося румянцем лица старпома, Ник спокойно продолжил: — Берега очень крутые, и постоянно дует западный ветер, но есть несколько отмелей, усыпанных галькой. Кроме того, барометр опять поднимается.

— Да, сэр, — с энтузиазмом кивнул Дэвид. — Я за ним все время слежу.

— Вместо того чтобы надеяться на обратное течение, лучше попросите Бога выбросить лайнер на такую отмель. Если погода успокоится, то не все еще потеряно и мы успеем поставить верп до того, как лайнер разобьется.

— Я прочту «Аве Мария» десять раз, сэр, — заулыбался Дэвид, потрясенный неожиданным дружелюбием замкнутого и неприступного капитана.

— Прочтите еще десяток, чтобы нас не опередила «Ла-Муэт», — усмехнулся Ник.

Дэвид впервые видел его улыбающимся и поразился перемене, произошедшей с мрачным лицом шкипера. Оно смягчилось, засветилось обаянием, и старпом отметил, что никогда не замечал, какие у Ника ясные зеленые глаза и ровные белые зубы.

— Так держать. Если что-нибудь изменится, сразу сообщите, — сказал Ник и повернулся к выходу.

— Есть так держать, сэр! — Теперь и в голосе Дэвида Аллена прозвучали дружелюбные нотки.

Изумительные загадочные вспышки полярного сияния дрожали и мерцали в переливающихся струях затопившего горизонт красного и зеленого огня, создавая потрясающие декорации для акта смертельной агонии величественного судна.

Капитан Рейли смотрел в иллюминатор головного катера, наблюдая за трагическим концом лайнера, казавшегося ему в эти последние мгновения необычайно высоким и красивым. Ни одно из судов — к каждому из которых Рейли был привязан, словно к живому существу, — он не любил так, как «Золотого авантюриста». Капитан чувствовал, как вместе с лайнером умирает частичка его собственной души.

Поведение судна изменилось. Море нащупало землю — крутой берег мыса Тревоги, — и лайнер будто потерял голову в предчувствии новой атаки ветра и волн, словно догадывался о своей судьбе. Он раскачивался маятником с амплитудой градусов под тридцать. В крайних точках из воды показывалась красная полоска окрашенного суриком днища. Из бурлящих волн прямо перед лайнером вырастали отвесные утесы. Казалось, что «Золотой авантюрист» вот-вот выбросит прямо на них, но встречное течение подхватило судно и развернуло его носом к заливу. Лайнер скрылся из виду…

Капитан еще долго стоял у иллюминатора, уставившись невидящим взглядом во взлетающие и опадающие гребни водяных валов. Необычное освещение запятнало его застывшее, скорбное лицо серо-зелеными мазками.

Наконец он тяжело вздохнул и отвернулся. Ему предстояло вести жалкий караван в безопасные воды залива Шеклтона.

Судьба все же смилостивилась над ними, послав течение, вынесшее их прямо к берегу. Катера — каждый со своей цепочкой тяжелых, неповоротливых плотов — растянулись на три мили. Капитан поддерживал с ними связь, используя коротковолновую радиостанцию. Несмотря на жестокий холод, экипажи держались бодро и уверенно вели катера, развив неожиданно высокую скорость. Рейли надеялся, что им хватит трех-четырех часов. Слишком много жизней уже потеряно, а пока они не доберутся до берега и не разобьют лагерь, случиться может всякое.

«А что, если невезение закончилось? — подумал он и взял мини-рацию в руку. — Что, если французский спасатель уже поблизости?»

— «Ла-Муэт», как слышите, прием? «Ла-Муэт»…

Катер сидел слишком низко среди громадных волн, мощности крошечного передатчика было явно недостаточно на бесконечных просторах льда и воды, но капитан вновь и вновь продолжал вызывать буксир…

Пассажиры сумели привыкнуть к норовистому поведению обездвиженного лайнера, к его подъемам и падениям, к величественному раскачиванию, напоминавшему громадный, отбивающий такт метроном; смирились с выстуженными, забитыми людьми холлами, свыклись с отсутствием удобств.

Люди набрались решимости и мысленно приготовились к еще большим испытаниям, но никто — из тех, кто оказался на спасательном плоту номер шестнадцать, — даже представить не мог, что им доведется пережить. Саманта, самая молодая среди пассажиров, самая выносливая и знающая, и то оказалась застигнутой врасплох.

Едва полотнище застегнули, как внутри воцарился кромешный мрак: водонепроницаемый купол не пропускал ни лучика света.

Саманта сразу поняла, что темнота раздавит людей, вытянет из них последние душевные силы и, что самое страшное, вгонит в панику, лишив ориентации. Поэтому она распорядилась, чтобы пассажиры зажигали по очереди сигнальные огни на спасательных жилетах и, видя друг друга, могли хоть немного успокоить натянутые нервы.

Затем Саманта рассадила людей вдоль борта по кругу, чтобы дать им возможность вытянуть ноги к центру и уравновесить плот.

После гибели Кена она взяла командование в свои руки; остальные, как и следовало ожидать, полностью положились на нее. Именно Саманта вылезла наружу, в жуткий ночной мороз, чтобы закрепить буксирный трос, брошенный со спасательного катера. Вернулась она насквозь продрогшая, трясясь от холода и едва переставляя ноги. Ушло почти полчаса энергичных растираний, пока в руках и лице не восстановилась чувствительность и обморожения, к счастью, удалось избежать.

Когда караван двинулся в путь, невыносимая болтанка превратилась в настоящий кошмар. Малейшие движения моря или порывы ветра тут же передавались сбившимся в кучу людям, а стоило плоту отклониться в сторону, как буксирный канат резко выдергивал его на курс. Подстегиваемые ветром, беснующиеся вблизи берега волны достигали двадцати футов, плот взлетал на гребень и устремлялся к подножию. Плот не был оснащен килем, а посему норовил закрутиться волчком, пока натяжение каната не разворачивало его в обратную сторону. Первой сдалась миссис Гольдберг, и теплая струя рвоты фонтаном обдала «аляску» Саманты.

Тент, накрывавший плот, не пропускал воздух, только в самом верху находилось несколько вентиляционных отверстий. Резкий сладковатый запах рвотной массы тут же заполнил все пространство, вызвав ответные приступы тошноты у доброй половины пассажиров.

Холод стоял убийственный. Он насквозь пронизывал двойную обшивку плота и купол, подбираясь к ногам и спинам. Пар, вырывавшийся изо рта, конденсировался и превращался в иней. Даже рвота на палубе и одежде замерзла. Саманта прекрасно представляла, каким коварным может быть холод.

— Давайте споем! — принялась она подбадривать людей. — Сначала «Янки-Дудл». Мистер Стюарт, начинайте! Ну же! Хлопаем в ладоши. Повернитесь к соседу и хлопайте в ладоши друг друга.

Девушка ползала на коленях, дергала товарищей по несчастью, расталкивала, тормошила их, не давая впасть в забытье, которое ничего общего не имело со сном и было вызвано резким падением температуры тела. Она доставала леденцы из неприкосновенного запаса и запихивала в рот пассажирам.

— Пойте и грызите карамель! — командовала Саманта, зная, что сахар помогает организму бороться с холодом и морской болезнью. — Хлопайте в ладоши, двигайтесь! Мы вот-вот приплывем!

Когда все выдохлись окончательно, она взялась рассказывать разные истории, и как только упоминалась, скажем, собака, полагалось лаять, прихлопывая ладошами в такт, кукарекать или кричать по-ослиному.

От пения и разговоров у Саманты нещадно саднило горло, подобрался холод, навалилась усталость и апатия — первые признаки того, что она на грани срыва и готова сдаться. Девушка попыталась приободриться и заставила себя сесть.

— Я сейчас разожгу плитку и согрею нам чего-нибудь горячего, — бодро объявила она. В ответ никто почти и не двинулся, только кого-то опять мучительно вырвало.

— Ну, кому первому налить… — Саманта осеклась. Что-то изменилось. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она поняла — ветер притих и плот двигался плавно, взлетая и опускаясь вслед за волнами; изматывающие рывки буксирного троса прекратились.

Из последних сил она бросилась к застегнутому пологу и скрюченными пальцами рванула застежки.

Заря окрашивала холодное ясное небо тончайшими оттенками розового и лилового. Ветер почти угомонился, но волны продолжали идти горой, цвет воды из черного превратился в бутылочно-зеленый.

Буксирный трос сорвало вместе с соединительной скобой, на ее месте сиротливо болтался кусок пластиковой обшивки. Номер шестнадцать замыкал вереницу плотов, которые тянул третий катер. Саманта высунулась насколько могла, судорожно вцепившись в борт и отчаянно всматриваясь между гребнями волн. Тщетно: караван исчез.

Из виду пропал не только катер, но и каменистые, увенчанные ледовыми шапками скалы мыса Тревоги. За ночь злосчастный плот снесло на безбрежные пустынные просторы моря Уэдделла.

Отчаяние захлестнуло Саманту. Хотелось разрыдаться от несправедливости жестокой судьбы, но она удержалась, осторожно вдыхая, чтобы не застудить легкие, и вглядываясь в даль слезящимися от ветра и напряжения глазами. Наконец холод загнал ее обратно под купол, в смрадную темень. Обессиленная Саманта легла среди безвольных, недвижных пассажиров и потуже затянула капюшон куртки. Даже при мысли о неизбежных смертях в ее душе ничего не дрогнуло. Наваливалась безысходность; трясина безволия, уже затянувшая остальных, засасывала все глубже и глубже, холод пробирался по ногам и рукам. Саманта смежила веки, и лишь огромным усилием воли снова открыла глаза.

«Нет, я не умру, — твердо заявила она самой себе. — Я не собираюсь вот так лежать и погибать». Отчаяние все равно давило, словно мешок, полный свинцовых чушек, и девушке с трудом удалось повернуться, встать на четвереньки и доползти до ящика с запасами и спасательным оборудованием.

Саманта вытащила из ячейки радиомаяк и замерзшими, непослушными пальцами в толстых рукавицах сорвала полиуретановую упаковку. На приборе размером с сигарную коробку была по трафарету нанесена инструкция, но Саманте она не понадобилась. Девушка включила радиомаяк и вернула прибор на место. В течение как минимум сорока восьми часов — или пока не сядут аккумуляторы — он будет неутомимо транслировать радиокомпасный пеленг-сигнал на частоте сто двадцать один с половиной мегагерц.

Оставалась призрачная надежда, что французский буксир поймает слабенький голос маяка и найдет их. А сейчас Саманте нужно было сосредоточиться на неподъемной задаче: как вскипятить полкружки воды на таблетке сухого спирта и при этом не ошпариться. Поразмыслив, девушка пристроила плитку на коленях, удерживая равновесие при качке. Пока руки были заняты работой, Саманта подбирала слова и крепилась духом, чтобы сообщить остальным неприятную новость.

Покинутый людьми «Золотой авантюрист», с мертвыми двигателями, застопоренным штурвалом, с телеграфным манипулятором, заблокированным в режиме непрерывной передачи однотонального сигнала бедствия, но по-прежнему залитый палубной иллюминацией, стремительно приближался к черным скалам мыса Тревоги.

Утесы, сложенные из необычайно твердых горных пород, уходили в воду почти отвесно, и даже вечные атаки свирепого моря почти не оставили следов — все так же сверкали острые ребра скал и блестели отполированные поверхности разломов.

Не встречая препятствий, волны обрушивались на камень, оглушительно громыхая и сотрясая воздух, словно мощный заряд взрывчатки, яростно взметались у неподвижных скал и обессиленно откатывали назад.

Именно эти отраженные волны удерживали «Золотой авантюрист» от столкновения с утесами. Обрывистое дно уходило на сорок саженей возле скал, оставляя лайнеру достаточно места под днищем.

Вблизи утесов ветер смолкал, в зловещей неподвижности воздуха судно прибивало все ближе и ближе, корпус раскачивался из стороны в сторону, чуть не задевая надстройками каменные стены. Один раз лайнер все же коснулся скалы, но отраженная волна отпихнула его обратно. Каждый новый вал толкал «Золотой авантюрист» на утесы, а порожденная им же волна отбрасывала судно, чуть-чуть смещая его вдоль берега. При желании человек без труда перескочил бы с вершины скалы на палубу лайнера.

Внезапно сплошная линия утесов оборвалась, разделившись на три закрученных спиралью столба, изящных, как лепные колонны в храме Зевса.

«Золотой авантюрист» зацепился кормой за одну из них, содрав краску и помяв релинг, и вырвался на простор.

Удары ветра развернули лайнер и направили носом прямо на галечное мелководье просторного залива, где валуны из более податливой породы, обточенные водой до размеров человеческой головы и круглые, как пушечные ядра, усеивали пологое дно и берег.

Прибой ворошил каменную насыпку, и валуны с треском стучались друг о друга, а рыхлые обломки морского льда, прибитые к берегу, шуршали и шипели в такт поднимавшейся и опускавшейся воде.

Выйдя из-под скалы, «Золотой авантюрист» опять попал в объятия ветра, пусть и стихавшего, но все же способного медленно продвигать лайнер носом в глубину залива.

Здесь дно полого поднималось к берегу, и высокие волны перекатывались плавно. Толстый слой мягкого льда сглаживал гребни своим весом, не давая им закручиваться и взрываться седыми бурунами. Волны наслаивались друг на друга и с помощью ветра придавали судну постоянное ускорение, загоняя его на берег.

С громким металлическим скрежетом лайнер выполз на отмель и накренился. Мелкая галька расступилась под весом корпуса, как бы присасываясь к днищу, а волны и порывы ветра довершили дело, вытолкнув судно еще дальше на берег. Короткая ночь закончилась, ветер стих, и волны пошли на убыль. Наступивший отлив окончательно посадил лайнер на мель.

К полудню накрененный под углом в десять градусов нос «Золотого авантюриста» полностью увяз в гальке фиолетового берега. Только корма, словно качели, взлетала и опускалась на волнах, пытавшихся вытолкнуть судно еще глубже на сушу. Впрочем, температура стремительно падала, и куски рыхлого льда смерзались вокруг корпуса сплошным слоем.

Лайнер величественно застыл на влажном сверкающем берегу. Надстройки покрылись бахромой инея, со штормовых портов и якорных клюзов сталактитами свисали прозрачные ледяные иглы.

Аварийный генератор работал до сих пор, и огни на палубе весело переливались, а из динамиков опустевшего салона неслась мягкая музыка.

Если не считать бортовой пробоины, через которую по-прежнему хлестала вода, прочих видимых повреждений не было, и резкие силуэты грозных остроконечных пиков мыса Тревоги лишь подчеркивали изящные обводы лайнера, замершего в ожидании первого, кто придет и, образно выражаясь, сорвет сочный, манящий плод с призового дерева.

Передатчик в радиорубке продолжал посылать однотонный непрерывный сигнал, уверенно принимаемый в радиусе пятисот миль.

Пролежав два часа в тяжелом забытьи, Ник Берг очнулся, как от резкого удара, и сел в койке: вот-вот должно было случиться что-то важное. Ему понадобилось целых десять секунд, чтобы прийти в себя и сориентироваться.

Невыспавшийся, с головной болью, он поднялся на ноги и поплелся в ванную. Пустив обжигающую воду, залез на ватных ногах под душ и помазком намылил щеки.

Когда Ник вышел на мостик, сидевший в радиорубке Трог вскинул на него покрасневшие, слезящиеся глаза, красноречиво говорившие, что радист даже не прилег. Ник ощутил укол стыда.

— Мы по-прежнему опережаем «Ла-Муэт». Думаю, миль на сто, — сухо бросил Трог и отвернулся.

На мостике появился Эйнджел с огромным подносом, от которого исходил аппетитный запах.

— Шкипер, у меня для вас кое-что особенное на завтрак. «Яйца с ангельскими крыльями», по моему личному рецепту.

— Беру всю партию, — фыркнул Ник и повернулся к Трогу уже с набитым ртом: — Что с «Авантюристом»?

— Все тот же пеленг-сигнал, но положение за последние три часа не изменилось.

— Как-как? — поперхнувшись, переспросил шкипер.

— Я говорю, на месте стоит.

— Стало быть, его выбросило на берег в целости и сохранности, раз передатчик до сих пор работает, — пробормотал Ник, позабыв о еде.

Тут в рубку влетел Дэвид Аллен с припухшими глазами, натягивая на ходу бушлат. Кое-как причесанные спереди волосы топорщились на затылке. Ему не надо было два раза повторять, что капитан уже на мостике.

— Похоже, Дэвид, ваши молитвы сработали. — На губах Ника мелькнула скупая улыбка.

Старпом потянулся к столешнице.

— Постучим по дереву и сплюнем через плечо.

Прежнее отчаяние отступило вместе с усталостью. Ник с удовольствием подхватил вилкой еще кусочек, шагнул к переднему окну и глянул вдаль.

Море почти успокоилось, а вот низкое бледно-желтое солнце совсем не грело. Ник посмотрел на термометр — минус тридцать.

На южных широтах выше шестидесятой параллели, где бесконечно кружат области низкого давления, погода настолько переменчива, что шторм может подняться за считанные минуты и так же быстро смениться затишьем. Впрочем, преобладала просто скверная погода. Больше ста дней в году дул сильный ветер, переходящий в штормовой. Фотографии якобы типичных антарктических пейзажей, с их ясной солнечной погодой, искрящимся девственным снегом и айсбергами-исполинами, создают обманчивое впечатление — а все потому, что не так-то просто фотографировать в снежную бурю или пургу.

Ник не доверял затишью, но молил провидение сохранить его подольше. Ему опять захотелось увеличить скорость, и он уже собрался отдать команду, как вахтенный резко переложил руль.

Прямо по курсу, из бурлящего водоворота, словно затаившееся чудовище, показалась ледяная глыба. «Колдун» успел повернуть, и айсберг всплыл на поверхность — черный массив, изборожденный грязными оледеневшими потеками, уродливый и смертельно опасный. Ник не решился отдать команду поднять обороты.

— Через час должен показаться мыс Тревоги! — ликующе воскликнул Дэвид. — Если, конечно, видимость не упадет.

— Упадет, упадет. Надвигается туман. — Ник указал на поднимающиеся с поверхности моря призрачные завитки пара, уплотнявшиеся по мере увеличения разницы между температурой воды и воздуха.

— До «Золотого авантюриста» осталось четыре часа. — Дэвида переполняло возбуждение, и он снова постучал по столу. — Сэр, разрешите спуститься и проверить бросательные концы и остальное оборудование.

Туман сгущался, обволакивая судно белесой дымкой и снижая видимость до нескольких сотен ярдов. Ник метался по мостику как лев в клетке. Руки заложены за спину, во рту незажженная черная «манила». Всякий раз, когда Трог перехватывал радиограммы «Флотилии Кристи», Жюля Левуазана или капитана Рейли, Ник замирал.

Ближе к полудню Рейли сообщил, что потерь больше нет, они добрались наконец до залива Шеклтона и, пользуясь благоприятной погодой, приступили к разбивке лагеря. В конце он еще раз попросил «Ла-Муэт» следить за частотой сто двадцать один с половиной мегагерц и попытаться отыскать сорвавшийся ночью спасательный плот. Подтверждения от «Ла-Муэт» не последовало.

— Они не слушают короткие волны, — проворчал Трог.

Ник мельком подумал о несчастных, оказавшихся на плоту, — печально, но, если температура не поднимется, им не продержаться и дня. Затем отбросил эти мысли и вернулся к переговорам между «Флотилией Кристи» и «Ла-Муэт».

Итак, ситуация круто изменилась, а вместе с ней и позиции сторон.

Пока «Золотой авантюрист» находился в открытом море и спасение сводилось к несложной операции — выстрелить бросательным концом поперек палубы, завести с его помощью стальной трос и взять лайнер на буксир, — Жюль Левуазан настаивал на открытой форме Ллойда, которая гласит: «Без спасения нет вознаграждения».

Коль скоро он не сомневался, что обеспечит «спасение», то не сомневался и в «вознаграждении». Решение о размере выплаты вынесет лондонская арбитражная комиссия Ллойда на основе международного морского права, причем конкретная цифра представляет собой процентную долю остаточной стоимости судна и определяется арбитром в зависимости от сложности и риска, на который пришлось пойти спасателю. Если умело расписать мастерство и отвагу, проявленную при спасении, то выплата может составить миллионы долларов.

«Флотилия Кристи» всеми силами старалась уйти от контракта Ллойда. Судовладельцы хотели уломать Левуазана на посуточную оплату и премиальные, чтобы заранее определить и ограничить стоимость спасения, но натыкались на французскую жадность — вплоть до той минуты, пока не стало известно, что «Золотой авантюрист» выбросило на берег.

С этого момента роли поменялись. В одной из радиограмм Жюль Левуазан поспешно снял предложение открытой формы Ллойда. «Спасение» уже не казалось столь несомненным — к тому времени лайнер могло разметать по скалам мыса Тревоги, — а значит, и «вознаграждение» повисало в воздухе.

Теперь уже Левуазан сражался за посуточный договор, учитывающий путь от Южной Америки и время на доставку вызволенных из беды пассажиров в ближайший порт. Он просил десять тысяч долларов в день и два с половиной процента от остаточной стоимости спасенного лайнера. В глазах Жюля Левуазана, смирившегося с ускользнувшей розовой мечтой о миллионах, эти условия выглядели скромно.

Однако «Флотилия Кристи», первое время предлагавшая вполне солидный посуточный тариф, не замедлила дать обратный ход.

— Мы принимаем открытую форму Ллойда с оплатой доставки экипажа и пассажиров лайнера — вот что заявили по шестнадцатому каналу из штаб-квартиры.

— Условия изменились, — ответил Левуазан, и Трог запеленговал его координаты.

— А мы неплохо его опережаем, — довольно проскрипел он, пока Ник отмечал на карте относительные положения судов.

На мостике «Колдуна» вновь стало тесно. Старшие офицеры в вязаных подшлемниках и толстых синих комбинезонах поверх свитеров громыхали тяжелыми морскими ботинками, завороженно всматриваясь в карту и шепотом переругиваясь.

Вошел Дэвид Аллен со стопкой одежды в руках.

— Сэр, вам стоит переодеться. Я позаимствовал робу стармеха. У вас с ним примерно один размер.

— Он-то знает?

— Да как вам сказать… Я по-свойски заглянул к нему и…

— Отлично сработано, Дэвид, — усмехнулся Ник. — Отнесите, пожалуйста, в мою каюту.

Старпом все больше и больше располагал шкипера к себе.

— Капитан, сэр! — вдруг закричал Трог. — Еще один сигнал, очень слабый, на частоте сто двадцать один с половиной!

— Черт! — ругнулся Дэвид и остановился в дверях капитанской каюты. — Черт! Ведь это тот самый растреклятый сорвавшийся плот!

— Пеленг мне! — прорычал Ник.

— Курсовой угол двести восемьдесят, сорок пять магнитный, — выпалил Трог.

Ник почувствовал, как в нем зашевелилась злость. Итак, спасательный плот находился у них где-то на левом траверзе, в восьмидесяти градусах относительно прямого курса на «Золотой авантюрист».

По мостику побежал растерянный гул, который Ник оборвал одним злым взглядом. Испуганно притихнув, все уставились на карту.

Положение буксиров отмечали разноцветные булавки, красный флажок обозначал «Золотой авантюрист». До него оставалось так мало, а «Ла-Муэт» отставала так ненамного, что один из молодых офицеров не выдержал:

— Если мы повернем за плотом, то чертову лягушатнику лайнер достанется на блюдечке.

Его слова прорвали тишину, и мостик опять наполнился сдержанным роптанием. Ник и головы не поднял. Он просто стоял, склонившись над картой, и упирался в стол стиснутыми добела кулаками. Кругом перешептывались:

— Да они, поди, там давно перемерзли. И что, все бросать ради жмуриков?

— Мы ведь даже не знаем, сколько до них. Эти радиомаяки бьют на сотню миль.

— Французишкам и напрягаться-то не надо…

— Можно подобрать их на обратном пути, когда зацепим «Золотой авантюрист»…

Ник медленно выпрямился и вынул изо рта сигару. Взглянув на Дэвида, замершего в другом конце мостика, проговорил ровным голосом, не меняя выражения лица:

— Старший помощник, растолкуйте, пожалуйста, своим подчиненным, что такое морской закон.

Дэвид помолчал секунду, а потом негромко сказал:

— Спасение людей на море является наивысшим приоритетом.

— Отлично, мистер Аллен, — кивнул Ник. — Переложить руль восемьдесят лево и держать курс на радиомаяк.

Ник повернулся и направился в свою каюту. Оказавшись в одиночестве, он перестал сдерживаться и с размаху врезал кулаком в деревянную обшивку возле стола.

На мостике все замерли, и на целых полминуты воцарилось молчание. Третий помощник попытался слабо возразить:

— Но мы ведь почти рядом!

Дэвид встряхнулся и раздраженно приказал рулевому:

— Курс сорок пять по магнитному компасу.

Пока «Колдун» поворачивал, Дэвид швырнул стопку одежды на штурманский стол и подошел к Трогу.

— Есть поправки?

— Доверни до пятидесяти, — ответил радист и насмешливо фыркнул. — Сначала называешь его хладнокровным ублюдком, а когда он ответил на сигнал бедствия, начинаешь скулить.

Дэвид Аллен промолчал. «Колдун» вошел в туман, с каждым оборотом огромных гребных винтов удаляясь от поджидавшего их приза. «Ла-Муэт» споро преодолевала то небольшое расстояние, которое осталось до мыса Тревоги. Француз словно насмехался над ними, не скрывая своего ликования, сквозившего в радиограммах, и яростно торгуясь с лондонскими владельцами лайнера.

Туман был настолько плотным, что, казалось, его можно резать кусками, словно сыр. Даже высокий нос «Колдуна» не проглядывал с мостика, и Нику приходилось вести судно вдоль нависающего льда как бы на ощупь, пробираясь подобно слепцу в незнакомой комнате.

Они опять двигались рядом со столообразным айсбергом. На радаре злобно мерцали зеленые контуры громадных ледяных островов, во рту стоял противный привкус льда.

— Радист? — напряженно спросил Ник, не сводя глаз с клубящейся завесы.

— Пока ничего, — ответил тот.

Ник переступил с ноги на ногу. Туман гипнотизировал, вызывая головокружение. В какое-то мгновение показалось, что буксир дал большой крен, будто вообразил себя самолетом и решил заложить вираж. Ник прогнал наваждение и уставился в окно, с опаской ожидая, что из пелены вот-вот вынырнет зеленый бок ледовой горы.

— Уже целый час никаких сигналов, — пробормотал стоявший рядом с ним Дэвид.

— Либо в маяке сел аккумулятор, либо они наткнулись на льдину и потонули… — вмешался третий помощник, желавший, чтобы капитан засвидетельствовал и его посильное участие.

— Либо их экранирует айсберг, — закончил за него Ник. На мостике опять повисла тишина, и следующие десять минут раздавались лишь тихие команды по лавированию «Колдуна» между невидимыми, но вездесущими льдинами.

— Ну что ж. — Ник принял наконец решение. — Будем считать, что плот снесло и дальнейшие поиски бессмысленны. Штурман, проложить курс на «Золотой авантюрист». Поднимаем обороты до пятидесяти процентов.

На палубе возникло движение, раздались воодушевленные голоса. У судовых офицеров снова появилась надежда.

— Ничего, мы еще обставим этого лягушатника.

— Да он запросто мог увязнуть во льдах…

«Ла-Муэт» и ее капитану желали всяческих напастей. Даже судно под ногами Ника словно бы встряхнулось и обрело прежнюю легкость, готовясь к последнему, отчаянному рывку за призом.

— Дэвид, сейчас одно можно сказать точно: опередить Левуазана нам уже не удастся. Поэтому придется выложить наш козырь… — Не успел Ник пояснить свою мысль, как его прервал возбужденный фальцет Трога.

— Есть сигнал на сто двадцать полтора!

Мостик захлестнуло почти осязаемое смятение.

— Господи! — в сердцах воскликнул третий помощник. — Ну что им, трудно взять и помереть?!

— Их экранировал тот здоровенный айсберг к северу от нас, — предположил Трог. — Они недалеко, у нас не займет много времени.

— Ага, ровно столько, чтобы упустить приз.

Айсберг был так огромен, что создавал вокруг собственные погодные условия, энергично закручивая воздушные и водяные потоки, которые разгоняли туман.

Плотная пелена раздвинулась, словно занавес в театре, и взору предстала захватывающая дух сине-зеленая, увитая пластами темных потеков ледяная скала-небоскреб. В подножии айсберга море вырезало величественные своды и глубокие пещеры.

— Вон они!

Ник выхватил бинокль из брезентового чехла и навел на черные точки, выделявшиеся на фоне сверкающего льда.

— Нет, — пробурчал он. Пятьдесят императорских пингвинов сбились плотной стаей на одной из плавучих льдин. Силуэты крупных черных птиц, достигавших взрослому мужчине почти до плеча, даже в бинокль казались человеческими.

«Колдун» прошел рядом, вспугнутые пингвины упали на брюхо, замолотили короткими крыльями, скользя по льду, и нырнули в неподвижную воду. Льдина качнулась и закружилась в волнах, поднятых буксиром.

«Колдун» то зарывался носом в скопления плотного тумана, то неожиданно выскакивал на чистую воду. Миражи и оптические иллюзии коварного антарктического воздуха сводили команду с ума, превращая стайки пингвинов в стада слонов или группы размахивающих руками людей и подсовывая прямо по курсу скалы и айсберги, которые тут же исчезали, едва судно к ним приближалось.

Сигналы радиомаяка тоже капризничали: стихали, затем вдруг разрывали тишину на мостике, а через несколько секунд снова пропадали.

— Черт бы их побрал! — тихонько выругался Дэвид. От досады на его щеках разлился румянец. — Куда они запропастились? Неужели трудно зажечь фальшфейер?

Никто не отозвался. Судно погрузилось в туманное марево, и все звуки стихли.

— Сэр, я встряхну их гудком, — сказал старший помощник, когда «Колдун» снова выбрался под искрящиеся лучи солнца. Ник дал согласие, не отводя бинокль от глаз.

Дэвид потянул красную рукоятку сирены, и раздался низкий рев — характерный голос океанского буксира. Басовитое гудение, казалось, всколыхнуло туман, отразилось от ледяных утесов и вернулось обратно раскатами грома.

Саманта держала плитку с сухим спиртом на коленях, подложив под нее стеклопластиковую крышку, снятую с ящика со спасательным оборудованием, и, стараясь не расплескать, разогревала в алюминиевой кружке полпинты воды.

Едва разгоняя темень, немощное голубое пламя излучало призрачное тепло, неспособное поддерживать жизнь. Люди на плоту умирали.

Гэвин Стюарт, склонив седую голову, прижимал к груди мертвую жену. Ее тело уже остыло, восковое лицо приняло умиротворенное выражение.

Не в силах смотреть в их сторону, Саманта склонилась над плиткой, бросила в кружку кубик говяжьего бульона и медленно помешивала, часто смаргивая наворачивающиеся от холода слезы. Из носа потянулась ниточка слизи, и девушке стоило немалых усилий поднять руку и вытереть лицо. Бульон едва разогрелся, но на большее не было ни времени, ни топлива.

Металлическая кружка медленно переходила из одной окоченевшей руки в другую. Люди прихлебывали тепловатую жидкость и неохотно передавали дальше, хотя у некоторых уже не осталось сил даже на такое простое движение.

— Ну же, миссис Гольдберг, — с трудом выдавила из себя Саманта. Холод сковал горло, в голове пульсировала боль из-за рвотной вони, пропитавшей все и вся. — Вы должны попить…

Саманта прикоснулась к ее лицу и тут же отдернула руку — кожа на щеках вдовы стала податливой, словно пластилин, и быстро остывала. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Саманта сумела справиться с собой и накинула ей на лицо капюшон куртки. Никто из пассажиров не обратил внимания — все давно оцепенели от безысходности.

— Возьмите… — Саманта всунула сидевшему рядом мужчине кружку, обхватив его руки и прижав непослушные пальцы к металлической кружке. — Пейте, пока не остыло.

Внезапно воздух сотряс то ли рев умирающего быка, то ли грохот пушечной канонады. Саманта замерла, не в силах поверить. И только второй гудок заставил ее поднять голову.

— Боже мой, — прошептала девушка. — Нас нашли. Теперь все будет хорошо, нас спасут.

Словно немощная старуха, едва передвигая руками и ногами, она протиснулась к ящику.

— Они нашли нас, все будет хорошо, теперь все будет хорошо… — бормотала Саманта, включив маячок на спасательном жилете и нащупывая в дрожащих отсветах лампочки фосфорные фальшфейеры.

— Ребята, давайте все вместе, пусть они услышат нас…

Девушка пыталась растормошить их, попутно сражаясь с застежками входного полога.

— Ну же, последний раз, все вместе, хором, — умоляюще шептала Саманта, но никто не ответил, не двинулся с места. Когда она наконец выбралась наружу, в сырой пронизывающий туман, слезы катились из глаз не только из-за холода.

Саманта потерянно огляделась — казалось, за ночь с неба обрушился и тут же застыл водопад, зловеще нависнув сплошными прозрачными пластами. Лишь через несколько секунд она поняла, что спасательный плот прибило к подветренной стороне отвесного подножия столообразного айсберга. Громада хрупкой ледяной скалы подавляла.

Прошла еще целая вечность, пока Саманта стояла, задрав голову. Затем воздух разорвал очередной пробирающий до мозга костей рев сирены. Слои плотного тумана задрожали, звуковые волны ударили в ледяные утесы и рассыпались гулкими отголосками, заплясавшими по разломам и расселинам, изрезавшим огромный айсберг.

Саманта подняла сигнальный факел. Закоченевшие руки не слушались, и ей с трудом удалось выдернуть кольцо. Фальшфейер зашипел, окутался едким белым дымом и выстрелил малиновым пламенем, зовя на помощь. Девушка стояла, словно крохотная статуя Свободы, вскинув над головой горящий цилиндр и всматриваясь слезящимися глазами в зловещую глубину тумана.

В сгустившемся морозном воздухе опять разнесся трубный вой сирены. Его источник был настолько близок, что Саманта пошатнулась под напором звуковой волны, словно колосок растущей на ветреном взгорье пшеницы. Эхо взметнулось до самой вершины.

Под разрушительным воздействием волн, ветра и перепадов температуры внутри сверкающего тела айсберга давно уже возникли огромные напряжения. И они нашли выход в вертикальной трещине, которая, словно от удара колуном, расколола пятисотфутовую громаду от плоской вершины до самого дна, скрытого глубоко под водой.

Низкочастотные звуковые колебания, излучаемые сиреной «Колдуна», вошли в резонанс с ледяной массой и заставили вздрогнуть обе половины треснувшего ледяного исполина.

Издав звук лопающегося стекла, расселина поддалась и начала расходиться. Мегатонный кусок — громадный ледяной фрагмент, размером с два собора Святого Павла, — оторвался от основной массы айсберга. И стоило ему отделиться, как скопившиеся в нем внутренние напряжения принялись, словно тысячи тонн заложенной взрывчатки, рвать его на части, раскалывая вдоль малейших трещинок.

В воздух взлетели визжащие обломки — одни размером с локомотив, другие не больше кинжала, но столь же острые и смертельно опасные. И под этим градом беспомощно раскачивался на воде крохотный желтый плот.

— Справа по борту, — показал Ник.

Сигнальное пламя разливалось в тумане огненно-красным пятном, отбрасывая причудливые блики на брюхо проплывавшей тучи. Дэвид Аллен победно дернул ручку гудка последний раз.

— Курс сто пятьдесят, — скомандовал рулевому Ник, и «Колдун» послушно развернулся, тут же вырвавшись из объятий тумана на открытый воздух.

В полумиле от них, у подножия отполированной стены зеленого льда, раскачивался на волнах, словно толстая желтая жаба, спасательный плот. Вершина айсберга терялась высоко в облаках, и крохотная человеческая фигурка, стоявшая с ослепительно сверкавшим малиновым пламенем в руке, казалась ничтожной букашкой посреди моря, льда и разлившегося тумана.

— Дэвид, готовьтесь к приему людей, — распорядился Ник и, после того как старпом бросился вниз, перешел на другую сторону мостика, откуда было удобнее наблюдать за спасением.

Внезапно он замер и недоуменно вскинул голову. Взрывной треск, поначалу напоминавший ружейные залпы, сменился пронзительным хрустом рвущихся древесных волокон, как будто огромная секвойя падала под ударами топора. Скрежет нарастал и перешел в рев снежной лавины.

— Боже мой! — прошептал Ник. Очертания ледяной скалы дрогнули, и, чуть покосившись, одна половина начала проваливаться словно сама в себя. Обрушиваясь все быстрее и быстрее, она окуталась гудящим облаком разлетавшихся осколков. Вторая половина айсберга продолжала крениться, пока не прошла точку равновесия, затем рухнула, взметнув зеленый вал воды. Нос «Колдуна» взлетал на гребень и тут же провалился к подножию.

После восклицания Ника на мостике повисла тишина. Вцепившись в ближайшую опору, вахтенные офицеры с благоговейным ужасом взирали на бушевавшие и безразличные ко всему силы. Вода пенилась и кипела под градом зазубренных осколков, многие из которых были размером с загородный дом. Обломки рушились в море, выскакивали, словно поплавки, сталкивались и, неспешно вращаясь, обретали равновесие.

— Ближе! — бросил Ник.

От желтого плота не осталось и следов. Острые куски пропороли хрупкую обшивку, а тяжелые глыбы, крутившиеся, как жернова, утянули под воду растерзанные остатки плота вместе с людьми.

— Еще ближе!

Если кто-нибудь чудом и уцелел в этой лавине, то ему оставалось жить всего четыре минуты, поэтому Ник решительно направил «Колдуна» в кипевшие воды, сметая в сторону подпрыгивающие льдины.

Распахнув ближайшую дверь, Ник вышел на открытое крыло мостика. Он не обращал внимания на холод — его обуревали злость и отчаяние. Столького лишиться, отказаться от «Золотого авантюриста» — и все ради спасения кучки незнакомых людей, которые ускользнули из рук в последнюю секунду. Все тщетно, и размер напрасно принесенной жертвы потрясал. Давая выход кипевшей ярости, Ник крикнул Дэвиду Аллену с его группой матросов на баке:

— Не зевать! Найти их во что бы то ни…

Тут его глаза зацепились за красное пятно, которое выскочило на поверхность зеленой воды и с каждой минутой становилось все ярче и заметнее.

— Обе машины средний назад! — закричал Ник.

«Колдун» успел продвинуться лишь на полкорпуса, сдвоенные винты крутанулись в обратную сторону, преодолевая сопротивление воды, и остановили судно.

Красный предмет вынырнул в просвете между льдинами, и Ник увидел запрокинутую голову в малиновом капюшоне, торчащую из надувного спасательного жилета. Белее плававшего вокруг льда, гладкое безбородое лицо юноши влажно блестело и было необыкновенно привлекательным.

— Доставайте его! — крикнул Ник. На громкий голос молодой человек открыл глаза — зеленые, подернутые поволокой и неестественно большие на бледном овале лица, обрамленном темно-красным капюшоном.

Дэвид Аллен мчался на корму со спасательным кругом и линем.

— Быстрее, черт вас побери!

Бедолага был еще жив, и Ник хотел его спасти, хотел так страстно, что все прежние желания меркли. Он жаждал получить хотя бы эту молодую жизнь в обмен на принесенные жертвы. Молодой человек смотрел ему в лицо.

— Ну же, Дэвид!

— Лови! — крикнул старпом и, взявшись рукой за леерное ограждение, с натугой бросил спасательный круг. Бросок получился мастерский. Круг проскользил сорок футов по неспокойной воде, слегка зацепил покачивающееся тело и дружески пихнул юношу в плечо.

— Хватай! — закричал Ник. — Хватай, говорю!

Голова медленно повернулась, и молодой человек поднял из-под воды руку, неловко пытаясь зацепить круг.

— Еще немного, совсем рядом, — подбадривал Дэвид. — Хватайся.

Юноша пробыл в воде уже две минуты, организм переставал слушаться. Он пару раз вяло взмахнул рукой и даже сумел коснуться круга, но не удержал его, и тот отскочил в сторону.

— Идиот! — взревел Ник. — Хватай же!

На него вновь уставились огромные зеленые глаза, где читалась покорность судьбе. Поднятая рука так и замерла, словно в прощальном приветствии.

Не соображая, что делает, Ник сбросил куртку и стряхнул с ног ботинки. И в ту же секунду отчетливо понял, что стоит ему задержаться на мгновение и подумать рационально, как вся его решимость исчезнет.

Оттолкнувшись изо всех сил, чтобы не задеть релинг на нижней палубе, он прыгнул «солдатиком», с головой ушел под воду и, оглушенный падением, рванулся к поверхности. Холод тут же проник через легкую одежду, тисками сдавил пах и грудь, пронзил лоб тысячами ледяных иголок. Живот свело, руки и ноги, скованные судорогой, отказывались повиноваться. Преодолевая ослепляющую боль, Ник заставил себя двигаться.

Сорок футов — небольшое расстояние, но на полпути он едва не ударился в панику, решив, что ему недотянуть. Ник стиснул зубы и еще сильнее заработал руками, сражаясь с морем, которое превратилось в смертельно опасного противника. Ледяная вода вытягивала тепло, а с ним и последние силы.

Только ударившись выброшенной вперед рукой о покачивающееся на волнах тело, он понял, что доплыл. Ник отчаянно вцепился в надувной жилет и бросил взгляд на палубу «Колдуна».

Дэвид Аллен, вытянув спасательный круг за линь, опять размахивался. Холод сковал движения, и Ник не успел увернуться от летящего прямо в лоб круга, но боли от удара не почувствовал. Лицо, руки, ноги — все онемело.

Отпущенные секунды жизни уходили, пока Ник боролся с безвольным телом, пытаясь накинуть на него круг. Ему удалось просунуть голову и одну руку юноши, но на большее уже не осталось сил.

— Тяни! — отчаянно закричал он и услышал далекий, словно донесшийся со стороны, собственный голос.

Пальцы не сгибались, и Ник, намотав линь на одну руку, судорожно вцепился другой в спасательный жилет юноши. Круг дернулся и пополз к судну, волоча их по воде, кишевшей зазубренными ледяными осколками.

— Тяни же, ради всего святого, тяни! — шептал Ник.

Наконец они ткнулись в стальной борт «Колдуна», и их потащили из воды. Обмотанный вокруг руки линь содрал кожу с предплечья, кровь заливала рукав и тут же растворялась в море, оставляя за собой розовое пятно. Ник не чувствовал боли. Второй рукой он удерживал юношу, не давая тому выскользнуть из спасательного круга.

Ничего не соображая, Ник ступил бесчувственными ногами на палубу и повалился было ничком, но Дэвид не дал ему упасть. Подхватив капитана под мышки, матросы потащили его в камбуз, прогретый от пышущей печки.

— Шкипер, вы как? — продолжал допытываться Дэвид, но когда Ник нашел в себе силы ответить, его рот свело судорогой, а тело забилось в конвульсиях.

— Снимите с него одежду, — скомандовал Эйнджел. Затем с легкостью поднял на мускулистых руках тело юноши, положил навзничь на разделочный стол и сорвал малиновую куртку, вспоров ее по всей длине одним взмахом ножа из золингеновской стали.

Ник наконец обрел голос и прохрипел сквозь перехваченное горло:

— Дэвид, какого черта! Марш на мостик, ложись курсом на «Авантюриста»! — Он хотел добавить чего-нибудь покрепче, но зашелся в кашле, да и вряд ли Дэвид услышал бы — он уже выскочил из камбуза.

— Ничего страшного, все обойдется. Вы у нас старый морской волк. — Эйнджел даже не поднял глаз на капитана, продолжая слой за слоем срезать одежду с тела юноши. — А вот здесь, похоже, классическая гипотермия.

Два матроса помогли Нику снять промокшую одежду, которая успела покрыться сероватой коркой льда и теперь похрустывала. К замерзшим рукам и ногам возвращалась чувствительность, заставляя морщиться от боли.

— Ну все, все, — отмахнулся Ник от матросов, стоя голышом посреди камбуза и растираясь грубым полотенцем. — Возвращайтесь по местам.

Покачиваясь, словно пьяный, он доковылял до печки и подставил теплу продрогшее тело, которое от холода пошло коричневыми и розовыми пятнами. Его продолжал бить озноб.

— Кэп, выпейте кофе, — сказал Эйнджел и одобрительно оглядел Ника, подмечая широкий разворот плеч, грудь, покрытую колечками темных и все еще влажных волос, четкие линии мышц живота и талии. — Не жалейте сахара. Это самое верное средство, чтобы согреться, — посоветовал кок и снова вернулся к лежащему на столе юноше.

Настроившись на серьезный лад, он приступил к работе. Точные, уверенные движения выдавали в нем знающего свое дело человека.

Внезапно он замер, подался назад и выдохнул:

— Вот это да! Пистолетика-то нет!

Ник обернулся, но Эйнджел уже укрыл обнаженную фигуру толстым шерстяным одеялом и принялся массировать.

— Шкипер, нам, девочкам, лучше побыть одним. — Кок усмехнулся, блеснув бриллиантовой серьгой.

В памяти Ника остался мимолетный образ изумительно прекрасного тела юной женщины, чье бледное лицо обрамляла копна медно-золотистых волос.

В толстом свитере, укутанный поверх комбинезона серым шерстяным одеялом, в теплых вязаных носках, Ник обеими ладонями обнимал фарфоровую чашку и вдыхал аромат обжигающего кофе. Это была уже третья за последний час, однако озноб не проходил, и он нет-нет да и передергивал плечами.

Дэвид Аллен передвинул капитанский стул поближе к радиорубке, чтобы Ник мог одновременно командовать судном и следить за радиоперехватом. По левому борту вырастали очертания мрачных скал мыса Тревоги.

Тишину разорвал писк приемника. Вахтенные офицеры замерли, вслушиваясь в долгую трель морзянки, однако для расшифровки требовалась помощь радиста.

— «Ла-Муэт» добралась до лайнера, — объявил Трог и присовокупил, с каким-то извращенным удовольствием оглядывая вытянутые лица: — Они сделали нас, ребята. Двенадцать с половиной процентов за спасение достанется…

— Прекратить отсебятину! — раздраженно бросил Ник, но Трог, прежде чем склониться над блокнотом, вновь язвительно ухмыльнулся и уже потом стал зачитывать вслух.

— «„Ла-Муэт“ — „Флотилии Кристи“. „Золотой авантюрист“ выброшен на берег, зажат льдами и отливом. Точка. Корпус поврежден ниже ватерлинии. Точка. Трюмы подтоплены. Точка. Открытая форма Ллойда совершенно исключена. Подчеркиваю необходимость приступить к спасательным работам немедленно. Точка. Погода ухудшается. Мое последнее предложение — восемь тысяч посуточно и два с половиной процента остаточной стоимости. Жду до 14.35 по Гринвичу…»

Ник разжег «манилу» и рассеянно подумал, что стоило бы их поберечь — это последняя коробка. Окутанный голубым дымом, он нахмурился и поплотнее закутал плечи в одеяло.

Жюль Левуазан ни за что не уступит — до упора будет диктовать условия и выдвигать ультиматумы. Режим радиомолчания, установленный Ником, оправдался. Скорее всего Жюль считал себя в полной безопасности, считал, что на две тысячи миль в округе он единственный спасатель и держит «Флотилию Кристи» за глотку.

Жюль наверняка обследовал корпус «Золотого авантюриста», и если бы увидел, что спасение возможно — пусть даже с вероятностью успеха пятьдесят на пятьдесят, — то предложил бы открытую форму.

Шансы были не на его стороне, а сметливостью и опытом с ним никто не мог потягаться. Стало быть, дело обстояло непросто. Возможно, «Золотой авантюрист» засосало в песок и вморозило в лед… и не следует забывать, что двигатели «Ла-Муэт» развивали жалкие девять тысяч лошадиных сил.

Что ж, в этом случае придется бросить завозной якорь-верп и запитать насосы лайнера… Ник перебирал в уме возможные решения. Будет нелегко, но «Колдун» способен выдать двадцать две тысячи лошадей. К тому же имелись и другие козыри…

Ник взглянул на часы — Жюль поставил двухчасовой ультиматум.

— Радист, — тихо позвал он. Вахтенные офицеры напряглись и как один подались вперед, стараясь не упустить ни слова. — Установить телексную связь с «Флотилией Кристи» в Лондоне и отправить следующее сообщение: «Лично Дункану Александеру от Николаса Берга, капитана „Колдуна“. Точка. Я подойду к „Золотому авантюристу“ через час сорок минут. Точка. Предлагаю спасательный контракт по открытой форме Ллойда. Точка. Предложение действительно до 13.00 по Гринвичу».

Трог удивленно уставился на него и часто-часто заморгал покрасневшими глазами.

— Повторите, — потребовал Ник. Радист, чуть ли не выкрикивая, зачитал текст и недоуменно замер, словно ждал, что капитан отменит распоряжение.

— Выполнять! — Ник встал и повернулся к Дэвиду: — Мистер Аллен, жду вас со старшим механиком у себя в каюте.

Возбужденный гул голосов провожал его, пока капитан не закрыл за собой дверь.

Через три минуты раздался стук, и вошел Дэвид. Ник оторвался от записей.

— Что говорят на мостике? Считают меня сумасшедшим?

— Они еще дети, — пожал плечами Дэвид. — Что они могут знать?

— Не так уж и мало. Впрочем, люди правы. Предлагать открытую форму, не осмотрев место, и есть сумасшествие! Но это сумасшествие человека, у которого не осталось выхода. Садитесь, Дэвид. — Ник уже не мог хранить бесстрастное молчание, ему требовалось выговориться. — Самым настоящим безумием было решиться на эту гонку и выйти из Кейптауна. Я поставил на карту все, отказавшись от контракта с «Эссо», а ведь мне позарез нужны живые деньги. Все висит на волоске: компания, «Колдун», второе судно — все!

— Понятно, — пробормотал сконфуженный неожиданным признанием Дэвид и залился румянцем.

— Так что сейчас я ничем не рискую. Если не получится вытащить «Золотой авантюрист», я теряю лишь то, что и так потеряно.

— Мы могли бы согласиться на более низкую посуточную ставку, — предложил Дэвид.

— Нет. Дункан Александер мой личный враг. Он заключит со мной контракт только в одном случае — если предложение окажется настолько заманчивым, что ему некуда будет деться. Попробуй он отвергнуть открытую форму, я потащу его на заседание комиссии Ллойда, выставлю не в лучшем свете перед его же акционерами. Я вытяну из него все кишки и завяжу узлом на глотке. У него нет выбора. Если же я предложу посуточную ставку на несколько тысяч меньше, чем «Ла-Муэт»… — Ник замолчал и потянулся к коробке с сигарами, но тут же замер с протянутой рукой и вместе с креслом повернулся на громкий стук в дверь. — Войдите!

На синем рабочем комбинезоне Бейкера не было ни пятнышка, и только повязку на голове украшали потеки машинного масла. Развязность и хвастовство, которые Ник выбил из него о переборку машинного отделения, опять вернулись к стармеху.

— Ну и ну! — заявил он с ходу. — Мне тут сказали, что ты решил немного попрыгать. Говорят, у тебя съехала крыша и ты сиганул за борт, а когда тебя выловили, ты, не откладывая в долгий ящик, предложил открытую форму на полную безнадегу.

— Я бы тебе объяснил, — не моргнув глазом ответил Ник. — Да только мне не хватит нецензурных выражений. — Старший механик озорно ухмыльнулся, и Ник поспешил продолжить: — Просто поверь, что играю я с чужими фишками. Все, что можно было, я уже потерял.

— Звучит заманчиво, — снизошел австралиец и нахально угостился «манилами» Ника, не спросив разрешения.

— К тому же стандартные двенадцать с половиной процентов от суточной ставки — жиденькая кашка для команды.

— И тут я соглашусь. — Вин Бейкер поддернул комбинезон.

— А вот если мы доберемся до «Авантюриста», заштопаем его, откачаем воду и отбуксируем за три тысячи миль, не дав пойти на дно, то вырисовываются совершенно иные цифры. Тут уже слышится аромат сочного куска мяса.

— Я тебе вот что скажу… — Винни Бейкер хмыкнул и нехотя продолжил, качая головой, словно удивлялся самому себе: — Пусть ты и британский хлыщ, но мне начинает нравиться твой голос.

— От тебя сейчас требуется продумать, как подать энергию на насосы и якорные брашпили «Авантюриста». Если лайнер выбросило на берег, то придется его верповать, а времени будет очень мало.

Верпование применялось, чтобы помочь буксиру стащить судно с мели, задействовав для этого его собственные якоря и лебедки.

Бейкер беззаботно взмахнул сигарой.

— Вот за это можешь не волноваться — сделаю в лучшем виде.

Не удосужившись постучаться, в дверную щель просунул голову Трог.

— Шкипер, у меня срочное сообщение лично для вас, — объявил он и преувеличенно небрежно, словно королевский флеш, бросил на стол распечатку.

Ник пробежал глазами текст и зачитал вслух:

— «Капитану „Колдуна“ — „Флотилия Кристи“. Предложение открытой формы Ллойда „без спасения нет вознаграждения“ принято. Точка. Вы назначены главным подрядчиком спасательных работ». — Ник широко улыбнулся, показав великолепные белые зубы. — Итак, джентльмены, похоже, мы снова в деле — но одному дьяволу известно, что из него выйдет.

«Колдун» обогнул мыс с тремя перекрученными столбами, уходившими в спокойную зеленую воду. Низкие волны лениво набегали друг за другом на черные скалы.

Взору неожиданно открылся широкий, запруженный льдом залив. Брошенный лайнер, сверкавший и искрившийся в лучах желтого солнца, словно сошедший со страниц волшебной сказки ледяной корабль, величественно высился на фоне грозных скал.

— Какая красота… — с горечью прошептал старший помощник. Прозвучавшую в его голосе боль разделял весь экипаж «Колдуна». У собравшихся на мостике офицеров любое судно, словно живое существо, находило отклик в душе. Даже вид старого, изношенного парохода не оставлял их равнодушными, а что уж говорить о «Золотом авантюристе», который казался прекрасным, породистым зверем.

Николас Берг переживал сильнее других — ведь лайнер был его детищем. Ник лично наблюдал за тем, как на кульманах инженеров-судостроителей рождались изящные обводы «Авантюриста», как он закладывался на стапелях, как его остов обрастал заботливо обработанной сталью бортов. Помнил Ник и о том, как любимая женщина, бывшая некогда его женой, благословила лайнер и, разбив о форштевень судна бутылку, весело смеялась, а брызги шампанского искрились на солнце.

Скажи тогда кто-нибудь Нику, что его будущее будет напрямую зависеть от судьбы лайнера, он бы не поверил…

Ник перевел взгляд на «Ла-Муэт», вставшую на якорную стоянку в устье залива, на границе со льдом. По сравнению с «Авантюристом» французский буксир выглядел неказистым и неповоротливым, словно борец с чрезмерно развитыми плечами. Из единственной трубы в бледное небо валил черный жирный дым, бока отсвечивали такой же маслянистой копотью.

Едва «Колдун» вошел в залив, как на палубе конкурента поднялась суматоха. Благодаря режиму полного радиомолчания и скалам, укрывшим судно Ника от радара «Ла-Муэт», Жюль Левуазан только сейчас узнал о присутствии «Колдуна». Ник догадывался, какой переполох царит на их ходовом мостике. К тому же Левуазан даже и не подумал взять «Золотой авантюрист» на буксир. Жюль, похоже, ни секунды не сомневался, что поблизости нет ни единого соперника. А ведь, согласно морскому праву, буксирный трос, переброшенный на поврежденное судно, давал определенное преимущество, и Жюль проявил непростительное легкомыслие.

— Дайте связь с «Ла-Муэт», — потребовал Ник и после кивка Трога взял микрофон. — Salut Jules, ça va?[1] Тебя еще не вздернули на рее, старый пират? Боюсь, с твоим пузом задачка будет не из легких, — добродушно пошутил Ник, и на шестнадцатом канале повисла долгая пауза.

Затем из динамиков над головой разнесся слащавый голос француза:

— Адмирал Джеймс Бонд, если не ошибаюсь? — Жюль хохотнул, но вышло неубедительно. — И что это за посудина? Линкор или плавучий публичный дом? Николас, ты всегда был выдумщиком, но что тебя задержало в пути? Я думал, ты проявишь побольше резвости, чтобы выхватить у меня кусок изо рта.

— Mon brave,[2] я научился у тебя трем правилам. Во-первых, не рассчитывать на подарки судьбы; во-вторых, в погоне за призом держать рот на замке; и, в-третьих, немедленно заводить буксирный канат. И ты, Жюль, их все нарушил.

— Буксирный канат не так уж и важен — ведь я давно на месте.

— Дружище, я тоже на месте, но вся штука в том, что меня наняла «Флотилия Кристи».

— Ты шутишь! — оторопел Жюль. — Мне никто ничего не сказал!

— Нет, не шучу. Хорошо быть Джеймсом Бондом — всегда найдется кое-какое оборудование, чтобы переговорить с кем надо без лишних ушей. Впрочем, верить мне на слово, конечно же, не стоит, так что валяй, сам связывайся с «Флотилией Кристи», и тебе объяснят. А покамест убери куда-нибудь свою развалюху — мне надо заняться делом.

Ник бросил микрофон Трогу и распорядился:

— Записывайте на пленку все его сообщения. — Затем повернулся к Дэвиду Аллену: — Нужно обламывать лед, пока он окончательно не схватился. Поставьте к штурвалу лучшего рулевого.

Ник преобразился — пропал угрюмый затворник, сомневающийся в каждом шаге, впадающий в ступор при малейшей заминке и мучительно выдавливающий из себя хоть какое-то решение.

Дэвид Аллен слушал, как он отдает распоряжения в машину, и думал: «Да, стоит шкиперу взяться за дело, как все у него горит в руках».

— Стармех, самый полный вперед на оба дизеля — будем ломать лед. Затем надеваешь водолазный костюм и давай ко мне. Взглянем на машинное отделение «Авантюриста».

Затем Ник опять повернулся к Дэвиду. Казалось, капитан чуть ли не приплясывает от нетерпения, словно боксер в ожидании гонга.

— Старпом, принимайте мостик. Распорядитесь, чтобы Эйнджел приготовил нам чего-нибудь горячего — и побольше сахара.

— Я дам команду стюарду, — сказал Дэвид. — Эйнджел сейчас ни на что не годен. Он как с куклой возится с девушкой, которую мы вытащили из воды. Того и гляди, начнет одевать ее в платьица и катать в колясочке…

— Знать ничего не хочу. Передайте Эйнджелу, что мне нужна еда — и хорошая еда, ясно? — прорычал Ник и отвернулся к окну, вперившись взглядом в льдины, перегородившие вход в бухту. — Не то лично спущусь вниз и прижму его как следует.

— Я думаю, он бы не возражал, — пробормотал Дэвид.

Ник не остался в долгу и тут же набросился на старпома:

— Сколько раз вы проверяли спасательное оборудование?

— Четыре.

— Проверьте в пятый. Запустите все дизельные генераторы и погоняйте их, затем заглушите, дайте остыть и подготовьте к переброске на лайнер. Энергия на «Авантюристе» должна быть не позже завтрашнего полудня.

— Есть!

— Что показывает барометр?

— Не знаю…

— С этой самой секунды и до конца операции вы обязаны в точности знать атмосферное давление и немедленно докладывать мне о малейших изменениях.

Дэвид поспешно склонился к прибору.

— Барометр дает тысячу восемнадцать…

— Слишком высоко, — заметил Ник. — И это чертово затишье… Барометр обязательно прыгнет. Не спускайте с него глаз.

— Есть!

— По-моему, я распорядился проверить оборудование?

— Сэр! — позвал Трог. — «Флотилия Кристи» только что подтвердила наш статус, а «Ла-Муэт» приняла посуточный контракт на доставку пассажиров с берега залива Шеклтона до Кейптауна. Левуазан хочет поговорить с вами.

— Передай ему, что мне недосуг. — Ник не спускал глаз с нагромождения льдин. — Хотя постой… — Он передумал и взял микрофон. — Жюль?

— Нечестно играешь, Николас. Ударил в спину старому другу, который любит тебя, как брата.

— Жюль, я занят. Это все, что ты хотел мне сказать?

— Похоже, ты ошибся, Николас. В этот раз удача тебе изменила. «Авантюрист» сел на мель прочно, да и с погодой творится непонятно что. Ты смотрел метеосводку с острова Гоф? Нет, Николас, с лайнером ты попал впросак. Послушай старика…

— Жюль, у меня двадцать две тысячи лошадей.

— Все равно — на сей раз тебе попался кусок не по зубам.

— Au revoir, Жюль. До свидания. Приглашаю тебя на заседание арбитражной комиссии.

— Кстати, можешь прислать со своего плавучего борделя пару блондинок и бутылку вина.

— Пока, Жюль.

— Удачи, mon vieux.[3]

— Эй, Жюль, ты желаешь мне удачи, а ведь это дурная примета. Сам меня учил.

— Да, я знаю.

— Тогда и тебе удачи, Жюль.

Ник смотрел вслед уходящему по маслянистой зыби буксиру, маленькому, грузному и нахальному — в точности как его капитан. Однако чувствовалась в этом уходе какая-то подавленность и уныние.

Ника кольнуло раскаяние — все же француз некогда был его наставником и добрым другом. Триумфальное чувство победы сошло на нет, оставив после себя горький привкус. Ник тут же беспощадно задавил в себе жалость — отчаянная и тяжелая гонка шла честно, а Жюль попросту отнесся к ней беспечно. Старое правило гласило, что любой конкурент — это ненавистный враг, которого надо давить изо всех сил. И будучи побежден, он заслуживает лишь презрения. Сочувствие размягчает и отбирает решимость.

Хотя по отношению к Жюлю Левуазану презрение вряд ли уместно. Он наверняка отыграется, перехватив у Ника из-под носа следующую работу. Да и весьма прибыльный контракт на перевозку пассажиров с берега залива Шеклтона покроет все его затраты, и в кармане даже останется кое-какая мелочь.

Стоявшая же перед Ником задача решалась не так просто. Он выбросил Жюля из головы и перевел взгляд с французского буксира, огибавшего утес, на покрытые льдом воды залива. В прищуренных глазах росла тревога. Левуазан был прав — выложиться придется полностью.

Равноденственный сизигийный прилив, действуя заодно с высокими штормовыми волнами, выбросил «Золотого авантюриста» так далеко на берег, что сейчас, когда море успокоилось и наступил отлив, лайнер увяз на редкость плотно. Кроме того, корпус развернуло под углом к береговой линии, и «Колдуну» не удастся вытянуть судно сразу — придется его раскачивать из стороны в сторону.

Чем дольше Ник всматривался, тем яснее становилось, насколько глубоко ушла в гальку тяжелая стальная туша полузатопленного «Авантюриста». Отковырнуть его будет не проще, чем обмусоленную ириску, прилипшую к детскому одеялу.

Ник пригляделся ко льду. Среди блинчатых льдин и ледовой каши торчали огромные торосы, выломанные из подтаявших айсбергов и пригнанные ветром в залив, словно стадо овец.

Перепады температуры норовили сковать все это месиво в единое целое, и создавалось впечатление, что некий чудовищный осьминог обвивает корму «Авантюриста» толстыми блестящими щупальцами. И пусть форштевень «Колдуна» был усилен, а лед еще не успел схватиться намертво, Ник знал, что нельзя недооценивать его прочность. «Белый лед — мягкий лед», гласила старая мореходная мудрость, но повсюду торчали, словно цукаты в пудинге, вмороженные торосы зеленого глетчерного льда, способные с легкостью пропороть обшивку буксира.

Не хватало еще посылать Жюлю Левуазану сигнал бедствия… Ник поморщился при этой мысли.

— Руль право пять, прямо руль, — тихо скомандовал Ник, выравнивая «Колдун». Очень важно вывести судно форштевнем точно под прямым углом к кромке льда. Малейшая ошибка, и нос буксира соскользнет, подставив острым льдинам уязвимый борт.

— В машине, готовность.

На полных десяти узлах «Колдун» устремился к ледяной массе. Ник рассчитал момент удара точно и за полкорпуса до границы льда коротко бросил:

— Средний назад.

Буксир дернулся и, замедляя ход, вполз на ледяное поле. Корпус протестующе заскрежетал, нос задрался, лед не выдержал, звонко хрустнул и вздыбился по бортам.

— Полный назад.

Сдвоенные гребные винты вспенили воду, расчищая пролом, и «Колдун» выбрался на открытое пространство. Ник выровнял буксир.

— Полный вперед.

«Колдун» опять прыгнул, в последнюю секунду сбрасывая скорость и выламывая толстые куски льда. Поочередно используя правый и левый гребные винты, Ник умело раскачал корму и разогнал царапавшие корпус глыбы. Затем отвел буксир назад и снова выровнял.

Наскакивая, проламывая и расталкивая фрагменты льда, «Колдун» забрался глубоко в бухту. Ледяное поле пошло паутиной трещин.

На мостик выскочил запыхавшийся Дэвид Аллен.

— Сэр, оборудование проверено и приведено в готовность.

— Мостик ваш, — распорядился Ник. — Больше ломать не надо. Просто покрутитесь на месте.

Он чуть было не напомнил Дэвиду, чтобы тот поберег винты, но вовремя сдержался — старпом успел проявить себя и доказал, что хорошо знает свое дело. Вместо этого Ник добавил:

— Я пошел одеваться.

Вин Бейкер опередил его и уже сидел в отсеке для спасательного оборудования, наполовину опустошив поднос с едой. Эйнджел замер рядом со стармехом, но едва Ник спустился по металлическому трапу, кок сдернул салфетку со второго дымящегося подноса.

— Замечательно приготовлено, — пробормотал Ник, с трудом проглатывая последний кусок. Удивительно, что в таком взвинченном состоянии ему удалось запихать в себя хоть что-нибудь. Однако полный желудок — первая линия обороны от холода.

— Шкипер, Саманта рвется с вами поговорить.

— Какая такая Саманта?

— Та девушка — она хочет сказать вам спасибо.

— Эйнджел, ну неужели трудно сообразить, что у меня полно других забот?

Ник успел надеть шерстяное белье и теперь с помощью одного из матросов забирался в водолазный костюм. К тому моменту, когда помощники застегнули двойную молнию, девушка напрочь вылетела у него из головы. Поверх водонепроницаемых бахил и рукавиц натянули еще один полиуретановый костюм. После того как Нику и Вину Бейкеру водрузили на головы шлемы со встроенными микрофонами и дыхательными шлангами, они стали походить на раздутых человечков с рекламы покрышек «Мишлен».

— Ну что, стармех? — спросил Ник, и в наушниках раздался скрипучий голос Вина Бейкера:

— Гулять так гулять!

Ник отрегулировал громкость и нацепил регенерационный дыхательный аппарат. Им не придется нырять глубже тридцати футов, и вместо громоздких стальных баллонов со сжатым воздухом вполне сойдет кислород.

— Пошли, — сказал Ник и вразвалку двинулся к трапу.

Шестнадцатифутовый надувной «Зодиак» с обоими водолазами и двумя помощниками опустился на воду. Вин потеснил одного из матросов и сам подкачал топливо в двигатель.

— А ну-ка, любезный, — строго сказал стармех, и навесной «Джонсон Сихорс» завелся с первого оборота. Лодка осторожно двинулась в проход между льдинами, покамест матросы баграми отталкивали острые осколки, грозившие прорвать мягкую обшивку «Зодиака».

В наушники Ника ворвался голос Дэвида Аллена:

— Капитан, докладывает старший помощник. Барометр начинает зашкаливать, уже тысяча двадцать один.

Как Николас и предсказывал, давление прыгнуло вверх. А за скачком неизбежно следует падение — и тем круче, чем выше был взлет.

Жюль Левуазан предупреждал, что надвигаются большие неприятности…

— Что в метеосводке с Гофа?

— Тысяча пять и продолжает падать, ветер тридцать пять узлов, направление триста двадцать градусов.

— Отлично, мало нам не покажется, — буркнул Ник и взглянул сквозь стекло шлема на восхитительное бледное солнце — оно не слепило глаза, позволяя рассмотреть тонкий золотистый ореол, напоминавший нимб святых на картинах средневековых художников.

— Шкипер, ближе не подобраться, — окликнул его Вин Бейкер и перевел двигатель на холостой ход. «Зодиак» плавно вошел в небольшую полынью в пятидесяти ярдах от кормы «Золотого авантюриста».

Между ними лежал пласт льда, который Ник не решился проломить «Колдуном» — сначала надо выяснить характер дна, замерить глубину и убедиться, что места для маневра хватает и буксир не напорется на острые подводные скалы и не сядет на мель.

Ник хотел разведать донный уклон и найти хорошее место для верпа. Но больше всего ему хотелось увидеть, какие повреждения понес корпус «Золотого авантюриста».

— Готов, стармех? — спросил он.

Губы Вина Бейкера растянулись в ухмылке.

— Совсем забыл — мама велела мне держать ноги сухими, так что я возвращаюсь.

Ник понимал его чувства. От лайнера их отделял сплошной толстый слой льда, под которым еще надо проплыть. И кто знает, какая там видимость, какие поджидают течения? Если случится непредвиденное, то всплыть сразу не удастся — придется проделать весь путь обратно к лодке. У Ника начался приступ клаустрофобии, и он не стал мешкать: быстро проверил снаряжение, открутил вентиль кислородного баллона и наполнил дыхательный мешок, взглянул на компас и водонепроницаемые часы на запястье, защелкнул страховочный линь, который выведет его, как Тесея из лабиринта Минотавра, обратно.

— Вперед, — скомандовал Ник и опрокинулся спиной в воду. На него тут же набросился холод, проникнув сквозь все слои резины, пластика и ткани. Ник едва дождался старшего механика, нырнувшего вслед за ним в облаке серебристых пузырьков.

— Ничего себе, — раздался искаженный наушниками голос Вина Бейкера. — В таком холодильнике и со святого последнюю рубашку снимешь.

Травя страховочный конец и всматриваясь в глубину, Ник погрузился в мутную зеленоватую воду. Смутно проступило усеянное галькой дно. Он проверил глубиномер — почти шесть саженей — и поплыл к берегу.

Сквозь толстый лед сочился призрачный зеленый свет, и Ника охватила беспричинная тревога. Он попытался отогнать ее, сосредоточившись на задании, но беспокойство лишь спряталось на время, грозя в любую секунду обернуться паникой.

Подводное течение взбаламутило донный ил, и видимость стала еще хуже. Что и говорить, нелегкий это труд: пробираться по дну и ощущать над головой мрачную враждебность зеленого льда, преграждавшего дорогу к внешнему миру.

Внезапно впереди проступил корпус «Золотого авантюриста». Лопасти сдвоенных гребных винтов блеснули в сумраке громадными бронзовыми крыльями.

Ник и Вин приблизились на расстояние вытянутой руки и медленно поплыли вдоль стального борта. Им казалось, что они облетают высотное здание со стенами из клепаной стали — если не считать, что корпус лайнера двигался.

«Золотой авантюрист» ворочался на дне, корма раскачивалась, приподнимаясь вслед за придонными волнами, после чего тяжело опускалась на галечное основание, словно огромный молоток, задающий ритм океану.

Лайнер продолжал наползать на берег. Каждый час промедления усложнял задачу, и Ник с удвоенной энергией заработал ластами, вырываясь вперед. В свое время Рейли докладывал в штаб-квартиру «Флотилии Кристи» о точном месте повреждения, и Ник знал, где искать, но пробоина все равно появилась неожиданно. Казалось, будто чудовищный топор прошелся вдоль корпуса судна, оставив после себя разверстую рану в форме вытянутой капли. Краску на вогнутых кромках дыры счистило, словно наждаком, обнажив шлифованный металл.

Ширина зева пятнадцатифутовой прорехи была не менее трех футов. Пробоина дышала, как живая, заглатывая воду под напором придонных волн, и затем выплевывала ее, когда давление в корпусе лайнера перебарывало внешний натиск. Каждый такой вдох и выдох вызывал мощное течение в непосредственной близости к поврежденному борту.

— Аккуратная дырка, — прогремел в наушниках голос Вина Бейкера. — Но слишком уж большая, поставить цементную пробку не получится.

Он был, конечно, прав. Ник сразу понял, что цементный раствор не подойдет для такого ужасного пролома. Да и времени совсем не оставалось — надвигался шторм. У Ника забрезжила идея.

— Я иду внутрь, — решился он.

Несколько долгих секунд стармех молчал, затем недоверчиво выдавил, постаравшись шуткой скрыть сквозивший в голосе страх:

— Слушай, дружище, всякий раз, когда мне доводилось проникать в отверстие похожей формы, я попадал в большие неприятности. Моя первая жена…

— Подстрахуй меня, — перебил его Ник. — Если я не вернусь через пять минут…

— Я с тобой, — не дал ему закончить Бейкер. — В любом случае есть смысл взглянуть на машинное отделение, так почему бы не сейчас?

— Я пойду первым. — Ник не стал спорить и хлопнул стармеха по плечу. — Делай как я.

Он висел в четырех футах от пробоины, подгребал ластами, борясь с течением, и следил за потоками воды, которые темный зев заглатывал и затем выплевывал наружу с гроздьями пузырьков. На очередном вдохе гигантского рта Ник устремился вперед.

Течение подхватило его и засосало внутрь с такой скоростью, что Ник едва успел втянуть голову и прикрыть руками грудь, на которой висел драгоценный кислородный мешок.

Острый стальной заусенец безболезненно полоснул по ноге, и морская вода тут же просочилась в водолазный костюм. Холод пронзил раскаленной иглой, но Ника уже втащило в темноту машинного отделения. Он рванулся к переплетению стальных труб, ухватился за одну из них и нащупал на поясе фонарь.

— Что там у тебя? — раздался в наушниках голос стармеха.

— Порядок.

В темной воде зловеще вспыхнул фонарь Вина Бейкера.

— Шевелись, — поторопил стармеха Ник. — У меня порвало костюм.

Каждый в точности знал, что делать. Вин Бейкер подплыл к водонепроницаемым переборкам и обследовал швы. Затем, несмотря на темень, безошибочно нашел насосы, проверил состояние клапанов, после чего поднялся на поверхность, по пути осматривая массивные блоки главных двигателей.

Ник уже вынырнул и водил лучом фонаря по воде. Машинное отделение затопило почти под потолок. В толстом слое пролитого масла и дизельного топлива плавало множество вещей, по большей части неузнаваемых, но Ник обнаружил у своей головы резиновый сапог и канистру из-под машинного масла. Все это вонючее месиво колыхалось вверх-вниз в такт подводному течению.

Стекла фонарей, заляпанные мазутной жижей, отбрасывали замысловатые тени, однако Нику удалось разглядеть в подволоке темный провал уходящей вверх вентиляционной шахты. Он протер окошко шлема, стараясь не думать о растекавшемся по ноге холоде, убедился в правильности своих догадок и резко окликнул Вина:

— Готов?

— Давай выбираться из этого чертового места.

Ник едва не потерял сознание, когда ему показалось, что страховочный конец оборвался, но он всего лишь провис, обмотавшись вокруг паропровода. Распутав линь, Ник нырнул в сторону света, пробивавшегося через пробоину.

Выбираться было гораздо сложнее — при ударе айсберга острые края прорехи загнулись внутрь, словно лепестки подсолнуха, и торчали акульими зубьями. Подгадав начало обратной фазы, Ник бросился вперед, проскользнул между изорванными краями пробоины и развернулся на другой стороне, поджидая Вина Бейкера.

Австралийца вынесло со следующим «выдохом», но течение развернуло его, и стармех не успел увернуться от зазубренного края. Вода взорвалась фонтаном кислородных пузырей из располосованного дыхательного мешка. На мгновение Вина Бейкера скрыло серебряное облако газа, с которым уходил последний жизненный запас.

— Черт, меня зацепило! — крикнул он и камнем пошел ко дну, беспомощно хватаясь за пустой мешок. Свинцовые грузила, подвешенные к поясу, уравновешивали выталкивающую силу наполненного кислородного мешка, но сейчас он опустел, и стармех стремительно скользил вниз, словно тюлень, ныряющий за косяком сардин.

Ник сразу понял, что ждет Вина Бейкера. Придонное течение подхватило его, затягивая прямо под лайнер: стоит стармеху попасть под вздымающийся молот стального днища, как двадцать две тысячи тонн размажут его об усыпанную галькой отмель.

Ник перевернулся вниз головой и замолотил ластами, бросившись вслед за крутящимся волчком человеческого тела, которое бросало из стороны в сторону, словно осенний лист на ветру. На мгновение мелькнуло искаженное ужасом лицо стармеха. Ледяная вода быстро заполняла шлем через обратный клапан. Микрофон закоротило, раздался щелчок — тишина…

— Сбрасывай пояс! — заорал Ник, но Бейкер не услышал его — наушники тоже отключились. Австралиец беспомощно барахтался в водовороте течения, неумолимо тащившего его к ужасному концу.

Ник дотянулся до стармеха и изо всех сил рванул к себе, отчаянно пытаясь остановить погружение. Ничего не вышло — теперь течение тянуло ко дну обоих. Тогда он сам схватился за пряжку замка на поясе Вина, но проклятые рукавицы почти не гнулись.

Ник ударился плечом о покатое днище лайнера и почувствовал, что их начало затягивать туда, где клубилась илистая взвесь, взбаламученная ударами киля. Словно вальсирующую пару, их развернуло вокруг оси — киль завис над ними подобно лезвию гильотины. Замок на поясе стармеха не поддавался.

Оставались считанные мгновения, и тогда Ник сделал единственное, что было в его силах: дернул свой замок, и пояс с тридцатью пятью фунтами свинца отправился ко дну. Вместе с ним ушел и страховочный конец, соединявший их с «Зодиаком».

Погружение приостановилось. Ник из последних сил заработал ластами, держась впритирку к гигантскому килю, пошедшему вниз.

Махина врезалась в дно футах в десяти от них, ударив по барабанным перепонкам, словно громадный гонг. Ник покрепче ухватил извивающееся тело стармеха и наконец дотянулся до замка на его поясе.

Щелчок, и еще тридцать пять фунтов свинца свалились на дно. Сцепившихся ныряльщиков потянуло наверх. Давление воды падало, кислородный мешок Ника расширялся, и они скользили вдоль изогнутого корпуса лайнера все быстрее и быстрее. Возникла новая опасность — впереди их поджидал толстый слой льда, о который не долго было и голову проломить на такой скорости.

Ник резким выдохом выбросил воздух из легких и открыл клапан, стравливая драгоценный кислород, чтобы замедлить подъем. Скорость все равно оставалась высокой, и удар выбил бы из них дух, если бы Ник не извернулся и не принял его на плечо и выставленную руку. Напарников прижало ко льду, словно бутылочные пробки, — водолазные костюмы и дыхательный мешок с остатками кислорода превратились в поплавки.

С легким, отстраненным удивлением Ник отметил, что изнутри ледяной панцирь не был гладким. Его внутренняя поверхность, испещренная причудливыми бороздками, напоминала абстрактную скульптуру, отлитую из тусклого зеленого стекла. Ник отвлекся лишь на миг, но стармех уже начал захлебываться.

Его шлем заполнила ледяная вода, лицо посинело, а рот исказила судорожная гримаса. От недостатка кислорода движения потеряли согласованность, тело задергалось в конвульсиях.

Ник знал, что спешка погубит обоих. Действовать надо быстро, но осмотрительно. Прижав к себе Вина Бейкера, он открыл вентиль на стальном кислородном баллоне и заполнил свой дыхательный мешок. Затем правой рукой стал откручивать муфту, соединявшую шлем стармеха с кислородным шлангом. Дело шло медленно, очень медленно, — для такой тонкой работы не хватало чувствительности пальцев.

Ник в раздражении сорвал толстую рукавицу и успел подумать: «Придется пожертвовать рукой». На несколько секунд, пока холод не сковал пальцы, у него появилась возможность работать. Отсоединяя шланг, Ник намеренно энергично дышал, прокачивая через легкие кислород и насыщая им кровь, пока не закружилась голова от гипервентиляции.

Вдохнув последний раз, он отсоединил муфту на своем шлеме — вода тут же устремилась внутрь, но Ник задрал голову, удерживая глаза и нос в воздушном кармане, и прикрутил немеющими пальцами шланг от кислородного баллона к шлему Вина Бейкера.

Прижав к груди, словно любимую женщину, тело стармеха, Ник опять открыл вентиль, стравливая остатки кислорода. Давления в баллоне едва хватило, чтобы выдавить шипящую воду из выпускного клапана на шлеме Бейкера.

Стармех закашлялся и, разевая рот, стал ловить поток холодного кислорода. Очки с залитыми морской водой стеклами съехали набок, глаза невидяще уставились на капитана, но грудь начала вздыматься и опускаться — Бейкер задышал. «В отличие от меня», — мелькнула у Ника мрачная мысль. Он лишь сейчас сообразил, что страховочный конец потерян вместе с поясом.

Куда плыть, где «Зодиак», в какой стороне берег, Ник не знал. Потеряв ориентацию, он отчаянно высматривал сквозь полузатопленную маску корпус «Авантюриста», но расплывчатый зеленый сумрак полностью поглотил силуэт лайнера. Грудь дернулась, рефлекторно пытаясь сделать вдох, — тело требовало кислорода. Глубоко спрятанный страх рванулся наружу, перерастая в захлестывающую панику.

Ник едва не поддался самоубийственному порыву продраться сквозь зеленую толщу льда. Ему захотелось проломить ее голыми руками, вырваться и глотнуть спасительного воздуха.

В последнее мгновение, когда разум уже почти покинул его, Ник вспомнил о компасе на запястье. Тело сжигало последние запасы кислорода, сознание работало вяло, и пришлось потратить несколько драгоценных секунд, чтобы определить направление, противоположное тому, откуда они пришли.

Ник наклонил голову, всматриваясь в компас, и шлем тут же залило водой. В лоб и скулы впились ледяные иголки, челюсти свело, заломило зубы. Ник непроизвольно открыл рот и едва не захлебнулся.

Удерживая одной рукой Бейкера, соединенного с ним пуповиной кислородного шланга, Ник поплыл в направлении стрелки компаса. Грудь судорожно вздымалась, словно у только что появившегося на свет младенца, настоятельно требуя воздуха.

Ник плыл с запрокинутой головой, и перед его глазами медленно проходили узоры ледяного покрова. Иногда встречное течение усиливалось, узоры останавливались, и он из последних сил заставлял себя упорно шевелить ластами. Течение ослабевало, и узоры вновь начинали мучительно медленно двигаться.

Время почти прекратило свой бег, и Ник невольно обратил внимание на утонченную красоту изумительно вылепленного ледяного свода, покрытого дивной резьбой. Ему вспомнилось, как он, подняв голову и благоговейно замерев, стоял рука об руку с Шантель под изогнутым куполом Шартрского собора. Грудь перестала болеть, желание глотнуть воздуха прошло. Ник не понимал, что надвинулась смертельная опасность, что картинки, проплывавшие перед ним, рисует медленно умирающий мозг.

Перед глазами стояло лицо Шантель в ореоле густых мягких волос, которые сверкали и искрились, словно крылья бабочки на солнце; огромные темные глаза и пухлые губы манили, обещая тепло, любовь и невиданные наслаждения.

«Ведь я любил тебя, — подумал Ник. — Очень сильно любил».

Затем картинка сменилась: он вновь переживал первые секунды после рождения сына, когда тот едва-едва появился из чрева, вымазанный кровью, липкий, извивающийся комочек, заходящийся требовательным писком. На Ника снизошли радость и покой.

«Утопающий цепляется за соломинку…»

Наконец-то он сообразил, что с ним происходит, понял, что умирает, но паника исчезла, холод отступил, а вместе с ним и ужас. Ник плыл сквозь зеленую мглу, словно во сне. И тут он заметил, что ноги не двигаются, он не дышит и ничего не чувствует. Теперь уже Вин Бейкер, отчаянно взмахивая ластами, тащил его расслабленное тело.

Сквозь стекло шлема Ник в нескольких дюймах от себя увидел полное решимости лицо стармеха. Тот глотал чистый, сладкий кислород и с каждым вдохом набирался сил.

— А, красавчик… — прошептал Ник. В горло попала вода, но боли не было.

Перед глазами всплыла еще одна картинка: яхта с поднятым треугольником спинакера летит по искрящимся волнам Средиземного моря; у румпеля смеющийся сын — загорелое лицо с темно-карими глазами, доставшимися ему от матери, обрамляет копна взъерошенных, развевающихся на ветру волос.

— Питер, подводи ее под ветер! — пытается крикнуть Николас, но картинка безнадежно меркнет…

В первое мгновение Нику показалось, будто он потерял сознание, но тут же понял, что это надвинулось черное резиновое днище «Зодиака». Сильные руки, выхватившие его из воды и сорвавшие крепления шлема, не были частью миража. Поддерживая капитана со спины, два матроса привалили его к мягкому планширу надувной лодки. Измученные легкие не выдержали первых глотков морозного воздуха, Ник закашлялся, и его стошнило прямо на грудь.

Выйдя из заполненной паром душевой, Ник обтер раскрасневшееся под обжигающими струями тело, обмотал вокруг бедер полотенце и прошлепал в спальное отделение своей каюты.

Бейкер, одетый в новую робу, развалился в кресле, стоявшем в ногах капитанской койки. Влажные волосы старшего механика торчащим венчиком окаймляли выбритую макушку, где Эйнджел наложил несколько стежков. Дужка очков треснула, когда Ник с Вином боролись за свои жизни под кормой «Золотого авантюриста», и Бейкер примотал ее черной изолентой.

В одной руке он держал два стакана, а в другой пузатую коричневую бутылку. Едва Ник появился в дверях, как стармех щедро плеснул в стаканы, и по каюте поплыл сладкий густой аромат тростниковых плантаций северного Квинсленда.

Протянув стакан, Бейкер повернул бутылку желтой этикеткой к шкиперу.

— Дружище, это ром «Бундаберг» — самый что ни на есть настоящий.

Ник оценил жест — далеко не каждый мог похвастать таким обращением и предложением выпивки из уст стармеха.

Вдохнув запах темного золотисто-коричневого напитка, Ник одним глотком осушил стакан. Передернул плечами, словно спаниель, стряхивающий воду с шерсти, и резко выдохнул.

— Лучший ром на свете, — произнес он освященную временем традиционную похвалу и протянул стакан за добавкой.

— Старпом просил передать, — сказал Вин, вновь разливая по паре глотков на брата, — что барометр подскочил было до тысячи тридцати пяти, а сейчас метнулся вниз, как динго в нору. Уже тысяча двадцать. Что-то точно будет!

Они кивнули друг другу поверх стаканов и выпили.

— Красавчик, мы потеряли почти два часа, — начал Ник.

Вин удивленно посмотрел на капитана, но затем криво усмехнулся, соглашаясь на новое прозвищу.

— И как ты собираешься заделывать пробоину?

— Заведем на нее аварийный парусный пластырь. Я уже дал задание матросам.

Бейкер опять в недоумении посмотрел на капитана и недоверчиво покачал головой.

— Прямо как у капитана Хорнблауэра…

— Точно. Когда он захватил «Эндорскую ведьму», — кивнул Ник. — А ты, оказывается, читать умеешь.

— Не хватит давления, — поразмыслив, возразил Бейкер. — Воздушная пробка в машинном отделении вытолкнет пластырь.

— Опустим трос в вентиляционную шахту и протянем через пробоину. Расправим пластырь снаружи, зацепим и подтащим лебедкой.

Несколько секунд Вин разглядывал Ника, обдумывая план. Аварийный пластырь готовили, прошивая многократно сложенный кусок парусины раздернутой на каболки пенькой, пока он не начнет напоминать огромный ворсистый ковер. Затем его накладывали на пробоину, давление воды прижимало пластырь к отверстию, и материя разбухала, превращаясь в почти водонепроницаемую преграду.

Однако «Золотой авантюрист» получил слишком большую дыру и уже набрал воды, поэтому перепада давления почти не было. Именно поэтому Ник предложил использовать трос, пропущенный изнутри корпуса, чтобы прижать пластырь к отверстию.

— Может, чего и выйдет… — нехотя согласился Красавчик Бейкер.

Ник допил ром, сбросил полотенце и потянулся к лежавшей на койке одежде.

— Давай-ка, пока не налетел шторм, перекинем на лайнер генератор, — мягко, но настойчиво предложил он.

Вин Бейкер неуклюже выбрался из кресла и сунул бутылку в задний карман комбинезона.

— Слушай, дружище, я там наболтал всякой ерунды. Про хлыща… и так далее… Не принимай близко к сердцу.

— Чего уж там, — ответил Ник. — Родился и вырос я в Англии, но мой отец американец, так что и я считаюсь американцем.

— Ну что ты будешь делать! — Красавчик с досадой поддернул штаны. — Хуже британского хлыща может быть только наглый янки.

Теперь, когда дно залива было проверено и Ник лично убедился, что буксиру не угрожают подводные преграды, он повел «Колдун» решительно, с отточенным мастерством управляя судном под восхищенными взглядами Дэвида Аллена.

Словно бойцовый петух, «Колдун» наскакивал на толстый ледяной покров, проламывал его, откалывая громадные глыбы, и расчищал гребными винтами пространство вокруг кормы «Золотого авантюриста».

Опустившаяся на море зловещая тишина облегчала задачу, хотя коварное подводное течение, проходившее под кормой лайнера, замедлило переправку большого электрогенератора.

На борт «Колдуна» подвесили два кранца типа «йокогама», и эти надувные эластичные баллоны смягчали удары стальных корпусов друг о друга, пока Ник, виртуозно управляя рулем и шагом гребных винтов, удерживал буксир рядом с сидящим на мели лайнером.

Облачившись в толстые антарктические робы, Красавчик Бейкер уже стоял с матросами на рабочей площадке, расположенной на высоте семидесяти футов над мостиком, и с неудовольствием разглядывал круто накренившуюся палубу «Золотого авантюриста».

Ник подал «Колдун» чуть ближе, и авральная группа, перебросив десантный трап через разделявшую суда щель, гуськом, словно стая обезьян по суку, двинулась на лайнер.

— Все на месте, — сообщил третий помощник и добавил: — Сэр, барометр упал до тысячи пяти.

— Замечательно.

Ник аккуратно отвел «Колдун», остановил его в пятидесяти футах от кормы лайнера и только затем бросил взгляд на небо. Над пиками мыса Тревоги висел налитый кровью шар полуночного антарктического солнца, окутанный недобрым, желтушным ореолом. Ледники и снежные поля окрасились тревожным багровым цветом.

— Какая красота! — Рядом с Ником неожиданно появилась девушка. Ее голова едва доставала ему до плеча, стянутые в узел волосы горели в красных лучах, словно новенькие, только что отчеканенные из червонного золота монеты. Низкий, слегка охрипший от волнения голос отозвался в душе Ника мимолетной болью, но, взглянув девушке в лицо, он увидел, насколько она молода.

— Я хотела поблагодарить вас, а случай представился только сейчас.

Мешковатая мужская одежда делала ее похожей на маленькую девочку, примеряющую наряды взрослых. Кожа лица, на котором не было и грамма косметики, матово светилась, словно бока крепкого, зрелого яблока. Ник чувствовал ее взволнованное напряжение.

— Эйнджел не разрешал мне подниматься на мостик, — продолжила она и вдруг улыбнулась. Нервозность исчезла, уступив место милой непосредственности, свойственной хорошенькому, не знавшему ни в чем отказа ребенку. Ника захлестнула волна желания, сердце тяжело бухнуло в груди. Тело непроизвольно дернулось, в паху заныло.

Захваченный врасплох неожиданной бурей чувств, Ник разозлился на себя за постыдное влечение. Девушка выглядела лет на четырнадцать-пятнадцать — почти ровесница его сына. Яркие мгновения, проведенные с Шантель, канули в прошлое, и после их расставания он так и не встретил другую женщину. При мысли о Шантель Ник окончательно запутался, почувствовав лишь вожделение и злость.

Злости он не дал прорваться, постарался бережно упрятать ее внутри себя, словно зажженную спичку в ладонях. Именно злость придавала сил, помогала бороться с наваждением. Ник все еще был слишком уязвим и хорошо представлял себе, к чему может привести увлечение этой женщиной-ребенком. Очнувшись, он обнаружил, что придвинулся к ней и вот уже несколько долгих секунд всматривается прямо в лицо. Девушка не отвела глаз, а ее взор подернулся легкой дымкой, словно залитую солнцем зеркальную поверхность горного озера накрыла тень облака. Что-то зарождалось — что-то такое, чего Нику хотелось сейчас меньше всего. Обескураженный, он заметил, что два вахтенных офицера наблюдают за ними с нескрываемым любопытством, и выплеснул раздражение на девушку.

— Леди, вы обладаете удивительным талантом появляться не ко времени и не к месту. — Сквозившая в голосе холодность и отчужденность удивила его самого.

Отворачиваясь, он успел заметить, как растерянность на лице девушки сменилась досадой, а зеленые глаза потухли. Ник замер, уставившись на носовую палубу, где команда Дэвида Аллена открывала трюм для спасательного оборудования.

Раздражение улетучилось, и Ник смутился. Он понял, что оттолкнул девушку подобным высказыванием, и ему захотелось повернуться к ней и сказать что-нибудь утешительное, постараться сгладить грубость. Однако в голову ничего не приходило, и тогда он поднес к губам микрофон, вызывая Бейкера:

— Что слышно, стармех?

Ответа пришлось ждать не меньше десяти секунд, и все это время Ник не переставал ощущать присутствие незнакомки.

— Их аварийный генератор сгорел, и на ремонт может уйти два дня. Придется устанавливать свой.

— У нас все готово, — сказал Ник и вызвал старшего помощника на связь. — Дэвид?

— Порядок.

Ник осторожно направил «Колдун» к высившейся невдалеке корме лайнера и только затем с улыбкой обернулся, — удивительно, но ему хотелось заручиться одобрением девушки. Однако она уже ушла, а с ней исчез и ее особенный привкус свежести.

— Старпом, делаем все быстро и точно, — надломленным голосом выдавил Ник.

«Колдун» ткнулся скулой в корму «Авантюриста». Черные кранцы смягчили удар, на баке завизжала лебедка, наматывая трос на барабан, и из открытого трюма появился раскачивающийся четырехтонный дизель-генератор — установленный на салазки, с уже заправленными топливными баками и готовый к запуску.

Генератор плавно взмыл вверх, повис на стропах носового крана, и матросы дружно ухватились за салазки, разворачивая и направляя тяжелую махину к корме «Авантюриста». Коварная зыбь приподняла «Колдун», слегка подтолкнув его, и уже накренившийся под тяжестью свисавшего генератора буксир врезался бы в стальной борт лайнера, не успей Ник вовремя дать задний ход.

Как только зыбь улеглась, он перевел двигатели на самый малый вперед и вновь прижался кранцами к корме «Авантюриста».

«Вот это да! — подумал Дэвид Аллен, наблюдая за работой Ника. — Старина Мак ему и в подметки не годится». Макинтош, прежний капитан «Колдуна», был опытным и осторожным шкипером, но Николас Берг чувствовал судно и управлял им с непревзойденным мастерством, превосходящим богатый опыт Мака.

Старший помощник отогнал несвоевременные мысли и подал сигнал лебедчику. С грацией чайки, усаживающейся в гнездо, тяжелый генератор опустился на палубу лайнера. Команда Бейкера тут же бросилась отцеплять грузовые стропы, меняя их на ручную таль.

«Колдун» отошел от лайнера, а когда люди Бейкера управились с генератором, вновь приблизился к корме «Авантюриста» и переправил еще один груз — на этот раз быстроходный центробежный насос, который не помешает, даже если стармеху удастся наладить работу механизмов лайнера. Через десять минут из носового трюма поднялся второй насосный агрегат.

— Помпы закреплены, — раздался ликующий голос Бейкера, и в ту же секунду по судну пробежала тень, словно над палубой, широко расправив крылья, кружил стервятник. Ник вместе с матросами на баке задрал голову.

В небе, на высоте полутора тысяч футов, проплывало одинокое облако размером с кулачок. Заслонив на мгновение заходящее солнце, оно как бы невзначай двинулось к пикам мыса Тревоги.

«Черт, работы еще невпроворот», — подумал Ник и, распахнув дверь, вышел на открытое крыло мостика. Мороз в неподвижном воздухе, казалось, ослаб, но термометр все еще показывал тридцать градусов ниже нуля. Ветра у поверхности воды пока не было, но чуть выше он уже набирал силу.

— Старший помощник! — рявкнул Ник в микрофон. — Что вы там копаетесь? Мы не на прогулочной яхте!

Матросы поспешно задраили грузовой люк на баке и побежали к кормовым трюмам со спасательным оборудованием.

— Перевожу управление на корму, — объявил Ник вахтенным офицерам и бросился через жилые помещения ко второму закрытому мостику, оборудованному такими же приборами, что и основной. Подобное дублирование встречалось только на буксирах-спасателях, где значительная доля работы велась в кормовой части палубы.

Теперь уже кормовые краны занимались перевалкой тяжело нагруженных поддонов — еще восемь тонн спасательного оборудования — на борт «Золотого авантюриста». Затем буксир отошел от лайнера, и Дэвид Аллен задраил люки трюмов. Едва раскрасневшийся старпом появился на мостике, притоптывая и хлопая себя по плечам, как Ник распорядился:

— Дэвид, принимайте командование. Я отправляюсь на лайнер.

Ждать неизвестно сколько, пока Красавчик Бейкер запустит насосы, было выше его сил. И хотя за работу любых механизмов отвечал стармех, а шкипер лишь управлял судном, Ник не мог усидеть на месте.

С высоты носовой платформы открывался вид на зловеще поблескивающее, спокойное море. Время едва перевалило за полночь, и плоский, багровеющий раскаленным металлом солнечный диск наполовину скрылся за пиками гор. На мрачном пурпуре воды вспыхивали яркие вишневые искры айсбергов. Поверхность моря, будто потревоженная где-то вдалеке, за линией горизонта, подернулась рябью, похожей на расходящиеся в пруду круги от брошенного камушка.

«Колдун» качнулся на волне, и лица Ника коснулось, словно взмах крыла летучей мыши, легкое дуновение ветра, прошедшегося кошачьей лапой с выпущенными когтями по зеркально-гладкой поверхности воды.

Ник плотнее затянул капюшон куртки и ступил на переброшенный десантный трап, балансируя, словно канатоходец, на высоте семидесяти футов над покачивающимся баком «Колдуна».

Спрыгнув на покосившуюся обледенелую палубу «Золотого авантюриста», он махнул рукой в сторону буксира, давая сигнал на отход.

— Ведь я предупреждал, душечка, — ласково сказал Эйнджел, едва девушка вошла в жаркий камбуз. Кок сразу почувствовал охватившее Саманту уныние. — Досталось?

— О чем ты? — Она вздернула подбородок и улыбнулась — пожалуй, слишком поспешно. — Помочь?

— Вон миска с яйцами, надо отделить желтки, — показал Эйнджел и склонился над двадцатифунтовым куском говядины. Закатанные до локтей рукава поварской куртки обнажали мощные волосатые руки; достойный Рокки Марчиано кулак сжимал разделочный нож.

В молчании прошло несколько минут.

— Я всего-то хотела поблагодарить… — Глаза Саманты опять подернулись дымкой.

— Ну да, ну да, ему самое место среди матросни, — согласился Эйнджел.

— Неправда, — вскинулась Саманта. — Он не такой!

— Ладно, — усмехнулся кок. — Тогда он эгоистичный и бессердечный негодяй, а в голове у него сплошные прожекты.

— Как тебе не стыдно! — Глаза Саманты засверкали. — Он прыгнул за мной в воду…

Только тут девушка заметила улыбку на губах Эйнджела, а в глазах лукавый прищур. Саманта сконфуженно замолчала и с удвоенным усердием принялась разбивать яйца и выливать желтки в смесительную миску.

— Он тебе в отцы годится, — подпустил еще одну шпильку Эйнджел, чем окончательно разозлил Саманту. Она покраснела, на гладкой матовой коже проступила золотая россыпь веснушек.

— Эйнджел, что за чушь ты порешь!

— Ого! Душечка, кто тебя учил такому обхождению?

— А нечего меня злить… — Она с досады ударила яйцом по краю миски, и скорлупа лопнула, заляпав штаны белком. — Черт!

Саманта вызывающе уставилась на Эйнджела, гневно схватила протянутую тряпку и вытерла пятно. Они снова вернулись к работе.

— Сколько ему лет? — опять не выдержала Саманта. — Полторы сотни?

— Тридцать восемь. — Эйнджел на мгновение задумался. — Или тридцать девять.

— Так вот знай, умник, — ехидно заявила Саманта, — для идеальной пары надо разделить возраст мужчины пополам и прибавить семь.

— Душечка, но тебе ведь не двадцать шесть, — мягко возразил Эйнджел.

— Подумаешь! Еще пара лет, и…

— Смотри-ка, совсем потеряла голову. Ну, ясное дело — страсть! вожделение!

— Не говори ерунды, Эйнджел. Ты же знаешь, что я у него в неоплатном долгу — он спас меня. А что касается вожделения… Ха! — Саманта пренебрежительно фыркнула и встряхнула головой, отметая совершенно неуместную мысль.

— Вот и славно, — кивнул Эйнджел. — Человек он жутко неприятный, глазки как у хорька…

— Ничего подобного, у него очень красивые глаза! — опять завелась Саманта, но тут же замолчала, увидев хитрую ухмылку кока. Девушка замерла в нерешительности, а затем обессиленно опустилась на скамейку с разбитым яйцом в руке. — Эйнджел, ты невыносим. Ненавижу тебя. Зачем ты смеешься надо мной?

Саманта готова была вот-вот разрыдаться, и кок, согнав улыбку, напустил на себя серьезный вид.

— Для начала тебе не помешает кое-что узнать о нем…

И он рассказал ей язвительную версию биографии Николаса Берга, щедро приправив ее богатой фантазией и колкой иронией. Эйнджел не прочь был посплетничать, и Саманта слушала жадно, затаив дыхание и время от времени удивленно восклицая.

— Так его жена убежала с другим? О чем она думала?!

— Душечка, женщины непредсказуемы, как погода у моря.

Саманта на секунду призадумалась. Затем последовал вопрос:

— Так это на самом деле его судно? Он не просто капитан?

— О, ему принадлежит не только этот буксир, есть еще одна посудина, не говоря уже про всю компанию в целом. Раньше его называли Золотым Принцем… Птица высокого полета. Разве не заметила еще?

— Я не знаю…

— Конечно, заметила. Не могла не заметить. Ты ведь, душечка, настоящая женщина, а настоящую женщину ничто так не возбуждает и не манит, как власть, успех, звон золота.

— Так нечестно, Эйнджел. Я о нем ничего не знала. Я не знала, что он богат и известен. И мне наплевать на деньги…

— Ай-ай-ай! — Эйнджел встряхнул кудрями, в ушах блеснули золотые серьги. Однако, увидев, что Саманта опять начала закипать, он тут же пошел на попятную. — Ну хорошо, хорошо! Уже и подразнить нельзя. Но согласись, что тебя влечет его сила, целеустремленность, властность, успех. Разве не притягательно наблюдать, как остальные подчиняются ему, боятся его?

— Я не…

— Не лги себе, дорогуша. Дело ведь не в том, что он спас тебе жизнь. И красивые глаза тут ни при чем, как и то, что у него в штанах.

— Какой ты грубиян, Эйнджел!

— Душечка, ты красива, привлекательна и ничего не можешь с собой поделать. Ты похожа на молоденькую газель, уже пробудившуюся, но пока еще застенчивую — и вот ты замечаешь вожака стада. Ты не в силах справиться с собой, ты всего лишь женщина.

— Что же мне делать?

— Мы обязательно придумаем, дорогуша, но вот чего делать не надо, так это кружить вокруг него, вырядившись в эти обноски, восхищаться и смотреть с обожанием. Он человек занятой, и вряд ли ему понравится постоянно о тебя спотыкаться. Поиграй в недотрогу.

Саманта на секунду задумалась.

— Эйнджел, мне не хотелось бы переиграть и проиграть, так и оставшись «недотронутой». Улавливаешь?

Красавчик Бейкер работал не покладая рук, дело спорилось, и даже Ник со своей неуемной непоседливостью не мог быть в претензии. Генератор аккуратно завели через двустворчатые двери в надстройку на второй палубе и, подтащив к стальной переборке, закрепили оттяжками.

— Как только запустим дизель, сразу просверлим палубу и посадим его на анкерные болты, — пояснил стармех.

— Провода подведены?

— Я решил пока не трогать главный распредщит на третьей палубе — набросим времянку.

— Но ты разобрался, как запитать носовой брашпиль и помпы?

— Вот пристал! Дружище, топай-ка ты своей дорогой и не мешай людям работать.

Один из помощников Бейкера уже собрал газосварочный аппарат на верхней палубе, в том месте, где проходила вентиляционная шахта главного машинного отделения. Сопло горелки зашипело, и из стального кожуха дымохода посыпались красные искры. Впрочем, на самом деле дымовая труба лайнера была чисто декоративной и придавала «Золотому авантюристу» определенный шик. Сварщик прорезал последние дюймы, и кусок металла провалился внутрь темной дыры — примерно шесть на шесть футов, — открыв доступ в полузатопленное машинное отделение, лежавшее полусотней футов ниже.

Ник не внял пожеланию Бейкера и остался руководить сборкой лебедки и намоткой на барабан стального ваера, с помощью которого предстояло провести основной трос через затопленное машинное отделение и пропустить затем наружу сквозь широкую, с изорванными краями, пробоину. Ник поднес к глазам свой «Ролекс» — прошел почти час. Солнце наконец закатилось, и полыхающее в зеленом небе изумительное полярное сияние окрасило ночь в таинственно-зловещие тона.

— Все, боцман, здесь мы уже закончили. Собирайте команду на баке.

Когда они вышли на открытую носовую палубу, хлестнул порыв ветра, едва не сбив с ног и заставив хвататься за леера. Почти сразу он стих, оставив после себя тонко завывавший и теребивший одежду легкий ветерок. Ник распределил работу возле громадных якорных лебедок и прислушался к морю. Вода поднималась, подталкивая и шевеля зловеще шепчущий и ворчащий паковый лед.

Якоря «Золотого авантюриста» подтянули к клюзу, и двое матросов, свесившись с бортов, обвязали их пятки толстыми цепями, вторые концы которых перебросят на буксир. Теперь, когда «Колдун» потянет якоря, они смогут скользить по дну обратным ходом, не цепляясь лапами за дно.

Вытравив цепи на всю длину, буксир сбросит якоря, и они прочно зароются в грунт. Такое якорно-швартовное устройство, именуемое «верп», удержит лайнер даже при двенадцатибалльном ветре и не даст ему еще больше выползти на берег.

Как только Бейкер подаст энергию, брашпили «Золотого авантюриста» займутся верповкой, то есть выберут собственные якорь-цепи и снимут судно с мели. В одиночку «Колдуну» не справиться с этой задачей, и Ник очень рассчитывал на помощь могучих лебедок лайнера. Стоя на палубе, он сквозь подошвы ботинок ощущал, насколько глубоко «Золотой авантюрист» увяз в песке.

Работа была не из легких: приходилось ворочать тяжеленные стальные смычки с вертлюгами общим весом в три сотни фунтов. Потребовались усилия шести матросов и сложная система талей, чтобы установить их на место.

К тому времени, когда подготовительная фаза была завершена, ветер поднялся уже до шести баллов и вовсю завывал среди палубных надстроек. Продрогшие матросы едва держались на ногах, с трудом сохраняя самообладание.

Ник повел их под укрытие полубака. Ноги налились свинцом, легкие молили о затяжке крепким табаком, и шкипер неожиданно сообразил, что не спал уже полсотни часов подряд — с тех самых пор, как вытащил девчонку из воды. Он постарался побыстрее забыть об этой помехе и потянулся за портсигаром.

Переступив через стальной комингс, Ник очутился в хотя и промерзшем, но хорошо защищенном от ветра отсеке лайнера, где располагались основные жилые помещения. Тут он замер на месте, увидев внезапно вспыхнувшую праздничную иллюминацию прогулочной палубы, залитой вдобавок слепящим светом прожекторов. Судно будто купалось в карнавальной атмосфере; через секунду из динамиков над головой Ника полилась мягкая музыка. Голос Донны Саммер был звонким и прозрачным, как лучший богемский хрусталь, — и на редкость неуместен в текущих обстоятельствах.

— Есть питание на борту!

Ник издал ликующий вопль и бегом кинулся на вторую палубу. Красавчик Бейкер стоял возле ревущего дизель-генератора, гордо уперев руки в бока.

— Ну что, принимай работенку! — крикнул он.

Ник от избытка чувств пихнул стармеха кулаком в плечо.

— Так держать, Красавчик!

Капитан позволил себе отвлечься, чтобы одарить Вина сигарой из личного и, увы, скудного запаса, после чего сам поднес зажигалку. Мужчины секунд двадцать покурили, смакуя впечатление от ладно сработанного дела.

— Что ж, — наконец сказал Ник, — теперь помпы и лебедки.

— Оба переносных аварийника готовы к работе. А я покамест погляжу, что там с главным бортовым насосом.

— И тогда останется только завести пластырь на пробоину…

— Это уж ты сам, — твердо заявил Бейкер. — Еще раз я в воду не полезу, так и знай. Даже мыться зарекся.

— А ты думаешь, я случайно встал с наветренной стороны? — Ник помолчал. — Но если серьезно, кому-то все равно придется нырять, чтобы протащить трос.

— Отчего бы тебе Эйнджела не снарядить? — съехидничал Вин. — Ладно, извини, у меня работа стынет. — Стармех критически осмотрел сигару и добавил: — Надеюсь, когда мы стащим эту калошу с мели, ты наконец-то сможешь позволить себе нормальное курево.

С этими словами Бейкер исчез в механических недрах лайнера, оставив Ника наедине с той самой задачей, о которой он старался не думать. Кому-то надо пробраться в машинное отделение. Конечно, можно вызвать и добровольца, но среди неписаных правил его жизни была одна максима, которая гласила: никогда не посылай другого человека на дело, если оно тебя самого пугает.

— Я могу позволить Дэвиду заняться якорями, но вот заводить пластырь…

Отступать некуда. Ник опять должен лезть вниз, в ледяной холод и мрак, навстречу смертельным опасностям затопленного трюма.

Якорно-швартовное устройство, которое поставил Дэвид Аллен, превосходно удерживало лайнер даже под напором сердитых волн, которые сейчас врывались в раскрытый зев бухты, гонимые поднимавшимся штормом.

Вера капитана в мореходные навыки старшего помощника полностью оправдалась: Дэвид умело сбросил оба верпа на расстоянии одного кабельтового от берега, точно соблюдая наилучший угол раствора между якорями для надежного сцепления с грунтом.

Красавчик Бейкер уже установил и опробовал два больших центробежных насоса и даже вернул к жизни обе носовые помпы лайнера, которые остались целы благодаря водонепроницаемой переборке. Весь этот внушительный арсенал насосных агрегатов был вполне готов к запуску, и стармех рассчитывал, что, как только Ник закроет пробоину пластырем, трюм можно будет осушить за каких-то четыре часа.

Капитан вновь облачился в водолазный костюм, хотя на этот раз решил взять однобаллонный аппарат Драгера. «Кислородными дыхательными приборами я сыт по горло», — заключил Ник с кривой усмешкой.

Перед погружением он приостановился на открытой палубе, держа водолазный шлем под мышкой. Похоже, ветер поднялся до семи баллов, потому что с гребней уже срывались барашки. В низком небе кипели грязно-серые тучи, застилая восходящее солнце и пики мыса Тревоги. Холодный темный рассвет обещал серьезные неприятности.

Ник бросил взгляд на «Колдун». Дэвид Аллен умело держал буксир на нужной дистанции, авральная группа, сгрудившись возле уродливой, свежепрорезанной дыры в дымовой трубе «Авантюриста», также была на месте. Он надел шлем и, пока обеспечивающие затягивали крепления и подключали шланги, проверил переговорное устройство.

— «Колдун», как меня слышно, прием?

Дэвид Аллен немедленно подтвердил готовность и тут же добавил:

— Шкипер, барометр ухнул вниз, только что прошел девятьсот девяносто шесть и останавливаться не хочет. Ветер шесть, с порывами до семи. Такое впечатление, что мы оказались в наиболее опасном квадранте.

— Спасибо, Дэвид, — ответил Ник.

Он шагнул вперед, и матросы тут же подхватили его под локти, помогая сесть в парусиновую люльку для спуска за борт. Ник проверил снаряжение в последний раз, усмехнулся — «перед смертью не надышишься» — и скупо кивнул.

В машине уже не царил полный мрак, поскольку Бейкер приспособил прожектора к вентиляционной шахте, но зато черная от мазута вода без устали колыхалась от стенки к стенке под болтающимися ногами Ника, напоминая перепуганного зверя, который жаждет выбраться из стальной западни. Ветровые волны накатом били в борт «Авантюриста», врывались сквозь пробоину, формируя свои собственные мини-течения, приливы и отливы, жадно вылизывали внутренние переборки и трюмную обшивку.

— Травить помалу! — наконец скомандовал Ник в микрофон. — Еще! Стоп травить!

Свой спуск он остановил на высоте десяти футов над главным двигателем правого борта. Вода, затопившая машинное отделение, омывала агрегат, как коралловый риф: он то полностью исчезал, то вновь появлялся на глаза. Стоит замешкаться, и такое волнение подхватит человека, бросит его на механизмы тряпичной куклой, размозжит все кости…

Ник висел в воздухе и мучительно обдумывал, где следует монтировать талевые блоки.

— Спускайте основной! — приказал он, и громадный стальной шкив-блок вынырнул из тени, раскачиваясь в свете прожектора. — Стоп травить! — Ник развернул блок в нужное положение. — Травить два фута! Стоп!

Очутившись по пояс в маслянистой пенистой жиже, он изо всех сил старался продеть вилочный болт сквозь первый шкив и закрепить его на одном из шпангоутов. Каждые несколько минут вода накрывала его с головой, вынуждая беспомощно хвататься за что попало, пока наконец течение не ослабевало свою хватку, давая возможность протереть стекло шлема и вновь взяться за работу.

Минут через сорок таких мучений пришлось сделать передышку. Ник как можно ближе пристроился к теплообменникам включенного дизель-генератора, наслаждаясь их благословенным теплом, и прихлебывал из термоса крепкий приторный кофе, который сварил для него Эйнджел. По самоощущениям он напоминал боксера в перерыве между раундами: все тело ноет, каждый мускул потянут и забит от беспрерывной борьбы с кипящей эмульсией из морской воды, мазута и масла. Бока покрыты синяками и кровоподтеками от ударов о затопленные механизмы. И все же через двадцать минут он вновь встал на ноги.

— Пора, — сказал он и вернул шлем на плечи. Передышка дала ему шанс уточнить план операции, обдумать пути обхода найденных в трюме проблем; сейчас казалось, что дело пошло ловчее, хотя он и утратил чувство времени в адски грохочущей стальной пещере, и к тому моменту, когда наконец можно было завести тросик-проводник через пробоину, Ник понятия не имел, который час или хотя бы время суток. — Давайте, — скомандовал он по рации.

Под слепящим огнем прожекторов к нему опустилась бухта тонкого троса, раскачиваясь и посверкивая в такт броскам лайнера. По закоулкам машинного отделения побежали гротескные тени. Тросик, свитый из дакроновых волокон, для своего малого диаметра и веса обладал невероятной прочностью. Коренной конец закрепили на палубе, а ходовой Ник аккуратно пропустил через шкивы, следя за тем, чтобы нигде не было петель.

Затем, пустив свободный конец тросика вдоль бедра, Ник привязал его к поясу: в таком положении он не будет цепляться за края пробоины.

Сейчас Ник отчетливо понимал, насколько он близок к полному физическому истощению, и даже стал подумывать о новой передышке, однако усилившаяся болтанка воды в трюме говорила о том, что медлить никак нельзя. Не исключено, что через какой-нибудь час задачу вообще невозможно будет решить. Он постарался собрался, найти силы и с удивлением понял, что выдохся не до конца — хотя ледяные пальцы воды, казалось, проникли не только под водолазный костюм, но и в душу, отчего онемели все чувства, а каждая косточка тела отяжелела и стала хрупкой как стекло.

«Должно быть, уже белый день», — подумал он, потому как сквозь рану в обшивке сочился бледный свет, с трудом находя себе дорогу в мутной смеси из морской воды и мазута.

Ник держался за один из трюмных стрингеров футах в семи от пробоины, дыша свободно и размеренно, как и подобает опытному аквалангисту. Сейчас перед ним стояла задача определить ритм движения воды сквозь пропоротую обшивку, однако приливно-отливное действие выглядело непредсказуемым: шипучий, кипящий всос, за которым следовали три-четыре более слабых наката, затем три раза подряд сильнейший выброс, который запросто мог швырнуть пловца на кинжальные острия стальных зазубрин. Надо подобрать и использовать один из средних накатов, но мощь его при этом должна быть достаточной, чтобы одним махом вынести Ника из пробоины.

— Дэвид, готовность номер один, — сообщил он на мостик. — Держать шлюпку к подъему человека на борт.

— Принято, готовность подтверждаю, — прозвучал резкий от напряжения голос Дэвида Аллена.

— Была не была, — пробормотал Ник. Пришел долгожданный момент его волны. Оттягивать дело дальше не имело смысла.

Он проверил крепление тросика на поясе, убедился, что помех движению не будет, и стал сосредоточенно следить, как пробоина втягивает чистую зеленоватую воду, насыщенную яркими крошечными пузырями и алмазными ледяными крошками, которые пулями проносились мимо головы, недвусмысленно намекая на смертельно опасную скорость и мощь течения.

Фаза всасывания закончилась, когда трюм заполнился до равновесного состояния давлений воздуха и воды, затем поток резко изменил направление и ринулся наружу.

Ник отпустил стрингер и тут же был подхвачен водой. И речи не шло о том, чтобы плыть в таком водовороте, — он мог лишь надеяться, что удастся удержать руки по бокам, а ноги вытянутыми по струнке, изредка работая ластами и сохраняя обтекаемый профиль.

От набираемой с каждым мигом скорости стало не по себе. Летя головой вперед в жадную стальную пасть, он чувствовал, как стремительно разматывается бухта нейлонового тросика, скользя по правому бедру, словно на другом конце бесновался угодивший на крючок голубой марлин.

Ускорение было столь быстрым, что Нику почудилось, будто он оказался на американских горках и все его внутренности и кишочки просятся наружу. Затем коварное течение перевернуло пловца — и он отчаянно забился, тщетно пытаясь обрести контроль. Тут-то его и приложило.

Он ударился так, что тело на миг онемело, а в глазах расцвели яркие круги. Больше всего пострадало левое плечо; мелькнула даже мысль, что руку срезало стальной бритвой.

В следующее мгновение он уже крутился мельницей — а может быть, и вверх тормашками, потому что напрочь исчезло чувство ориентации и он понятия не имел, где верх, а где низ. Неясно даже, находится ли он внутри «Авантюриста». Нейлоновый тросик между тем обвил ему горло и грудь, пережав драгоценные воздухопроводные шланги, и сейчас Ник потерял возможность дышать — так младенец запутывается в пуповине во время родов.

Вновь он обо что-то ударился, на этот раз затылком, и лишь подшлемник смягчил удар. Ник выбросил руки над головой и нащупал неровную ледовую поверхность.

Его снова объял ужас, он беззвучно крикнул — и вдруг выскочил в царство света и воздуха, в месиво раскрошенного льда, где плавали и крупные фрагменты, один из которых он только что попробовал протаранить головой.

Совсем рядом возносился бесконечный стальной утес бортовой обшивки «Золотого авантюриста», а еще выше раскинулось набрякшее, покрытое синяками штормовых туч небо. Выпутываясь из нейлоновой удавки, Ник сделал два важных открытия. Во-первых, обе руки до сих пор были на месте и вполне охотно работали, а во-вторых, поджидавший его катер находился в каких-то двадцати футах и сейчас вовсю расталкивал ледовое крошево, чтобы принять своего капитана на борт.

Аварийный пластырь, уложенный на носу катера, напоминал пятитонного эрдель-терьера, мирно свернувшегося в клубок: такой же мешковатый, бесформенный и бурый.

Ник снял шлем и прямо поверх водолазного костюма набросил арктическую робу с капюшоном, скрыв под ним непокрытую голову. Балансируя на корме, он рукой отдавал сигналы рулевому, и тот, отлично зная свое ремесло, умело и спокойно подводил катер к «Золотому авантюристу», невзирая на сильную качку и волнение. Куски льдин то и дело ударяли в борта, нещадно обдирая краску, но катер был построен из стали, обладал прекрасной остойчивостью и был рассчитан именно на такие переделки.

Белый нейлоновый тросик являлся единственной связующей нитью с авральной командой, оставленной на палубах «Авантюриста». Именно эта тонкая, но прочная ниточка поможет протащить основной трос сквозь пробоину, хотя имелась, конечно, опасность истирания на иззубренных сколах льда или в клыках притаившихся под водой алчных стальных челюстей.

Ник травил нейлоновый конец из онемевших ладоней, силясь уловить малейший рывок или задержку, которые могли означать зацеп, грозивший обернуться обрывом.

Периодически отдавая сигналы рукой, он удерживал катер так, чтобы тросик-проводник уходил в пробоину чисто, не задевая ее края, затем в машинное отделение по шкивам, установка которых потребовала таких мучений, оттуда вверх по вентиляционной шахте, и, наконец, через вырезанное в дымовой трубе отверстие тросик коренным концом наматывался на барабан лебедки под придирчивым взглядом Красавчика Бейкера.

Шумные, назойливые порывы ветра мешали так сильно, что Нику пришлось скорчиться, чтобы лучше слышать закрепленную на груди миниатюрную рацию, но все равно жестяной голос Бейкера еле-еле доносился из динамика.

— Шкипер, проводник чист.

— Принято. Травим промежуточный. Начали!

Промежуточный трос был толщиной с указательный палец взрослого мужчины, а изготовили его из наилучшей шведской стали. Ник лично проверил качество сращивания с проводником: хотя нейлон и был рассчитан на такую тяжесть, стык являлся самым слабым местом.

Он кивком отдал команду, и матросы бросили ходовой конец за борт; белая нейлоновая нить тут же исчезла в холодной зеленой пучине, и черный стальной трос начал медленно сползать с вращающегося барабана.

Когда стык ударился о шкив-блок в машинном отделении, у Ника защемило сердце. Если трос заест, пиши пропало — ведь волнение на море поднялось настолько, что ни один человек не заберется в трюм. Это означало неудачу всей операции и потерю «Золотого авантюриста»: надвигающийся шторм, безусловно, разметает лайнер о камни.

— Господи, лишь бы проскочил, лишь бы проскочил… — шептал Ник под завывание ветра. Барабан замедлил ход, провернулся еще на пол-оборота и застыл. Там, в трюме, что-то явно мешало тросу двигаться, поэтому Ник подал сигнал рулевому подвести катер ближе и тем самым изменить угол, под которым стальной конец уходил внутрь корпуса.

Нервы были натянуты, пожалуй, столь же туго, как и сам трос. Перед глазами стояли воображаемые нейлоновые волокна… вот они удлиняются под действием лебедки все больше и больше, начинают лопаться…

— Ну давай же, давай! — взмолился Ник, и барабан вдруг дернулся, пошел снова, трос сбегал с него гладко, охотно ныряя в море.

Голова была легкой, как перед обмороком; сквозь звон в ушах донесся голос Бейкера, с триумфом оповестившего по рации:

— Есть захват промежуточного троса!

— Не расслабляться, — приказал Ник. — Теперь ходовой основного.

И вновь начался трудоемкий, капризный, играющий на нервах процесс стравливания, только на этот раз через пробоину протягивали ходовой конец массивного, двухдюймового стального троса кабельной работы, которому помогал его меньший и не такой прочный собрат. Очередные сорок критических минут — а ведь ветер и волнение поднимались с каждой преходящей секундой, — и тут Бейкер крикнул:

— Есть захват основного! Готов тянуть!

— Отставить тянуть! — торопливо распорядился Ник. — Выбери слабину и держи! Понял? Просто держи!

Если пластырь вдруг зацепится за носовой планшир катера, тяга лебедки может запросто утопить катер.

Ник отдал сигнал, и вся пятерка сгрудилась на носу, с трудом находя себе место в громоздких, жестких робах из желтой клеенки и тяжелых рабочих башмаках. Руководя матросами, как дирижер, шкипер расставил их по периметру внушительной кипы парусины, и лишь затем махнул рулевому, чтобы тот перевел рукоятку на реверс и задним ходом отвел катер от «Авантюриста».

Кудельный ворс раздерганного пенькового линя, которым был прошит пластырь, трепетала от напряжения, передававшегося по основному тросу. Всю эту парусиновую груду предстояло теперь каким-то образом скинуть за борт.

Почти пять тонн… Совладать с таким весом было бы немыслимо, кабы не сам катер, обратным ходом стягивавший с себя зацепленный за трос пластырь. Медленно и степенно парусина соскальзывала с носа, но катер при этом все глубже и глубже зарывался в воду. Продольный крен достиг двадцати градусов, гневно взревывал дизель, а единственный гребной винт бешено месил воду, пытаясь выдернуть лодку из-под чрезмерного груза.

Пластырь скользнул вперед еще на один фут и — не везет так не везет! — действительно зацепился за носовой планшир. Волна перехлестнула через борт, и матросам приходилось теперь толкать бесформенную жесткую груду по щиколотку в воде.

Должно быть, в эту минуту в Нике сработал некий инстинкт, чувство опасности. Что-то заставило его обернуться. В глубине бухты, у самой кромки льда лежал в дрейфе «Колдун» — а еще дальше, за буксиром, поднимался внушительный вал, чей гребень исказил линию горизонта. Это был лишь предшественник по-настоящему колоссальных волн, которые шторм гнал перед собой — так охотник науськивает борзых. Впрочем, и теперешних волн хватало, чтобы «Колдун» резко взбрыкивал кормой и по самый полубак зарывался в воду, которая даже не успевала сбегать в шпигаты.

Вал достигнет незащищенного и перегруженного катера через двадцать пять секунд, он с размаху ударит в борт… А ведь нос и так уже подтоплен, массивный зацепившийся пластырь держит, словно якорь… Катер накроет полностью, и все пять членов команды погибнут буквально за минуты: если не утянут на дно тяжелые робы, так заморозит ледяная пучина.

— Бейкер! — отчаянно рявкнул Ник в микрофон. — Тащи, раздери тебя в душу, тащи!

Спустя миг трос дернулся вперед, увлекаемый могучей лебедкой «Золотого авантюриста»; от такой тяги катер еще сильнее клюнул носом, и вода каскадом обрушилась на планшир.

Ник схватил одно из дубовых весел и сунул его под пластырь, в то место, где зацепилась парусина, и всем телом налег на эту импровизированную вагу.

— Помоги! — крикнул он ближайшему матросу и сам показал пример как надо работать. В глазах потемнело, спинные мышцы вздулись буграми и были готовы лопнуть от напряжения.

Море неумолимо затапливало катер, теперь вода была почти по колено — а из бухты на них шла большая волна. Ее могучая поступь была неслышной, ничто не могло устоять на ее пути, она небрежно сметала прочь массивные глыбы льда, не задерживаясь хотя бы на крошечную долю секунды…

Что-то вдруг поддалось — и вся махина пластыря ухнула за борт. Высвобожденный из-под непосильной ноши катер вздыбился, и Ник бешено замахал обеими руками, приказывая рулевому поставить нос к волне.

Подхваченные гребнем, они взлетели так, что палуба ушла из-под ног. Из-за спины раздался грохот — вода ударила в корму «Авантюриста», взорвавшись бешеным облаком пены, которую тут же смахнул ветер.

Расталкивая тяжелые обломки пакового льда, рулевой уже вел катер к заждавшемуся «Колдуну».

— Стоп мотор! — махнул ему Ник. — Задний ход! — На ходу сбрасывая клеенчатую робу, он неуклюже заторопился на корму и там прокричал рулевому прямо в ухо: — Стоять здесь! Я иду на погружение! Надо проверить!

Ошарашенный матрос чуть ли не умоляюще взглянул шкиперу в глаза. Ему хотелось как можно быстрее выбраться из этой передряги, вновь очутиться в безопасности, на борту «Колдуна» — но безжалостный Ник уже надел водолазный шлем и теперь подключал шланги.

Пластырь до сих пор тяжелым тараном бился о борт «Золотого авантюриста», так как воздушные карманы и пенька придавали ему положительную плавучесть.

Ник нырнул прямо под него и оказался в двадцати футах от водоворота, который создавала пробоина.

Хватило и пары секунд убедиться, что трос чист, и Ник беззвучно поблагодарил Красавчика Бейкера за то, что стармех успел заглушить лебедку, едва пластырь оказался в море. Сейчас можно приступать к главной задаче.

— У меня порядок, — сообщил он Бейкеру. — Но трос выбирай медленно, на барабане задай не больше полусотни футов в минуту.

— Есть задать полсотни футов, — откликнулся Бейкер.

И пластырь, до этого подскакивавший на волнах как поплавок, медленно затянуло под воду.

— Так держать.

Весь процесс чем-то напоминал наложение кровоостанавливающего тампона на открытую рану — но только в полевых условиях. Под внешним давлением воды пластырь глубоко сел в разверстую дыру, а натянутый двухдюймовый трос еще надежнее закрепил его на месте. «Рана тампонирована», — улыбнулся Ник про себя и, подрабатывая ластами, завис у днища, чтобы внимательно проверить результат.

Доселе смертельно опасное течение сквозь пробоину прекратилось. Он отмечал лишь едва заметное движение воды по периметру пластыря; впрочем, пенька вскоре разбухнет, и через пару часов вся эта пробка станет герметичной.

— Дело сделано, — сказал Ник в микрофон. — Набить трос до двадцати тонн и держать… Да, кстати, можешь включить насосы и осушить этого водохлеба.

Только от чувства внезапного облегчения, замешенного на нервах и дикой усталости, Ник позволил себе назвать замечательное судно «водохлебом» — и пожалел об этом обидном слове, едва оно успело вылететь.

Ника до боли тянуло в сон. Каждый мускул, каждая жилка протестовали и молили о пощаде; глаза были налиты кровью; от соли, ветра и холода опухли веки, подчеркивая темные круги усталости, которые вполне могли посоперничать с устрашающими синяками, кровоподтекам и ободранной кожей на боках, бедрах и ребрах.

Руки дрожали, как у паралитика, весь организм взывал об отдыхе, а ватные ноги почти отказывались повиноваться, когда он брел на ходовой мостик «Колдуна».

— Поздравляю вас, сэр, — сказал Дэвид Аллен, и его восхищение было неподдельным.

— Что говорит наш стеклянный недруг? — Ник кивнул в сторону барометра, стараясь шуткой прикрыть изнеможение.

— Девятьсот девяносто четыре и падает, сэр.

Шкипер бросил взгляд на «Золотого авантюриста». На фоне низкой хмари неба лайнер выглядел могучим волноломом — не дрогнув, выдерживал он натиск крупных валов, которые шли и шли на него нескончаемыми шеренгами. Плотно сидящий на грунте, обремененный тысячами тонн воды, которая плескалась в его чреве, «Авантюрист» плевался фонтанами при каждой такой атаке. Но дело-то в том, что эти фонтаны били из него благодаря насосам!

Мощные центробежные помпы Бейкера работали на полном ходу, и вода извергалась из скул правого и левого борта. Казалось, что это не судно, а бетонная плотина, на которой подняли затворы верхнего бьефа: вот с каким нетерпением лайнер освобождал свои затопленные трюмы.

Мазутно-масляная пленка образовала кругом него темный венец с радужным отливом, перемазав лед и гальку. Ветер порой срывал тугие струи, и тогда патрубки насосных шлангов расцветали плюмажем, переливчатым, как павлиний хвост.

— Стармех! — окликнул Ник по рации. — Какая производительность откачки?

— Почти пятьсот тысяч галлонов в час.

— Доложить, как только изменится дифферент, — распорядился капитан и взглянул на стрелку анемометра, вмонтированного над пультом управления. Несмотря на боль в опухших веках, пришлось прищурить глаза, чтобы считать показания. Сила ветра сейчас достигала восьми баллов.

— Дэвид, — сказал он и сам расслышал хрипловатые нотки в своем обычно ровном, бесстрастном голосе, — уйдет не меньше четырех часов, прежде чем мы сможем хотя бы попытаться стянуть «Авантюрист» с мели, но я хочу, чтобы ты прямо сейчас завел на него основной буксирный канат, и тогда мы не потеряем ни минуты.

— Есть.

— Не забудь: сначала крепим бросательный конец… — добавил Ник и растерянно запнулся, пытаясь сообразить, какие еще распоряжения следует отдать, но голова была пуста.

— Сэр, что с вами? — всполошился Дэвид, и Ник испытал укол раздражения. В жизни он не требовал к себе сочувствия. Капитан вовремя сдержался, не дав резким словам слететь с языка.

— Ладно, Дэвид, ты сам знаешь, что делать, и не нуждаешься в моих советах. — Словно пьяный, Ник сделал неловкий шаг в сторону своей каюты. — Доложишь, когда закончишь, или если Бейкер сообщит об изменении дифферента… или еще что-то, что угодно… понимаешь? При малейшем изменении…

Он успел добрался до каюты вовремя, пока ноги не отказали окончательно, и, стряхнув с плеч махровый халат, навзничь упал на койку.

Единственный прямой маршрут, которым можно обогнуть весь земной шар, ни разу не наткнувшись на сушу, проходит по южной шестидесятой параллели. Эта широкая дуга открытой воды расположена к югу от мыса Горн, Австралазии и мыса Доброй Надежды, но более всего известна тем, что в этой «кухне» варится самая непредсказуемая погода на планете. Именно тут встречаются две исполинские воздушные массы — ледяные низовые слои, стекающие с антарктического щита, и более теплый и легкий воздух субтропиков. Они сталкиваются под действием центробежных сил, вызванных вращением Земли, но дело на этом не кончается: характер движения атмосферы многократно усложняется из-за могучего крутящего момента, развиваемого за счет кориолесовой силы. Сталкиваясь лоб в лоб, обе противоборствующие массы воздуха распадаются на меньшие фрагменты, которые сохраняют свои первоначальные характеристики. Эти фрагменты начинают вращаться самостоятельно, формируя гигантские «воздуховороты», и по мере своего продвижения обретают все большую силу, энергию и скорость.

Антициклон, который принес с собой зловещее затишье на мыс Тревоги, заставил подскочить стрелку барометра до 1035 миллибар, а в центре циклона, шедшего за ним по пятам, она свалилась до отметки 985. Столь резкий перепад означал, что ветра, дувшие вдоль градиента давления, были, мягко выражаясь, свирепыми.

Собственно циклон имел порядка полутора тысяч миль в поперечнике и забирался аж в тропосферу, на высоту тридцати тысяч футов над уровнем моря. Ветра, которые он нес с собой, зашкаливали за двенадцать баллов по Бофорту, в порывах достигая ста двадцати миль в час, и даже более. Беспрепятственно ревели они над одичавшим морем, не зная никаких преград, — и вдруг натолкнулись на зубья мыса Тревоги.

Пока предельно измотанный Николас Берг спал мертвым сном, а Красавчик Бейкер ворожил над своими помпами, выжимая из них — и из трюмов «Авантюриста» — все, что можно, на них обрушился шторм.

Когда никто не отозвался на ее стук, Саманта замерла в нерешительности, балансируя с нагруженным подносом в руках. За последний час «Колдун» что-то уж слишком резво стал качаться.

Сомнения продлились не более трех секунд, потому что речь шла о леди, склонной к быстрым решениям. Девушка подергала дверную ручку, когда та охотно повернулась, она не спеша распахнула створку, заранее предупреждая о своем появлении, и ступила в капитанскую каюту.

— Сам же распорядился доставить обед… — пробормотала она в собственное оправдание, и закрыла за собой дверь, окинув помещение взглядом. Каюта была обставлена в стиле легендарных лайнеров «Уайт стар лайн»:[4] стены обшиты палисандровым деревом, диван и кресла обиты шикарной красно-коричневой опойковой кожей, а поверх палубного настила лежит толстый ворсистый ковер цвета тропической листвы.

Саманта поставила поднос на столик, размещенный под иллюминаторами правого борта, и негромко позвала хозяина всей этой роскоши. Нет ответа. Тогда она шагнула в распахнутую дверь спальни.

Белый махровый халат небрежно валялся на самом виду, и девушка с замиранием сердца вообразила, что на койке лежит нагое тело, но тут же увидела, что на капитане — трусы-боксеры из тонкого белого шелка.

— Капитан Берг, — вновь окликнула она, но не слишком громко, и по-женски заботливым жестом подхватила халат с пола, сложила его и перекинула через кресло, оказавшись при этом рядом с койкой.

На миг она испытала прилив озабоченности при виде кровоподтеков, которые резко выделялись на гладкой бледной коже, но это чувство немедленно уступило место подлинному беспокойству — капитан лежал как мертвец, беспомощно свесив ноги за край и неловко закинув руку. Лишь голова мерно перекатывалась из стороны в сторону в такт бортовой качке «Колдуна».

Быстрым движением Саманта коснулась щеки спящего. Чувство облегчения пролилось на душу истинным бальзамом, когда пальцы ощутили тепло. Веки мужчины слабо затрепетали.

Бережно она приподняла его босые ноги, и тело услужливо повернулось на бок, обнажив неприятную ярко-алую полосу, которая шла по всей спине наискосок через плечо. Девушка осторожно притронулась к ссадине легкими пальцами и мгновенно поняла, что здесь требуется врач, хотя прямо сейчас главным лекарством был сон.

Она отступила на шаг и несколько долгих секунд с удовольствием разглядывала этого крепкого, мужественного человека. Капитан отличался атлетическим сложением; мускулы рук и ног не выглядели чрезмерно бугристыми, но в них явно таилась недюжинная сила. Да, он явно был в отличной физической форме. Впрочем, в его теле читалась еще одна особенность, своего рода матерость, кряжистость в могучем развороте плеч и широком постаменте шеи — и в нагрудной поросли, характерной для зрелого мужчины.

Пусть не имелось в нем того изящества и тонкости линий, что были свойственны знакомым Саманте юношам, но силой оно превосходило любого из молодых людей, которые доселе заполняли собой мир девушки. Перед глазами всплыл образ одного из них — того самого, кого, как ей казалось, она любила. В свое время они провели на Таити два месяца, оказавшись в составе одной и той же полевой экспедиции. Вместе занимались серфингом, танцевали, пили вино, работали и спали на протяжении шестидесяти дней и ночей; была и помолвка, и горькая ссора, и расставание — которое она пережила на редкость спокойно, — но вот чего у него не отнять, так это самого великолепного, точеного, загорелого мужского тела из всех, которые были ей знакомы. А сейчас, при виде спящего капитана, стало ясно, что тот юноша не может соперничать с этим мужчиной по части физических пропорций и силы.

Прав был Эйнджел. Могучесть — вот что ее так привлекло. Это мощное, мускулистое, крепкое тело с темными жесткими волосами, что покрывали грудь — и, да, торчали из-под мышек, — словом, мужская сила во плоти… и аура властности, которую испытывал любой, стоит лишь оказаться рядом.

Саманте еще не доводилось встречать людей, при виде которых ее переполняло чувство благоговейного трепета. Оказывается, за капитаном тянулась не просто молва или внушительный перечень полулегендарных подвигов, о которых рассказывал Эйнджел; и дело далеко не в одной лишь физической силе, которую он только что продемонстрировал на глазах всей команды «Колдуна», в том числе и Саманты, которая жадно прислушивалась к радиообмену по УВЧ-каналу… Девушка вновь склонилась над спящим и увидела, что даже во сне линия его подбородка была жесткой и бескомпромиссной и что мелкие морщинки и прочие следы, которые нелегкая судьба высекла на этом лице, особенно в уголках губ и глаз, лишь подчеркивали его властность и целеустремленность — лицо человека, который диктует жизни свои собственные правила.

Да, она хотела его. Эйнджел был прав, Господи Боже, как он был прав! Кто говорит, что не существует любви с первого взгляда? Только глупец!

Саманта заставила себя отвернуться, взяла стеганое одеяло, что лежало в ногах койки, и накрыла спящего мужчину. Она замерла на секунду — и бережным, материнским жестом поправила прядь его густых темных волос.

Хотя капитан даже не шевельнулся, когда ему поднимали ноги или накрывали одеялом, он почти проснулся от этого легчайшего из касаний. Вздохнул, повел плечом, а затем хрипло прошептал: «Шантель, ты?..»

Саманта дернулась от болезненного укуса ревности: имя другой женщины пронзило ее словно кинжалом. Девушка круто развернулась и вышла, однако в кабинетной части каюты вновь замедлила шаг и остановилась возле письменного стола.

Поверх внушительной, переплетенной в кожу судовой торговой книги небрежно разбросаны личные вещи — всяческая мелочь: золотой зажим с толстенькой пачкой денег в разносортной валюте — пятифунтовые английские банкноты, пятидесятидолларовые купюры США, дойчмарки и франки. Золотой «Ролекс», опять-таки золотая зажигалка «Данхилл», инкрустированная одиноким белым бриллиантом, и умопомрачительный бумажник лаковой кожи. Эти вещи давали более чем ясное представление о характере их владельца. Чувствуя себя настоящей воровкой, девушка раскрыла бумажник.

Дюжина кредиток в аккуратных пластиковых чехольчиках: «Америкэн экспресс», «Дайнерс», «Бэнк Америкэн», «Карт-бланш», «Херц», «Пан-Ам» и прочие. А самое главное — напротив них, в окошечке, — цветной фотоснимок. Три человека: сам Николас, глава семейства (в морской фуфайке, лицо бронзовое, волосы лихо развеваются), кудрявый мальчик с серьезными глазами и милой улыбкой (в спасательном жилете поверх ветровки) — и женщина. Саманта таких красавиц в жизни не встречала.

Девушка закрыла бумажник, аккуратно вернула его на стол и покинула каюту.

Дэвид Аллен вот уже минуты три тщетно вызывал по интеркому капитанскую каюту. Нетерпеливо похлопывая раскрытой ладонью по штурманскому столу красного дерева, он следил за тем, как сходит с ума окружающий мир за окном ходового мостика.

Почти два часа ветер без устали дул с норд-веста, ни разу не упав ниже тридцати узлов. Впрочем, «Колдун» — хотя и был связан с «Золотым авантюристом» буксирным канатом — до сих пор вполне беззаботно выдерживал сильное волнение, поднявшееся на входе в бухту.

Старпом выполнил полученный приказ: сначала поперек юта «Авантюриста» выстрелили нейлоновым бросательным концом, который был сращен с промежуточным шкентелем, а затем люди Бейкера выбрали его вместе с главным буксирным канатом.

Основную работу проделал брашпиль лайнера: он сам стягивал буксирный канал с лебедочного барабана, который располагался в подпалубном кормовом отсеке «Колдуна». Нитка каната проходила через буксирный клюз непосредственно под кормовым ходовым мостиком, где и стоял Дэвид, контролируя каждый дюйм хода и люфт барабана легкими прикосновениями к управляющим рычагам.

Опытный матрос способен управиться с массивным канатом сноровистее рыболова, который вываживает лосося в стремительных водах горной речушки: то притормозить сбег ленточным стопором, то позволить свободное вращение, выбрать слабину или туго набить канат с усилием в полтысячи тонн, — а в самом предельном, экстренном, случае можно ударить по кнопке гильотины, и тогда каленый стальной нож перерубит гибкое тело каната, мгновенно освободив буксируемое судно, которое, к примеру, могло уже безудержно тонуть, грозя гибелью своим же спасателям.

Работа требовала виртуозных навыков, и на все про все ушел добрый час, однако теперь буксировочная система была на месте.

Одним из важнейших ее компонентов была разгрузочная траверса, формой напоминавшая трехлучевую звезду. Два луча этой звезды посредством тросов были связаны со швартовными кнехтами, симметрично расположенными на корме по обоим бортам «Авантюриста».

Имелся также абсорбер из белого нейлона, чей диаметр в три раза превышал обхват бедра взрослого мужчины. Его эластичность позволяла поглощать резкие рывки, от которых стальной трос мог попросту лопнуть. И наконец, к третьему лучу траверсы через абсорбер был прикреплен собственно буксирный канат, чей коренной конец был заведен на «Колдун», который стоял в тысяче ярдов от берега.

Дэвид Аллен следил за тем, чтобы канат постоянно находился под достаточным натяжением, не допуская провисания, поскольку в противном случае тот мог бы зацепиться за какое-нибудь подводное препятствие на необследованном грунте и оборваться. Аккуратно регулируя шаг и обороты гребных винтов, старпом контролировал положение буксира по электронным циферблатам бортового лага, на которых высвечивалась скорость относительно дна и воды с точностью до одного фута в минуту.

Пока все шло как надо, а при каждом взгляде на лайнер Дэвид отмечал про себя, что откачиваемая вода вовсю фонтанирует из шланговых патрубков.

С другой стороны, последние полчаса он маялся от нетерпения, так как инстинкт моряка настойчиво говорил ему, что из опасного ветрового квадранта на них надвигается нечто особенное. Он даже вызвал по рации Бейкера, желая узнать, как продвигается работа на лайнере. Эта ошибка дорого ему обошлась.

— Тебе что, делать нечего? Какого дьявола ты меня из трюма дергаешь? Захотелось узнать, как поживает мой геморрой? Счет в последнем матче? Короче, сынок, когда закончим, тогда закончим, ясно? И уж я сам об этом сообщу. А ежели ты заскучал от безделья, то пойди поцелуйся с коком… И хватит пихать меня под руку!

Красавчик Бейкер с двумя своими людьми трудился в грязном, насквозь промерзшем румпельном отделении. Баллер руля заклинило в крайнем положении «лево на борт». Если не удастся оживить хотя бы аварийный привод, «Авантюристом» практически невозможно будет управлять при буксировке и уж тем более при снятии с мели кормой вперед. Громадный лайнер просто обязан слушаться руля, когда его потянет «Колдун».

Бейкер то орал на масляно отсвечивающие механизмы, то заискивал перед ними. Он ссадил приличный кусок кожи на кулаке, когда сорвался гаечный ключ, но все равно продолжал угрюмо работать, не удосужившись даже пососать пострадавшее место и успокоить боль. Кровь капала на головку ключа, застывая липкими потеками. Он бросил все свои профессиональные навыки на борьбу с упрямой, неподатливой стальной махиной. Не хуже старшего помощника знал он, что на них надвигается.

Ветер стих до скромных четырех баллов, умеренного бриза, который дул минут двадцать, и этого времени вполне хватило, чтобы на гребнях перестали сворачиваться барашки. А затем неторопливо сменил направление, став нордовым, и без дальнейших предупреждений и проволочек обрушился на бухту.

Шторм пожаловал, ревя как бык, срывал с моря одеяла белой пены, заставлял воду кипеть, словно в нее сунули раскаленную докрасна сталь. Он врезал по «Колдуну» так, что под воду ушел релинг левого борта. Сразу после этого сдерживаемую буксирным канатом корму тоже подтопило, и шпигаты не успевали справляться со своей работой.

Внезапный шквальный порыв застал Дэвида врасплох — старпом не успел вовремя дать полный вперед на левый винт, одновременно среверсировав правым, и буксир опасно увалился под ветер. Выправив ситуацию, Дэвид ударил по кнопке интеркома и, ожидая ответа из капитанской каюты, с нарастающим изумлением наблюдал за беснующейся стихией.

Ник услышал вызов как бы издалека, звук еле-еле проникал в одурманенную сном голову. Он попытался было встать и ответить, однако тело будто раздавило немыслимой тяжестью, а мозг работал столь же охотливо, как у впавшей в зимнюю спячку рептилии.

Зуммер упорно тянул и тянул свою тонкую, зудящую ноту, и Ник попытался-таки открыть глаза — увы, безуспешно. Затем смутно, но безошибочно капитан понял, насколько туго приходится его судну; то, что он принял за гул в ушах, на самом деле объяснялось ревом, с которым шторм трепал надстройки буксира.

Он приподнялся на локте, морщась от боли в каждом суставе измученного тела. Даже сейчас глаза не желали открываться, поэтому микротелефонную трубку пришлось искать на ощупь.

— Капитана на кормовой мостик!

В голосе Дэвида Аллена читалось нечто такое, что сразу вздернуло Ника на ноги.

Когда он наконец доковылял до юта, к нему с благодарностью и облегчением обернулся старпом:

— Слава Богу, вот и вы, сэр!

Ветер обнажил море, сдернул с него верхний покров, разодрал волны в клочья белесой пены и перемешал их с ливнем из градин и мокрого снега, заставляя все это месиво плашмя лететь поперек бухты.

Ник бросил взгляд на анемометр и махнул рукой: бесполезно. Стрелка застыла на верхней границе. Бред какой-то… Ветер скоростью сто двадцать миль в час? Такого не бывает, прибор, надо полагать, повредило первоначальным порывом, и Ник отказывался верить его показаниям. В противном случае остается лишь признать, что наступила катастрофа, ибо никто не может спасти океанский лайнер, когда скорость ветра уже не укладывается в шкалу Бофорта…

Тут буксирный канат дернул за штевень с такой силой, что «Колдун» встал на дыбы — или на задний плавник, если сравнить судно с танцующим дельфином, когда тот выпрашивает подачку. Палуба превратилась в почти вертикальный скат, по которому Ник не замедлил съехать. Приложившись по пути об управляющий пульт, он вцепился в штормовой леер.

— Надо рубить канат и уходить от берега!

Голос Дэвида Аллена был слишком высоким и громким даже в сравнении с какофонией ветра и воды.

Но ведь на борту «Авантюриста» люди… Бейкер и еще семнадцать человек. Ник молниеносно оценил ситуацию и понял, что даже два якоря-верпа могут не удержать лайнер.

Не отпуская леер, капитан уставился на бушующий шторм. С ветром летели застывшие брызги, мерзлые комья и ледышки, настоящая дробь — да куда там! картечь! — всаживаемая в упор. Армированное стекло мостика стонало под таким напором, «дворники» отказывались справляться с вязким снегом.

Сквозь штормовую мглу, в тысяче ярдов от них, все еще проглядывал корпус лайнера. Вернее сказать, не корпус, а некий более плотный участок на фоне завывающей, мельтешащей, белой дикости.

— Бейкер? — крикнул Ник в ручной микрофон. — Доклад!

— Начинает рыскать под ветром! Правый якорь тащит по грунту! — А затем, опередив мысли Ника, стармех добавил: — Шансы нас снять нулевые.

Это была прямая декларация, признание того факта, что с этого момента судьба Бейкера и его шестнадцати матросов напрямую определялась ближайшим будущим злосчастного судна.

— Это верно, — согласился Ник. — Снять мы вас не сможем.

Даже приближаться к неуправляемому, поврежденному лайнеру было смертельно опасно.

— Руби канат и уходи из бухты, — посоветовал Бейкер. — Пока «Авантюрист» не разметало по камням, мы попытаемся выбраться на берег. — После чего с юмором висельника добавил: — Только не забудь вернуться. Если, конечно, будет за кем.

В душе Ника, пробив плотные слои физической и психической усталости, вскипела злость. Злость при одной лишь мысли о том, что все, ради чего он так рисковал и страдал, вот-вот пойдет прахом, что он потеряет «Золотой авантюрист», а вместе с ним, наверное, и семнадцать человек, один из которых успел стать ему другом.

— Ты можешь дать питание на брашпили? — спросил он. — Будем верповать этого водохлеба. Прямо сейчас.

— Господи Боже! — воскликнул Бейкер. — Да у меня еще полтрюма затоплено…

— Судно моря не боится, судно берега страшится, — спокойно ответил Ник.

— Руль заклинило, управление ни к черту. Потеряешь «Колдун», а вместе с ним…

Ник решительно оборвал стармеха:

— Марш на лебедку, ты, квинслендский скотоложец!

Секундой позже «Золотой авантюрист» окончательно пропал из виду, скрывшись за сплошной пеленой бурана.

— В машине! — Ник вызвал на связь второго помощника стармеха и решительно отдал приказ: — Отключить блокиратор. Передать прямое управление мощностью на мостик.

— Есть передать управление.

Чувствительными, как у пианиста, пальцами Ник коснулся лоснящихся рукояток из нержавеющей стали. Отклик «Колдуна» был мгновенным. Буксир развернулся, скулой отбросив толстенный пласт воды, которая с грохотом захлестнула надстройку.

— Человек на брашпиле, — доложил Красавчик Бейкер почти скучающим тоном.

— Ждать команду!

И Ник толкнул рукоятку дросселя.

В этом белом аду нечего было и мечтать о визуальной ориентации: весь окружающий мир превратился в кипящий котел, поверхность моря пошла рваными белесыми вымпелами; из-за дикого рысканья и качки даже сила тяжести, казалось, потеряла способность диктовать, где верх, а где низ.

Измученный мозг Ника начал проявлять первые, пока еще слабые признаки головокружения. Он немедленно переключил внимание на компас и курсоуказатель.

— Дэвид, — сказал Ник, — примите управление.

Сейчас на штурвале должен был стоять кто-то бодрый и сообразительный.

«Колдун» неожиданно резко просел, и ребра Ника, которым уже успело прилично достаться, в который раз приложились о пульт. Он невольно вскрикнул от боли. Буксир наконец выбрал слабину каната, и тот его осадил на корму.

— Руль десять право, — скомандовал шкипер Дэвиду, чтобы привести «Колдун» носом к ураганному ветру. — Стармех, — затем сказал он в микрофон, сам понимая, как натужно звучит его голос из-за сильной боли в груди и ребрах, — соединить правый брашпиль, подобрать канат.

— Есть подобрать правым.

Ник задал номинальный шаг на винтах, затем медленно открыл дроссели, выводя машину на ее полные двадцать две тысячи лошадиных сил.

Придерживаемый за «хвост», подвергаемый пыткам в руках моря и ветра, «Колдун» пришел в бешенство и, в свою очередь, принялся кромсать и вспенивать волны громадными винтами. Буксир словно бился на привязи, вскидывал то корму, то форштевень под сумасшедшими углами, каждый шпангоут его корпуса дрожал от яростной вибрации, когда винты оказывались над водой и принимались с диким ревом месить воздух.

Нику пришлось плотнее стиснуть челюсти, чтобы не раскрошилась зубная эмаль, а когда он повернул голову, желая взглянуть на индикатор лага, то увидел лицо Аллена — белее инея и застывшее, как у мертвеца.

«Колдун» катился под ветер, другими словами, описывал медленный левосторонний круг радиусом в длину буксирного каната, причем ветру при этом немало содействовал крутящий момент, развиваемый машиной.

— Руль двадцать право, — резко приказал он, чтобы свести рыскание на нет, и команда нашла мгновенный отклик на оцепенелом лице Дэвида Аллена.

— Есть руль двадцать право, сэр!

Составляющая сноса по указателю скорости относительно дна вернулась на нуль, а затем Ник с превеликим облегчением увидел, как индикатор засветился зеленым. Цифры не просто ползли, они нетерпеливо подгоняли друг друга — буксир устойчиво развивал сто пятьдесят футов в минуту на переднем ходу.

— Сдернули! Мы его сдернули! — крикнул Ник во всю глотку и схватил микрофон.

— Полную мощность на оба брашпиля!

— Есть на оба! — сразу откликнулся Бейкер.

Ник не спускал глаз с индикатора скорости — 150, 110, 75 футов в минуту, «Колдун» гасил свой передний импульс — и тут шкипер с унынием сообразил, что радость была преждевременной. Зелеными показаниями прибора они были обязаны лишь эластичному нейлоновому канату.

На две-три секунды лаг замер на нуле. Буксир встал с растянутым практически до отказа буксирным концом, а затем цифровое табло окрасилось в ярко-алый цвет; они двигались задним ходом, и ни сдвоенный дизель, ни громадные бронзовые винты ничего не могли противопоставить упругости каната — «Колдун» тащило назад, на проклятый берег.

Еще минут пять Ник стискивал рукоятки, уперев их до отказа, заставляя машину визжать от натуги, загоняя стрелки индикаторов мощности в красные сектора предельно допустимой перегрузки…

Распухшие веки щипало от слез гневного разочарования. Буксир трясся, дрожал и стонал под ногами, сквозь ладони и подошвы ботинок передавая капитану меру испытываемой муки.

Канат цепко держал «Колдун», и тот уже не мог чутко отзываться на волны, которые катили на него из ревущей белизны. Взбираясь друг на друга, они захватывали палубу, подтапливая буксир все больше и больше. Ситуация становилась критической.

— Ради всего святого, сэр… — На побелевшем лице Дэвида Аллена глаза выглядели как никогда огромными. — Вы сделаете из нас подводников.

— Бейкер, — не обращая внимания на старпома, сказал Ник, — что у тебя?

— Брашпили не берут по обоим бортам, — сообщил Красавчик. — Стоим как вкопанные.

Ник вернул назад стальные рычаги, стрелки индикаторов тут же упали обратно, и благодарный «Колдун» принялся стряхивать с себя воду.

— Руби канат, говорю тебе. — Бесплотный голос Бейкера еле прорывался сквозь штормовые раскаты. — Мы тут сами как-нибудь разберемся.

Стоявший рядом Дэвид Аллен потянулся к стальному, окрашенному в красный цвет колпачку, который служил предохранителем для кнопки гильотинного ножа. Старпом откинул эту крышечку и вопросительно — чуть ли не умоляюще — взглянул на своего шкипера.

— Отставить рубить! — разозленно рявкнул Ник и вновь переключил внимание на Бейкера. — Буду выбирать канат. С мест не сходить. Когда подойду ближе, попробуем еще раз.

Дэвид Аллен неверящим взглядом смотрел на него, позабыв убрать руку с кнопки.

— Чего стоишь? Закрывай крышку! — Ник повернулся к пульту управления лебедкой буксирного каната. Как только он перевел зеленый рычаг на реверс, под ногами вновь задрожала палуба, на этот раз от вращения громадного барабана, который наматывал на себя изрядно обледеневший канат.

Сражаясь на каждый дюйм свободы, словно необъезженный, заарканенный скакун, «Колдун» тем не менее все ближе подходил к берегу под действием собственной лебедки, и вахтенные офицеры с растущим ужасом наблюдали за тем, как из снежной мглы на них надвигается гороподобный корпус «Золотого авантюриста».

Сейчас лайнер был так близко, что канат уже не провисал до воды, а прямой нитью тянулся от ахтерштевня круизного судна до буксирных клюзов «Колдуна».

— Вот теперь другое дело, — с мрачным удовлетворением сказал Ник.

Действительно, сейчас он и сам мог видеть, как много мощности «Колдуна» раньше растрачивалось впустую из-за того, что вектор тяги не лежал в диаметральной плоскости лайнера. Снежный буран помешал сориентироваться правильно, и поэтому буксир пытался тянуть «Авантюрист» под углом. Этого больше не случится.

— Стармех! — рявкнул Ник. — Давай, тащи что есть мочи, пропади оно все пропадом!

И он вновь до отказа подвинул дроссельный рычаг.

«Колдун» взбрыкнул. Из эластичных жил амортизатора траверсы брызнула вода, тут же замерзавшая ледяной шрапнелью в руках визжавшего ветра.

— Сэр, он не двигается! — крикнул ему Дэвид.

— Брашпили стоят, — чуть ли не одновременно с ним подтвердил и Бейкер. — Влипли намертво.

— Надо было воду откачивать… — сказал Дэвид, и Ник вихрем обернулся к старпому, как если бы хотел раз и навсегда убрать того с мостика.

— Вон со штурвала, — бросил он надтреснутым от злости и разочарования голосом.

Оба винта заставляли море кипеть белой пеной, а двигатели ревели умирающими быками. Ник переложил руль лево на борт до отказа, и «Колдун» зарылся скулой в воду, дав внушительный крен. Шкипер тут же бросил руль вправо, буксир дернулся и этим рывком приложил к канату еще несколько тонн тяги.

Даже сквозь шторм было слышно, как застонал «Золотой авантюрист». Стальной корпус протестовал под тяжестью скопившейся в брюхе лайнера воды и от невыносимой нагрузки, которую развивали его собственные якорные брашпили и буксирный канат.

Стон превратился в шипение и треск: днище стронулось с места, давя гальку и валуны.

— Господи, сдернули, сдернули! — заорал Бейкер, а Ник тем временем вновь переложил руль влево, бросая «Колдун» в ложбину между волнами. Плотный, как студень, вал окутанной паром воды похоронил буксир, и в эту секунду Ник даже не мог сказать, сумеет ли его судно выдержать натиск разъяренного моря. Зеленая масса покатилась по надстройке, буксир устало дернулся и замедлил ход, теряя управляемость, но секунду спустя гордо вскинул форштевень и, точно спаниель, стряхнул с себя воду, вновь став бодрым и легким.

— Давай, дружище, давай… — прошептал ему Ник.

Нехотя, под нещадный скрежет и хруст, корпус «Золотого авантюриста» начал скользить по алчному, засасывающему донному грунту.

— Оба брашпиля взяли! — ликующе объявил Бейкер. Лаг «Колдуна» переключился на зеленый, небольшие косые цифры начали отщелкивать ход, который буксир набирал с каждой секундой.

Отчетливо было видно, как развернулась корма «Авантюриста», встречая очередной вал воды, который тут же взорвался облаком брызг. Судно оторвалось от грунта, и на секунду Ника словно парализовало при виде этого чуда: громадный, великолепный лайнер вновь ожил, вернулся в родную стихию.

— Получилось, Господи Боже, получилось! — вопил Бейкер, хотя почивать на лаврах было еще ох как рано. Когда «Авантюрист» окончательно оказался на плаву и стал набирать задний ход под неослабной тягой буксира, заклинившее перо руля заставило корму развернуться к ветру.

Колоссальная парусность судна означала, что борт примет на себя всю мощь шквальных порывов. Ветер тут же навалился на лайнер и повлек его на каменистый мыс, чьи колонны, словно часовые, охраняли вход в бухту.

Ник инстинктивно попытался удержать «Авантюрист», несмотря на крайне неудачное положение судна относительно ветра, который беспрепятственно давил на борт, как на поднятые гротовые паруса. Шкипер надеялся, что могучие дизели «Колдуна» и два завозных якоря не позволят лайнеру вновь оказаться на мели, однако ветер, будто в насмешку, вырвал верпы из галечного дна, и теперь уже сам буксир двигался ахтерштевнем вперед, прямиком на скальные клыки мыса.

— Стармех, выбрать якоря, — бросил Ник в микрофон. — Все равно они ни черта не держат.

Лет двадцать тому назад, когда Ник отдыхал на диком пляже где-то на Сейшеллах, он во время купания угодил в одно из коварных прибрежных течений, которые характерны для оконечностей островных мысов, и за несколько минут очутился так далеко от берега, что силуэт суши еле-еле проглядывал на горизонте. Ник вздумал было побороться с течением, вовсю загребая ему навстречу, и это его едва не погубило. Лишь в последние минуты, когда уже грозило полное изнеможение, он начал рационально мыслить и, сменив стратегию, отдался воле течения и просто двигался вместе с ним по инерции, попутно подгребая к берегу наискосок.

Урок, полученный в тот день, Ник запомнил хорошо и теперь, следя за тем, как Бейкер выбирает якоря «Авантюриста» из одичавшего моря, он твердой рукой развернул «Колдун», чтобы удерживаемый канатом буксир, словно циркулем, описал дугу и оказался кормой к ветру.

Шквальные порывы уже не били «Колдун», а, напротив, действовали заодно с гребными винтами. Теперь курс буксира лишь на пару румбов отклонялся от направления ветра, что, насколько мог судить Ник, как раз позволит практически впритирку пройти мимо каменных часовых. Впрочем, заклиненный руль «Авантюриста» все равно держал его развернутым к ветру и не намеревался уступать потугам буксира, который силился отвести злосчастное судно от берега.

Это была задача на сложение векторов, и Ник решал ее в уме. Требовалось сбалансировать взаимодействие более чем конкретных физических параметров — угол буксировки и направление ветра, — учитывая при этом еще одну составляющую: плечо силы, создаваемое заклиненным пером руля. Того самого руля, из-за упрямства которого лайнер несло на камни.

Ник с угрюмой решимостью буравил взглядом снежную пелену, за которой, как ему было известно, прятались черные скалы. Да, пока что они были невидимы для глаз, но отнюдь не для локатора, о чем свидетельствовал зеленый, испещренный множеством точек и линий экран. Из-за совместного действия гребных винтов и ветра скорость была слишком велика, и если «Золотой авантюрист» сейчас налетит на скалы, его корпус разлетится, как дыня, с размаху угодившая в каменную стену.

Через пять минут Ник окончательно убедился в тщетности всей этой затеи. Судя по радарному экрану, до скал оставалось каких-то две мили, а ведь «Авантюрист» еще надо оттащить минимум на полмили, чтобы миновать оконечность мыса. На это попросту не хватит времени.

Ник беспомощно замер, вглядываясь в шторм, ожидая, что черные скалы вот-вот вынырнут из-за вихрящейся пелены снега и заледеневших брызг. В жизни не доводилось ему испытывать такую усталость и боль. Он протянул руку к кнопке аварийной гильотины, готовясь обрубить канат и оставить «Золотой авантюрист» на погибель.

Вахтенные офицеры хранили гробовое молчание, встав полукругом у него за спиной. Палуба ходуном ходила под ногами, буксир надрывался из последних сил, погоняемый морем и собственными дизелями, но суша будто засасывала близкую добычу.

— Смотрите! — выкрикнул Дэвид Аллен.

Ник вихрем обернулся на изумленный голос. На какой-то миг он не мог понять, что происходит. Ясно было одно: корма «Золотого авантюриста» внезапно изменила свой профиль.

— Руль! — опять завопил Аллен.

Лайнер вскинуло на очередной огромной волне, и на ахтерштевне слегка повернулось перо руля. Почти немедленно «Колдун» отпрянул от берега, и тогда Ник еще на один румб поставил буксир круче к ветру. «Авантюрист» отозвался на это понукание куда более охотно, чем раньше. Его руль тем временем повернулся еще на несколько драгоценных градусов.

— Есть питание на аварийном приводе! — доложил Бейкер.

— Прямо руль, — приказал Ник.

— Руль прямо, — отрепетовал команду Бейкер.

«Авантюрист» отходил от берега кормой вперед, практически поперек ветра.

Сквозь белую кутерьму смутно проступили очертания каменных стражей, о которые с адским грохотом разбивалось море.

— Господи, близко-то как… — прошептал Дэвид Аллен. Они действительно были настолько близко, что явственно чувствовали воздушные ударные волны, отраженные от высоких скал, на которых шквал терял свою силу, так что суда могли проскочить мимо трех алчных клыков. А за ними уже раскинулись три тысячи миль пусть буйных и непокорных, но все-таки открытых вод.

— Получилось… Неужто получилось?.. — бормотал Бейкер, словно не веря самому себе.

Ник тем временем подвинул назад дроссельные рукоятки, чтобы снять непосильную нагрузку с дизелей, пока те не разнесли себя на куски.

— Ты про якоря не забудь, — посоветовал он стармеху. Можно сказать, вопрос чести: не только снять само судно, но и спасти все, что можно, вплоть для якорных снастей. — Эй, Красавчик, — добавил Ник, вспомнив еще одну вещь. — Вместо того чтобы поздравлять и обниматься сам-друг с самим собой, как насчет закачать в трюм побольше «Таннеракса»?

Действительно, этот противокоррозионный реагент помог бы предохранить судовые двигатели и прочее ценное оборудование от дальнейших повреждений в морской воде, намного повысив стоимость спасенного имущества.

— Я смотрю, ты все делаешь до упора, — насмешливо обронил стармех.

— Верь больше, — рассеянно ответил Ник. Даже сейчас, в момент триумфа, сказывалась дикая усталость. Он чувствовал себя легкомысленным дураком, которому море по колено. Даже ревевший кругом шторм, казалось, уже утратил свою смертоносную мощь. — Пойду упаду в койку часиков на двенадцать… и убью любого, кто посмеет меня домогаться.

Он вернул микрофон в держатель, обнял Аллена за плечи и, дружески похлопывая, произнес:

— Дэвид, вы славно потрудились, очень славно. Так что сейчас, мистер старший помощник, принимайте мостик и проявите себя еще разок.

С этими словами он на ватных ногах поплелся к себе в каюту.

Лишь на девятый день глазам вновь открылась суша. Все это время штормовать пришлось в открытом море — восемь суток неослабного напряжения и трудов.

Первым делом надо было перекинуть буксирный канат с кормы «Авантюриста» на его нос. В условиях бурного волнения на это ушли почти сутки, да и то все получилось только после трех неудачных попыток. Сейчас лайнер шел не в пример охотнее, и «Колдун» вел себя скорее как плавучий якорь, включая полную тягу лишь в тех случаях, когда поблизости оказывались крупные айсберги и требовалось перевести «Авантюрист» на более безопасный курс.

Физическое и душевное напряжение, однако, не ослабевало ни на минуту, и Ник подавляющее время проводил на мостике, непрерывно тревожась за судьбу парусинового тампона в разодранном боку лайнера. Позаимствовав из судовой кладовой деревянные брусья, Бейкер с их помощью закрепил временную «заплату», однако он не мог использовать для этой цели стальные профили, потому что «Золотой авантюрист» сильно качало. Более того, и Ник не мог подняться на борт лайнера, чтобы лично проследить за качеством плотницких работ.

Тем временем, никуда не спеша, над ними медленно крутилась исполинская карусель низкого давления; ветер переходил с румба на румб, двигаясь против часовой стрелки к весту, пока эпицентр циклона шел своим морским путем в сторону Австралии, — и наконец все закончилось.

Сейчас «Колдун» имел все возможности поднять скорость буксировки. Даже в студенистых водяных валах-последышах, которые шторм оставил по себе как память, «Колдун» смог развить четыре узла.

А потом, ясным ветреным утром, когда светило, но не грело желтое солнце, буксир, напоминавший крошечную собачку-поводыря, за которым покорно следует незрячий гигант, привел «Авантюрист» в залив Шеклтона.

Когда оба судна вошли в тихие воды, защищенные рогом бухты, то спасенные пассажиры и члены экипажа высыпали из своего лагеря на черную гальку пляжа и приветственные крики и громкие вздохи облегчения донеслись до вахтенных офицеров «Колдуна».

Не успели якоря лайнера упасть в ясную изумрудную воду, как деловито затарахтел мотобот капитана Рейли. Он поднялся на борт буксира, и в его глазах любой мог прочесть, какие трудности и горести пришлось перенести этому человеку за последние дни, сколь тяжким грузом повисла на нем катастрофа, унесшая с собой жизни многих и многих людей… Но когда он обменялся рукопожатием с Ником, ладонь его была тверда.

— С благодарностью и поздравлениями, сэр!

Он знал Николаса Берга еще в его бытность председателем совета директоров «Флотилии Кристи» и, как никто другой, понимал грандиозность только что решенной задачи. Уважение, сквозившее в его словах, было глубоким и неподдельным.

— Рад видеть вас снова, — приветливо ответил Ник. — Разумеется, вам открыт полный доступ к моей радиорубке, чтобы вы могли связаться с вашими судовладельцами.

И он немедленно вернулся к насущной проблеме: надо было подвести «Колдун» бортом к борту, чтобы перебросить на палубу лайнера несколько стальных листов из трюма буксира. Миновал еще час, прежде чем Рейли вышел из радиорубки.

— Позвольте предложить вам стаканчик, капитан, — сказал Ник, приглашая Рейли к себе в каюту. Там он тактично приступил к обсуждению доброй сотни вопросов, которые предстояло решить. Ситуация была деликатной, коль скоро Рейли больше не являлся капитаном лайнера в истинном смысле. Командование полностью перешло к Нику, как к главному спасателю. — Бытовые помещения на борту «Золотого авантюриста» почти не пострадали и, как я полагаю, не столь холодны и куда более удобны, нежели палатки, в которых ныне размещены ваши пассажиры…

Ник постарался смягчить острые углы, одновременно с этим ни на секунду не позволяя капитану забыть о том, кто здесь играет первую скрипку. Рейли в полной мере это оценил и благодарно отозвался на такое дипломатическое искусство.

За следующие полчаса они согласовали необходимые меры для перевозки пассажиров, самые слабые и пожилые из которых погибли при кораблекрушении. Левуазан со своей «Ла-Муэт» сможет взять на борт лишь сто двадцать человек. В настоящее время «Флотилия Кристи» вела переговоры о фрахтовке чартерного судна из Кейптауна, чтобы вывезти всех оставшихся в заливе Шеклтона. Сейчас этот чартер был уже не нужен, зато его стоимость войдет в требование Ника о выплате спасательного вознаграждения.

— Не смею больше отнимать время. — Рейли допил виски и встал. — У вас и без того много дел.

Миновало еще четверо суток, заполненных тяжелым трудом. Ник заглянул на «Золотой авантюрист», чтобы осмотреть пещероподобное машинное отделение, все в слепящих голубоватых вспышках электросварки: Бейкер заделывал пробоину стальными листами. И стармеху, и шкиперу этого показалось мало — утихомирились они лишь после установки дополнительных распорок и ребер жесткости из пиленого леса. Впереди ждал сложный переход сквозь «ревущие сороковые», и до того момента, когда «Авантюрист» окажется в безопасности доков Кейптауна, работу считать законченной нельзя.

Они сидели бок о бок в окружении маслянистых механизмов, провонявших антикоррозионными химреагентами, и пили кофе из термоса, сдобренный бундабергским ромом.

— Отведем этого красавца в дунканские доки, и ты станешь богатым человеком, — сказал Ник.

— Не впервой. Другое дело, что у меня деньги долго не залеживаются… да и самому куда вольготнее, с пустыми-то карманами. — Бейкер отхлебнул кофе, одобрительно хмыкнул и хитро прищурился. — Так что не волнуйся: лучший стармех мира никуда от тебя не денется.

Ник расхохотался. Бейкер попал в точку. Такого специалиста терять никак не хочется.

Шкипер оставил его и отправился изучать дифферент лайнера, тщательно примериваясь, чтобы найти наилучшие точки крепления буксирного каната, а затем, учтя поведение судна за последние дни, приказал Дэвиду Аллену слегка уменьшить осадку на нос.

После этого пришлось взяться за бункеровку «Колдуна» из топливных резервуаров лайнера, коль скоро путь предстоял неблизкий. Бермудский Бэч Уэки не давал телексу передышки, пересылая сообщения от страховщиков, Ллойда и штаб-квартиры «Флотилии Кристи». Дункан Александер уже пытался маневрировать, заходя то с одного угла, то с другого, чтобы договориться с Ником без — как он выражался — никому не нужных расходов на арбитраж.

— Передай ему, что я его без масла съем, — с мрачным удовлетворением ответил Ник. — И заодно напомни, что еще на посту председателя совета директоров я был против того, чтобы экономить на сторонней страховке нашего флота — так что сейчас пусть сам расхлебывает свою кашу…

Дни и ночи слились в единую мутную полосу, чему немало способствовал разбаланс светлой и темной частей суток в высоких широтах, так что Ник и сам порой не мог поверить ни своим чувствам, ни хронометру, когда, проработав восемнадцать часов подряд, он видел по-прежнему сияющее солнце, хотя стрелки указывали на глубокую ночь.

С другой стороны, не вполне реальной показалась и та минута, когда его офицеры, собравшись кругом стола в каюте капитана, отрапортовали о завершении всех работ: ремонт и подготовка к выходу в море, бункеровка топлива, посадка и размещение пассажиров, а также сотни прочих деталей, каждая из которых требовала внимания. Итак, «Колдун» был готов к тому, чтобы тянуть свою обузу через непредсказуемое море, за тысячи миль до самой южной оконечности Африки.

Ник передал по кругу сигарный ящик, а когда синеватые клубы дыма окутали каюту, позволил своим людям несколько минут насладиться сознанием умело выполненного дела.

— Всей команде отдыхать двадцать четыре часа, — объявил он, охваченный приступом щедрости. — Буксировка начинается в 8.00 в понедельник. Я рассчитываю на скорость в шесть узлов — другими словами, джентльмены, Кейптаун нас встретит через двадцать одни сутки.

Когда люди уже поднялись на выход, Дэвид Аллен задержался.

— Сэр, сегодня вечером в кают-компании намечен небольшой рождественский праздник, и мы бы очень хотели вас там видеть.

Кают-компания считалась своего рода клубом молодых командиров, в котором согласно морской традиции шкипер не состоял. Он мог зайти в это небольшое, обшитое деревом помещение лишь в качестве официального гостя. В то же время нельзя было сомневаться в искренности того тепла, с которым они приветствовали Ника. Даже Трог вылез из своей пещеры. При появлении капитана все встали и устроили настоящую овацию; было совершенно ясно, что джин пустили по рукам уже давно. Дэвид Аллен выступил с речью, которую, запинаясь, прочитал с клочка бумаги, тщетно пытаясь скрыть его в ладони. Речь эта была полна гипербол, клише и прилагательных в превосходной степени, и молодой старпом с облегчением перевел дух, когда все закончилось.

Затем появился Эйнджел с тортом, который специально испек по такому случаю. Глазурованное творение его рук формой напоминало корпус «Золотого авантюриста» и вполне могло сойти за скромное произведение искусства, причем на борту были выложены цифры «12 1/2». Все горячо зааплодировали. Эти двенадцать с половиной процентов обладали смыслом, от которого каждого потянуло расцвести в улыбке и одобрительно крякнуть.

От Ника потребовали сказать слово шкипера. Его стиль был легким и непринужденным. Не прошло и пары минут, как кругом все дрожало от восторженных воплей — чтобы привести людей в экстаз, хватило и мимолетного упоминания о той призовой сумме, которая будет им причитаться, едва «Золотой авантюрист» окажется в Кейптауне.

В углу кают-компании сидела Саманта, почти затерявшись среди молодых офицеров, которые считали своим долгом охватить девушку как можно более тесным кружком.

Саманта смеялась с таким неподдельным весельем, что Ник с трудом сдерживал позывы обернуться в ее сторону: настолько звонко и задорно переливался ее смех на фоне мужественно-хрипловатых шуток.

На ней было облегающее зеленое платье, и капитан ломал себе голову, пытаясь догадаться, откуда оно взялось. Далеко не сразу он вспомнил, что пассажирские каюты «Золотого авантюриста» не пострадали; более того, сегодняшним утром он заметил эту девушку рядом с Дэвидом Алленом на корме катера. Она явно возвращалась с лайнера, потому что у ее ног стоял внушительный чемодан. Стало быть, забирала свои вещи, хотя вполне могла остаться на борту «Авантюриста»… Ник был рад, что она поступила иначе.

Он завершил свою маленькую речь, упомянув всех командиров по имени и воздав должное каждому. Дэвид Аллен заставил взять очередной стакан с виски, а во вторую руку сунул неровно отхваченный кусок торта, после чего торопливо бросился назад, к тесной компании вокруг девушки. Ник, можно сказать, остался в полном одиночестве.

Он снисходительно наблюдал за неприкрытым соперничеством в попытках удостоиться ее внимания. Мужчины были выше Саманты, и Ник видел лишь макушку, увенчанную великолепной гривой золотисто-солнечных волос, которые в свете потолочных светильников вспыхивали искрами полированного драгоценного металла при каждом повороте или наклоне головы.

Красавчик Бейкер сидел с ней рука об руку. На нем был костюм прет-а-порте из какой-то блестящей эрзац-материи, имитировавшей акулью кожу. Прямо скажем, более чем разительный контраст с рубашкой из шотландки и галстуком желтого кислотного цвета. Брюки ежеминутно требовали себя поддернуть, а очки похотливо посверкивали над девичьим плечом.

По другую сторону сидел Дэвид Аллен, который заливался румянцем всякий раз, когда Саманта к нему за чем-то обращалась. Старпом не знал меры, пичкая ее тортом и ликером — и Ник вдруг почувствовал, как его снисходительность начала переходить в раздражение.

Например, его раздражало присутствие косноязычного четвертого помощника, которому явно поручили развлекать шкипера. От сознания колоссальной ответственности этой задачи у бедняги едва получалось связать вместе пару слов.

Выходки старшего комсостава также оставляли после себя привкус раздражения. Ни дать ни взять труппа цирковых тюленей, лезущих из кожи вон ради знака внимания со стороны девушки.

Тут на какую-то секунду тесный кружок разомкнулся, и Ник получил очередную порцию ярких впечатлений. Зеленый цвет ее платья идеально сочетался с изумрудностью искрящихся глаз. Зубы белее сахара; когда она смеялась, становился виден ее розовый — как у котенка — язычок. Совсем не та девица, какой он ее помнил. Губки подведены, на шее жемчужное колье… Ей, пожалуй, чуть больше двадцати. Едва-едва разменяла третий десяток — но при этом она была полностью сформировавшейся женщиной.

Тут Саманта повернула голову, и их глаза встретились. На губах девушки замер смех, но на внимание Ника она ответила столь же твердым взглядом. Более того, в нем читалась какая-то загадка, и Ник в который раз пожалел, что повел себя грубо. Он опустил глаза и увидел, что под облегающей зеленой материей ее тело было стройным и великолепно сложенным, с толикой атлетической грации. На ум тотчас пришел тот краткий миг, когда ему довелось увидеть эту девушку нагой.

Хотя зеленое платье и не так уж много оставляло на виду, он сразу оценил полноту ее груди. Саманте не требовалась искусственная помощь хитроумного нижнего белья: изгибы юной плоти были столь же неотразимы, как если бы девушка оказалась обнаженной.

От демонстрации прелестей этого тела Ника разобрала злость. И не важно, что любая девчонка в Нью-Йорке или Лондоне ходит так же свободно, не затягиваясь в корсеты, — здесь ее поведение вызывало гнев, так что Ник вновь взглянул ей в глаза. Что-то в них переменилось, обрисовался какой-то вызов… отразился его собственный гнев? Сказать было трудно. Девушка слегка наклонила голову, сейчас это было явно приглашение — или нет? В свое время Нику довелось узнать многих женщин, и он с легкостью справлялся с каждой из них. Но вот эта почему-то вселяла чувство неуверенности… По причине своей юности, или же дело в ином, особом свойстве, которым она обладала? Ответ найти не получалось, и от неопределенности было не по себе.

Дэвид Аллен бросился к Саманте с очередной тарелкой еды. Ник задумчиво разглядывал худощавую, мальчишескую спину старшего помощника, заслонившего от него девушку, и вновь слышал сладкий, звонкий смех. Но сейчас этот смех почему-то звучал так, словно девушка специально дразнила Ника, и тогда шкипер обратился к четвертому помощнику:

— Попросите мистера Аллена подойти ко мне на минутку.

С явным облегчением молодой человек направился к веселой компании.

— Дэвид, большое вам спасибо за приглашение, — сказал Ник.

— Разве вы уже уходите?

С каким-то извращенным удовольствием шкипер заметил следы паники на лице старпома.

Ник сидел за письменным столом в капитанской каюте и пытался сосредоточиться. Впервые за последнее время представилась возможность поработать над бумагами. Отвлекал приглушенный шум празднества палубой ниже, и он поневоле стал прислушиваться к смеху Саманты, в то время как следовало бы заняться составлением отчета для лондонских адвокатов, который затем будет передан в руки арбитров Ллойда: официальный документ невероятной важности, который послужит основанием для выставления счета страховщикам. Но сосредоточиться не получалось.

Он развернулся в кресле спиной к столу, затем встал и принялся прохаживаться по толстому, звукопоглощающему ковру, остановившись еще разок, когда раздался веселый девичий голос. Она звала кого-то; слова прозвучали неразборчиво. Они танцевали, а может, забавлялись какой-то игрой, состоявшей из пинков, толчков и жизнерадостных воплей.

Ник вновь стал прохаживаться — и вдруг сообразил, что одинок. Эта мысль заставила остановиться в очередной раз. Один как перст. Пугающая концепция, особенно для человека, который шел по жизни в основном именно как одиночка. Раньше это даже не приходило в голову, зато теперь он очень нуждался в какой-то живой душе, с кем можно было бы разделить свой триумф. Ну да, разумеется, триумф. Наперекор судьбе, при неравных шансах он выхватил себе эффектную победу… Ник неторопливо приблизился к иллюминатору. С противоположной стороны темной бухты стоял на приколе «Золотой авантюрист», расцвеченный всеми огнями, которые придавали ему карнавально-восторженный вид.

В свое время Ника сбили с кроны дерева, лишили плодов всей жизни, отняли жену и сына — но не прошло и нескольких месяцев, как он вновь взобрался наверх.

Одной-единственной спасательной операцией он превратил компанию «Океан» из малонадежного венчурного предприятия, вечно страдающего от нехватки текущих средств и поджидающего какой-то великий шанс, в нечто действительно ценное. Он вновь на плаву, у него есть цель и средства ее достичь. Так отчего все это вдруг стало казаться ничтожным? Ник на секунду прикинул, не вернуться ли в буйную атмосферу кают-компании, но тут же поморщился, представив с каким унынием его подчиненные воспримут непрошеное вторжение начальства.

Ник отвернулся от иллюминатора, плеснул в стакан виски, разжег сигару и плюхнулся в кресло. У виски имелся явный привкус зубной пасты, а табак был на редкость горьким. Он поставил стакан на стол, раздавил «манилу» в пепельнице и отправился на ходовой мостик.

После ярких ламп каюты местное красноватое освещение показалось настолько тусклым, так что он далеко не сразу заметил Грэхема, третьего помощника.

— Добрый вечер, мистер Грэхем. — Ник подошел к штурманскому столу и проверил записи в вахтенном журнале. За спиной встревоженно маячил Грэхем, и шкипер призадумался, что бы такое ему сказать. — Скучаете, покамест другие развлекаются? — наконец спросил он.

— Сэр?

Не самое обещающее начало для беседы, и, несмотря на чувство острого одиночества, пережитое едва ли пятью минутами раньше, Нику вдруг опять захотелось остаться наедине с собой.

— Я подменю вас до конца вахты. Ступайте, веселитесь.

Третий помощник смотрел на него разинув рот.

— У вас три секунды, пока я не передумал.

— Сэр, я даже не знаю, как… Спасибо! — крикнул Грэхем через плечо, слетая по трапу.

К этому моменту вечеринка выродилась в открытое соперничество за право претендовать на внимание и одобрение Саманты.

Дэвид Аллен, неизвестно зачем водрузивший себе на голову торшерный абажур, стоял на барной стойке и, наполеоновским жестом просунув ладонь между пуговицами кителя, декламировал речь Генриха V перед битвой при Азенкуре. Забытые места он заменял бодрым «тра-та-та». Впрочем, когда вошел Тим Грэхем, он вновь стал первым помощником, снял абажур и суровым тоном вопросил:

— Мистер Грэхем! Не заблуждаюсь ли я, считая вас вахтенным помощником? Ваш пост на данный момент расположен на ходовом мос…

— Пришел кэп и предложил подменить до конца вахты, — пожал плечами Тим Грэхем.

— Боже милосердный! — Дэвид вновь напялил абажур и щедрой рукой налил джина третьему помощнику. — Совсем, должно быть, наш мерзавец с катушек съехал.

Красавчик Бейкер, который, уподобившись гиббону, пытался в эту минуту взобраться по стене, соскочил на пол и выпрямился с неожиданным, хоть и не вполне устойчивым достоинством. Он поддернул брюки и зловеще объявил:

— Каждому, кто назовет нашего мерзавца мерзавцем, я лично вгоню зубы в глотку. — Он окинул кают-компанию воинственным и агрессивным взглядом, заметил Саманту и тут же смягчился. — Самми, этот раз не считается! — воскликнул он.

— Ну конечно, не считается, — легко согласилась девушка. — Можете начинать все заново.

Красавчик вернулся к начальной точке импровизированной полосы препятствий, подкрепился глотком рома, большим пальцем подвинул сползающие очки и поплевал на ладони.

— На старт… внимание… марш! — пропела Саманта и щелкнула секундомером. Красавчик Бейкер неловко прыгнул на стену и под поощрительные возгласы всего экипажа принялся карабкаться по ней, чтобы пробраться из угла в угол, ни разу не коснувшись ногой палубы.

— Восемь целых шесть десятых секунды! — объявила девушка, когда он достиг финиша, а именно барной стойки. — Мировой рекорд побит!

— Выпивку новому чемпиону!

— Самми, я следующий!

Ни дать ни взять школьники. «Самми, Самми! Смотри, как я могу!» Впрочем, минут через десять она отдала секундомер Тиму Грэхему, который по причине своего запоздалого появления был еще относительно трезв.

— Я скоро вернусь, — соврала девушка, прихватила с собой тарелку с нетронутым куском торта и исчезла, прежде чем кто-либо из них успел сообразить, что происходит.

Ник Берг работал за штурманским столом, причем до того был погружен в это занятие, что не заметил появления Саманты в течение многих секунд. Драматический свет одинокой потолочной лампочки будто нарочно подчеркивал мужественность его черт. Девушка отметила жесткую линию подбородка, тяжелые брови, широко посаженные, ничего не упускающие глаза. Нос крупный, чуть с горбинкой — как у равнинных индейцев или бедуинов. По уголкам глаз и рта лучики морщин. Уйдя с головой в свои карты и справочники, капитан чуть смягчил обычно столь непреклонную линию губ, так что сейчас Саманта увидела, что они у него полные, но отнюдь не припухлые. Более того, в них читалась определенная, ранее ею не подмеченная чувственность и страстность.

Она тихонько стояла, завороженная этим зрелищем, пока наконец он сам не вскинул голову, поймав при этом восторженное выражение на лице незваной гостьи.

Девушка попыталась было скрыть смущение, однако даже сама почувствовала, насколько сбитым с дыхания прозвучал ее голос.

— Извините, что мешаю… Я захватила торт для Тимми Грэхема…

— Я отослал его вниз, он должен быть на вечеринке.

— Ой, а я и не заметила! Думала, что он здесь…

Саманта ничем не показывала, что собирается уходить, и стояла с тарелкой в руке. Повисло молчание.

— А вы не хотите кусочек? Смотрите, так и просится на язык…

— Ладно, пополам на двоих, — уступил он, и девушка приблизилась к штурманскому столу. — Я должен перед вам извиниться, — буркнул Ник и сам заметил жесткие нотки в собственных словах. Он очень не любил извиняться, и девушка это поняла.

— Я сама виновата, выбрала неудачный момент, — сказала она, отщипывая кусочек. — Сейчас, наверное, другое дело. Большое вам спасибо, и не сердитесь, пожалуйста, за те хлопоты, что я причинила. Теперь-то я хорошо понимаю, что «Золотой авантюрист» чуть не уплыл из ваших рук.

Не сговариваясь, они обернулись к окну и сквозь широкий лист армированного стекла посмотрели на лайнер.

— Красавец, правда? — заметил Ник, и его голос лишился привычной жесткости.

— Да, он великолепен, — кивнула Саманта, и они как-то вдруг почувствовали особую близость в интимном свете красноватой лампочки.

Капитан стал говорить про лайнер — поначалу лаконично и сдержанно, но затем увлекся, и, скрывая радость, девушка увидела, как он теплеет и смягчается. Лишь после этого она решилась высказывать собственные мысли.

Ника поразили — и в какой-то степени смутили — глубина ее воззрений, легкость и связность речи, умелая подача мыслей, поскольку сам до сих пор находился под впечатлением ее юности. Ведь он ожидал некоей взбалмошности, глупого хихиканья, мелочного эгоизма и самовлюбленности, что так свойственны незрелым натурам, однако ничего этого и в помине не было. Внезапно разница в возрасте показалась несущественной. Сейчас, этим вечером, они были близки, хотя соприкасались только их мысли, но с каждой минутой они все сильнее и глубже проникали в мироощущение друг друга, так что даже время потеряло смысл.

Они говорили о море, ибо считали его родной стихией, а когда обнаружили в себе эту общую черту, восторг от знакомства и взаимное уважение только возросли.

Откуда-то снизу послышался нестройный хор пьяных голосов под предводительством Красавчика Бейкера. Еще через некоторое время на мостике появился крайне озабоченный Тим Грэхем.

— Шкипер, сэр. Доктор Сильвер пропала. Ее нет и в каюте, мы все обша… — Тут он заметил ее в кресле капитана, и беспокойство сменилось изумлением. — А… понимаю. Мы не знали… То есть я хотел сказать… как-то неожиданно. Простите, сэр. Извините. Спокойной ночи, сэр.

И он в очередной раз упорхнул с мостика.

— Доктор? — вздернул бровь Ник.

— Боюсь, что да, — улыбнулась Саманта и стала рассказывать про университет, свой научно-исследовательский проект и планы на будущее. Николас, как и всякий многого добившийся в своей жизни человек, уважал настойчивость и стремление к успеху в других.

Разрыв, который, как ему представлялось, между ними существовал, сокращался с каждой секундой, так что конец четырехчасовой вахты, пришедшийся на полночь, был в какой-то степени нежеланным: на мостике появились люди, разбив ту хрупкую атмосферу, которую они вокруг себя создали, и лишив любых предлогов чтобы продолжать оставаться рядом.

— Спокойной ночи, капитан Берг, — сказала она.

— Спокойной ночи, доктор Сильвер, — с огорчением ответил Ник. Вплоть до сегодняшнего вечера он даже не знал ее полного имени, а сейчас… О, сейчас он хотел бы узнать про нее много больше, но девушка уже покинула мостик. Едва Ник вошел в свою каюту, прежнее одиночество вернулось — и даже с удвоенной силой.

В течение следующего дня, потраченного на подготовку «Золотого авантюриста» к буксировке, на его дифферентовку, наладку механизмов и так далее, Ник в самые неожиданные моменты нет-нет да и вспоминал девушку; однако когда он изменил своему обычному правилу и сел ужинать не в каюте, а в столовой командного состава, оказалось, что Саманту уже окружила непробиваемая стена молодых людей. Испытав небольшое потрясение от собственной объективности, Ник был вынужден признать, что ревнует. Дважды на протяжении этого злосчастного ужина он подавлял готовые сорваться с уст едкие остроты, которые, вне всякого сомнения, привели бы жертву его горького юмора в полное замешательство.

Ник не прикоснулся к десерту, а просто захватил кофе с собой, отправляясь в капитанскую каюту. Он бы, наверное, не возражал против компании Красавчика Бейкера, однако австралиец находился на борту «Золотого авантюриста», возясь с главной силовой установкой. Что же касается отдыха, то, несмотря на дневные труды и заботы, койка к себе не манила. Ник бросил взгляд на часы, вмонтированные в переборку над столом: стрелки едва перевалили за восемь вечера.

Следуя неожиданному порыву, он поднялся на ходовой мостик, и Тим Грэхем виновато вскочил на ноги при неожиданном появлении капитана. Третий помощник сидел в кресле шкипера, и подобная дерзость заслуживала отчитки, однако Ник сделал вид, будто ничего не заметил. Он неторопливо кружил по мостику, придирчиво проверяя показания всевозможных приборов, от степени натяжения буксирного каната и режима работы дизелей «Колдуна» до правильности включения якорных огней обоих судов и последней записи в вахтенном журнале.

— Мистер Грэхем, — наконец сказал он, и молодой командир замер не дыша, всем своим видом смахивая на жертву предстоящего расстрела. — Мистер Грэхем, эту вахту я отстою сам. Сходите, поужинайте со всеми.

Третьему помощнику понадобилась приличная порция джина, прежде чем он нашел в себе силы поведать кают-компании о том, как ему в последнее время неслыханно везет.

Саманта даже не оторвала взгляда от доски. Она подвинула слона так, что он оказался под ударом ферзя Дэвида Аллена, и когда старпом, урча от удовольствия, кинулся забирать фигуру, девушка вывела ладью из-под тылового прикрытия.

— Через три хода мат, Дэвид.

— Еще разок, Самми, а? Дай мне надежду на реванш, — взмолился было он, однако Саманта решительно покачала головой и выскользнула из кубрика.

До Николаса донесся аромат ее духов. Недорогие, но очень приятные… «Бейб», вот как они называются! Их еще рекламировала внучка Хемингуэя… Эти духи идеально подходили Саманте.

Ник обернулся и лишь в эту секунду набрался смелости признаться самому себе, что третьего помощника снял с вахты именно с расчетом выманить девушку на мостик.

— А у нас по носу киты, — промолвил он и подарил ей одну из тех редких, неотразимых улыбок, которые Саманта в последнее время научилась столь высоко ценить.

— Киты? Где?! — воскликнула она с неподдельным восторгом.

Ник показал на фонтан, блеснувший золотистыми искрами в низком вечернем солнце, где-то милях в двух за форштевнем.

— Ого! Так ведь это Balaenoptera musculus!

— Придется поверить вам на слово, доктор Сильвер, хотя для меня это по-прежнему просто голубой кит, — усмехнулся Ник, и девушка на миг смутилась.

— Извините. У меня и в мыслях не было хвастаться своей научной эрудицией…

Она вновь бросила взгляд на студеное, неприветливое море, среди волнистых горбов которого опять забил китовый фонтан — далекий, эфемерный столп брызг и одиночества.

— Один, — прошептала она, — только один… — Голос ее потерял былую восторженность. — Их так мало осталось… Как знать, может, этот кит вообще последний, которого нам доведется увидеть…

— Да, их сейчас так немного, что они не способны найти друг друга в громадном океане, чтобы создать семью, завести детенышей.

У Ника тоже пропала улыбка; они вновь стали говорить про море, о том, как с ним связана вся их жизнь, как их беспокоит то, что вытворяет с океаном человек…

— Когда марксисты Мозамбика вырвали у португальцев бразды правления страной, они позволили Советам прислать драгеры — не траулеры, а драгеры, типа землечерпалок — в залив Делагоа. То есть прошлись землесосом по водорослям латеральной зоны, главнейшему нерестилищу мозамбикских креветок. Получили улов с тысячу тонн — и навсегда уничтожили места для размножения, а вместе с ними и весь этот биологический вид. Всего за полгода… — Голос ее дрожал от возмущения. — Два месяца назад австралийцы в своих территориальных водах задержали японский траулер. В трюмных холодильниках обнаружили мясо ста двадцати тысяч гигантских гребешков, которые команда стальными ломами сбила с барьерных рифов. В среднем популяция гребешков на одном рифе не превышает двадцати тысяч. Это означает, что за одну-единственную вылазку они ободрали как минимум шесть океанских рифов, а капитан отделался лишь штрафом в тысячу фунтов.

— Кстати, как раз японцы отработали методику так называемого ярусного лова, — кивнул Ник. — Устраивается длиннейшая плавучая леса, к ней подвешиваются специально сконструированные крючья, и все это хозяйство размещают поперек миграционных маршрутов крупных пелагических рыб, которые кормятся у поверхности: тунец, марлин… Выметают косяки подчистую, до последней рыбешки.

— Но ведь нельзя же сокращать популяцию ниже определенного предела. — Саманта подняла глаза на Ника. Сейчас она казалась гораздо старше своего возраста. — Смотрите, что люди сделали с китами…

Они обернулись к окну мостика, надеясь хотя бы еще разок увидеть добродушного великана, ныне обреченного на вымирание. Посмотреть на очередное существо, которому суждено исчезнуть из моря.

— Вечно эти японцы да русские, — пробормотал Ник. — Ни за что не хотели подписывать конвенцию, пока в океане оставалось достаточно голубых китов, чтобы их промысел приносил экономическую выгоду. А потом, видите ли, надумали. Стоило остаться жалким двум-трем тысячам особей, как они вдруг подписать решили…

— И тут же взялись за сейвалов, сельдяных китов и малых полосатиков. Теперь их тоже будут загонять в небытие.

Они стояли бок о бок, уставившись на странное, залитое солнцем ночное море, тщетно выискивая искорку жизни среди водяного безбрежья. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Ник поднял руку и уже готов был опустить ее на плечи Саманты — древнее как мир защитно-покровительственное отношение мужчины к женщине, — но вовремя спохватился. Впрочем, девушка почувствовала это движение и замерла, немножко даже наклонившись к нему в ожидании, однако Ник в последнюю секунду шагнул в сторону — вскинутая рука упала на кожух радара. Лишь в этот миг Саманта поняла, насколько сильно ей хотелось, чтобы он ее коснулся. Но нет, до самого конца вахты он отказывался преступить некие физические границы, которые, судя по всему, сам для себя установил.

Следующим вечером она отмахнулась от назойливых приглашений заглянуть в кубрик и после ужина выжидательно уселась у себя в каюте, приоткрыв дверь на пару сантиметров, чтобы не пропустить момент, когда Тим Грэхем весело поскачет вниз по трапу, освобожденный от вахты в очередной раз. Как только третий помощник вошел в кают-компанию, Саманта выскользнула из каюты и легко взбежала на мостик.

Не прошло и пары минут после того, как Ник принял на себя дежурство, а девушка тут как тут. Шкипер сам удивился, насколько приятным было вновь оказаться с ней вместе. Они улыбнулись друг другу, как школьники-сорванцы, задумавшие веселую проделку.

Солнце и не думало садиться; неподалеку от буксира появился один из столообразных айсбергов, и девушка привлекала внимание Ника к полоске грязи, которая выделялась на белоснежном льду, как кольцо, оставшееся на стенке ванной после того как в ней искупался трубочист.

— Парафин, — сказала Саманта, — в смеси с нерастворимыми углеводородами.

— Да нет, — мотнул он головой, — это просто такой слой во льду. Темный.

— Нефть, — твердо возразила она. — Мазут. Я сама брала пробы. Одна из тех причин, по которым я решила пойти гидом на «Золотом авантюристе». Мне нужно узнать море, так сказать, из первых рук.

— Но ведь от нас до танкерных путей как минимум пара тысяч миль. Они проходят гораздо севернее.

— Берег залива Шеклтона чуть ли не по щиколотку усыпан парафиновыми комьями, а галька черна от мазута. На мысе Тревоги нашли мертвых и умирающих пингвинов, угодивших в нефтяное пятно в пределах пятидесяти миль от этого Богом забытого берега.

— Да бросьте, в это даже трудно… — начал было Ник, и девушка резко взмахнула рукой.

— Вот именно! — воскликнула она. — Никто и верить не желает! Все просто проходят как бы стороной, словно мимо очередной жертвы ограбления, лежащей на тротуаре.

— Вы правы, — нехотя признал Ник. — Мало кого это заботит.

— Несколько дохлых пингвинов, черные вязкие комки, липнущие к ступням на пляже. Подумаешь! Разве это причина поднимать крик… Но дело-то в том, что по-настоящему страшным являются как раз невидимые глазу вещи. Миллионы тонн токсичных углеводородов, растворенных в океанской воде, убивают медленно, исподтишка, но столь же беспощадно. Вот чего надо пугаться, Николас!

Девушка впервые назвала его по имени, и этот факт не прошел незамеченным для обоих. Они вновь замолчали, сумрачно разглядывая крупный айсберг, который неторопливо таял за кормой. Солнце разукрасило его поверхность легчайшими оттенками розового и мечтательно-голубого — однако черная полоса ядовитой грязи портила все впечатление.

— Мир вынужден использовать ископаемое топливо, и мы, моряки, должны его транспортировать, — наконец пробормотал он.

— Но не такой же ценой! В глазах торгашей только и светится что прибыль, а рискам ноль внимания! Ведь есть же масса наглядных примеров: скажем, жадный, бездумный, хищнический способ, которым человек уничтожил кита. Ну нельзя все делать ценой превращения океана в гнилое, смердящее болото!

— Конечно, есть беспринципные деляги… — примирительно кивнул Ник, однако сердитая Саманта не дала ему договорить.

— Суда выходят в море под флагами незнамо каких стран, неподконтрольные, построенные по опасным стандартам, оборудованные единственным котлом… — Девушка сыпала обвинениями, на которые Нику нечего было ответить. Вот он и молчал. — И будто этого мало, дали «зеленый свет» зимнему танкерному маршруту вокруг мыса Доброй Надежды, чтобы за сезон перевозить на пятьдесят тысяч тонн сырой нефти побольше. Через мелководье Агульяс, самое коварное зимнее море на планете — и по нему пустили перегруженные танкеры!

— Да, это уже чистой воды преступление, — согласился он.

— А ведь вы сами были председателем совета директоров «Флотилии Кристи» и даже имели своего представителя в координационном совете!

И вот тут-то она поняла, что допустила прокол. Мгновенно, безо всякого перехода, Ник рассвирепел — и не на шутку. Красноватая полумгла ходового мостика, казалось, начала потрескивать от его гнева, будто воздух пропитался статическим электричеством. Девушку пронзил безотчетный, но вполне обоснованный и реальный страх. Она слишком увлеклась и забыла, с кем имеет дело.

Впрочем, он просто повернулся к ней спиной, затем неторопливо обошел мостик, с особой тщательностью проверяя показания каждого прибора и индикатора, после чего остановился в дальнем крыле и прикурил сигару. Саманту так и подмывало ляпнуть что-то наивно-примирительное, но какой-то инстинкт приказывал держать рот на замке. Ник не из тех, кто уважает компромисс или отступление.

Наконец он вернулся на прежнее место, и в свете тлеющего кончика сигары девушка разглядела его смягчившиеся черты.

— Сейчас «Флотилия Кристи» и все, что с ней было связано, кажется мне чем-то из другой жизни, — произнес он негромко, но столь выразительно, что Саманта явственно ощутила боль незаживших ран. — Не сердитесь, просто ваше замечание на секунду выбило меня из равновесия. Я и не знал, что вам ведома история моей жизни.

— Она известна любому на борту.

— Разумеется, — кивнул он и глубоко затянулся. — Видите ли, когда я руководил «Флотилией Кристи», то настаивал на самых высоких стандартах судовождения и обеспечения безопасности на каждом из наших судов. Я категорически возражал против зимнего маршрута, более того, ни один из моих танкеров не ходил мимо мыса Игольного под грузом даже в летний сезон. Все мои танкеры оборудованы как минимум дублированными котлами, а спроектированы и построены они по тем же нормам и правилам, что и вон то судно… — Ник показал на шедший за ним «Золотой авантюрист». — Или вот это. — Он красноречиво топнул по палубе.

— И даже «Золотой рассвет»? — негромко спросила она, отважившись вновь испытать его гнев, но Ник в ответ просто кивнул.

— «Золотой рассвет»… — чуть помолчав, повторил он вслед за девушкой. — Звучит до абсурдности претенциозно, согласитесь? Но вы знаете, ведь я и вправду мечтал о рассвете, закладывая это судно. Первый в мире танкер на миллион тонн, в котором будут воплощены все новинки и достижения, выдержавшие проверку в реальных условиях. От скрубберов на инертном газе до независимо дифферентуемых топливных цистерн. Не один котел, а целых четыре, как на легендарных лайнерах «Уайт стар лайн». О, этот танкер действительно был готов стать золотым рассветом, зарей новой эры в транспортировке нефти… Увы, я больше не председатель совета директоров «Флотилии Кристи», нет у меня и контроля над «Золотым рассветом», ни в чертежах, ни на стапеле… — Голос его стал глухим, и в тусклом свете показалось, что глаза утонули в орбитах, которые сейчас походили скорее на черепные глазницы. — Не говоря уже про эксплуатацию.

Ох, как плохо все обернулось: ведь у нее и в мыслях не было с ним спорить или чем-то раздражать. А вышло так, что она невольно пробудила в нем горькие мысли и воспоминания. Инстинкт тут же подсказал, что самое время скрыться с глаз долой.

— Доброй ночи, доктор Сильвер, — рассеянно кивнул он в ответ на ее неожиданное признание в невероятной усталости.

— Зовите меня Самми, — сказала она, уже не зная чем развеять его мрачное настроение, — или Саманта, если предпочитаете более формальный стиль.

— Пожалуй, предпочитаю, — сказал он без тени улыбки. — Доброй ночи, Саманта.

Девушка разозлилась на саму себя и на Ника. Разозлилась за то, что вдруг пропало то замечательное настроение, — и не сдержалась.

— Вы прямо какой-то весь старомодный…

Выплеснув раздражение, Саманта исчезла с мостика.

Следующим вечером она осталась у себя в каюте, испытывая стыд за вырвавшиеся при прощании слова, за то, что столь обидно указала на разницу в годах, хотя и так понимала, что Ник все сам видит и не нуждается в лишних напоминаниях. Себе же и навредила — а потому не желала видеть его снова.

Стоя под душем, она сквозь тонкую перегородку отчетливо слышала грохот, с которым сбегал по трапу Тим Грэхем. Стало быть, Ник в очередной раз подменил третьего помощника.

— Черта с два. Ни шагу наверх, — твердо заявила она самой себе и принялась неторопливо расчесывать и сушить феном мокрые волосы, после чего распаренная, голышом залезла под одеяло.

Саманта почитала с полчаса — вестерн ей одолжил Красавчик Бейкер, — лишь крайним усилием воли заставляя себя сосредоточиться над текстом, потому как мысли упорно разбегались в стороны. Наконец она возмущенно фыркнула, отшвырнула одеяло и принялась одеваться.

Облегчение и радость, с которыми он встретил ее появление на мостике, были очевидны и слепому. Чего стоила одна его улыбка! Девушке вдруг стало очень приятно, что она решила прийти. Этим вечером она умело лавировала мимо всех подводных камней и ловушек.

Для начала она попросила его рассказать, как работает открытая форма Ллойда, и крайне внимательно следила за объяснениями.

— Получается, если они действительно примут во внимание все те опасности и сложности, что были вовлечены в спасательную операцию, — задумчиво произнесла Саманта, — вы сможете претендовать на кругленькую сумму.

— Я планирую истребовать с них двадцать процентов стоимости корпуса.

— А сколько стоит корпус «Золотого авантюриста»?

И Ник ей ответил. Девушка прокрутила в уме цифры.

— Это же шесть миллионов долларов… — наконец прошептала она, охваченная священным трепетом.

— Плюс-минус пару центов, — легко согласился он.

— Да ведь таких денег и во всем мире не наберется!

Саманта повернулась к нему спиной и теперь стояла, молча разглядывая лайнер.

— Дункан Александер с вами бы согласился, — мрачно пошутил Ник.

— Да, но… — Она тряхнула головой. — Кому вообще надо столько денег?

— Я буду просить шесть — но их мне не дадут. Скорее всего придется довольствоваться тремя или четырьмя.

— И все равно это слишком. Никто не сможет потратить такую сумму, даже если расстараться.

— Положим, деньги-то уже потрачены. Едва-едва хватит рассчитаться за кредиты, ввести в эксплуатацию мой второй буксир и оставить БСК «Океан» на плаву еще на несколько месяцев.

— У вас долгов на три-четыре миллиона долларов? — Она смотрела на него с неподдельным изумлением. — Я бы лично ни на секунду не смогла заснуть…

— Деньги существуют не для того, чтобы их тратили, — объяснил он. — Существует предел количеству еды, которую можно съесть, числу костюмов, которые можно надеть… Нет, деньги — это игра, самая серьезная и увлекательнейшая игра из всех.

Девушка слушала затаив дыхание. Во-первых, от счастья, что сегодняшний вечер выпал таким увлекательным и полным грандиозных планов, а во-вторых, что этими планами Ник с ней охотно делится.

— …Так вот, когда у меня появится второй буксир, то мы вернемся сюда и поймаем себе айсберг.

— Ну что за ерунда! — рассмеялась Саманта.

— Нет-нет, это вовсе не шутка. — Он замотал головой, в свою очередь, не в силах сдержать улыбку. — Возьмем на буксир большую ледовую гору. Возможно, уйдет неделя на набор нормальной скорости, но как только эту махину удастся стронуть с места, ей будет все нипочем. Отведем ее в «ревущие сороковые», ледовой стенкой как парусом — да-да! — поймаем попутный ветер и, подобно старинным шерстяным клиперам, двинем на восток, к Австралии.

Ник подошел к штурманскому столу, достал из ящика карту Индийского океана и пальцем поманил к себе Саманту.

— Так вы всерьез… — Она перестала веселиться и вновь взглянула на него пытливо и внимательно. — Вы в самом-самом деле не шутите?

По-прежнему улыбаясь, шкипер кивнул и пальцем показал на карте предполагаемый маршрут.

— Затем мы повернем к норду, войдем в Западноавстралийское течение и позволим ему подхватить нас гигантской дугой, после чего окажемся в зоне действия восточных муссонов и северного экваториального течения.

Ник принялся описывать и этот участок, хотя девушку в первую очередь интересовало его лицо. Они стояли очень близко друг к другу, однако до сих пор не позволили себе физического контакта, и Саманту возбуждал звук его голоса, действовавший не слабее его прикосновений.

— Подхваченные этим течением, мы пересечем Индийский океан до восточного побережья Африки, окажемся там как раз вовремя для «пересадки» на юго-западный муссон — и додрейфуем до Персидского залива. — Он выпрямился и улыбнулся вновь. — Сто миллиардов тонн питьевой воды, доставленной в виде айсберга прямиком в самый засушливый и богатый уголок земного шара.

— Да, но… — девушка помотала головой, — он же растает!

— А мы с вертолета разбрызгаем по нему светоотражающее полиуретановое покрытие, чтобы ослабить действие солнца, да и сидеть в воде он будет не просто так, а в специальном неглубоком доке, как бы сам себе холодильник. Понятное дело, когда-нибудь он действительно растает, но на это уйдет не меньше пары лет, а к тому времени мы поймаем себе еще один айсберг и приведем его на место, заарканив, как дикого жеребца.

— Как же вы с ним справитесь? — продолжала сомневаться девушка. — Ведь он слишком огромный.

— Мои буксиры сообща разовьют сорок четыре тысячи лошадиных сил. Если захотим, то и Эверест сможем сдвинуть с места.

— Да, но внутри Персидского залива что станете делать?

— Разрежем его на куски лазерной пушкой, а отдельные глыбы будем подавать в таятельный бассейн с помощью портального крана.

Саманта задумалась.

— Пожалуй, может сработать, — наконец признала она.

— Ну конечно, — улыбнулся Ник. — Я уже продал эту идею саудовцам. Сейчас там вовсю ведется строительство дока и таятельных бассейнов. Мы будем давать им воду по цене одной сотой доли тех затрат, которые идут на опреснение морской воды в атомных испарителях, причем без какого-либо риска радиоактивного загрязнения.

Девушка была заворожена масштабом его планов, а Ник разделял ее взгляды на экологию. Они стояли и увлеченно беседовали, не замечая, как один за другим проходят долгие вахтенные часы, но становились при этом ближе друг к другу лишь в духовном смысле.

И пусть каждый из них ценил эти совместно проведенные часы, никто так и не решился переступить тонкую границу между тесной дружбой и интимностью. Саманта инстинктивно понимала, что Ник сознательно сдерживает себя, что он из тех мужчин, которые проанализировали свою жизнь и теперь строят ее по собственным правилам. Девушка предположила, что реагировать он будет лишь на глубокие чувства, а мимолетная физическая близость ему не интересна; она знала о том хаосе, в который не столь давно была ввергнута его личная жизнь, и что сейчас он сам себя вытягивал из этого болота. Ник опасался новой душевной боли. «Еще есть время, — сказала она самой себе, — масса времени», — но «Колдун» неуклонно шел курсом норд-ост-тень-норд, таща за собой покалеченный лайнер в «ревущие сороковые». На сей раз ветра печально знаменитых широт пожалели буксир, и судно устойчиво развивало те шесть узлов, на которые рассчитывал Ник.

Отношение комсостава «Колдуна» к Саманте Сильвер также претерпело изменение: на место раболепного восхищения пришло задумчивое уважение. Теперь каждому был ведом ритуал вечерней вахты от восьми до полуночи.

— Эх, тельце молоденькое ему подавай… Грязный сатир… — бурчал Тим Грэхем.

— Мистер Грэхем, ваше счастье, что я не услышал этой ремарки, — ледяным тоном заявил ему Дэвид Аллен. А впрочем, что греха таить: они все питали неприязнь к Николасу Бергу, ведь конкуренция была слишком неравной. Сейчас каждый держался от девушки на почтительном расстоянии, ибо никто не осмеливался бросить вызов главному быку стада.

Время, казавшееся Саманте бесконечным, в действительности отсчитывало последние часы, и девушка не нашла ничего лучшего, чем спрятать голову в песок. Даже когда Дэвид Аллен показал ей смутное мерцание на самом краю радарного экрана, она попыталась обмануть саму себя, вообразив, что это вовсе не африканский берег, что все так и будет продолжаться — пусть не до бесконечности, так хотя бы до наступления некоего экстраординарного события.

На протяжении длительного путешествия из залива Шеклтона девушка держала за кормой «Колдуна» микроячеистую сеть, в которой скопилось невероятное разнообразие видов океанического криля, планктона и прочих мельчайших морских обитателей. В обмен на бесплатно оказываемые услуги поваренка и официантки Эйнджел нехотя уступил ей крошечный уголок в помещении для мытья посуды, и девушка ежедневно проводила там долгие часы, увлеченно классифицируя и консервируя выловленные образцы.

Этим она занималась и в ту минуту, когда к «Колдуну» приблизился вертолет. Через иллюминатор было ясно видно как меняется характер вращения могучих лопастей перед посадкой на вертолетную площадку верхней палубы и, подобно каждому незанятому и любопытствующему матросу на борту, Саманту на миг потянуло туда подняться, но прерывать окрашивание препарата было нельзя, да и непрошеное вторжение на островок ее личного счастья она восприняла в штыки. Девушка продолжила работу, но безо всякого удовольствия. Через какое-то время вновь раздался рев мотора, вертолет оторвался от палубы, оставив после себя предчувствие беды.

Вытирая ладони о фартук, с палубы спустился Эйнджел и встал в дверях.

— Что же ты, милочка, даже меня не предупредила?

— Ты о чем? — недоуменно вскинула глаза Саманта.

— О твоем кавалере, естественно. Собрал носки, зубные щетки и сделал всем ручкой. — Кок с прищуром разглядывал девушку. — Только не уверяй, что у вас не было прощального поцелуя…

Саманта отшвырнула пластинку в раковину, раздался звон битого стекла, но девушка уже мчалась по трапу. Запыхавшись, она вцепилась в релинг верхней палубы и уставилась вслед громоздкой желтой машине.

Вертолет держался невысоко, опустив нос к зеленым беспокойным волнам, и находился еще достаточно близко, чтобы можно было прочесть его бортовой номер. Впрочем, с каждой секундой он набирал скорость, двигаясь в сторону синеватой линии гор.

Ник Берг устроился на откидном сиденье между двумя пилотами «Сикорского S-58T» и смотрел вперед, на срезанный силуэт Столовой горы. Ее вершина была накрыта толстым одеялом снежно-белых облаков, вихрившихся на юго-восточном ветру.

При наблюдении с высоты — жалкой тысячи футов — в виду оказалось не менее пяти танкеров, упрямо рассекавших зеленое море, следуя маршрутом бесконечной одиссеи. Суда казались посторонними в своей же родной стихии; их создали не для того, чтобы жить с морем в гармонии, а, напротив, чтобы противодействовать любым движениям воды. Даже сейчас, при небольшом волнении, их широкие, тупые носы были залиты плотной белой пеной, и на глазах Ника один из танкеров вдруг неуклюже просел и попал под волну до самого полубака. Подымись ветер еще больше, каждое из этих судов вообще станет напоминать пирс на сваях, глубоко вбитых в грунт — нечто вроде волнолома. Разве таким полагается быть судну?.. Ник поерзал, затем бросил взгляд назад.

«Колдун» еще не успел полностью скрыться из виду. Даже на этом расстоянии и несмотря на вопиющую диспропорцию с лайнером, линии буксира были приятны глазу и сердцу жившего в Нике моряка. Да, «Колдун» смотрелся великолепно, однако этот же взгляд за спину пробудил в шкипере чувство, которое он упорно пытался оставить без внимания: укол сожаления на фоне яркого образа изумрудных глаз и платиново-золотистых волос.

Подспудная горечь была тем более едкой, что он повел себя трусливо. Покинул борт «Колдуна», не сумев найти смелости попрощаться с девушкой, — и сам же понимал, отчего так вышло. Он не мог себе позволить ни малейшего шанса оказаться в дураках.

Ник скорчил гримасу, вспомнив, как она ему бросила: «Вы какой-то старомодный…»

Есть что-то смутно отталкивающее в мужчине средних лет, вожделеющем молодую плоть, — пожалуй, именно так следует себя рассматривать, предположил он. Через полгода ему исполнится сорок, а до восьмидесяти он и не собирался доживать. Вот и получается: самая что ни на есть середина пути.

Он всегда презирал седых, морщинистых, лысых и непривлекательных дядек небольшого росточка, но с толстенными сигарами, которые сидят в дорогих ресторанах в окружении хорошеньких девиц: в то время как юные создания на первый взгляд жадно ловят слова старца, будто рассыпанный жемчуг, их глазки смотрят ему за плечо — на какого-то юношу.

И все же… трусость. Вот что это было. За последние недели девушка стала ему настоящим другом и вряд ли даже догадывалась о тех эмоциях, что пробуждала в нем, когда долгие часы стояла рядом на полутемном мостике «Колдуна». Разве ее следует винить за неподвластную голосу разума страсть? Ведь она ничем не дала понять, что видит в нем что-то еще помимо человека много старше себя… И не то что бы отеческий, покровительственный персонаж, а так… Некто, с кем можно скоротать скучные вечерние часы. Она была дружелюбна и приветлива с каждым на борту «Колдуна», от старшего помощника до кока…

Нет, Ник попросту обязан был хотя бы из вежливости пожать ей ладошку на прощание, заверить в том удовольствии, которое он получал от ее компании, но вся беда в том, что он не был уверен, что ограничится только этим.

Ник вновь поморщился, вообразив с каким ужасом она бы восприняла вылетевшую из него декларацию чувств или, скажем, предложение продлить знакомство, изменить его характер на нечто более интимное… О, ее разочарование, когда она сообразит, что за напускным фасадом зрелого и цивилизованного мужчины прячется грязный развратник, ничем не лучше тех стариков, которые пускают слюни, украдкой бросая взгляды на витрины порномагазинчиков на Таймс-сквер…

К черту. Лучше оставить это дело. Какая разница, что сейчас он, вероятно, в лучшей физической форме, чем в двадцать пять… Для доктора Саманты Сильвер он не кто иной, как старик, — более того, перед глазами имелся пугающий пример из его собственной юности.

Как-то раз, дождливым летним днем, одна женщина — подруга его матери — заманила девятнадцатилетнего Николаса в старый пляжный домик на Мартас-Виньярд. Он до сих пор помнил отвращение, которое испытал к дряблой бледной коже, морщинам, целлюлитным бляшкам на животе, груди и бедрах — к ее дряхлости. А ведь ей, должно быть, в ту пору было не больше сорока, его нынешний возраст, и когда он из жалости закончил оказывать услуги, в которых она столь нуждалась, то потом еще час стоял под душем, а зубной щеткой орудовал так, что в кровь стер десны.

Вот он, один из жесточайших обманов жизни, что человек стареет снаружи внутрь. Себя самого Ник видел в расцвете физических и душевных сил, в расцвете возможностей, особенно сейчас, когда он привел «Золотой авантюрист». Ну-ка подать сюда драконов! Он вырвет им глотки голыми пальцами! А эта девчонка взяла и обозвала его старомодным… Ник решил даже, что его сексуальные фантазии, которые медленно, но верно обретали черты одержимости, должны были быть связаны с так называемой мужской менопаузой, печальным симптомом процесса старения, о котором он не задумывался вплоть до сегодняшнего дня.

Ник мрачно усмехнулся.

Девчонка, наверное, и не заметила, что он покинул судно. Максимум была неприятно удивлена отсутствием у него хороших манер, но при этом не пройдет и недели, как она позабудет имя шкипера. Что же касается его собственной персоны, то имелось достаточно, и даже более чем достаточно, работы, чтобы заполнить ею любое количество дней, и тогда образ стройного юного тела, увенчанного гривой серебристо-золотистых волос, померкнет, потускнеет и растает, превратившись просто в сказку, чем, собственно, вся эта история и являлась с самого начала.

Он решительно отвернулся и стал смотреть вперед. Всегда и во всем вперед: в этом направлении тебя не ждут сожаления.

Вертолет подлетел со стороны Фолс-Бэй и под сенью зашторенной облаками горы пересек узкую косу мыса Полуостровного, затратив на переход из Индийского океана в Атлантический не более десяти минут.

Пока «Сикорский» заходил на посадку, к вертолетной площадке уже спешила небольшая толпа, словно падальщики, стянувшиеся на львиный пир.

Стоило Нику спрыгнуть на землю и, инстинктивно пригибаясь, заторопиться подальше от опасных лопастей, как они, не сговариваясь, бросились вперед, мимо ушей пропуская окрики диспетчера, который не хотел допускать на площадку посторонних. Их предводителем был мясистый, багроволицый мужчина с манерами дрессированного медведя, а его лысая макушка пламенела так, будто ее опалило паяльной лампой.

— Ларри Фрай, мистер Берг, — прорычал он. — Помните меня?

— Привет, Ларри. — Ник знал этого здоровяка: он был местным представителем «Бэча Уэки и компании».

— Я подумал, что вам захочется сказать пару слов для прессы.

Журналисты, впрочем, сами успели взять Ника в осаду, требуя, покрикивая и воюя друг с другом. То и дело миниатюрными молниями срабатывали фотовспышки.

В душе шкипера тоже вспыхнула молния — только раздражения, — так что пришлось сделать глубокий вдох и приложить изрядные усилия, чтобы обуздать гнев.

— Ладно-ладно, парни, угомонитесь.

Ник вскинул обе руки и включил свою особую мальчишескую улыбку. «Что их винить? — сказал он сам себе. — Та еще работенка». Разве легко изо дня в день вращаться в компании богатых и успешных деляг, жадно подхватывая крохи новостей, зная при этом, что в конце этой мучительной и плохо оплачиваемой карьеры их как минимум поджидает язва желудка и, более чем вероятно, цирроз печени.

— Давайте с самого начала договоримся, и я вас не разочарую, — пообещал Ник, и на миг в голове почему-то пронеслась странная мысль: а что было бы, если бы они не хотели с ним разговаривать? Если бы они не знали, кто он такой, и их это вообще не трогало?

— Вы где меня пристроили? — бросил он через плечо Ларри Фраю и, получив ответ, вновь обратился к толпе: — Через два часа я буду в своем номере, гостиница «Маунт Нельсон». Считайте, что вы все приглашены. Да, и у нас запланировано виски.

Раздался смех, прозвучала пара-другая вопросов, чисто для проформы, — похоже, предложенный компромисс был принят, да и как минимум на руках уже есть фотоснимки.

Пока, окруженный толпой журналистов, Ник поднимался по обсаженной пальмами аллее к элегантному зданию старинного отеля, который построили в те дни, когда под территорией гостиницы понималось также пять акров любовно ухоженных садов, в душе капитана шевельнулось некое воспоминание. Впрочем, он тут же подавил непрошеные мысли и с особым вниманием стал прислушиваться к перечню договоренностей и встреч, который зачитывал ему Ларри Фрай. Отношение этого менеджера к Нику претерпело радикальнейшие изменения: ведь когда Берг впервые прибыл сюда, чтобы принять командование «Колдуном», Фрай уделил ему едва ли десять минут, поручив заместителю довести все формальности до конца.

В ту пору Ник, можно сказать, нес на своем челе клеймо загнанного зверя, человека, катящегося вниз, который вызывал такое же желание с собой общаться, как и прокаженный. Ларри Фрай потратил на него минимальный набор жестов вежливости, да и то лишь из уважения к титулу капитана — зато сейчас… О! С ним обращались как с особой королевских кровей: лимузины в ассортименте и подобострастное внимание на каждом шагу.

— У «Южно-Африканских авиалиний» мы зафрахтовали «Боинг-707» для перевозки пассажиров «Золотого авантюриста» в Лондон, откуда они самостоятельно разлетятся коммерческими рейсами по домам.

— Что со стоянкой для прикола «Авантюриста»?

— Начальник порта прислал инспектора для проверки состояния корпуса на рейде, прежде чем судну разрешат зайти в бухту.

— Я спросил, как дела с оформлением стоянки! — резко бросил Ник. Спасательная операция считается оконченной только тогда, когда лайнер официально передан компании, которая займется его ремонтом.

— Инспектор уже на борту вертолета. Решение будет принято до заката солнца, — заверил его Ларри Фрай.

— Страховщики назначили ремонтного подрядчика?

— Сбор тендерных предложений давно объявлен.

Управляющий гостиницей лично приветствовал Николаса у входа.

— Рад видеть вас снова, мистер Берг. — Он пренебрежительно отмахнулся от подскочившего дежурного клерка. — С регистрацией успеется, пусть мистер Берг сначала переведет дух. — Затем с гордостью добавил: — Как и в прошлый раз, сэр, тот же номер.

Ник, наверное, и возразил бы что-нибудь, однако его уже подталкивали внутрь. Эх, если бы в этом люксе полностью отсутствовал вкус или характер, воспоминания не были бы столь мучительны… Увы, в отличие от бездушных пластиково-виниловых курятников, которые строят крупные сетевики, выдавая их за гостиницы, этот номер был обставлен антикварной мебелью, украшен живописными полотнами и вазами с цветами. Воспоминания были столь же свежи, как и цветы, стоящие в вазах, но куда менее приятны.

Не успели они войти, как раздался звонок телефона. Ларри тут же схватил трубку. Ник стоял посередине комнаты и озирался. Подумать только: два года миновало, а кажется, что не больше пары дней. Вот сколь кристально чисты были воспоминания…

— Начальник порта выдал разрешение на вход в бухту! — Ларри Фрай триумфально ухмыльнулся и показал Бергу вскинутый большой палец.

Ник кивнул; после нескольких выматывающих недель эта новость показалась пресной. Он прошел в спальню. Здесь обои были выполнены в спокойных, пастельных тонах, прекрасно гармонировавших со шторами.

Припомнилось, что, не вставая с кровати, которую более уместно назвать королевским ложем, можно было запросто увидеть лужайку. И еще Ник вспомнил, как Шантель сидела под этим балдахином, накинув на кремовые плечи тончайший шелковый пеньюар, и ела тоненькие полоски поджаренных хлебцев с мармеладом, деликатно облизывая изящные, длинные пальцы розовым заостренным язычком.

В тот раз Ник прибыл ради переговоров по транспортировке южноафриканского угля из залива Ричардса и железной руды из Салданьи в Японию. Он настоял на том, чтобы его сопровождала Шантель. Возможно, сам предчувствовал близкую потерю. Как бы то ни было, он пропустил мимо ушей все ее возражения.

— Но, дорогой, Африка — это ведь такое примитивное место… У них там всякие штуки, которые кусаются…

Словом, в конечном итоге она отправилась с ним. Старания Ника были вознаграждены четырьмя днями редкого счастья. Вернее сказать, четырьмя последними днями хоть какого-то счастья, ибо, сам того не ведая, он уже делил супружескую постель и собственно супругу с Дунканом Александером. За все тринадцать лет он ни разу не устал от этого шелковисто-кремового тела; напротив, он восторгался его неторопливым, чувственным созреванием до полной женственности, без малейших сомнений веруя в то, что владеет этим телом единолично.

Шантель была одним из тех редкостных созданий, которые со временем становились лишь прелестнее. Среди немногих радостей жизни Николас особо ценил те моменты, когда они входили в зал, полный прославленных на всех континентах красавиц, — и видел лишь бледные тени на фоне его жены…

Неожиданно, невесть по какой причине, он рядом с бывшей супругой вообразил Саманту Сильвер — атлетическая девичья осанка смотрелась бы подростковой неуклюжестью в сравнении с обольстительной грацией Шантель, манеры напомнили бы о каком-нибудь интернате средней руки — словом, теплый, милый зайчик подле изощренно-великолепной норки…

— Мистер Берг, Лондон на проводе, — позвал Ларри Фрай из соседней комнаты, прерывая бег мыслей, и Ник с облегчением взял трубку. «Вперед, только вперед», — напомнил он себе, но прежде чем начать разговор, вновь представил обеих женщин и задался вопросом, до какой степени бледненькой может показаться богатая золотая грива Саманты в сравнении с благородным блеском черных, как мех соболя, волос Шантель, а если, к примеру, задуматься о коже, то насколько девичий перламутр проиг…

— Берг! — рявкнул он в трубку.

— Доброе утро, мистер Берг. С вами хотел бы поговорить мистер Дункан Александер из «Флотилии Кристи». Разрешите соединить?

Секунд пять Ник стоял молча. Вот сколько времени ему потребовалось для переключения ментальной передачи на это имя, хотя Дункан Александер был всего лишь естественным продолжением хода его мыслей. В наступившей тишине он явственно слышал хлопанье дверьми и растущий шум и гам в соседней комнате. Похоже, журналисты добрались до шкафчика с виски.

— Мистер Берг? Алло?

— Да, — сказал он холодно и твердо. — Соединяйте.

— Николас, мой дорогой друг. — Голос был гладким, как атлас, вязким, как мед. Итон и Кембридж, произношение на сто тысяч фунтов, неподвластное имитации: не то чтобы хлыщеватое, но и не без щегольства; стальное жало в бархатных ножнах, инкрустированных золотой филигранной работой и драгоценными камнями, — и Николасу как-то довелось увидеть обнаженную сталь. — Ничем не удержать достойного человека.

— Хотя ты и пытался, о юный Дункан, — без заминки ответил Ник. — Так что не огорчайся уж слишком, ты сделал что смог.

— Ну-ну, Николас. Жизнь и так коротка, в ней нет места для взаимных упреков. Мы распечатали новую колоду, начали все заново, как двое равных. — Дункан мягко хмыкнул. — По крайней мере мог бы проявить любезность и принять мои поздравления.

— Считай, что принял, — буркнул Ник. — А сейчас о чем речь?

— «Золотой авантюрист» уже в доке?

— Разрешение на вход в порт получено. Судно встанет на прикол в течение двадцати четырех часов — так что не откладывай свою чековую книжку слишком далеко.

— Я надеялся, что нам не придется апеллировать к комиссии — и без того уже набралось много горьких споров. Николас, давай не будем вытряхивать грязное белье за пределами семьи.

— Семьи?

— «Флотилия Кристи» и есть семья: твоя, Шантель, старика Артура — и Питера.

Это была самая грязная форма борьбы, и Ник внезапно обнаружил, что трясется, словно в лихорадке, а рука, сжимавшая телефонную трубку, побелела. Вот так на него подействовало одно лишь упоминание сына.

— Меня в этой семье больше нет.

— В каком-то смысле ты всегда был и будешь ее частью. Ведь ее успех в той же степени обязан твоим стараниям, как и трудам других, а если говорить про твоего сына…

Голос шкипера стал низким и хриплым.

— Это ты с Шантель превратили меня в постороннего. Так что воспринимай меня соответственно.

— Николас…

— Компания «Океан», основной подрядчик по спасательным работам, готова к рассмотрению предложений.

— Николас…

— Итак, что вы хотите нам предложить?

— То есть в таком ключе, да?

— Я жду.

— Что ж. Мой совет директоров глубоко проанализировал всю эту операцию и уполномочил меня предложить единовременную и окончательную сумму в размере семисот пятидесяти тысяч долларов.

Голос Ника не дрогнул.

— Начало слушаний по нашему делу в Ллойде назначено на двадцать седьмое число следующего месяца.

— Николас, я открыт для переговоров, и в пределах разумных границ мое предложе…

— Ты говоришь на иностранном языке, — оборвал его Ник. — Мы настолько далеки, что напрасно тратим время друг друга.

— Николас, я знаю о твоих чувствах к «Флотилии Кристи», и тебе самому известно, что компания выступает страховщиком собственных судов…

— Ну теперь ты уж точно зря тратишь мое время.

— Николас, пойми, речь не идет о третьей стороне, о какой-то гигантской страховой корпорации, это ведь мы, это просто «Флотилия Кристи»…

Ник еще раз использовал имя врага, хотя язык при этом словно кипятком ошпарило.

— Дункан, я сейчас разрыдаюсь. Увидимся в следующем месяце, двадцать седьмого, в арбитражном суде.

Он бросил трубку и подошел к зеркалу, где быстро пригладил волосы и постарался принять невозмутимый вид, хотя сам был поражен, насколько бледным и жестким выглядело сейчас его лицо, как свирепо горели глаза…

Выйдя в холл, капитан лучился дружелюбием, мягким юмором и непринужденностью.

— Что ж, дамы и господа. Я ваш до кончиков пальцев.

Одна из представительниц прессы, хорошенькая блондинка, чьи глаза были стары как мир, хотя сама она не перевалила и за тридцать, сделала очередной глоток виски и пробормотала грудным голосом:

— А я бы не возражала заиметь такого…

«Золотой авантюрист» высился великолепной горой над пирсом кейптаунской гавани, поджидая своей очереди на постановку в сухой док.

Инженеры компании «Глобус», того самого подрядчика, что был назначен для ремонта лайнера, уже подписали передаточный акт и официально приняли на себя всю ответственность из рук старшего помощника «Колдуна». Впрочем, даже сейчас Дэвид Аллен испытывал за «Авантюрист» неимоверную гордость.

С ходового мостика открывался прекрасный вид на основную акваторию порта, и старпом без помех видел белоснежную надстройку, поблескивавшую под жарким летним солнцем. Высотой лайнер мог посоперничать со стальными кранами, и, уступая позыву, Дэвид с удовольствием вообразил себе этого красавца полускрытого снежной пеленой и морской пеной, переваливающегося с боку на бок в черных антарктических водах. Почему с удовольствием? Потому что он его спас, и теперь, сунув руки в карманы и насвистывая, он разглядывал лайнер и улыбался.

Из радиорубки высунулась морщинистая макушка Трога.

— Тебя с берега кличут, — сказал он, и старпом надел гарнитуру.

— Дэвид?

— Так точно, сэр. — Он вытянулся во фрунт, как только узнал голос Николаса Берга.

— К выходу все готово?

Дэвид сглотнул и посмотрел на часы, вмонтированные в переборку.

— Сэр, мы сняли буксир один час десять минут назад.

— Это я знаю. Я спрашиваю, мы готовы к выходу? И если нет, то когда?

Дэвид хотел было соврать, накинуть побольше часов, а потом просто делать вид, что занят подготовкой, на самом деле тратя время по личному усмотрению, но инстинкт подсказал ему, что сознательно обманывать Николаса Берга выйдет себе дороже.

— Через двенадцать часов, — наконец ответил он.

— Хорошо. Займемся буксировкой буровой вышки из Рио в Северное море. Полупогружная платформа.

— Да, сэр.

Дэвид сориентировался быстро. Слава Богу, он еще не успел отпустить команду на берег! Бункеровка запланирована на тринадцать ноль-ноль. Еще есть шансы успеть…

— Сэр, когда вас ждать на борту?

— Ждать меня не придется, — ответил Ник. — Теперь вы — новый шкипер. Я вылетаю в Лондон пятичасовым рейсом и даже не успею подскочить на «Колдун», чтобы вас облаять. Итак, Дэвид, принимайте командование!

— Благодарю вас, сэр, — промямлил старпом, чувствуя, как горят щеки.

— Бэч Уэки по телексу пришлет все подробности, а контракт согласуете вместе, только попозже. Сейчас главное, чтобы завтрашний рассвет вас застал на пути в Рио на верхней экономической скорости. Понятно?

— Да, сэр…

— Дэвид, я внимательно наблюдал за вами. — Голос Ника смягчился, стал более теплым, не таким официальным. — Вы, черт возьми, прирожденный буксировщик. Почаще напоминайте себе об этом.

— Спасибо, мистер Берг!

Саманта потратила полдня, оказывая посильную помощь оставшимся пассажирам «Золотого авантюриста» в посадке на туристические автобусы, которые развозили людей по гостиницам города, где они будут поджидать чартерного рейса на Лондон.

Это было не очень веселым делом: прощаться с новообретенными друзьями и вспоминать тех, кто не вернулся с мыса Тревоги, например, Кена, который мог бы стать ее возлюбленным, не говоря уже про погибших со спасательного плота номер шестнадцать…

Последний автобус покинул порт, в воздухе растаяли прощальные приветствия — «Спасибо за все! Удачи вам, милая! Обязательно приезжайте к нам в гости!» — и Саманта почувствовала себя такой же одинокой и покинутой, как и молчаливое, опустевшее судно. Девушка еще долго стояла, разглядывая высокий борт лайнера и следы, оставшиеся после атак моря и льда, затем повернулась и медленно пошла вдоль пирса, не обращая внимания на отдельные окрики, посвист или двусмысленные предложения, которыми осыпали ее рыбаки или матросы соседних траулеров и грузовых судов.

На этом фоне «Колдун» казался ее истинным домом. Его лихой, боевитый профиль украшали свежие шрамы, и буксир словно рвался на волю, нетерпеливо подергивая швартовные канаты. Тут Саманта вспомнила, что Николас Берг уже давно не на борту, и настроение вновь упало.

— Господи, — с чувством сказал Тим Грэхем, встречая девушку на сходнях, — я так рад, что вы вернулись. Ума не приложу, что делать с вашими вещами.

— В каком смысле? — нахмурилась она. — Вы что, меня выпроваживаете?

— Ну-у, если только не захотите отправиться с нами в Рио… — Он на секунду задумался, затем просветлел лицом. — А что? Отличная идея, не находите? Там как раз карнавал скоро, так что мы с вами могли бы…

— Тимоти, не увлекайтесь, — предостерегла она. — И почему Рио?

— Шкипер сказал…

— Николас?!

— Да нет же, Дэвид Аллен, он сейчас наш новый капитан.

Девушка тут же потеряла всяческий интерес, но из вежливости спросила:

— Когда отходите?

— В полночь.

— Что ж, мне лучше пойти собираться.

Она оставила третьего помощника у трапа, но, минуя камбуз, натолкнулась на Эйнджела.

— Ты где пропадала? — Кок расстроенно взмахнул мохнатыми ручищами. — Милочка, я весь извелся!

— Эйнджел, что тут происходит?

— Да что там говорить… Все равно, наверное, уже поздно…

— Не томи! — Саманта уловила явные нотки беспокойства. — Выкладывай давай!

— Он до сих пор в городе.

— Кто?

Впрочем, девушка и так поняла: лишь одного человека они могли обсуждать с подобной эмоциональностью.

— Радость моя, ни к чему прикидываться такой тупой. Я про твоего кавалера, естественно.

Саманте не нравилось, что кок постоянно говорит о Нике в таких выражениях, но на сей раз позволила ему продолжить.

— В общем, он пока в городе, но ненадолго. Его самолет вылетает в пять, сначала местным рейсом в Йоханнесбург, а оттуда пересадкой на Лондон.

Саманта замерла. Потом, нервно переплетая пальцы, спросила:

— Да, но… Эйнджел, чем я там буду заниматься?

Кок затряс головой. Бриллиантик в мочке уха и тот сверкнул раздраженным блеском.

— Ну что ты будешь делать… — Он тяжко вздохнул. — Знаешь, у меня в детстве были две морские свинки. Тоже напрочь отказывались этим заниматься. Я, грешным делом, даже подумал, что они умственно отсталые или что-то в этом духе. Перепробовал все, что мог, вплоть до гормонов, — ничего не помогло. Взяли и сдохли после уколов. Увы-увы, их любовь так и не нашла своего воплощения.

— Эйнджел, не паясничай.

— Ты могла бы его придержать за талию, а я тем временем подкрался бы, вколол ему гормончиков…

— Я тебя ненавижу!

Несмотря на беспокойство, ее начинал разбирать смех.

— Милочка моя, каждый вечер на протяжении последнего месяца ты пыталась разжечь в нем костер своим среброголосым щебетанием — а ведь мы еще не миновали стартовые ворота и…

— Я знаю, Эйнджел. Знаю.

— И вот что мне кажется, сладкая моя: самое время перестать толочь воду в ступе да заняться давно проверенным волшебством, к которому у тебя явный талант.

— Ты хочешь сказать, прямо в зале отлета? — Она хлопнула в ладоши и приняла обольстительную позу: — Я Саманта! Увези меня!

— Вот именно. Короче, видишь вон ту жестянку на пирсе? Это такси — и оно ждет тебя уже час. С включенным счетчиком.

В кейптаунском аэропорту Малан не имеется отдельного зала ожидания для пассажиров первого класса, поэтому Ник был вынужден усесться в накопителе-«отстойнике», среди растрепанных мамаш с писклявыми, липкими чадами, по соседству с затурканными пассажирами, навьюченными как верблюды, и раскрасневшимися командировочными, — однако он был одинок и неприкаян в окружении всех этих толп. Впрочем, следуя какому-то подсознательному чувству, пассажиры старались держаться поодаль, и он просто сидел в своеобразном коконе отчужденности, пристроив саквояж «Луи Вюиттон» у себя на коленях.

На ум вдруг пришло, насколько резко за последнее время сместился баланс его отношения к жизни: лишь сорок дней назад он распознал приближение новой волны, но почти не обладал силами, чтобы очутиться на ее гребне.

Его взгляд помрачнел, в уголках глаз отчетливо проявились «гусиные лапки», когда он вспомнил, какой физической и эмоциональной ценой ему далось решение бороться за «Золотой авантюрист». Он поежился при мысли о том, что могло бы произойти, не отдай он команду отправиться на спасение лайнера. Волна прошла бы безрезультатно, а рассчитывать на новый шанс было бы уже бессмысленно…

Почти незаметным, но твердым движением головы он выкинул прочь воспоминания о былом страхе. Ник поймал свою волну, оседлал ее и теперь мощно и быстро мчался вперед. Создавалось впечатление, что судьба решила завалить его щедрыми дарами. Появился новый контракт на передислокацию буровой платформы от Рио до месторождения «Браво-Сьерра» на норвежском шельфе… Сразу после этого буксировка из Северного моря, через Суэц к новому южноавстралийскому промыслу… Это позволит полностью задействовать «Колдун» на протяжении как минимум шести месяцев. Мало того, намечавшаяся было забастовка на верфи «Конструксьон наваль атлантик» оказалась отменена, проблемы сняты, так что дата завершения постройки нового буксира была перенесена поближе на целых два месяца. И это еще не все: прошлой ночью его разбудил звонок Бэча Уэки, который сообщил, что Кувейт и Катар также начали пристально изучать предложенный им проект буксировки айсберга с потенциальным расчетом применить аналогичную схему получения пресной воды в будущем. Если эти страны дадут «зеленый свет», то понадобится построить еще пару новых судов…

«Того и гляди, вот-вот узнаю, что выиграл в футбольном тотализаторе», — рассеянно подумал он, повернул голову и чуть не поперхнулся.

Саманта стояла возле автоматических дверей. Ветер играл ее волосами, собранными в слабый узел, так что отдельные золотые пряди гладили девичьи щеки — щеки раскрасневшиеся, словно она перед этим бежала. Дыхание у нее сбилось, и одну руку она бессознательно поднесла к горлу, тонкими длинными пальцами, как лучами звезды, подчеркнув изящную форму груди. Девушка замерла, напоминая лесного зверька, учуявшего запах леопарда: встревоженная, охваченная нервным трепетом и еще не решившая, в какую сторону кинуться. Ее волнение было столь очевидным, что Ник тут же отставил саквояж и поднялся с кресла.

Она увидела его сразу. Лицо вспыхнуло светом неизъяснимой радости; светом до того ярким, что он невольно остановился — в то время как она, напротив, бросилась бежать ему навстречу.

Саманта столкнулась с одышливым, потным туристом, едва не сбив того с ног. В стороны полетели местные сувенирные поделки, перезрелыми фруктами упали на пол пакеты.

Толстяк гневно фыркнул, но стоило ему взглянуть девушке в лицо, как выражение досады тут же исчезло.

— Простите! — воскликнула она, быстро подхватила уроненные вещи с пола, сунула весь ворох ему в руки, одарила сияющей улыбкой и оставила мужчину задумчиво и печально смотреть ей вслед.

Впрочем, теперь Саманта была более сдержанна; ее нетерпеливый бег сменился плавным покачиванием бедер, выразительность которых стократно выигрывала благодаря длинным, стройным ногам. Улыбка приобрела некоторую неуверенность, пока девушка тщетно пыталась смахнуть непослушные волосы с лица и загнать их обратно в узел на затылке.

— Я уж думала, что опоздала… — Она остановилась в паре шагов от Ника.

— Что-то случилось?

— О, нет-нет, — торопливо заверила она. — Теперь все в полном порядке. Просто…

Саманта замолчала, а когда заговорила вновь, голос ее прозвучал много тише. В манерах появилась подростковая застенчивость и скованность.

— Просто… я подумала… Мы не успели попрощаться…

— Мне казалось, что так будет лучше.

Саманта посмотрела прямо в его глаза, в зрачках вспыхнули зеленые искры.

— Почему? — требовательно спросила она, но у Ника не было ответа.

— Не знаю… Наверное, не хотел, чтобы…

Ну как это ей сказать?! Как объяснить, не превращая разговор в сцену, от которой больно и неловко станет им обоим?

Над головами проснулся аэропортовый динамик: «Объявляется посадка на рейс 235 „Южно-Африканских авиалиний“ до Йоханнесбурга. Пассажиров просят пройти к выходу номер два. Повторяю…»

Время, время уходит! В голове девушки вдруг всплыла дурацкая фраза: «Я Саманта! Увези меня!» Она чуть было не хихикнула, как школьница, но вовремя спохватилась.

— Николас, завтра вы будете в Лондоне… В разгар зимы…

— А! Вот действительно отрезвляющая мысль, — согласно кивнул он и впервые за все время улыбнулся. От этой улыбки у нее сжалось сердце и внезапно подкосились колени.

— А я завтра — или в крайнем случае послезавтра — буду ловить длинную волну на мысе Сент-Френсис, — сказала Саманта.

Да, в те волшебные ночи они говорили и об этом. Он поведал историю, как впервые познакомился с серфингом на пляже Вайкики задолго до превращения этого спорта в писк моды. Любовь к серфингу, так же как и любовь к морю, разделяли они оба.

— Надеюсь, волна вас не разочарует, — сказал он. От мыса Сент-Френсис до Кейптауна триста пятьдесят миль к северу; простенький пляж на великолепном побережье, протяженностью шесть тысяч миль. Он такой один на весь мир. Молодежь и люди постарше, но с юношеской бодростью в сердце, прибывают сюда чуть ли не как религиозные паломники, чтобы прокатиться на знаменитой длинной волне. Такого не найти ни на Гавайях, ни в Калифорнии, ни на Таити, ни в Квинсленде…

Очередь на посадку укорачивалась с каждой секундой. Ник нагнулся было за саквояжем, однако девушка положила ему руку на плечо, и шкипер замер.

Впервые за все их знакомство она коснулась его преднамеренно. По всему телу пробежала электрическая волна, оставляя за собой зыбь, как на поверхности спокойного озера. Вся страсть и эмоции, от которых он сознательно отказывался последнее время, вдруг обрушились лавиной, да еще стократ сильнее из-за того, что им не давали выхода. Он желал эту девушку до боли.

— Поедем со мной, — прошептала Саманта. Ник не смог выговорить ни слова. Он смотрел и смотрел на Саманту, а наземный персонал аэропорта уже рыскал раздраженными взглядами кругом в поисках пропавшего пассажира.

Девушке хотелось убедить его, поэтому она напористо потрясла его за руку, удивившись при этом жесткости мускулов под своими пальцами.

— Николас, я очень этого хочу, — начала было она, но язык сделал фрейдистскую оговорку, и у Саманты вылетело «тебя хочу». «Ой, Господи, — пронеслось у нее в голове, — еще подумает, что я из этих, распущенных…» Спохватившись, она зачастила: — Нет, правда, я бы очень этого хотела.

Кровь тут же бросилась ей в лицо, и на фоне загорелой кожи веснушки высыпали золотой пудрой.

— Чего именно? — спросил он улыбаясь.

— Некогда спорить! — Саманта топнула ногой, разыгрывая нетерпение, чтобы спрятать за ним растерянность, после чего добавила, сама не зная зачем: — Черт бы тебя побрал!

— Кто бы сомневался… — негромко сказал Ник, а затем, словно по волшебству, она очутилась в его объятиях, пытаясь прижаться все теснее, зарыться поглубже, вдохнуть его запах полной грудью… Удивила мягкость и теплота его губ, колкость однодневной щетины на подбородке и щеках… Мурлыча как котенок, она держалась за своего мужчину.

— Пассажир Берг. Просим немедленно пройти на посадку. Пассажир Берг… — заклинал динамик.

— Зовут… — пробормотал Ник.

— Совсем обленились. Нет чтобы пойти поискать, — сказала она, не отрываясь от его губ.

Солнечный свет был точно создан для Саманты. Она носила его, будто специально сотканную для нее вуаль: в волосах, где он сверкал брызгами драгоценных камней; на лице и на теле, где он сиял всеми оттенками зрелого меда и полированного янтаря; в золотых веснушках на носу и щеках…

Девушка с удивительной грацией скользила по белому песку, смело покачивая бедрами, прикрытыми тонкой полоской зеленого бикини.

Дремлющей кошечкой она растягивалась под солнечными лучами, подставляя им лицо и обнаженный живот, так что Нику порой казалось, что, если приложить ладонь к ее горлу, пальцы ощутят довольное урчание.

Саманта неслась в солнечном свете, легкая, как чайка в полете, оставляя следы в мокром песке на краю волны… И Ник мчался рядом, не испытывая усталости, милю за милей, вдвоем в громадном мире из зеленой воды, солнца и высокого, бледного от зноя неба. Пляж загибался полумесяцем в обе стороны насколько хватало глаз, гладкий и белый — как антарктический снег, лишенный следов присутствия человека, не говоря уже о шрамах, оставленных его мелочной возней… Саманта и Ник бежали, взявшись за руки, и смеялись, залитые солнечным светом…

В далеком и укромном уголке они нашли глубокую каменистую чашу с прозрачнейшей водой. Солнечные зайчики запрыгали по девичьему телу, беззвучно взрываясь отражениями гигантского бриллианта, когда Саманта отбросила в сторону две зеленые половинки бикини, распустила тугую толстую косу и, ступив в пруд, обернулась и взглянула на Ника. Ее волосы чуть ли не достигали поясницы, завиваясь пружинистыми локонами от соли и ветра. Сквозь эту плотную накидку проглядывала грудь, которой еще не касалось солнце, а потому она была сочной, как крем, с розоватыми сосками. Грудь столь пышная и зрелая, что Ник даже задался вопросом, отчего в этой девушке он некогда видел ребенка? Грудь упруго колыхалась, подпрыгивая при каждом движении; Саманта распрямила плечи и беззастенчиво рассмеялась в лицо спутника, заметив, куда устремлен его взгляд.

Она повернулась к воде — ее ягодицы были белыми, с розоватым оттенком, как у глубоководной жемчужины, круглыми, упругими и выпуклыми. Девушка нагнулась, собираясь нырнуть, и крошечный завиток медно-золотистых волос застенчиво выглянул на миг из треугольника, где сходились ее гладкие загорелые бедра.

В прохладной воде тело ее было теплым, как свежеиспеченный хлеб — тепло и прохлада сливались вместе, — а когда Ник сказал ей об этом, она обвила его шею руками.

— Я — Саманта-пирожок, съешь меня! — рассмеялась девушка, стряхивая с ресниц капельки воды, переливавшиеся на солнце алмазной крошкой.

Даже в присутствии людей они чувствовали себя наедине друг с другом, словно никого на свете больше не было. Среди тех, кто прибыл сюда из разных уголков мира покататься на длинной волне мыса Сент-Френсис, нашлось немалое число старых знакомых Саманты, которые знали ее по Флориде и Калифорнии, по Австралии и Гавайям — словом, по всем тем местам, куда заносила девушку ее профессия, связанная с морем и жизнью морских обитателей.

— Эй, Самми! — восклицали они, швыряли серфинг-доски в песок и мчались к ней: высокие мускулистые ребята, загорелые, как каштаны. Саманта рассеянно улыбалась им, сжимая руку Николаса чуть крепче обычного, а на болтовню отвечала рассеянно, стараясь уйти при первой же возможности.

— Кто это был?

— Знаешь, я совершенно не могу вспомнить — даже не представляю, где и когда я с ним познакомилась…

И это было правдой: Саманта полностью сосредоточилась на Николасе, так что все прочие молодые люди быстро улавливали намек и оставляли их в покое.

Николасу вот уже больше года не доводилось загорать, и тело его своим цветом напоминало зрелую слоновую кость, резко контрастируя с темной растительностью, покрывавшей грудь и живот. К концу первого дня, проведенного под солнцем, слоновая кость превратилась в сердитый багрянец.

— Ох, ты настрадаешься… — предрекла Саманта, но следующим утром его тело приняло оттенок красного дерева, и она, откинув простыни, изумленно восхищалась результатом, осторожно касаясь его кожи подушечками пальцев.

— Я везунчик, у меня шкура буйволиная, — пошутил он.

С каждым днем Ник становился все темнее, пока не забронзовел, как американский индеец, тем более что его высокие скулы подчеркивали это сходство.

— В тебе, должно быть, течет индейская кровь, — заметила Саманта, поглаживая ему горбинку носа.

— Своих предков я знаю лишь на два поколения назад, — улыбнулся он. — Заглядывать глубже не хватает смелости.

Скрестив ноги, Саманта сидела в изголовье кровати и трогала любимого, как бы изучая его на ощупь: касалась его губ и мочек ушей, разглаживала плотные темные серпы бровей, нащупывала крошечную родинку на щеке — и восклицала при всяком новом открытии.

Они часто прогуливались, взявшись за руки, и Саманта не переставала касаться Ника: прижималась бедром, когда стояла рядом; на пляже любила усесться ему на колени и откинуться на грудь, положив голову на его плечо, — словом, вела себя так, будто нуждалась в постоянном физическом подтверждении, что он рядом и никуда не пропал. Когда они, оседлав свои доски, поджидали накат волны далеко за пределами трехмильного рифа, Саманта могла вдруг протянуть руку и коснуться его плеча, словно подчеркивая, насколько близки они друг другу и при этом духовно далеки от трех-четырех десятков серфингистов, рассыпавшихся вдоль подошвы волны.

Отсюда, из глубины моря, берег выглядел низкой темно-зеленой корочкой над аквамариновой чистотой воды. Горы в голубой дали казались синими тенями на фоне аметистового неба — а еще выше порой громоздились грозовые тучи, сверкавшие ослепительным серебром, высокие и надменные до того, что сама земля казалась перед ними карликом.

— Это, наверное, самое прекрасное место в мире! — Саманта подвела свою доску поближе, чтобы коленом коснуться его бедра.

— А все потому, что ты здесь, — кивнул Ник.

Зеленая вода под ними дышала, как живое существо, вздымаясь и опадая глянцевыми волнами, скользившими к берегу.

Потеряв терпение, кто-нибудь из неопытных серфингистов пытался запрыгнуть на неустойчивый гребень; встав коленями на доску, орудуя обеими руками, он взбирался наверх и, не в силах сохранить равновесие, тут же падал вниз под насмешки и свист друзей, после чего выныривал и со смущенным видом лез обратно на доску.

А порой раздавался возбужденный гул разноязыких голосов, кто-нибудь выкрикивал: «Тройная идет!» — и доски тут же принимали нужное положение, понуждаемые нетерпеливыми гребками. Они выстраивались в ряд, оставляя место соседям; их владельцы то и дело оглядывались через загорелые плечи, весело окликая и задирая друг друга, а на горизонте, милях в четырех, поднималась настоящая, длинная волна, которая на самом деле состояла из трех отдельных валов.

Двигаясь со скоростью за сорок миль в час, эти валы затрачивали не менее четырех минут, чтобы достичь поджидавших серфингистов. Саманта тратила время ожидания на небольшой подготовительный ритуал: сначала она подтягивала низ бикини, который обычно сползал, открывая взору пару поясничных ямочек и глубокую расщелину между ягодицами, затем поправляла верх, обеими ладонями заталкивая каждую грудь по очереди в чашечки тонкой зеленой материи, и во весь рот улыбалась Нику:

— Не подглядывать!

— Да знаю я, знаю. Плохо действует на сердце.

Затем девушка извлекала из волос заколки и, зажав их во рту, поплотнее закручивала свою гриву на макушке, а когда коса толщиной с запястье наконец была уложена, переключала внимание на выбившиеся пряди, заводя их за уши.

— Все? Порядок? — спрашивал Ник, и Саманта, кивнув, кричала в ответ:

— Ловим третью?

Обычно третья волна была самой большой. Первый вал они пропускали, позволяя ему подбросить их ввысь и затем уронить к подножию. Половина серфингистов уже мчались к берегу, практически полностью скрывшись за гребнем, лишь головы виднелись над подвижным массивом воды.

Накатывал второй вал — еще выше, еще могучее, — и оставшиеся серфингисты решали уйти именно с ним. Пара-тройка неудачников соскальзывали с крутого склона, волоча за собой доски, привязанные бечевкой к щиколотке.

— Пошли! — воскликнула Саманта, и с третьим валом накатил зеленый гул, который подхватил их прозрачной стеной, где, как в картинной раме, застыли четыре дельфина-афалины, улыбавшиеся во весь рот. — О, смотри! — пропела девушка. — Николас, ты только посмотри на них!

И тут на них обрушилась волна, заставив что было сил грести, нагоняя гребень. На какой-то миг замерло сердце: показалось, что вода готова выскользнуть из-под ног… но доски вдруг ожили и сами бросились вперед, шипя навощенным стекловолокном.

Саманта и Ник разом взлетели в небо и засмеялись солнцу, выплясывая сложные узоры баланса, чтобы справиться с досками. Гребень поднял их так высоко, что глазам открылся широкий полумесяц пляжа, раскинувшийся тремя милями дальше, куда уже направлялись крошечные фигурки других серфингистов, оседлавших первые два вала.

Одна из афалин забралась вместе с ними на самый верх, поднырнула под доски, легла на плавник и улыбнулась Саманте так лукаво, что девушке захотелось протянуть руку и погладить дельфиний бок, но она едва не потеряла равновесие. Дельфин фыркнул, взмахнул хвостом и оказался по другую сторону.

Сейчас по правую руку от них волна уже начинала чувствовать приближение рифа. На гребне стали появляться барашки, затем он наклонился вперед, образуя великолепную арку, и, удержав эту форму в течение долгих секунд, медленно пошел вниз.

— Давай влево! — крикнул Ник, и они, развернув доски, затанцевали на их широких, тупых носах, пригибаясь в коленях, чтобы удержать равновесие и со стремительностью ракеты вылететь на зеленый пологий склон воды, однако над головой уже нависала арка, которая мчалась быстрее — уйти из-под нее не удавалось.

Бросив взгляд за левое плечо, где высилась крутая, чуть ли не вертикальная, стена, Саманта заметила, что рядом скользит афалина, энергично подрабатывая дельтовидным хвостом. На мгновение девушку охватил страх: настолько величественной и могучей была волна.

— Николас! — воскликнула она, и в этот миг вода вздыбилась, застив и небо, и солнечный свет. Сейчас они неслись внутри идеально круглого ревущего туннеля. Стенки его были гладкими, как дутое стекло, свет зеленоватым и немножко странным, как если бы Ник и Саманта очутились в глубоководной пещере — с той только разницей, что впереди ждал круглый зев, а сзади все схлопывалось в грохочущем облаке буйной воды. Страх и восторг от смертельно опасной гонки заставляли девушку почувствовать себя как никогда более живой.

Ник встревоженно крикнул:

— Скорей, что есть силы!

Голос его почти потерялся в грохоте воды, но Саманта послушно перенесла побольше веса на нос доски… и вот они пулей выскочили из зева туннеля на солнечный свет. Девушка возбужденно рассмеялась: пережитый страх пьянил…

Вместе с досками вода перенесла их через риф, оставив далеко позади белые кружева пены.

— Давай вправо! — Саманте хотелось остаться на тугом, надежном гребне вала, и они славировали назад, взлетев по инерции на крутой склон. Брызги самоцветами играли на животе и бедрах девушки, мокрая коса хлестала воздух, как хвост разгневанной львицы, руки разбросаны в стороны, ладони раскрыты, пальцы откликаются на подсознательные импульсы тонкими, деликатными движениями, как у танцовщиц с острова Бали. В довершение всего рядом, как чудо, возник плавник афалины: дельфин держался следом не хуже прекрасно обученного пса.

А затем волна ощутила под собой пляж и окончательно рассвирепела, принялась дико взбрыкивать, громыхать, взбалтывать в себе гравий и песок, уподобляясь жидкой овсянке… Они вывалились из волны, упали спиной на оседающий гребень и скатились в море, таща за собой доски-поплавки, задыхаясь и хохоча во все горло от пережитого возбуждения, страха и радости.

Саманта проявила себя обитателем водной пучины, который обладает невероятным аппетитом к дарам моря. Она разламывала крабьи ноги и клешни и высасывала белые мясные волокна, ничуть не смущаясь хлюпанья, и даже поддразнивала Ника, чувственно облизывая перемазанные сливочным маслом губы, не сводя при этом глаз с его лица.

Или, например, такая картина: романтичный ужин при свечах, а Саманта одним махом заглатывает гигантских устриц и запивает их соком из раковин.

— Послушай, нельзя разговаривать с набитым ртом…

— Это оттого, что у меня слишком много накопилось всякой всячины, которой я хочу с тобой поделиться, — рассудительно объяснила она.

Саманта была смехом во плоти: она умела смеяться на доброй полусотне тонов, от сонливого утреннего хихиканья, когда пробуждалась и вновь находила его рядом с собой, до воплей дикого восторга, бросаемых с гребня бешено мчащейся волны.

Саманта умела любить. Состроив невинное личико, уставившись наивными зелеными глазками сущего ребенка, она использовала руки и губы с такой ловкостью и шаловливостью, что Ник с трудом мог поверить, что это с ним происходит наяву.

— Причина, по которой я убежал не попрощавшись, как раз в том и состояла, что мне не хотелось отягощать совесть участием в растлении, — сказал он, с недоумением качая головой.

— Я написала докторскую на эту тему, — жизнерадостно заявила Саманта, накручивая на палец волосы на груди Ника. — Более того, пока что у нас был только вводный курс — сейчас мы тебя запишем на занятия по усиленной программе.

Ее восхищение телом Ника, казалось, не имело конца. При всякой возможности она притрагивалась к нему, исследовала каждый дюйм… восклицая от восторга, удерживала его руку у себя на коленях и, склонив голову, водила ногтем по линиям ладони.

— Тебя ждет встреча с прекрасной распутной блондинкой, которой ты сделаешь пятнадцать детей, а потом доживешь до ста пятидесяти лет. — Кончиком языка она коснулась крохотных линий, высеченных в уголках его глаз и губ, оставив прохладные влажные следы на коже. — Я всегда хотела себе настоящего, сурового мужчину.

Затем, когда ее исследования приняли более интимный характер, Ник выразил протест, но Саманта строгим тоном сказала:

— Не смей вмешиваться, это сугубо частная вещь между ним и мной.

Чуть позднее:

— Ого! Вот так ядовитый корень!

— Ядовитый?! — оскорбился он за предмет личной мужской гордости.

— Конечно, ядовитый, — томно вздохнула она. — Чуть меня не убил.

Справедливости ради она предоставила всю себя его прикосновениям и тщательному осмотру, самостоятельно направляя его руки и открыто демонстрируя свои прелести.

— Смотри, трогай, все твое — все для тебя… — Она жаждала его одобрения, не в состоянии насытить собственную потребность отдать всю себя целиком. — Тебе нравится, Николас? Правда нравится? Хочешь, я еще что-нибудь для тебя сделаю? Только скажи — что угодно…

А когда он признавался ей, насколько она хороша, когда говорил, насколько сильно ее хочет, когда он касался ее и восхищался теми дарами, что она принесла ему, девушка словно светилась изнутри, потягивалась и мурлыкала, как громадная золотистая кошка, так что он, узнав, что ее зодиакальным знаком был Лев, ничуть не удивился.

Саманта была восхитительна в робких лучах раннего, жемчужно-серого утра, полная мягких сонных вздохов, пришепетывания и смешков глубокого довольства.

Она была восхитительна в солнечном свете, раскинувшись великолепной морской звездой в ярких лучах, отраженных от живописных дюн. Песчинки на ее теле переливались подобно сахарным кристалликам… Их крики взмывали ввысь вместе, столь же восторженные и легкие, как и любопытствующие, нескромные чайки, что реяли над ними на белых неподвижных крыльях.

Саманта была восхитительна в зеленой прохладе моря, когда только их головы выглядывали из волн за первой линией наката. Он едва-едва касался мысками песчаного дна, а девушка обвивалась вокруг него, как водоросли у подводной скалы, и тянула за собой развевающиеся ленточки зажатого в руке купальника, порой выпуская изо рта фонтаны воды.

— Что хорошо для голубых китов, то хорошо и для Саманты Сильвер! Смотри, как я умею! Настоящий Моби Дик!

И она была восхитительна по ночам, когда ее тщательно расчесанные, глянцевые, ароматные волосы накрывали его грудь золотистой пеленой, пока сама она изображала на нем наездницу, предаваясь этому занятию чуть ли не с религиозным восторгом, подобно жрице, приносящей жертву на алтаре языческого капища…

Но прежде всего остального Саманта была юностью — юностью вечной и бескомпромиссной, в которой трепетала радость жизни.

Благодаря ей Николас еще раз встретился с теми эмоциями, которые — как он сам полагал — давно атрофировались под спудом цинизма и повседневной прагматичности. Он разделил с ней детскую восторженность малыми чудесами природы: полет чайки, соседство дельфина, находка полупрозрачной, тонкой, как превосходно выделанный пергамент, раковины, в закругленной спирали которой прятался редкостный морской обитатель, моллюск-кораблик с множеством подвижных щупалец…

Он разделял ее гнев, когда даже на эти далекие, мало кому известные пляжи вторгались нефтяные пятна, смывки из трюмов крупнотоннажных танкеров, принесенные сюда течением Агульяс, когда к подошвам липли мерзкие комья загустевшего мазута, которые встречались повсюду: и на гальке, и на трупах ослиных пингвинов, выброшенных прибоем на берег…

Саманта была самой жизнью — хватало прикоснуться к ее теплу, испить звук ее смеха, чтобы омолодиться. Идти с ней рядом означало чувствовать себя полным жизненных сил.

Этих сил доставало на долгие часы, проводимые в море и на солнце; их доставало и на полуночные танцы под громкую, диковатую музыку, и еще оставался запас, чтобы подхватить Саманту, когда она начинала оступаться, отнести в их пляжное бунгало, держа на руках, как сонного ребенка, чья кожа немножко горит от воспоминаний о солнце, чьи мускулы приятно ноют от усталости, чей живот полон богатой пищи…

— О, Николас, Николас… я так счастлива, что вот-вот заплачу!

И тут объявился Ларри Фрай; он примчался в облаке негодования, пунцовый и непримиримый, как только что прозревший муж-рогоносец.

— Две недели! — ревел он. — Две недели Лондон, Бермуды и Сен-Назер доводили меня до сумасшествия! — Извергая эти вопли, он тряс толстенной пачкой бумаг, словно переквалифицировался в редактора «Британской энциклопедии». — Никто понятия не имел, что с вами случилось! Вы просто взяли да испарились!

Ларри заказал самую большую порцию джин-тоника у облаченного во все белое бармена и устало обмяк на стуле возле Ника.

— Нет, мистер Берг, я из-за вас чуть работы не лишился, и это истинная правда… За такие вещи надо самолично откручивать голову и топить остатки в ближайшей бухте. Ведь пришлось нанять частого сыщика — вы слышите меня? — который перелопатил регистрационные книги всех гостиниц страны!

Фрай сделал длинный-предлинный глоток, успокаивая нервы.

Именно этот момент выбрала Саманта, чтобы впорхнуть в коктейль-бар. На ней было воздушное платье, столь же зеленое, как и глаза девушки, и на весь зал опустилась уважительная тишина — любители предобеденной выпивки проводили девушку взглядами. Ларри Фрай позабыл о своем негодовании и уставился на Саманту разинув рот. На опаленной солнцем лысине выступили капельки пота, придав глянец кожистой макушке.

— Ну и ну… — пробормотал он. — Или я на небесах, или у меня бред начинается.

Его восхищение переросло в священный ужас, когда Саманта подошла прямиком к Николасу, положила ему руку на плечо и на виду у всего зала запечатлела у него на устах долгий и сочный поцелуй.

Раздался коллективный вздох, и Ларри Фрай опрокинул свой джин.

— Отправляемся сегодня, немедленно, — решила Саманта. — Николас, нельзя оставаться даже на лишний час, иначе все испортим. Было замечательно, идеально, но теперь нам пора.

Ник согласился с ней. Как и он сам, девушка была одержима необходимостью все время идти вперед. Он тут же зафрахтовал двухмоторный «Бичкрафт-Барон», который подобрал их с небольшой грунтовой полосы возле отеля и доставил в йоханнесбургский аэропорт за час до рейса «Ю-Ти-Эй» на Париж.

— Я пока что летала только в хвостовой части, — поделилась воспоминаниями Саманта, критически оглядывая салон первого класса. — Правда, что здесь можно есть и пить сколько вздумается? Бесплатно?

— Да, — кивнул Ник и тут же торопливо добавил: — Но это не означает, что ты должна сама с собой устраивать соревнование, кто кого переест.

За последнее время Ник научился со священным трепетом относиться к аппетитам Саманты.

Ночь они провели в парижском «Георге Пятом», после чего сели на утренний рейс «Ти-Эй-Ти» до Нанта, другими словами, до ближайшего аэропорта к Сен-Назеру. Там их встретил Жюль Левуазан.

— Николас! — жизнерадостно воскликнул он и, привстав на цыпочки, расцеловал в обе щеки, окутав старого знакомого облаком ароматов одеколона и бриолина. — Ты пират, Николас! Украл судно у меня из-под носа. Терпеть тебя не могу. — Он взял Ника за плечо и откинул голову. — Я тебя предупреждал не браться за эту работу, а? Предупреждал или нет?

— Предупреждал, Жюль, ох предупреждал…

— Так зачем же ты сделал из меня дурака? — требовательно вопросил француз и энергично пошевелил усами. На нем был дорогой кашемировый костюм и шикарный галстук. На берегу Жюль всегда одевался как денди.

— Дружище, я куплю тебе роскошный обед в «Ле Роти», — пообещал Николас.

— Тогда прощаю, — великодушно махнул рукой Левуазан. К тому же этот ресторанчик был одним из его любимых… Тут он впервые заметил, что Ник прибыл не один.

Он отступил на шаг, подарил Саманте долгий, внимательный взгляд, и всем показалось, будто у него за спиной разом взметнулся французский триколор, а невидимый духовой оркестр грянул «Марсельезу». Ибо если предположить, что флирт в этой стране является национальным видом спорта, Жюль Левуазан считал себя многократным чемпионом.

Ветеран галантного обхождения склонился над рукой девушки и пощекотал ей запястье роскошными усами без малейших признаков проседи, после чего заявил Нику:

— Она слишком хороша для тебя, mon petit.[5] Я забираю ее себе.

— Тем же способом, что ты планировал для «Золотого авантюриста»? — с невинным видом спросил Ник.

Винтажный «ситроен» Жюля мирно стоял на парковке. Он был любовно навощен, украшен блестящими безделушками и амулетами. Владелец редкостного автомобиля усадил Саманту на переднее сиденье, словно в «роллс-ройс».

— Он неподражаем, — шепнула Саманта своему спутнику, пока Жюль огибал капот, направляясь к водительской дверце.

Француз не мог уделять внимание одновременно и дороге, и девушке, а посему полностью сосредоточился на новой знакомой, при этом ни на йоту не уронив стрелку спидометра с самой верхней отметки. Время от времени он для порядка выкрикивал в окно «cochon»![6] или высовывал кулак с нахально поднятым средним пальцем, приветствуя других водителей.

— Во времена Наполеона прапрадедушка Жюля принимал участие в кавалерийской атаке при Кятр-Бра, — пояснил Ник. — Человек, не ведающий страха.

— Вам понравится «Ле Роти», вот увидите, — сказал Жюль Саманте. — Я лично позволяю себе там отобедать лишь в тех случаях, когда находится очередной богатей, жаждущий добиться от меня неких уступок.

— Откуда ты взял, что мне от тебя чего-то надо? — спросил Николас, вцепившись в дверную ручку.

— Три телеграммы, звонок с Бермуд и еще один из Йоханнесбурга. — Жюль вкусно причмокнул и подмигнул Саманте. — Что, Николасу Бергу вдруг захотелось поболтать о давно минувших временах? Или он до невероятной степени воспылал любовью к старому другу, который обучил его всему, что знал сам? К человеку, который держал его за собственного сына и которого этот сын столь бессовестно ограбил…

Не переставая болтать, Жюль вылетел на мост через Луару и тут же нырнул в лабиринт узеньких односторонних улочек, которые представляют собой основу дорожного движения в Нанте. Это могло показаться чудом, но он постоянно находил себе лазейку.

На площади Бриан Жюль галантно вывел Саманту из машины, а в ресторане принялся надувать щеки, цокать языком и издавать целый ряд разнообразных звуков, пока Ник обсуждал винную карту с местным сомелье, — однако в конечном итоге нехотя кивнул, когда выбор был остановлен на шабли-мутон и шамбертан-кло-де-бэз, после чего с одинаковым тщанием распределил свое внимание между едой, вином и Самантой.

— Чтобы понять, создана ли женщина для жизни и любви, надо посмотреть, как она ест, — взялся поучать он. Саманта состроила ему глазки, оторвав лукавый взгляд от выложенной перед ней форели, и Нику почудилось, что Жюль вот-вот закукарекает под стать молодому петушку.

Наконец появился коньяк, мужчины закурили сигары, и француз резко сменил тему:

— Итак, Николас, я пришел в доброе расположение духа. Проси, чего душа желает!

— Мне нужен капитан на новый буксир, — сказал Ник, и Жюль тут же скрыл свою физиономию за плотной синей вуалью сигарного дыма.

Всю дорогу от Нанта до Сен-Назера они, можно сказать, провели в фехтовальном поединке.

— Те кораблики, что ты, Николас, строишь, они ведь вовсе не буксиры. Игрушки, не более того, плавучие бордели… напичканные невесть какими железяками…

— Эти железяки позволили мне заключить сделку с «Флотилией Кристи», пока ты чесал в затылке, а я находился не ближе тысячи миль к месту крушения.

Жюль отдулся и пробормотал себе под нос:

— Двадцать две тысячи лошадей, c’est ridicule![7] Кому нужна такая мощность?

— Мне, причем до последней лошадиной силы, когда я стягивал «Золотой авантюрист» с мыса Тревоги.

— Николас, прекрати напоминать об этом постыдном эпизоде моей биографии.

Жюль повернулся к Саманте:

— Я голоден, ma petite,[8] а в соседнем поселке есть такая pàtisserie…[9] — Он вздохнул и поцеловал сложенные щепоткой пальцы. — Вы изумитесь, я обещаю.

— Охотно верю, — сказала она, и Жюль понял, что наконец-то нашел себе искреннюю единомышленницу.

— А эти твои новомодные винты… С переменным шагом, ха-ха!

Француз говорил с набитым ртом, не замечая, что перемазал усы взбитыми сливками.

— С регулируемым, Жюль. Благодаря ВРШ я могу развить двадцать пять узлов, потом бросить машину в реверс — и выбег «Колдуна» не превысит длину корпуса. Вот так-то!

Жюль на пару секунд умерил скорость работы челюстей, после чего атаковал под новым углом.

— А где взять заказы, чтобы содержать такие дорогущие посудины?

— Хитрость в том, что мне потребуется не два буксира, а четыре, — парировал Ник. — Пойдем охотиться на айсберги.

Тут его старый друг и вовсе позабыл жевать и минут на десять превратился в зачарованного слушателя.

— Одна из прелестей этого ледового проекта состоит в том, что все мои буксиры будут работать именно на танкерных маршрутах, самых напряженных транспортных магистралях всей планеты…

— Николас, — восхищенно затряс головой Жюль, — ты слишком резв для меня. Я человек пожилой, можно сказать, старомодный…

— Вот уж нет, — твердо заявила Саманта. — Никакой вы не пожилой, а в самом что ни на есть расцвете сил!

Жюль комически воздел лапки кверху.

— Так… Теперь и хорошенькая барышня льстит моей согбенной вые и седым вискам. — Он бросил выразительный взгляд на Николаса: — Ни стыда у тебя, ни совести. Всю артиллерию подтянул, а?

Следующим утром пошел снег, медленная и редкая сыпь. Под серым и плотным, как вязаный свитер, небом они ехали в Сен-Назер, оставив за спиной крошечный приморский курорт Ла-Боль, что расположен на атлантическом побережье в двадцати пяти километрах к северу.

У Жюля имелась небольшая квартирка в одном из современных жилых кварталов, что было вполне удобно, потому как «Ла-Муэт» принадлежала одной из бретонских компаний и Сен-Назер был ее портом приписки. Не прошло и двадцати минут, как показалась элегантная арка сен-назерского подвесного моста, перекинутого через устье Луары.

Жюль повел машину под мост и оказался на узеньких улочках припортового района, вернее сказать, гигантской верфи «Конструксьон наваль атлантик», входившей в тройку ведущих судостроительных компаний Европы.

Стапели для особо крупных судов, балкеров и военных кораблей выходили непосредственно на широкое речное устье, в то время как слипы под суда поменьше были расположены во внутренней гавани.

Жюль припарковал «ситроен» возле ближайшего к гавани пропускного пункта, и они прошли в один из офисов, где их поджидал Шарль Гра.

— Николас, рад видеть тебя снова.

Гра был одним из ведущих корабелов «Конструксьон наваль атлантик». Высокий сутуловатый человек с бледным лицом и гладкими черными волосами, ниспадавшими на брови, он обладал лисьими чертами коренного парижанина, а юркие блестящие глаза резко контрастировали с его сумрачной, неулыбчивой манерой держаться.

Они с Николасом знали друг друга много лет и пользовались фамильярным «tu».[10]

Когда Шарль Гра был представлен Саманте, он переключился на сильно акцентированный английский, но, обратившись к Николасу, вновь перешел на французский.

— Если я правильно тебя понял, ты хотел бы прямо сейчас взглянуть на свое судно, n’est-ce pas?[11]

«Морская ведьма» гордо высилась на слипе и, хотя они с «Колдуном» считались близнецами, чуть ли не вдвое превосходила его размером, поскольку взгляду было открыто днище ниже ватерлинии. Несмотря на то что надстройку еще не закончили, а корпус был покрыт лишь тускло-красной грунтовкой, функциональная красота ее симметричных линий сама бросалась в глаза.

Жюль то и дело отдувался, бормотал «bordello» и бросал ремарки в духе «адмирал Берг и его крейсер», однако так и не сумел спрятать блеска в глазах, пока прогуливался по незавершенному ходовому мостику, внимательно прислушиваясь к объяснениям Шарля Гра: электронное оборудование и прочие усовершенствования делали судно на редкость быстроходным, эффективным и маневренным.

Ник наконец понял, что обоих экспертов следует оставить наедине, чтобы они обработали друг друга; хотя встретились они впервые, сразу же стало ясно, что здесь царит полное взаимопонимание.

— Пойдем-ка.

Николас тихонько взял Саманту под руку и потянул на верхнюю палубу, куда пришлось пробираться мимо строительных подмостей и машин, то и дело натыкаясь на группы занятых рабочих.

Снегопад к этому времени прекратился, однако Атлантика бросалась порывами резкого, жалящего ветра, поэтому они отыскали себе уголок под навесом, и Саманта потеснее прижалась к Нику, утопая в его крепких объятиях.

С «Морской ведьмы», приподнятой на слипе, открывался превосходный вид на лес подъемных кранов, бесконечные крыши складов и офисных помещений, уходивших вплоть до речных стапелей, на которых закладывали кили по-настоящему крупных корпусов.

— Помнишь, ты спрашивала про «Золотой рассвет»? — поинтересовался Ник. — Вот и он.

У Саманты ушло несколько секунд, прежде чем она поняла, что смотрит на судно.

— Боже мой… — выдохнула девушка. — Какой громадный…

— Да уж, один в своем роде, — согласился Ник.

Стальная конструкция была не менее полутора миль в длину, практически три городских квартала, а борта возносились на высоту пятиэтажного здания, причем ходовой мостик располагался еще на сотню футов выше этой отметки.

Саманта покачала головой:

— Поверить невозможно… Все равно что… не знаю… Прямо как город! Страшно подумать, что такая штука может плавать!

— О, это пока лишь основной корпус. Нефтеналивные гондолы строят в Японии. Судя по последним сводкам, уже началась их прямая буксировка в Персидский залив. — Ник задумчиво оглядывал будущее судно, помаргивая от натиска кусачего ветра. — Я, должно быть, был не в себе, — пробормотал он, — когда выдумывал этакого монстра…

Впрочем, в его голосе безошибочно читалась нотка гордости.

— Очень большой… Запредельный. — Девушка решила его растормошить. — А сколько в нем… ну… этих?..

— Дело даже не в тоннах водоизмещения. «Золотой рассвет» вообще нельзя считать одним цельным судном, — принялся объяснять Ник. — Ни одна гавань мира не в состоянии принять такой танкер. Если на то пошло, он даже не может приблизиться к побережью континентальных Соединенных Штатов. Глубины не хватит.

— Да что ты?

Саманте нравилось слушать, как Ник повествует о своих планах; нравилась та убежденность, которую он при этом выказывал.

— То, что ты видишь, именуется несущей платформой, на ней расположены жилые помещения и главная силовая установка. — Ник теснее прижал девушку к себе. — А вон к тому концу присоединят нефтеналивные гондолы, своего рода колоссальные плавучие резервуары. Их будет общим числом четыре, каждая на четверть миллиона тонн сырой нефти. Размером один такой отделяемый «трюм» будет превышать самое крупное из существующих ныне судов…

Он продолжил объяснять эту концепцию, даже когда все они уселись обедать. Шарль Гра и Жюль Левуазан прислушивались с неменьшим интересом.

— Дело в том, что цельный жесткий корпус таких габаритов попросту треснет при морском волнении. — Для наглядности Ник взял в руку поставец для приправ. — Однако четыре индивидуальных резервуара спроектированы так, что могут перемещаться независимо друг от друга. Это дает им возможность поглощать колебания волн. Ведь именно в этом и заключается самый важный принцип судостроения: корпус должен плавать на воде, а не сопротивляться ей…

Шарль Гра, сидевший напротив Ника, мрачно кивнул:

— Гондолы крепятся по обоим бортам к несущей платформе и движутся вместе с ней. Как бы рыбы-прилипалы на акуле. На основном маршруте они не пользуются собственными двигателями; всю дорогу за них работают многочисленные котлы и счетверенные винты «матки». — Он провез поставец по столу и все проводили его зачарованным взглядом. — А потом, когда все это хозяйство достигнет континентального шельфа напротив пункта доставки, платформа встанет на якорь милях в сорока — пятидесяти — да хотя бы и в сотне! — от побережья, отцепит сколько надо резервуаров, и они уже под собственной тягой пройдут оставшиеся мили. В защищенных водах и при правильно подобранных погодных условиях их двигатели вполне справятся с задачей. После разгрузки гондолы набирают балласт и своим ходом возвращаются к «матке».

Рассказывая, он вынул из поставца солонку и «подъехал» к тарелке Саманты. Оба француза уставились на серебряный конус, однако девушка не сводила глаз с лица Ника. Темный загар подчеркивал его мужественные черты. Ник, словно чистокровный рысак на пике физической формы, казался переполнен жизненной энергией, и Саманта гордилась той могучей индивидуальностью, что заставляла людей слушать этого человека. Она гордилась его изобретательностью и смелостью, которые требовались для замысла таких героических пропорций, а потом и для его воплощения. Пусть даже проект уже не принадлежал ему формально — все равно это было его детище.

Между тем Ник продолжал:

— Цивилизация стала напоминать наркомана, сидящего на игле с жидким ископаемым топливом. Без этого ресурса началась был ломка столь чудовищная, что об этом даже страшно задуматься. Что ж, если мы вынуждены пользоваться нефтью, то давайте хотя бы извлекать ее из недр, транспортировать трубопроводами и судами со всеми мыслимыми предосторожностями, чтобы защитить себя от побочных эффектов…

— Николас, — оборвал его Шарль Гра, — ты когда в последний раз инспектировал чертежи «Золотого рассвета»?

Ник поперхнулся, сбитый, можно сказать, на взлете красноречия, и нахмурился.

— Я им всем сделал ручкой. Уже больше года прошло.

Мрачная тень тех событий словно накрыла его плащом. Глаза Ника поблекли.

— Видишь ли… — Шарль Гра покрутил бокал в руках и выпятил нижнюю губу, — год назад у нас еще не было даже контракта на постройку «Золотого рассвета». Судно, которое ты только что описал, очень и очень отличается от того, что мы здесь строим.

— Шарль… — Тревога Ника бросилась в глаза всем и каждому: так отец воспринимает известие о необходимости радикальной хирургии для своего первенца. — О чем ты говоришь?!

— Концепция прежняя. Судно-«матка» и четыре отдельных резервуара, однако… — Шарль помялся, подыскивая слова, затем вскинул руки в характерном для французов жесте. — Проще всего показать на месте. Сразу после обеда.

— D’accord,[12] — кивнул и Жюль Левуазан. — Но при условии, что это не помешает нам и впредь наслаждаться этим роскошным пиром. — Он локтем пихнул Ника в бок. — Если есть с такой мрачной физиономией, то в желудке вырастут язвы размером с виноградную кисть…

Наконец они очутились возле «Золотого рассвета». Борта судна, словно могучий стальной утес, возносились прямиком в серое, обложное небо. Человеческие фигурки на строительных лесах головокружительной высоты производили впечатление муравьев. Более того — Саманта не верила своим глазам — узкая длинная лента, оторвавшаяся от влажного серого облака, которое накрыло бассейн Луары с моря, зацепилась за надстройку, скрыв от глаз ходовой мостик.

— До самых до небес… — сказал Ник, словно подслушав ее мысли. Он обернулся к Шарлю Гра, и в голосе прозвучала неприкрытая гордость. — Как смотрится? Неплохо? — Пожалуй, это было скорее утверждение, нежели вопрос. — Выглядит именно так, как я и планировал…

— Николас! Пойдем…

Их тесно сплоченная группа пробиралась сквозь хаос, царивший на верфи. Хаос — с точки зрения непосвященного, разумеется. Визжали могучие краны, грохотали тяжелые стальные транспортеры, с электродов самоходных сварочных автоматов срывались шипящие молнии, и все эти звуки в сочетании с пулеметным стаккато клепальщиков сливались в какофонию, от которой немели чувства. Строительные подмости и подъемники образовывали практически непроницаемый лес, окружавший гороподобный корпус судна. Сталь и бетон посверкивали влажной корочкой свежего, чистого льда.

Дорога по переполненной верфи была неблизкой: на то, чтобы обогнуть танкер сзади, ушло почти двадцать минут — и тут Ник остановился столь внезапно, что Саманта налетела ему на спину и чуть не упала, поскользнувшись на обледенелом бетоне. Ник вовремя подхватил ее под руку и продолжил стоять, глядя на массивную бульбовидную корму.

Линия ахтерштевня нависала над ними подобно своду средневекового собора, поэтому Нику пришлось закинуть голову до отказа, и хватка его пальцев усилилась до того, что девушка запротестовала. Он же, казалось, ее вовсе не слышал и продолжал смотреть вверх.

— Вот именно, — кивнул Шарль Гра, и гладкая черная прядь упала ему на лоб. — Одно из отличий в сравнении с твоей конструкцией.

Гребной винт был изготовлен из глянцевитой ферробронзы и имел шесть лопастей, каждая из которых своим изяществом и симметричностью походила на крыло бабочки, однако в целом конструкция была столь громадна, что подобное сравнение теряло всяческий смысл. Даже на фоне исполинского корпуса «Золотого рассвета» винт поражал своими габаритами: каждая отдельная лопасть была длиннее и шире, чем размах крыльев реактивного авиалайнера. Настоящий колосс из сверкающего металла.

— Один! — прошептал Ник. — Один-единственный…

— Да, — вновь кивнул Шарль. — Уже не четыре, а только один. Кроме того… Николас, у него фиксированный шаг.

Все они, до единого человека, не промолвили ни слова, пока ехали вверх в люльке подъемника, который взбегал по внешней стороне борта до уровня верхней палубы. Ветер безжалостно выщупывал лица сквозь предохранительную проволочную сетку, но вовсе не холод заставлял спутников хранить молчание.

Машинно-котельное отделение, залитое резким светом подвесных прожекторов, производило впечатление гулкой пещеры. Они стояли на стальном переходном мостке на высоте полусотни футов над котлом и пароконденсаторами главной силовой установки.

Ник смотрел вниз минут пять. Не задал ни единого вопроса, не высказал ни единого суждения… Лишь в самом конце он повернулся к Шарлю и скупо кивнул:

— Ладно. Достаточно насмотрелся.

Инженер отвел их к лифту, и они поехали выше. Внешне обстановка напоминала современное офисное здание: полированный хром и деревянная облицовка лифтовой кабины, ковровые дорожки ходового мостика, по которым Шарль проводил гостей к каюте капитана. Дверь резного красного дерева он открыл своим ключом, который носил на цепочке жилетных часов.

Жюль Левуазан медленно оглядел помещение и задумчиво покачал головой.

— Вот это жизнь, вот это я понимаю… — пробормотал он, после чего добавил: — Николас, я категорически настаиваю, чтобы моя каюта на «Морской ведьме» была обставлена так же.

Ник без улыбки шагнул к смотровым окнам, которые выходили на переднюю оконечность танкера. В миле с четвертью от них вырисовывались контуры тупого, некрасиво загнутого носа. Пока Ник стоял, заложив руки за спину, расставив ноги и гневно выпятив подбородок, никто не осмеливался произнести ни слова. Впрочем, Шарль нашел себе занятие: он открыл дверцу роскошного бара и сейчас разливал коньяк по хрустальным пузатым бокалам. Как только Ник повернулся к окну спиной, Шарль поднес ему благородный напиток.

— Спасибо. Мне действительно нужно что-то горячительное, чтобы растопить лед в животе. — Ник отпил глоток и покрутил коньяк на языке, неторопливо осматривая каюту.

Помпезно обставленное помещение занимало чуть ли не половину ширины ходового мостика и вполне могло подойти для дипломатического приема. Дункан Александер выбрал себе талантливого декоратора, и кабы не прозаическое зрелище за окном, вполне могло возникнуть впечатление, что находишься в элегантных апартаментах где-нибудь на Пятой авеню в Нью-Йорке или в одном из тех пентхаусов, что расположены на скалистых обрывах Монте-Карло, откуда открывается умопомрачительный вид на гавань.

Ник не спеша прошелся по толстому зеленому ковру с вышитым серебряным вензелем из двух заглавных букв имени владельца, «Флотилия Кристи», после чего остановился перед Дега, подвешенным на почетном месте, то есть над мраморной полкой камина.

В памяти всплыл неудержимый приступ восторга, с которым Шантель встретила покупку картины — одной из балетных работ Дега, с мягкими, чуть ли не светящимися контурами человеческих фигурок. Припомнив, что бывшая жена из года в год не уставала восхищаться этим полотном, Ник призадумался, с какой стати она позволила повесить его здесь, на борту промышленного судна, к тому же практически без охраны. Картина стоила четверть миллиона фунтов.

Он нагнулся поближе и только сейчас сообразил, насколько точной была копия. Тряхнув головой, Ник досадливо поморщился.

— Владельцам сказали, что морской воздух может повредить картину, — пожал плечами Шарль и для пущей убедительности развел руки в стороны. — Да и много ли найдется тех, кто уловит разницу…

«А чего еще ждать от Дункана Александера? — неприязненно подумал Ник. — Только у этого типа, в его бухгалтерском мозгу, могла зародиться подобная идея — убежденность в том, что за нос можно водить кого хочешь и сколь угодно долго».

Все знали, что полотно принадлежит Шантель, поэтому никто не станет сомневаться в его подлинности. Такова логика, проглядывавшая за поступком Дункана Александера. Нет, Шантель на такое не пошла бы. Она не из тех, кто мирится с подделкой или эрзацем. А значит, вся история с картиной была мерой власти Дункана, его способности заставить Шантель пойти на мелкий, дешевый обман…

Николас бокалом показал в сторону фальшивки и напрямую обратился к Шарлю.

— Да, это мошенническая уловка, — сказал он негромко, что лишь подчеркивало степень его тщательно скрываемого гнева, — но она безвредна. — Он повернулся к картине спиной и, как бы охватив все судно более широким жестом, продолжил: — Однако вот это… — Он осекся, беря под контроль стальную ноту, звякнувшую в его голосе. — Это возмутительная, смертоубийственная, отвратительная игра, на которую мог пойти только мерзавец, ни во что не ставящий весь принцип, всю концепцию безопасности… Один гребной винт вместо четырех… Да ведь он же не сможет управлять судном таких размеров! В мало-мальски опасной ситуации не сможет выдать требуемый крутящий момент, чтобы избежать столкновения… или отойти от подветренного берега… справиться с сильным волнением…

Ник остановился, и голос его зазвучал тише, но вместе с тем еще убедительнее:

— Это судно не имеет права — ни по законам человеческой морали, ни по законам природы, — не имеет права работать только на одном котле. Моя схема предусматривала восемь независимых двигателей с индивидуальным набором пароконденсаторов, как, например, в свое время было принято на бортах лайнеров «Уайт стар лайн» или «Кунарда». Однако Дункан Александер поставил одинарную двигательную систему. Ни дублирования, ни даже аварийного резерва… Несколько галлонов морской воды в систему — и все, пиши пропало этому монстру…

Николас вдруг замер: в голове мелькнула пугающая мысль.

— Шарль! — Тон стал резким, требовательным. — Резервуары! Их конструкция! Ведь он же не стал их изменять, да? Не стал выжучивать свою проклятую «экономию»? Ответь же мне, старый друг, гондолы по-прежнему обладают самостоятельными двигателями?

Шарль Гра, сжимая в руке бутылку «Курвуазье», подошел к Нику и печально промолвил:

— Давай, Николас, тебе это сейчас понадобится… Резервуары… Их конструкция тоже изменилась. — Он вздохнул и выпалил все разом: — На них нет больше индивидуальных силовых установок. Сейчас это просто тупые, примитивные баржи, которые надо будет пристыковывать и отстыковывать от несущей платформы с помощью вспомогательных буксиров-толкачей.

Николас пристально смотрел ему в лицо. Побелевшие губы сжались в тонкую нить.

— Нет. Я не верю. Даже Дункан не стал бы…

— Дункан Александер сэкономил сорок два миллиона долларов, изменив конструкцию «Золотого рассвета» и поставив только один двигатель с одним-единственным гребным винтом. — Шарль в который раз пожал плечами: — В конце концов, сорок два миллиона долларов на дороге не валяются…

* * *

Сквозь низкую серую облачность процеживался бледный свет, но, несмотря на зимние настроения, поля за Темзой мерцали тем невероятно живым оттенком зеленого, к которому так и напрашивается эпитет «английский».

Саманта и Николас стояли в цепочке жалких, озябших родителей и следили за горсткой мальчиков в цветных джерси, воевавших на спортивном поле. Светло-голубые, с черным, цвета Итона и черно-белая раскраска колледжа Святого Павла были настолько перемазаны грязью, что команды едва удавалось различить между собой.

— Чем-чем они занимаются? — требовательно переспросила Саманта, закрывая уши меховым воротником.

— Этот называется скрам, — сказал Ник. — Такой прием в регби, с помощью которого решают, какая команда будет владеть мячом.

— Мм… Я бы предложила способ попроще.

На поле вдруг возникла какая-то особенная суматоха, из кучи-малы вылетел скользкий яйцевидный мяч и тут же угодил в руки мальчика в униформе Итона. Ребенок кинулся наутек.

— Это Питер, да?! — воскликнула Саманта.

— Давай, Питер, давай! — ревел Ник.

Мальчик стремглав несся по полю, закинув голову назад. Бежал он уверенно, сильными, скоординированными движениями, которые, пожалуй, характерны для подростков постарше; он легко уворачивался, выделывая финты, после которых противник оказывался лицом в жидкой грязи, и мчался наискосок по толстому, роскошному травяному ковру к белой линии, силясь опередить высокого, крепко сбитого парня, который рванулся к нему поперек поля.

Саманта принялась подпрыгивать на месте и выкрикивать нечто нечленораздельное, тем более что ничего не смыслила в регби, но делала это с таким воодушевлением, что заразила им и своего спутника.

Бегуны должны были столкнуться под углом, который гарантировал достижение белой линии одновременно, причем напротив того места, где стояли Саманта с Ником.

Ник увидел гримасу напряжения на лице сына и понял, что тот бежит на пределе сил. На шее мальчика вздулись жилы, рот застыл даже не в улыбке, а в оскале, обнажив намертво сжатые зубы. От этого зрелища грудь Ника стиснуло невидимой рукой.

С младых ногтей перед Питером Бергом ставили задачи, которые требовали полной концентрации всех его способностей. Подобно деду, старому Артуру Кристи, и собственному отцу, он должен был стать одним из победителей. Следя за бегущим сыном, Ник знал это инстинктивно. Мальчик унаследовал ум, миловидность и обаяние, но вместе с тем — что самое важное — подхлестывал эти качества неутолимой жаждой успеха во всех своих начинаниях. От Питера требовалось целеустремленное сосредоточение всех его талантов на поставленной задаче. Стесненность в груди Ника как бы раздалась вширь. Мальчишка в порядке, более чем в порядке, — и от гордости за сына перехватывало дыхание.

Неимоверная сила воли позволила Питеру Бергу опередить более мощного и длинноногого противника, и парнишка бежал с наклоном вперед, вытянув руки с зажатым мячом, чтобы успеть добраться до линии, зафиксировать касание.

Он находился футах в десяти от Ника, до триумфа оставался какой-то краткий миг, но положение тела было несбалансированным, и соперник из колледжа Святого Павла воспользовался этим: он как бы нырнул, врезавшись в бок Питера. От жестокого удара мяч вылетел из рук и запрыгал в стороне. Мальчик упал на колени, закувыркался кубарем и с размаху приложился лицом о сырой дерн.

— Коснулся, коснулся! — выкрикивала Саманта, подскакивая на месте.

— Нет, — сказал Ник. — Это не считается.

Питер Берг с усилием поднялся на ноги. Щеки были перемазаны грязью, по коленям, сбитым о жесткую, неподатливую траву, струилась кровь.

Даже не взглянув на ссадины, он досадливо отмахнулся от насмешливо протянутой руки соперника и, стараясь не расплескать боль, побрел к центру поля. Мальчик не подал вида, что заметил отца, да оно, наверное, так и было: глаза застила влага, готовая вот-вот пролиться за длинные, густые ресницы — слезы не боли, но унизительного, горького поражения. Нику, охваченному щемящим чувством родственной близости, стало ясно, что сыну это перенести было куда сложнее, чем любые физические страдания.

Когда игра закончилась, перемазанный грязью и кровью мальчик подошел к отцу, и они торжественно пожали друг другу руки.

— Я очень рад, что вы пришли, сэр, — сказал Питер. — Жаль только, не удалось показать, как мы умеем выигрывать.

Нику хотелось сказать: «Не важно, Питер, это всего лишь игра». Но слова были бы лживы. Для Питера Берга игра значила очень многое, а посему его отец согласно кивнул и затем представил Саманту.

Очередной торжественный обмен рукопожатиями, причем девушку поразило, что подросток пользуется формальным обращением «мэм». Впрочем, когда она сказала: «Привет, Питер. Отличная игра, ты дал им жизни!» — мальчик улыбнулся — и эта неожиданная, ослепительная улыбка так напомнила ей Николаса, что у нее защемило сердце. Питер убежал переодеваться, а Саманта взяла Ника под руку.

— Какой славный паренек!.. Послушай, а он всегда обращается к тебе «сэр»?

— Мы не виделись месяца три. Нам обоим нужно время, чтобы как-то привыкнуть.

— Да-а, в этом возрасте три месяца — долгий срок…

— Скажи спасибо адвокатам. Правила свиданий, правила общения… В первую очередь интересы ребенка, а вовсе не родителей… Сегодня Шантель расщедрилась на особую уступку, но мне все равно нужно доставить его домой не позднее пяти. И ни минутой позже.

Они прошли в чайную «Кокпит», где Питер вновь поразил Саманту своими манерами: мальчик отодвинул для нее стул и усадил по всем правилам галантности. Пока ждали официанта с самыми лучшими в Британии булочками, Николас и Питер вели беседу, где так и сквозила сдержанность и внимание к формальным деталям.

— Твоя мать переслала мне табель с оценками. Я весьма доволен твоими успехами.

— Я надеялся, что результаты будут получше, сэр, — меня опередили трое.

Саманта вновь испытала боль за отца с сыном. Питеру Бергу было двенадцать. Девушке искренне хотелось, чтобы мальчик обнял Ника за шею и просто сказал: «Папа, я тебя люблю», — ибо их взаимная любовь была очевидной даже под спудом правил поведения, намертво вбитых привилегированным интернатом. Любовь сияла в карих глазах, опушенных густыми темными ресницами, играла на щеках, гладких и розовых, как у барышни…

Саманту обуяло желание как-то помочь им, и, следуя порыву вдохновения, она с увлечением принялась рассказывать об удивительном приключении, о том как «Колдун» вызволил «Золотого авантюриста» из беды. Разумеется, в этом повествовании центральную роль играла смелость и лихость капитана «Колдуна», и уж никак не был забыт яркий эпизод спасения Саманты Сильвер из ледяных волн Антарктики.

Глаза Питера стали огромными, он буквально пожирал лицо девушки взглядом и лишь изредка бросал Нику: «Пап, это правда?!» Когда рассказ подошел к концу, мальчик призадумался, а затем твердо объявил: «Вот вырасту и обязательно пойду капитаном на буксире-спасателе!»

Затем он по собственной инициативе принялся учить Саманту, как правильно намазывать клубничный джем, и, с увлечением поедая вкуснейшие булочки, девушка с мальчуганом завели непринужденную болтовню. Ник оттаял, с куда большей легкостью присоединился к беседе и пару раз бросил Саманте благодарный взгляд, подкрепив его крепким пожатием руки под столом.

Увы, всему хорошему когда-то приходит конец.

— Послушай, Питер… Если в Линвуд надо вернуться к пяти…

Мальчик немедленно насторожился.

— Пап, а ты не мог бы позвонить? Может быть, мама позволит мне провести уик-энд с тобой…

— Я уже пробовал. — Ник покачал головой. — Пустой номер.

Питер встал из-за стола; живые эмоции на лице сменила маска стоической покорности.

Мальчик устроился на заднем сиденье отцовского «Мерседеса-450», и вся троица добралась до Лондона в атмосфере веселья и душевной близости, как старые добрые друзья.

Уже почти стемнело, когда Ник свернул на мощеный съезд в сторону Линвуда. Он бросил взгляд на свой «Ролекс»:

— Похоже, успеваем…

Дорога взбегала на холм, минуя ухоженные шпалеры, и после нескольких мягких поворотов глазам открылся трехэтажный особняк эпохи короля Георга, залитый огнями многочисленных, ярко освещенных окон.

Всякий раз, попадая сюда, Ник испытывал чувство странной опустошенности. Некогда он считал этот дом своим: каждая комната, каждый акр прилегающей территории несли в себе частичку воспоминаний, так что сейчас, когда он припарковал машину у портика с белыми колоннами, все пережитое нахлынуло вновь.

— Пап, я закончил модель «Спитфайера», которую ты прислал мне на Рождество. — Мальчик отчаянно цеплялся за каждую оставшуюся секунду. — Может зайдешь, посмотришь?

— Понимаешь, у меня… — начал было Николас.

Сын тут же выпалил:

— Это ничего, дядя Дункан еще не приехал. Он по пятницам всегда возвращается поздно, да и в гараже нет его «роллс-ройса»… — И тоном, который оцарапал Нику сердце, сын добавил: — Ну пожалуйста… Я ведь тебя не увижу до самой Пасхи.

— Иди, Николас, — твердо высказалась Саманта. — Я подожду.

Питер повернулся к ней:

— Вы тоже, Саманта, пожалуйста, пойдемте вместе…

Девушка подчинилась: ее словно заразило роковое любопытство, желание увидеть, узнать больше о прошлой жизни любимого. Она понимала, что Ник намерен упорно сопротивляться, а посему поторопилась выскользнуть из дверцы, поставив его перед свершившимся фактом.

— Хорошо, Питер.

Ник поднимался вслед за ними по широким ступеням к двустворчатой дубовой двери, как если бы его тащила приливная волна неподвластных ему событий. Это ощущение никогда не вызывало у него восторга.

Оказавшись в холле, Саманта быстро огляделась, чувствуя, что стоит на грани благоговейного трепета. Величественный — другое слово к этому дому вряд ли подберешь. Лестница из белого мрамора с мраморной же балюстрадой вздымалась на все три этажа. Стеклянные распашные двери по обеим сторонам холла вели в длинные приемные залы. Впрочем, девушке не удалось повнимательнее рассмотреть обстановку, потому что Питер ухватил ее за руку и сразу потащил на лестницу, к своей комнате, в то время как Ник следовал за ними куда более степенным шагом.

«Спитфайер» занимал почетное место на полке в изголовье кровати Питера. Мальчик гордо достал модель, и они принялись ее разглядывать, время от времени издавая подобающие случаю возгласы восхищения. Парнишка откликался на похвалу, как цветок на солнечные лучи.

Когда они наконец стали спускаться по лестнице, печаль и сдержанность, которые предшествуют расставанию, испытывал каждый — и тут их остановил голос, донесшийся из гостиной слева от холла:

— Питер, мой мальчик.

В дверях стояла женщина, чья красота превосходила фотографию, которую в свое время видела Саманта.

Питер послушно приблизился к ней.

— Добрый вечер, мама.

Женщина склонилась над сыном, взяла его лицо в ладони и нежно поцеловала, затем выпрямилась, потянув мальчика за руку так, чтобы он встал сбоку: едва уловимое, но непреклонное обозначение границ.

— Николас! — Она чуть склонила голову набок. — Ты выглядишь чудесно… Смуглый, подтянутый…

Шантель Александер была лишь на несколько дюймов повыше сына, однако будто заполняла весь громадный дом своим присутствием: так одна-единственная райская птичка способна осветить сумрачное нутро джунглей. Мягкие и сияющие черные волосы, смуглая кожа и громадные, темные, как терновые ягоды, глаза свидетельствовали о наследии, оставленном персидской красавицей, на которой Артур Кристи женился ради ее денег, а потом полюбил с такой страстью, что она скорее походила на одержимость.

Женщина была воплощением элегантности. Крошечные узкие ступни едва выглядывали из-под полы длинной юбки темно-зеленого шелка, а изящность ладони, в которой лежала рука Питера, оттенялась мерцающей каплей изумруда размером со зрелый желудь.

Она повернула голову на длинной грациозной шее и посмотрела на Саманту слегка раскосыми глазами современной Нефертити.

Пару мгновений женщины изучали друг друга. Саманта вскинула подбородок и решительно заглянула в глубокие, темные, влажные, как у серны, глаза, которые, казалось, хранили в себе все интриги и тайны Востока. Друг друга они поняли мгновенно — будто вспышка интуиции, нечто вроде электрического разряда. Шантель улыбнулась — и произошло нечто и вовсе невероятное: она стала еще прекраснее.

— Позволь мне представить доктора Сильвер… — начал было Ник, однако Питер уже дергал мать за руку.

— Я хотел показать Саманте мой самолет. Она морской биолог и еще профессор в университете Майами.

— Пока нет, Питер, — поправила мальчика Саманта, — но дай только срок…

— Добрый вечер, доктор Сильвер. Похоже, вы умеете покорять и завоевывать. — Это вполне двусмысленное замечание Шантель оставила без пояснений и повернулась к Нику: — Я ждала тебя, Николас, и очень рада возможности переговорить. — Она вновь бросила взгляд на Саманту. — Надеюсь, доктор Сильвер, вы извините нас на пару минут. Дело не терпит отлагательств. Питер вас с удовольствием займет. Коль скоро вы морской биолог, то, полагаю, морские свинки будут вам особенно интересны.

Приказ был отдан столь ясно и в то же время так ненавязчиво, что не возникало ни малейших сомнений в способности этой леди контролировать любые ситуации. Питер подошел к Саманте и потянул ее за собой.

В поместье Линвуд существовала традиция все серьезные разговоры проводить в кабинете хозяина. Шантель вошла первой и сразу направилась к стеллажу, уставленный книгами фасад которого служил дверцей потайного винного погребка, после чего занялась смешиванием напитка для Николаса. Ему захотелось остановить Шантель: слишком много болезненных воспоминаний пробудил в памяти ритуал давно минувших дней. Однако Ник промолчал. Шантель грациозными движениями налила точно выверенное количество «Шивас ройял салют» в хрустальный бокал, добавила содовой воды и одинокий кубик льда.

— Какая хорошенькая девочка, Николас. Совсем еще молоденькая. Ребенок.

Он ничего не сказал. На резном столе эпохи Людовика XVI стояла фотография в серебряной рамке: Дункан Александер и Шантель. Ник подошел к камину и повернулся спиной к огню, как проделывал это тысячи раз на протяжении тысяч вечеров.

Шантель подошла к нему с бокалом, встала поближе и, подняв лицо, взглянула в глаза. Аромат ее духов задел ностальгическую нервную струнку. В первый раз он купил ей «Калеш» весенним утром в Париже… Усилием воли он отогнал воспоминание.

— О чем ты хотела поговорить? Что-то насчет Питера?

— Нет. Питер прекрасно справляется, по крайней мере насколько мы можем надеяться в данных обстоятельствах. Он до сих пор неприязненно относится к Дункану, но… — Шантель пожала плечами и отошла в сторону.

Ник почти позабыл, насколько тонка ее талия — можно обхватить пальцами…

— Сложно объяснить, Николас, но дело во «Флотилии Кристи». Мне необходим совет человека, которому я могла бы довериться.

— Ты можешь мне довериться? — спросил он, вздернув бровь.

— А ты находишь это странным? Я до сих пор могла бы доверить тебе свою жизнь.

Шантель приблизилась, встала почти вплотную и привела Ника в замешательство, окутав облаком ароматов и пьянящих прелестей… Ему пришлось отпить глоток виски, чтобы отвлечься.

— Пусть даже у меня нет прав просить тебя, Николас, я все равно знаю, что ты не откажешь, ведь так?

Шантель-чаровница плела колдовскую сеть; он чуть ли не кожей ощущал ее тончайшую паутину.

— Я всегда был наивным дураком, да?

Она коснулась его руки.

— Нет-нет, Николас, пожалуйста, не надо столько горечи. — Ее взгляд был цепким, не отпускал ни на мгновение.

— Так чем я могу тебе помочь?

От ее прикосновения ему стало неловко. Словно почувствовав это, Шантель на миг усилила давление пальцев, затем поднесла к глазам запястье, украшенное тонкой полоской «Пиаже» с циферблатом из белого золота.

— Скоро вернется Дункан… а рассказать тебе я должна историю долгую и запутанную. Может быть, встретимся в Лондоне где-нибудь в начале следующей недели?

— Шантель… — покрутил он головой.

— Ники, прошу тебя.

Ники. Она была единственной, кто так его называл. Слишком близко, слишком интимно…

— Когда?

— Ты встречаешься с Дунканом утром во вторник? Будете обсуждать арбитраж по «Золотому авантюристу»?

— Да.

— Позвони мне на Итон-сквер, как закончишь. Я буду ждать у телефона.

— Шантель…

— Ники, мне больше не к кому обратиться.

Он ни разу не отказывал ей… «И поэтому потерял», — подумал он кисло.

Двигатель не создавал шума, лишь воздух тихо шелестел, обтекая кузов «мерседеса».

— Проклятые сиденья… Неужели трудно было подумать о влюбленных? — ворчала Саманта.

— Через час будем дома.

— Так долго я не вытерплю, — хриплым шепотом ответила она. — Мне хочется быть к тебе поближе…

Они вновь замолчали, на этот раз вплоть до района Хаммерсмит, где пришлось сбавить скорость из-за воскресных вечерних пробок.

— Питер просто красавчик. Было бы мне лет десять, я бы отдала ему все свои куклы.

— А он бы обменял их на «Спитфайер».

— Сколько еще?

— Полчаса.

— Николас, мне страшно. — В голосе Саманты вдруг прорезались панические нотки. — Такое ужасное предчувствие…

— Ерунда.

— У нас с тобой все было слишком хорошо — и слишком долго…

Джеймс Тичер возглавлял адвокатскую фирму «Салмон, Питерз и Тичер»; именно к их услугам прибегал Ник, когда речь шла о его буксирно-спасательной компании «Океан». Джеймс, багроволицый лысый коротышка, обладал внушительной репутаций в Сити, являясь экспертом по морскому праву — и крепким орешком на переговорах.

Они с Ником подробно обсудили, где провести предварительную встречу, и сошлись на том, что если гора не идет к Магомету, то…

Джеймс Тичер согласился, но выговорил себе право прибыть не на такси, а в «бентли» шоколадного цвета.

— Нам, мистер Берг, нужно серьезное блюдо, а не легкая закуска. Благородный копченый лосось, а не дешевая салака в бумажном кульке.

Кирпичи консервативного здания Кристи-хаус хранили на себе следы былого лондонского смога. Штаб-квартира компании располагалась на Леденхолл-стрит, в самом сердце судоходного бизнеса Британии. Практически напротив размещался Трафальгар-хаус, а еще ярдов через сто — лондонский Ллойд. Привратник открыл Николасу дверцу машины.

— Рад видеть вас, мистер Берг, сэр.

— Добрый день, Альфред. Как обычно, приглядываете за порядком?

— По мере сил и возможностей, сэр.

Следующее такси, содержавшее в себе младших помощников Тичера вместе с их внушительными портфелями, остановилось позади «бентли», и через десяток секунд все собрались на тротуаре, напоминая группу викингов у ворот средневекового города. Троица адвокатов поправила шляпы и решительно двинулась вперед боевым клином.

В вестибюле привратник перепоручил их старшему клерку, который поджидал у конторки.

— Доброе утро, мистер Берг. Превосходно выглядите, сэр.

Они поднялись на неторопливом лифте со старинной, складывающейся решеткой вместо привычных дверей. Николас так и не смог уговорить себя заменить этот лифт современной скоростной кабиной. На верхнем этаже клерк взмахнул рукой:

— Прошу за мной, господа.

Миновав нечто вроде холла, они попали в зал заседаний, внушительное, обшитое деревом помещение. Возле входной двери висел один-единственный портрет: старый Артур Кристи с воинственно выпяченным подбородком и проницательными черными глазками под мохнатыми седыми бровями. В открытом камине горели настоящие дрова, даже не уголь, а на столе по центру зала были расставлены хрустальные графины с хересом и мадерой — очередная традиция, заведенная патриархом. Скупо поблагодарив, и Тичер, и Ник отказались от выпивки.

Они выстроились напротив кабинета председателя совета директоров. Ждать пришлось ровно четыре минуты, после чего двери распахнулись, и через порог ступил Дункан Александер.

Он бегло окинул взглядом помещение, тут же встретился взглядом с Николасом, и мужчины уставились друг на друга — словно два быка схватились рогами. В зале стало очень, очень тихо.

Адвокаты, окружившие Ника, чуть ли не отпрянули назад, а те, кто стоял за Александером, выжидали, не решаясь последовать за своим предводителем. О встрече предстояло несколько недель гудеть всему лондонскому Сити, и никто не хотел упустить ни единой подробности этой классической конфронтации.

Дункан Александер был поразительно красивым мужчиной: высокий, дюйма на два выше Ника, однако худощавый, как танцор; впрочем, он и двигался с танцевальной грацией. Его узкое, с впалыми щеками, лицо напоминало молодого Линкольна. В уголках глаз и рта жизнь уже оставила свои отметины. Густые медно-рыжие волосы с металлическим оттенком по моде закрывали уши и были так тщательно уложены, что каждая сверкающая волна казалась высеченной рукой скульптура. Кожа гладкая, значительно темнее волос — загорал под лампами, а может, и катался на горных лыжах возле шале Шантель в Гштааде. Улыбка прельщала ослепительной белизной крупных зубов, хотя глаза не улыбались, пусть даже в уголках и появились морщинки. За красивым лицом Дункана Александера — как в засаде — прятался снайпер.

— Николас, — сказал Александер, не делая шага вперед и даже не предлагая руки.

— Дункан, — негромко промолвил Ник, не утруждая себя ответной фальшивой улыбкой.

Александер сделал вид, что поправляет лацкан. В костюме великолепного покроя, из тончайшей мягкой шерсти сквозили небольшие франтоватые изыски: разрезы в фалдах, кармашки с двойными клапанами, не говоря уже про бархатный жилет цвета чернослива. Дункан коснулся пуговиц: еще один легкий, отвлеченный жест, единственный внешний признак дискомфорта.

Николас не спускал с него взгляда, пытаясь дать беспристрастную оценку, и лишь в эту минуту у него забрезжило понимание, как произошла вся эта история. Вокруг человека, стоявшего напротив, витала аура возбуждения, вернее даже, опасности, которая могла бы исходить, скажем, от леопарда — или от иного сильного хищника. Ник, похоже, понял то практически непреодолимое влечение, которое Александер вызывал у женщин, особенно у избалованных, скучающих дам… например, у матери семейства, решившей, что после тринадцати лет брака ей хочется вновь испытать и волнение, и приключение, которых ее так несправедливо лишили… Дункан-кобра раздул капюшон и принялся танцевать свой танец, а Шантель следила за ним загипнотизированной птичкой — пока не свалилась с ветки… По крайней мере Николасу именно так хотелось видеть эту историю. Да, он стал мудрее. О, много мудрее — и куда более циничным.

— Прежде чем начать… — Ник знал, что его гнев, того и гляди, начнет бурлить за внешне невозмутимым фасадом, — хотелось бы поговорить пять минут наедине.

— Разумеется. — Дункан наклонил голову, и кругом раздалось торопливое шарканье: подручные Александера освобождали проход в кабинет председателя. — Прошу.

Он посторонился, и Ник вошел внутрь. Кабинет претерпел радикальную смену интерьера, так что Ник даже моргнул от неожиданности. Белые ковры, хромированная мебель, на стенах образчики абстрактно-геометрического искусства в примитивных цветах, высота потолка сильно уменьшилась за счет пирамидальных — как на яичных поддонах — впадин и выпуклостей из хромированной стали. Стены и потолок заляпаны световыми пятнами от поворотных светильников. «Нет, — решил Ник, — не видно здесь улучшений».

— На прошлой неделе я был в Сен-Назере. — Ник остановился в центре снежно-белого ковра.

Дункан тщательно закрыл за собой дверь.

— Да, знаю.

— Осмотрел «Золотой рассвет».

Дункан Александер щелкнул крышкой золотого портсигара и предложил его Нику. Когда тот отказался, он взял себе сигарету — эксклюзивный табак, набивали которым у «Бенсона и Хеджеса» по особому заказу.

— Шарль Гра преступил рамки своих полномочий, — сухо кивнул Дункан. — На борту «Золотого рассвета» праздные экскурсии запрещены.

— Меня не удивляет, что ты боишься демонстрировать плавучий гроб.

— А вот ты меня удивляешь, Николас. — Дункан вновь улыбнулся, вновь показал замечательные зубы. — Проект-то ведь ты составлял.

— Ты сам знаешь, что это уже давно неправда. Ты взял мою идею, оторвал ей и руки, и ноги, и голову. Дункан, нельзя отправлять в плавание этого… — Ник поискал подходящее сравнение, — этого инвалида. С одним двигателем и единственным гребным винтом! Риск слишком велик.

— Сам не знаю, с какой стати говорю тебе об этом… Должно быть потому, что некогда здесь был твой кабинет. — Дункан вальяжно обвел рукой комнату. — Да и приятно, знаешь ли, ткнуть тебя носом в твои же исходные ошибки. Да, концепция была верна, однако, выражаясь фигурально, все молоко скисло, когда ты добавил свои… мм… как бы это выразиться… «бергианские» штрихи. Пять независимых силовых установок, а? И целый лес котлов. Увы, Николас, мертворожденная идея.

— Вовсе нет. Я проверял расчетами.

— Танкерный рынок сильно изменился с тех пор, как ты ушел из «Флотилии Кристи». Что ж, пришлось засучить рукава и кое-что поменять.

— В таком случае, раз изменилась фундаментальная структура затрат, нужно было отказаться от проекта.

— Э-э нет, Николас, я провел реструктуризацию. По моей задумке — и даже в нынешние непростые времена! — вложенный капитал вернется ко мне через год, что с учетом пятилетнего срока службы корпуса означает двести миллионов долларов прибыли.

— А вот я собирался построить судно, которое проживет не менее тридцати лет, — сказал Ник. — Чем не предмет для гордости?

— Гордость — дорогостоящий товар. Мы уже давно не закладываем основы для династий, мы занимаемся продажей танкерных услуг. — Снисходительный тон и непревзойденный акцент Дункана еще больше подчеркивали разницу в социальном происхождении противников. — Я запланировал пять лет эксплуатации, двести миллионов прибыли, и последующую продажу корпуса каким-нибудь грекам или японцам. Сезонная вещица, знаешь ли.

— О, ты всегда был мастером цапнуть кусок пожирнее и удрать, — согласился Ник. — Но здесь тебе не деревенский базар. Суда — не зерно или свиные туши, а океан — не паркет сырьевой биржи.

— Боюсь, вот тут-то я и не согласен. Принципы одинаковы: один покупает, другой продает.

— Судно — это живой организм, а океан можно считать полем битвы.

— Ну, дорогой мой, ты же сам не веришь в эту романтическую чушь. — Дункан извлек золотой «Хантер» из жилетного кармана и картинно щелкнул крышкой, взглянув циферблат: манерная привычка, выводившая Ника из себя. — Послушай, там за дверью стоят весьма дорогостоящие джентльмены…

— Ты играешь людскими жизнями. Не забывай, на борту любого судна есть команда.

— Морякам хорошо платят.

— А неизмеримый риск, которому подвергнется обитающая в океане жизнь? Куда бы ни направился «Золотой рассвет», всюду будет потенциально опасная…

— Николас! Побойся Бога! Двести миллионов долларов стоят любого риска.

— Ладно, — кивнул Ник. — Давай позабудем про окружающую среду и человеческие жизни и рассмотрим действительно важный вопрос: деньги.

Дункан вздохнул и потряс скульптурно вылепленной головой, натянуто улыбаясь, как заупрямившийся ребенок.

— Вопрос о деньгах я уже сам подробно рассмотрел.

— А, но ведь ты не получишь ллойдовский рейтинг А-1. Не сможешь застраховать такой корпус на стороне — придется делать это самому, точь-в-точь как в случае с «Золотым авантюристом». Если такое решение кажется тебе разумным, то дождись моего счета за спасательные услуги.

Улыбка Дункана Александера слегка исказилась, загорелые щеки потемнели от прилившей крови.

— Я не нуждаюсь в ллойдовском рейтинге, хотя вполне уверен, что при желании смог бы его получить… Нет, я уже договорился с европейскими и восточными страховщиками. «Рассвет» будет застрахован в полном объеме.

— Даже на случай исков по загрязнению? Если твой бурдюк сырой нефти лопнет на континентальном шельфе Америки или Европы, тебе выпишут счет на полмиллиарда долларов. Никто не возьмется страховать такие суммы.

— «Золотой рассвет» зарегистрирован в Венесуэле, и у него нет судов-аналогов, которые власти могли бы конфисковать, как, например, это проделали в инциденте с «Торри каньон».[13] Да и кому они выпишут счет? На имя подставной южноамериканской компании? Нет, Николас, «Флотилии Кристи» не придется оплачивать экологический ущерб.

— Поверить не могу, даже зная тебя. — Ник пристально разглядывал своего визави. — Ты хладнокровно рассуждаешь о гипотетической… Нет, я бы сказал, вполне возможной ситуации, когда в море хлынет миллион тонн нефти.

— Твое моральное негодование очень трогательно. Я серьезно. С другой стороны, Николас, позволь тебе напомнить, что речь идет о семейном бизнесе — а ты уже давно отрезанный ломоть.

— Я воевал с тобой всякий раз, когда ты пытался крохоборничать, — в свою очередь, напомнил ему Ник. — Пытался научить тебя, что есть пределы экономии и что скупой платит дважды.

— Ты? Меня? Научить?! — Впервые Дункан открыто показал, что попросту издевается над Ником. — Да чему ты можешь меня научить, когда речь идет о судовом бизнесе или деньгах? Или… — Тут он причмокнул, злорадно предвкушая следующие слова. — Или о женщинах?

Ник метнулся было в его сторону, но остановил себя на полушаге и разжал стиснутые кулаки. В ушах звенела кровь.

— Я объявляю тебе войну, — тихо сказал он. — Буду давать тебе сражение за сражением, с этой минуты вплоть до морской конференции и даже после нее.

Решение пришло спонтанно, он даже не задумывался, что пойдет на такой шаг.

— Да что ты? Не было еще случая, чтобы у морской конференции уходило менее пяти лет, чтобы наложить санкции на одного из своих членов. К этому времени «Золотой рассвет» будет принадлежать японцам или какой-нибудь гонконговской компании, а «Флотилия Кристи» покамест разбогатеет на двести миллионов.

— Я устрою так, что тебе перекроют доступ ко всем нефтяным портам…

— Где? В странах, чьи правительства только и делают, что торгуют нефтью, а политические лобби на корню скуплены нефтяными корпорациями? — Дункан непринужденно рассмеялся, вновь нацепив цивилизованную маску. — Ты сядешь в лужу. Мы уже сталкивались лбами, Николас… а я по-прежнему на ногах. Так что не жди, что я поддамся на твои жалкие угрозы.

После такой беседы не осталось ни малейшей надежды на мирную договоренность по текущему делу. Атмосфера накалилась, и в воздухе, можно сказать, потрескивало электричество. Антагонизм двух ведущих персонажей был столь яростным, что лишь они и царили на подмостках.

Николас и Дункан сидели с противоположных сторон полированного палисандрового стола и поедали друг друга глазами. Оба наклонились вперед и, когда обменивались улыбками, вся сцена напоминала безмолвное рычание двух матерых волкодавов, описывающих круги, перед тем как ринуться в свару.

С невероятным усилием Николас обуздал свой гнев и начал мыслить рационально — важно было включить в работу интуицию, уловить тончайшие намеки, которые рассказали бы о планах, спрятанных за смазливым фасадом Дункана.

Через полчаса стало ясно, что противником движет не только чувство личного соперничества. Встречное предложение Дункана было таким мизерным, что рассчитывать всерьез на него не стоило. Стало быть, он вовсе и не собирался о чем-то договариваться. Дункан Александер хотел передать спор на рассмотрение арбитражного суда — а ведь этим способом он ничего не выиграет. Любому из присутствующих ясно, что иск Николаса действительно стоил четыре миллиона долларов, в этом не имелось никаких сомнений. Несмотря на весь свой гнев, Николас был готов принять от Дункана эту сумму. Более того, если бы Ник рискнул, предположив, что решение арбитров принесет ему шесть миллионов, то проволочки и судебные издержки могут обойтись ему в миллион долларов. Да, он готов был договориться полюбовно.

Дункан же предлагал два с половиной миллиона. Предложение столь легкомысленное, что граничило с издевательством. Александер лишь делал вид, что следует формальной процедуре. Никаких серьезных попыток договориться он не предпринимал и даже не пытался прийти к общему знаменателю, меж тем как Николас был убежден, что подобный отказ ничего ему не принесет, зато риск оставался чрезвычайным. Ник достаточно видел в жизни и знал, что никогда и ни за что нельзя выходить на процесс, если имеется другой путь. Это правило Ник Берг вытесал на своем сердце пылающими буквами. От судебных тяжб жиреют только адвокаты-крючкотворы.

Итак, почему же Дункан артачится? На что он рассчитывает, вставляя палки в колеса? Николас подавил искушение встать и покинуть зал под негодующие восклицания. Вместо этого он разжег очередную сигару и вновь облокотился на стол, всматриваясь в серо-стальные глаза Дункана, пытаясь прозондировать его душу, нащупать мягкое, прогнившее место… Мысли работали полным ходом.

Что выиграет Дункан, если нынешние переговоры будут сорваны? Почему он не выдвигает пусть недостаточно солидное, но все же реалистичное контрпредложение?

И вдруг все встало на свои места. Перед внутренним взором Ника вспышкой мелькнуло лицо Шантель… ее загадочная просьба о совете… Точно, ошибки нет. Дункан всего-навсего пытался выиграть тайм-аут. Дункан Александер нуждался в дополнительном времени.

— Что ж… — Обнаружив наконец удовлетворительный ответ, Николас откинулся на спинку глубокого кожаного кресла и прикрыл глаза. — Наши позиции по-прежнему отстоят на сотни миль. Возможна лишь одна площадка для будущих встреч, а именно — верхний этаж штаб-квартиры Ллойда. Нам назначено на двадцать седьмое число. Надеюсь, хоть в этом-то мы сходимся?

— Разумеется. — Дункан также откинулся в кресле, и Ник заметил, как дернулось его веко, как вздулись и тут же опали желваки на скулах, как напряглись длинные пальцы пианиста на деловой папке в кожаном переплете. — Разумеется, — повторил Дункан и начал вставать, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Врал он мастерски. Если бы Николас не знал заранее, что противник будет лгать, он, наверное, не заметил бы тончайшие, непроизвольные сигналы языка жестов.

Оказавшись в старинном лифте, Джеймс Тичер дал волю своей радости, вожделенно потирая крохотные ладошки:

— Ну мы ему зададим!

Николас кисло взглянул на эксперта по морскому праву. Что в случае победы, что в случае поражения или даже при патовой ситуации Джеймс Тичер не останется без своего гонорара, причем отказ Дункана от полюбовной сделки учетверял эту сумму. От восторга адвоката попахивало чем-то непристойным.

— Все далеко не так просто, — мрачно заметил Ник, и Тичер слегка отрезвел. — Не позднее завтрашнего полудня «Флотилия Кристи» подаст ходатайство об отсрочке разбирательства, — продолжал пророчествовать Николас. — Теперь понадобится вся тяга «Колдуна», чтобы притащить их в суд.

— Да, пожалуй, вы правы, — кивнул Джеймс Тичер. — Я тоже удивился, кое-что почувствовал…

— Я плачу вам не для того, чтобы вы удивлялись, мистер Тичер. — Голос Ника был жестким как кремень. — Я плачу вам, чтобы вы были впереди них на два шага. Они должны быть в зале суда двадцать седьмого числа, и вы их туда доставите. Я понятно излагаю?

Одутловатое лицо Джеймса Тичера вытянулось и приняло выражение озадаченности, замешенной на плохих предчувствиях.

Бледно-золотая и кремовая гамма интерьера гостиной в особняке на Итон-сквер оттеняла размещенный здесь неподражаемый шедевр живописи: подлинник Дега, копия которого висела в капитанской каюте «Золотого рассвета». Балетная труппа, выписанная кистью этого мастера, играла роль центра притяжения всей комнаты. Умело подсвеченная спрятанными от глаз светильниками, картина сияла подобно драгоценному камню. Даже букеты на рояле цвета слоновой кости были составлены из кремовых и белых роз и гвоздик. Эфемерность бледных лепестков цветочного антуража придавала полотну особый шик.

Вторым и последним по счету живописным пятном комната была обязана Шантель. Женщину отличал типично восточный талант носить яркие цвета без того чтобы ее манера одеваться выглядела вульгарной. Сегодня на ней было огненно-алое творение Эмилио Пуччи, которое не скрадывало ее прелестей. Шантель поднялась с мягчайших подушек громадного белоснежного дивана, приветствуя вошедшего Николаса, он ощутил, как в животе медленно разлилось нечто теплое, словно довелось глотнуть мощного любовного зелья. Нет, против этой женщины он никогда не выработает иммунитет.

— Милый Ники, я всегда знала, что могу на тебя рассчитывать.

Она взяла его за руку и, не отрывая глаз от лица, подвела к дивану, затем присела рядом — ни дать ни взять яркая и веселая птичка. Шантель изящно переплела лодыжки, на мгновение блеснув гладкими кремовыми коленями, после чего скромно одернула подол платья и взяла в руку заварочный чайник из бесценного веджвудского фарфора.

— «Оранж пеко», — улыбнулась она. — Без лимона и сахара.

Ник взял чашку и с улыбкой заметил:

— А ты не забыла.

— Как я уже сказала, ты прекрасно выглядишь, — промолвила Шантель, неторопливо и беззастенчиво разглядывая бывшего мужа. — И это чистая правда. Знаешь, когда ты в июне заехал в Линвуд на день рождения Питера, то заставил меня поволноваться. Ты казался ужасно усталым, даже больным, но сейчас… — Она оценивающе откинула голову. — Сейчас ты выглядишь чудесно.

Ну вот, теперь и ему придется сказать, что она, как всегда, обворожительна. Потом начнется болтовня про общих знакомых, друзей… про Питера…

— Так о чем ты хотела поговорить? — негромко спросил он, стряхивая наваждение.

В темных глазах Шантель мелькнула тень боли.

— Николас, ты умеешь быть таким отчужденным, таким… — Она замялась, подбирая слова. — Таким посторонним…

— Угу, не так давно кое-кто назвал меня замороженным британским хлыщом, — мирно согласился он, но Шантель мотнула головой:

— Нет-нет, я знаю, что ты не таков, если не считать, что…

— Три наиболее взрывоопасные фразы в английском языке, — прервал он Шантель. — «Ты всегда», «ты никогда» и «если не считать, что»… Я пришел помочь тебе решить какую-то проблему. Вот давай о ней и поговорим — все остальное пусть останется за кадром.

Шантель быстро встала, и он вновь увидел хорошо знакомую ярость в темном, кусачем взгляде, в легких, стремительных шагах, которыми она переместилась к камину и встала лицом к полотну Дега, прижимая к бедрам стиснутые кулачки.

— Ты спишь с этим ребенком? — Ее тон сочился неразбавленным ядом.

Николас поднялся с дивана.

— До свидания, Шантель.

Она вихрем повернулась и подлетела к нему.

— О, Николас, нет мне прощения, я сама не своя, — залепетала она, дергая его за руку. — Только не уходи! — Когда же он попытался вырваться, она добавила: — Умоляю, впервые в жизни умоляю тебя, Николас. Не уходи!

Ник уселся на место, негодующе выпрямив спину. Пару минут они хранили молчание, пока наконец Шантель не взяла себя в руки.

— Все как-то бестолково получается… Я не хотела, поверь…

— Ладно, давай поговорим спокойно.

— Николас, вы с отцом создали «Флотилию Кристи». По большому счету компания в первую очередь возникла благодаря тебе. За те десять лет, что ты был председателем совета директоров… Твои удивительные достижения… — Ник нетерпеливо махнул рукой, однако Шантель упорствовала. — Слишком многим «Флотилия Кристи» обязана именно тебе. Николас, ее судьба по-прежнему волнует тебя.

— Сейчас меня по-настоящему волнуют только две вещи: моя компания «Океан» и собственно Николас Берг.

— Мы оба знаем, что это не так, — прошептала она. — Ты человек особого сорта. — Шантель вздохнула. — Я слишком поздно это поняла. Мне казалось, что все мужчины такие, как ты. Я полагала, что благородство и сила духа встречаются сплошь и рядом… — Она пожала плечами. — Да, кое-кому суждено усваивать урок болезненным путем.

Тут она улыбнулась, но вышло это неубедительно и жалко.

Ник промолчал, раздумывая над тайным смыслом этих слов.

— Если ты и вправду так считаешь, тогда скажи, в каком месте болит.

— Николас, что-то происходит с «Флотилией Кристи». Что-то страшное, но я не могу уловить смысла…

— Поподробнее.

Шантель на пару секунд отвернулась, потом взглянула ему прямо в лицо. Ее глаза словно изменили форму и цвет, потемнели и погрустнели.

— Понимаешь, мне трудно выразить сомнения, страхи… и даже чувство предательства… — Она запнулась и неловко закусила нижнюю губу. — Николас, я назначила Дункана своим доверенным агентом и передала ему мою долю акций вместе с правом голоса.

Удар был столь неожиданным, что заныли нервы во всем теле. Николас заерзал на диване, не сводя глаз с Шантель. Она печально кивнула:

— Да, знаю, это сумасшествие. Но ведь год назад я и была сумасшедшей, отдавала ему все, чего он только пожелает…

Интуиция подсказывала Нику, что новости не закончились, а посему он решил подождать. Шантель подошла к окну, удрученно посмотрела наружу, затем вновь обернулась.

— Ты не хотел бы чего-нибудь выпить?

Он бросил взгляд на «Ролекс».

— Солнце село на нок-рею… А как же Дункан?

— Последнее время он раньше восьми или девяти не возвращается.

Шантель взяла графинчик с серебряного подноса и принялась наливать виски. Она вновь повернулась спиной — голос прозвучал столь приглушенно, что Ник еле-еле слышал ее.

— Год назад я сняла с себя полномочия по трастовому фонду…

Ник даже не удосужился ответить. Вот оно, то самое, чего он ждал. Он знал, что есть кое-что еще — трастовый фонд, учрежденный стариком Кристи, был костяком, несущим хребтом «Флотилии». Один миллион голосующих акций под управлением трех душеприказчиков: один банкир, один адвокат и один член семьи Кристи.

Шантель протянула бокал.

— Ты слышал, что я сказала?

Он кивнул и сделал глоток, прежде чем задать важный вопрос.

— А остальные душеприказчики? Ролло и ллойдовский Пикстон?

Шантель покачала головой и вновь закусила губу.

— Нет, от Ллойда уже нет представителя. Теперь это Сирил Форбс.

— Кто он?

— Глава «Лондон-Европы».

— Ведь это банк Дункана! — запротестовал Ник.

— Но он тоже имеет лицензию на такие операции…

— А Ролло?

— Полгода назад с ним случился сердечный приступ. Он вышел на пенсию, и Дункан поставил на его место одного из новых адвокатов — ты его не знаешь.

— Господи Боже, три человека — и каждый из них представляет Дункана! Да ведь он уже целый год заправляет «Флотилией Кристи» как хочет! Теперь его не остановишь…

— Да, — прошептала она. — Это было наваждение, помутнение рассудка… Сама не понимаю, как объяснить…

— Я бы сказал, у этого наваждения есть другое название. Старо как мир.

Сейчас ему было жаль Шантель. Впервые Ник понял и принял тот факт, что она действовала как марионетка, под управлением неподвластных ей сил.

— Николас, мне страшно… Я боюсь узнать всю правду о том, что натворила… Глубоко в сердце знаю, но боюсь…

— Ладно, выкладывай до конца.

— Больше ничего нет.

— Если будешь врать, на мою помощь не рассчитывай.

— Я старалась проследить за новой структурой компании, но… Ник, она так запутана! «Лондон-Европа» выступает в качестве холдинга, и… и… — ее голос совсем увял, — активы ходят по кругу как карусель, а я не могу ни копнуть поглубже, ни расспросить получше.

— Почему? — нахмурился Ник.

— Ты не знаешь Дункана.

— Потихоньку начинаю узнавать, — мрачно ответил он. — Но послушай, Шантель, ведь у тебя есть право потребовать ответ.

— Давай я тебе еще принесу… — Она легко вскочила на ноги.

— Да я этот закончить не успел…

— Кубик растаял, а ты этого не любишь.

Шантель приняла бокал, выплеснула разбавленное виски и налила свежую порцию.

— Ну хорошо, — кивнул он. — Что еще?

Тут она вдруг залилась слезами. Жалобно улыбалась и плакала одновременно. Не было ни хныканья, ни шмыганья носом, просто слезы медленно выступили на глазах, повисли на ресницах и тяжелыми, как кровь или сырая нефть, каплями поползли по щекам. И при этом она старалась улыбаться.

— Наваждение прошло, Николас. Не так уж долго оно продлилось… Все было как в угаре…

— Сейчас он возвращается домой часам к девяти, — полувопросительно уточнил Ник.

— Да, к девяти…

Он вынул из внутреннего кармашка льняной носовой платок:

— Вот.

— Спасибо.

Шантель промокнула глаза, по-прежнему сохраняя слабую улыбку.

— Николас, что мне делать?

— Созови аудиторскую комиссию, — начал он, но Шантель прервала его, решительно тряхнув головой.

— Ты не знаешь Дункана, — в очередной раз повторила она.

— С этим он ничего поделать не сможет.

— Он может что угодно, — возразила она. — Он способен на все. Мне страшно, Николас, очень страшно… И не только за себя, но и за Питера.

Ник резко выпрямился.

— Питер… Ты хочешь сказать, Дункан способен… физически…

— Не знаю! Николас, я уже ничего не знаю! Я совсем одна и… и запуталась… Ты единственный, кому я могу довериться.

Ник вскочил и принялся мерить шагами комнату, хмуря брови и покручивая в руке бокал, в котором легонько позвякивал кубик льда.

— Ладно, — наконец сказал он. — Сделаю все, что смогу. В первую очередь надо выяснить, какие реальные основания имеются для твоих страхов.

— Каким образом?

— Тебе об этом лучше не знать — до поры до времени.

Он разом махнул остатки виски, и Шантель встревоженно поднялась на ноги.

— Ты уже уходишь?

— Обсуждать больше нечего. Я свяжусь с тобой, когда что-нибудь узнаю. Если узнаю, точнее.

— Я провожу…

В холле она коротким кивком отослала горничную и достала пальто Ника из гардероба.

— Хочешь, дам машину? В пять вечера такси не достать.

— Прогуляюсь, — ответил он.

— Николас, я тебе так благодарна! Я уже забыла, в какой безопасности себя чувствуешь, когда ты рядом…

Сейчас она стояла очень близко; мягкие, припухлые губы влажно поблескивали; в глазах, где до сих пор не просохли слезы, сиял манящий свет. Ник понял, что надо немедленно уносить ноги.

— Я знаю, теперь все будет хорошо… — Она положила изящную руку ему на лацкан, в типичной женской манере разглаживая несуществующую складку, и быстро облизнула губы. — Мы все дурачки, Николас, все до единого. Усложняем себе жизнь… хотя до счастья только рукой подать…

— Ну да, ну да. Трудно распознать свое счастье, когда об него спотыкаешься.

— Прости меня, Николас… Видишь, я в первый раз прошу у тебя прощения. Сегодня такой день, когда многое происходит впервые… Мне очень, очень стыдно за все те мои поступки, которые причинили тебе боль. Всем сердцем хотела бы я стереть прошлое и начать с чистого листа.

— К сожалению, моя дорогая, мир устроен по-другому.

Невероятным усилием воли Ник сбросил путы наваждения и поспешно отступил на шаг. Ведь еще миг — и он прильнул бы к мягким алым губам.

— Позвоню, как только что-нибудь узнаю, — пообещал он, застегивая верхние пуговицы пальто, и распахнул дверь.

Николас торопливо сбежал со ступенек, чувствуя, как щеки заливает румянец от кусачего холода. Как он ни старался, аура женского присутствия не отставала ни на шаг, а кровь ускоренно бежала по жилам не только из-за физического напряжения.

В эту минуту — и с полнейшей убежденностью — он понял, что не относится к тем мужчинам, которые способны по желанию «включать» и «выключать» в себе любовь.

«Вы прямо какой-то весь старомодный…» Слова, брошенные Самантой, ясно прозвучали в голове. Конечно, она права: на Ника наложено проклятие… Так сказать, наброшена сеть, сплетенная из лояльности и прочих эмоций, которые ограничивают свободу его действий. Сейчас он нарушал одно из собственных правил: всегда двигайся вперед. Сейчас он описывал разворот в обратную сторону.

Да, он любил Шантель Кристи всеми фибрами души и почти половину жизни посвятил «Флотилии Кристи». Теперь Ник начинал постигать новую для себя истину: эти вещи не изменятся никогда — он, Николас Берг, вечно будет заложником собственной совести…

Подняв глаза, он с удивлением обнаружил, что очутился напротив Кенсингтонского музея естественной истории на Кромвель-роуд, и направился было к главному входу, однако часы показывали уже без четверти шесть, и ворота оказались на замке. Впрочем, Саманта все равно не проводила бы время в открытых для публики залах; скорее она скрылась где-то в лабиринте хранилищ под громадным зданием. В считанные дни девушка обзавелась полудюжиной поклонников из числа сотрудников музея. Ник почувствовал укол ревности, представив Саманту в кругу других людей, общением с которыми она наслаждается и с удовольствием предается научным беседам… Она вообще, наверное, позабыла о его существовании.

Тут Ник сообразил, что несправедлив к ней: ведь лишь минутами ранее в нем, можно сказать, кипели воспоминания о другой женщине. Лишь теперь он начинал отдавать себе отчет в том, что можно быть одновременно влюбленным в двух разных женщин двумя совершенно разными способами.

Обеспокоенный, раздосадованный, раздираемый конфликтующими чувствами лояльности и привязанности, он пошел прочь от закрытых кованых ворот музея.

Квартира Николаса располагалась на пятом этаже одного из перестроенных и заново декорированных зданий возле Квинс-Гейт.

Внутри все выглядело так, словно здесь побывал цыганский табор. Ник так и не удосужился развесить картины, не расставил книги по полкам. Полотна в рамах были прислонены к стенкам холла, а книги стопками выстроились в самых неожиданных местах на полу гостиной. Ковер до сих пор не раскатали, и он сиротливо лежал вдоль плинтуса. Из всей обстановки в глаза бросались два кресла напротив телевизора да еще пара стульев возле обеденного стола.

Что и говорить: чисто утилитарное место для сна и приема пищи, с минимальным набором удобств. За прошедшие два года он, наверное, провел здесь не более двух месяцев, да и то не подряд. Жилище — но предельно обезличенное, в нем не было ни тепла, ни воспоминаний.

Он плеснул себе виски и вместе со стаканом прошел в спальню, на ходу развязывая галстук и скидывая пиджак с плеч. Здесь обстановка была иной, о чем свидетельствовали следы присутствия Саманты. Хотя она застелила постель перед уходом, из-под кровати выглядывала пара туфель, о которые можно было запросто споткнуться и сломать ногу; на тумбочке в изголовье небрежно рассыпаны женские украшения, рядом текстом вниз лежит раскрытая книга Ноэла Мостерта «Суперкорабль», готовая треснуть в корешке; дверца платяного шкафа распахнута, открывая взгляду мужские костюмы, решительно загнанные в угол, чтобы освободить место для платьев и брючных нарядов Саманты; на краю ванны лежит пара высыхающих после стирки весьма эротичных прозрачных трусиков; на кафельном полу рассыпана пудра, а вся квартира пронизана запахом ее особенных духов…

Ник соскучился по ней до боли в груди, так что когда бухнула входная дверь и Саманта ворвалась в прихожую подобно вихрю, который научился кричать человеческим голосом «Николас, это я!», — он бегом бросился навстречу и стиснул в объятиях это долгожданное видение в ореоле растрепанных волос. Щеки девушки отливали золотистым загаром.

— Ого… — хрипловатым шепотом сказало видение. — Совсем оголодал мой малыш…

Они упали на кровать, прильнув друг к другу с такой силой, которую можно сравнить разве что с отчаянием…

Потом лампу включать не стали, хотя в комнате совсем стемнело, если не считать тусклых потолочных бликов от уличных фонарей, пробившихся сквозь шторы.

— Что с тобой? — Саманта поплотнее прижалась к его груди. — Впрочем, мне понравилась такая встреча.

— Да денек выпал еще тот… Просто соскучился до ужаса.

— Встречался с Дунканом?

— Встречался…

— Договорились?

— Нет. Ни малейшего шанса.

— Слушай, я есть хочу, — объявила она. — От твоей способности к любви у меня всегда разыгрывается аппетит.

Пришлось Нику надеть брюки и отправиться за пиццей в итальянский ресторанчик по соседству. Они поужинали в постели, приспособив под белое кьянти стопки из-под виски, а потом Саманта вздохнула:

— Николас, мне надо возвращаться.

— Не имеешь такого права, — мгновенно запротестовал Ник.

— У меня же работа…

— Да, но… — При мысли о том, что он может ее потерять, к горлу подкатила тошнота. — Ты не можешь уехать до начала слушаний.

— Почему?

— Потому что ты — моя удача.

— Своего рода талисман? — Девушка состроила разочарованную гримаску. — И только-то?

— О, в тебе масса и других качеств. Хочешь наглядный урок?

— С удовольствием.

Спустя еще час Ник отправился за повторной порцией пиццы.

— Тебе надо остаться как минимум до двадцать седьмого числа, — сообщил он с набитым ртом.

— Николас, милый, но как же я объяс…

— А ты им позвони. Скажи, мол, умерла любимая тетушка, скажи, что выходишь замуж…

— Даже если бы я и выходила замуж, это ничуть не уменьшило бы важность моей работы. Ты ведь и сам понимаешь, что я никогда ее не брошу.

— Да, знаю, но ведь я прошу всего-то пару дней.

— Ну ладно. Завтра позвоню Тому Паркеру. — Саманта лукаво улыбнулась. — И не надо так хмуриться. Подумаешь, окажемся по обеим сторонам Атлантики. Это, можно сказать, ближайшее соседство.

— Ты ему сейчас позвони. Во Флориде как раз обеденное время.

У Саманты ушло минут двадцать на уговоры, умасливание и обещания. Наконец свирепый голос в телефонной трубке превратился в неохотное бормотание.

— Ох, Николас Берг. Вы когда-нибудь подведете меня под монастырь, — строго заявила Саманта, кладя трубку.

— Ну вот и приятная тема для разговора, — бодро закивал Ник, и девушка наподдала ему подушкой.

Следующим утром телефон зазвонил в две минуты десятого. В это время они были в ванной, так что распаренный Ник выбежал в комнату голышом, чертыхаясь и брызгая во все стороны пеной.

— Мистер Берг? — Голос Джеймса Тичера прозвучал резко и по-деловому. — Вы оказались правы. Вчера днем «Флотилия Кристи» подала ходатайство на отсрочку слушаний.

— На сколько?

— На девяносто дней.

— Вот скотина… — буркнул Ник. — Основания?

— Якобы им нужно подготовить аргументацию.

— Заблокируйте петицию, — приказал Ник.

— Я встречаюсь с секретарем в одиннадцать. Буду настаивать на немедленном предварительном слушании в целях определения основных дат.

— Главное, вытащить их на глаза арбитражных судей.

— Сделаем.

Саманта недвусмысленно пригласила Ника залезть обратно в ванну, подтянув колени к подбородку. Волосы ее были заколоты на макушке, хотя отдельные влажные пряди игриво липли к голой шее и щекам. Выглядела она такой розовой и хорошенькой, что ее хотелось потискать, как младенца.

— Осторожней, сэр, смотрите, куда ставите лапы, — насмешливо предупредила Саманта, и Ник почувствовал как начинает отпускать натянутые нервы. Да, это она умеет.

— Если сможешь оторваться от микроскопа и своей пахучей рыбьей коллекции, то я готов покормить тебя в «Амбассадоре».

— Серьезно?! Я о них столько всего слышала! Ради такого пиршества я не прочь пешком пройти через весь Лондон!

— Столь немыслимой жертвы не потребуется, хотя обед придется отработать: нужно очаровать целый клан шейхов из диких пустынных племен. Говорят, они особо симпатизируют блондинкам.

— Ты хочешь продать меня в гарем? Хм-м, звучит заманчиво. Я всегда хотела пощеголять в прозрачных шароварах.

— Да, продавать буду, но только не тебя, а айсберги… Словом, план такой: я умыкну тебя ровно в час от главного входа в музей.

Посмеиваясь, девушка выбралась из ванны и принялась хлопать дверцами шкафчиков, а Ник тем временем сел за телефон.

— Это Николас Берг. Я хотел бы поговорить лично с сэром Ричардсом.

Ричардс работал в Ллойде и был давнишним другом.

После этого Ник позвонил Шарлю Гра.

Задержек не предвиделось, дату окончания постройки «Морской ведьмы» не перенесли.

— Не сердись, что по моей вине у тебя возникли неприятности с Александером.

– Ça ne fait rien,[14] Николас. Удачи тебе на слушаниях. Буду следить за бюллетенем Ллойда.

У Ника немного отлегло от сердца. Шарль рисковал карьерой, показывая ему «Золотой рассвет». Дело могло обернуться куда серьезнее.

Затем он почти полчаса беседовал с Бернардом Уэки из бермудского офиса. Двумя часами ранее с борта «Колдуна» прислали телекс: буксир шел по графику, буровую вышку доставят к пункту «Браво II» в назначенный срок, после чего возьмутся за новый, уже поджидавший их заказ.

— Дэвид Аллен — парнишка что надо, — одобрительно сказал Бернард. — Кстати, ты договорился с Левуазаном? Он готов принять «Морскую ведьму» под свое командование?

— Жюль, как всегда, разыгрывает из себя примадонну. Он еще не сказал «да», но к сроку появится на борту.

— Что ж, значит, подберется отличная команда. Когда достроят «Ведьму»?

— К концу марта.

— Чем быстрее, тем лучше. У меня контрактов навалом, хватит, чтобы гонять оба буксира без передышки вплоть до ледового проекта.

— Я как раз сегодня обедаю с шейхами.

— Да, слышал. Должен сказать, интерес очень большой. Чутье подсказывает, дело стоящее. Они и сами знают, что назревает нечто серьезное, но уж очень народец уклончивый… Сплошные непроницаемые улыбки, как на морде у сфинкса… Когда мы тебя увидим?

— Появлюсь, дай только вытащить Дункана в арбитражный суд. Будем надеяться, в конце месяца.

— Ты уж постарайся, надо о многом поговорить…

Затем Ник сделал перерыв и выкурил первую сигару за день. Ему не очень хотелось звонить в Монте-Карло: предстоящий разговор обойдется в пятьдесят тысяч долларов, если не сказать семьдесят пять. Тут он напомнил себе, что скупой платит дважды, решительно поднял трубку и, набрав нужный номер, сообщил свое имя и попросил соединить с секретарем.

В ожидании за телефоном в голову пришла мысль, что его жизнь усложнилась в очередной раз. Скоро наступит время, когда одного лишь Бэча Уэки будет недостаточно: потребуется учредить лондонское представительство компании «Океан», со всеми необходимыми офисами, клерками, бухгалтерией и папками для бумаг; затем наступит очередь для нью-йоркского отделения, филиала в Саудовской Аравии… словом, придется раскручивать весь цикл заново. Он вдруг вспомнил Саманту, безмятежное и простое счастье, жизнь без изматывающих подводных камней — и тут в трубке щелкнуло, и он услышал тонкий, высокий, почти женский голос.

— Мистер Берг, Клод Лазарус к вашим услугам.

Чисто формальное приветствие, никаких следов радости от возобновленного общения. Ник представил, как Клод Лазарус сидит за столом где-то в офисном здании, высоко над гаванью… Будто человеческий плод, заспиртованный в банке на музейном стеллаже: громадный голый череп, мягкие землистые рудиментарные черты, крохотный нос, на котором едва-едва помещаются внушительные очки с толстенными стеклами — из-за них глаза кажутся изумленно выпученными, как у аквариумных рыбок. Недоразвитое тельце, опять-таки как у человеческого плода, узкие плечи, скошенный профиль подчеркивает сутулость владельца…

— Мистер Лазарус. Не могли бы вы предпринять для меня проработку одного деликатного дела?

Этим эвфемизмом был стыдливо завуалирован запрос на финансово-промышленный шпионаж. Агентская сеть Клода Лазаруса не ограничивалась контурами государственных границ или континентов: она раскинулась по всему свету, напоминая осторожные щупальца осьминога.

— Разумеется, — раздался мягкий писк в ответ.

— Мне нужны данные о финансовой структуре, линиях управления и контроля, имена подставных лиц и тех, кто за ними стоит, а также расположение и схема взаимосвязей всех элементов конгломерата в составе «Флотилии Кристи» и финансово-страховой компании «Лондон-Европа». Особое внимание необходимо уделить любым изменениям в этой структуре за последние четырнадцать месяцев. Вы записали?

— Разумеется, мистер Берг. Мы записываем все и всегда.

— Вот именно. Далее, я хочу знать страны регистрации, имена страховщиков и прочих гарантов на все без исключения корпуса судов, числящиеся на балансе их холдингов.

— Продолжайте.

— Хочу также получить как можно более точную оценку резервов «Лондон-Европы» в отношении потенциальных исков.

— И?..

— И в особенности меня интересует все, что связано с судном «Золотой рассвет», которое заложено на верфи «Конструксьон наваль атлантик» в Сен-Назере. Мне нужно знать, был ли «Золотой рассвет» уже зафрахтован или каким-либо иным контрактным образом задействован в планах той или иной нефтяной компании на перевозку нефти-сырца, и если да, то на каких маршрутах и по каким тарифам. И еще одно…

— Да? — мягко проворковал Лазарус.

— Время — важнейший фактор. Так же как и скрытность. Впрочем…

— Да, мистер Берг, об этом нам напоминать не нужно.

— Мой контакт для передачи собранных сведений: Бэч Уэки на Бермудах.

— Буду держать вас в курсе.

— Благодарю вас, мистер Лазарус.

— Всего доброго, мистер Берг.

Приятное и, пожалуй, даже освежающее чувство: знать, что не нужно разыгрывать из себя закадычного друга, когда требуется важная информация. При всей неприязни к человеку, который зарабатывал на жизнь сомнительными способами, Ник был уверен, что его выбор пал на лучшего кандидата в мире. От этого становилось спокойнее на душе.

Он бросил взгляд на часы. Время обеденное, и при мысли о предстоящей встрече с Самантой настроение еще больше поднялось.

Выходящая на Леденхолл Лайм-стрит представляет собой нечто вроде узкой аллеи с высокими зданиями по обеим сторонам. В нескольких ярдах от перекрестка, по левую сторону при выходе с улицы, где обосновались судоходные компании, располагается штаб-квартира лондонского Ллойда.

Николас вылез из «бентли» Джеймса Тичера, подал руку Саманте и на минутку замер, испытывая нечто вроде благоговейного трепета.

Для него, как и для всякого моряка, история этого замечательного учреждения носила крайне близкий сердцу, чуть ли не интимный характер. Не то чтобы здание само по себе было очень уж древним или почтенным. Ничего не осталось от первоначальной кофейни, за исключением разве что некоторых традиций: спикер, монотонным голосом объявляющий имена брокеров, как если бы речь шла о сборе пожертвований в храме какой-то экзотической религии; кабинки, в которых страховщики вели свой бизнес; униформа местных служащих, так называемых «официантов», с характерными латунными пуговицами и красными воротничками.

А самой важной традицией была, пожалуй, деловитая озабоченность, что пропитывала всю здешнюю атмосферу: озабоченность судьбами судов и людей, которые вышли в открытое море и занимались в нем своей рискованной работой.

Позднее, если удастся выкроить время, Николас проведет Саманту по залам Нельсона, покажет девушке витрины, полные раритетов, связанных с именами величайших моряков Британии. И уж конечно, он внесет ее в список гостей, чтобы они могли пообедать в величественном банкетном зале, за одним из столиков, отведенных специально для посещающих Ллойд морских капитанов.

Увы, сейчас куда более важные обстоятельства требовали его полного внимания. Он пришел сюда выслушать вердикт по поводу собственного будущего: буквально через несколько часов он узнает, насколько высоко забросила его нынешняя волна удачи.

— Пойдем, — сказал он Саманте, и по короткой лестнице они поднялись в вестибюль, где их уже поджидал «официант», как здесь именовали дежурных распорядителей.

— Сегодня мы будем пользоваться совещательным залом, сэр.

До сих пор предварительные разбирательства с участием обеих сторон происходили в одном из малых офисов, расположенных вдоль галереи над операционным залом этой своеобразной морской биржи. Однако вследствие экстраординарного характера текущего дела комитет Ллойда принял беспрецедентное решение: арбитражным судьям предстояло изложить свои выводы и огласить решение в обстановке, более подобающей столь важному событию.

Они поднялись, храня полное молчание, — напряжение было слишком велико, чтобы тратить силы на светскую болтовню, — и распорядитель провел их по широкому коридору, мимо офиса управляющего, а затем через сдвоенные распашные двери в грандиозный зал, проект которого разработал знаменитый Роберт Адам для Боувуд-хауса, загородной резиденции маркиза Лансдауна. В свое время зал в особняке разобрали, и все его стенные панели, паркет, потолочные украшения, лепнину и даже камин перевезли в Лондон, где декор восстановили с таким тщанием и скрупулезностью, что когда сам маркиз пришел осматривать результат, он обнаружил, что половицы скрипят точно в тех же местах, что и раньше.

За длинным столом, под массивными пирамидами трех люстр, уже сидели два арбитра, морских капитана, которых выбрали в судьи за их глубокие познания и богатейший опыт плавания. Лица судей задубели от ветра и воды. Они негромко переговаривались между собой, ничем не выказывая, что замечают людей, робко сидящих перед ними в зале, пока наконец стрелки старинных каминных часов не показали на зенит. Председатель суда взглянул на распорядителя, тот послушно закрыл дверные створки и встал перед ними навытяжку.

— Данный арбитражный суд, организованный в рамках юрисдикции лондонского Ллойда, обладает полномочиями рассматривать доказательства по вопросу иска, предъявленного буксирно-спасательной компании «Океан» к судоходной компании «Флотилия Кристи». В ходе рассмотрения исковых требований установлено следующее.

Первое: между сторонами действительно было заключено соглашение о спасении пассажирского лайнера «Золотой авантюрист» водоизмещением двадцать две тысячи тонн, порт приписки Саутгемптон, на условиях открытой формы Ллойда «без спасения нет вознаграждения».

Второе: шестнадцатого декабря прошлого года капитан «Золотого авантюриста» приказал подать сигнал с просьбой о помощи, когда судно находилось в точке с координатами 72°16′ южной широты и 32°12′ западной долготы, вследствие чего…

Излагая выявленные факты, председатель суда ничуть не драматизировал произошедшие события. Напротив, он сухо перечислял все необходимые сведения самым прямым и недвусмысленным образом, отчего картина трагической судьбы «Золотого авантюриста» и героических усилий его спасателей оказалась представлена бесстрастными мазками, от которых веяло скукой. И действительно, по ходу изложения его коллега словно бы впал в кому: веки его медленно опустились, голова немного склонилась вбок, а губы подрагивали в такт дыханию — еще немного, и послышался бы, наверное, храп.

На изложение дела ушел почти час, в течение которого понадобилось периодически справляться с судовым журналом и стопкой рукописных и напечатанных распоряжений и докладов, пока наконец председатель не решил, что все факты перечислены, после чего он откинулся на спинку кресла и сунул большие пальцы за борта кителя. Выражение лица приняло черты отчужденной решительности. Он оглядывал зал, а его коллега зашевелился, открыл глаза, извлек белый льняной платок и трубно высморкался — дважды: сначала одной ноздрей, затем другой, — словно ангел, возвещающий о конце света.

По залу прокатился шумок, поскольку все поняли, что близится момент истины, и Дункан Александер с Николасом Бергом впервые за все заседание обменялись прямыми взглядами поверх плеч адвокатов. Ни тот ни другой ничем не выдали своих чувств — ни улыбки, ни насупленных бровей, — но было ясно, что между ними нет места примирению и что они оба это отчетливо понимают. Безмолвный поединок продолжался до тех пор, пока председатель вновь не взял слово.

— Принимая во внимание вышеизложенное, суд твердо придерживается мнения, что спасатели добросовестно выполнили все свои обязательства, а посему имеют право на виндикацию в размере, покрывающем полную стоимость оказанных услуг, оказанных владельцам и страховщикам поименованного судна.

Саманта непроизвольно потянулась к руке Николаса. Переплетя пальцы, он положил ее ладонь себе на колено.

— «При определении стоимости спасательных услуг суд опирался на следующие обстоятельства: в частности, общая обстановка и ситуация на месте проведения работ. Суду были представлены доказательства, что основная часть операции осуществлялась в крайне сложных погодных условиях, при температуре тридцать градусов ниже нуля, силе ветра выше двенадцати баллов по шкале Бофорта, а также интенсивном обледенении.

Суд также принял во внимание, что „Золотой авантюрист“ был полностью оставлен командой, пассажирами, в том числе борт покинул и капитан. Судно оказалось выброшенным на мель на удаленном и труднодоступном берегу.

Далее, суд также отмечает, что спасатели выполнили авральный рейс протяженностью в несколько тысяч миль, не имея гарантий на возмещение понесенных издержек, но лишь для того, чтобы оказаться рядом с терпящим бедствие судном и тем самым иметь возможность прийти ему на помощь, если в ней возникнет необходимость».

Николас бросил взгляд на Дункана Александера. Тот сидел с невозмутимым видом, словно находился сейчас в смотровой ложе на скачках в Аскоте. На нем был костюм строгого серо-стального цвета, который тем не менее на плечах владельца смотрелся ярко, а галстук «Зингари» своей лихостью соперничал с моделями самого Кардена.

Дункан медленно повернул свой львиный профиль и вновь посмотрел сопернику в лицо. На сей раз Николас уловил в его глазах гневное мерцание, как если бы бродячий ветерок взялся раздувать угольки костра. Затем Дункан перевел взгляд на председателя суда, положив выпяченную квадратную челюсть на постамент из сжатого кулака. Ногти оказались с маникюром.

— Более того, суд учел также перевозку спасенных людей с места крушения до ближайшего порта, а именно до города Кейптаун в Южно-Африканской республике.

Пока что факты, перечисленные председателем, упорно свидетельствовали в пользу компании «Океан», и это вызывало беспокойство. Далеко не редкими бывали случаи, когда судья, готовящийся вынести неблагоприятный для истца вердикт, предварял его вполне обнадеживающими аргументами — после чего разбивал их вдребезги.

Николас напрягся: «Океан» обанкротится, если будет названа сумма менее трех миллионов долларов. Этих денег едва-едва хватит на содержание «Колдуна» и спуск «Морской ведьмы» на воду. Мысленно перечисляя свои обязательства, Ник почувствовал, как желудок охватили мускульные спазмы: ведь и с тремя миллионами он окажется во власти шейхов, потеряет возможность для маневра, станет заложником любых условий, какие взбредут им в голову. И никогда уже ему не подняться с колен…

Он покрепче сжал ладонь Саманты, словно хотел, чтобы ему передалась удача девушки, а та в ответ прильнула к его плечу.

Четыре миллиона долларов дали бы шанс, пусть и очень маленький побороться, — но он хотя бы вновь кинется в схватку, отбиваясь на всех рубежах. Да, пожалуй, он согласился бы на четыре миллиона, если бы только соперник их предложил. Не исключено, что Дункан будет-таки смеяться последним, не исключено, что он еще увидит как сломают Николаса одним ударом…

«Три миллиона, — взмолился он про себя. — Господи, пусть будет хотя бы три…»

— «Суд принял во внимание отчеты фирмы „Глобус инжиниринг“, которая являлась подрядчиком по ремонтно-восстановительным работам на борту „Золотого авантюриста“, а также заключения двух независимых экспертов в области судостроения, которые были привлечены соответственно истцом и ответчиком, в целях определения состояния судна. Кроме того, суд опирался на выводы, сделанные старшим инспектором Ллойда. На основании этих документов суд пришел к заключению, что судно понесло весьма незначительный ущерб. Не выявлено потери оборудования, причем спасателям удалось сохранить даже главные якоря и якорные цепи…»

Удивительно, какие мелочи порой производят на судей впечатление. «Да уж, — гордо подумал Ник, — мы такие. Все вытаскиваем, до последнего якоря».

— «Своевременно предпринятые меры антикоррозионной защиты свели к минимуму ущерб, нанесенный основному оборудованию и вспомогательным агрегатам…»

Читка вслух тянулась и тянулась. «Ну почему судья никак не может добраться до главного? — задался вопросом Ник. — Сил нет больше терпеть».

— «Суд выслушал показания экспертов и подтверждает вывод о том, что остаточная стоимость корпуса „Золотого авантюриста“ на момент его передачи ремонтному подрядчику в Кейптауне составляла двадцать шесть миллионов долларов США, или пятнадцать миллионов триста тысяч фунтов стерлингов, и, учитывая вышеизложенное, суд постановил, что выплате в пользу спасателей подлежит вознаграждение в размере двадцати процентов от упомянутой остаточной стоимости…»

Несколько ледяных, колючих секунд Николас не мог поверить собственным ушам. Мигом спустя щеки словно опалило огнем возбуждения.

— «Кроме того, с учетом затрат на перевозку спасенных пассажиров…»

Шесть! Шесть миллионов долларов! Теперь он свободен в своих действиях — свободен, как альбатрос, реющий над океаном!

Николас повернул голову, взглянул на Дункана Александера и позволил себе улыбнуться. Никогда еще он не чувствовал такого прилива бодрости и жизненных сил. Словно бессмертный титан… а ведь к плечу прижимается еще и прелестное, пылкое существо, способное наделить энергией вечной юности…

Сидевший по ту сторону прохода Дункан Александер мотнул головой, вложив в это движение всю свою презрительность, и перекинулся краткими фразами с адвокатом. Нет, он не посмотрел в сторону Ника, но было отчетливо видно, каким землистым стало его лицо, когда от него отхлынула кровь, а кожа подернулась капельками пота.

— Как бы то ни было, еще пара-другая дней, и ты, наверное, начал бы видеть во мне всего лишь смазливую дурочку, если только с кем-то из нас не приключился бы сначала сердечный приступ, — мрачно пошутила Саманта. От ее прежней сияющей улыбки не осталось и следа. — Уж если сходить с дистанции, так лидером.

Они сидели, пристроившись рядышком на скамье в зале вылета аэропорта Хитроу.

Николас был потрясен глубиной своего огорчения и тоски. Словно его вот-вот лишат источника жизненных сил; с каждой секундой из него будто выливалась юность и свежесть. Он смотрел на девушку и знал, что через несколько минут они расстанутся.

— Саманта, — сказал он, — останься.

— Николас, — хрипло прошептала она, — милый мой, я должна лететь. Это ненадолго… я просто обязана…

— Но почему? — взмолился он.

— Потому что такая у меня жизнь.

— Так сделай меня своей жизнью.

Девушка коснулась его щеки и выдвинула встречное предложение:

— У меня есть другая идея: ты бросаешь «Колдун» и «Морскую ведьму», забываешь про свои айсберги и летишь со мной.

— Ты сама знаешь, что я не могу.

— Не можешь, — согласилась она, — да и я этого не хотела бы. И все же, Николас, любовь моя, я не могу забросить собственную жизнь.

— Ладно. Тогда давай поженимся.

— А зачем?

— Чтобы я не потерял свой счастливый талисман и чтобы ты была обязана всегда поступать так, как тебе муж говорит.

Саманта довольно рассмеялась и прижала золотистую голову к его плечу.

— Эх ты, мой викторианский джентльмен… Прошло твое время, нынче все по-другому. Нынче существует лишь одна причина, по которой люди женятся, Николас, и эта причина — рождение детей. Ты хотел бы подарить мне ребенка?

— Я лично «за». Великолепная мысль!

— Ага… И тогда у меня будут все возможности подогревать бутылочки с молочной смесью и стирать пеленки, покамест ты будешь мужественно бороздить дальние моря… и раз в месяц заглядывать домой на ужин. — Она покачала головой. — Наверное, когда-нибудь и мы заведем ребенка… но не сейчас. Еще слишком многое надо сделать, многое взять от жизни…

— Вот незадача. — Он тоже покачал головой. — Мне никак не улыбается отпускать тебя с короткого поводка. Не ровен час, сбежишь с каким-нибудь двадцатипятилетним мускулистым олухом, у которого…

— Ты дал мне шанс отведать зрелого вина. — Саманта рассмеялась. — Приезжай ко мне как можно скорее. Как только закончишь здесь свои дела, сразу мчись во Флориду, и уж там-то я покажу тебе свою жизнь.

Из глубины зала ожидания к ним приблизилась юная улыбающаяся женщина в отменно сидящей униформе авиалинии «Пан-Ам».

— Доктор Сильвер? Объявлена посадка на рейс 432.

Они встали и посмотрели друг другу в лицо, испытывая какую-то неловкость.

— Приезжай поскорей… — прошептала она, поднялась на цыпочки и положила руки ему на плечи. — Как можно скорей…

Едва Джеймс Тичер выдвинул свою идею, Николас так и взвился:

— Я не желаю с ним разговаривать, мистер Тичер, слышите? Единственное, что мне нужно от Дункана Александера, так это подписанный им чек на шесть миллионов долларов, предпочтительно сертифицированный одним из ведущих банков… И получить его я хочу до десятого числа.

Адвокат решил зайти с другого угла — как говорится, не мытьем, так катаньем.

— Вы только представьте его вытянутую физиономию… Ну же, мистер Берг, позвольте себе хоть немножко позлорадствовать.

— Не будет мне никакого удовольствия от созерцания его физиономии. Я с ходу могу назвать добрую тысячу лиц, на которые мне куда приятнее смотреть.

Впрочем, в итоге он уступил уговорам, поставив лишь одно условие: встреча должна проходить в месте по выбору самого Николаса, дабы недвусмысленно напомнить, в чьей руке теперь кнут.

Офис Джеймса Тичера располагался в одном из тех живописных зданий, которыми славились так называемые «Судебные инны», квартал корпораций барристеров в западной части лондонского Сити: увитые плющом дома окружены крохотными бархатистыми лужайками, которые отделялись друг от друга узенькими мощеными улочками… Словом, весь этот мирок словно сочился историей и был напрочь лишен признаков утилитарной современности. Его сдержанная атмосфера внушала доверие клиентуре.

Адвокатская фирма Тичера занимала весь третий этаж. Лифта не имелось, лестница была узкой, крутой и опасной. Дункан Александер появился запыхавшимся, а пунцовость щек не мог скрыть даже его знаменитый загар. Секретарь Тичера окинул его безразличным, чуть ли не презрительным взглядом, даже не удосужившись подняться из-за стола.

— Мистер… э-э… как вы сказали? — Он вздернул бровь, не отрывая щеки от подставленной ладони.

Секретарем Тичера работал человек столь же живописный и седой от древности, как и само здание. Более того, он был облачен в темный костюм из шерсти альпаки, лоснящийся и зеленоватый от времени, а торчащий вразлет воротничок и черный галстук-стилет придавали ему удивительную схожесть с сэром Невиллом Чемберленом, когда тот, подписав с Гитлером Мюнхенский договор, пообещал человечеству «мир до конца наших дней».

— Мистер… кто? — повторил он, и Дункан Александер окрасился багрянцем. Он не привык дважды напоминать о собственном имени.

— Вы записывались на прием, мистер Арбутнот? — ледяным тоном осведомился секретарь и принялся копаться во внушительном гроссбухе, прежде чем снизошел до небрежного помахивания рукой, соизволяя Александеру проникнуть в спартански обставленную приемную.

Там Николас продержал его ровно восемь минут, то есть в два раза больше, чем в свое время провел под дверями кабинета «Флотилии Кристи». Встав возле небольшого электрокамина, он не ответил встречной улыбкой на ослепительную полоску зубов Дункана.

Джеймс Тичер сидел за столом спиной к окнам, выйдя тем самым из-под линии перекрестного огня подобно судье на Уимблдонском турнире. Впрочем, Александер его почти не заметил.

— Поздравляю, Николас. — Дункан покивал импозантной головой и пригасил яркость улыбки до уровня скорбной покорности. — Твое достижение войдет в учебники.

— Спасибо, Дункан. Однако предупреждаю: сегодня мой график до невозможности плотный, так что уделить тебе я могу только десять минут. — Николас бросил взгляд на часы. — К счастью, у нас имеется только одна тема для обсуждения. Десятого числа следующего месяца на бермудский счет компании «Океан» должен поступить телеграфный перевод, либо Бэч Уэки получит сертифицированный чек заказной авиапочтой.

Дункан вскинул руки, демонстрируя притворное недоумение.

— Да помилуй, Николас… Страховое вознаграждение будет выплачено точно в срок, согласно предписанной дате.

— Вот и славно. — Николас не позволил себе и скупой улыбки. — Я никогда не питал слабости к выбиванию долгов через суд.

— Мне хотелось бы напомнить тебе об одном высказывании старика Кристи…

— Ах да, конечно, разве можно забыть нашего обоюдного тестя… — негромко промолвил Николас.

Дункан сделал вид что не расслышал. Секундная заминка — и он с прежним энтузиазмом продолжил:

— Он сказал так: «Вместе с Бергом и Александером я собрал одну из самых замечательных команд в мире судоходного бизнеса».

— Ближе к концу он действительно впал в старческое слабоумие. — Николас опять-таки отказывался улыбаться.

— Но ведь он был прав! Конечно же. Мы с тобой просто не сумели попасть в ногу. Господи, Николас, вообрази только, если бы мы работали сообща, а не друг против друга! Ты — моряк из моряков, сталь и соль нашего бизнеса, а я…

— Я тронут, Дункан, глубоко тронут этой ободряющей и новой для меня похвалой.

— Николас, ты вновь и вновь тычешь меня лицом в грязь. Да, я помню, ты и впрямь обещался так сделать… Что ж, а я — человек, который знает, как учиться на собственных ошибках, и мой коронный номер — это превращение катастрофы в подлинный триумф.

— Ладно. Давай выкинь свой коронный номер, — предложил Николас. — Сейчас мы посмотрим, как ты умеешь превращать шесть миллионов долларов в стаю бабочек.

— Шесть миллионов долларов и «Океан» купят тебе право вернуться во «Флотилию Кристи». Мы вновь будем на равных.

Изумление никак не отразилось на лице Николаса — ни дрожью век, ни поджатыми губами, — лишь мысли поскакали вперед бешеным галопом.

— Сообща мы будем несокрушимы. Превратим «Флотилию Кристи» в гиганта, который станет контролировать океаны; диверсифицируем бизнес, добавим к нему нефтеразведку морского шельфа, транспортировку химикатов…

Да, Александер обладал умопомрачительным апломбом и шармом, был почти — вот именно что почти — неотразимым, его энтузиазм бил через край, огонь воодушевления заливал комнату, и Николас не отрывал от него взгляда, с каждой преходящей секундой узнавая новое об этом человеке.

— Боже милосердный, Николас, ты принадлежишь к тем, кто способен задумать колоссальный проект вроде «Золотого рассвета» или спасти лайнер из лап ледяного шторма, а я — тот, кто может мановением перста привлечь финансов на миллиард долларов. Ничто нас не остановит, не сыщется такой границы, которую мы не сумеем преступить.

Он сделал паузу и вернул Николасу столь же пристальный ответный взгляд, желая понять, до какой степени его слова произвели впечатление. Николас разжег сигару, которую до этого просто держал в руке, однако глаза его по-прежнему цепко держались за противника, несмотря на плотную завесу синего дыма.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжал Дункан, доверительно понизив голос. — Я знаю, что у тебя маловато средств, что эти шесть миллионов нужны тебе для поддержания «Океана» на плаву. Что ж, «Флотилия Кристи» готова выдать гарантии на непогашенные долги «Океана», это деталь несущественная. Главное, что мы снова будем вместе, именно так, как это видел старик Кристи: Берг и Александер работают рука об руку.

Николас вынул сигару изо рта и осмотрел ее тлеющий кончик.

— Скажи-ка мне, — размеренно промолвил он, — в этой замечательной схеме братской взаимопомощи, когда ты готов поделиться всем, что у тебя есть… наши женщины тоже будут предметом общего пользования?

Губы Дункана поджались, из уголков глаз побежали морщинки.

— Николас… — начал было он, однако Ник жестом приказал ему помолчать.

— Ты упомянул, что я крайне нуждаюсь в шести миллионах долларов — и это чистая правда. Мне нужно три миллиона для «Океана», а остальные три уйдут на то, чтобы уничтожить того монстра, которого ты построил. Даже если я не получу этих денег, то все равно пойду на любые усилия, лишь бы остановить тебя. Если деньги не поступят, то утром одиннадцатого числа в десять минут десятого будет выписан ордер на арест всех имеющихся у «Флотилии Кристи» активов. Я предупреждал, что объявил войну тебе и «Золотому рассвету», и слов своих обратно не беру.

— У тебя мелочная душа, — сказал Дункан. — Не думал я, что ты запишешься в фанатики.

— Есть многое, чего ты обо мне не знаешь. Но — Богом клянусь! — это я исправлю. Самым прямым и жестким образом.

Николас наотрез отказался вновь прийти в особняк на Итон-сквер, и Шантель остановила свой выбор на «Сан-Лоренцо», что расположен в середине улицы Бичем-плейс. Ник давно понял, что с Шантель опасно находиться наедине, однако и «Сан-Лоренцо» был весьма неважным местом для встречи — слишком много воспоминаний о золотых деньках. Можно сказать, семейный ритуал: обедать в этом ресторане всякий раз, когда они оказывались в центре города. Кадр из прошлого: Шантель, Николас и Питер заливаются смехом, расположившись в углу зала…

И на этот раз Мара отвела им угловой столик.

— Оссо букко? — спросила Шантель, глядя на него поверх меню.

Да, прежде Николас всегда заказывал себе оссо букко, тушеную телятину в томатном соусе, а Питер выбирал лазанью: это тоже было частью ритуала.

— Пожалуй, я возьму камбалу. — Николас повернулся к официантке: — А из вина пусть будет какое-нибудь дежурное белое.

До сих пор их неизменным выбором был «Сансер», и Николас сознательно принижал значимость сегодняшней беседы, отказавшись от марочного вина.

— Неплохо. — Шантель пригубила вино, затем отставила бокал на край стола. — Прошлым вечером я разговаривала с Питером… он сейчас в санатории, потому что подхватил простуду, но вернется сегодня вечером. Просил передать тебе привет.

— Спасибо, — сухо ответствовал он, заметив с неприязнью, что некоторые из посетителей за соседними столиками их узнали. Скандальные слухи расползутся по Лондону как чума.

— Скоро начинаются пасхальные каникулы, и я хотел взять Питера с собой на Бермуды, — сообщил Николас.

— Что ж, я буду скучать. Он моя единственная радость.

Николас дождался, когда принесут горячее.

— Так о чем ты хотела со мной поговорить?

Шантель наклонилась поближе, и воздух тут же заполнил легкий аромат ее духов, вызвав в памяти множество ассоциаций.

— Николас, ты что-нибудь выяснил?

«О нет, — подумал он про себя. — Ее интересует вовсе не это. Дело в персидской крови: вот откуда такая любовь к тайнам, интригам. Тут что-то другое».

— Ничего узнать мне не удалось, — сказал он. — В противном случае сразу бы позвонил.

Ее зеленые пытливые глаза настойчиво прощупывали Ника.

— Тебя беспокоит что-то другое, — добавил он, беря быка за рога.

Шантель улыбнулась и опустила взгляд.

— Ты прав, — признала она без обиняков.

Шантель обладала удивительной грудью: маленькой, однако в действительности слишком большой для ее изящной фигуры. Иллюзию совершенства создавали идеальные пропорции и пружинистая эластичность кремовой плоти. На ней была полупрозрачная шелковая блузка с низким кружевным вырезом, который открывал взгляду впечатляющую ложбинку. Очень и очень знакомая грудь… Николас поймал себя на том, что задумчиво ее разглядывает.

Шантель вскинула глаза и перехватила его взгляд. Миндалевидный разрез ее очей проявился еще сильнее, и от лукавой сексапильности этой женщины обмерло сердце. Губки чуть надулись, и она увлажнила их кончиком крошечного язычка.

Если бы Ник не сидел сейчас за столом, его бы повело в сторону: столь соблазнительным оказался этот прием. Нику передалось возбуждение Шантель, и он немедленно почувствовал, как откликнулось его собственное тело. Делать вид, что это не так, было бы глупо, хотя он и отчаянно старался.

— Так и в чем дело? — Он не услышал хрипотцу в своем голосе, чего не сказать про Шантель: для нее это был столь же очевидный сигнал, как и мимолетный трепет ее язычка — для Ника. Женщина протянула руку через стол и обвила пальцами его запястье. Пульс явно учащенный.

— Дункан хочет, чтобы ты вернулся во «Флотилию Кристи». Этого хочу и я.

— Вот оно что… Тебя прислал Дункан…

Она кивнула.

— А зачем ему это надо? — спросил Николас. — Бог свидетель, на какие только уловки вы с ним не пошли, чтобы от меня избавиться…

С этими словами он мягко высвободил руку и убрал ее под стол. Поразмыслив, он спрятал и вторую.

— Я не знаю, почему он так решил. Дункан говорит, что ему требуется твой опыт. — Она пожала плечами, и ее грудь колыхнулась под шелком. У Ника заныло в паху, мысли начинали путаться. — Настоящая причина наверняка не в этом, я уверена. Но как бы то ни было, он хочет чтобы ты вернулся.

— И он просил тебя сказать мне об этом?

— Разумеется, нет. — Шантель повертела бокал в тонких пальцах с идеальными ногтями, наманикюренный блеск которых соперничал с перламутровыми переливами крыльев бабочки. — Все должно было исходить как бы от меня одной.

— Но у тебя есть свои идеи о том, почему он меня так вожделеет?

— Пожалуй, этому есть два возможных объяснения. — Да, порой она огорошивала своим чуть ли не мужским подходом к оценке ситуаций; именно эта способность резко переключать характер поведения и была одним из самых удивительных ее качеств. Николас в очередной раз поразился тому, что она выпустила из рук контроль над «Флотилией Кристи», — но тут же вспомнил, до какой степени Шантель могла отдаваться необузданным порывам. — Итак, первая возможная причина: «Флотилия Кристи» должна тебе шесть миллионов, и он придумал эту схему, чтобы уклониться от выплаты.

— Положим, — согласился Ник. — А вторая?

— В Сити про тебя и «Океан» ходят загадочные слухи. Дескать, ты замыслил нечто грандиозное. Что-то про Саудовскую Аравию. Не исключено, что Дункан вознамерился урвать кусок и от твоего пирога.

Николас моргнул. «Ледовый» проект он организовывал единолично и только через шейхов… Впрочем, об этом знали и другие: Бернард Уэки на Бермудах, Саманта Сильвер, Джеймс Тичер… Хм-м, утечка информации…

— Ну а ты сама? Какие у тебя причины?

— Их две, — ответила Шантель. — Я хочу отобрать у Дункана и вернуть себе контроль над компанией. Хочу вернуть акции с правом голоса и мое законное место в руководстве трастовым фондом. Я не понимала, чего творила, Николас… Я назначила Дункана своим представителем, пребывая в помутнении рассудка. Теперь я хочу все вернуть назад и прошу тебя помочь в этом.

Николас улыбнулся, но вышло это у него холодно и безрадостно.

— Стало быть, нанимаешь себе геройского ковбоя-защитника, прямо как в вестерне. Мы с Дунканом на безлюдной улице… только шпоры позвякивают…

Он издал горький смешок, хотя сам при этом усиленно размышлял, попутно наблюдая за выражением лица Шантель: не лжет ли она? Сказать наверняка практически невозможно, она вечно напускает таинственности, вечно эта ее непостижимость… Тут на дне громадных глаз он заметил слезы, и поперхнулся. Слезы искренние? Или опять-таки театральный реквизит?

— Ты упомянула про две причины.

Сейчас его голос звучал гораздо мягче. Она ответила не сразу, но Ник отчетливо видел ее волнение — восхитительная грудь быстро вздымалась и опадала под шелком… Через секунду Шантель то ли всхлипнула, то ли побольше набрала воздуху, но ясно было одно: она решилась сказать нечто важное. Голос ее прошелестел так тихо, что Ник едва сумел разобрать слова.

— Я хочу тебя обратно. Вот моя вторая причина… — Николас не сводил с Шантель взгляда. Она продолжила: — Это все из-за того наваждения. Я не понимала, что творю. Но сейчас все прошло. Боже милосердный, ты и представить не можешь, как я по тебе тосковала! Ты никогда не узнаешь, скольких страданий мне это стоило. — Она остановилась и беспомощно покрутила в воздухе рукой. — Обещаю тебе, Николас, я заглажу эту ошибку, клянусь… И Питер, и я… мы оба нуждаемся в тебе, нуждаемся отчаянно…

С минуту-другую он не мог найти слов для ответа: все оказалось слишком неожиданным, и ему почудилось, будто вся жизнь в очередной раз сотряслась до основания и отдельные ее части вывалились наружу, как игральные кости из стаканчика.

— Обратного хода нет, Шантель. Идти мы можем только вперед.

— Николас, я всегда добиваюсь того, чего хочу, и ты это знаешь, — предостерегла она.

— Но не в этот раз. — Он решительно тряхнул головой, однако уже знал, что отныне ее слова примутся бередить и подтачивать душу.

Небрежно развалившись на роскошных кожаных подушках «роллс-ройса», Дункан Александер разговаривал по радиотелефону со своим офисом на Леденхолл-стрит.

— Удалось связаться с Куртом Штрайгером? — спросил он.

— К сожалению, мистер Александер, на него не смогли выйти. Говорят, отправился на сафари куда-то в Африку. И никто не знает, когда он вернется в Женеву.

— Благодарю вас, Миртл.

В рассеянной полуулыбке Дункана не было и грана теплоты. Штрайгер вдруг заделался самым оголтелым любителем свежего воздуха в мире. На прошлой неделе он катался на лыжах и потому был недоступен; на этой неделе, видите ли, охотится на слонов, а завтра что? Примется выслеживать белых медведей в Арктике? Ну и, конечно же, к тому времени будет поздно.

И что любопытно, не один Шрайгер такой. С той поры, как суд вынес вердикт о страховом вознаграждении за «Золотой авантюрист», очень многие финансовые контакты Александера вдруг стали слишком заняты и неуловимы. Прямо блуждающие огоньки на болоте, да и только. Не хотят даваться в руки… вместе со своими пухленькими чековыми книжками.

— Сегодня я уже не вернусь в офис, — сообщил он секретарю. — Проследите, пожалуйста, чтобы входящие документы доставили мне на Итон-сквер. Я займусь ими вечером… Да, кстати, вы не могли бы завтра прийти на час пораньше?

— Разумеется, мистер Александер.

Он вернул радиотелефонную трубку на место и посмотрел в окно. «Роллс-ройс» пересекал Риджентс-Парк-роуд, направляясь в сторону Сент-Джонс-Вуд-роуд. Три раза за последние полгода он следовал этим маршрутом… Глубоко под ребрами вдруг полыхнула обжигающая боль. Дункан резко выпрямился, но мучительная резь отказывалась проходить. Вздохнув, он открыл палисандровый шкафчик, сыпанул ложечку порошка в стакан и долил доверху содовой водой.

Брезгливо морщась, пригляделся к мутной взвеси, затем одним махом опрокинул жидкость в рот. На языке остался липкий привкус перечной мяты, однако боль почти сразу отпустила. Приступ изжоги прошел, и Дункан мягко отрыгнул. Ему не требовался врач, чтобы распознать симптомы язвы двенадцатиперстной кишки. Не исключено даже, что язв много… А кстати, как звучит собирательный термин для такого явления? Язвенная гроздь? Нет, лучше так: стая. Или даже свора… Он усмехнулся и, глядя в зеркало, стал причесывать и без того тщательно уложенные волосы.

Внутреннее напряжение никак не отражалось на его лице, в этом он был уверен. Фасад не поврежден, трещин не имеется. Он всегда обладал требуемой волей, смелостью до конца доводить принятые решения. С другой стороны, нынче задача не из простых — вернее даже, самая сложная из всех в его жизни.

Он прикрыл глаза и внутренним взором увидел стоящий на стапелях «Золотой рассвет». Несокрушимый, как гора. Этот образ придал ему сил — они поднимались из самой глубины, били ключом, заполняли душу…

Все думают что он продался мамоне, считают его бумажным человеком. Ни соли в крови, ни стального блеска в характере — вот как о нем в свое время поговаривали в Сити. А когда он выжил Берга из «Флотилии Кристи», все отскочили в сторонку и, злобно поглядывая, принялись ждать, когда он начнет демонстрировать силу воли. Словно сговорившись, заставляют его проедать жирок, нагулянный компанией. Так верблюда в пустыне заставляют самого себя есть поедом…

«Сволочи», — подумал он, хотя и без особой враждебности. В конце концов, они поступили так, как поступил бы и он; дельцы попросту играли по тем же суровым правилам, которые уважал сам Дункан. А когда он докажет, что у него характер из стали, то его засыплют щедрыми дарами. Просто сейчас время проверки. Срок на подходе, осталось едва ли с пару месяцев — хотя эти шестьдесят дней обескураживают не хуже целого года испытаний, которые он уже выдержал.

Инцидент с «Золотым авантюристом» обернулся настоящей катастрофой. Стоимость корпуса представляла собой часть залога, под который он взял ссуды; получаемая от роскошных круизов прибыль тщательно перераспределялась, с тем чтобы компания смогла продержаться до завершения постройки «Золотого рассвета». Сейчас ситуация резко изменилась. Приток наличности практически иссяк, и Дункану каким-то образом надо найти шесть миллионов — причем до десятого числа. Сегодня уже шестое, и время проскальзывало сквозь пальцы каплями ртути.

Эх, если бы только в свое время удалось придержать Берга… Дункан вновь почувствовал, как в сердце вскипает ненависть. Липовое предложение партнерства позволило бы выиграть нужное время, однако Берг презрительно отмахнулся. Вот и приходится теперь Дункану суетиться, позабыв о чувстве собственного достоинства, — лишь бы суметь найти средства. Тут еще и Курт Шрайгер внезапно оказался недоступен… Поразительно, каким тонким нюхом все они обладают. Впрочем, он тоже отличался этим талантом, умел найти слабое место в человеке, так что прекрасно понимал, как работает система. Все равно что на руках и лице проступили серебристые пятна, а сам он ковыляет по городским улицам, бормоча под стать средневековому прокаженному: «Зараза! Идет зараза! Держитесь подальше…»

Когда так много поставлено на карту, эта сумма — каких-то жалких шесть миллионов на пару месяцев — казалась настоящим оскорблением. В животе вновь напряглись мускулы, и горячая желудочная кислота в очередной раз принялась кусаться. Дункан приказал себе расслабиться и посмотрел в окно: «роллс-ройс» поворачивал в тупик, оканчивавшийся жилыми зданиями из желтого кирпича, — ни дать ни взять курятники. Угловатость построек и отсутствие вкуса безошибочно давали понять, что здесь обитает нижний слой среднего класса.

Дункан Александер расправил плечи и посмотрел в зеркало, тренируя улыбку. «Всего лишь шесть миллионов и только на пару месяцев», — напомнил он себе. «Роллс-ройс» мягко притормозил перед неприметным домом.

Дункан кивнул шоферу. Тот, придерживая дверцу открытой, вручил боссу портфель из великолепно выделанной зернистой свиной кожи.

— Благодарю вас, Эдвардс. Я не задержусь.

Александер проследовал по дорожке уверенной, непринужденной походкой атлета: спина прямая, полы наброшенного на плечи пальто живописно развеваются, словно театральный плащ на герое-любовнике, и даже пасмурным мартовским днем шевелюра прямо-таки светится огнем маяка.

Дверь открыл коротышка в низко надвинутой на глаза черной фетровой шляпе.

— Мистер Александер! Шалом, шалом… — Невероятно густая угольно-черная борода прятала накрахмаленный белый воротничок и белый же галстук: официальную униформу ортодоксального хасида. — Хотя я последний, к кому вы приходите, это делает честь моему дому. — В глазах коротышки, пробив завесу кустистых бровей, мелькнули озорные искорки.

— Это оттого, что ваше сердце высечено из камня, а вместо крови ледяная водица, — ответствовал Дункан.

Хозяин восторженно рассмеялся, будто только что услышал величайшую похвалу.

— Заходите, — сказал он, беря гостя под руку. — Давайте попьем чайку и поговорим.

Он повел Дункана по узкому коридору, но где-то на середине пути в них врезалась пара сорванцов в ермолках, неожиданно выскочивших навстречу.

— Негодные мальчишки! — вскричал коротышка, на миг обнял их за плечи, после чего шлепком по мягкому месту услал детей прочь. Озарившись гордой улыбкой и потряхивая пейсами, он подтолкнул Дункана войти в тесную, заставленную вещами спальню, которая заодно служила ему офисом. Высокий старомодный секретер со множеством ячеек для бумаг стоял возле одной стены, а напротив помещался диван с толстенными подушками, на которых высились коробки с документами и стопки бухгалтерских книг.

Коротышка разгреб место для своего посетителя.

— Присаживайтесь, — распорядился он и подвинулся в сторонку, давая проход крошечной улыбающейся хозяйке дома, которая появилась с подносом и чашками.

— Я уже видел решение суда в ллойдовском бюллетене, — сообщил иудей, когда они остались наедине. — Николас Берг, конечно, поразительный человек, такому палец в рот не клади.

Он сделал задумчивую паузу, следя за тем, как на щеках Дункана расцветает румянец внезапного гнева, а в бледных глазах появляется жажда крови.

Дункан умел контролировать свои эмоции, однако в последнее время, когда кто-то начинал в таком ключе говорить про Николаса Берга, на это требовалось все больше усилий. Их постоянно сравнивают… да еще эти вечные намеки… Дункана потянуло встать и покинуть захламленную комнату, уйти от едва прикрытых язвительных насмешек, однако он знал, что не может позволить себе такой роскоши, да и опасался произнести хоть слово, ибо гнев слишком близко подошел к поверхности… Время, казалось, затормозило свой бег.

Наконец мужчина прервал молчание:

— Сколько?

Дункан не сразу смог назвать цифру, потому что она слишком тесно переплелась с темой, которая едва не довела его до белого каления.

— Сумма не очень большая, да и на короткий период. Только шестьдесят дней.

— Сколько?

— Шесть миллионов, — ответил Дункан. — Долларов.

— Шесть миллионов действительно нельзя назвать огромными деньгами… когда они у тебя есть. А вот когда нет… Тогда это целое состояние. — Коротышка взялся за густую бороду. — Да и шестьдесят дней могут показаться вечностью.

— У меня есть фрахтовое соглашение на «Золотой рассвет», — мягко возразил Дункан. — Десятилетний договор. — Он щелкнул портфельной пряжкой из девятикаратного золота и достал стопку документов. — Как вы видите, обе стороны уже все подписали.

— На десять лет, говорите? — переспросил коротышка, впившись взглядом в бумаги под ладонью Дункана.

— Десять лет, по десять центов на каждую сотню тонно-миль при минимальной гарантированной продолжительности маршрутов семьдесят пять тысяч миль в год.

Рука бородача замерла.

— «Золотой авантюрист» рассчитан на миллион тонн… ежегодно это даст минимум семьдесят пять миллионов долларов… — Он постарался сдержать благоговейный трепет, и рука вновь принялась поглаживать бороду. — И кто фрахтовщик? — Густые брови стали похожи на черные вопросительные знаки.

— «Ориент амекс», — ответил Дункан и передал ему копии документов.

— Мм… месторождение Эль-Баррас… — Брови коротышки поднялись еще выше, пока он знакомился с договором. — Вы смелый человек, мистер Александер. Впрочем, я никогда в этом не сомневался. — Он замолчал на пару минут, углубившись в текст; лишь завитки пейсов качались возле щек. — Месторождение Эль-Баррас… — Он сложил бумаги и взглянул на Дункана. — Пожалуй, «Флотилия Кристи» нашла Николасу Бергу достойную замену… если не сказать больше. Может статься, вам, мистер Александер, будет тесновато в этой компании…

Он поерзал на стуле, напряженно раздумывая. Дункан не сводил с него глаз, пряча волнение за отстраненной полуулыбкой, как бы забавлялся всей этой ситуацией.

— Да, а борцы за окружающую среду, мистер Александер? Вы знаете, новая американская администрация во главе с этим Картером очень обеспокоена состоянием экологии.

— Полоумное меньшинство, — пожал плечами Дункан. — Слишком серьезные деньги уже вложены в дело. «Ориент амекс» инвестировал чуть ли не миллиард в кадмиевые крекинг-установки Галвестона, да и три других нефтегиганта тоже с нами. Пусть себе фанатики ярятся — мы все равно будем возить новые сорта нефти-сырца, хоть богаты они кадмием, хоть нет. — Он говорил с полнейшей убежденностью. — Слишком многое поставлено на карту, потенциальная прибыль слишком высока, а оппозиция слишком слаба. Весь мир уже сыт по горло баснями, что распускают тупоголовые защитники экологии, эти торговцы слухами о неминуемой погибели. — Дункан пренебрежительно отмахнулся. — Человечество вполне привыкло видеть немножечко мазута на пляжах, немножечко дыма в воздухе, чуть поменьше рыбок в океане или пташек в небе… Человек умеет приспосабливаться, он сделает это и сейчас.

Коротышка кивнул, жадно вслушиваясь.

— Да-да, — подтвердил он. — Вы отважная личность. Миру нужны такие, как вы.

— Самое важное заключается в том, что кадмиевый катализатор способен особенно эффективно разбивать высокомолекулярные углеродные комплексы, обеспечивая глубину крекинга до девяносто процентов вместо нынешних сорока. Девяностопроцентный выход, удвоенная эффективность, удвоенные прибыли…

— …И удвоенная опасность, — улыбнулся хозяин в бороду.

— Опасно и ванну принимать. Можно, например, поскользнуться и разбить себе череп, а мы вложили миллиард отнюдь не в купальни.

— Да, но кадмий в концентрациях сто частей на миллион является более ядовитым нежели цианид или мышьяк, а нефть Эль-Барраса содержит две тысячи частей на миллион.

— Именно это делает ее столь ценной, — кивнул Дункан. — Искусственное обогащение нефти кадмием делает весь крекинг-процесс безнадежным предприятием с экономической точки зрения. Мы же превратим ныне никчемное месторождение в одно из самых гениальных достижений в истории нефтепереработки.

— Я надеюсь, вы не впадаете в заблуждение, недооценив степень сопротивления публики проекту транспорти…

Дункан решительно прервал его:

— Никакой огласки в прессе не будет. Для операций по погрузке и разгрузке сырца предусмотрена полнейшая информационная блокада, так что никто ничего и не заметит. Просто в мире появится очередной супертанкер, а уж мы позаботимся, чтобы народец не пронюхал о том, что он перевозит нефть, богатую кадмием.

— Да, но если все же произойдет утечка?

Дункан в очередной раз пожал плечами:

— Мир давно научился принимать плохие новости. Всем уже наплевать. Грози нам хоть потоп, мы так и так будем возить нефть Эль-Барраса. Нет таких сил, которые смогли бы нас остановить. — Он собрал бумаги и продолжил, смягчив тон: — Итак, мне нужны шесть миллионов долларов на шестьдесят дней — и эти деньги должны быть у меня к завтрашнему полудню.

— Вы смельчак, — задумчиво повторил мужчина. — Однако практически без ресурсов. Мы с братьями инвестировали значительные средства в вашу отвагу. Если говорить без обиняков, мистер Александер, «Флотилия Кристи» уже исчерпала свою кредитоспособность. Даже «Золотой рассвет» заложен до самой распоследней заклепки — и фрахтовый контракт с «Амексом» это ничуть не меняет.

На это Дункан извлек коричневую папку со стопкой новых документов, и мужчина вопросительно вздернул бровь.

— Мои личные средства, — пояснил Дункан, пока его собеседник листал страницы.

— Эти суммы существуют только на бумаге, мистер Александер. Реальная стоимость составляет пятьдесят процентов от перечисленных здесь активов, что никак не равняется шести миллионам долларов. — Он вернул папку. — Для начала сойдет, однако потом нам потребуется кое-что дополнительно.

— Другими словами…

— Опционы, мистер Дункан. Опционы на акции «Флотилии Кристи». Если мы беремся разделить риск, то хотели бы разделить и куш.

— А моя душа вам не требуется? — резко отреагировал Дункан, но мужчина только рассмеялся.

— Что ж, мы не против отхватить себе и этот кусочек, — любезно кивая, ответствовал он.

Двумя часами спустя Дункан устало обмяк в роскошном кожаном нутре «роллс-ройса». Мышцы ног ныли, словно он отмахал стайерскую дистанцию, а левое глазное веко мелко подрагивало, как если бы под ним поселилась цикада. Он сделал свою игру, рискнул до упора: и «Флотилией Кристи», и собственными деньгами, даже душу свою заложил. Теперь все поставлено на кон.

— Итон-сквер, сэр? — спросил водитель.

— Нет, — помотал головой Дункан. Сейчас ему требуется кое-что иное, чтобы справиться с мучительным напряжением, которое разрушало его тело. Но это «кое-что» нужно прямо сейчас. Его надо принять немедленно, как лекарство, как тот проклятый порошок с мятным привкусом…

— «Сенатор-клуб» на Фрит-стрит, — приказал он шоферу.

Обнаженный Дункан, чуть прикрытый полотенцем, лежал ничком на массажном столе за зеленой шторкой. Девушка прорабатывала гладкое загорелое тело крепкими опытными пальцами, нащупывая и расправляя узелки даже самых небольших мышц.

— Вы хотели бы мягкий массаж, сэр? — спросила она.

— Да, — ответил он и перевернулся на спину. Девушка сняла полотенце с его бедер. Сегодня работала хорошенькая блондинка в короткой зеленой тунике, кармашек которой был украшен золотым лавровым листом, символом клуба. Ее манера держаться была уверенной и чисто деловой.

— Что-нибудь из дополнительного прейскуранта, сэр? — поинтересовалась она совершенно нейтральным тоном, а пальцы автоматически начали расстегивать пуговицы.

— Нет, не нужно, — сказал он и закрыл глаза, отдаваясь касанию ее многоопытных пальцев.

Он подумал про Шантель и тут же испытал укол совести. Впрочем, в последнее время он крайне редко находил в себе силы, чтобы ответить на ее удушливую, требовательную персидскую страсть. Никакой энергии не осталось, он был истощен и измотан; ему хотелось лишь избавления, мгновенного и простого… Через два месяца все будет иначе — у него вновь появятся и силы, и желание взять мир голыми руками и потрясти, как погремушку.

Сейчас он словно пребывал вне собственного тела, и странные, ни с чем не связанные образы пролетали на красном фоне прикрытых век. Он вновь подумал о том, сколько времени прошло с момента последнего занятия любовью с Шантель и что сказали бы окружающие, если бы узнали об этом. «Николас Берг тоже оставил холодное, пустое место в своей постели» — вот что сказали бы людишки.

«Да провались они все пропадом, — подумал Дункан, хотя для подлинной злости недоставало душевных сил. — Пусть катятся ко всем чертям». Он отдался взрыву света, который прорвался сквозь веки, отдался темному покою, что пришел следом. Жаль, ненадолго.

Николас сидел в потертом кожаном кресле коричневого цвета, которое являлось одной из уступок Джеймса Тичера в борьбе за создание видимости комфорта, и сквозь сизоватое облачко сигарного дыма разглядывал дешевые репродукции на охотничьи темы, развешанные по стенам с выцветшими обоями. Если честно, Тичер вполне мог себе позволить приличного Гогена или Тернера, однако в Судебных иннах крайне неодобрительно смотрели на столь вопиющую кичливость. Как-никак, а потенциальный клиент мог тут же задаться вопросом, что за сумасшедшие деньги с него собираются брать…

Джеймс Тичер вернул телефонную трубку на место и встал на ноги, хотя при его маленьком росте все равно казалось, что он по-прежнему сидит за столом.

— Итак, я полагаю, мы охватили все возможные ходы, — жизнерадостно объявил он и принялся загибать пальцы. — Шериф южноафриканского Верховного суда вручит постановление об аресте «Золотого авантюриста» сегодня в полдень по местному времени. Наш французский корреспондент то же самое проделает в отношении «Золотого рассвета»… — Он говорил еще минуты три, и Николас нехотя признал, что адвокат вроде бы отработал значительную долю своего немыслимого гонорара. — Таким вот образом, мистер Берг. Если ваша интуиция верна…

— Дело не в интуиции, мистер Тичер. Все так и произойдет. Дункан Александер приперт к стенке. В поисках денег он носится по Сити как умалишенный. Господи, он даже пытался заманить меня липовым предложением партнерства. Нет, мистер Тичер, интуиция тут ни при чем. «Флотилия Кристи» обязательно объявит дефолт по своим обязательствам.

— Этого я не понимаю. Шесть миллионов — это же мелочь, — сказал Тичер. — По крайней мере для компании типа «Флотилии Кристи», одного из самых благополучных судовладельцев.

— Ваше утверждение было верным год назад, — мрачно ответил Николас. — Однако с некоторых пор у Александера полностью развязаны руки: никаких проверок, ведь компания-то не является открытой, к тому же он лично управлял акционерными долями трастового фонда… — Он сделал затяжку. — Я воспользуюсь этой ситуацией, чтобы вынудить власти начать полное расследование финансового положения компании. Суну Александера под микроскоп, и мы рассмотрим все его прыщики и бородавки.

Адвокат хмыкнул и снял трубку зазвонившего телефона.

— Тичер, — буркнул он, затем зашелся смехом, энергично тряся головой. — Да! — воскликнул он. — Да-да-да! — Вернув трубку на аппарат, он повернулся к Николасу. Его круглое и пухлое, как закатное солнце, лицо покраснело от усилий сдержать приступ бурного веселья. — Боюсь вас разочаровать, мистер Берг. — Он громогласно расхохотался. — Час назад на лицевой счет «Океана» на Бермудах поступил банковский перевод от имени «Флотилии Кристи».

— Сколько?

— Все до последнего пенни, мистер Берг. Полная и окончательная сумма. Шесть миллионов с небольшим в официальной валюте Соединенных Штатов Америки.

Николас буравил его взглядом, не в состоянии решить, какая из эмоций берет верх: облегчение от того, что у него появились деньги, или же разочарование от неудачной попытки разорвать Дункана Александера на клочки.

— Да, он игрок серьезный и на месте не сидит, — сказал Тичер. — Было бы крупной ошибкой недооценивать человека типа Александера.

— Это верно, — негромко согласился Николас. Он уже неоднократно пытался прищучить Дункана, и всякий раз это обходилось ему очень дорого.

— Не мог бы ваш секретарь узнать, когда отправляется следующий рейс «Бритиш эйруэйз» на Бермуды?

— Вы уже нас покидаете? Так быстро? В таком случае, надеюсь, вы не откажетесь подписать мой отчет и передать его напрямую Бэчу Уэки? — деликатно спросил Тичер.

Бернард Уэки лично встретил Николаса у выхода с таможни. Это был высокий худощавый и подтянутый человек, загорелый до черноты, одетый в рубашку с распахнутым воротом и хлопчатобумажные брюки.

— Жутко рад тебя видеть, Николас. — Ладонь его была крепкой, сухой и прохладной. Точно определить возраст Бэча не удавалось: явно за сорок, но менее шестидесяти. — Поехали прямо в офис, надо о многом поговорить. Не будем терять время.

Он взял Николаса под локоть и быстро повлек по залитой жгучим солнцем эстакаде к кондиционированному, прохладному салону «роллс-ройса».

Машина была, пожалуй, слишком массивной для узеньких, петляющих дорог острова. По местным законам разрешалось иметь только один автомобиль на семью, вот Бернард и воспользовался своим правом по максимуму.

Блестящий талант и сверхэнергичный характер Бернарда делали для него невозможным проживание в Англии, где зависть по праву считается одной из разновидностей социального налога.

— Очень сложно быть победителем в обществе, зацикленном на прославлении неудачников, — как-то раз объявил он Николасу, после чего перенес все дела на бермудскую почву, которая славится своим статусом налогового убежища.

Для менее целеустремленного человека такой поступок стал бы формой самоубийства, однако Бернард в итоге занял весь верхний этаж здания, где размещался «Бэнк-оф-Бермуда», и переоборудовал его в центр морских операций, чье техническое оснащение соперничало с командным пунктом НАТО, причем — в отличие от военных — Бернард имел все возможности любоваться с высоты чудесным видом на гамильтонскую гавань.

Из своей штаб-квартиры он предоставлял услуги столь эффективные и до такой степени проработанные с учетом малейших особенностей судоходного бизнеса, что за ним последовали не только старые клиенты, но и целые гурты новых.

— Нулевые налоги, Николас, — смеялся Бернард. — А вид-то какой! — Живописные здания городка Гамильтон были раскрашены в леденцовые цвета, от клубничного до лимонного, а на противоположной стороне залива высились залитые солнцем кедры. Яхты, покидая стояночную марину возле розового здания морского клуба, распускали многоцветные паруса на зеленых водах акватории. — Не правда ли, куда лучше зимнего Лондона?

— Зато температура та же самая, — буркнул Николас, поглядывая на кондиционер.

— У меня горячая кровь, — оправдался Бернард.

Высокая юная секретарша принесла стопку папок с документами компании «Океан» и положила их на стол с таким пиететом, будто это были священные скрижали. Хозяин офиса впал в благоговейное молчание, созерцая ее умопомрачительный бюст. Грудь девушки подлетала вверх так охотно, что либо не действовал закон притяжения, либо в нее закачали гелий. Она подарила Николасу ослепительную, оттененную помадой улыбку и покинула комнату, покачивая соблазнительными ягодицами, обтянутыми идеально скроенной юбкой, словно танцевала под неслышную музыку.

— Она и печатать умеет, — заверил Бернард Николаса, вздохнул и потряс головой, будто отгонял наваждение. Наконец он открыл первую папку. — Итак, депозит от «Флотилии Кристи»…

Деньги пришли как нельзя вовремя. Текущую выплату по «Морской ведьме» и без того пришлось задержать на двое суток, и «Конструксьон наваль атлантик» уже рвала и метала.

— Чтоб мне провалиться, — покрутил головой Бернард. — Ты как полагаешь, легко ли растранжирить такую сумму?

— Даже и стараться не нужно, — отозвался Николас. — Деньги сами себя тратят. — Нахмурившись, он добавил: — А это что?

— Они опять суют нам под нос оговорку о скользящих ценах. Очередные три целых, сто шесть тысячных процента.

Судоверфь, где строилась «Морская ведьма», предусмотрела в договоре статью, по которой контрактная цена была привязана к стоимости стали и ставкам зарплаты. «Конструксьон наваль атлантик» избежала забастовки, уступив нажиму профсоюза, и возросшие затраты были переложены на плечи Николаса. Цифры весьма значительные и неприятные. Эта пресловутая оговорка гангреной пожирала жизненные силы бизнеса: деньги.

Они проработали до обеда, занимаясь только одним: выплаты, выплаты и еще раз выплаты. Топливная бункеровка и прочие эксплуатационные расходы «Колдуна». Погашение процентов и основных кредитных сумм по долгам «Океана». Гонорары адвокатам, агентские комиссионные… Шесть миллионов таяли на глазах. Одним из, увы, немногочисленных удовольствий для Ника был перевод двенадцати с половиной процентов спасательного вознаграждения в пользу команды «Колдуна». Доля Дэвида Аллена составила почти тридцать тысяч долларов, Красавчик Бейкер разбогател на двадцать пять тысяч. К этому чеку Ник приложил записку: «Бундаберг за мной!»

— Все? Покончили с выплатами? — спросил он наконец.

— А разве мало?

— Более чем достаточно. — У Ника кружилась голова от перелета и возни с бухгалтерией. — Что следом?

— Теперь перейдем к хорошим новостям. — Бернард взял вторую папку. — Похоже, я уломал-таки «Эссо». Они просили передать, что тебя ненавидят и впредь никогда не закажут буксиры «Океана», но по крайней мере подавать на тебя иск не собираются.

И действительно, Николас нарушил контракт, когда махнул рукой на буксировку платформы «Эссо», вместо этого кинувшись спасать «Золотой авантюрист». С этих самых пор над ним дамокловым мечом висела угроза судебной тяжбы. Слава Богу, дело уладилось. Да, Бернард Уэки умел отрабатывать свои комиссионные до последнего цента.

— О’кей. Дальше?

Дальше последовали очередные шесть часов беспрерывного труда, легшие тяжким бременем поверх временной разницы из-за трансатлантического перелета.

— Ты как? — наконец спросил Бернард.

Николас пожал плечами, хотя в орбитах, кажется, были уже не глаза, а пара вкрутую сваренных яиц. Подбородок осыпала темная щетина.

— Не хочешь перекусить? — поинтересовался Уэки. Ник потряс головой и только тут заметил, что за окном уже стемнело. — Как насчет выпить? Будет очень кстати, уж поверь мне на слово.

— Ну хорошо, тогда немного скотча, — согласился Николас, и секретарша внесла поднос. Она разлила виски в атмосфере очередного благоговейного молчания.

— Что-нибудь еще, мистер Уэки?

— Пока все, моя сладкая. — Бернард проследил за ней до самой двери, а затем отсалютовал Нику поднятым бокалом. — За здоровье Золотого Принца! — Увидев, как нахмурился визави, он поторопился объяснить: — Нет-нет, никаких насмешек, честное слово! Все по-настоящему. Ты опять оказался на высоте. Шейхи собираются сделать предложение. Хотят выкупить твой бизнес подчистую, со всеми долгами, обязательствами… словом, на корню. И разумеется, хотят, чтобы ты на время взял на себя все практические аспекты от их имени… Года на два, пока ты будешь вводить в курс дела их человека. Кстати, зарплата — ого-го! — быстро добавил он.

Ник пристально посмотрел на Бернарда.

— Сколько?

— Двести тысяч плюс два с половиной процента с прибыли.

— Я не про оклад. Сколько они предлагают за компанию?

— Ну-у… это же арабы. Как говорится, первая ложка, только чтобы распробовать супчик.

— Так сколько? — теряя терпение, потребовал Ник.

— Со вздохами и причитаниями была деликатно упомянута сумма в пять миллионов.

— И до какого предела, по-твоему, они готовы пойти?

— Семь… семь с половиной… может статься, и все восемь.

Сквозь пелену усталости, где-то вдалеке — как свечу в окошке зимним вечером — Ник внутренним взором увидел проблеск новой жизни, той самой, о которой говорила Саманта. Без помех и сложностей, без нервотрепки… только радость и осмысленность подлинно человеческого существования…

— Восемь миллионов чистыми?

Голос Николаса чуть осип; он попытался смахнуть усталость, массируя веки.

— Ну может, только семь, — признал Бернард, — однако я буду напирать на восемь.

— Пожалуй, я выпью еще глоточек, — сказал Николас.

— Отличная идея, — кивнул Бернард и нажал кнопку интеркома. В глазах загорелись искорки предвкушения.

Волосы Саманта собрала в две косы, пустив их по спине. Шорты из обрезанных джинсов подчеркивали красоту ее длинных загорелых ног и при каждом шаге открывали взгляду бледно-серебристые полосочки под крепенькими круглыми ягодицами. На ногах легкие сандалии, солнечные очки подняты на лоб.

— А я уж думала, ты никогда не появишься, — попеняла она Нику, едва тот ступил за барьер в зале прилета международного аэропорта Майами.

Николас опустил саквояж на пол и прижал девушку к груди. Саманта льнула к нему всем своим существом. О, как смел позабыть он чистый, солнечный запах ее волос…

Девушка подрагивала, как щенок, истосковавшийся по любимому хозяину, и только по всхлипам, от которых сотрясались плечи, Ник понял, что она плачет.

— Эй, что ты? — Он приподнял ее подбородок пальцами, и глаза Саманты тут же заполнились влагой. Послышалось мокрое хлюпанье и шмыганье носом. — Да что случилось, малышка?

— Я так счастлива… — пролепетала она, и Нику стало даже завидно, что можно испытывать такие яркие переживания. В этот момент умение плакать от радости показалось ему величайшим достижением человека. Он расцеловал девушку, смахивая губами соленые капли с ее щек и удивляясь комку в горле.

Задерганным аэропортовым толпам пришлось расступаться и обтекать их подобно тому, как вода обтекает валун: эта парочка ничего вокруг не видела.

Даже когда они покинули аэровокзал и очутились под солнцем Флориды, Саманта продолжала обеими руками держать Ника за поясницу, заставляя его ковылять неловкими шагами. В таком виде они добрались до припаркованной машины.

— Боже милосердный! — воскликнул Николас и даже поежился от избытка чувств. Перед ним стоял обычный минивэн «шевроле», в окраске которого ничего обычного и близко не было. — Это что такое?!

— О, это настоящий шедевр, — рассмеялась Саманта. — Правда?

Машину, яркую как радуга, украшали цветные завитки фантастических ландшафтов и морских пейзажей.

— Твоих рук дело? — спросил Ник, вынул солнечные очки из нагрудного кармашка и через темные стекла стал придирчиво разглядывать чаек, пальмы и тропические цветы.

— А разве плохо? — запротестовала она. — Мне без тебя было скучно и тоскливо, вот и решила хоть чем-то развлечься.

Одна из картин изображала полупрозрачный гребень зеленой волны, на которой застыла пара серфингистов в компании с грациозным дельфином. Ник наклонился поближе и решил, что едва ли мужская фигурка похожа на него. Впрочем, детали были прорисованы с любовью и старанием, да и смотрелся он как нечто среднее между Кларком Гейблом и Суперменом — разве что более пленительно.

— По памяти! — гордо объявила Саманта.

— С ума сойти, — искренне ответил Ник. — Только у меня бицепсы крупнее, и вообще я куда красивее. — Несмотря на необузданный подход к выбору палитры и слишком романтизированный стиль, он признал за девушкой несомненный талант. — Надеюсь, ты не рассчитываешь всерьез, что я вот в этом буду разъезжать? Что скажут мои кредиторы?!

— Знаете, мистер Берг, выбирайтесь-ка вы из своих синих костюмов и жестких воротничков. Вас только что записали на экскурсию в Нетляндию, куда ведет лунная дорожка.

Перед тем как завести мотор, Саманта все же бросила на Ника серьезный взгляд своих громадных зеленых глазищ.

— На сколько, Николас? — спросила она. — Как долго мы пробудем вместе на этот раз?

— Десять дней, — ответил он. — Не сердись, но мне нужно обратно в Лондон к двадцать пятому числу. Близится одно крупное дело, по-настоящему крупное. Я тебе расскажу.

— Нет. — Она зажала уши обеими руками. — И слышать ничего не хочу. Только не сейчас.

Саманта вела «шевроле» с беспечностью, в которой сквозили богатый опыт и умение. Машина неслась вперед, а хозяйка принимала знаки восхищения водителей-мужчин, направо и налево раздавая улыбки и потряхивая косами.

Они свернули с девяносто пятого шоссе и припарковались возле супермаркета. Николас вопросительно вскинул бровь.

— За продуктами, — пояснила Саманта, после чего добавила, лукаво сверкнув глазами: — Ведь у меня наверняка разыграется невероятный аппетит.

Она выбрала несколько кусков стейка, набила бумажный пакет прочей вкусной едой, прихватила бутылку калифорнийского рислинга, но категорически отказалась, чтобы платил Ник.

— В этом городе ты мой гость.

Рассчитавшись на кассе, они сели в машину и по Рикенбакерской дамбе направились к островку Вирджиния-Ки.

— Здесь у нас опытная база университета Майами, а вон там — видишь, на конце пристани, за белой лодкой? — моя лаборатория.

Невысокие здания сгрудились в одном из уголков острова, между океанариумом и причалами, которые принадлежали университету.

— Мы не будем останавливаться? — удивился Николас.

— Ты что, издеваешься? — улыбнулась она. — Для эксперимента, который я собираюсь провести, мне не нужно лабораторное оборудование.

Не снижая скорости, «шевроле» пронесся по длинному мосту, что соединяет Вирджиния-Ки с Ки-Бискейн, а еще через три мили девушка свернула резко влево, на узкую грунтовку, которая петляла сквозь роскошный тропический лес из баньянов, пальметто и пальм и вела к домику у самой кромки воды.

— Я живу рядом с работой, — пояснила Саманта, с трудом поднимаясь на веранду из-за массы покупок в руках.

— Это твое собственное бунгало? — спросил Николас, озираясь по сторонам. За кронами пальм проглядывали верхние этажи элитных кондоминиумов.

— Спасибо отцу. Он купил его в год моего рождения, — гордо сообщила девушка. — Моя удача берет отсчет именно с этого момента.

«Несколько сотен ярдов, не больше, — сообразил Николас. — Однако нынешняя стоимость этого участка сногсшибательна! Весь мир лелеет мечту поселиться у воды, и эти кондоминиумы лишнее тому доказательство».

— Да ведь оно, наверное, стоит миллион…

— Ценника нет и не будет, — твердо заявила Саманта. — Я так и отвечаю всем этим потным карликам с их толстенными сигарами. Отец оставил мне дом не для того, чтобы я его продавала. — К этому моменту она открыла замок и распахнула дверь. — Ну что ты стоишь, Николас? — укоризненно сказала она. — У нас и так каких-то десять дней.

Он прошел вслед за ней на кухню, где Саманта сбросила свои пакеты на стол и вихрем обернулась.

— Добро пожаловать в мой дом, — прошептала она и, продев руки между его локтей, выдернула полы сорочки из-под брюк, после чего положила ладони ему на голую спину. — Ты даже сам не знаешь, как я рада… Пойдем, я тебе покажу, что тут у меня и где… начиная с гостиной.

Спартанскую обстановку гостиной оживляли лишь индейские плетеные коврики и керамика — хотя через пару секунд к ним добавились ее шорты вместе с сорочкой Николаса.

— А вот здесь — сюрприз-сюрприз! — моя спальня.

Она уже тащила его за руку; из-под рубашки выглядывали ягодицы, напомнив Нику бурундука, когда тот, набив щеки, увлеченно грызет орешки.

Крошечная спальня выходила на пляж. Морской бриз играл легкой занавеской, а шум прибоя казался дыханием спящего гиганта: глубокое размеренное шипение и вздохи заполняли собой весь окружающий мир.

— Мне кажется, я не смогла бы прожить хотя бы еще один день без тебя, — сказала Саманта, расплетая косы. — Ты подоспел, как кавалерия из поговорки, в самый последний момент…

Он протянул руку и взял в ладонь золото ее волос. Пропуская густые локоны сквозь пальцы, закручивая их в колечки, он ласково притянул к себе Саманту.

Внезапно жизнь Ника вновь стала простой и ничем не омраченной. Внезапно он вновь превратился в юное и беззаботное существо. Возня и грызня, всяческие увертки, ложь большая и маленькая — ничего из этого уже не существовало в крошечной вселенной, что помещалась в деревянном домике на краю океана. Широкая кровать с латунной спинкой стонала и покряхтывала под напором безудержного счастья, которое звалось Самантой Сильвер.

Лаборатория Саманты представляла собой квадратный домик на сваях, построенный прямо над водой. Здесь вечно царило мягкое гудение электронасосов, смешанное с плеском крошечных волн и бормотанием пузырей.

— Вот мое королевство, — сказала она. — А это мои подданные.

Помещение было заставлено доброй сотней резервуаров, напоминавших небольшие аквариумы для золотых рыбок, а над каждым из них висели сложные устройства из трубок, склянок и электропроводов.

Ник легкой походкой приблизился к ближайшему аквариуму и заглянул внутрь. Там находился один-единственный, но очень крупный моллюск, который в данный момент обедал, поскольку обе створки раковины были широко распахнуты — виднелась розовая плоть и кружевные жабры, колыхавшиеся в потоке прокачиваемой, профильтрованной морской воды. К каждой створке шли тонкие медные жилы, приклеенные каплями полиуретановой мастики.

Саманта встала рядом и прикоснулась к плечу Ника.

— Зачем все это хозяйство? — спросил он.

Вместо ответа девушка переключила тумблер. Установленный над аквариумом белый барабан тут же пришел в движение, и после нескольких пробных подергиваний перо самописца принялось вычерчивать регулярную картинку: нечто вроде волны с двумя неравновеликими гребнями.

— Мы за ним подслушиваем и подглядываем, — сообщила Саманта.

— А, ты работаешь на ЦРУ? — шутливо нахмурился Ник.

— Это кардиограмма. Я снимаю электрические сигналы его сердца — оно крошечное, едва ли с миллиметр в поперечнике, однако при каждом сокращении меняется сопротивление мышечной ткани, тем самым заставляя двигаться перо датчика. — Девушка пару секунд внимательно изучала кривую. — Здесь у нас очень крепенький и жизнерадостный индивидуум по имени Spisula solidissima.

— Его так зовут? — удивился Ник. — Надо же, а я думал, это просто двухстворчатый моллюск.

— Положим, двустворчатых моллюсков существует пятнадцать тысяч разновидностей, — внесла поправку Саманта.

— Ну вот, умудрился выбрать себе в подружки высоколобую умницу, — шутливо посетовал Николас. — И чем же интересно его сердце?

— Сердечко этого моллюска можно считать самым дешевым и надежным инструментом для измерения степени загрязнения из всех доныне изобретенных… а вернее, — поправила она себя без претензии на фальшивую скромность, — обнаруженных, поскольку честь этого открытия принадлежит лично мне.

Взяв Ника за руку, девушка повела его вдоль длинного ряда аквариумов.

— Они чувствительны, невероятно чувствительны к любому загрязнению среды обитания, и характер сердечных сокращений практически мгновенно откликается на присутствие посторонних элементов или химикатов, как органических, так и минеральных, причем в таких ничтожных концентрациях, что для их выявления потребовался бы высококвалифицированный специалист со спектроскопом.

Николас почувствовал, что его вежливо-безразличное отношение начинает перерастать в подлинный интерес по мере того, как Саманта занималась приготовлением образцов из типичных загрязняющих агентов, пристроившись на одиноком лабораторном столе этого крошечного, беспорядочно загроможденного научного мирка.

Саманта подняла одну из пробирок:

— Вот здесь, к примеру, содержатся ароматические углеводороды, самые токсичные элементы сырой нефти… а вот тут… — она показала другую пробирку, — ртуть в концентрации сто частей на миллион. Тебе доводилось видеть фотоснимки людей-«овощей» и японских детей, у которых с костей сползает мясо? Помнишь инцидент в Минамата? Это из-за ртути. Веселенькая штука.

Саманта продемонстрировала следующую пробирку:

— Вот ПХБ, полихлорированный бифенил, побочный продукт электроэнергетики, река Гудзон переполнена этой мерзостью. А тут тетрагидрофуран, циклогексан, метилбензол… промышленные химикаты, но пусть их высоконаучные названия тебя не усыпляют. Наступит такой день, когда и они появятся на первых полосах газет — вместе с именами очередных жертв: впавших в кому людей или новорожденных без рук, без ног… — Она показала на другие пробирки: — Мышьяк, старомодная отрава в духе Агаты Кристи. А вот здесь… О, здесь у меня настоящая сволочь, не знающая себе равных, — кадмий. В форме сульфида он очень легко абсорбируется живыми организмами. В концентрации сто частей на миллион он столь же смертелен, как и нейтронная бомба.

Саманта перенесла поднос с химикатами к аквариумам и включила ЭКГ-мониторы. Каждый из самописцев рисовал нормальную кривую с двумя горбами, характерную для здорового моллюска.

— А теперь смотри, — вскинула она палец.

Тщательно следя за соблюдением условий эксперимента, девушка капала слаботоксичные растворы в системы рециркуляции воды: разные химикаты в разные аквариумы.

— Концентрации столь ничтожны, что животные даже не почувствуют изменения, они так и будут питаться и размножаться, и лишь через продолжительное время проявятся симптомы биоорганического отравления.

Сейчас Саманта превратилась в другого человека, в бесстрастного, рационально мыслящего профессионала. Даже белый халат, который она накинула поверх футболки, внес свою лепту: девушка словно постарела лет на двадцать, хотя это проявлялось не в чертах лица, а в той ауре научного авторитета, которую она вокруг себя распространяла, ряд за рядом обходя аквариумы.

— Ну вот, — сказала она с мрачным удовлетворением, когда перо одного из самописцев наконец нарисовало сдвоенный зубец на первом горбе, а второй оказался значительно более плоским. — Типичная реакция на ароматические углеводороды.

Искаженный профиль кардиоритма раз за разом повторялся на медленно крутящемся барабане, и Саманта перешла к следующему аквариуму.

— Видишь пичок во впадине? Свидетельство частичного ускорения сердечных сокращений. Это действует кадмий в разбавлении десять к миллиону. В концентрации сто к миллиону он погубит всю морскую живность, при пятистах частях медленно умертвит человека, а если попадет в воздух или жидкость при соотношении семьсот частей на миллион, то примется быстро убивать людей.

Заинтересованность Николаса превратилась в завороженность. Он взялся помогать Саманте с регистрацией результатов эксперимента, регулировал расход воды и концентрацию химикатов… Понемногу они повышали насыщенность растворов, и легкие перья самописцев бесстрастно фиксировали растущее беспокойство, а затем и агонию моллюсков.

От омерзения и страха при виде процесса дегенерации Ник едва мог подобрать слова.

— Это просто жутко…

— О да. — Саманта отошла от аквариумов. — Такова природа смерти. Однако у этих организмов нервная система настолько рудиментарна, что они — в отличие от нас — не испытывают боли. — Девушка невольно поежилась. — Но представь, что весь океан отравлен подобно любому из этих резервуаров… представь немыслимые страдания десятков миллионов морских птиц, млекопитающих, тюленей, черепах, китов… И затем представь, что может случиться с человечеством. — Она сбросила с плеч лабораторный халат и вскинула глаза на стекловолоконную кровлю. — Знаешь, я проголодалась… И ничего удивительного! Уже стемнело!

Пока они на пару прибирались в лаборатории и проверяли, в порядке ли насосы и прочее постоянно включенное оборудование, Саманта продолжала рассказывать:

— За пять часов мы с тобой протестировали более полутора сотен образцов загрязненной воды и получили точные параметры реакции организмов на пятьдесят опасных веществ — при затратах в полдоллара на образец. — Она погасила свет. — То же самое, но с помощью спектроскопа обошлось бы в десять тысяч долларов, да и пришлось бы на две недели задействовать целую команду опытных специалистов.

— Да ты настоящий фокусник, — сказал ей Николас. — Умница. Я впечатлен, серьезно говорю.

Возле раскрашенного в психоделические цвета «шевроле» она остановила Ника и виновато взглянула ему в лицо.

— Ты не против, если я тобой немножко похвастаюсь?

— Это как прикажете понимать? — насторожился он.

— Наши ребята собрались поужинать креветками. Спать будут прямо на борту, а с утра выйдут помечать тунцов… Но мы можем и не ходить с ними. Возьмем себе еще бифштексов, вина…

Но Николас ясно видел, как ей хочется в море.

Он был длиной пятьдесят пять метров, этот ветхий кошельковый сейнер, пришвартованный к дальнему концу университетского причала. Рулевая рубка нелепо торчала поверх надстройки, напоминая то ли будку ночного сторожа, то ли деревенское отхожее место. Даже слоями новой краски не удалось замаскировать дряхлость судна.

Еще на подходе к причалу Саманта с Ником услышали голоса и смех, доносившиеся из-под палубы.

«Ловкач Дики», прочитал Ник название судна на высокой, уродливо загнутой корме.

— А мы от него в восторге, — сообщила Саманта, ступив на узенькие расшатанные сходни. — Он принадлежит университету, одно из четырех наших исследовательских судов. Остальные три — вполне современные и новомодные, по двести футов длиной, однако именно «Ловкачом» мы пользуемся для коротких вылазок в Мексиканский залив или на острова. А потом, это своего рода факультетский клуб.

Кают-компания была обставлена скудно, на монастырский манер — голые деревянные скамьи, одинокий длинный стол, — однако атмосфера в ней царила под стать дискотеке. В кубрик под завязку набилась загорелая молодежь обоих полов: и парни, и девушки носили линялые джинсы, а длиной выцветших на солнце, растрепанных волос соперничали друг с другом. В воздухе стоял густой аромат вареных креветок и топленого масла, стол ломился от галлонных бутылей калифорнийского вина.

— Эй! — подала голос Саманта, силясь перекричать какофонию шутливой перебранки, острот и серьезных научных споров. — Это Николас!

Нечто вроде затишья спустилось на своеобразное факультетское собрание, и все принялись разглядывать Ника с настороженным, ревнивым любопытством, которое характерно для любой тесно сплоченной социальной группы, где не очень-то жалуют новичков и чужаков. Ник невозмутимо уставился в ответ, встретил взглядом каждую пару глаз, начиная потихоньку догадываться, что, несмотря на более чем диковатые прически, неформальные одеяния и внушительное количество бород, эта группа была подлинно элитарной. В каждом лице светился острый ум, взгляды быстрые, цепкие, и во всех физиономиях без исключения читалась гордость и уверенность в себе.

Во главе стола сидела внушительная личность: мужчина в возрасте Ника или чуть постарше, поскольку в его бороде виднелись седые пряди, а обветренное, прокаленное солнцем лицо изрезали глубокие морщины.

— Приветствую вас, Ник, — прогромыхал он. — Не буду делать вид, что мы о вас не наслышаны. Саманта нам не раз докладывала о том, как…

— Том Паркер, здесь вам не научная конференция, — немедленно вмешалась Саманта, и все рассмеялись. Люди оживились, неловкость улетучилась, и отовсюду послышались дружелюбные приветствия.

— Хэлло, Ник, я Салли-Анн. — Симпатичная девушка с васильковыми глазами стеснительно поправила очки и сунула ему в руку граненый стакан с красным вином. — Извините, но у нас не хватает бокалов, так что, боюсь, вам с Самантой придется делиться друг с другом.

Затем она подвинулась, освободив несколько дюймов на лавке, и Саманта села Нику на колени. Вино оказалось крепким, терпким и тут же защипало язык. Впрочем, Саманта отпила свой глоток с таким же удовольствием, как если бы ей предложили шато-лафит 1953 года. Она лизнула Ника в ухо и прошептала:

— Том — профессор биофака. Славный дядька, самый лучший. После тебя, конечно.

Со стороны камбуза появилась женщина с миской топленого масла и громадным блюдом, на котором высилась гора ярко-розовых креветок. Она поставила угощение по центру стола, раздались бурные аплодисменты, и все с откровенным удовольствием навалились на еду.

Женщина была высокой, с заплетенными в косы темными волосами, выражение ее лица выдавало в ней сильную натуру. Ладно сидевшие брюки подчеркивали гибкость и атлетизм ее тела, хотя по возрасту она явно была старше остальных представительниц прекрасного пола. Встав возле Тома Паркера, она положила ему руку на плечо, и в этом жесте читалась многолетняя привязанность.

— Это Антуанетта, его супруга.

Женщина услышала свое имя и улыбнулась вновь прибывшим. Ее ласковые темные глаза за секунду дали оценку Николасу, затем она кивнула и сложила большой и указательный пальцы буквой «О», адресовав свое одобрение Саманте, после чего вновь скрылась на камбузе.

Еда не мешала беседе, вернее, непринужденной болтовне, которая быстро перескакивала с шуток на весьма серьезные и очень специализированные дискуссии; живые, прекрасно тренированные и образованные умы генерировали идеи, которые сталкивались друг с другом подобно костяным бильярдным шарам, в то время как намасленные пальцы ловко отрывали длинноусые креветочные головы, извлекали из серповидных телец нежное белое мясо и оставляли липкие следы на винных стаканах.

Когда кто-то из них вмешивался в спор, Саманта на ухо Нику шептала имена и перечисляла заслуги.

— Это Хэнк Питерсен, он пишет докторскую по голубым тунцам, про их размножение и миграционные маршруты. Как раз он и является научным руководителем завтрашней экспедиции… А это Мишель Ранд, она здесь по обмену с Калифорнийским университетом, занимается китами и морскими свиньями…

Тем временем обсуждение вдруг превратилось в негодующее бичевание некоего капитана, который неделей раньше самым наглым образом прочистил свои нефтяные трюмы прямо во Флоридском проливе, в результате чего тридцатимильное пятно мазута было подхвачено Гольфстримом. Сделал это он как тать в ночи, под покровом мрака, и сменил курс, едва вышел в Атлантику.

— Но ничего, мы его вычислили! — прорычал Том Паркер, всем своим видом напоминая взбешенного медведя. — Как по отпечаткам пальцев, так что он у нас сейчас на мушке.

Ник знал, о чем идет речь: немного разлитой нефти отправляли на газоспектрографический анализ, результаты которого затем сравнивали с составом образцов, которые подразделения береговой охраны брали в трюмах подозреваемых танкеров. Точность идентификации настолько высока, что можно безбоязненно подавать иск в международный суд.

— Да только вся проблема в том, как притянуть мерзавца к ответу, — бушевал Том Паркер. — Когда его настигла береговая охрана, он был уже в полусотне миль от наших территориальных вод, а судно зарегистрировано в Либерии… Я на последней конференции уже выступил с целым пакетом предложений, но дело идет медленно.

Здесь Ник решился впервые присоединиться к разговору. Он повел речь о трудностях юриспруденции международного масштаба, о методах контроля и привлечения к ответственности самых злостных нарушителей… Затем он перечислил те меры, что уже были приняты на текущий момент, изложил планы и, наконец, рассказал о том, что сам считает необходимым для защиты моря.

Говорил он спокойно, сжато, четкими фразами, и Саманта с гордостью отметила, как внимательно слушают ее Николаса Берга. Стоило ему замолкнуть на минутку, переводя дух, как народ тут же бросился задавать непростые, а подчас и острые вопросы. Ник отвечал в той же манере, бил всегда в точку благодаря богатейшему опыту и знаниям этой темы и мало-помалу начал замечать, как меняется к нему отношение всей этой группы, как растет их уважение и появляются иные признаки того, что они готовы принять его в свои ряды, ибо он грамотно пользовался сложной терминологией, логика его была безупречна, и все понимали, что он один из своих, один из элиты.

Сидевший во главе стола Том Паркер вдумчиво слушал, периодически кивая или хмуря брови, в то время как стоявшая рядом Антуанетта, чей тонкий стан он обнимал одной рукой, рассеянно перебирала шевелюру мужа.

Том Паркер обнаружил косяк в сорока милях от берега, где быстрые голубые воды теплого Гольфстрима заворачивали к северу. Неподалеку, на фоне кучево-дождевых облаков, которые застили горизонт, «работали» птицы. Они казались пятнышками яркого света, когда, сложив крылья, камнем падали в темно-синюю воду, поднимая фонтаны брызг, напоминавшие крошечные взрывы. Через несколько секунд, вынырнув с глубины, они струнами вытягивали шеи, заглатывая очередную рыбешку, а затем, потрясая раздутым подклювным мешком, взмывали в небо, формируя охотничью карусель, — и все повторялось сначала. Их были сотни, они кружили и падали, как снежинки.

— Анчоусы, — буркнул Том Паркер. Члены экспедиции и сами видели взбудораженную поверхность воды прямо под стаей. — А может, и бонито.

— Нет, — помотал головой Ник. — Это голубые тунцы.

— Уверен? — Том насмешливо улыбнулся.

— Смотри, как они сгоняют в кучку мелкую рыбу. Нет, это тунцы, — упрямо повторил Ник.

— Спорим на пятерку? — предложил Том, перекладывая штурвал. Дизель «Ловкача» громыхнул, и сейнер пошел крейсерским ходом.

— Согласен, — улыбнулся Ник в ответ. В ту же секунду из воды выпрыгнула рыба — ни дать ни взять лоснящаяся торпеда длиной с мужскую руку. Она взлетела футов на шесть в воздух, перевернулась в полете и ударилась о воду со шлепком, которого не заглушил даже рокот дизеля. — Тунец, — бесстрастно заметил Ник. — Голубой североатлантический. Каждый фунтов под двадцать.

— Пять долларов, — удрученно улыбнулся Том. — Если так и дальше пойдет, ты меня без рубашки оставишь. — С этими словами он шутливо ткнул Ника кулаком в плечо, затем обернулся к открытому окну рулевой рубки и рявкнул: — О’кей, ребята, у нас голубые тунцы!

На палубе послышались топот ног и возня. С веселыми выкриками все кинулись разбирать лесы и приспособления для маркировки плавников. Сейчас власть в свои руки получил Хэнк: именно он был экспертом по голубым тунцам и, пожалуй, лучше всех знал их репродуктивные привычки, миграционные маршруты, пищевые цепочки… «Но вот когда дело касается поимки, — отметил Ник про себя, — Хэнк, наверное, принес бы больше пользы в качестве кузнеца».

Рыбаком не был и Том Паркер. Он умудрился наехать на косяк, бросив «Ловкача» прямо в середину и обратив в паническое бегство и рыб, и птиц. По чистой случайности один из ученых мужей на корме подцепил зазевавшегося тунца, и после изрядного пыхтения и сопения на фоне подбадривающих, но бестолковых советов на палубу вывалили одинокую тушку: тунец, но не взрослый, а так, из молодняка. Рыбина прыгала и подскакивала, нещадно ударяя хвостом по настилу, силясь увернуться от оравы галдящих научных работников, которые то и дело поскальзывались на рыбьей слизи, сбивая друг друга с ног. Наконец дело было сделано: свободолюбивого недоросля загнали в угол, прижав к фальшборту. Первые три попытки поставить пластиковую метку потерпели фиаско, и движения Хэнка, который орудовал маркировочным дротиком, становились все более хаотичными и раздраженными. Под конец он едва не преуспел в постановке бирки на откляченный зад Саманты, которая в это время стояла на коленях, пытаясь убаюкать изумленную рыбу, обняв ее обеими руками.

— И часто вы этим занимаетесь? — кротко поинтересовался Ник.

— С этими балбесами в первый раз, — признался Том Паркер. — Да ты, наверное, и сам догадался.

Триумфаторы заботливо возвратили тунца в его родную стихию, хотя зазубренный штифт метки оказался в опасной близости от жизненно важных органов. Впрочем, даже если инородный предмет каким-то чудом и не убьет злосчастную рыбу, то грубое обращение было вполне на это способно. Тунец с такой силой бился о палубу, что из его жабр сочилась кровь. Он медленно дрейфовал по течению пузом вверх и ничем не показывал, что слышит встревоженные вопли Саманты:

— Плыви! Да плыви же ты, глупый!

— Ничего, если я попробую то же самое, но моим способом? — спросил Ник, и Том без возражений уступил командный пост.

Николас отобрал четверку самых ловких и крепких парней и быстро провел с ними практикум на тему ловли ручной лесой, показал, как правильно забрасывают приманку и вываживают рыбу подергиванием, пропуская и придерживая лесу между ногами. Затем он разбил молодых людей на пары и расставил их вдоль релинга правого борта, поручив второму номеру каждой двойки быть наготове с маркировочным дротиком. Хэнку Питерсену, который устроился на крыше рулевой рубки, полагалось регистрировать параметры пойманных рыб и номера бирок.

В течение следующего часа они отыскали еще один косяк, и Николас стал потихоньку выписывать круги и приближаться к центру, подгоняя анчоусов к тунцам, затем положил и зафиксировал руль на правый борт, чтобы «Ловкач» двигался самостоятельно, после чего заторопился на палубу.

От попавших в окружение рыбин поверхность воды кипела, напоминая кашу из расплавленного, поблескивающего серебра; тут и там торпедами проносились темные силуэты голодных тунцов.

Через несколько минут четверка Ника набрала ровный ритм, забрасывая крючки с наживкой во вспененное море и почти немедленно выдергивая лесу взмахом руки над головой, что не требовало особых усилий. Заглотнувшая крючок рыба вылетала из воды, и ловец зажимал ее локтем левой руки подобно тому, как это проделывает защитник с мячом в американском футболе. Холодные плотные и скользкие тушки били хвостами и силились вырваться, но попытки их были тщетными. Затем Ник показал, как надо вынимать крючок из челюстей, чтобы не повредить нежные жабры. Пока первый номер придерживал рыбину, его помощник втыкал зазубренный маркировочный дротик в толстенький мускул в тыльной части спинного плавника. Когда же помеченного тунца перебрасывали обратно через борт, последствия всей этой процедуры оказывались столь незначительными, что рыбы практически немедленно возобновляли свой обед, накидываясь на крошечных анчоусов, сбившихся в плотный косяк.

Каждая маркировочная бирка имела свой номер и надпись на пяти языках с просьбой переслать ее в университет Майами, сопроводив посылку описанием, где и когда данный образец был выловлен, что позволит в будущем получить важные сведения о годовом цикле миграции тунца в Мировом океане. От нерестилищ в Карибском море эта рыба с течением Гольфстрима попадала на север, затем пересекала Атлантику в восточном направлении, потом на юг, вокруг мыса Доброй Надежды, хотя часть миграционного потока заходила на охоту в Средиземноморье, — впрочем, степень загрязнения этой акватории, которая практически полностью окружена сушей, в последнее время начинала менять привычки тунца. От мыса Доброй Надежды рыба вновь шла на восток, затем огибала Австралию с юга, совершала гигантский заплыв через Тихий океан, минуя опасный коридор из японских ярусников и калифорнийских рыбопромышленников, подныривала под ледяные воды в районе мыса Горн и наконец возвращалась к своим карибским нерестилищам.

«Ловкач» шел на закатное солнце, торопясь домой. Ученые сидели на крыше рулевой рубки, болтая и попивая пиво. Николас непринужденно разглядывал команду и отметил про себя, что эти ребята обладают множеством черт, которые он так высоко ценит в людях: ум, целеустремленность и отсутствие жадности, которая портит многих представителей рода человеческого.

Запросто, словно это был бумажный пакет, Том Паркер смял пустую банку в своем громадном кулаке, достал еще парочку из соседнего рюкзака и бросил одну из них Николасу. Этот жест, похоже, нес в себе особый смысл, и, прежде чем сделать глоток, Ник отсалютовал Тому банкой.

Сраженная приятной усталостью, Саманта прижалась к Нику. Закат был умопомрачительным: горячий пурпур и расплавленное малиновое великолепие. Николас рассеянно подумал, что было бы здорово провести всю жизнь, занимаясь вот такими делами с вот такими ребятами.

Офис Тома Паркера был заставлен стеллажами до потолка. Полки ломились от сотен законсервированных образчиков, научных журналов и публикаций. Том сидел, вольготно откинувшись на спинку кресла и задрав скрещенные ноги на захламленный стол.

— Николас, я тут про тебя кое-что разведал. Ты уж не сердись, ладно? Дурацкая привычка все проверять.

— Что-нибудь любопытное? — кротко поинтересовался Ник.

— Поиск оказался делом несложным. Ты за собой оставляешь след, как… — Том запнулся в поисках подходящего сравнения, — как медведь гризли на пасеке. Черт возьми, Ник, твой послужной список более чем впечатляет.

— Да уж, постоянно нахожу себе какое-нибудь занятие, — сознался Николас.

— Как насчет пива?

Том прошел в угол, где стоял холодильник с табличкой «Зоологические образцы. Не открывать».

— Мне, пожалуй, рановато.

— Для пива рано не бывает, — изрек Том и пшикнул запотевшей банкой «Миллер», после чего взял со стола листок с биографией Ника. — Постоянно чем-то занят, а? Не то слово… Некоторые люди, похоже, прямо-таки притягивают к себе события. Забавно, правда?

Николас промолчал, и Том стал излагать дальше:

— Нам нужен человек, который умеет делать дело. Обдумывать и планировать можно сколько угодно, но всегда наступает момент, когда требуется нечто вроде катализатора, чтобы мысль и намерение претворить в действие. — Том приложился к банке, затем слизнул пену с усов. — Я знаю, что ты уже сделал, слышал, что и как ты говоришь, видел тебя в деле: эти вещи дорогого стоят. Но самое главное — я внимательно наблюдал за тобой, Ник. Ты по-хорошему, по-настоящему одержимый — как и все мы.

— Звучит так, будто ты собрался предложить мне работу.

— Что ж, не буду ходить вокруг да около. Ты прав, я действительно предлагаю тебе работу. — Он помахал большой рукой. — Да, я отлично знаю, какой ты занятой человек, но все же тешу себя надеждой, что удастся заманить тебя предложением занять должность адъюнкт-профессора. Хорошо бы, если б ты смог уделить нам время, когда дело дойдет до маневров и лоббирования в Вашингтоне. Позовем тебя на помощь, как появится надобность в настоящих мускулах, чтобы протолкнуть наши предложения. Черт возьми, нам требуются правильные контакты, требуется человек с серьезной репутацией, который сможет распахнуть нужные двери… Нам нужен человек, на практике знающий, что такое океан, и знакомый с породой бессовестных, хищных грабителей… Нам нужен человек, который, с одной стороны, обладает крепкой деловой хваткой, знает все тонкости экономики морского бизнеса, который сам строил и водил танкеры, сознает, что нужды человечества являются приоритетом номер один, но, с другой стороны, способен соотнести потребность в белке и в ископаемом топливе с величайшей опасностью превратить океаны в подобие водяных пустынь.

Том освежил глотку очередной порцией пива, пристально следя за реакцией Ника, а когда не нашел ободряющих признаков на лице собеседника, перешел на более убедительные аргументы.

— Мы — специалисты, и коль так, наш взгляд, наверное, в чем-то слишком узок. Бог свидетель, нас считают сентиментальными, наивными дурачками, а то и похуже — умалишенными фанатиками из разряда проповедников конца света или интеллектуальными хиппи. Что нам нужно, так это человек с пробивной политической силой. Понимаешь, Николас? Ведь если ты собственной персоной появишься на слушаниях в конгрессе, все эти дряхлые старцы выйдут из своего коматозного сна и включат слуховые аппараты.

Ник по-прежнему безмолвствовал, и Том, похоже, начинал впадать в уныние.

— Что мы можем предложить взамен? Я знаю, ты не особо нуждаешься в деньгах, да и ставка не превышает каких-то жалких двенадцать тысяч в год, но ведь адъюнкт-профессор — вполне симпатичная должность для начала. А уж потом можно замахнуться и на полного профессора… Кафедра прикладной океанологии или еще какой-нибудь внушительный титул, а? Придумаем чего-нибудь… Слушай, я не знаю, что еще тебе предложить, разве что упомянуть про теплое и доброе чувство в сердце, когда знаешь, что делаешь трудное дело, без которого не обойтись.

Том вновь остановился, исчерпав доводы, и досадливо махнул рукой.

— Я вижу, это тебе совсем не интересно, да?

Ник пошевелился, разминая плечи.

— Когда приступать? — спросил он. Лицо Тома расплылось в широченной улыбке, и Ник протянул руку. — Пожалуй, теперь и мне пиво не помешает.

Прохладная вода бодрила. Ник и Саманта заплыли так далеко, что земля почти растворилась в вечерних сумерках. Наконец они повернули к берегу, держась рядом. Пляж был полностью безлюден, окна ближайших кондоминиумов светились не ярче звезд на небе, да и людские голоса, смех и музыка звучали едва ли громче криков чаек.

Пожалуй, пришло время обо всем рассказать Саманте. Ник в подробностях описал беседу с шейхами, не оставив в стороне их предложение выкупить буксирно-спасательную компанию.

— И что ты решил? — негромко спросила девушка. — Ведь ты не собираешься продавать «Океан»?

— За семь миллионов долларов чистыми? Ты понимаешь, какая это сумма?

— Я с такими громадными цифрами обращаться не умею, — пошутила Саманта. — Но тогда чем ты будешь заниматься? Не могу вообразить тебя за боулингом или игрой в гольф до конца твоих дней.

— Сделка предусматривает, что я буду руководить «Океаном» от их имени в течение двух лет. А потом… Понимаешь, мне тут предложили подработку, которая вполне может заполнить свободное время, если оно, конечно, останется.

— Ты о чем?

— О должности адъюнкт-профессора при университете Майами.

Саманта остановилась как вкопанная и развернула Ника к себе лицом.

— Ты смеешься надо мной! — укоризненно воскликнула она.

— Ну, положим, это только для начала, — добавил Ник. — Годика через два, когда я совсем отойду от дел с «Океаном», есть вероятность, что меня будет поджидать кафедра прикладной океанологии.

— Не может быть!

Саманта обеими руками ухватила Ника за плечи и даже немного встряхнула.

— Том хочет, чтобы я пробивал прикладные аспекты экологических исследований: лоббировал предложения в законодательных органах, выступал на морских конференциях… Своего рода наемный стрелок под стягом «Гринписа».

— О Николас! Николас!

— Спаси и сохрани! — ужаснулся он. — Ты опять расплакалась!

— Я стараюсь держаться, но…

Мокрая, холодная и шершавая от налипшего пляжного песка, девушка бросилась ему в объятия. Ее тело подрагивало от радости.

— Николас, ты хоть понимаешь, что это значит? А? Да ничего ты не понимаешь!

— А ты просвети меня, — предложил он. — Ну и что это значит?

— Значит это, что в будущем мы сможем делать все сообща, не просто ужинать вместе и кувыркаться в постели, но все-все-все! Работать и веселиться! Жить вместе, как и полагается мужчине и женщине!

Она робко замолкла, словно ее саму потрясла грандиозность открывшейся перспективы.

— Такими планами меня не испугаешь, — ласково прошептал он и приподнял ее подбородок для поцелуя.

Они смыли с себя соль и песок, еле уместившись в тесной, заполненной душистым паром кабинке, а затем, улегшись в темноте на лоскутном одеяле, под звуки далекой музыки принялись ткать мечту о будущей жизни.

Всякий раз, когда один из них уже готов был провалиться в сон, другой вспоминал очередную невероятно важную вещь и пихал в бок, желая поделиться.

— Мне надо во вторник быть в Лондоне.

— Ну зачем ты портишь такой вечер… — бормотала Саманта.

— К тому же мы спускаем «Морскую ведьму». Седьмого апреля.

— Я не слушаю, — шептала она. — Заткнула уши пальцами.

— Примешь участие в церемонии? Разобьешь бутылку шампанского, благословишь в плавание…

— Ничего не слышу.

— А вот Жюль с удовольствием согласится на эту роль.

— Николас, я не могу потратить всю жизнь в перелетах через Атлантику, даже для тебя. У меня работы невпроворот.

— Там и Питер будет. Что, интересует такая приманка?

— Это нечестно. Шантажист, — запротестовала она.

— Так ты приедешь?

— Ты сам знаешь, что да. Не пропущу ни за какие блага на свете. — Она придвинулась поближе. — Сочту за честь… Сердцеед несчастный.

— Теперь у меня две морские ведьмы.

— А ты мой колдун.

— Ничего себе компания, — хмыкнул он. — Натворим чудес полный короб.

— Слушай, раз уж мы с тобой не спим и сейчас только два часа утра, то… Ничего, если я попрошу сотворить для меня еще одно нескромное чудо из твоего репертуара? Буду очень обязана.

— Всегда с большим удовольствием…

Выходя из американского консульства, Николас взглянул на «Ролекс». Пожалуй, еще слишком рано. Поэтому он умерил темп и неторопливо зашагал по площади Согласия, не обращая внимания на мелкий дождик, успевший осыпать бисером его короткополое пальто.

Лазарус, как выяснилось, прибыл на место встречи первым и сейчас стоял под одной из статуй на углу площади, ближайшем к французскому адмиралтейству.

— Пойдемте подыщем себе место потеплее, — предложил Ник, даже не поприветствовав коротышку.

— Нет, — сказал Лазарус, блеснув толстенными линзами очков, от которых его глаза вечно казались навыкате. — Лучше побродим.

Он повел Ника в подземный переход, оттуда они поднялись на прогулочную эстакаду над набережной Сены и направились в сторону Пти-Пале.

В такой неприятный, сырой день они оказались здесь единственными пешеходами. Впрочем, чтобы убедиться в этом окончательно, Лазарусу потребовалась прошагать еще три-четыре сотни метров, постоянно сбиваясь с шага и пытаясь подстроить семенящую походку к широкой поступи спутника. «Все равно что прогуливаться с Тулуз-Лотреком», — усмехнулся Ник про себя. Лазарус заговорил, то и дело оборачиваясь, а когда их обогнала парочка бородатых алжирских студентов в армейских куртках, он дождался пока они не отойдут подальше, и лишь после этого продолжил.

— Вы помните, что мы договорились: никаких письменных сведений? — пропищал он.

— Да, я заранее запасся диктофоном. Он у меня в кармане, — заверил его Ник.

— Ну хорошо, на это вы имеете право.

— Весьма обязан, — сухо обронил Ник.

Лазарус сделал паузу. Ни дать ни взять вычислительная машина, в которую заправляют новую бобину. Затем он вновь обрел голос, но на сей раз речь его звучала по-иному: она приобрела монотонный, механический оттенок, как если бы он и впрямь был автоматом.

Лазарус начал с описания перемещений акций среди тридцати трех компаний, которые составляли собой конгломерат «Флотилии Кристи», объясняя каждую сделку за предшествующие полтора года.

Коротышка извергал факты с такой легкостью, будто считывал их из регистрационных книг. «Он наверняка получил прямой доступ, — сообразил Николас, — ведь по-другому такой точности добиться нельзя». Его информант знал все: даты, количество акций, имена индоссантов и преемников… Лазарус не упустил из виду даже трансферт собственных акций Ника в буксирно-спасательной компании «Океан» в обмен на соответствующее число акций «Флотилии Кристи». Безошибочность этих сведений свидетельствовала о том, что и прочие данные Лазаруса были столь же правильными. Такая демонстрация полной компетентности по этому вопросу впечатляла, однако невероятная запутанность сделок скрывала от Ника суть операций. Придется внимательно проработать это на досуге. Все, до чего он пока что додумался, было предположение, что некто устраивает дымовую завесу.

Они остановились на углу Елисейских полей и Рю-де-ла-Боети. Ник бросил взгляд вниз: бесформенная нашлепка, сходившая у Лазаруса за нос, приобрела нездоровый красный цвет. Холод делал свое дело, к тому же дыхание Клода стало затрудненным из-за усилий, потраченных на долгую ходьбу. Нику неожиданно пришло в голову, что маленький шпион был, надо полагать, астматиком, и тот, будто прочитав его мысли, извлек из кармана серебряную коробочку с бирюзовой инкрустацией, достал оттуда розовую пилюлю, кинул ее в рот, а затем повлек Ника в фойе какого-то кинотеатра, где купил билеты на двоих.

Давали порнофильм, американскую «Глубокую глотку», но с французским дубляжем. Пленка была сильно поцарапана, а с синхронизацией звука дело обстояло и вовсе худо. Спутникам легко удалось найти два свободных кресла на задних рядах, подальше от людей, которых, впрочем, почти и не было в этом кинозале.

Лазарус, не отрываясь от экрана, приступил ко второй части своего отчета. Теперь речь шла о детальной разбивке потоков наличности в рамках группы «Флотилии Кристи», и Ник в который раз изумился глубине познаний Клода.

Коротышка нарисовал картину привлечения чудовищных средств, которые двигались строго контролируемыми потоками под управлением тактического гения. Рука Дункана Александера чувствовалась с такой же легкостью, с какой Ник мог бы прочитать его щегольски выведенные инициалы. Затем вдруг наступил момент, когда движение средств перестало выглядеть уверенным, возникли водовороты и отливы, небольшие разрывы и даже несуразности, которые царапали глаз, как царапал бы слух сбивчивый бой поломанных часов. Лазарус завершил эту часть своего отчета кратким резюме о финансово-кредитном положении группы на дату, отстоявшую на четыре дня до встречи с Ником, и тот понял, что его подозрения обоснованны. Дункан вел «Флотилию Кристи» по лезвию ножа.

Ник погрузился в потертое бархатное кресло, сунув руки в карманы пальто, и вроде бы следил за невероятными фокусами, которые проделывала мисс Лавлейс на экране, хотя в действительности перед его глазами стояло нечто совсем иное. Лазарус воспользовался передышкой, достал аэрозольный баллончик, навернул насадку и с шумом впрыснул лечебный туман в глотку. Облегчение, судя по всему, пришло немедленно.

— Страхование судов, которыми владеет группа «Флотилия Кристи»… — Он приступил к третьей части, вновь стал сыпать именами, цифрами и датами, и на сей раз Ник ухватил-таки общую тенденцию. Дункан использовал свое внутрифирменное финансово-страховое подразделение «Лондон-Европа» для страхования рисков всех судов, после чего задействовал механизм рыночного перестрахования, частично распределяя такие риски, что давало ему право выиграть весьма кругленькую франшизу: тот самый принцип самостоятельного страхования, против которого столь резко выступал Николас и который с такой силой ударил Дункана по темечку, когда случился инцидент с «Золотым авантюристом».

Последним в перечне Лазаруса шел «Золотой рассвет», и Ник поежился на сиденье, едва заслышав это название. Практически сразу он понял, что здесь дело ох как нечисто.

— «Флотилия Кристи» не обращалась в Ллойд за инспекцией этого судна. — Этот факт Николасу был уже известен. — При этом, однако, им удалось получить первоклассный рейтинг через континентальные агентства.

С другой стороны, такой рейтинг можно было получить с куда меньшими усилиями, и, таким образом, он котировался ниже престижного рейтинга А-1 от Ллойда.

Лазарус продолжил изложение, понизив голос, потому что в этот момент в почти безлюдный зал вошел еще один киноман и занял место двумя рядами впереди.

— Страхование оформлялось за рамками Ллойда.

Итак, основной риск взяла на себя «Лондон-Европа». «Пусть и не в полном объеме, но Дункан опять самостраховался», — мрачно отметил Ник.

— Другими подписчиками выступили…

Лазарус перечислил ряд компаний, которые приняли на себя частичный риск по схеме перестрахования с подачи Дункана. Но все это выглядело настолько размазанно, туманно… Лишь тщательный анализ цифр мог бы дать Николасу ясное понимание того, чем занят Дункан, сколько именно составляет реальный объем страхования, а сколько — чистый блеф, чтобы создать у кредиторов впечатление полного покрытия и тем самым гарантии сохранности их инвестиций.

Кое-какие имена страховщиков были знакомы: они прозвучали в списке преемников, которые получили акционерные позиции во «Флотилии Кристи».

«Что же получается?» — размышлял Ник. Дункан покупает страхование за счет кредитных средств? По ценам, пойти на которые может заставить лишь отчаяние? Конечно же, он просто обязан организовать покрытие риска. Без страховки все эти финансовые дома, банки и институциональные инвесторы, которые ссужали деньги «Флотилии Кристи» на постройку чудовищного танкера, начнут рыть против Дункана. Его собственные акционеры поднимут такой вой, что… Нет, Дункан Александер должен это сделать, хотя бы и на бумаге, без реального обеспечения… Эдакий порочный круг. Змея, поедающая свой хвост…

Все это очень хорошо, однако следы слишком уж грамотно запутаны, по ним прошлись метелочкой, завязали все распущенные концы… Лишь знание «Флотилии Кристи» до мелочей позволило Нику заподозрить неладное, а на разматывание всего клубка может уйти год, даже если работать возьмется целая бригада аудиторов. Самым легким способом остановить Дункана была утечка информации: пусть главные кредиторы, финансировавшие постройку «Золотого рассвета», тоже познакомятся с сомнительными обстоятельствами. Впрочем, Ник тут же сообразил, что этого недостаточно — ведь нет прямых и безусловных доказательств, все это лишь рассуждения, косвенные намеки. Инсинуации, если угодно. К тому времени, когда эксгумируют погребенные факты и выложат гниющие останки на стол для обозрения финансовыми патологоанатомами, «Золотой рассвет» уже будет бороздить открытое море, неся в своем чреве миллион тонн нефти-сырца. У Дункана окажется предостаточно времени, чтобы заграбастать прибыль и продать танкер какому-нибудь абсолютно неподконтрольному греку или китайцу — ведь таковы были его хвастливые заявления. О нет, не так-то просто остановить Александера, в это нельзя верить ни на секунду, иначе потерпишь полное фиаско. Даже если его кредиторы узнают всю подноготную о фиктивном страховании «Золотого рассвета», не окажется ли, что они и без того слишком глубоко погрязли в этом деле? Что, если они просто примут на себя посильный риск, распределят его между собой, а оставшуюся финансовую удавку поплотнее затянут на горле Дункана? Нет-нет, его надо останавливать иным путем. Его надо заставить пойти на переделку всего гигантского корпуса судна, заставить принять на себя моральный риск, заставить следовать тем стандартам, которые Николас изначально предусмотрел для танкера…

Лазарус завершил страховую часть своего отчета и резко встал, как раз в тот момент, когда мисс Лавлейс собиралась проделать нечто совсем уже непостижимое. Со вздохом облегчения Ник проследовал за ним на выход в холод парижского весеннего вечера. Вдыхая пары переполненного города, они возвращались обратно, пересекая восьмой округ. Выделывая крошечные танцевальные шажки, Лазарус поведал всяческие подробности о фрахтовых контрактах по всем судам «Флотилии Кристи» — имена фрахтовщиков, тарифы, даты истечения срока действия, — и Николас вновь узнал многие имена и договоры, которые он сам некогда заключал или которые были продлены лишь с незначительными поправками. Он полностью полагался на диктофон, что лежал у него в кармане, и внимал вполуха, в то время как сам размышлял о том, что услышал от этого удивительного человечка… Словом, когда, фигурально выражаясь, ударил гром небесный, он этого даже не понял поначалу.

— Десятого января «Флотилия Кристи» подписала фрахтовый контракт с «Ориент амекс». Продолжительностью десять лет. Судно — «Золотой рассвет». Тариф составляет десять центов США за сто тонно-миль, минимальная гарантированная длина маршрутов семьдесят пять тысяч морских миль в год.

Николас поначалу отреагировал только на имя судна и лишь затем осознал всю важность только что произнесенных слов. Цена — десять центов за каждую сотню тонно-миль — была в корне неверной, слишком большой, до смехотворности большой в условиях вялого рынка. Затем название компании — «Ориент амекс»… В голове что-то промелькнуло, но что?..

Николас остановился как вкопанный, и какой-то пешеход даже наткнулся на него. Николас без церемоний оттолкнул его и продолжил отчаянно рыться в памяти, желая раскопать заветные, похороненные кусочки информации. Лазарус тоже остановился и терпеливо ждал. Наконец Ник положил руку на его низенькое плечо.

— Мне срочно нужно выпить.

Он затянул Клода в небольшую забегаловку, где висел плотный туман от работавшей кофеварки и едкого дыма сигарет «Галуаз», и усадил его за крошечный столик возле окна, выходящего на тротуар.

Лазарус чопорно попросил воды «Виттель» и принялся попивать из стакана с видом оскорбленной добродетели, в то время как Николас подливал содовую в виски.

— «Ориент амекс», — сказал Ник, едва официант отошел от их столика. — Расскажите мне про них.

— Эта тема находится вне исходных рамок моего поручения, — деликатно возразил Лазарус.

— Выставьте мне счет, — предложил Ник.

Лазарус сделал паузу, как бы меняя магнитные бобины в мозгу, и заговорил:

— «Ориент амекс». Представляет собой компанию, зарегистрированную в США с первоначальным акционерным капиталом в размере двадцати пяти миллионов акций номинальной стоимостью десять долларов каждая… — Он перечислил целый ворох сухой статистики. — В настоящее время ведет значительные геологоразведочные работы в западной Австралии и Эфиопии, а также разведочное бурение на шельфе в пределах территориальных вод Норвегии и Чили. Построила нефтеперерабатывающий завод в Техасе, рассчитанный на новый тип атомно-каталитического крекинга, впервые апробированного на экспериментальной установке, относящейся к означенному НПЗ. Пуск завода намечен на июнь сего года, с выходом на полную проектную мощность по истечении двух лет.

Все это было как-то смутно знакомо Николасу. Названия… Собственно крекинг-процесс для расщепления малоценных высокоуглеродистых соединений и превращения их в атомы углерода с последующим синтезом в куда более ценные для промышленности низкомолекулярные соединения…

— Компания эксплуатирует продуктивные скважины в Техасе, на шельфе Санта-Барбара, в южной Нигерии, а также владеет достоверными запасами на промысле Эль-Баррас в Кувейте, нефть которого и будет являться сырьем для нового галвестонского нефтеперерабатывающего завода.

— Бог ты мой… — Ник ошеломленно уставился на своего информатора. — Эль-Баррас… Но ведь эта нефть загрязнена кадмием, ее запретили к использованию…

— Промысел Эль-Баррас представляет собой месторождение, естественным путем обогащенное тем катализатором, который необходим для нового крекинг-процесса.

— И какие там данные по кадмию? — требовательно спросил Николас.

— Западный участок промысла показывает две тысячи долей на миллион, в то время как в образцах с северо-восточной антиклинали концентрация достигает сорока двух тысяч долей на миллион. — Лазарус педантично выдавал цифры. — Нефть-сырец американского и нигерийского происхождения будет компаундироваться с нефтью Эль-Баррас и затем поступать в революционную крекинг-установку. Проектом запланирован восьмидесятипятипроцентный выход малоуглеродистых летучих соединений по сравнению с типичными сорока процентами, что повысит рентабельность в пять — восемь раз и удлинит срок службы разведанных общемировых запасов нефти на десять — пятнадцать лет.

Николас слушал этот доклад, а перед его мысленным взором стояла одна-единственная картинка: дрожащее перо самописца, регистрирующего агонию отравленного кадмием моллюска в лаборатории Саманты.

Лазарус тем временем бесстрастно продолжал:

— В ходе крекинг-процесса сульфид кадмия будет восстановлен до чисто металлической, нетоксичной формы, и этот ценный побочный продукт позволит еще больше снизить производственные издержки.

Николас помотал головой, отказываясь верить услышанному.

— И Дункан собрался это все проделать… — прошептал он. — Через два океана, по миллиону тонн за раз, в брюхе этого невесть как построенного монстра, Дункан собирается совершить то, на что не решался никто из судовладельцев… Он хочет возить кадмиевую нефть Эль-Барраса!

Из окон балкона отеля «Ритц» виднелась Вандомская площадь с ее знаменитой колонной, барельеф у основания которой был отлит из бронзы русских и австрийских пушек, прославляя боевой подвиг под Аустерлицем, где низкорослый корсиканец разбил армии обеих стран. Пока Ник разглядывал монумент, поджидая заказанный международный звонок, он быстро прикинул в уме время и сообразил, что на восточном побережье Северной Америки три часа утра. По крайней мере Саманта должна быть дома. «А если нет, — усмехнулся он про себя, — то хотелось бы узнать почему».

Зазвонил телефон, и Николас поднял трубку, не отрывая взгляда от окна.

Послышалось невнятное бормотание.

— Кто это? — спросил Ник.

— Саманта Сильвер… Послушайте, который час? Кто это? Господи, три часа ночи. Чего вы хотите?

— Передай этому мерзавцу, чтобы он натягивал штаны и убирался восвояси.

— Николас! — Раздался радостный вопль, а затем грохот и звон, от которого Ник поморщился и убрал трубку подальше от уха.

— Ах ты!.. Ну вот, я столик опрокинула. Николас, ты где? Да что же ты молчишь, Господи Боже!

— Я тебя люблю.

— Еще раз, пожалуйста. Ты где сейчас?

— В Париже. И я тебя люблю.

— О… — Ее голос приобрел унылые нотки. — А такое впечатление, что ты совсем близко. Я даже подумала, что… — Здесь она вновь взбодрилась. — Я тоже тебя люблю! Ну как ты там?

— И скучно, и грустно. Один как перст.

— Вот и славно. Ничего не меняй, не то получишь у меня. Да, кстати, я говорила, что тебя люблю?

— Просыпайся давай. Встряхнись. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— А я не сплю… Разве что чуточку.

— Саманта, послушай, что произойдет, если вылить миллион тонн ароматной арабской нефти — с концентрацией сульфида кадмия сорок тысяч частей на миллион — в воды Гольфстрима, скажем, милях в тридцати от Ки-Уэст?

— Вопрос на засыпку? В три часа ночи на него и Эйнштейн не ответит.

— Саманта, я серьезно… Так что при этом случится?

— Нефть станет транспортной средой для загрязняющих примесей. — Борясь с сонливостью, девушка все же попыталась спрогнозировать возможный сценарий. — Она расползется пленкой толщиной где-то в четверть дюйма, а в результате останется пятно длиной несколько тысяч миль и шириной четыреста — пятьсот миль, причем пятно подвижное.

— И каковы будут последствия?

— Погибнет почти вся морская живность на Багамах и восточном побережье Штатов… хотя нет, поправочка: погибнет все на корню, в том числе и нерестилища тунцовых рыб. Сюда же запишем пресноводных угрей, кашалотов и… — Саманта полностью пробудилась, в голосе зазвучал неподдельный ужас от катастрофической перспективы. — Николас, ты меня пугаешь. Что за больной юмор? Тем более в три часа ночи?

— А люди?

— Потери будут громадными, — признала она. — Кадмий в форме сульфида легко поглощается тканями, а при такой концентрации летальным окажется даже тривиальный физический контакт. Рыбаки, курортники… да любой, кто прогуляется по отравленному пляжу. — Сейчас ей полностью представился гигантский масштаб потенциального бедствия. — Значительная часть населения восточного побережья… Николас, жертвы будут исчисляться сотнями тысяч, а если пятно попадет в Гольфстрим и окажется возле Ньюфаундленда, Исландии, в Северном море… Оно отравит зоны трескового промысла, умертвит все подряд: человека, рыбу, птицу… любое живое существо. А ведь Гольфстрим заворачивает еще и к Британским островам, омывает северную часть европейского континента… Да, но почему ты меня об этом спрашиваешь? Что за викторину ты затеял?

— «Флотилия Кристи» заключила десятилетний контракт на перевозку мегатонных партий нефти с месторождения Эль-Баррас на юге Персидского залива. Сырье предназначено для нефтеперерабатывающего завода компании «Ориент амекс» в Галвестоне. В нефти этого сорта концентрация сульфида кадмия составляет от двух до сорока тысяч частей на миллион.

В шепоте Саманты прорезалась дрожь крайнего возмущения.

— По миллиону тонн за раз?! Николас, да это же геноцид! Во всей истории морских перевозок не было более страшного груза!

— Через несколько недель «Золотой рассвет» сползет со своего стапеля в Сен-Назере… и когда это произойдет, океан будет засеян семенами катастрофы.

— Маршрут из Персидского залива проходит мимо мыса Доброй Надежды…

— …Где расположено одно из самых коварных морей на свете, родина «столетней» волны, — подхватил Николас.

— Затем через Южную Атлантику…

— …В бутылочное горлышко Гольфстрима между Ки-Уэст и Кубой, а оттуда в Бермудский треугольник с его кухней ураганов.

— Николас, ты не имеешь права сидеть и молчать, — негромко сказала она. — Ты просто обязан их остановить.

— Задачка не из легких. Впрочем, я буду действовать с этой стороны, у меня есть в арсенале дюжина приемчиков, но тебе тоже придется этим заняться. Саманта, для начала свяжись с Томом Паркером. Если надо, вытащи его из постели. Пусть ударит в набат в Вашингтоне, пусть привлекает все СМИ — телевидение, радио, прессу… Нам нужна конфронтация с «Амексом», их надо заставить выступить с заявлением.

Саманта подхватила логику действий.

— Задействуем «Гринпис», они устроят пикетирование завода в Галвестоне, где «Амекс» собирается перерабатывать кадмиевую нефть. Подключим все экологические агентства страны… Вонь поднимется, как от миллиона трупов! — пообещала она.

— Замечательно. Вот и займись этим, ладно? И не забудь, кстати, вовремя оторвать свой кругленький задик от кушетки, потому что я жду тебя на спуске «Морской ведьмы».

— Кругленький, оттого что жирненький, или он у меня как яблочко? — потребовала она уточнений.

— Да-да, наливное, — усмехаясь, успокоил Ник Саманту. — А я к этому времени успею заказать ужин в номер. На вилочном погрузчике.

До конца дня Николас сидел на телефоне, систематически прорабатывая длинный перечень, составленный с помощью диктофонной записи отчета Лазаруса.

Список открывался названиями компаний, которые ссудили капитал «Флотилии Кристи» на постройку «Золотого рассвета». Затем Ник занялся теми, кто выступил подписчиком страховки корпуса судна, а также участвовал в страховании потенциального экологического ущерба.

Составляя своего рода коммюнике, он не рискнул углубиться в узкоспецифические и конкретные детали, так как не хотел давать Александеру шанс ухватиться за какую-нибудь мелочь и устроить дымовую завесу, подав иск за клевету. Впрочем, в каждом случае Николас беседовал с высшим руководством компаний, причем со многими директорами и управляющими он и прежде был на короткой ноге. В любом случае в разговорах Ник упоминал достаточное количество фактов, показывая, насколько точно ему известна степень их участия в авантюре Дункана. Он предлагал вновь — и на этот раз тщательнее — обдумать весь проект, особенно в отношении страховки «Золотого рассвета» и контракта с «Ориент амекс».

В промежутках между звонками или во время паузы, пока секретари искали нужного человека, Ник разглядывал Вандомскую площадь и в очередной раз анализировал причины, по которым он взялся за это дело.

Человек с легкостью приписывает себе самые благородные побуждения. Море подарило Николасу замечательную жизнь, вознаградило богатством, репутацией и успехом. Наступила пора погасить хотя бы часть долга, пустить долю извлеченных материальных благ на защиту и охрану океана, подобно тому, как рачительный фермер заботится о земле… Мысль, конечно, правильная, однако сейчас, заглядывая под ее сияющую поверхность, он видел и тени менее привлекательные, если не сказать хищные — типа акулы или барракуды.

Возьмем, к примеру, гордость. «Золотой рассвет» был его творением, кульминацией труда всей жизни, своего рода лавровый венец карьеры. Но его отняли у Ника, отняли и покорежили. Но даже после того как и сам танкер, и весь чудесный проект покажут свою несостоятельность, обернутся катастрофой и великим горем, имя Николаса Берга всегда будет упоминаться рядом. Мир не забудет, что грандиозная задумка исходила именно от него.

А помимо гордости, была еще и ненависть. Дункан Александер отобрал у него жену и ребенка. Дункан Александер саму жизнь у него отнял. Дункан Александер был врагом, и, согласно правилам Ника, с ним надо сражаться с той же целеустремленностью и безжалостностью, что пронизывали все существование Николаса Берга.

Ник налил себе очередную чашку кофе и разжег сигару. Сидя в полном одиночестве среди роскоши люкс-номера, он мрачно задался вопросом: «Если бы речь шла о другом человеке и о другом судне, которое взялось перевозить нефть Эль-Барраса… стал бы я так рьяно протестовать?»

Вопрос, разумеется, и не предполагал ответа. Дункан Александер — враг.

Николас поднял трубку и набрал еще один номер. Предстоял разговор, который он так долго оттягивал. Ему не нужно было заглядывать в записную книжку, переплетенную в красную телячью кожу, чтобы найти в ней телефон особняка на Итон-сквер.

— Миссис Шантель Александер, пожалуйста.

— К сожалению, сэр, миссис Александер сейчас в Кап-Ферра.

— Ну разумеется, — буркнул Ник. — Спасибо.

— Туда можно позвонить. Телефонный но…

— Да-да, я знаю.

Понятно — забыл, какой сезон на дворе. Ник набрал еще один номер, на этот раз в городке на средиземноморском побережье.

— Резиденция миссис Александер. Питер Берг у телефона.

По жилам Николаса вместе с кровью побежала волна эмоций, от которых загорелись щеки и защипало в глазах.

— Привет, мой мальчик. — Его голос прозвучал неестественно, пожалуй даже, напыщенно.

— Отец! — Неприкрытый восторг. — Слушай, как… Добрый день, сэр. Вы получили мои письма?

— Нет… Какие письма? Ты их куда отправлял?

— На квартиру в Куинс-Гейт.

— О, я туда не заглядывал… — Николас прикинул время, — почти месяц.

— А я получил твои открытки, одну с Бермуд, другую из Флориды. Просто хотел тебе написать, что…

Последовал отчет о триумфах и катастрофах мальчишки-школьника.

— Сногсшибательные новости! Я тобой горжусь. — Слушая сына, Николас представил себе его лицо, и от этого защемило сердце: он мало, непростительно мало, времени уделяет сыну. Вот оно, чувство вины. Боль от потери. Лишь в такие минуты Ник позволял себе признать, как сильно тоскует по сыну. — Здорово, Питер, просто здорово…

Мальчик хотел рассказать все и сразу, сбиваясь, путаясь в новостях, которые он копил так долго. Перескакивал с пятого на десятое, потому что одно цеплялось за другое… И разумеется, наступил момент для неизбежного вопроса:

— Отец, когда можно к тебе приехать?

— Это, Питер, мне надо согласовать с твоей матерью. Но скоро. Я тебе обещаю. — «Нет, надо уходить со скользкого льда», — в отчаянии подумал Ник. — Как там поживает «Апаш»? Ты уже участвовал в гонках?

— Да, вчера. Мама купила мне новые териленовые паруса, красные с желтым.

Выяснилось, что «Апаш» не занял-таки первое место, однако Ник тут же узнал, что повинен вовсе не шкипер яхточки, а капризы ветра, неспортивное поведение конкурентов, которые все норовили ударить в борт, оказавшись с наветренной стороны, и, наконец, нахальный арбитр, вздумавший снять «Апаша» с гонок за то, что тот якобы стартовал раньше сигнального выстрела.

— А потом, — продолжал Питер, — я все равно буду участвовать. Утром в субботу у нас…

— Питер, подожди. Где мама?

— В яхтенном домике.

— Ты не мог бы переключить туда мой звонок? Я должен с ней поговорить.

— Конечно. — Ребенку почти удалось скрыть разочарование в голосе. — Пап, но послушай… Ты обещал. Скоро, да?

— Даю слово.

— Тогда, сэр, до свидания.

В телефоне что-то щелкнуло, затрещало, и наконец раздался ее голос, безмятежный колокольчик.

— C’est Chantelle Alexander qui parle.

— C’est Nicholas ici.[15]

— О, дорогой. Как приятно слышать твой голос. Как твои дела?

— Ты одна?

— Нет, у меня ленч с друзьями. У графини очередное увлечение. Он матадор. Подумать только!

Под титулом «графини» скрывался подчеркнуто женственный и богатый гомосексуалист, который прибился ко двору Шантель. Николас будто воочию видел широкую мощеную террасу, спрятанную от посторонних глаз кронами томных сосен… Яхтенный домик-игрушка, весь словно кремовый торт, с претенциозными башенками и рыжей черепицей… Сияющая, беззаботная компания под яркими зонтиками…

— Пьер и Мими на один день пришли из Канн на своей яхте…

Пьер был сыном магната, который владел крупнейшей в Европе корпорацией по выпуску гражданских и военных реактивных самолетов.

— А Роберт… — продолжала щебетать Шантель.

Ниже террасы располагалась частная пристань и крошечная, великолепно оборудованная марина. Гости Шантель, наверное, именно там поставили свою яхту. Голые мачты лениво раскачиваются на фоне небосвода, лазурные средиземноморские волны облизывают каменный причал… В трубке Николас слышал ясный, пусть и отдаленный смех и звон бокалов — и решительно оборвал восторженное перечисление имен.

— Дункан с тобой?

— Нет, он еще в Лондоне… Освободится не раньше следующей недели.

— У меня есть новости. Ты можешь приехать в Париж?

— Ники, это невозможно. — Странно, с какой непринужденностью она пользуется его уменьшительным именем. — Завтра мне нужно быть в Монте-Карло, я помогаю Грейс с весенним благотворительным балом.

— Шантель, дело крайней важности.

— И потом, здесь ведь Питер — его нельзя оставлять одного. Может, ты сюда прилетишь? По утрам, в девять, есть прямой рейс. А я пока избавлюсь от гостей, и мы поговорим без помех.

Ник быстро прикинул ситуацию.

— Ладно. Тогда забронируй мне номер в «Негреско».

— Николас, не выдумывай. У нас тут тринадцать прекрасных спален. Мы оба цивилизованные люди, а Питер будет счастлив тебя видеть, ты и сам это знаешь.

Лазурный Берег в лице аэропорта Ниццы встретил Николаса необычно ранней весенней погодой. За ограждением, в толпе встречающих, его поджидал Питер, который нетерпеливо прыгал на месте и размахивал руками, как флотский сигнальщик. Впрочем, через минуту, когда Ник показался на выходе, он повел себя степенно, и отец с сыном обменялись торжественным рукопожатием.

— Пап, я так рад тебя видеть.

— Ого, да ты вымахал дюймов на шесть! — Николас остановился и от избытка нахлынувших чувств прижал к себе мальчика. На секунду они замерли, обнимая друг друга. Первым отшагнул назад Питер. Оба испытывали неловкость от такого проявления собственной привязанности на людях, однако Ник подчеркнуто отеческим жестом положил руку сыну на плечо и тихонько пожал.

— Ну и где машина?

Он не снял руку, даже когда они пересекали аэропортовый зал, и чем больше Питер привыкал к этой необычной демонстрации любви, тем теснее прижимался к отцу, раздуваясь от гордости.

Николас, разумеется, и сам задавался вопросом, что именно позволило ему с большей естественностью вести себя рядом с теми, кого он любит. Ответ очевиден: давать волю своим чувствам его научила Саманта Сильвер. «Николас, оставь. Хватит себя мучить». Ник, можно сказать, слышал ее голос.

Незнакомый шофер «роллс-ройса» оказался молчаливым и ненавязчивым человеком. Автомобиль покатил через Ниццу, вдоль побережья.

— Мама сейчас на той стороне залива, во дворце. Вернется только к вечеру.

— Да-да, она говорила. У нас с тобой целый день в распоряжении. — Николас расцвел в улыбке. Шофер свернул в электрические ворота, мимо белых колонн, которые охраняли въезд в поместье. — Чем займемся?

Они поплавали, поиграли в теннис, сходили на гоночной яхточке Питера в Ментон, затем подняли спинакер и, подхваченные попутным ветром, понеслись чайкой в облаке брызг, которые то и дело били в лицо. Они много смеялись, еще больше болтали, и когда Николас пошел переодеваться к ужину, то обнаружил в себе чуть ли не меланхолию от переизбытка счастья — ибо счастье это было преходящим и вскоре должно было кончиться. Он постарался прогнать мрачные мысли, однако получалось неважно. Наконец, надев белую водолазку, а поверх нее двубортный блейзер, он спустился на террасу.

Нетерпеливый, как ребенок рождественским утром, сын опередил его. Питер сидел за столом с еще мокрыми после душа волосами, от солнца и счастья его лицо светилось.

— Пап, тебе чего-нибудь налить? — с готовностью спросил он, примериваясь к серебряному подносу.

— Оставь что-нибудь в бутылке, — предупредил его Николас. Он не хотел разочаровывать Питера, лишив удовольствия оказать «взрослую» услугу, однако за сыном требовалось внимательно следить, иначе тот, неверно истолковав понятие щедрости, налил бы чудовищную порцию.

Николас осторожно отпил из стакана, задохнулся и добавил содовой.

— Великолепно, — сказал он.

Питер гордо подбоченился, и в этот момент на террасу по широкой лестнице спустилась Шантель.

Николас не нашел в себе сил отвести взгляд. Она, казалось, еще больше похорошела после их последней встречи — или этим вечером прибегла к каким-то особым ухищрениям?

На Шантель был газовый шелк цвета слоновой кости, который будто плавал вокруг ее тела при каждом движении. Последний красноватый отсвет умирающего дня, заливавший террасу через французские окна, пронзил тончайший материал насквозь и обрисовал силуэт ее изящных ног. С более близкого расстояния Николас увидел, что шелк был вышит той же нитью — слоновая кость по слоновой кости, чудесная недосказанность элегантности, а под материей читался призрачный абрис ее груди — этой удивительно красивой груди, которую он так хорошо помнил, — и бледно-розовые намеки на соски. Ник быстро отвернулся, и Шантель улыбнулась.

— Ники, — сказала она, — извини, что пришлось оставить тебя одного.

— Мы с Питером провели отличный денек.

Шантель подчеркнула форму и размер глаз, изящность скул и подбородка, причем сделала это столь тонко, что макияж был совсем незаметен. Волосы словно искрились, образуя иссиня-черное облако богатого соболиного меха вокруг головы; обнаженные плечи и руки приобрели бархатистый, медовый оттенок лепестков кремовой розы.

Да, Шантель умела показать себя безмятежно-грациозной, а великолепный, полный сокровищ особняк, вознесшийся в окружении сосен над темным океаном и сказочными огнями побережья, казался ее естественной средой обитания. Шантель заполняла громадную террасу особым светом и весельем, а озорное чувство юмора, которым она обладала на пару с Питером, заставляла их всех смеяться даже над старыми, хорошо знакомыми шутками.

Николас не мог долго таить обиду — в такой обстановке он не сумел заставить себя размышлять о ее предательстве, так что смех звучал неподдельно, а тепло встречи было искренним. Пройдя в небольшую комнату, отведенную под неформальные ужины, они расселись за столом столь непринужденно, что, казалось, их перенесло обратно во времени, в счастливые, почти забытые годы.

Имелись, впрочем, моменты, которые могли покоробить, однако интуиция Шантель была развита настолько, что женщина легко и деликатно обходила подводные камни. Она обращалась с Николасом как с почетным гостем, а на роль хозяина дома поставила сына. «Питер, дорогой, ты не мог бы разрезать мясо?» И тут же гордость и чувство собственной значимости переполняли мальчика, хотя по окончании его возни с птицей казалось, что та угодила под ножи комбайна. Шантель угощала фаршированным цыпленком по-креольски, из вина выбрала шабли, которое не вызывало каких-либо особых ассоциаций с прошлым. Музыкальным сопровождением они были обязаны Питеру. «От таких звуков можно язву заработать», — негромко бросил Николас в сторону Шантель.

Питер устроил арьергардное прикрытие, доблестно сопротивляясь течению времени, но даже он был вынужден сдаться, когда отец сказал:

— Пойдем, я тебя уложу.

Питер чистил зубы с впечатляющим старанием. Если бы не протесты Ника, это занятие затянулось бы далеко за полночь. Наконец мальчик оказался под одеялом. Ник нагнулся над ним, и сын обеими руками обнял его за шею.

— Я так счастлив, — прошептал Питер и до боли прижался к отцовским губам. Тут же, без перехода, мальчик выпалил: — А правда здорово, если бы у нас всегда так было? Чтобы тебе не надо было уезжать?

Шантель сменила диковатую музыку на приглушенные мелодии Листа, и когда Ник вернулся в комнату, она уже наливала ему коньяк в тонкостенный хрустальный бокал.

— Ну как он, утихомирился? — спросила она и почти тут же ответила самой себе: — Он прямо с ног валился, хотя и не понимал этого.

Шантель принесла Николасу коньяк, затем отвернулась и вышла на террасу. Ник последовал за ней и встал бок о бок у каменной балюстрады. Воздух был чистым, но прохладным.

— Как красиво, — заметила она. От луны расходилась широкая серебряная дорожка по морю. — Я всегда думала, что это тропинка к моим мечтам.

— Дункан, — сказал он. — Давай-ка поговорим о Дункане Александере.

Шантель поежилась и скрестила руки на груди, зябко обняв свои плечи.

— Что ты хочешь знать?

— На каких условиях ты передала ему контроль над своими акциями?

— В качестве агента, моего личного агента.

— Доверенность была генеральной?

Она кивнула.

— Оговорка о возможности отмены есть? — спросил Ник. — В каком случае контроль может вернуться к тебе?

— При разводе, — ответила она, затем покачала головой. — Но вряд ли суд станет возражать против отмены доверенности, если я на это решусь. Уж слишком она старомодная, викторианская. Я в любой момент могу обратиться за решением о снятии с Дункана агентских полномочий.

— Пожалуй, ты права, — согласился Николас. — Однако на это может уйти год, а то и больше, если только не удастся доказать его mala fides[16] — к примеру, что он сознательно нарушил оказанное ему доверие.

— А я могу это доказать, Ники? — Она повернулась к нему всем корпусом и вскинула лицо. — Он предал мое доверие?

— Этого я еще не знаю… — осторожно пробормотал Николас, но Шантель тут же прервала его:

— Я такая глупая, правда? — Ник промолчал, и тогда она продолжила срывающимся голосом: — Я знаю, что ничем не смогу восполнить тебе это, но верь мне, Николас… пожалуйста, верь мне! За всю свою жизнь я ни о чем не сожалела так сильно…

— Дело прошлое, Шантель. Все кончено. Нет смысла оглядываться назад.

— В мире нет другого такого человека, который бы вел себя как ты, который бы за обман и предательство отплатил помощью и поддержкой. Я всегда хотела тебе это сказать.

Она стояла совсем рядом, и в прохладе ночи он мог чувствовать тепло ее тела, ибо их разделяла пара дюймов, не больше. Духи Шантель, соприкасаясь с ее кремовой кожей, слегка меняли оттенок. Да, она умела носить как одежду, так и ароматы.

— Становится холодно, — отрывисто сказал Николас, взял ее под локоть и повел обратно к свету, подальше от этой опасной близости. — Нам нужно многое обсудить…

Он размеренно ходил взад-вперед по толстому темно-зеленому ковру, напоминая часового: десять шагов от застекленных дверей, мимо широкой бархатной кушетки, где сидела Шантель, поворот перед обезглавленной мраморной статуей какого-то греческого атлета времен античности, который охранял двустворчатые дубовые двери в холл, затем обратно. Расхаживая по комнате с точностью метронома, Николас в тщательно продуманной последовательности рассказал обо всем, что узнал от Лазаруса.

Шантель сидела как птичка, готовая вот-вот вспорхнуть, и лишь вертела головой, следя за Ником. Чем больше он рассказывал, тем шире становились ее и без того громадные темные глаза.

Ей не требовалось все объяснять на обывательском языке, поскольку она была дочерью Артура Кристи. Шантель поняла, о чем идет речь, когда Ник изложил свои подозрения, что Дункан Александер был вынужден пойти на самострахование корпуса «Золотого рассвета» и каким образом он использовал акции «Флотилии Кристи», чтобы купить перестрахование, хотя эти акции он наверняка уже заложил для финансирования строительства судна.

Николас воссоздал всю перевернутую пирамиду махинаций Дункана, чтобы Шантель смогла самостоятельно ее рассмотреть, и та практически немедленно увидела, насколько шаткой и уязвимой была вся эта схема.

— Ты уверен? — прошептала Шантель, и от ее лица отхлынул кремовый блеск.

Николас покачал головой.

— Я реконструировал тираннозавра по нижней челюсти, — откровенно признался он. — Возможно, форма несколько отличается, однако в одном я уверен полностью: это громадная и опасная тварь.

— Дункан может разорить «Флотилию Кристи», — еле слышно сказала Шантель. — До основания! — Она медленно обвела глазами обстановку комнаты, безделушки и сокровища, символы ее жизни. — Он подставил под удар все, что принадлежит мне и Питеру.

Николас остановился напротив и пристально смотрел на Шантель, которая впитывала в себя всю колоссальность только что совершенного открытия.

На его глазах негодование медленно сменилось растерянностью, затем страхом и, наконец, ужасом. Ему еще никогда не доводилось видеть Шантель столь перепуганной — однако сейчас, столкнувшись с перспективой лишиться брони, которая всегда ее предохраняла, она напоминала отбившееся от стада животное. Шантель передернуло.

— Николас, но разве может он все потерять? Ведь это попросту невозможно, правда?

Шантель хотела заверений, утешительных слов, но Ник мог дать ей только жалость — одну из тех эмоций, пожалуй даже, единственное чувство, которое бывшая жена никогда не пробуждала в Нике на протяжении всех минувших лет.

— Что же мне делать, Николас? — взмолилась она. — Пожалуйста, помоги мне. Господи, что мне делать?!

— Ты могла бы повлиять на Дункана, заставить его отменить спуск «Золотого рассвета» на воду — пока не будет изменен корпус и двигательная установка, пока судно не будет обследовано и надлежащим образом застраховано и пока ты не вырвешь полный контроль над «Флотилией Кристи» из его рук. — Голос Ника был ласковым, полным сострадания. — Что ж, Шантель, на сегодня, пожалуй, достаточно. Если продолжим обсуждение, то будем попросту кружить на месте, пытаясь сцапать собственный хвост. Сегодня ты узнала, что может произойти. Завтра мы поговорим, как это предотвратить. У тебя есть валиум?

Она покачала головой:

— Я никогда не пользовалась лекарствами, чтобы прятаться от жизни. — Действительно, в смелости Шантель не откажешь. — Сколько у тебя еще времени?

— Рейс в одиннадцать утра. Я должен быть в Лондоне к завтрашнему вечеру… Словом, у нас еще целое утро.

Гостевая комната, расположенная на втором этаже, выходила на балкон, который опоясывал весь фасад особняка и откуда открывался прекрасный вид на море и частную бухточку. На балкон можно было попасть и через любую из пяти главных спален — видимо, полвека назад никого не заботили меры безопасности против похищений или грабежей со взломом. Николас собирался поговорить с Шантель на эту тему. Питер стал очевидной мишенью для шантажа, и по телу бежали мурашки при одной только мысли, что сын может оказаться в лапах монстров и дегенератов, которые встречаются нынче повсюду и нападают нагло и безнаказанно. Теперь приходится платить за свое богатство. Запах успеха приманивает гиен и стервятников. «Безопасность Питера превыше всего», — решил Николас.

В гостиной, скрытый зеркалами, имелся ликерный шкафчик с прекрасным подбором напитков. Впрочем, в нем не было претенциозности, — так, барная стойка вполне в духе среднего класса. На журнальном столике лежали газеты на английском, французском и немецком языках — «Франс-суар», «Таймс», «Альгемайне цайтунг», имелась даже доставляемая авиапочтой «Нью-Йорк таймс».

Николас открыл «Таймс» и бросил взгляд на биржевые котировки. «Флотилия Кристи» закрылась по пятьсот тридцать два пенса, что на пятнадцать пенсов превышало вчерашнюю цену. Рынок еще не почувствовал запаха гниения — до поры до времени.

Он стянул с себя шелковую водолазку. Хотя Николас принимал душ едва ли тремя часами ранее, из-за психологического напряжения кожа зудела. Ванная была роскошно отделана зеленым ониксом, а краны выполнены из восемнадцатикаратного золота в форме дельфинов. Хватило одного прикосновения, чтобы из их пастей хлынула вода в облаке пара. При иных обстоятельствах такой декор показался бы вульгарным, однако безошибочный подход Шантель перевел все в русло персидского изобилия.

Николас встал под душ и увеличил напор, чтобы жалящие водяные иглы унесли с собой усталость и ощущение нечистоплотности. В отдельном шкафчике за стеклянными дверцами его ждала полудюжина подогретых махровых халатов; накинув один, он вышел в спальню, на ходу завязывая пояс.

В портфеле лежал проект соглашения о продаже компании «Океан» в руки шейхов. Джеймс Тичер с командой юных и смекалистых адвокатов уже прочел его и подготовил массу замечаний. Перед лондонской встречей, назначенной на завтра, Николасу придется все это изучить.

Он перенес бумаги в гостиную, бросил взгляд на верхнюю страницу и швырнул всю стопку на низенький кофейный столик. У бара Ник плеснул себе немного виски, разбавил содовой, после чего расположился в глубоком кожаном кресле и принялся за работу.

Первым признаком появления Шантель был запах ее духов. От этого аромата трепыхнулось сердце, и листы бумаги невольно зашуршали в руке.

Николас медленно вскинул лицо. Женщина появилась неслышно, ступая крошечными босыми ступнями. На ней не осталось никаких украшений. Распущенные по плечам волосы и тонкие кружева, украшающие лиф и рукава ночной рубашки Шантель, делали ее моложе, более уязвимой. Боязливая и непривычно робкая, пряча громадные темные и тоскливые глаза, она медленно приблизилась к его креслу. Ник поднялся, и она тут же остановилась, поднеся руку к горлу.

— Николас, — прошептала она. — Мне так страшно… так одиноко…

Шантель придвинулась на шаг ближе. Ник прищурился и поджал губы.

Шантель немедленно остановилась.

— Пожалуйста, — мягко попросила она, — не прогоняй меня, Ники. Не сегодня, не сейчас. Мне страшно быть одной… прошу тебя…

Он знал, что это должно было случиться, весь вечер пытался скрыть свою уверенность в таком повороте событий, однако теперь наступила та самая минута, которой он никак не мог избежать. Ник словно утратил силу воли, способность сопротивляться, стоял будто загипнотизированный, чувствуя как смягчается и оплывает решимость в пламени ее красоты, ее страсти, которой она столь умело управляла… Его мысли потеряли связность, начали путаться и кружиться, как штормовые волны, разбитые об утес.

Шантель точно распознала тот миг, когда с ним это случилось, и — на сей раз молча, не повторяя предыдущую ошибку — скользящей походкой приблизилась и прижала лицо к его обнаженной груди в треугольном разрезе махрового халата. Жесткие вьющиеся волосы пружинистым ковром покрывали крепкие, гладкие мышцы Ника. У Шантель раздулись ноздри от запаха сильного самца, который источала его кожа.

Он все еще сопротивлялся, замерев с неловко повисшими руками. О, как хорошо она его знала! Он должен пойти на ужасный конфликт с самим собой, прежде чем будет готов подчиниться и выполнить то, что противоречит его железному кодексу поведения. О да, она знала его — он был таким же сексуальным и чувственным животным, как и она сама; единственным мужчиной, который умел удовлетворять ее аппетиты. Она знала о той защитной ограде, что он возвел вокруг себя, знала о сдерживании страстей, самоконтроле и подавлении позывов, но она знала также и как обойти эту изощренную защиту, точно знала, что и когда произнести, как двигаться, к чему прикасаться… Приступив к осаде, она почувствовала, что сознательный акт разрушения этой крепости возбудил ее так быстро, что она чуть ли не физически испытала сладостную муку. Шантель пришлось прибегнуть ко всей силе воли, чтобы не наброситься на Николаса, чтобы сдержать невольную дрожь в коленях, учащенную работу легких, чтобы по-прежнему изображать из себя испуганного, обиженного и беспомощного ребенка, ибо его доброта и рыцарский склад характера не позволят отослать ее прочь в таком явно бедственном состоянии.

Господи, как же взывало ее тело, какими спазмами желания свело живот… Грудь набухла и стала до того чувствительной, что даже прикосновение шелка и кружев казалось грубым.

— О, Ники, прошу тебя… хотя бы на миг. Только один раз, ну обними же меня. Ну пожалуйста, я уже не могу… На одну секунду, прошу тебя…

Он поднял руки, и она почувствовала его ладони у себя на плечах. Ужасная боль физического желания была слишком сильна, не поддавалась контролю… Она вскрикнула, хотя нет, это был просто сдавленный стон, но в нем таилось так много смысла, что тело ее содрогнулось, и она сразу же почувствовала его реакцию. Да, ее расчет был безупречен, ее врожденная женская хитрость в который раз направила по верному пути. Секунды назад его пальцы были ласковыми и нежными, но теперь жестко впились ей в плечи.

Ник безотчетно прогнулся в пояснице, дыхание вырывалось с шумом, короткими выбросами, как если бы он был боксером, принимавшим тяжелые удары по корпусу. Она почувствовала, как натянулись все его мышцы, и вновь поняла, какой удивительной, могучей до умопомрачения властью обладает. Затем — наконец-то! — с радостным обмиранием сердца она испытала подъем и движение его чресл — и весь мир словно закружился вокруг нее.

Она вновь простонала, на сей раз громче, потому что уже могла спустить с короткого поводка всех борзых, могла позволить им охотиться вновь. Их сдерживали слишком долго, но сейчас… сейчас уже не было нужды в оглядках и самоограничении.

Она точно знала, как загнать его за границы разумного, устроить охоту на этого великолепного оленя… Его пальцы путались в кружевной пене лифа, пока он пытался высвободить ее тугие, набухшие груди из-под рубашки. Она простонала в третий раз и одним движением раздернула пояс его халата, целиком обнажив крепкое мужское тело, хотя на первый взгляд руки ее двигались по-прежнему неловко.

— О Господи милосердный… Какой ты твердый и сильный… Господи, как же я по тебе истосковалась…

Еще придет время для всех тонкостей и нюансов любви, но сейчас ее нужды были слишком жестокими и насущными и требовали немедленного удовлетворения. Это должно произойти сейчас, немедленно, иначе она умрет на месте…

Николас медленно выплывал из глубин сна, испытывая тягостное чувство сожаления. За миг до пробуждения в его измученном недосыпанием мозгу сформировалась картинка, он заново переживал момент из далекого прошлого — ощущение вспомнилось столь ярко и живо, что оно казалось совершенно непосредственным.

Когда-то, очень давно, нырнув на пять саженей вдоль океанической стенки кораллового рифа у лагуны Анс-Бодуан острова Праслин, Ник поднял со дня моря витую раковину-стромбиду размером со зрелый кокос. Теперь он вновь держал ее в ладонях и заглядывал в узкую овальную щель, обросшую водорослями и мелкими ракушками. Форма внутренней полости была удивительна: она начиналась вывернутыми губами и переходила в перламутровые, скользкие на ощупь поверхности с атласным, бледно-розовым отливом. Поверхности изгибались и замыкались сами на себя, обретая более плотный, телесный цвет с винно-пурпурным оттенком по мере того, как проход сужался и все глубже уходил в таинственное, глянцевитое нутро раковины. Затем сон резко изменился. Зев раковины раскрылся еще больше, напоминая разверстые челюсти, и Ник обнаружил, что смотрит в пасть какой-то жуткой морской твари, где многочисленными рядами растут хищные, треугольные зубы — как у акулы. Ник вскрикнул, очнулся от звука собственного голоса, быстро перевалился на бок и приподнялся на локте. На коже до сих пор оставался аромат женских духов, смешанный с запахом его пота, однако вторая половина кровати была пуста, хотя еще не потеряла ни тепло, ни воспоминание о благоуханном теле.

Сквозь узкую щель в шторах на дальнем конце комнаты блеснула длинная полоска света раннего солнца. Выглядела эта полоска клинком, золотистым лезвием, и мгновенно напомнила ему о Саманте Сильвер. Ник вновь увидел ее в одежде из солнечного света, босоногой на пляжном песке — и от этой картины золотой клинок вошел ему под ребра.

Николас сбросил ноги с широченного матраса и прошлепал в ониксовую ванную. Глаза ныли тупой болью хронического недосыпания и раскаяния. Пустив горячую воду из дельфиньей пасти, он взглянул в зеркало, хотя пар уже начинал затушевывать черты его физиономии. Под глазами темные круги, в лице читается какая-то изможденность, кожа натянута на скулах.

— Ах ты, морда, — прошептал он зеркальному близнецу. — Ах ты, скотина…

Его уже ждали к завтраку на террасе, укрытой от солнца яркими, расцвеченными зонтиками. Питер сохранил настроение прошедшего дня и подбежал к отцу, заливаясь смехом.

— Привет! — Он схватил Николаса за руку и повлек к столу.

Шантель была в длинном домашнем платье. Ее волосы, распущенные по плечам, отличались такой мягкостью, что даже под легчайшим бризом вились шелковыми нитями. В этом читался тонкий расчет, Шантель ничего не делала случайно; интимно-элегантное одеяние и свободно падающие волосы подводили к мысли о домашнем уюте — и Николас почувствовал, с какой силой этому сопротивляется.

Благодаря не по годам развитой интуиции Питер тут же уловил смену настроения Николаса, и его разочарование стало почти осязаемым. Он горько и обиженно посмотрел на отца, смех и болтовня умерли у него на губах, и мальчик уткнулся взглядом в тарелку.

Николас вполне сознательно проигнорировал праздничное изобилие блюд, взял лишь чашку кофе и, не спрашивая разрешения у Шантель, разжег сигару, отлично зная, что это ее выводит из себя. Он сидел в полном молчании и, как только сын закончил завтракать, сказал:

— Питер, мне надо поговорить с твоей матерью.

Мальчик послушно встал из-за стола.

— Сэр, я смогу увидеть вас до отъезда?

— Да. — У Николаса в очередной раз защемило сердце. — Конечно.

— И мы сможем еще раз сходить на яхте?

— Извини, мой мальчик, у нас не хватит времени. Не сегодня.

— Да, сэр.

Питер дошел до края террасы, сохраняя прямую спину и заученную выправку, затем вдруг бросился бежать, перепрыгивая через две ступеньки на третью, и, отчаянно размахивая руками, влетел в сосновый лес за яхтенным домиком, словно его кто-то преследовал.

— Ники, ты ему нужен, — мягко попрекнула Шантель.

— Об этом тебе следовало задуматься два года назад.

Она налила свежую порцию кофе ему в чашку.

— Мы оба повели себя глупо… ну хорошо, пусть это мягко сказано. Мы повели себя безнравственно. У меня появился Дункан, а у тебя — эта американская девочка.

— Не заводи меня, — негромко предупредил он. — На сегодня ты уже достаточно отличилась.

— Николас, ведь это так просто. Я тебя люблю, всегда любила… Господи, еще неуклюжей школьницей любила тебя. — Шантель никогда не была неуклюжей, но Ник решил не заострять на этом внимания. — С того самого дня, когда я тебя увидела на мостике «Золотого орла»… Лихой морской капитан…

— Шантель. Я здесь лишь для того, чтобы поговорить про «Золотой рассвет» и «Флотилию Кристи».

— Нет, Николас. Мы созданы друг для друга. Папа разглядел это сразу, да и мы поняли это в одну и ту же минуту… Просто помрачение нашло, понимаешь? Безумная прихоть, которая заставила меня на секунду засомневаться.

— Прекрати.

— Дункан — глупая ошибка. К счастью, он уже не важен…

— Вот уж нет! Он очень даже важен. Из-за него поменялось все. Нам никогда не удастся вернуть прошлое, к тому же… мм…

— «К тому же» что? Ники, что ты хотел сказать?

— К тому же я сейчас строю себе новую жизнь. С другим человеком.

— Господи, Ники, что за глупые шутки! — Шантель вновь рассмеялась, демонстрируя неподдельное веселье, и даже пару раз хлопнула в ладоши от избытка чувств. — Дорогой мой, она тебе в дочери годится. Синдром сорокалетних, комплекс Лолиты… — Здесь она заметила признаки настоящего мужского гнева и принялась быстро исправлять ситуацию, осознав, что зашла слишком далеко. — Прости, Ники. Мне не следовало так говорить. — Она выдержала небольшую паузу. — Я просто хотела сказать, что она весьма хорошенькая и, наверное, славная… Питеру она понравилась.

Шантель снисходительно признала за Самантой кое-какие достоинства, после чего вроде бы выкинула ее из головы, будто детскую шалость со стороны Ника, легкую и преходящую блажь, не имеющую реального значения.

— Я понимаю, Николас, я все понимаю. Но когда ты будешь готов — а ведь это произойдет скоро, — то знай, что и Питер, и я, и «Флотилия Кристи»… мы все тебя ждем. Это твой мир, Николас. — Она взмахнула рукой, как бы охватывая все кругом. — Это твой мир, ты никогда не сможешь покинуть его.

— Ты ошибаешься, Шантель.

— Нет. — Она потрясла головой. — Я крайне редко ошибаюсь и уж в этом вопросе совершенно точно права. Прошлая ночь тому порукой, все до сих пор на месте — до мельчайших деталей… Однако давай поговорим про «Золотой рассвет» и «Флотилию Кристи».

Шантель Александер вскинула лицо к небу и глазами проследила за громадной птицей. Та набирала высоту, задрав клюв и посверкивая оперением в солнечном свете. Позади нее расходились две дымчатые струи неполностью сгоревшего топлива, потому что двигатели на взлете работали в форсажном режиме. Попутный ветер, дувший вдоль основной взлетно-посадочной полосы, подхватил серебристую птицу и понес ее над Кап-Ферра.

За спиной Шантель стоял мальчик ростом лишь на пару-другую дюймов ниже матери. Он тоже следил за удалявшимся самолетом. Женщина потянула его за руку и заставила взять себя под локоть.

— Он так мало пробыл… — сказал Питер.

Аэробус над головой заложил крутой вираж на крыло.

— Он скоро вернется, — пообещала Шантель, затем добавила: — Но где был ты, Питер? Мы с ног сбились тебя искать, когда папе подошло время ехать.

— Я был в лесу, — уклончиво ответил мальчик. Да, он слышал, как его звали родители, однако не пожелал выйти из своего укрытия — расщелины в желтой каменной толще скалы. Питер не хотел, чтобы отец застал его в слезах.

— Правда, было бы славно, если бы все вернулось к прежнему? — мягко спросила Шантель. Питер переступил с ноги на ногу, хотя по-прежнему не сводил глаз с самолета. — Чтобы мы вновь были вместе, втроем?

— Без дяди Дункана? — недоверчиво уточнил мальчик.

В этот миг самолет, на прощание подарив Ницце солнечный зайчик, нырнул в гущу кучевых облаков, которые подпирали северную часть небосвода. Наконец Питер повернул лицо и взглянул на мать.

— Без дяди Дункана? — требовательно спросил он. — Да ведь это невозможно.

— Но с твоей помощью все получится, мой дорогой. — Она взяла его лицо в ладони. — Ведь ты поможешь мне, правда? — спросила она.

Питер кивнул — один раз, резко, выражая решительное согласие.

Женщина наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Ты у меня молодец, — прошептала она.

— Мистер Александер в настоящее время недоступен. Если хотите оставить сооб…

— Говорит миссис Александер. Скажите моему мужу, что это срочно.

— О, мои глубочайшие извинения, миссис Александер. — Голос секретарши тут же изменился, прохладное внимание превратилось в неумеренную подобострастность. — Я не узнала ваш голос. Качество связи ужасное. Одну секунду, сейчас я вас соединю…

Шантель ждала у телефона, нетерпеливо посматривая в окно. К середине утра с гор хлынул холодный фронт, погода резко ухудшилась, и в стекла бил ледяной ветер с дождем.

— Шантель, дорогая моя, — произнес хорошо поставленный, богатый обертонами голос, который в свое время так вскружил ей голову. — Напомни, пожалуйста, это я тебе звоню? А то моя секретарша вечно все путает.

— Нет, Дункан, номер набрала я. Нам нужно срочно поговорить.

— Вот и хорошо, — согласился он. — Я тоже хотел кое-что с тобой обсудить. У нас тут дела идут полным ходом. Тебе надо приехать в Сен-Назер к следующему вторнику, хотя я и собирался присоединиться к вам в Кап-Ферра.

— Дункан…

Но он с легкостью подавил все ее протесты; голос его звучал на редкость самоуверенно. Впервые за последний год Шантель слышала в нем кипучий энтузиазм.

— Мне удалось сэкономить почти четыре недели на «Золотом рассвете».

— Дункан, подожди…

— Так что спуск можем назначить прямо на вторник. Боюсь только, что времени не остается и насчет церемонии придется чуточку сымпровизировать. — Он был необычайно горд своим достижением. Шантель почувствовала укол досады. — Ты знаешь, что я сделал? Я договорился, чтобы японцы доставили построенные резервуары-гондолы прямиком в Персидский залив! Их нагрузили балластом и уже буксируют. А я пока спущу здесь на воду основной корпус… Да, рабочие еще не все закончили, но впереди целый переход вокруг мыса Доброй Надежды, так что времени будет вдоволь. Мы как раз поспеем взять гондолы и закачать нефть в Эль-Баррасе. И в итоге сэкономим почти семь с половиной миллионов…

— Дункан! — На сей раз в тоне Шантель прозвучало нечто такое, что заставило его остановиться.

— Что случилось?

— Я не хочу откладывать до вторника. Мне надо поговорить с тобой немедленно.

— Это невозможно, — легко и уверенно рассмеялся он. — Подожди каких-то пять дней.

— Пять дней — слишком долгий срок.

— Тогда расскажи сейчас, — предложил он. — Ну что там у тебя?

— Хорошо, — размеренно сказала она, и в ее голосе прорезалась нотка персидской жестокости. — Сейчас скажу. Я требую развода, Дункан. И возвращения полного контроля над моими акциями «Флотилии Кристи».

В трубке слышались только щелчки и потрескивания. Шантель ждала — так ведет себя кошка, поджидая, когда дернется покалеченная мышь.

— Как-то неожиданно… — Его голос переменился, стал невыразительным и скучным, полностью потеряв звучность и тембр.

— Мы оба знаем, что дело к этому шло, — возразила она.

— Какие у тебя основания? — В его голосе появились нотки страха. — Послушай, развод вовсе не такая простая вещь…

— Ах, тебе нужны основания? — переспросила она, уже не пряча презрительно-насмешливый тон. — Если ты не появишься здесь к завтрашнему полудню, то мои аудиторы отправятся на Леденхолл-стрит, а перед тем как суд вынесет решение…

Шантель не пришлось доводить мысль до конца: Дункан прервал ее первым, и на сей раз голос его прозвучал откровенно панически. Такого она еще не слышала.

— Постой, ты права, — сказал он. — Нам действительно надо поговорить прямо сейчас. — Здесь он опять сделал паузу, беря себя в руки, после чего продолжил, тщательно выверяя интонации. — Я мог бы зафрахтовать «фалькон» и прилететь в Ниццу до полудня. Так годится?

— Я вышлю машину, тебя встретят, — ответила она и нажатием пальца разорвала связь. Постояла секунду в раздумье, не отпуская рычага, затем вновь подняла руку. — Хочу заказать международный разговор, — заявила она оператору на беглом, журчащем французском. — Нет, номера я не знаю, только имя и примерный адрес. Доктор Саманта Сильвер, университет Майами.

— Это займет не менее двух часов, мадам.

— J’attendrai,[17] — сказала она и вернула трубку на место.

Банк «Восток» расположен на Керзон-стрит, практически напротив клуба «Белый слон». В здании с узким фронтоном из мрамора, стекла и бронзы Николас вместе со своими адвокатами находился с десяти утра, из первых рук знакомясь с древним ритуалом заключения сделок на восточный манер.

Он продавал «Океан» плюс два года будущего собственного труда — и даже цена в семь миллионов долларов заставляла призадуматься о разумности этого шага, а ведь они до семи миллионов еще не добрались. Слова срывались с уст легко, цифры в этой обстановке, казалось, не несли в себе реального смысла. Единственной константой была фигура шейха собственной персоной: он восседал на низенькой кушетке и был одет в классический английский костюм, сшитый на заказ портными Савил-Роу, хотя голову покрывала традиционная куфия из белого хлопка с золотым обручем, что придавало его красивым чертам несколько театральный шик.

За его спиной располагался зыбкий фон из подобострастных, елейно пришепетывающих теней. Всякий раз, когда Николас решал, что та или иная позиция была наконец твердо согласована, перед дверями банка останавливался какой-нибудь розовый или кислотно-желтый «роллс-ройс», откуда выходила очередная пара-тройка арабов. Они торопливо кидались лобызать шейха, прикладываться губами к его носу и тыльной стороне кисти, после чего возобновлялось приглушенное обсуждение — причем с того места, которое прошли часом ранее.

Джеймс Тичер ничем не выказывал нетерпения. Он демонстрировал удивительную выдержку, улыбался, кивал и в целом следовал ритуалу так, словно родился арабом, прихлебывая приторный кофе и терпеливо поджидая, пока ему переведут доносящийся со всех сторон шепот, после чего выдвигал собственное, взвешенное контрпредложение.

— Дела идут отлично, мистер Берг, — понизив голос, заверил он Николаса. — Еще парочка-другая дней и…

У Ника дико ныли виски от крепкого кофе и дыма турецкого табака, ему с трудом удавалось сосредоточиться. К тому же одолевало беспокойство насчет Саманты: четыре дня подряд он безуспешно пытался до нее дозвониться… Пожалуй, следует размять ноги. Он извинился перед шейхом и направился к информационному столу в вестибюле банка, где ему в очередной раз ответили:

— Сожалею, сэр, но ни по одному номеру никто не берет трубку.

— Этого не может быть, — нахмурился Николас. Один телефон стоял у Саманты в бунгало на Ки-Бискейн, а второй — на столе в лаборатории.

Девушка покачала головой:

— Я пробую дозвониться каждый час.

— От вас можно послать телеграмму?

— Разумеется, сэр.

Она дала ему стопку бланков, и Ник принялся писать: «Пожалуйста, немедленно перезвони…» Здесь он указал номер своей квартиры в Куинс-Гейт, затем номер офиса Джеймса Тичера, после чего задумался, держа ручку в воздухе и пытаясь подыскать слова, которые выразили бы его беспокойство… Увы, тщетно.

«Я тебя люблю, — наконец написал он. — Очень-очень».

После полуночного звонка Николаса, в котором он рассказал про перевозку кадмиевой нефти, Саманту Сильвер закружил водоворот событий.

Проведя серию встреч с руководством «Гринпис» и других экологических организаций в целях создания общественного резонанса в связи с новой угрозой океану, она в компании Тома Паркера прибыла в Вашингтон, где им удалось переговорить с заместителем директора управления по охране окружающей среды и двумя молодыми сенаторами, — однако все усилия проникнуть еще глубже натолкнулись на гранитную стену интересов крупных нефтепромышленников. Даже обычно словоохотливые источники сейчас с крайней осторожностью высказывались против новой крекинг-технологии «Амекса». Как заметил один тридцатилетний сенатор-демократ, «рука не поднимается угробить проект, который обещает на пятьдесят процентов увеличить выход ископаемого топлива».

— Мы вовсе не это хотим угробить! — вскинулась Саманта, и без того уже измотанная усталостью и досадой. — Нас не устраивает безответственный способ, которым собираются везти кадмиевую отраву по крайне важным и уязвимым морским путям!

Впрочем, когда она выступила с докладом, где описала сценарий возможных последствий для Северной Атлантики, куда хлынет миллион тонн токсичной нефти, то в глазах собеседника увидела неверие, а на губах — снисходительную улыбку, с которой обычно обращаются к слегка чокнутым.

— Господи, ну неужели так трудно иметь здравый смысл! — горько жаловалась Саманта.

Они с Томом Паркером встретились с лидерами «Гринпис» на севере и западе страны, и те пообещали помочь как словом, так и делом. Калифорнийское отделение прибегало к физическому вмешательству только в крайних случаях, как, например, когда потребовалось вклиниться на крошечном катере между русским китобоем и малыми полосатиками, которые пришли в Калифорнийский залив.

В Галвестоне они договорились с молодыми техасцами, что пикетирование завода «Амекса» начнется сразу, как только поступит подтверждение, что ультратанкер вошел в воды Мексиканского залива.

С другой стороны, ни одна из их попыток не смогла заставить «Ориент амекс» пойти на открытую конфронтацию. Нефтяной гигант попросту игнорировал приглашения выйти на радио или телевидение и опровергнуть обвинения в свой адрес. Кроме того, компания слабо реагировала и на запросы средств массовой информации. В результате Саманта обнаружила, что крайне сложно возбудить интерес к спору, в котором имеется только один участник.

Им удалось договориться об одном телевыступлении на местной техасской студии, однако в отсутствие скандала, который поднял бы рейтинги, продюсер срезал время Саманты до сорока пяти секунд, после чего попытался приударить за ней, пригласив поужинать.

В сюжетах про энергетический кризис, танкеры и разливы нефти очень мало развлекательного. Никто и слыхом не слыхивал про какое-то кадмиевое загрязнение, мыс Доброй Надежды находился вообще в другом полушарии, миллион тонн звучали абстрактно, потому как этот объем невозможно себе вообразить… Не тема для обсуждения, а скука зеленая.

Словом, пресса спустила все на тормозах.

— Мы еще выкурим этих жирных амексовых котов! — гневно рычал Том Паркер. — Выведем на чистую воду! Надерем им задницу до синевы!.. Правда, для этого придется действовать через «Гринпис»…

Из самолета, вернувшего их в международный аэропорт Майами, они вышли, пошатываясь от усталости и разочарования, но готовые к дальнейшим сражениям. «Как говорится, — мрачно заметила Саманта, виляя своим расписным „шевроле“ в сутолоке городских пробок, — схватка только началась».

У нее было лишь несколько часов, чтобы привести себя в порядок и хотя бы чуть-чуть прикорнуть на лоскутном одеяле, после чего пришлось вновь мчаться в аэропорт. Предмет ее заботы, как выяснилось, уже миновал таможню и растерянно торчал посреди зала прилета.

— Привет, я Саманта Сильвер. — Она усилием воли отогнала усталость, и ее знаменитая улыбка блеснула, словно серебряный вымпел.

Приезжего австралийца звали Деннис О’Коннор, он был ведущим специалистом в увлекательнейшей и очень важной области: фауна южно-австралийских коралловых рифов. Долгое путешествие во Флориду он предпринял лишь ради беседы с Самантой и знакомства с ее экспериментами.

— Я не ожидал, что вы так молоды.

Она подписывала свою корреспонденцию «доктор Сильвер», и его реакция оказалась типичной. Уставшая и раздраженная Саманта позволила себе показать зубки.

— К тому же женщина. Вы и этого не ожидали, — сухо кивнула она. — Вот ведь закавыка, а? С другой стороны, спорим, что среди ваших лучших друзей найдутся и девушки.

Высокий худощавый О’Коннор, как заправский австралиец, уважал людей, которые могут постоять за себя, и, обмениваясь рукопожатием, сказал:

— Хотите верьте, хотите нет, но вы мне нравитесь и такой. — На загорелом лице с чуть тронутыми сединой висками сверкнула понимающая усмешка.

Через несколько минут новые знакомые уже чувствовали себя друзьями, а уважение, которое О’Коннор проявил при знакомстве с ее работой, лишний раз подтвердило этот тезис.

Австралиец привез с собой контейнер, где в насыщенной кислородом воде хранилось пять тысяч живых австралийских улиток E.digitalis, которым предстояло принять участие в экспериментах Саманты. Этих животных он выбрал по двум причинам: они очень распространены и к тому же крайне важны для экологии прибрежных вод Австралии. Вскоре коллеги были так увлечены задачей адаптации экспериментальной методики Саманты к новой категории подопытных существ, что, когда ее лаборант просунул голову в дверь и крикнул «Эй, Самми, тебя к телефону!», девушка попросила его записать сообщение и добавила, что перезвонит попозже.

— Это международный! — крикнул лаборант в ответ, и у Саманты подскочил пульс. Хозяин морских улиток был тут же позабыт.

— Николас! — счастливо вскрикнула она, вскочила — попутно выплеснув полпинты воды на штаны австралийца — и с отчаянной скоростью бросилась к маленькому огороженному закутку в дальнем конце лаборатории.

Запыхавшись от радости, она схватила трубку, и прижала к груди руку, чтобы утихомирить сердце.

— Доктор Сильвер?

— Да-да! Это я!

— Соединяю, — раздался голос оператора, затем щелчок и шипение подключенной линии.

— Николас! — выпалила она. — Николас, милый, это ты?!

— Нет. — Речь звучала ясно и безмятежно, словно их не разделяли тысячи миль. Мало того, голос показался знакомым, и от предчувствия беды у Саманты захолонуло сердце. — Это Шантель Александер, мать Питера. Мы с вами однажды встречались.

— Да… — Саманта говорила очень тихо, как бы затаив дыхание.

— Я решила, что было бы правильней сказать вам об этом в личном разговоре, чем унижаться до слухов и пересудов. Мы с Николасом снова собираемся пожениться.

У девушки подкосились ноги, и она упала на ближайший лабораторный стул.

— Вы слушаете? — после небольшой паузы спросила Шантель.

— Я вам не верю.

— Мне очень жаль, — мягко сказала Шантель. — Но все-таки есть еще и Питер, да и мы заново открыли друг друга… открыли, что никогда не переставали любить свою вторую половину.

— Николас никогда бы… — У Саманты сорвался голос, и в горле встал комок.

— Вам надо понять и простить его, милая, — объяснила Шантель. — После нашего развода он был одинок и обижен. Я совершенно уверена, что он не хотел причинить вам боль.

— Да, но… мы же собирались… у нас…

— Я знаю. Но пожалуйста, поверьте: здесь все непросто для нас обоих. И ради…

— Но мы уже спланировали всю нашу будущую жизнь. — Саманта резко помотала головой. Густая прядь золотых волос упала ей на лицо, и девушка нетерпеливо отбросила ее назад пятерней. — Не верю я. Почему Николас мне сам не сказал? Нет, не поверю, пока не услышу это от него самого.

Голос Шантель журчал сострадательно, ласково:

— Я не хотела делать вам больно, дитя мое, но сейчас мне не остается ничего другого, как сообщить вам, что прошлую ночь Николас провел со мной, в моей постели, в моих объятиях, то есть там, где его истинный дом.

То, что произошло дальше, можно назвать своего рода чудом. Сидя на жестком круглом стуле, Саманта Сильвер физически ощутила, как из нее уходит юность, — вернее даже, сползает, наподобие глянцевитой змеиной кожи во время линьки. Все ее существо было заполнено теперь ощущением безвременья, замешанном на страданиях и горестях каждой женщины, существовавшей до нее. Самой себе она казалась сейчас очень старой, мудрой и печальной. Приподняв руку, Саманта коснулась щеки и почти удивилась, что под пальцами не шуршит древняя, высохшая кожа.

— Я уже приняла меры к оформлению развода с моим нынешним супругом, после чего Николас вновь займет кресло председателя «Флотилии Кристи».

Да, это правда. Саманта знала, что это чистая правда. У нее не было ни вопросов, ни сомнений. Она медленно опустила трубку на рычаг и встала, слепо помаргивая на голую стену закутка. Нет, она не плакала. Об этом не могло быть и речи. Так же как и о смехе. Никогда впредь, до конца жизни…

Шантель Александер внимательно следила за мужем, стараясь быть при этом отстраненной и объективной. Сейчас, когда прошло наваждение, — головокружительная влюбленность, — сделать это оказалось гораздо легче.

Он был красивым мужчиной: высокий, худощавый, с тщательно уложенными волнами красновато-медных волос с металлическим отливом. Даже его запястье, что выглядывало из-под белой манжеты, было покрыто такой же растительностью. Шантель знала, что и мускулистая грудь Дункана пряталась под густым свитером из золотых завитков, крепеньких и пружинистых, как свежие листочки кудрявого салата. Впрочем, ее никогда не привлекали гладкие, безволосые мужчины.

— Ничего, если я закурю? — спросил он.

Шантель наклонила голову. Голос Дункана также манил ее с первого дня знакомства: глубокий и звучный, с аристократическим акцентом, для которого характерны смягченные гласные и подчеркнуто медлительное произношение согласных звуков. Этот голос и патрицианская вальяжность были тем, что особенно ценила Шантель, — и все же под внешней цивилизованностью и культурными манерами читалась возбуждающая испорченность, которая проглядывала то в мимолетном волчьем оскале белозубой улыбки, то в немигающих серо-стальных глазах.

Он затянулся от огонька золотой зажигалки, ее подарка — ее самого первого подарка, который Шантель сделала в ту ночь, когда они стали любовниками. Даже сейчас воспоминание об этом соблазняло своей пикантностью, и она на секунду ощутила, как теплота разливается по низу живота… Женщина невольно повела плечами. Да, была причина — и очень существенная причина — для всего этого безумства, и даже теперь, когда все кончилось, она ничуть не жалела о прошлом.

Это был период ее жизни, когда она не могла отказать самой себе. Великая, всепоглощающая и недозволенная страсть, последняя расточительность юности, безоглядная осень чувств, за которой надвигался средний возраст. Другая, не столь экстраординарная женщина удовлетворилась бы, пожалуй, потными объятиями и барахтаньем в анонимных гостиничных номерах, но только не Шантель Кристи, чей мир был соткан из личных капризов и желаний. Ведь она так и говорила Николасу: все, чем бы ей ни вздумалось обладать, она уже заранее считала своим по праву собственной прихоти. Когда-то, очень давно, отец научил ее, что для Шантель Кристи существуют особые правила — те, которые она сама придумывает для себя.

О да, это было чудесно, особенно в первые дни… Чувственность воспоминаний вновь заставила ее шевельнуться в кресле. Но сейчас все прошло. Последние месяцы она тщательно сравнивала обоих мужчин. Решение далось непросто.

На ее глазах Николас вытащил себя из пучины катастрофы. Сам. В одиночку. Раздетый догола, лишенный всего, кроме той невидимой, не поддающейся определению мантии, которая называется силой воли и целеустремленностью. С боем он прорвался обратно, вынырнул из пропасти. Сила и мощь духа всегда привлекали Шантель, однако за многие годы она привыкла к Николасу. Повседневность, близкое знание этого человека как бы затерли, притупили сущность их отношений. Однако сейчас, после своеобразной интерлюдии с Дунканом, ее взгляд на Николаса приобрел былую свежесть. Теперь он имел такую же привлекательность, что и новый любовник, — причем бесспорно обладал ценными качествами, доказанными в ходе длительного и тесного общения. Дункан Александер — дело прошлое, дело конченое. Ее будущее связано с именем Николаса Берга.

Нет, ну конечно, она никогда не пожалеет о случившемся. Это просто было время омоложения. Даже на интрижку Николаса с этой американской дурочкой можно махнуть рукой… Тут ей пришло в голову, что позднее такие воспоминания придадут некую чуть извращенную перчинку их собственной сексуальности. По бедрам побежали мурашки, и она почувствовала, как в ней раскрывается тайный бутон желания. Дункан обучил ее многим штукам, маленьким эксцентричным фокусам искусства возбуждать, которые были тем более сладостны своей запретностью и испорченностью. К сожалению, Дункан практически полностью полагался как раз на свои вычурные приемчики, которые далеко не всегда работали в случае Шантель… Уголки ее губ брезгливо опустились при первом же воспоминании; не исключено, что разлад их отношений начался именно с этого.

Нет, Дункан Александер не был в состоянии полностью удовлетворить ее неразбавленную, стихийную сексуальность, которой она предавалась, позабыв все на свете. На это был способен лишь один мужчина. В услугах Дункана она больше не нуждается. Кончилось его время. Впрочем, оно могло потянуться и подольше, однако Дункан подставил «Флотилию Кристи» под угрозу. Шантель и подумать не могла о таком развитии событий. «Флотилия Кристи» была замковым камнем ее жизни, непоколебимым и надежным, как сам небосвод, однако сейчас основание этого небосвода пошатнулось. Пусть сексуальная привлекательность Дункана утратила свою изюминку, она могла бы, наверное, простить ему это. Но вот такое предательство…

В глаза вдруг бросилось, насколько неуютно он сейчас себя чувствует. То сядет бочком в кресле, то скрестит ноги, то покрутит сигарету в пальцах, якобы следя за синей струйкой дыма — лишь бы не встречаться с ее бесстрастным, немигающим взглядом. Она смотрела на него, но видела другого… Усилием воли Шантель переключила внимание на Дункана.

— Спасибо, что нашел время так быстро приехать, — сказала она.

— Мне показалось, ты чем-то взволнована.

Он улыбнулся, как всегда лощеный и утонченный, однако глубоко в зрачках серых холодных глаз прятался страх, а душевное напряжение выдавалось подрагиванием желваков на скулах.

Приглядевшись впервые за несколько месяцев, Шантель увидела, насколько он обтрепался. Длинные, некогда изящные пальцы стали костистыми и не находили себе места. Вокруг рта появились новые жесткие линии, между бровями залегла хмурая складка. Кожа в уголках глаз пошла сеткой тоненьких трещин, словно старая краска, и лишь многолетний горнолыжный загар прятал эти изъяны, которые становились очевидны при внимательном осмотре. Впрочем, в нем оставались еще силы прямо встретить ее взгляд.

— Из того, что ты вчера мне сказала…

Она подняла руку, требуя молчания.

— Как раз это не срочно. Сейчас я просто хочу показать тебе всю важность происходящего. И первейшим, наиглавнейшим вопросом является вот какой: что именно ты сделал с моими акциями, а также с акциями всего трастового фонда?

Пальцы Дункана замерли.

— В каком смысле?

— Я хочу, чтобы аудиторы, причем назначенные лично мной, немедленно…

Он пожал плечами:

— На это требуется время, Шантель, и вряд ли я прямо сейчас смогу перепоручить тебе контроль за акциями.

Дункан произнес это очень ровно, даже небрежно. Прежний его страх словно испарился.

У Шантель отлегло от сердца. Что, если жуткая повесть, рассказанная Николасом, была сказкой-страшилкой? Что, если опасность существует только в его воспаленном воображении? В конце концов, «Флотилия Кристи» громадна, необорима…

— Во всяком случае, не сразу. Прежде всего ты должна доказать мне, что передача контроля будет действительно в интересах компании и трастового фонда.

— О нет, ничего я доказывать не обязана, ни тебе, ни кому-либо другому, — с ходу отмела она возражение.

— Только не на этот раз. Ты сама назначила меня…

— Свою доверенность я могу отменить в любом суде.

— Хм. Наверное. Однако, Шантель… Неужели ты и впрямь хотела бы тащить эти дрязги в суд? Да еще в такое время?

— Дункан, я этого не боюсь. — Она быстро встала, легкая и подвижная, как танцовщица. Черный шелк ее брюк не скрывал красоту ног, туфли из мягкой кожи на плоской подошве делали Шантель еще миниатюрнее, тонкая золотая цепочка подчеркивала стройность ее осиного стана. — Ты знаешь, что я ничего не боюсь. — Она стояла прямо над ним, выставив обвиняющий перст с ноготком, покрытым алым лаком — цвета крови, плеснувшей из распоротой артерии. — Это как раз тебе следует бояться.

— Ладно. В чем конкретно ты меня обвиняешь?

И она рассказала ему, непринужденно перечислив гарантии, выданные трастовым фондом, сделки с акциями, в том числе по фактам передачи, выпуска и размещения под залог в пределах всей дочерней сети «Флотилии Кристи», затем перешла к списку страховщиков, которые, как показало расследование Николаса, участвовали в перекрестном и многослойном страховании «Золотого рассвета»…

— Так вот, дорогой Дункан, знай, что когда мои аудиторы закончат, суд не только вернет мне контроль над акциями, но и скорее всего пропишет тебе лет пять исправительных работ. К таким вещам, как ты сам знаешь, относятся очень серьезно.

Он улыбнулся. Нет, в самом деле! Взял и улыбнулся. В Шантель забурлила ярость; веки дрогнули, и чуть побледнели гладкие, смуглые скулы.

— Не смей ухмыляться, — прошипела она, — или я тебя в порошок сотру.

— О нет, — легко сказал он, — уж это вряд ли.

— Ты что, решил все отрицать?! — взвилась Шантель.

Дункан прервал ее, подняв ладонь. Нахально улыбаясь и покачивая своей неотразимой головой, он произнес:

— Ничего я не отрицаю, любовь моя. Наоборот, я готов признать свою вину… и кое-что еще. Очень даже много чего еще.

Он щелчком отбросил окурок, который злобно пшикнул в голубых волнах яхтенной бухточки. Пока Шантель смотрела на мужа, потеряв дар речи, он обыгрывал возникшую паузу как опытный актер, привередливо копаясь в золотом портсигаре, после чего картинно раскурил очередную сигарету.

— Вот уже несколько недель я абсолютно достоверно знаю, что кто-то пытается сунуть нос в мои дела. — Он выдул длинный синий плюмаж сигаретного дыма и игриво вздернул бровь. От этого издевательского жеста ярость Шантель только усилилась, однако сейчас к ней почему-то стала примешиваться неуверенность, даже страх. — Не так уж много времени потребовалось, чтобы разобраться с ниточками. Они и привели меня к некоему коротышке из Монте-Карло, который зарабатывает себе на жизнь промышленно-финансовым шпионажем. Лазарус работает прекрасно. Безупречно. Уникум в своем роде. Я сам прибегал к его услугам; более того, именно я рекомендовал его Николасу Бергу. — Дункан хмыкнул, снисходительно покачивая головой. — Ах, какими глупостями приходится порой заниматься… Да, так вот. Берг и Лазарус. Связать эти два имени было проще простого. Я предпринял собственное расследование, чего там такое они про меня разнюхали, но, по моим оценкам, Лазарус нашел не более четверти ответов. — Он доверительно наклонился, и в его голосе вдруг звякнул металл новообретенной власти. — Видишь ли, дражайшая моя Шантель, я тоже, наверное, уникум. Концы прячу так, что их никто и никогда не найдет.

— Значит, ты признаешь, что… — Она услышала истерические нотки в собственном голосе и возненавидела себя за это.

Дункан презрительно отмахнулся.

— Утихомирься, глупая женщина, и послушай меня. Сейчас ты узнаешь, насколько глубоко ты увязла… Я объясню словами, которые даже ты сможешь понять. Из них станет ясно, почему ты никогда не спустишь с поводка своих аудиторов, почему никогда не уволишь меня и почему будешь поступать так, как я тебе прикажу.

Он сделал паузу и заглянул ей в глаза, открыто бросая вызов: сила против силы. И Шантель ничего не смогла ему противопоставить. Она была сбита с толку, потеряла уверенность… Пожалуй, впервые в жизни лишилась контроля над собственной судьбой.

Шантель опустила глаза, и он удовлетворенно кивнул:

— Вот именно… А теперь слушай. Я поставил все — понимаешь, все, что представляет собой «Флотилия Кристи», — все это я поставил на «Золотой рассвет».

Из-под ног Шантель ушла земля, стены комнаты покачнулись, в ушах зазвенело… Она невольно отступила и оперлась о парапет террасы. Ноги уже не держали.

— О чем ты говоришь?.. — пролепетала она, безвольно оседая на каменную балюстраду.

Он ответил ей, подробно и развернуто, с чего началась его схема и что из нее вышло. Например, о том, как был заложен киль «Золотого рассвета» в эпоху, когда были модны сверхтоннажные танкеры: «Мои расчеты были основаны на уровне спроса и судостроительных расходах двухлетней давности».

Энергетический кризис и резкое падение интереса к танкерным перевозкам пришлись на момент, когда разворачивала свой порочный круг инфляция. Стоимость постройки «Золотого рассвета» увеличилась более чем вдвое. Дункан парировал изменением проекта. Вместо четырех двигательных установок он оставил одну и снизил запас прочности корпуса на двадцать процентов, что позволило сэкономить на конструкционной стали. Кроме того, он выбросил все ультрасовременные, задуманные еще Николасом Бергом системы защиты и резервирования… Словом, пришлось рубить почти под корень. В результате он уже не мог рассчитывать на ллойдовский рейтинг А-1 в отношении надежности танкера и, не имея поддержки со стороны основного рынка страхования, был вынужден изыскивать покрытие в иных местах. Страховые премии непомерно возросли. Пришлось заложить акции «Флотилии Кристи», акции трастового фонда… Затем спираль строительных расходов вновь его обогнала, ему опять понадобились деньги, еще и еще… Он брал их везде, где только можно, под ссудные проценты, которые ему навязывали… а в обеспечение шел все тот же акционерный капитал «Кристи».

И тут выяснилось, что страхового покрытия не хватает, что расходы на строительство корпуса ультратанкера резко подскочили.

— Как говорится, уж если удача отвернется… — Дункан красноречиво пожал плечами. — В общем, пришлось заложить все акции «Кристи», до последней. Так что сейчас, Шантель, в игре находится каждая ценная бумажка, даже те акции, что ты получила от своего Николаса… И все равно этого недостаточно. Я оформил страхование через подставные фирмы, и, стало быть, это страховое покрытие — чистая фикция. А потом… — Дункан опять улыбнулся, расслабленно и неторопливо, будто ему нравилось говорить такие вещи. — Потом случился идиотский инцидент с «Золотым авантюристом» — судно выбросило на лед или что-то в этом духе, и мне пришлось выложить шесть миллионов долларов за какое-то спасательное вознаграждение. Это была последняя капля, меня выжали досуха… Трастовый фонд, «Флотилию Кристи», все подчистую…

— Я тебя сломаю, — прошептала она. — Я тебя четвертую. Богом клянусь, что…

— Ты что, не поняла? — Он удрученно покачал головой, как если бы разговаривал с туповатым ребенком. — Ты не можешь меня сломать, не разбив при этом «Флотилию Кристи» и собственную жизнь. Ты в этом деле увязла, Шантель, и поглубже, чем я. Все до крошечки, до последнего пенни… вот этот дом, изумруд на твоем пальчике — все это сейчас поставлено на танкер.

— Нет! — Она изо всех сил зажмурилась, на ее щеках не осталось и следов румянца.

— О да. Боюсь, что прав я, а не ты, — возразил он. — Я этого не планировал. Проект сулил двести миллионов, но, похоже, мы стали заложниками обстоятельств.

В наступившей тишине Шантель слегка покачивало от осознания колоссальной, немыслимой угрозы.

— Если ты сейчас свистнешь своих псов, то для них найдется масса работы. — Дункан улыбнулся. — Нас всех окатят ведрами навозной жижи, после чего в очередь выстроятся мои кредиторы. «Золотой рассвет» никогда не сойдет со стапеля: как я уже объяснил, на судно нет полной страховки. Все, Шантель, подвешено на одной ниточке. Если спуск танкера будет задержан, скажем, на месяц… Впрочем, хватит и недели — все рассыплется как карточный домик.

— Меня сейчас вырвет… — выдавила она липким шепотом.

— И это вряд ли.

С этими словами Дункан встал и в два шага очутился рядом. Холодно и бесстрастно он ударил ее по щекам: два жестких шлепка раскрытой ладонью, от которых голова безвольно дернулась из стороны в сторону, а на бледной коже остались пунцовые полосы. Впервые в жизни ее ударил мужчина, но у Шантель не было сил даже на крик. Она сидела, широко раскрыв глаза.

— Хватит ныть! — рявкнул Дункан и, больно защемив плечи, потряс ее как грушу. — Слушай меня. Я рассказал тебе самый худший сценарий, а сейчас ты узнаешь, что получится в оптимальном случае. Итак, если мы будем держаться друг друга, если ты подчинишься мне без разговоров, то я брошу к твоим ногам один из величайших финансовых успехов столетия. Все, что для этого требуется, — один-единственный успешный вояж «Золотого рассвета». Я повторяю: один-единственный переход, несколько мимолетных недель — и я удвою твое состояние. — Шантель не сводила с него широко распахнутых глаз, испытывая и тошноту, и лихорадочное возбуждение одновременно. — Я подписал фрахтовое соглашение с «Ориент амекс», которое позволит нам встать на ноги после первой же транспортировки, а в тот день, когда «Золотой рассвет» бросит якорь на рейде Галвестона и отстыкует свои нефтяные гондолы под разгрузку, в моем офисе выстроится очередь из покупателей, вожделеющих этот танкер. — Он шагнул назад и поправил лацканы пиджака. — Мое имя войдет в историю. В будущем люди станут вспоминать Дункана Александера всякий раз, как зайдет речь о танкерах.

— Ненавижу, — негромко промолвила она. — Ненавижу тебя до последней косточки.

— Это все лирика. — Он небрежно отмахнулся. — Когда все кончится, я смогу спокойно удалиться — и ты дашь мне это сделать. Но ни секундой раньше.

— Сколько ты отхватишь, если дело выгорит? — спросила Шантель, приходя в себя. Голос ее начинал звучать тверже.

— Немало. Очень и очень немало… хотя моя подлинная прибыль будет в имени и репутации. После этого я стану человеком, который сам себе хозяин.

— И впервые сможешь помериться в полную силу с Николасом Бергом. Я угадала? — Ответ она увидела сразу и надавила сильнее, стремясь проникнуть глубже, нанести смертельную рану. — Но мы оба знаем, что ты проиграешь. «Золотой рассвет» — детище Николаса Берга, плод его вдохновения, и Ники ни за что не позволит ввергнуть свою мечту в грязь бесстыдного, подлого обма…

— Моя дорогая Шантель…

— Никогда и ни за что не станешь ты равным Николасу.

— Да провались ты!

Его затрясло от ярости.

— Ты врешь! Ты всегда притворяешься! — завопила Шантель. — За твоим вальяжным фасадом прячется жалкий уличный торговец. Ты — дешевая мелочь, жалкая подделка…

— Я бил Николаса Берга всякий раз, когда игра стоила свеч.

— Э-э нет, Дункан. Это я била его в твоих интересах.

— Но ты же стала моей?

— Ненадолго, — огрызнулась она. — Так, на чуть-чуть, мой дорогой Дункан. Как только Николас захотел меня обратно, то сразу получил все, чего желал.

— Это как понимать? — потребовал Дункан.

— Предыдущей ночью Николас был здесь и занимался со мной любовью так, как тебе и не снилось. Я ухожу от тебя и расскажу всему миру, отчего и почему.

— Ах ты, тварь…

— О, Дункан, он такой сильный… У него крепко там, где у тебя дрябло.

— А ты просто потаскуха. — Он отвернулся. — Словом, будь в Сен-Назере во вторник.

Шантель отлично видела, что Дункану больно, что наконец-то удалось проколоть панцирь и зацепить живой нерв.

— В ту ночь он любил меня четыре раза. До головокружения, до потери чувств… А ты, Дункан, хоть когда-нибудь был способен на такое?

— Повторяю: во вторник ты должна улыбаться кредиторам в Сен-Назере.

— Даже если у тебя выгорит с «Золотым рассветом», не пройдет и полугода, как Николас сгонит тебя с должности.

— Но до тех пор ты будешь плясать под мою дудку. — Невооруженным взглядом было видно, с каким трудом Дункану удается держать себя в руках. Он развернулся и направился прочь.

— Ты проиграешь, Дункан Александер! Останешься в дураках! — крикнула ему вслед Шантель, еле справляясь со злобой и досадой. — Уж я об этом позабочусь! Вот попомнишь!

Дункан сбавил шаг и пересек террасу неторопливо, тщательно выверив осанку. Вослед ему бушевал шторм визгливых воплей Шантель.

— Убирайся! Катись обратно в свои трущобы, в канаву, откуда я тебя подобрала!

Он уже поднимался по каменной лестнице — вот-вот скроется из виду. Хотелось бежать, но колени стали будто ватными, дыхание превратилось в сбивчивые хрипы, а в животе пульсировал плотный комок боли, гнева и ревности.

— Сволочи, — пробормотал он. — Все вы сволочи. А ты, Николас Берг, в особенности…

— Том? Том Паркер?

— Да… Кто меня спрашивает?

Голос звучал громко и ясно, будто их не разделял Атлантический океан.

— Это Николас, Николас Берг.

— Ник! Где ты?! — В густом басе читалось неподдельное удовольствие. — Слушай, я чертовски рад, что ты позвонил. Мы давно тебя разыскиваем. У нас хорошие новости. Самые лучшие.

У Николаса отлегло от сердца.

— Ты про Саманту?

— Да нет же! — Том рассмеялся. — Я про работу. Твою работу. Вчера мое предложение приняли на ученом совете. Признаюсь, пришлось потрудиться, но в конце концов они твою кандидатуру одобрили. Так что, Ник, ты теперь с нами. Здорово, правда?

— С ума сойти…

— Адъюнкт-профессор биологического факультета. Звучит? И это, Николас, лишь краешек твоего куска пирога. К концу следующего года у тебя будет кафедра, вот увидишь.

— Слов нет…

— Эй, да тебе вроде как все равно? — рыкнул Том. — Да что с тобой, парень?

— Том, объясни Бога ради, что происходит с Самантой?

Николас почувствовал, как переменилось настроение на том конце провода: пауза вышла чуть дольше, чем следовало бы, да и голос Тома звучал очень уж бодро и невинно.

— Да она в экспедиции… Где-то на островах. Разве она тебе об этом не сказала?

— На островах?! — У Николаса перехватило горло от возмущения и досады. — Черт возьми, Том! Она должна быть здесь, во Франции. Обещалась приехать на спуск моего нового судна. Я уже неделю ее разыскиваю…

— Экспедиция отправилась в прошлое воскресенье, — сообщил Том.

— Я не понимаю… Что за игры такие?

— Пожалуй, она и сама не прочь бы задать тебе этот вопрос.

— Так. Давай, Том, выкладывай все по порядку.

— Ну-у… Перед выездом она пришла к нам и хорошенько поплакалась в жилетку Антуанетте… Ну, ты помнишь мою жену — играет роль утешительницы для любой истерички в радиусе полусотни миль.

Сейчас пришло время Николасу передержать паузу: студеное предчувствие беды сковало ему сердце.

— Так что с ней?..

— Да Господи Боже, Ник! Ты что, хочешь, чтобы я следил за любовными историями всех моих сотрудников?

— Том, могу я поговорить с Антуанеттой?

— А ее нет. Она в Орландо на конференции. Вернется не раньше субботы. — Повисла очередная гнетущая пауза. — Николас, тяжело дышать в телефонную трубку ты мог бы и за меньшие деньги.

— Ума не приложу, какая муха ее укусила… — Впрочем, Ник знал. Отлично понимал, в чем дело, — и со стыда не мог найти себе места.

— Ник, послушай. Ты у нас парень сообразительный, все понимаешь с полуслова. Бери ноги в руки и давай-ка сюда. Как можно быстрее. С этой девчонкой надо разговаривать, не то… Если, конечно, она тебе интересна.

— Очень интересна! — выпалил Николас. — Да, но… Проклятие, у меня же спуск на воду через двое суток. Потом ходовые испытания, переговоры в Лондоне…

Из тона Паркера можно было понять, что он готов умыть руки.

— Что ж, коли надо, значит, надо…

— Том, я прилечу сразу… как только смогу.

— Охотно верю.

— Если увидишь ее, так и передай, хорошо?

— Передам.

— Спасибо, Том.

— И тебя, кстати, хочет видеть ученый совет. Так что, пожалуйста, не затягивай.

— Обещаю.

Николас положил трубку и теперь стоял, устремив взор за окно. Вид на внутреннюю гавань был почти полностью перекрыт массивным корпусом его буксира, который пока что покоился на слипе. Корпус покрывал финишный слой глянцевой белой краски, поперек широкой кормы шла гордая надпись — «Морская ведьма», а чуть ниже порт приписки: «Бермуды».

Да, эта «Ведьма» была великолепна, восхитительна, однако Ник даже не обращал на нее внимания. Его переполняло тяжелое предчувствие, холодное знание того, что надвигается беда. Вплоть до этого момента, когда перед ним во весь рост встала угроза потерять Саманту, он, по сути дела, и понятия не имел, сколь значительную роль золотоволосая девушка станет играть в его жизни, как тесно окажутся переплетены с ней планы на будущее.

Конечно же, она ничего не знает — да и откуда? — о той единственной ночи слабости, о предательстве, вина за которое до сих пор вызывала у Николаса приступы тошноты… Нет-нет, тут что-то еще вклинилось между ними. Он стиснул кулак и врезал им по подоконнику. На костяшках лопнула кожа, однако Ник не ощутил боли — лишь горькую тоску оттого, что прикован к Сен-Назеру, погребен под лавиной обязательств, в то время как ему следовало бы вольной птицей лететь за манящим огоньком счастья…

Над головой ожил динамик, и жестяной голос объявил: «Месье Берг, месье Берг. Просим пройти на ходовой мостик».

Как нельзя более кстати, надо отвлечься от горьких дум. Николас поспешил наружу. Вскинув голову, он увидел на мостике Жюля Левуазана. Коренастая фигура француза казалась еще ниже и шире на фоне распахнутого весеннего неба. Всем своим видом он напоминал сердитого бойцового петуха. Жюль стоял нос к носу с инженером-электронщиком, который отвечал за монтаж коммуникационной системы нового буксира, и вопли «sacre bleu», «merde» и «imbecile»[18] прорывались даже сквозь царившую на верфи какофонию грохота и звона.

Увидев, что инженер размахивает руками, Николас бросился бегом. Неподражаемые галльские ругательства сыпались градом: электронщик, похоже, взялся перекричать не кого-нибудь, а самого шкипера «Морской ведьмы», пусть и свеженазначенного. Подумать только, стрелки еще не перевалили за полдень, а Жюль Левуазан ухитрился три раза впасть в истерику. Чем ближе подходило время к обеду, тем более раздерганными становились нервы маленького француза. Он вел себя как примадонна перед поднятием занавеса. Если Ник не успеет взбежать на мостик в течение нескольких секунд, то ему придется искать либо нового капитана, либо нового инженера…

Через четверть часа оба спорщика хлопали глазами, посасывая сигары, которые Николас собственноручно воткнул им в рот. В воздухе по-прежнему трещали искры, однако угроза взрыва миновала, так что Ник ласково взял инженера под локоть, свободную руку дружески положил Левуазану на плечо и повлек их к ходовой рубке.

Установка основных навигационных приборов была завершена, однако Жюль, как выяснилось, вел приемку спецоборудования от ряда подрядчиков — занятие не для слабонервных, ничем не уступающее дипломатическим баталиям при подписании Версальского договора.

— Я лично разрешил модифицировать транспондер МК-IV, — терпеливо внушал Николас. — Мы уже сталкивались к его капризами на «Колдуне». Извини, Жюль, я забыл сказать тебе об этом.

— Ах, он забыл! Как мило! — кипятился маленький француз.

— Но глаз у тебя наметанный, это уж точно. Сразу увидел в спецификации, что были изменения, — продолжал подмазываться Ник, и Жюль гордо вскинул подбородок и перекатил сигару из одного угла рта в другой.

— Да, я хоть и старый пес, но новые штуки схватываю почище некоторых! — Как бы в подтверждение своих слов Жюль выпустил замечательно ровное кольцо дыма.

Спустя некоторое время недавние враги вновь начали дружелюбно болтать, уйдя с головой в обсуждение возможностей сложнейшего оборудования, которым была заставлена часть мостика. Николаса вызвали в контору на берегу.

— Что тут у вас? — спросил он, переступая порог.

— Какая-то дама звонит. — Бригадир махнул рукой в сторону телефонной трубки, что лежала на захламленном столе у окна.

«Саманта!» — мелькнула радостная мысль, и Ник схватил телефон.

— Ники… — При звуке этого голоса сердце кольнуло булавкой вины.

— Шантель. Где ты?

— Совсем рядом, в Ла-Боле. — Ну разумеется. Этот модный курорт на атлантическом побережье куда лучше подходил Шантель Александер, нежели неряшливый портовый городишка с его безбрежными верфями. — В гостинице «Кастилия». Господи, Ники, ты не поверишь, до чего здесь убого. Я уж и позабыла совсем.

Да-да, было дело. Они там останавливались, давно уже. В другой жизни.

— Но ресторанчик по-прежнему забавный. Ники, приезжай, мы вместе пообедаем. И мне надо с тобой поговорить.

— Я не могу оставить дела.

Нет, вновь в ловушку он не полезет.

— Это важно. Я должна тебя увидеть.

Николас, слушая ее коронный, хрипловатый, оттенок голоса, мог запросто вообразить томно полуприкрытые веки на персидских очах…

— Только на час, один час, — умоляла она. — Тебе ничего это не стоит.

Вопреки собственной воле Николас почувствовал, как им овладевает соблазн, как растекается тянущая, тупая боль в паху… Его тут же захлестнул гнев за ту власть, которой Шантель до сих пор над ним обладала.

— Приезжай сама, если это так важно — бросил он.

Шантель вздохнула от такой суровости и непреклонности.

— Да, Николас, хорошо, я приеду. Как и где тебя найти?

«Роллс-ройс» затормозил возле ворот судоверфи. Шофер услужливо распахнул дверцу. Николас пересек дорогу и сел в машину.

Шантель с готовностью вскинула лицо ему навстречу. Ее волосы напоминали темное облако, отливавшее шелковистым блеском, чуть приоткрытые влажные губы цветом соперничали со зрелым гранатом. Николас проигнорировал явный призыв и клюнул ее носом в щеку, затем устроился в противоположном углу салона.

Состроив капризно-недовольную гримаску, Шантель бросила ему косой взгляд и съязвила:

— Ах, какая целомудренность!

Ник ткнул кнопку на панели, и между ними и шофером поднялась звуконепроницаемая стеклянная перегородка.

— Ты уже направила аудиторов? — спросил он.

— Дорогой, ты такой усталый, задерганный…

— Выступила с разоблачениями против Дункана? — Николас упорно не давал себя отвлечь. — Работы на «Золотом рассвете» по-прежнему идут; сварочные огни горят даже ночью, а рабочие поговаривают, что танкер спустят на воду завтра в полдень, почти на месяц раньше графика. Шантель, что происходит?

— Здесь неподалеку есть одно бистро…

— Черт возьми, у меня нет времени валять дурака!

Однако «роллс-ройс» уже мягко скользил по узким портовым улочкам, огибая высокие здания складов.

— Туда каких-то пять минут, да и местная кухня славится своими омарами. Их готовят не на американский, а на армориканский манер, в сливочном соусе… райское наслаждение. — Лукаво улыбаясь, она продолжала болтать.

Машина тем временем выехала на набережную. По ту сторону узкой внутренней гавани высилась пятнистая коробка-укрытие базы фашистских подлодок, чей железобетон успешно выдержал бомбовые удары королевской авиации Британии, а затем и усилия экспертов-подрывников, даже после всех этих лет.

— Питер просил передать тебе горячий привет. Кстати, его официально приняли в команду юниоров. Я им так горжусь…

Николас сунул руки в карманы и съехал по мягкой кожаной спинке сиденья.

— Очень рад это слышать, — пробурчал он.

Следующие несколько минут прошли в полном молчании. Шофер притормозил возле шлагбаума, заплатил сбор, и машина въехала на сен-назеровский мост. Громадный пролет протяженностью почти три мили внушительной дугой выгибался в небо над Луарой, достигая высоты в триста футов. Если встать на самой верхней точке моста, то можно обозреть всю верфь с высоты птичьего полета.

Вдоль берегов этой широкой, мутноватой реки стояли десятки заложенных судов — настоящие джунгли из стальных строительных лесов, кранов и незавершенных корпусов, — однако все они меркли на фоне исполинского «Золотого рассвета». Без нефтяных гондол танкер производил впечатление выпотрошенного и объеденного до косточек великана, как если бы кто-то, например, повалил Эйфелеву башню и с одного конца пристроил к ней современное многоквартирное здание. Казалось немыслимым, что такой голиаф может плавать.

«Господи, что за уродина», — подумал Ник.

Вслух же он сказал:

— Смотри, до сих пор ведут работы.

Действительно, один из портальных кранов натужно полз вдоль судна, напоминая страдающего от артрита динозавра. Через каждые полсотни шагов сияли голубые дуги электросварки, в то время как по усеянному заклепками борту ползали человеческие фигурки, доведенные до муравьиных пропорций титаническими габаритами судна.

— Ну, видишь? Работают? — повторил он укоризненно.

— Николас, в этом мире все очень запутано…

— Дункан об этом знает?

— …исключая людей вроде тебя.

— Стало быть, с Дунканом ты не разговаривала, — горько бросил он.

— Тебе легко быть сильным. Одна из твоих черт, которая меня привлекла с самого начала.

Ник едва не расхохотался. Смехотворно говорить о силе после всех демонстраций слабости, которую он испытывал к этой женщине.

— Так ты заставила Дункана раскрыть свои карты? — потребовал Ник.

— Давай подождем, пока нам принесут по бокалу вина… — Шантель улыбнулась.

— Нет! — резко бросил он. — Хватит морочить мне голову, рассказывай прямо сейчас.

— Да, я с ним беседовала, — кивнула она. — Вызвала в Кап-Ферра и обвинила… в твоих же подозрениях.

— И он все отрицал? Если да, то у меня найдется еще парочка доказа…

— Нет-нет, он во всем признался… Николас, он утверждает, что мне известна только половина всей картины. — Голос Шантель вдруг окреп, стал резким, и из нее хлынул поток торопливых слов. Женщину затрясло, когда она вновь примерила к себе последствия чудовищной перспективы. — Он поставил на кон все мое состояние: семейную долю во «Флотилии Кристи», акции трастового фонда, мои акции… Все-все поставил на одну карту… И злорадно мне об этом рассказывал, понимаешь? Упивался своим же предательством…

— Ага, попался-таки. — Слушая Шантель, Николас медленно выпрямлялся на сиденье, и в его голосе читалась угрюмая удовлетворенность. Он кивнул: — Ясно. Мы остановим «Золотой рассвет»! — Крепкий кулак с резким шлепком ударил по раскрытой ладони. — Немедленно подадим на него в суд.

Ник умолк и пристально взглянул на Шантель. Та медленно и удрученно покачивала головой из стороны в сторону. Глаза распахнулись до предела, наполнились влагой, заблестели, и на длинных ресницах — как росинка ранним утром — повисла одинокая слеза.

«Роллс-ройс» остановился возле крошечного бистро. Заведеньице выходило на Луару, и отсюда отлично просматривались судостроительные доки. Дальше к западу начиналась речная дельта, а с восточной стороны, на фоне бледно-голубого весеннего неба, возносился великолепный изгиб моста.

Шофер придержал дверцу, и Шантель выпорхнула из машины грациозной птичкой. Николас неохотно последовал за ней.

Из кухни вышел сам хозяин и засуетился вокруг Шантель. Усадив их возле окна, он подобострастно согнулся и принялся обсуждать меню.

— Что ж, Николас, давай закажем «Мюскаде». — Шантель всегда отличалась удивительной способностью быстро восстанавливаться, так что к этой секунде слезы уже пропали, она вновь стала живой, веселой и прелестной, лукаво улыбаясь ему поверх кромки бокала. Солнечный свет, вливавшийся сквозь окна в свинцовых переплетах, танцевал на холодном золоте вина и волнами стекал по дымчатому водопаду ее волос.

— За нас, Николас, дорогой мой. Мы последние из титанов. — Это был тост из далекого прошлого, другой жизни, и оттого вызывал раздражение. Ник пригубил вино, затем отставил бокал в сторону.

— Шантель, как и когда ты собираешься остановить Дункана?

— Милый, давай не будем портить обед.

— Еще минута, и я рассержусь не на шутку.

Она бросила на него внимательный взгляд и поняла, что дело принимает серьезный оборот.

— Ну хорошо, — недовольно вздохнула она.

— Итак, когда ты собираешься его остановить?

— Никогда, дорогой.

Ник пару мгновений хлопал глазами.

— Что? — спросил он тихо.

— Я собираюсь помочь ему спустить на воду «Золотой рассвет» и отправить его в рейс.

— Шантель, ты, видно, не понимаешь. Ты готова пойти на риск разлива миллиона тонн самого жуткого яда…

— Ники, ну что за глупости. Оставь эти героические сентенции для газет. Да пусть Дункан выльет миллион тонн кадмия в лондонский питьевой водопровод, мне все равно. Главное, чтобы при этом мне самой и трастовому фонду удалось выбраться из горнила.

— Еще есть время внести модификации в конструкцию «Золотого рассвета»…

— Нет, дорогой. Теперь ты сам ничего не понимаешь. Из-за Дункана мы увязли в этом деле так глубоко, что задержка даже в несколько дней приведет к банкротству. Ники, он выгреб все подчистую. Нет ни денег на переделку, ни времени… разве что только на спуск «Золотого рассвета» со стапеля.

— Всегда можно найти способ и средства достижения цели.

— Да. И этот способ — залить гондолы танкера нефтью.

— Похоже, он припугнул тебя…

— О да, — согласилась она. — И если честно, я очень испугалась. В жизни не испытывала такого страха, Ники. Ведь я могу потерять все… Какой кошмар! Я все могу потерять! — Ее даже передернуло от такой мысли. — Если это случится, я наложу на себя руки.

— А я все равно остановлю Дункана.

— Нет, Ники. Прошу тебя, брось это дело, ради меня… ради Питера. Ведь мы говорим о наследстве Питера! Дай «Золотому рассвету» сделать один рейс, один-единственный — и я буду в безопасности!

— А риск для океана? А люди? Ты понимаешь, о каких жертвах идет речь?!

— Ники, не кричи. На нас смотрят.

— Пусть смотрят. Я остановлю этого монстра.

— Нет, Николас. Без меня у тебя ничего не выйдет.

— Это мы еще посмотрим.

— Милый, я обещаю: после первого же рейса мы продадим «Золотой рассвет» и будем в полной безопасности. Я отделаюсь от Дункана, и мы вновь будем вместе, ты и я… Ники, через несколько недель…

Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не показать меру своего гнева. Уперев сжатые кулаки в накрахмаленную скатерть, он произнес ровным и холодным голосом:

— У меня только один вопрос, Шантель… Ты звонила Саманте Сильвер?

Она приняла удивленный вид, словно пыталась вспомнить, о ком идет речь.

— Саманта… А! Твоя подружка! Но… зачем мне ей звонить? — И вдруг выражение ее лица резко переменилось. — Ох, Ники, как могло тебе такое прийти в голову?! Неужели я стану рассказывать кому-то про нашу чудесную ночь… — Шантель была вне себя от горестного изумления. Ее впечатляющие очи грозились пролиться дождем слез. Она протянула руку и нежно погладила жесткие черные волосы на широком запястье Ника. — Как ты мог вообразить такое! Разве я такая гадина? Разве мне надо ловчить, чтобы добиться того, чего я хочу? Сам подумай, с какой стати мне делать больно ни в чем не повинным людям?

— Конечно, — согласился Николас. — Разве что чуточку. За раз убить не больше миллиона или отравить какой-нибудь океан.

Он встал, резко отбросив стул.

— Сядь, Ники, попробуй омара.

— Что-то аппетит пропал. — Николас выдернул пару сотенных банкнот из-под зажима и бросил их возле тарелки.

— Я запрещаю тебе уходить! — зло прошипела Шантель. — Ты меня оскорбляешь!

— Машину пришлю обратно, — ответил он и вышел на солнечный свет. Его била нервная дрожь, а желваки на скулах вздулись так, что ныли зубы.

За ночь ветер переменился, и утро выдалось холодным. Низкие серые тучи грозились дождем. Николас поднял воротник, полы пальто затрепетали как крылья, когда он оказался на вершине сен-назеровского моста. Тысячи других людей тоже рискнули бросить вызов ветру. Толпы облепили поручни, встав в две, а то и в три шеренги вдоль всей протяженности северного пролета. Проезжую часть запрудили машины, и полдюжины жандармов выбивались из сил, разгоняя дорожную пробку раздраженными трелями свистков. Откуда-то доносились звуки оркестра, то громче, то тише, в зависимости от направления ветра, и даже невооруженным глазом видны были гирлянды ярких флажков, расцветивших высокую, неуклюжую корму «Золотого рассвета».

Ник бросил взгляд на часы: до полудня оставалось несколько минут. Под серым животом облаков стрекотал вертолет — его серебристый роторный диск висел над стапелями «Конструксьон наваль атлантик».

Николас вскинул бинокль, и окуляры холодным огнем обожгли кожу. Теперь он мог разглядеть даже выражения на лицах людей, что столпились возле импровизированной трибуны под ахтерштевнем танкера.

Подиум украшали французский триколор и британский «Юнион Джек». Пока Николас рассматривал собравшихся, музыка смолкла и оркестранты опустили инструменты.

— Оратора на сцену, — пробормотал он. В этот миг капризный солнечный луч блеснул золотисто-медным зайчиком на обнаженной голове Дункана Александера, который стоял, задрав лицо к корме «Золотого рассвета».

На фоне танкера-исполина практически терялась гибкая женская фигурка. Сегодня Шантель была в своем любимом малахитово-зеленом платье. Вокруг нее царила суета: с полдюжины джентльменов наперебой предлагали свою помощь в ритуале, который она выполняла столь часто. Шантель разбивала традиционную бутылку шампанского о носы практически всех судов, которые строила «Флотилия Кристи». В первый раз она, баловень Артура Кристи, проделала это в четырнадцатилетнем возрасте — с той поры в компании так и повелось.

Николас моргнул, вообразив на миг, что ему почудилось, ибо сама земля вдруг словно бы вздрогнула и начала менять рельеф: титанический корпус «Золотого рассвета» скользнул вперед. Оркестр грянул «Марсельезу», героическую мелодию тут же подхватил и разнес ветер, а танкер все набирал и набирал скорость.

Невероятное, до боли волнующее зрелище, и, сколько бы ни крепился Ник, по его коже поползли мурашки, а волосы на загривке встали дыбом. Ведь он был моряком и сейчас присутствовал при рождении самого могучего судна в истории.

Гротескное чудовище, монстр — но при этом часть его самого. И не важно, до какой степени другие извратили, выхолостили его великую мечту: она по-прежнему оставалась великой. Бинокль в руках Ника задрожал.

Из-под исполинской стальной туши один за другим вылетали громадные деревянные клинья, которые контролировали и тормозили скольжение судна кормой вперед. Расцепился, змеей горгоны Медузы хлестнул по воздуху стальной трос — и ахтерштевень «Золотого рассвета» врезался в воду.

Дельта Луары взметнулась мутно-бурыми полотнищами по обеим сторонам кормы, чей непреодолимый натиск колуном рассек речную гладь, а корпус меж тем все глубже зарывался в воду, катя перед собой увенчанный белой пеной вал, который наконец ударился о берега гавани с таким грохотом, что его было слышно даже на мосту, где стоял Николас.

Прильнувшие к ограждению толпы восторженно взревели. Рядом с Ником какая-то мамаша подняла над головой младенца и завизжала вместе со своим чадом.

Хотя нос «Золотого рассвета» еще не покинул пределы стапеля, его корма успела на добрую милю выйти в дельту. Танкер, на время спуска оказавшийся в продольно-наклоненном положении, едва не царапал грунт днищем, потому что вода доходила практически до кормовых скул.

Господи, ну и громадина! Николас ошеломленно покрутил головой. Ах, если б только его не оттеснили, если б дали самому заняться постройкой… Каким бы чудом стал этот танкер, какая грандиозная концепция претворилась бы в жизнь!..

Но вот соскользнул и форштевень, еще раз вокруг бортов вскипела, забурлила вода. Корма судна начала подниматься под действием силы плавучести, с каждой секундой все быстрее и быстрее, словно из пучины вырастал кит-великан. Вода каскадами сбегала с открытых стальных палуб и ярилась в разверстых, пещероподобных отсеках, внутрь которых будут пристыкованы трюмы-гондолы, залитые нефтью по самое горлышко.

Натянулись сотни стопорных канатов, которые удерживали эту махину, не давали ей по инерции проскочить поперек всей реки и оказаться на том берегу. Танкер боролся с этой уздой, словно потерял голову от вкуса воды и теперь хотел только одного: на волю! Судно покачивалось, кренилось, переваливалось с борта на борт с королевской величавостью, от которой у толпы зевак захватило дух. Наконец утихомирившись, «Золотой рассвет» замер посреди реки, почти соединив собой оба берега Луары, тем более что высотой он не уступал сен-назеровскому мосту.

Четыре рейдовых буксира, поджидавших этой минуты, тут же подошли к нему, чтобы развернуть гигантский корпус вдоль течения, готовя к выходу в открытое море.

Суденышки пихали и толкали танкер, работая тесно слаженной, единой командой, и «Золотой рассвет» нехотя подчинялся их потугам, выполняя циркуляцию. От кругового движения в акватории поднялась волна шириной с милю. Поверхность под свесом кормы вдруг вспенилась, и сквозь коричневатую толщу воды блеснула бронзовая лопасть винта. С каждой секундой его вращение ускорялось, и Николас невольно затаил дыхание, чтобы не пропустить миг, когда проснется, оживет танкер. От форштевня отошли «усы» и — поначалу едва заметно для глаз — «Золотой рассвет» двинулся вперед, преодолевая колоссальную инерцию собственного веса, наконец-то набирая ход по собственному почину.

Рейдовые буксиры уважительно отвалили назад, широченный нос танкера пересек проекцию береговой линии дельты… «Золотой рассвет» решительно выходил в открытое море.

Буксиры выбросили в воздух султаны пара, и через мгновение до Ника донеслась сирена, от которой, казалось, вздрогнули небеса.

Толпа к этому моменту уже разошлась, и Николас остался в одиночестве на самой ветреной точке моста, откуда он следил, как ажурные стальные башни танкера потихоньку сливаются с серым, туманным горизонтом. Он дождался того момента, когда «Золотой рассвет» описал могучую дугу и окончательно взял курс, который через шесть тысяч морских миль приведет его к мысу Доброй Надежды. Ему показалось, что у судна изменилось настроение. Возникла определенная степенность, и теперь единственный гребной винт потихоньку разгонял танкер до верхней экономической скорости.

Николас машинально взглянул на часы и пробормотал фразу, которую до него в той или иной форме повторяли капитаны из поколения в поколение.

— Семнадцать ноль-ноль. Легли на курс, — произнес он, повернулся и усталой походкой направился к взятому напрокат «рено», который поджидал его у съезда с моста.

К тому времени как Николас вернулся на верфь, стрелки часов уже перевалили за шесть и контора опустела. Он плюхнулся в кресло, разжег сигару и перелистал свою записную книжку. Обнаружив искомое, он набрал лондонский номер.

— «Санди таймс», добрый вечер.

— Мистер Гербштайн у себя? — спросил Николас.

— Одну минуту.

В ожидании Ник листал записную книжку в поисках следующего наиболее вероятного контакта, на случай если журналист «Санди таймс» карабкается по Гималаям или находится в учебном лагере каких-нибудь повстанцев в Центральной Африке, коль скоро и то и другое было весьма вероятным, однако через несколько секунд в трубке раздался знакомый голос.

— Деннис, — сказал Ник. — Это я, Николас Берг. Как ты там? У меня есть для тебя одна любопытная история.

Николас изо всех сил старался не подавать виду и держаться с достоинством, хотя толстый слой грима, казалось, наглухо закупорил все поры на лице. Он недовольно поерзал в кресле.

— Сэр, пожалуйста, не шевелитесь, — раздраженно бросила гримерша. Ее внимания дожидалось еще несколько страдальцев, сидевших в глубине узкой комнаты. Одним из них был Дункан Александер, который поймал взгляд Николаса в зеркале и вздернул бровь в насмешливом приветствии.

В соседнем кресле вальяжно развалился элегантный ведущий телепередачи «Сегодня и завтра»: крашеные волосы с волнистым перманентом, гвоздика в петлице и напыщенные манеры безошибочно свидетельствовали о его показном либерализме.

— Я поставил вас первым. Если разговор примет интересный оборот, то у вас будет четыре минуты сорок секунд. В противном случае оставлю только две.

Статья Дениса Гербштайна, опубликованная в еженедельном выпуске «Санди таймс», была написана высокопрофессионально, особенно если учесть отведенный ему краткий срок. В текст он включил интервью с представителями лондонского Ллойда и нефтяных компаний, с экологическими экспертами Америки и Англии и даже с управлением береговой охраны США.

— Старайтесь говорить сжато и четко, — инструктировал ведущий. — И побойчее, побойчее.

Ему нужна была сенсация без углубления в цифры или факты: что-нибудь в духе фильма ужасов или, на крайний случай, увлекательная словесная потасовка. Статья в «Санди таймс» вспугнула «Ориент амекс» и «Флотилию Кристи», они уже не могли сидеть сложа руки. Вдобавок по требованию одного из лейбористов палаты общин на вторник были вынесены слушания, да и в рядах американской береговой охраны поднимался зловещий ропот.

Ажиотаж достиг такой точки, что наконец-то пробудил интерес среди телевизионщиков. На очередной выпуск телешоу «Сегодня и завтра» пригласили обе стороны, и «Флотилия Кристи» вместе с «Ориент амекс» прислали специально подготовленную команду для встречи с их главным обвинителем. Дункан Александер — с его обаянием и талантом пускать пыль в глаза — будет выступать от имени «Флотилии Кристи», в то время как «Ориент амекс» откомандировал одного из своих управляющих, который внешне напоминал Гари Купера. Его честная угловатая физиономия и седые виски как бы говорили окружающим: вот человек, который не подкачает, пилотируя твой авиалайнер или управляя твоими финансовыми делами.

Гримерша тем временем припорошила лицо Николаса пудрой.

— Итак, выступать первым я приглашу вас. Вы расскажете про эту штуку… как там ее? Кадмий? — Ведущий еще раз пробежал глазами сценарий.

Николас кивнул, ибо в данную секунду окончательно потерял дар речи, страдая от предельной формы унижения. Гримерша подкрашивала ему губы.

Съемочный павильон своими размерами смахивал на авиационный ангар, бетонный пол пересекала масса толстых черных кабелей, высоченное потолочное перекрытие вообще терялось где-то в тени, но все же создавалась видимость уютного студийного мирка под прицелом глазков внушительных мобильных телекамер, которые напоминали механических крабов, собравшихся вокруг дохлой рыбины.

Кресла, выполненные в форме половинок яичной скорлупы, не давали возможности ни развалиться всласть, ни сесть прямо. Безжалостный свет дуговых софитов, казалось, растапливал жирный слой помады на лице Николаса, и в этой пыточной обстановке слабо утешал даже тот факт, что сидевший напротив Дункан Александер выглядел актером японского театра Кабуки, потому что его грим на фоне медно-рыжих волос казался и вовсе мертвенно-бледным.

Помощник режиссера, одетый в скромный свитер и джинсы, прицепил к лацкану Николаса крошечный микрофон и шепнул:

— Давай, парень, врежь им как следует.

Откуда-то из темноты раздался голос, размеренно отсчитавший «четыре, три, два, один — съемка!» — и на средней камере загорелся красный огонек.

— Добро пожаловать на телешоу «Сегодня и завтра»! — Голос ведущего вдруг приобрел теплоту и бархатистость. — На прошлой неделе с французской судостроительной верфи Сен-Назер было спущено на воду крупнейшее судно в истории… — Дюжиной предложений он изложил основные факты, в то время как на дублирующих экранах параллельно словам ведущего в эфир шла картинка репортажной хроники про спуск «Золотого рассвета». В памяти всплыл зависший над доками вертолет, и Ник оказался настолько захвачен отснятым сюжетом, где с высоты птичьего полета показывали выход исполина в море, что когда камеры вдруг переключились на студию и он увидел себя самого на экране, то даже вздрогнул.

Ведущий тем временем успел его представить, скупо обрисовал биографию, затем присовокупил:

— Мистер Берг обладает крайне неортодоксальными взглядами на эту тему.

— Нынешний проект и конструктивные особенности данного танкера делают его небезопасным даже для перевозки обычной нефти, — сказал Николас. — И тем не менее его собираются пустить на транспортировку нефти-сырца, которая загрязнена сульфидом кадмия до такой степени, что является одним из самых токсичных веществ в природе.

— То есть, мистер Берг, по-вашему, никто, кроме вас, не питает сомнений в отношении надежности этого судна?

— Отнюдь. Например, танкер не получил ллойдовский рейтинг А-1, — ответил Николас.

— Вы не могли бы рассказать нам поподробнее о планируемом грузе… так называемой кадмиевой нефти?

Николас знал, что у него есть лишь пятнадцать секунд, чтобы словами изобразить картину превращения Атлантики в отравленную, безжизненную пустыню. Времени и так было в обрез, а тут еще дважды встрял Дункан Александер, умело нарушив логическую последовательность изложения, так что не успел Ник добраться до конца, как ведущий бросил взгляд на часы и оборвал на полуслове:

— Спасибо, мистер Берг. А теперь я передаю микрофон мистеру Кемпу, директору упомянутой нефтяной компании.

— «Ориент амекс» в прошлом году выделила грант в размере двух миллионов долларов США в целях содействия научным исследованиям глобальных экологических проблем. И я могу со всей ответственностью заверить вас, уважаемые телезрители, что мы крайне щепетильно относимся к освоению современных технологических решений…

Директор быстро набросал портрет своей компании, из которого становилось ясно, что человечество находится в неоплатном долгу перед «Амексом».

— Доход вашей корпорации за прошлый год — я имею в виду чистую прибыль, после уплаты налогов, — составил четыреста двадцать пять миллионов долларов, — вмешался Николас. — Стало быть, на экологию вы потратили всего лишь ноль целых сорок семь сотых процента, причем не облагаемых налогом. Поздравляю вас, мистер Кемп.

Мужчина состроил страдальческую гримасу, но продолжил:

— Как я и говорил, «Ориент амекс»… — он умело ввернул имя своей компании в очередной раз, — работает в целях улучшения качества жизни всех людей. Однако мы понимаем, что невозможно повернуть стрелки часов вспять на целое столетие. Мы не можем позволить себе роскошь оказаться ослепленными пусть романтическими, но наивными мечтаниями дилетантов от экологии, самопровозглашенных ученых и пессимистов, которые…

— …требуют помнить о катастрофе с «Торри каньон», — услужливо подсказал Николас.

Нефтепромышленника передернуло, и он зачастил:

— …которые хотят прекратить внедрение революционных методов, каким является кадмиевый крекинг-процесс, способный увеличить выход нефтепродукта на ошеломляющую цифру — сорок процентов! — и тем самым продлить срок службы мировых запасов ископаемого топлива на двадцать, а то и более лет.

Ведущий вновь бросил взгляд на часы, оборвал нефтяного представителя и передал слово Дункану Александеру.

— Мистер Александер, ваш так называемый ультратанкер будет перевозить кадмиевую нефть. Что вы можете ответить мистеру Бергу?

Дункан многозначительно улыбнулся, словно собирался поведать некий секрет.

— Когда мистер Берг занимал мой нынешний пост во главе «Флотилии Кристи», концепция «Золотого рассвета» казалась ему наилучшей идеей в мире. Теперь, когда его уволили, она вдруг стала самой худшей.

Окружающие рассмеялись, даже один из операторов издал смешок, и глаза Николаса застила багровая пелена гнева.

— И все же, получил ли «Золотой рассвет» ллойдовский рейтинг А-1? — спросил ведущий.

— «Флотилия Кристи» не обращалась к Ллойду, мы организовали страхование на других рынках.

Несмотря на злость, Николасу пришлось признать, что Дункан — мастер вести дебаты. У него ум подвижнее капли ртути.

— Насколько безопасно ваше судно, мистер Александер?

При этом вопросе Дункан взглянул в глаза Николасу.

— Танкер надежен настолько, насколько это возможно с точки зрения ведущих мировых судостроителей и экспертов, которые разработали его проект. — Он выдержал паузу, в глазах появился злорадный огонек. — Он надежен до такой степени, что я решил поставить точку в этом смехотворном споре, продемонстрировав личную веру в его безопасность.

— И какую форму примет эта демонстрация? — Ведущий почуял сенсацию, на которую рассчитывал с самого начала, и нетерпеливо подался вперед.

— В первом же эксплуатационном рейсе «Золотого рассвета», когда он вернется из Персидского залива с грузом нефти Эль-Барраса, я со своей супругой и приемным сыном совершу на его борту переход протяженностью шесть тысяч миль — от Кейптауна до мыса Доброй Надежды и далее до Галвестона на побережье Мексиканского залива. — Не обращая внимания на потерявшего дар речи Ника, Дункан безмятежно добавил: — Вот насколько я уверен в безопасности «Золотого рассвета» и его способности справиться с этой задачей.

— Благодарю вас. — Ведущий уловил, что сейчас самый подходящий момент закруглить обсуждение. — Огромное спасибо, мистер Александер. Вы меня убедили — и я уверен, что то же самое могут сказать сейчас многие наши телезрители. А теперь по спутниковой сети давайте перенесемся в Вашингтон, где…

Красная лампочка студийной камеры погасла, и Николас вскочил, нависнув над Александером. Его душил горький гнев от сознания того, что Дункан, во-первых, с легкостью побил его по части умения произвести эффект, а во-вторых, резкой болью отозвалась угроза отправить Питера на борту «Золотого рассвета», в первый, самый опасный вояж только что построенного судна.

— Я запрещаю подвергать моего ребенка смертельной опасности! — рявкнул Ник.

— Мать Питера считает по-другому, — невозмутимо ответствовал Дункан. — Ее отцом был сам Артур Кристи, так что она решила оказать компании всю возможную поддержку. — Он интонацией подчеркнул слово «всю».

— Я не могу допустить, чтобы вы поставили жизнь моего сына под угрозу ради рекламного трюка!

— Да, знаю, ты попытаешься нам помешать, — кивнул Дункан и улыбнулся. — Я также знаю, что эти усилия окажутся столь же нелепыми и тщетными, как и все твои попытки остановить «Золотой рассвет». — Он демонстративно повернулся к Николасу спиной и обратился к нефтяному магнату: — Похоже, все прошло вполне удачно, как вы полагаете?

Джеймс Тичер являл собой наглядное доказательство того, что человек может требовать самый высокий адвокатский гонорар во всем Лондоне и при этом работать за столом, погребенным под горами важнейших, но непрочитанных докладов. Сейчас он был занят подготовкой срочной петиции Николаса, чтобы тот в течение ближайших семидесяти двух часов смог предстать перед судьей и убедить его выдать постановление, которое бы не позволило Шантель Александер взять с собой Питера Николаса Берга, двенадцати лет, ребенка от ее предыдущего брака, на борт танкера «Золотой рассвет» в ходе предстоящего рейса от Кейптауна, ЮАР, до Галвестона, штат Техас, и/или любого иного рейса поименованного судна.

Судья выслушал петицию в перерыве разбирательства по уголовному делу, в котором фигурировал молодой почтовый служащий, обвиняемый в многочисленных случаях изнасилования. Обшитый дубовыми панелями и заставленный книжными шкафами судейский кабинет был переполнен представителями обеих сторон, адвокатами, помощниками и секретарями, не говоря уже о собственно судье, который отличался внушительными размерами.

Не успев еще снять с себя парик и мантию, он быстро прочел ходатайства и той и другой стороны, внимательно выслушал краткое выступление Джеймса Тичера и возражения, сделанные его коллегой, после чего строго обратился к Шантель.

— Миссис Александер, — суровое выражение лица судьи несколько смягчилось при виде робкой, заплаканной красавицы, — вы любите своего сына?

— Сильнее всего на свете, ваша честь. — Шантель устремила на него честный и открытый взгляд своих темных выразительных очей.

— И вы готовы взять его в это путешествие?

— Я дочь моряка, ваша честь. Если бы имелась хоть какая-то опасность, я бы сразу ее почувствовала. Да, я с радостью готова отправиться в рейс вместе с сыном.

Судья кивнул и на секунду задумался, разглядывая выложенные на столе документы.

— Мистер Тичер, насколько я понимаю, ребенок официально находится под опекой матери?

— Да, ваша честь. В то же время его отец также обладает родительскими правами.

— Благодарю за подсказку, но это я отлично знаю и сам, — сухо обронил судья. Он вновь сделал паузу, после чего размеренным тоном вынес свое решение: — Суд в первую очередь озабочен безопасностью и благополучием ребенка. Суду были представлены доказательства, что предполагаемое путешествие состоится во время каникул и посему не скажется на школьной учебе отрицательным образом. С другой стороны, ходатай не продемонстрировал достаточно свидетельств о наличии обоснованных сомнений в надежности судна, на борту которого будет проходить это путешествие. Более того, данное судно является новым и современным. Выдача запрета, таким образом, в моих глазах явилась бы неоправданным ограничением прав матери. — Вместе с креслом он повернулся к Николасу и Джеймсу Тичеру: — Как следствие, я вынужден отказать ходатайствующей стороне в связи с отсутствием достаточных оснований. Все свободны.

Забившись на заднее сиденье «бентли», адвокат-коротышка виновато бормотал:

— Николас, он, конечно же, прав. На его месте я бы сделал то же самое. Семейные споры всегда решаются в пользу…

Николас даже не слушал.

— А что, если я заберу Питера и вместе с ним улечу в Штаты, на Багамы?

— Похищение?! — взвизгнул Джеймс Тичер и с искренней тревогой вцепился Николасу в руку. — Умоляю, выкиньте эту мысль из головы! Вас же полиция схватит прямо на выходе из самолета… Господи! — Он в панике заерзал на кожаных подушках. — Я даже помыслить боюсь, что может случиться. Мало того, что вы окажетесь в кутузке, так ведь еще и мать ребенка получит судебное постановление, по которому вам запретят и близко подходить к сыну. У нее будут все основания лишить вас родительских прав. Николас, умоляю, не делайте этого! Откажитесь от своей затеи, иначе никогда не увидите Питера. — Он умиротворяюще похлопал Ника по плечу. — Ведь в противном случае вы сыграете им на руку. — Высказавшись, Тичер обратил свое внимание на портфель, лежавший у него на коленях. — Давайте-ка лучше еще разок пробежимся по последней версии договора на продажу, — предложил он. — Как вы знаете, времени у нас в обрез.

Не дожидаясь ответа, он принялся вслух зачитывать преамбулу к контракту, согласно которому все активы и долги компании «Океан» отходили к управляющим банка «Восток», уполномоченным действовать от имени третьих лиц.

Николас обмяк и задумчиво смотрел в окно «бентли». Машина, зажатая плотным дорожным потоком, выползала со Стрэнда, огибала Трафальгарскую площадь с ее голубиными тучами и кишащей толпой туристов, затем свернула на Мэлл, а оттуда уже без помех и на приличной скорости покатила в сторону Букингемского дворца.

— Потяните время, — вдруг сказал Ник.

Тичер запнулся на полуслове, недоуменно обернув лицо к клиенту.

— Что?

— Отыщите способ задержать сделку с шейхами.

— Господи Боже, Николас… — Джеймс Тичер, похоже, был изумлен до глубины души. — И так ушел почти месяц… За четыре недели тяжких трудов шейхи наконец созрели для подписания контракта. — Он даже слегка осип при воспоминании о мучительных переговорах. — Да здесь каждая строка написана моей кровью.

— Мне нужно на время сохранить контроль над буксирами. У меня должны быть развязаны руки…

— Николас, речь идет о семи миллионах долларов.

— Речь идет о моем сыне, — негромко заметил Ник. — Так вы сможете потянуть время?

— Да, разумеется… Если вам угодно… — Тичер захлопнул папку. — Как долго?

— Шесть недель. За это время «Золотой рассвет» успеет закончить свой первый рейс — тем или иным образом.

— Вы отдаете себе отчет, что этот шаг может аннулировать сделку?

— Да.

— И понимаете, что другого покупателя не существует?

— Да.

Они вновь углубились в молчание, пока наконец «бентли» не очутился перед зданием банка на Керзон-стрит, где спутники вышли из машины.

— Вы уверены? — мягко уточнил Тичер.

— Абсолютно, — ответил Николас, и привратник распахнул перед ними двери.

Едва Николас вышел из самолета, как благословенное тепло и ясная, солнечная атмосфера бермудского острова Гамильтон в который раз утешающим бальзамом пролились на сердце. Его встретила все та же умопомрачительная секретарша Бернарда Уэки, ныне одетая в легкое хлопчатобумажное платье цвета свежеразрезанного ананаса. Ослепительная улыбка сияла на лице, золотисто-медовый загар очаровывал.

— Мистер Уэки ждет вас в банке, сэр.

— Николас, ты, должно быть, спятил, — сказал Бернард в качестве приветствия. — Джимми Тичер говорит, что ты пинком вышиб арабов в форточку. Умоляю, скажи, что это неправда.

— Ох, Бернард, да будет тебе. — Николас помотал головой и утешительно похлопал старого приятеля по плечу. — К тому же твои комиссионные все равно составили бы ничтожные семьсот тысяч долларов.

— Стало быть, это правда! — взвыл Бернард и попытался высвободить руку. — Доигрались!

— Берни, дружище, арабы морочили нам голову целый месяц — вот я и отплатил им их же монетой. И знаешь что? Им понравилось! Шейх даже выпрямился в кресле и впервые за все время выказал настоящий интерес. Впервые мы разговаривали на одном и том же языке. Никуда они не денутся и через шесть недель, вот попомни мое слово.

— Но почему? Не понимаю. Объясни же, почему ты так поступил!

— Пошли к карте, и тебе все станет ясно.

Николас встал возле плексигласовой перегородки, на которую была нанесена подробная карта океанов, и несколько минут внимательно ее разглядывал.

— Итак, вот последние координаты «Морской ведьмы». Неплохая скорость, верно?

Зеленый пластиковый диск с номером буксира был прилеплен где-то в середине Атлантики.

— Да, это их положение согласно радиосводке, полученной пару часов назад, — кивнул Бернард и, подстегиваемый профессиональным интересом, решил уточнить: — Как у нее с ходовыми испытаниями?

— Выявлены кое-какие огрехи, но это дело обычное. Кстати, именно поэтому я так задержался в Сен-Назере. Ничего страшного. Жюль, похоже, просто влюбился в свою новую «Ведьму».

— Да, шкипер он от Бога.

Впрочем, внимание Николаса было уже устремлено в совсем иную точку земного шара.

— А почему «Колдун» до сих пор стоит на Маврикии? — резко бросил он.

— Мне пришлось авиарейсом отправить им новую обмотку для главного генератора. Просто неудачное стечение обстоятельств. Вот и застряли в этом Богом забытом месте…

— Когда они будут готовы к выходу?

— Аллен обещался все сделать завтра к полудню. Если хочешь, давай отправим телекс, уточним…

— Потом, потом. — Не отрывая глаз от карты, Николас аккуратно облизал кончик сигары, заодно прикидывая в уме расстояния, течения и скорости.

— «Золотой рассвет»? — спросил он, раскуривая «манилу».

— Гондолы были доставлены к новому нефтяному терминалу «Амекса» в Эль-Баррасе три недели назад. — Берни указкой коснулся одной из бухт в верхней части Персидского залива. — Там их залили и вывели в прибрежную зону поджидать «Золотой рассвет».

На миг Николас задумался над монументальностью задачи — шутка ли, отбуксировать четыре исполинских резервуара из Японии в Персидский залив! — затем выкинул посторонние мысли из головы и стал внимательно слушать Бернарда.

— «Золотой рассвет» прибыл в прошлый четверг. По словам моего агента в Эль-Баррасе, танкер состыковался с гондолами и через три часа лег на обратный курс. — Бернард опустил указку вдоль восточного побережья Африканского континента. — С тех пор сведений о местонахождении судна ко мне не поступало, однако если им удается поддерживать двадцать два узла, то к настоящему моменту они находятся где-то неподалеку от Мозамбика — скажем, на широте Мапуто, как нынче именуется столица, — и в ближайшие дни им предстоит обогнуть мыс Доброй Надежды. Об этом мне сразу сообщат, потому что в Кейптауне на борт танкера примут почту.

— И пассажиров, — мрачно добавил Николас; ему было известно, что Питер и Шантель уже находятся в Кейптауне. Прошлым вечером он звонил сыну. Голос Питера ломался — сказывались и переходный возраст, и еле сдерживаемое возбуждение: мальчик предвкушал интересный вояж на ультратанкере… «Пап, это будет так здорово! А на борт нас привезут вертолетом!»

Бернард Уэки разворошил стопку телексов, собираясь добавить кое-что еще.

— Кстати, я подтвердил якорный контракт для «Морской ведьмы». — Николас кивнул. Действительно, буксиру Жюля Левуазана было предписано встать рядом с тремя типовыми платформами, которые вели бурение во Флоридском заливе, мелководном ответвлении между островками Флорида-Кис и болотистой низменностью Эверглейдс. — Использовать океанский буксир мощностью двадцать две тысячи лошадей в качестве плавучего якоря! Курам на смех! — Бернард опустил бумаги, не в силах скрыть раздражение. — Жюль Левуазан в роли няньки… Он же там спятит от бешенства! Нет, Николас, жди мятежа на борту… А сколько денег ты на этом теряешь?! Посуточный тариф не покроет даже прямые эксплуатационные расходы.

— «Ведьма» будет стоять там, где она мне нужна, — отрубил Николас и перенес внимание на крошечную точку возле одного из островов посреди Индийского океана. — Теперь «Колдун».

— Хм. «Колдун». — Берни полистал бумаги. — Есть заказ на глубоководную буксировку.

— Отменяй, — приказал Николас. — Как только Аллен отремонтирует генератор, пусть полным ходом идет на Кейптаун.

— Кейптаун? Полным ходом?! — Бернард на миг потерял дар речи. — Господи, Николас! Чего ради?

— Они не смогут сразу нагнать «Золотой рассвет», но все же пусть следуют за ним до мыса Доброй Надежды и далее.

— Ты с ума сошел… Ты понимаешь, во что это обойдется?

— Если «Золотой рассвет» попадет в переплет, они по крайней мере будут от него на расстоянии суточного перехода. Да хотя бы и двое суток… Передай Аллену, чтобы он тенью шел за танкером вплоть до галвестонского рейда.

— Николас, ты теряешь чувство меры. Это уже смахивает на одержимость. Ты маньяк, прости Господи!

— У «Колдуна» скорость выше, так что они наверняка нагонят «Рассвет» еще до…

— Николас, выслушай меня. Давай все хорошенько взвесим. Каковы шансы, что «Золотой рассвет» потерпит поломку или повредит корпус в самом первом рейсе? Один шанс из сотни, я прав?

— Ну-у… вроде того, — согласился Николас.

— А сколько стоит держать буксир на приколе? Полторы тысячи долларов в день? Добавим сюда еще один буксир, который ты хочешь отправить из одного полушария в другое, к тому же на полных парах… — Бернард театральным жестом хлопнул себя по лбу. — О! Сосчитал! С учетом недополученной прибыли по обоим судам это обойдется тебе в четверть миллиона долларов — как минимум! Ты что, успел потерять уважение к деньгам?

— Ну что, понял, почему мне пришлось притормозить шейхов? — спокойно улыбнулся Николас. — Я не имею права швыряться их деньгами, если мои опасения окажутся беспочвенны. Однако сейчас это не их деньги, а мои. Ни «Ведьма», ни «Колдун» им еще не принадлежат, буксиры опять-таки мои. И Питер не их сын, а мой.

— Стало быть, ты всерьез… — покрутил головой Бернард, не веря своим ушам. — Слушай, мне кажется, ты и вправду затеял…

— Вот именно, — кивнул Николас. — На все сто. Так что давай, шли телекс Дэвиду Аллену. Пусть сообщит расчетное время прибытия в Кейптаун.

Одно полотенце Саманта повязала вокруг головы как тюрбан. Волосы ее были еще мокрыми после долгого купания и многократного промывания шампунем. Второе полотенце обмотала словно короткий саронг. После горячей, распаривающей ванны девушка словно источала кругом себя сияние, не говоря уже о запахе мыла и тальковой присыпки.

После многодневной полевой экспедиции потребовались троекратное отмокание в воде и энергичная работа мочалкой, чтобы избавиться от въевшейся в кожу соли, запаха мангровых зарослей и грязи под ногтями, которой Саманту наградили эверглейдские болота.

Сейчас она занималась тем, что наливала взбитое тесто на сковородку. Под шипение и потрескивание горячего масла Саманта спросила:

— Тебе сколько оладьев?

Он вышел из ванной, на ходу оборачивая влажное полотенце вокруг поясницы, встал в дверях и широко улыбнулся.

— А ты сколько сделала?

Девушка до сих пор не привыкла к австралийскому акценту.

Мужчина был таким же загорелым, как и Саманта; выгоревшие на солнце волосы мокрыми прядями свешивались со лба.

Работать с ним в паре было чистым удовольствием, и она многому у него научилась. Переход к интимной близости вышел постепенным, хотя и неизбежным. Пережитое потрясение и боль заставили ее потянуться к этому мужчине за утешением, да и страшная обида на Николаса тоже сыграла свою роль. Однако сейчас, стоило отвернуть голову, как она уже не смогла бы точно описать его черты, а имя всплыло в памяти лишь после определенного усилия. Деннис. Ну конечно. Доктор Деннис О’Коннор.

Ныне происходящее казалось каким-то отстраненным, словно она видела мир сквозь армированное стекло. Саманта работала, развлекалась, принимала пищу и спала, смеялась и занималась любовью — но все это было как бы понарошку.

Деннис следил за ней внимательным и, пожалуй, чуть ошеломленным взглядом, как если бы на его глазах человек тонул, а он был бессилен помочь.

Саманта быстро отвернулась.

— Будет готово через две минуты, — выпалила она и убежала в спальню переодеваться.

Вывалив первые оладьи на тарелку, она принялась наливать очередную порцию теста.

Зазвонил телефон. Саманта слизнула капельки теста с пальцев и подняла трубку свободной рукой.

— Саманта Сильвер, — сказала она.

— Ну наконец-то! Господи, я чуть с ума не сошел! Радость моя, что с тобой приключилось?

Ноги тут же подкосились, и ей пришлось немедленно сесть.

— Саманта, ты меня слышишь?

Она открыла рот, но никакого звука не последовало.

— Да что же ты молчишь? Ответь, что там у вас творится?

Его лицо стояло перед глазами, четко, ясно, до мельчайших подробностей, которые были ей так знакомы. Прозрачные зеленые глаза под густыми бровями, линия подбородка и скул… Голос, от которого бежали мурашки.

— Саманта? Алло? Ты слышишь?!

— Как поживает твоя жена, Николас? — негромко спросила она, и он поперхнулся. Девушка сжимала трубку обеими руками, молчание продлилось едва ли пару секунду, но его хватило с излишком. За прошедшие полмесяца, в минуты слабости, она несколько раз пыталась убедить себя саму, что все это неправда, что во всем повинны злые козни лживой женщины. Зато сейчас не осталось и грана сомнений, что инстинкт ее не подвел. Его молчание было признанием вины, и Саманта сидела, ожидая, что вот-вот хлынет поток вранья.

— Если я скажу, что люблю тебя, это поможет? — печально спросил он, и на это у нее не было ответа. Даже в состоянии мучительного горя она испытала прилив облегчения. Он не соврал. В этот момент его слова были для нее важнее всего на свете. Он не соврал. В груди девушки, глубоко-глубоко, что-то надорвалось. Жалко дрогнули плечи. — Я за тобой еду, — произнес он в пустоту.

— Но меня ты не найдешь, — прошептала она. Перехватило горло. Она до сих пор так и не заплакала по-настоящему, крепилась, держала это внутри себя — но сейчас из груди вырвался первый всхлип, и она с лязгом швырнула трубку на аппарат.

Она и сама не помнила, как успела вскочить со стула. Ее трясло, слезы градом катились по щекам и капали с подбородка.

Заправляя полы рубашки в брюки, на кухню вошел Деннис.

— Кто-то звонил? — жизнерадостно спросил он и тут же осекся. — Что случилось, любовь моя? — Он шагнул вперед. — Ну что ты…

— Не трогай меня, пожалуйста, — хрипло прошептала Саманта, и он вновь остановился, не зная, что делать. — У нас молоко кончилось, — добавила она не оборачиваясь. — Сходи в супермаркет, пожалуйста.

К возвращению Денниса она была уже полностью одета, умыта и даже повязала голову платком на цыганский манер. Они в молчании съели остывшие, безвкусные оладьи. Наконец Саманта решилась:

— Деннис, нам нужно объясниться…

— Нет-нет, — улыбнулся он. — Ничего не надо, Самми, никаких лишних слов. Мне самому давно уже следовало сообразить.

— Спасибо… — тихо сказала Саманта.

— Это Николас звонил?

Сейчас она жалела, что как-то раз все выложила Деннису, но тогда ей так хотелось выговориться…

Саманта кивнула, и в голосе Денниса зазвучали жесткие нотки.

— Эх, я бы этому типу врезал от души…

— Ничего, мы ему как следует отомстили. — Саманта улыбнулась, хотя вышло это неубедительно, да она и не старалась.

— Самми, я хочу чтобы ты знала одно: для меня это не просто мимолетная интрижка.

— Я знаю. — В порыве чувств она протянула руку и пожала ему запястье. — И еще раз тебе спасибо… Но если не возражаешь, мы к этой теме никогда больше не вернемся, ладно?

* * *

Несмотря на привязные ремни безопасности, Питеру удалось развернуться на сиденье, и он прижал лицо к плексигласовому иллюминатору «Сикорского».

В ночи — ни проблеска.

У противоположного конца кабины вертолета, возле распахнутой двери, стоял бортинженер. Ветер нещадно рвал его ярко-оранжевый комбинезон, но мужчина, обернувшись к мальчику, весело улыбнулся, затем покрутил рукой над головой и ткнул большим пальцем вниз. От завывания ветра, двигателя и лопастей стоял такой шум, что разговаривать было бесполезно.

Машина слегка завалилась на борт, описывая круг, и Питер задохнулся от возбуждения: в виду показался «Золотой рассвет».

Танкер светился всеми огнями, с первого яруса до последнего. Ослепительно яркая кормовая надстройка вздымалась выше той отметки, на которой завис «Сикорский», а уходившая к темному горизонту главная палуба, уставленная мачтовыми прожекторами, напоминала пустынную автодорогу со столбами уличных фонарей.

Судно было столь громадным, что действительно смахивало на город. Казалось, у него нет ни конца ни края. Кормовая надстройка рвалась в небо, как высотное здание.

Описывая аккуратные круги под руководством бортинженера, стоявшего возле двери, вертолет опускался на посадочную площадку, выполненную в форме мишени. Пилот умело корректировал положение машины относительно движущегося ультратанкера, который сейчас развивал верхнюю экономическую скорость в двадцать два узла — Питер с жадностью зазубрил эти, да и другие цифры, — и палуба с величественной неохотой вздымалась к небу при каждом восхождении судна носом на волну, а со стороны Атлантики, ничем не сдерживаемые, все катили и катили новые водяные валы.

Вертолет завис на месте: пилот прикидывал заход на посадку при весьма свежем боковом ветре. С высоты пятидесяти футов Питеру казалось, что палуба непомерно нагруженного танкера была практически на уровне воды. Волны, что бежали вдоль судна, то и дело перехлестывали через борт, разливаясь озерами кипящего молока, белого и пузырчатого в свете прожекторов, а затем каскадом обрушивались обратно в море.

Колоссальный размер делал «Золотой рассвет» неповоротливым нахалом, — который с туповатым упрямством продирался сквозь океан и словно понятия не имел, как полагается вести себя судну. Его широченный нос давил воду, заставляя ее кипеть, или же презрительно отбрасывал волны прочь.

Питер познакомился с морем и яхтами еще до того, как научился ходить. Океан тоже являлся его стихией. Но хотя мальчик отличался наблюдательностью, его неопытный глаз еще не умел читать движения судна.

Чего не скажешь про Дункана Александера, который сидел возле приемного сына: он-то знал, куда и как смотреть. Корпус танкера скручивался и прогибался, но почти незаметно, так что пришлось пару раз сморгнуть и приглядеться вновь. Палуба от носа до кормы тянулась на полторы мили, и по существу судно представляло собой две пары громадных стальных резервуаров, удерживаемых вместе хитроумным сплетением металлических рам. Двигалась вся эта конструкция за счет могучей двигательной установки, размещенной на корме. Каждая из нефтяных гондол обладала некоторой подвижностью, и поэтому палуба скручивалась и гнулась подобно луку при каждом прохождении волн. Гребни водяных валов разделяла дистанция порядка четверти мили. Под днищем «Золотого рассвета» находилось по четыре отдельных волны, которые танкер пытался раздавить своим исполинским весом. Пластичная сталь скрипела и визжала, силясь выдержать поперечные сдвиговые нагрузки.

Не существует судов, чей корпус был бы абсолютно жестким, и пластичность конструкционных материалов являлась одной из особенностей, заложенных в проект ультратанкера — да только все дело в том, что изначальная концепция оказалась изменена. Дункан Александер сэкономил почти двести тысяч тонн стали, снизив коэффициент жесткости центрального пиллерса, к которому стыковались все четыре гондолы. Более того, Дункан отказался и от двойной обшивки самих гондол. Он хотел «обтесать» танкер до такой степени, что его первоначальные конструкторы взбунтовались; пришлось нанять японцев, которые и внесли модификации в исходный проект. Они заявили, что вполне удовлетворены расчетными показателями надежности корпуса, но при этом вежливо подчеркнули, что до сих пор никто не перевозил по миллиону тонн сырой нефти за раз.

Вертолет опустился на последние несколько футов и с легким толчком коснулся посадочной площадки, покрытой толстым зеленым слоем пластифицированной краски, чтобы не искрило при ударе. Кстати говоря, достаточно даже одинокой песчинки, застрявшей в подошве обуви и чиркнувшей по голому металлу, чтобы произошел взрыв, когда воздух насыщен нефтяными парами.

Встречающие подались вперед, опасливо согнувшись под крутящимися лопастями. Тут же был убран багаж, который вертолет принес в подвесной грузовой сетке, чьи-то крепкие руки подхватили Питера и поставили на палубу. Помаргивая в свете прожекторов, мальчик морщил нос от характерного запаха, который на танкерах пропитывает все и вся: продукты, мебель, спецодежду команды — даже кожу и волосы.

Кисловатая химическая вонь исходила от переобедненных нефтяных паров, вентилируемых в атмосферу через дыхательные трубки гондол. Кислород в смеси с нефтяными парами взрывается лишь в определенных пределах: слишком большая доля кислорода делает газовоздушную смесь переобедненной, а слишком большая концентрация паров — сверхобогащенной; ни то ни другое состояние не является воспламеняющимся и взрывоопасным.

Следующей из кабины вертолета была извлечена Шантель Александер, чье появление можно сравнить со вспышкой элегантности в мире, где царит мертвенно-бледная сталь в окружении уродливых, утилитарных механизмов. На ней был плотно облегающий темно-зеленый комбинезон, а голову покрывала косынка от Жана Пату. Два офицера из команды танкера услужливо подхватили ее с обеих сторон и повели к высоченной кормовой надстройке, подальше от назойливого, буйного ветра и гула вертолетного двигателя.

Вслед за ней на палубу спустился Дункан Александер и обменялся быстрым рукопожатием со старшим помощником.

— Приветствую вас от имени капитана Рандла, сэр. К сожалению, он сейчас не может покинуть мостик, поскольку судно находится в проливе неподалеку от побережья.

— Я понимаю. — Дункан сверкнул своей знаменитой улыбкой.

Полностью нагруженный исполинский танкер сидел в воде практически до глубины двадцать саженей и очень близко подошел к суше, по крайней мере настолько, насколько позволял гористый берег мыса Доброй Надежды, печально известный коварными течениями и необузданными ветрами. Вместе с тем Шантель Александер не должна, разумеется, страдать от вертолетного шума и тряски больше, чем это абсолютно необходимо, а посему «Золотой рассвет» провели по внутреннему проливу, в опасной близости к скалам острова Роббен, который прикрывает вход в кейптаунскую гавань.

Еще до того, как винтокрылая машина поднялась и, описав дугу, пошла в сторону далеких огней города, притулившегося у подножия Столовой горы, широкоскулый нос танкера начал разворачиваться к весту. Дункан представил себе лицо капитана, с облегчением давшего приказ лечь курсом на Атлантику, где неуклюжее судно ждут безопасные океанические глубины.

Дункан вновь улыбнулся и протянул руку Питеру:

— Пойдем, мой мальчик.

— Я могу и сам, сэр.

Питер ловко увернулся от ладони и ничем не ответил на улыбку отчима, старательно пряча свое возбуждение, чтобы вышагивать впереди, как и подобает настоящему мужчине, а не скакать вприпрыжку. Дункан в который раз ощутил не просто прилив раздражения, а неприкрытый гнев при очередной наглой выходке этого щенка. Гуськом, с мальчиком во главе, они двинулись по стальному решетчатому мостку. До сих пор никак не получалось сблизиться с Питером, а ведь Дункан старался — и серьезно старался! — с самого начала. Тут ему в голову пришла еще одна мысль, от которой гнев притих. Все-таки здорово получилось: он ловко использовал мальчишку в своих целях — на глазах у всех Берг получил пощечину и вынужден был обнажить клыки в бессильной злобе! Теперь Николас будет занят опасениями за судьбу своего отпрыска и не станет предпринимать другие шаги.

Он проследовал за Шантель и пасынком внутрь сияющих хромом и пластиком коридоров кормовой надстройки. Вообще говоря, здесь вместо традиционных морских терминов — палубы, переборки, подволок — на ум скорее приходили обычные слова: пол, стены и прочее. Действительно, все очень смахивало на современный многоквартирный дом, и даже лифт, который без промедлений поднял их на пять этажей до ходового мостика, помогал забыть, что ты на самом деле находишься на борту судна.

Выйдя на мостик, они очутились так высоко над морем, что оно, казалось, не имело к ним никакого отношения. После того как вертолет оторвался от палубы, освещение выключили и ночная мгла, отгороженная двухслойными обзорными окнами, придавала всей картине привкус умиротворенности и уединения. Дежурные носовые огни выглядели далекими, как звезды, а мягкое колыхание гигантского корпуса было едва ощутимым.

Дункан лично выбирал капитана. В принципе командование флагманом «Флотилии Кристи» по праву должно было отойти к Базилу Рейли, самому заслуженному и опытному из всех шкиперов компании. Однако Рейли был человеком Берга, и Дункан воспользовался катастрофой с «Золотым авантюристом», чтобы спровадить старого моряка на досрочную пенсию.

Рандл, конечно, довольно молод для такой ответственности — едва перевалил за тридцать, — однако его подготовка и отзывы были безупречны, к тому же он с отличием окончил школу танкерных капитанов во Франции. В нее набирали лишь самых лучших, а само обучение заключалось в освоении специфических приемов управления этими уродливыми гигантами; для этого были созданы искусственные озера и уменьшенные копии гаваней, причем практические занятия проводились с тридцатифутовыми моделями балкеров, которые обладают теми же особенностями судовождения, что и настоящие танкеры.

Поскольку именно благодаря Дункану молодой капитан получил это назначение, он был ему верным союзником и активно отстаивал принципы проектирования и строительства судна, когда его атаковали репортеры с подачи Николаса Берга. Да, Рандл был лоялен, и в глазах Дункана это соображение значительно перевешивало молодость и неопытность шкипера.

Важные гости вышли из лифта на просторный сверкающий мостик современного судна, где им поспешил засвидетельствовать свое почтение капитан Рандл, коренастый мужчина с бычьей шеей и выпяченной тяжелой челюстью, которая свидетельствовала о великой целеустремленности — или великом упрямстве. Его приветствие было точно выверенным сочетанием теплоты и услужливости, и Дункан с одобрением отметил, что даже к мальчику капитан отнесся уважительно. Рандл был достаточно умен и сознавал, что когда-нибудь этот паренек станет главой «Флотилии Кристи». Дункану нравились люди, умеющие мыслить намного вперед, хотя даже Рандл оказался не вполне готов к вопросам Питера Берга.

— Капитан, можно посмотреть машинное отделение?

— Хм… прямо сейчас?

— Да. — Понятное дело, с точки зрения Питера, этот вопрос был совершенно лишним. — Если вы не возражаете, сэр, — быстро добавил он. Сегодняшний день являлся временем свершений и открытий, а завтра… Завтра терялось в туманной дымке будущего. Так отчего бы не проделать это прямо сейчас?

— Ну… э-э… — Капитан понял, что просьба была высказана совершенно серьезно и от этого мальчишки так просто не отделаешься. — В ночное время мы идем полностью в автоматическом режиме. Там сейчас никого нет… Не стоит будить старшего механика, как ты считаешь? День ему выпал очень напряженный.

— Да, сэр… Наверное. — Испытывая горькое разочарование, но признавая логику капитанского аргумента, Питер кивнул.

— Впрочем, я уверен, что стармех будет рад видеть тебя в гостях сразу после завтрака.

Старшим механиком на борту — или «дедом» — был шотландец, оставивший в Глазго семью из трех сыновей, младший из которых как раз приходился ровесником Питеру. Стармех действительно оказался очень рад мальчишке. Не прошло и суток, как Питер стал любимцем команды и щеголял в настоящем фирменном комбинезоне, который ему подогнали по росту, а стюард-индус вышил на спине «Питер Берг». Мальчик носил ярко-желтую каску, сдвинув ее под тем же лихим углом, что и у «деда», а в заднем кармане держал кусок ветоши, вытирая ею замасленные руки всякий раз, когда помогал котельным машинистам прочищать топливные фильтры — самая грязная работа на борту… и самая увлекательная.

Хотя любимым «рабочим местом» мальчика было машинное отделение, где царили грубовато-дружеская атмосфера и неограниченный доступ к бутербродам, какао, а также солидолу, который превращал человека в настоящего профессионала, Питер не гнушался и другими формами несения вахты.

Каждое утро начиналось с того, что мальчик присоединялся к старшему помощнику, когда тот выполнял свой обход. Начав с бака, они добирались до юта, по ходу дела проверяя каждую нефтяную гондолу, каждый ее клапан и каждый из тяжеленных гидравлических замков, которые удерживали ее пристыкованной к шпангоутам основного корпуса судна. Но самой важной задачей, конечно же, была проверка датчиков нефтеналивных отсеков, которые с прецизионной точностью определяли состояние газовой смеси в воздушных карманах под главными палубами гондол.

«Золотой рассвет» работал по так называемой инертной схеме, чтобы поддерживать безопасное состояние газовоздушной смеси. Выхлопные газы главной силовой установки улавливались, фильтровались в скрубберах и поглотителях для удаления агрессивных сернистых соединений, а затем, очищенные практически до состояния углекислого газа в смеси с окисью углерода, закачивались в подпалубное пространство гондол. Испаряющиеся пары летучих компонентов сырой нефти смешивались с этими выхлопами и образовывали газ, переобедненный кислородом, а потому невзрывоопасный.

Но достаточно было произойти утечке через один из сотен клапанов или стыков, чтобы в резервуары проник воздух. Вот почему проверки герметичности были столь тщательными, начиная от непрерывного электронного контроля за каждым нефтеналивным отсеком и кончая ежедневным осмотром, в котором Питер оказывал помощь.

Как правило, мальчик покидал старпома и его бригаду матросов на кормовой надстройке, после чего мог, к примеру, заглянуть в центральную насосную, где постоянно дежурили два механика.

Именно отсюда велся контроль за состоянием гондол, подавались команды по их загрузке и разгрузке, закачке инертного газа или включению гигантских центробежных насосов, чтобы перераспределить нефть между отсеками, тем самым регулируя дифферент танкера во время частичной откачки или при полной отстыковке одной или нескольких гондол.

В насосной имелось нечто вроде витрины, которая привораживала к себе Питера. По сути дела, это был шкафчик, содержащий в себе образцы взятой на борт нефти. Поскольку все резервуары «Золотого рассвета» заполнялись на одном и том же наливном терминале, куда поступала нефть от единственного месторождения, все колбы были промаркированы идентичной надписью: «М/Р ЭЛЬ-БАРРАС, ЦИСТЕРНА „С“, КАДМИЙ ВЫС. КОНЦ.».

Питеру нравилось брать в руки одну из колбочек и разглядывать ее на свет. Раньше он почему-то всегда думал, что сырая нефть вязкая и напоминает смолу, однако эта была жиденькой как человеческая кровь, а если колбочку потрясти, то на просвет тонкий слой нефти на стенках казался темно-красным, опять-таки как кровь.

— Одни марки сырца черные, другие желтые, а нигерийская нефть, к примеру, вообще зеленая, — объяснил ему старший оператор. — Правда, вот такую, красную, я вижу впервые.

— Это, наверное, из-за кадмия, — сказал Питер.

— Наверное, — без тени улыбки согласился мужчина. На борту очень скоро поняли, что с Питером Бергом лучше не разговаривать свысока. Мальчик считал, что с ним должны обращаться как с равным.

К этому времени утро было уже в самом разгаре, и проголодавшийся Питер отправлялся на камбуз, где его принимали, как заезжего принца. За несколько дней он полностью освоился в лабиринте пустынных коридоров. Супертанкеры тем и отличаются, что по ним можно бродить часами, ни разу не встретив другого человека. Исполинские размеры, крошечная команда… Что ж, вполне естественно, что единственное место, где всегда можно найти людей, — это ходовой мостик, расположенный на верхнем ярусе кормовой надстройки.

Понятное дело, для Питера мостик был обязательным пунктом остановки.

— С добрым утром, Буксир, — приветствовал мальчика вахтенный помощник. Питеру дали это прозвище в самое первое утро, когда он за завтраком объявил: «Танкеры, конечно, отличная вещь, но я лично стану капитаном буксира, как мой отец».

С мостика судно могло быть выведено из автоматического режима, и тогда Питер некоторое время работал рулевым. Иногда он помогал младшим офицерам работать с секстаном, замеряя высоту солнца в качестве упражнения, а потом сравнивая результаты с навигационной спутниковой системой «Декка». Уделив несколько минут на общение с капитаном Рандлом, мальчик решал, что настало наконец время принимать свою истинную вахту, то есть идти в машинное отделение.

— Мы уж тебя заждались, — бурчал «дед». — Давай, Буксир, натягивай робу, полезем в гребной туннель.

Неприятным периодом дня был, конечно, «коктейльный час», который протекал в каюте собственника судна. Мать настаивала, чтобы на это время Питер смывал с себя мазут и смазку, переодевался в лучшее, после чего забесплатно выполнял обязанности стюарда.

Это была единственная оказия, когда Шантель Александер общалась с судовым комсоставом, — затея выглядела страшно натянутой и скучной, и Питер мучился ею, как никто другой. Впрочем, все остальное время он успешно избегал смирительной рубашки запретов и правил, которые установила мать, не говоря уже про ненавистную и молчаливо презираемую фигуру Дункана Александера, его отчима.

При этом Питер каким-то шестым чувством чувствовал, что между матерью и Дунканом возникли крайне натянутые отношения, и новая ситуация внушала тревогу. По ночам из их каюты доносилась перебранка на повышенных тонах, и мальчик изо всех сил напрягал слух, пытаясь разобрать слова. Как-то раз, услышав особенно отчаянные выкрики матери, он вылез из койки, босиком прошлепал к дверям родительской каюты и постучался. Ему открыл Дункан Александер. На отчиме была шелковая ночная рубашка; красивая физиономия набрякла и исказилась в злобной гримасе.

— Отправляйся спать.

— Мне нужно поговорить с мамой, — негромко сказал ему Питер.

— Тебе нужно всыпать как следует! — взорвался Дункан. — Делай что сказано!

— Я хочу поговорить с мамой. — Питер упрямо встал навытяжку в своей детской пижаме, сохраняя нейтральный тон голоса и выражение лица. Из каюты вышла Шантель — тоже в ночной рубашке — и встала на колени, обнимая ребенка.

— Все в порядке, мой хороший. Все в полном порядке…

Но мать плакала, это он видел. Впрочем, после того случая громкие ночные ссоры прекратились.

Если не считать короткого периода днем, когда офицерам и рядовым членам команды и близко не дозволялось подходить к плавательному бассейну, где плескалась и принимала солнечные ванны Шантель, все свое время она проводила в каюте и даже ела там. Молчаливая, погруженная в себя, сидела она возле панорамного окна и возвращалась к жизни лишь на один вечерний час, когда играла роль жены судовладельца перед его офицерами.

Дункан Александер, с другой стороны, вел себя как зверь в клетке. Обычно он мерил шагами палубу, сочиняя длинные телексы, которые — после шифровки внутрифирменным кодом — регулярно отсылались в штаб-квартиру «Флотилии Кристи» на Леденхолл-стрит.

После этого он стоял на открытом крыле ходового мостика «Золотого рассвета», упершись взглядом в невидимую точку на северном горизонте, и в ожидании ответа не скрывал своего раздражения, что вынужден бог знает откуда руководить делами компании, а постоянные сомнения, страхи и нетерпение никак не улучшали его настроение.

Порой окружающим казалось, что он прямо-таки силой воли пытается подхлестнуть танкер, чтобы тот побыстрее двигался на север.

В северо-западном углу Карибского бассейна лежит область мелководья, хорошо прогретая вода которого замыкается с одной стороны двумя бастионами Больших Антильских островов — Кубой и Гаити, — а с запада полуостровом Юкатан, который раскинулся от Панамы до Южной Америки. Неглубокая, теплая, застоявшаяся вода — и насыщенный влагой тропический воздух, зажатый в кольце горных массивов, а потому способный быстро нагреваться под высоким, жгучим солнцем местных широт. Вся эта масса, впрочем, немного охлаждается благотворным влиянием северо-восточных пассатов — ветров настолько стабильных как по своей силе, так и по направлению, что мореходы веками вверяют свои жизни и удачу этим умиротворяющим воздушным потокам, на неизменность которых они привыкли полагаться.

Однако бывает, что и пассаты подводят. Без видимой причины и предупреждения ветер стихает, как правило, лишь на час или два, но иногда — правда, очень и очень редко — штиль длится сутками или даже неделями.

Далеко к юго-востоку от этого дьявольского региона шел сейчас «Золотой рассвет». Пересекая нулевую параллель, массивный танкер упрямо двигался на север в душном воздухе экваториальной штилевой полосы. Он менял курс каждые несколько часов, описывая могучую дугу, чтобы держаться в стороне от сверкающего щита островов, который Карибское море несет на своем плече, подобно закованному в латы рыцарю.

Коварные проливы и проходы между островами не годились для судна типа «Золотой рассвет» из-за его громадных размеров, глубокой осадки и ограниченной маневренности. Танкеру предстояло пересечь тропик Рака, подняться выше, а возле южной оконечности Бермуд судно легло бы на западный курс и вошло в более широкие и безопасные воды Флоридского пролива, оставив Большую Багаму к югу. Благодаря этому маршруту танкер будет зажат узким мелководьем на протяжении лишь нескольких сотен миль, после чего окажется в открытых водах Мексиканского залива.

Вот уже несколько дней судно шло на север, оставив за кормой экваториальную штилевую область, но прохладного пассата не было и в помине. Которые сутки подряд их преследовало затишье, и танкер изнывал в одуряющей духоте. Нет, на скорость судна это никак не влияло, однако шкипер счел своим долгом заявить Дункану Александеру:

— Похоже, нас ждет еще один день в парилке, сэр.

Не дождавшись ответа, он благоразумно ретировался, оставив мрачного, неразговорчивого хозяина в одиночестве на открытом крыле мостика, где лишь слабенький ветерок, поднятый движением танкера, ворошил густые медно-рыжие волосы Дункана.

Однако этот штиль не был чисто локальным явлением. Широким горячим поясом он распространился и на запад, накрыв тысячи островков и зажатую ими акваторию неглубокого моря.

Неподвижный воздух тяжко давил на маслянистые волны, а солнце вовсю изливалось на островное кольцо. Час за часом нагревался воздух, еще сильнее высасывая влагу из испаряющегося моря. В атмосфере образовался пузырь, который рос вверх и в ширину, напоминая опухоль, — впервые за много дней воздух начал хоть как-то двигаться. Не самая большая опухоль, всего-то сотня миль в поперечнике, однако она раздувалась, и по мере ее набухания воздух потихоньку закручивался юлой под действием вращения Земли. Спутниковые фотокамеры, висевшие сотнями милями выше, зафиксировали появление разлохмаченной белесой спирали, похожей на кремовую завитушку свадебного торта.

Камеры передали картинку, и она, пройдя через множество каналов связи, оказалась в метеорологическом управлении Майами, на столе старшего специалиста по предсказанию ураганов.

— Похоже, зреет, — буркнул синоптик своему помощнику, распознав все признаки формирования тропического шторма. — Надо сообщить ребятам из ВВС, пусть прозондируют.

С высоты сорока пяти тысяч футов пилот «Б-52» наблюдал растущий вихревой купол на расстоянии двухсот миль. Штормовая область невероятно разбухла за какие-то шесть часов.

Теплый, насыщенный влагой воздух поднимался все выше и выше, а ледяной холод тропосферы заставлял пары конденсироваться в плотные подушки серебристых облаков, которые раздраженно кипели, сталкиваясь друг с другом. Уже сейчас макушка облачного купола турбулентной атмосферы находилась выше самолета.

Что же касается основания купола, то здесь образовалась зона частичного разрежения, которую со всех сторон стремился заполнить поверхностный морской воздух. Однако в этом ему мешали таинственные силы вращения Земли, вынуждавшие закручиваться против часовой стрелки. Воздушные массы неимоверно ускорялись на этом долгом кольцеобразном пути, и вся система с каждым часом теряла устойчивость, становилась опаснее, вращалась быстрее и быстрее, сама себя подстегивала растущим перепадом давления и каруселью свирепеющих ветров.

Облачная вершина исполинского купола достигла высоты, где царила температура тридцать градусов ниже точки замерзания: здесь дождевые капельки превращались в кристаллы льда, которые тут же подхватывались и размазывались по всему эшелону верхних струйных течений. Впереди шторма, играя роль его предвестников, шли изящные полоски перистых облаков, красовавшиеся на фоне высокого голубого неба.

Военный «Б-52» встретил первую турбулентную зону на расстоянии полутора сотен миль от эпицентра шторма. При этом экипажу показалось, будто хищник-невидимка сцапал фюзеляж и принялся трясти им как погремушкой, едва не обломав крылья. Одним махом самолет подбросило на пять тысяч футов.

— Крайне сильная турбулентность, — доложил пилот. — Скорость вертикального порыва в районе трехсот миль в час и выше.

Старший синоптик поднял телефонную трубку и набрал номер программиста вычислительного центра, который располагался этажом выше.

— Попроси Чарли, чтобы он присвоил урагану кодовое имя.

Через минуту программист перезвонил.

— Чарли говорит, что с этого момента нашу стерву зовут Лорна.

В шестистах милях к юго-западу от Майами шторм начинал выдвигаться вперед, поначалу неторопливо, но с каждым часом его мощь нарастала. Воздушная масса сама себя закручивала до неимоверных скоростей, купол пробил отметку в пятьдесят тысяч футов и даже не думал останавливаться. Центр урагана расцвел как бутон — распахнул веки «глаз бури», чей безмятежный взор устремлялся вверх вертикальным туннелем со стенками из плотных туч. Насквозь пробивая шторм, туннель достигал купольной макушки, которая сейчас располагалась на отметке шестьдесят тысяч футов над поверхностью измученного ветром моря.

Вся эта масса ускорялась, смещаясь к востоку, навстречу ласковым, мягким пассатам. Закручиваясь спиралью, от злобы рыча на самое себя и пожирая все подряд на своем пути, дьяволица по имени Лорна накинулась на Карибское море.

Николас Берг повернулся к иллюминатору и бросил взгляд на впечатляющую панораму Майами-Бич. Высокие, элегантные здания гостиниц сплошной чередой шли на север вдоль серповидного пляжа, а за их спинами лежали уродливые джунгли городской застройки с паутиной автострад.

Беспосадочный рейс «Истерн эйрлайнз» с бермудского острова Гамильтон близился к концу. Самолет заложил вираж, заходя на посадку и теряя высоту над пляжем и заливом Бискейн.

Николасу было не по себе. Его грызли сомнения, и терзало чувство вины, причем вина эта носила двойственный характер.

Во-первых, мучила совесть, что пришлось покинуть свой пост в тот момент, когда Николас мог потребоваться в любую минуту. Оба судна буксирно-спасательной компании «Океан» находились в Атлантике: «Колдун» изо всех сил пытался догнать «Золотой рассвет», а Жюль Левуазан на «Морской ведьме» приближался к восточному побережью Северной Америки, где ему предстояло пополнить запасы топлива, а затем встать возле разведывательных буровых платформ в Мексиканском заливе. Любому из капитанов могли срочно понадобиться распоряжения Николаса.

Далее, собственно «Золотой рассвет», который обогнул мыс Доброй Надежды три недели назад. После этого даже Бернард Уэки не смог выяснить координаты танкера. Никакое другое судно не сообщало о встрече с «Золотым рассветом», а связь с «Флотилией Кристи» они наверняка поддерживали по спутниковому телексу, соблюдая режим строгого радиомолчания на обычных частотах. С другой стороны, танкер скорее всего уже на подходе к самому опасному участку маршрута, когда после поворота на запад курс выводил судно к континентальному шельфу Северной Америки и островным проливам, за которыми лежал Мексиканский залив. На борту этого монстра находился Питер…

Николаса грызла совесть. Его подлинное место было в самом центре, другими словами, в оперативном штабе Бэча Уэки на верхнем этаже здания «Банк-оф-Бермуда», в городке Гамильтон, откуда он мог следить за обстановкой и мгновенно выдавать распоряжения обоим буксирам-спасателям. А Ник покинул свой пост, и хотя принял меры для поддержания связи с Бернардом, в случае неотложной необходимости уйдут часы, а то и дни, чтобы оказаться в нужном месте.

Во-вторых, Саманта. Все его инстинкты говорили, что каждый день, каждый час промедления снижают шансы увидеть ее вновь.

Впрочем, даже на этом чувство вины себя не исчерпывало, ибо со стороны Николаса имело место предательство. Бессмысленно заниматься самоуговорами: он-де никогда не брал на себя брачные обеты в отношении Саманты Сильвер; он поддался слабости и не смог бы устоять перед Шантель; любой мужчина на его месте поступил бы точно так же; по большому счету инцидент сыграл роль катарсиса, очистительной ванны, после которой Николас навсегда освободился из-под колдовских чар бывшей супруги…

Все это так, но в глазах Саманты он предал ее и сам знал, сколь многое этим разрушил. Николас мучился ужасными угрызениями совести, и не из-за самого события — интимная близость без любви есть вещь преходящая и несущественная, — а из-за предательства и позора, которые сам же навлек на свою голову.

И вот сейчас его терзали сомнения: кто знает, что порушено безвозвратно и что осталось от того фундамента, на котором он мог бы начать строить заново. Единственное, в чем можно быть уверенным, так это в его отчаянной привязанности к Саманте — он в жизни не испытывал столь сильной нужды в другом. Она по-прежнему была для Николаса надеждой на вечную юность и новую жизнь, которую он силился нащупать. И если для этого нужна любовь, то… да, он, пожалуй, до безрассудства любил Саманту Сильвер.

Но она заявила, что Николас ее не найдет. Остается только надеяться, что это было сказано в сердцах. При одной мысли, что Саманта не шутила, к горлу подкатывала тошнота.

С собой у него был саквояжик «Луи Вюиттон», да и тот лишь в качестве ручной клади, так что таможню он миновал быстро и, направляясь к таксофонам, бросил взгляд на часы. Уже шесть вечера; она должна быть дома.

Он набрал первые четыре цифры и замер, осененный неожиданной мыслью.

— А какого черта я звоню? — угрюмо спросил он сам себя. — Чтобы дать ей время спрятаться в кустах?

Нет на свете более жалкого, обреченного на неудачу существа, чем робкий влюбленный. Николас вернул трубку на рычаг и направился к регистрационной стойке проката автомобилей у выхода из аэровокзала.

— Что у вас самое маленькое?

— «Форд-кугуар», — не моргнув глазом предложила ему симпатичная блондинка в желтой униформе компании «Херц». Да, в Америке слово «маленький» носит относительный характер. Хорошо еще, она не посоветовала взять танк «Шерман».

Под навесом, в тени раскидистой смоковницы, стоял ярко раскрашенный «шевроле», и Ник припарковал арендованный «кугуар» почти впритык к его заднему бамперу. Сейчас она никуда не денется… если, конечно, не догадается улизнуть через окно на той стороне бунгало. «С ее-то характером это не исключено», — усмехнулся Ник.

Он разок стукнул костяшками по сетчатой двери на кухню и решительно шагнул внутрь. Возле плиты стоял кофейник, и Николас на ходу проверил его ладонью. Еще теплый.

Оказавшись в гостиной, он подал голос:

— Саманта!

Дверь в спальню была приоткрыта. Ник распахнул ее до упора. На кровати, поверх лоскутного одеяла, валялись небрежно брошенные джинсы и что-то из нижнего белья.

Николас вышел из пустого бунгало на крыльцо, спустился по ступенькам и направился прямо на пляж. Отлив вылизал песок, и в глаза отчетливо бросилась цепочка следов, принадлежавших одной-единственной паре ног. Знакомое полотенце лежало у кромки воды, но Нику пришлось с добрую минуту щуриться на блестящую, залитую красным закатом поверхность моря. Наконец он заметил крошечный поплавок девичьей головы — в пятистах ярдах от берега.

Он плюхнулся в мягкий песок возле полотенца и закурил «манилу».

Солнце медленно садилось в неистовое озеро огня, а он все сидел и ждал, пока наконец силуэт ее головы окончательно не исчез на фоне потемневшего моря. Сейчас до Саманты было не меньше полумили. Только когда почти совсем стемнело, в полосе прибоя, по пояс в воде, внезапно выросла женская фигурка. Она возвращалась медленно, на ходу выжимая скрученные жгутом волосы.

У Николаса дрогнуло сердце, он щелчком выбросил сигару и поднялся на ноги. Девушка резко остановилась, замерла, как вспугнутый зверек, опасливо всматриваясь в высокий темный силуэт. Юная, стройная, гладкая — и удивительно красивая.

— Чего ты хочешь? — наконец спросила она.

— Тебя.

— Зачем? Собрался гарем открыть? — Нерешительный поначалу голос обрел жесткость, и девушка выпрямилась. Выражение глаз разобрать нельзя, но отчетливо видно, что она упрямо развернула плечи.

Николас шагнул вперед, и Саманта оказалась у него в объятиях. Твердо сжатые, неподатливые губы не хотели отвечать на поцелуй.

— Самми, есть вещи, которые я никогда не сумею тебе объяснить. Я и себя-то не понимаю, но совершенно точно знаю одно: я люблю тебя и без тебя моя жизнь будет постылой, убогой и до чертиков несчастной…

Нет, ее жестковатые мускулы не расслабились. Она продолжала стоять, неловко опустив руки, тело было холодным, мокрым и напряженным.

— Саманта, я бы искренне хотел стать верхом совершенства, но… Не умею я. Самое главное, что я твердо знаю: без тебя мне жизни нет.

— Еще раз я такого не вынесу. Ни за что, — натянуто сказала она.

— Ты нужна мне. Вот все, что я чувствую. Уверен в этом, — продолжал настаивать он.

— Да уж следовало бы, сукин ты сын… Изменишь мне хотя бы раз, я… я… с корнем тебе все вырву, изменять будет нечем, так и знай! — И в следующий миг она прильнула к нему. — Господи, Николас, как же я тебя ненавидела, как же я по тебе тосковала… А ты, мерзавец, все тянул и тянул, не ехал ко мне… — Ее мягкие губы были солеными от моря и слез.

Николас подхватил ее на руки и понес в дом, увязая в мягком песке. Он не решался заговорить. В такой момент слишком легко ляпнуть что-нибудь не к месту…

— Николас, я от телефона ни на шаг, а тебе все недосуг позвонить. — Бернард Уэки говорил резко и встревоженно, едва сдерживая душевное напряжение. — Как быстро ты сможешь приехать?

— Что случилось?

— Кажется, началось. Да, братец, должен признать, нюх у тебя звериный. За несколько недель учуял!

— Берни, да выкладывай же! — рявкнул Николас.

— Этот разговор идет через три незащищенные АТС, — возразил Бернард. — И ты разве не знаешь, какими играми мы занимаемся? Может, тебе все разжевывать надо? Конкуренты на каждом шагу! Эти умники уже держат кое-что под парами! — Наверное, «Виттезее» или еще какой-нибудь голландский спасатель, быстро сообразил Николас. — Если они пронюхают, то через пару дней сами заведут буксирный канат. Я уж не говорю про янки, у них тоже возможности будь здоров. Маккормик, к примеру, одно из судов держит на Гудзоне.

— Понял я, понял, — оборвал Ник ехидный рассказ Берни о дышащих в спину конкурентах.

— Завтра в семь утра отправляется прямой рейс, а если я на него не успею, то пересяду на «Бритиш эйруэйз» из Нассау в полдень. Встречай, — распорядился Ник.

— И зачем ты только сбежал? — посетовал Бернард Уэки, демонстрируя замечательное умение думать задним числом. Николас повесил трубку, не дожидаясь очередного перла мудрости.

Саманта сидела в центре постели, совершенно обнаженная, обеими руками подтянув колени к груди. Обрамленное роскошной гривой волос лицо выглядело безутешным, как у потерянного ребенка, зеленые глаза смотрели затравленно.

— Опять ты уезжаешь… — негромко сказала она. — Едва появился, и вот… О Господи, Николас, тебя любить — самый тяжкий труд в моей жизни. У меня нет таких мышц.

Он обнял девушку, и та накрепко прижалась, пряча лицо в густой поросли жестких темных волос, что покрывала его грудь.

— Я… мне кажется, что-то происходит с «Золотым рассветом». — Она внимательно слушала, пока Ник объяснял ей, что к чему, а потом стала задавать вопросы.

Обнявшись на старой кровати, они проговорили до глубокой ночи.

Саманта настояла на том, что приготовит ему завтрак, хотя за окном было еще темно, а девушка едва держалась на ногах от сонливости. Прислонившись к плите, она возилась с кухонной утварью и включила приемник, чтобы музыка и голоса радиошоу помогали бороться со сном.

— С добрым утром, ранние пташки, впереди нас ждет очередной восхитительный денек. Синоптики обещают восемьдесят пять градусов в Форт-Лодердейле и на побережье, восемьдесят градусов в центре полуострова при десятипроцентной вероятности дождя. Еще мы подготовили для вас сводку об урагане «Лорна». Он уходит на юг, в сторону Малых Антил, так что, ребята, можете расслабиться и спокойно слушать Элтона Джона.

— Обожаю Элтона Джона, — сонно прокомментировала Саманта. — А ты?

— Кто это?

— Вот, пожалуйста! Всегда знала, что у нас с тобой масса общего. — Она моргнула, медленно и глуповато, как сова. — Ты уже целовал меня с добрым утром? Я забыла.

— Тогда иди сюда, — приказал он. — На этот раз не забудешь.

Некоторое время спустя Саманта сказала:

— Николас, ты опоздаешь на самолет.

— Если без завтрака, то не опоздаю.

— Ну ладно. Все равно он никуда не годится. — С каждой минутой Саманта просыпалась все больше и прощальный поцелуй подарила ему через открытое окно «кугуара». — У тебя ровно час, времени в обрез.

Он включил двигатель, но Саманта не отпускала дверцу.

— Николас, мы когда-нибудь будем вместе? Все время, понимаешь? Как планировали: ты и я… чтобы сообща все делать… А?

— Обещаю и клянусь.

— Поскорее возвращайся, — сказала она.

Ник утопил педаль газа, бросая «кугуар» по песчаной подъездной дорожке. Он не оглядывался назад.

В кабинет Тома Паркера набилось восемь человек. Присесть смогли только трое, остальные устроились на корточках, опираясь о стеллажи, уставленные биологическими образцами в формалине, или нашли себе место на стопках справочников и научных отчетов.

Саманта сидела на краю письменного стола, покачивая длинными ногами, и отвечала на беспрерывный поток вопросов.

— Откуда ты знаешь, что танкер пойдет Флоридским проливом?

— Все свидетельствует именно об этом. Судно слишком громоздко и не полезет в игольное ушко между островами, — мгновенно парировала Саманта. — Николас в этом убежден.

— И я вместе с ним, — буркнул Том. — Пролив имеет ширину несколько сот миль…

— Я знаю, к чему ты клонишь, — улыбнулась она и обернулась к одной из присутствующих девушек. — На этот вопрос может ответить Салли-Энн.

— Мой брат служит в береговой охране. Форт-Лодердейл отслеживает весь морской трафик через пролив, — объяснила та. — А их самолеты патрулируют зону аж до Большой Багамы.

— Мы получим координаты «Рассвета», как только он войдет в пролив. За нас болеет вся береговая охрана!

Спор продолжался еще минут десять, а потом Том Паркер хлопнул ладонью по столу, и народ нехотя умолк.

— Ладно, — сказал он. — Итак, местное отделение «Гринпис» собирается перехватить танкер с кадмиевой нефтью, едва он покажется в американских территориальных водах. Они хотят либо остановить его, либо перенаправить другим маршрутом, я правильно понимаю?

— В точку, — кивнула Саманта и огляделась по сторонам в надежде на поддержку. Со всех сторон неслось одобрительное бормотание.

— И чего конкретно мы хотим добиться? Мы действительно считаем, что сможем предотвратить доставку токсичной нефти на галвестонский НПЗ? Давайте-ка четко сформулируем нашу цель, — настаивал Том.

— Чтобы негодяи одержали верх, людям доброй воли достаточно сидеть сложа руки. Мы просто обязаны действовать!

— Самми, надоело, ей-богу, — поморщился Том. — Хватит уже пафосной риторики, от нее больше вреда, чем пользы. Ты ведешь себя как оголтелая фанатка и рискуешь саму себя дискредитировать, еще не успев ничего сделать.

— Ну хорошо, — усмехнулась девушка. — Тогда давайте во всеуслышание заявлять об опасности и о том, что мы против!

— О’кей, — кивнул Том. — Это первый шаг. Какие еще у нас цели?

Обсуждение разгорелось вновь, и минут через двадцать Том Паркер опять решил определить конкретные действия.

— Допустим. Но как именно мы попадем в пролив, чтобы сразиться с танкером? Возьмем детские надувные круги и пустимся вплавь?

Обычно находчивая Саманта скуксилась. Она оглянулась по сторонам, однако все остальные уставились в пол или с неожиданным интересом пялились в окно.

— Ну-у… — начала она и запнулась. — Мы думали, что…

— Так-так? — подстегнул ее Том. — Неужели вы собираетесь воспользоваться университетским имуществом? В этой стране, знаете ли, есть закон против захвата чужих судов — это называется пиратством.

— Если честно, то… — Саманта беспомощно пожала плечами.

— И коль скоро ваш покорный слуга является старшим и высокоуважаемым членом преподавательского состава, надеюсь, вы никоим образом не планируете затащить меня в сообщники?

Полнейшее молчание. Все смотрели на Саманту, ибо она была их предводительницей — которая в данную минуту не знала, что сказать.

— С другой стороны, если группа аспирантов подаст надлежащим образом оформленную заявку, я с удовольствием готов утвердить расширенную полевую экспедицию во Флоридский пролив на борту «Ловкача».

— Том, я тебя обожаю, — торжественно заявила Саманта.

— Это она так разговаривает с заведующим кафедрой. О, современная молодежь! — нахмурил брови профессор, пряча улыбку.

* * *

— Они прибыли рейсом «Бритиш эйруэйз» из Хитроу еще вчера. Их трое, вот список. — Бернард Уэки пустил по столу блокнот, и Николас быстро просмотрел имена.

— Шарль Гра… Я его знаю, он старший инженер на судоверфи «Конструксьон наваль атлантик», — сказал Николас.

— Да-да, — кивнул Бернард. — В анкете для иммиграционной службы именно так и записано.

— Разве эта информация не конфиденциальна?

— Я всегда держу руку на пульсе. — Бернард улыбнулся и тут же вновь посерьезнел. — Итак, у каждого из этих инженеров было по чемоданчику в руке, но в грузовом отсеке с ними вместе прибыл контейнер весом триста пятьдесят кило, промаркированный «Промышленное оборудование».

— Я весь внимание, — подстегнул его Николас.

— А на летном поле их поджидал «Сикорский S61N». Заметим, что вертолет был зафрахтован прямиком из Лондона от имени «Флотилии Кристи». Всю троицу вместе с ящиком запихали на борт с такой прытью, что дело явно не обошлось без эстрадного фокусника, и птичка тут же упорхнула куда-то на юг.

— Пилот подавал летный план аэропортовым диспетчерам?

— Спрашиваешь! Цель: техобслуживание судна. Курс 196 градусов. Время прибытия: будет уточнено на месте.

— Каков радиус действия у 61N? Пятьсот морских миль?

— Неплохая у тебя память, — одобрительно кивнул Бернард. — Пятьсот тридцать три по стандартным ТТХ, но эта модель несет дополнительные топливные баки. Не меньше семисот пятидесяти. Но это дальность предельная, в один конец. Кстати, вертолет на Бермуду так и не вернулся.

— Они могут дозаправиться на борту танкера… а если там нет авиабензина, то просто останутся на нем до прибытия в порт, — заметил Николас. — Что еще?

— Еще хочешь? — Бернард сделал круглые глаза. — Тебе всегда мало, да?

— Ты отслеживал радиообмен между бермудскими авиадиспетчерами, «вертушкой» и судном?

— Ну-у… понимаешь… — Бернард удрученно покачал головой. — У нас тут путаница произошла, — стыдливо признался он. — И на старуху бывает проруха…

— Не вываливай на меня свои проблемы. Короче, узнай у диспетчеров, каким временем пилот закрыл свой летный план.

— Николас! От тебя я такого не ожидал. Запрещается даже подслушивать обмен на авиачастотах, а уж спрашивать в лоб…

Николас вскочил с места и в два шага оказался возле плексигласовой перегородки. Он хмуро разглядывал карту, опершись на сжатые кулаки и не давая чувствам проявиться.

— Николас, тебе это о чем-то говорит? — Бернард поднялся и встал рядом.

— Все за то, что некое судно, принадлежащее «Флотилии Кристи», запросило как можно быстрее и любой ценой прислать какие-то запасные детали и группу специалистов. Кстати, сколько стоит отправить по воздуху срочный груз весом в триста пятьдесят кило? — Николас выпрямился и полез за портсигаром. — Это означает, что на борту уже случилась неисправность или поломка вот-вот произойдет. Судно находится к юго-западу от Бермуды, на расстоянии порядка четырехсот пятидесяти миль… или даже много ближе, так как в противном случае они запросили бы помощь с Багамских островов, да и вертолет вряд ли бы использовался на предельной дальности…

— Согласен, — кивнул Бернард.

Николас разжег сигару, и мужчины пару минут молчали.

— Чертова иголка в стоге сена… — пробормотал Бернард.

— Об этом я сам позабочусь, — буркнул Николас, не сводя глаз с карты.

— Да уж, это твоя работа, за которую платят денежки, — дружелюбно подтвердил Уэки. — Думаешь, «Золотой рассвет»?

— А чего тут думать? Разве у «Флотилии Кристи» есть другое судно в этих водах?

— Насколько я знаю, нет.

— Тогда нечего задавать идиотские вопросы.

— Николас, остынь.

— Извини. — Ник пожал ему плечо. — Просто там мой сын… — Он глубоко затянулся, задержал дым на пару секунд и медленно выдохнул. Голос его вернул себе прежнюю деловитую сухость. — Так, что у нас с погодой?

— Ветер на шестидесятом румбе, пятнадцать узлов. Облачность слоисто-кучевая, плотность три восьмых в эшелоне четырех тысяч футов. Долгосрочный прогноз: без изменений.

— Опять поднялся пассат, — кивнул Николас. — Слава тебе, Господи, за мелкие радости.

— Впрочем, как ты знаешь, вышло штормовое предупреждение, но если сохранится текущее направление, ураган пройдет в тысяче миль к югу от Большой Багамы.

— Очень хорошо, — в который раз кивнул Николас. — Запроси, пожалуйста, «Колдун» и «Ведьму», пусть сообщат текущие координаты, курс, скорость хода и запас топлива.

Через двадцать минут Бернард принес два листка с телексами.

— «Колдун» неплохо идет, — прокомментировал Николас, разглядывая на карте метку с номером буксира.

— Они пересекли экватор три дня назад, — сказал Бернард.

— А «Морская ведьма» достигнет Чарлстона ближе к завтрашнему вечеру, — поделился соображениями Николас. — Что с конкурентами?

Бернард пожал плечами.

— Маккормик стоит в Нью-Йорке, а «Виттезее» на полпути домой в Роттердам.

— Мы в неплохой форме, — решил Николас, прикидывая треугольники относительных скоростей и расстояний между судами. — На острове есть какой-нибудь вертолет, чтобы мне добраться до «Колдуна»?

— Нет, — помотал головой Бернард. — Тот 61N был единственным у нас на Бермуде.

— Ты можешь организовать бункеровку «Колдуна»? В смысле без задержек, здесь, в Гамильтоне?

— Топливо зальем в течение часа, как только они придут в порт.

Николас сделал паузу перед окончательным решением.

— Направь, пожалуйста, телекс Дэвиду Аллену: «Капитану Колдуна от Берга. Крайне срочно. Немедленно лечь курсом на Гамильтон, остров Бермуда. Максимальный ход. Сообщите расчетное время прибытия».

— Значит, в погоню? — спросил Бернард. — Обоими буксирами?

— Да, — кивнул Николас. — Всеми средствами, что у меня есть.

«Золотой рассвет» грузно колыхался, обремененный миллионом тонн сырой нефти. Со стороны он казался полузатопленным блокшивом. Через борта перехлестывали волны, нефтяные гондолы почти полностью скрылись под водой. Над правым релингом то и дело поднимался гребень, заливая кружевной пеной зеленую палубу.

Вот уже четвертые сутки танкер дрейфовал, практически потеряв ход.

Коренной подшипник единственного гребного вала раскалился докрасна через сорок восемь часов после пересечения экватора, и старший механик потребовал заглушить силовую установку для проверки и, если возникнет необходимость, ремонта. Дункан Александер встал на дыбы, запретил отключать двигатель, отметая в сторону любые доводы как капитана, так и стармеха, и с великой неохотой согласился на сбавление оборотов.

Он приказал искать неисправность и вести ремонт на ходу.

Четыре часа спустя стармех обнаружил поврежденный и протекающий сальник в насосе принудительной смазки подшипника. Постоянное вращение вала даже на малых оборотах сильно сказалось на состоянии трущихся поверхностей, так что сейчас корпус «Золотого рассвета» потряхивала заметная вибрация.

— Надо перебрать насос, или сожжем всю цапфу, — наконец решился напрямую заявить стармех. — И вот тогда уж точно придется глушить машину, и не на пару часиков. Потребуется двое суток, чтобы прямо в море заменить вкладыши подшипника. — Стармех побледнел, у него дрожали губы, ибо он отлично знал репутацию Дункана, знал, с какой легкостью тот отбрасывал любого, кто осмелится встать на пути, — да еще отличался особой мстительностью и преследовал жертву, пока не уничтожал ее полностью. Однако страх за судно придал стармеху смелости.

Дункан Александер сменил тему:

— С какой стати насос вообще сломался? Почему никто не заметил этих признаков раньше? Это вопиющая халатность!

Уязвленный до глубины души, стармех выпалил:

— Если бы на борту имелась резервная помпа, мы бы переключились на аварийную систему и спокойно занялись техобслуживанием!

Дункан вспыхнул до корней волос, но отвернулся, не сказав ни слова. Модификации, на которых он лично настоял, лишили «Золотой рассвет» практически всех дублирующих систем; все, что угодно, лишь бы снизить затраты на строительство танкера.

— Сколько вам нужно времени? — Он остановился в центре каюты и гневно взирал на механика.

— Четыре часа, — мгновенно ответил шотландец.

— Хорошо. У вас есть четыре часа, и ни минутой больше, — угрюмо буркнул Александер. — А если не уложитесь, то сильно об этом пожалеете. Гарантирую.

Пока стармех глушил машину, перебирал и ремонтировал масляный насос, Дункан нервно топтался на мостике, третируя капитана.

— Мы потеряли слишком много времени, — кипятился он. — Надо наверстать!

— Вы требуете поднять обороты за верхний предел экономической скорости, — осторожно напомнил ему капитан.

— Мистер Рандл! Наш груз стоит восемьдесят пять долларов за тонну. На борту миллион тонн. И я требую наверстать упущенное время! — Дункан резким движением отмел в сторону любые возражения. — У нас контракт с жестким сроком доставки на рейд Галвестона. Весь проект, вся концепция транспортировки находится под угрозой. Вам что, об этом нужно напоминать? К черту расходы, я хочу вписаться в сроки!

— Да, мистер Александер, — кивнул Рандл. — Мы наверстаем задержку.

Через три с половиной часа на мостике появился стармех.

— Ну? — злобно накинулся на него Дункан, едва тот вышел из лифта.

— Насос починили, хотя…

— Что?

— Предчувствие у меня… Слишком долго оттягивали с этим подшипником… Я бы не советовал выходить за пятьдесят процентов мощности, пока не снимем вал…

— Я собирался приказать двадцать пять узлов, — смущенно признался капитан.

— Ох, не надо бы… — скорбно покачал головой стармех.

— Ваше место в машинном отделении! — резко оборвал его Дункан, кивнул Рандлу, чтобы тот отдал команду включить ход, после чего занял свое привычное место на открытом крыле ходового мостика. С высоты кормовой надстройки был отлично виден белый бурун, поднимавшийся от гребного винта. «Усы» кильватерного следа разошлись в обе стороны до самого горизонта. Дункан стоял на ветру, пока не опустилась ночь, а когда вернулся в каюту, там его поджидала Шантель. Она нетерпеливо поднялась с кушетки.

— Мы опять движемся…

— Да, — кивнул он. — Все будет в порядке.

Центральный пост управления силовой установкой был переведен в автоматический режим ровно в девять вечера. Вахтенные мотористы отправились на ужин, затем отдыхать, оставив старшего механика в одиночестве. Он задержался еще на пару часов в длинном и узком туннеле гребного вала, горестно бормоча себе под нос и покачивая головой над массивным подшипником. Ежеминутно стармех трогал громадную литую деталь, ожидая появления высокой температуры и вибраций, которые являлись признаками неотвратимой механической поломки.

В одиннадцать он с досадой плюнул на мерно вращавшийся гребной вал, который в обхвате не уступал дубовому кряжу, сверкая полированным серебром под безжалостными лампами, затем поднялся с корточек.

На посту управления он еще раз убедился, что системы судна работают автоматически, что все контрольные цепи функционируют исправно и дублируют свои сигналы на индикаторах громадного пульта, после чего зашел в лифт и поднялся наверх.

Через тридцать пять минут один из крошечных транзисторов в контуре управления хлопнул со звуком вылетевшей пробки из шампанского и окутался облачком серого дыма. В отсутствие людей это событие прошло совершенно не замеченным. Система не имела аварийного резерва, переключиться на него не могла, и, когда температура подшипника вновь подскочила, не прошло никаких импульсов на срабатывание тревожной сигнализации и экстренное глушение силовой установки.

Тяжеленный вал вращался, а перегретый подшипник все плотнее и плотнее охватывал участок металла, поврежденный из-за предшествующей длительной работы в критических условиях. Тоненький металлический заусенец отслоился от полированной поверхности вала и, завиваясь серебристой стружкой, попал между вкладышами. Весь узел раскалился до темно-вишневого цвета, через минуту вздулась и пошла пузырями оксидная краска, которая покрывала наружный кожух. Двигатель продолжал неумолимо прокручивать вал.

Смазка, нагнетаемая в зазор между светящимися от жара поверхностями, мгновенно потеряла вязкость и стала жидкой как вода. Затем температура превысила точку воспламенения, масло вспыхнуло, и по корпусу подшипника побежали огненные струйки, от которых занялась и краска. Туннель гребного вала заполнился густыми, едкими клубами, и лишь тогда сработали пожарные датчики, включив тревожную сигнализацию на ходовом мостике и в каютах капитана, старпома и стармеха.

Однако двигатель упорно развивал семьдесят процентов мощности, вал по-прежнему вращался в разваливающемся подшипнике, брызгая расплавленным металлом вкладышей, прогибаясь и коробясь под немыслимыми механическими нагрузками.

Первым на пост управления силовой установкой ворвался стармех и, не дожидаясь распоряжений с мостика, стал торопливо выполнять процедуру аварийного глушения всех систем.

Ушел еще час, прежде чем авральная группа под командованием старшего помощника сумела локализовать пожар в туннеле гребного вала. Для тушения краски и масла они включили подачу углекислого газа, так как вода, попадая на раскаленный металл, еще больше усугубила бы повреждение, вызвав термические деформации.

Стармех вскрыл кожух подшипника — тот был еще настолько горячим, что работать приходилось в толстых кожаных рукавицах с асбестовым чехлом.

Вкладыши коренного подшипника были безнадежно испорчены, а сам гребной вал в этом месте изъязвили оспины. Если и произошло коробление, то — как это отлично знал стармех — на глаз его выявить невозможно. С другой стороны, биение даже в одну десятитысячную долю дюйма является критическим.

«Дед» работал, бормоча себе под нос проклятия, словно колыбельную. Он призывал громы небесные на изготовителей маслонасоса, монтажников и инспекторов оборудования, с ненавистью поминал поврежденный сальник и недостаточный аварийный резерв, но больше всего он плевался в адрес упрямого и несговорчивого председателя совета директоров «Флотилии Кристи», чья безответственная манера рубить сплеча превратила великолепный образчик инженерного искусства в груду закопченного, дымящегося металла.

Утро было в самом разгаре, когда с судового склада наконец доставили деревянные ящики с запасными вкладышами. И тут, сбив доски и вытащив ворох упаковочной стружки, стармех увидел, что ящики неправильно промаркированы: вкладыши имели устаревший, неметрический размер и были на пять миллиметров меньше диаметра шейки вала, что делало их абсолютно непригодными.

При этом известии стальная выдержка Дункана Александера дала первую трещину. Он минут двадцать в бешенстве носился по ходовому мостику, даже не пытаясь отыскать пути выхода из переделки, и вместо этого поливал Рандла вместе с его инженером самыми дикими и экстравагантными выражениями. Приступ невиданной ярости оказал парализующий эффект на всех без исключения офицеров «Золотого рассвета», и они стояли навытяжку с побелевшими, виноватыми лицами.

Питер Берг не остался в стороне от таких событий и незаметно проскользнул на мостик, желая подсмотреть, что к чему. Неистовая злоба отчима завораживала мальчишку — такого ему видеть еще не доводилось. Наступил миг, когда Питеру показалось, что глаза Дункана вот-вот лопнут как перезрелые виноградины. Он затаил дыхание — и был горько разочарован, что этого так и не случилось.

Наконец Дункан остановился, обеими руками вцепившись в густые вьющиеся волосы. Между пальцами торчали два вихрастых пучка, напоминая рога дьявола. Его мучила одышка, но по крайней мере частичное самообладание уже вернулось.

— Итак, сэр, что вы предлагаете? — потребовал он от Рандла.

— Новые вкладыши можно запросить на Бермуде, — раздался звонкий голос Питера Берга. — До нее всего три сотни миль. Я помню, наши координаты определяли сегодня утром.

— Ты что здесь делаешь? — вихрем обернулся Дункан. — Марш к матери!

Питер стремглав кинулся наутек, сам удивляясь своей опрометчивости, и лишь после того, как мальчик исчез, слово взял стармех:

— Мы могли бы затребовать Лондон выслать вкладыши авиарейсом на Бермуду…

— Судно на острове найдется… — поспешно вставил Рандл.

— А вкладыши сбросят нам с самолета…

— Или вертолета…

— Срочно телекс в «Кристи»! — злобно рявкнул Дункан.

«Хорошо, что вновь под ногами палуба!» — радовался Николас. Сейчас он чувствовал себя полным жизненных сил.

— Я морская тварь, — усмехнулся он себе под нос. — Хотя все время об этом забываю.

За кормой таял низкий силуэт острова Гамильтон с его двурогой бухтой и разноцветными пятнышками зданий в тени кедровых рощ. Затем Ник вновь обратился к разостланным на штурманском столе картам.

«Колдун» по-прежнему шел малым ходом. И пусть пролив был широким, с прекрасно обозначенным фарватером, но коралловые рифы по обеим сторонам оставались не менее голодными и зазубренными, поэтому все внимание Дэвида Аллена было посвящено задаче выведения «Колдуна» на открытую воду. Наконец, когда глубина под днищем составила сто саженей, Аллен отдал приказ рулевому — «Полный ход в девять ноль-ноль!» — и поспешно присоединился к Николасу.

— Сэр, у меня не было времени поприветствовать вас на борту.

— Ничего, Дэвид. Спасибо. Я рад, что вернулся. — Николас расплылся в улыбке. — Как насчет лечь курсом 240 и поднять обороты до восьмидесяти процентов?

Дэвид немедленно передал приказ на штурвал и в машину, но отчего-то стал переминаться с ноги на ногу, заливаясь румянцем.

— Мистер Берг, я уже с ума схожу. Комсостав продохнуть не дает, насели прямо по выходе из Кейптауна… У нас сейчас что? Работа… или прогулочный рейс?

Николас расхохотался. Его разбирал восторг охоты, горячий запах уверенно взятого следа и предвкушение жирной добычи. Сейчас, когда под ногами был надежный «Колдун», опасения за безопасность Питера ослабли. Что бы ни случилось, он поспеет вовремя. Да, теперь все будет отлично.

— Мы вышли на охоту, Дэвид, — сказал он. — Пока что ничего конкретного, но… — Николас сделал паузу, затем уступил. — Пришлите Красавчика Бейкера ко мне в каюту, и пусть Эйнджел сварит нам побольше кофе. Да, и бутербродов тоже пусть пришлет — я пропустил завтрак. Пока будем закусывать, вы все узнаете.

Красавчик Бейкер взял протянутую ему «манилу».

— Все то же дешевое курево, — заметил он, кисло принюхиваясь к четырехдолларовой сигаре, хотя в глазах за стеклами очков поблескивал огонек удовольствия. Затем, не в силах дальше сдерживаться, он ухмыльнулся: — Шкипер говорит, мы охотимся. Это так?

— Ну слушайте… — Николас стал описывать текущую картину в деталях и по ходу изложения поймал себя на мысли: «Старею, должно быть… Никогда столько не разглагольствовал».

Мужчины слушали в полном молчании, и лишь когда Николас закончил, наперебой принялись сыпать острыми вопросами, которые он, впрочем, предвидел заранее.

— Похоже на обмотку генератора, — предположил Красавчик Бейкер, имея в виду таинственное содержимое контейнера, который доставили на борт «Золотого рассвета». — Хотя трудно поверить, что у них нет полного набора запчастей.

Пока Бейкер ломал голову над механическими аспектами ситуации, Дэвид Аллен сосредоточился над проблемами судовождения.

— Какая у этого вертолета дальность? Он уже вернулся на базу? При такой осадке танкер наверняка идет к Флоридскому проливу. Думаю, надежней сменить курс на риф Матанилла, раз он стоит прямо на входе в пролив.

В дверь деликатно постучали, и в щель пролезла серая, морщинистая голова Трога. Он бросил взгляд на Николаса, но слов приветствия не последовало.

— Капитан, штормовое предупреждение от Майами. «Лорна» передумала и двинулась на север. Синоптики дают направление норд-норд-вест при скорости ветра в двадцать узлов.

Высказавшись, он захлопнул дверь. Мужчины уставились друг на друга.

Первым пришел в себя Ник:

— Не бывает такого, чтобы к катастрофе привела какая-то одиночная ошибка. Их всегда несколько, и, как правило, сами по себе они влекут за собой незначительные последствия… Но вот в сочетании с неудачными обстоятельствами… — Он задумался, а затем негромко произнес: — «Лорна» как раз может оказаться этим пресловутым невезением…

Николас поднялся и окинул взглядом крошечную кабину, чувствуя себя загнанным зверем. Эх, если б ему прежнюю, капитанскую каюту, которую теперь занимал Дэвид Аллен… Он обернулся и вдруг понял, что оба его собеседника рассчитывают именно на катастрофу. Вот они сидят, два старых морских волка, почуявших запах жертвы. К сердцу подступил холодный гнев: им хочется беды для его Питера!

— Кстати, я забыл упомянуть еще одну деталь, — промолвил он. — На борту «Золотого рассвета» находится мой сын.

Исполинская карусель урагана с кодовым именем «Лорна» раскрутилась не на шутку. Макушка штормового пузыря поднялась выше отметки эшелона замерзания, и теперь «Лорну» увенчивала великолепная белая грива из ледяных кристаллов, вытянувшаяся на три сотни миль вперед в струйных течениях верхней тропосферы.

От одного края до другого ураган простирался на полторы сотни миль, а высвобожденная внутренняя мощь своей свирепостью не укладывалась ни в какие шкалы.

Ветра, что бушевали вокруг центра урагана, сорвали с моря верхние слои и теперь крутили водяную взвесь на скорости в сто пятьдесят миль в час, изливаясь такими потоками, которые столь же мало походили на ливень, как смерть походит на жизнь. Вода висела в тучах так плотно, что нельзя было различить, где море, а где воздух.

Казалось, что буйнопомешанная «Лорна» набиралась сил, пожирая самое себя, и, подобно слепому, иступленному берсеркеру, на ощупь брела по стесненной акватории Карибского моря, вырывая с корнем деревья, сметая здания и даже землю с тех крошечных островков, которые оказались на ее пути.

Впрочем, имелись все же силы, которые управляли тем, что выглядело неподконтрольным, диктовали правила там, где на первый взгляд царил полный хаос, ибо на крутящемся шарике, которым является наша Земля, шторм демонстрировал основное свойство гироскопической инерции, а именно стремление сохранять первоначальное направление оси вращения до тех пор, пока не появится внешний фактор.

Подчиняясь этому закону природы, вся система равномерно перемещалась на восток, не меняя высоту своего движения над поверхностью, пока наконец ее северный край не коснулся длинной гряды Больших Антильских островов.

Тут в действие вступил другой физический принцип, а именно закон прецессии. Когда к вращающемуся гироскопу прикладывается внешняя сила, его ось отклоняется не в сторону действия этой силы, а непосредственно ей навстречу.[19]

Ураган «Лорна» нащупал сушу и, словно разъяренный бык при виде красного плаща матадора, развернулся и обрушился на острова. Проутюжив узкую гористую полоску западного Гаити в пляске тотального разрушения и ужаса, он перемахнул Наветренный пролив и вырвался на тактический простор.

Бешеная круговерть продолжала свое наступление. Впереди, на расстоянии каких-то трехсот миль, за неглубокими рифами и мелями с пророческим названием «Ураганное мелководье» — ибо на протяжении всей человеческой памяти тысячи штормов следовали тем же самым маршрутом, — лежал Флоридский пролив, а за ним простиралась континентальная часть Соединенных Штатов Америки.

Со скоростью двадцать миль в час невероятная масса кипящих туч и спятивших ветров двинулась на северо-запад.

Дункан Александер стоял в салоне каюты спиной к балеринам поддельного Дега. Заложив руки за спину, он невозмутимо перекатывался с мысков на пятки, хотя между бровями залегла складка глубокой озабоченности, а глаза оттеняли фиолетовые круги и опухшие от бессонницы веки.

На длинном диване и в креслах а-ля Людовик XIV, расставленных полукругом у камина, расположился старший командный состав «Золотого рассвета»: капитан, старпом и стармех. В другом конце салона, на стуле с высокой спинкой и подлокотниками, обитыми кожей, сидел Шарль Гра, инженер судоверфи «Конструксьон наваль атлантик». Создавалось впечатление, что он специально держался как можно дальше и от хозяина, и от старших офицеров искалеченного ультратанкера.

Инженер говорил на сильно акцентированном английском, временами вставляя те или иные французские слова, которые Дункан мгновенно переводил. Четверка мужчин слушала его с напряженным вниманием, не отрывая взгляда от бледного угловатого лица, на котором горели прищуренные лисьи глаза.

— Мои люди закончат монтаж подшипника к полудню. Насколько возможно, я проверил и протестировал состояние главного вала. Признаков повреждения конструкции не обнаружено, однако я должен подчеркнуть, что не уверен в полном отсутствии дефектов. В лучшем случае произведенный ремонт надо считать временной мерой. — Он сделал паузу и всем корпусом повернулся к капитану Рандлу. — Настоятельно советую вам выполнить более обстоятельный ремонт в ближайшем же порту и следовать оттуда на той минимальной скорости, на которой еще возможно эффективно маневрировать судном.

Рандл неловко поерзал в кресле и переглянулся с Дунканом. Француз это заметил, и в его голосе звякнул металл.

— Если в главном валу имеется структурный дефект, более высокие обороты могут привести к перманентному и необратимому повреждению с полной потерей хода, и я категорически подчеркиваю этот факт.

Тут вмешался Дункан:

— Мы находимся под полным грузом, а посему осадка составляет двадцать саженей. На восточном побережье Северной Америки нет достаточно глубоких гаваней, куда мы можем зайти, даже учитывая необходимость ремонта. Американцы нас не пустят в свои территориальные воды. Ближайшим безопасным местом швартовки является галвестонский рейд на техасском берегу Мексиканского залива — и то лишь после отстыковки гондол и их буксировки за границу глубин в сто саженей.

Старший помощник на «Золотом рассвете», молодой человек лет тридцати, с волевым подбородком и открытым, честным взглядом, до сих пор проявлял себя безупречно при всех аварийных ситуациях на борту. Кстати сказать, именно он первым проник в задымленный, охваченный пожаром туннель гребного вала.

— Сэр, если позволите… — Все тут же повернули головы в его сторону. — От синоптиков Майами поступила корректирующая сводка. Штормовое предупреждение распространилось на южную Флориду, включая пролив. Наш текущий курс приведет танкер прямо в ураган.

— Даже при пятнадцати узлах мы успеем пройти Флоридский пролив и окажемся в Мексиканском заливе с суточным запасом, — заявил Дункан и оглянулся на Рандла за подтверждением.

— Если скорость перемещения урагана сохранится, то да, — осторожно начал Рандл. — Однако если ситуация изменится…

Старпом не сдавался:

— И все же, сэр, я хотел бы напомнить, что ближайшим местом для безопасной якорной стоянки является подветренный берег острова Багама…

— Да вы хоть знаете, сколько стоит этот груз?! — Дункан даже осип от злости. — Ничего вы не знаете! Так вот, позвольте вас просветить: восемьдесят пять миллионов долларов! Одни лишь банковские проценты с этой суммы составляют порядка двадцати пяти тысяч в сутки! — В его голосе прорезалась новая, чуть ли не истеричная нотка. — А на Бермуде вообще нет верфи, где можно выполнить капремонт!

Бесшумно распахнулась дверь приватных апартаментов, и в салон ступила Шантель Александер. На ней не было ни единой драгоценности, лишь скромная блузка из жемчужного шелка и строгая темная юбка, однако кожа лица и рук отливала золотистым загаром, а легкий макияж оттенял размер и форму глаз. Ее красота заставила всех умолкнуть, и Шантель отлично это понимала.

Она пересекла каюту и встала рядом с мужем.

— Это судно вместе с грузом должно идти прямым ходом на Галвестон, — негромко промолвила она.

— Шантель… — начал было Дункан, но она остановила его резким жестом.

— О любых иных портах или маршрутах можете забыть.

Шарль Гра покосился на капитана Рандла, ожидая, что тот проявит власть, данную ему законом. Увидев, однако, что капитан хранит молчание, француз сардонически усмехнулся и устало пожал плечами, демонстрируя полнейшую потерю интереса к обсуждению.

— В таком случае обязан уведомить вас, что я вместе с моими помощниками немедленно покидаю судно, как только будет закончен временный ремонт. Прошу организовать транспортировку. — И вновь Гра интонацией подчеркнул слово «временный».

Дункан кивнул.

— Если мы вернем себе ход в полдень, как вы и обещали, то — учитывая запас топлива на борту вертолета — к завтрашнему утру танкер окажется на достаточно малом расстоянии от восточного побережья Флориды.

Во время этого разговора Шантель не спускала глаз с комсостава «Золотого рассвета» и теперь вмешалась снова. Голос ее был по-прежнему ровным и негромким.

— Если кто-то хочет присоединиться к полету, я готова принять отставку любого из офицеров этого судна.

Дункан открыл было рот, собираясь выразить протест по поводу столь наглой узурпации власти, однако Шантель обернулась к нему, вздернув подбородок. Что-то в ее глазах и постановке головы напомнило Александеру старого Артура Кристи: та же твердость и готовность встретить любой поворот судьбы, та же гранитная целеустремленность… Как странно, что он не замечал этого раньше… «Должно быть, не туда смотрел», — подумал он. Шантель точно уловила момент его капитуляции и спокойно обернулась к офицерам «Золотого рассвета».

Один за другим они прятали глаза, не желая встречаться с ней взглядом. Первым поднялся Рандл.

— С вашего разрешения, миссис Александер, я должен заняться подготовкой к возобновлению хода.

Шарль Гра остановился и бросил взгляд на Шантель, после чего улыбнулся так, как может улыбаться только француз при виде красивой женщины.

— Magnifique![20] — восторженно шепнул он, отсалютовал и вышел из каюты.

Как только Шантель с Дунканом остались наедине, она медленно повернулась к мужу и с открытым презрением бросила ему в лицо:

— Когда в следующий раз у тебя не хватит смелости, дай мне знать, договорились?

— Шантель…

— По твоей милости мы оказались в таком переплете — и я, и Питер, и вся «Флотилия Кристи». Так что теперь выпутывай нас всех, пусть даже это будет стоит тебе жизни. — Ее глаза сжались в узкую линию, а глаза мстительно прищурились. — Что было бы очень кстати, — негромко добавила она.

Пилот легкого «Бичкрафт-Барон» перевел сектора газа обоих двигателей в положение «22» и задал предельно малый шаг на винтах, одновременно с этим выполняя пологий разворот со снижением, чтобы получше рассмотреть удивительное судно, которое быстро выплывало из ранней утренней мглы, сползавшей с островов.

Тот же самый туман скрадывал низкие очертания флоридского побережья со стороны западного горизонта. Затушеванные этой дымкой бледно-зеленые воды и темные пятна рифов Малой Багамской Банки частично терялись в тени слоисто-кучевых облаков, повисших на высоте четырех тысяч футов.

Пилот выставил 22о на закрылках; самолет слегка клюнул носом, давая лучший фронтальный обзор, и продолжил снижение сквозь облачность. На несколько мгновений стекла кокпита застило плотной серой пеленой, а затем «Бичкрафт» вновь вырвался на солнце.

— Так, и что скажете? — обратился пилот к своему соседу.

— Махина будь здоров, — ответил тот, подстраивая фокусировку бинокля. — Черт, никак не могу разобрать название.

Необычно широкий нос судна гнал перед собой толстую подушку кипящей воды, а зеленая палуба простиралась чуть ли не до горизонта, лишь на границе видимости заканчиваясь отвесной стеной кормовой надстройки.

— С ума сойти! — Пилот покачал головой. — Прямо монтажно-испытательный комплекс, да и только.

— Это точно, — согласился его напарник, разглядывая ходовой мостик, который действительно напоминал гигантское здание для вертикальной сборки ракет на мысе Канаверал, только в уменьшенном масштабе. — Попробую их вызвать на шестнадцатом. — Второй пилот опустил бинокль и выжал тангенту микрофона. — Балкеру, идущему курсом на юг. Ответьте борту сто пятьдесят девять береговой охраны. Как слышите, прием?

Заминка с ответом была вполне предсказуема. Даже в стесненных водах с интенсивным трафиком вахту на этих уродах несли небрежно, и оба наблюдателя погрузились в мрачное молчание.

— «Золотой рассвет» борту сто пятьдесят девять. Слышу вас отлично. Переходите на двадцать второй.

В двухстах милях южнее Трог дернулся и опрокинул пепельницу, вырезанную из донышка снарядной гильзы, рассыпав по столу мокрые вонючие окурки. Он торопливо выставил двадцать второй канал, указанный радиооператором «Золотого рассвета», одновременно с этим включив радиопеленгатор и режим записи магнитофона.

На мачте «Колдуна» медленно повернулось кольцо поисковой антенны, нащупывая эфирный сигнал, чтобы вывести курсовой угол танкерного передатчика на индикаторы приборов захламленной радиорубки.

— Доброе утро, «Золотой рассвет», — прозвучал характерный южный говор второго пилота. — Сообщите, пожалуйста, порт приписки и судовой манифест.

— Идем под венесуэльским флагом, на борту нефть.

Трог слегка подкорректировал частоту настройки, быстро записал в блокноте показания радиопеленгатора, вырвал листок и кинулся на мостик «Колдуна».

— «Золотой рассвет» передает открытым текстом, — просипел он, не скрывая злорадного удовольствия.

— Вызывайте капитана, — резко приказал вахтенный помощник и вдогонку бросил: — Да, и сообщите мистеру Бергу.

Николас вбежал в радиорубку, на ходу завязывая пояс халата. Разговор между береговой охраной и ультратанкером продолжался.

— Благодарю вас, сэр, вы очень любезны. — Второй пилот сознательно изъяснялся подчеркнуто вежливыми фразами, коль скоро «Золотой рассвет» находился вне территориальных вод Соединенных Штатов и не подпадал под юрисдикцию американских властей. — Позвольте узнать ваш порт назначения.

— Мы держим курс на Галвестон, где встанем под разгрузку.

— Большое спасибо, сэр. Разрешите осведомиться, известно ли вам о штормовом предупреждении?

— Да, получение штормовой сводки подтверждаем.

В дверях рубки появился нервозный Дэвид Аллен.

— Значит, они опять на ходу, — сказал он. На его раскрасневшемся лице ясно читалось разочарование, и Николас вновь испытал приступ гнева. — Уже вошли в пролив.

— Буду очень признателен, если вы немедленно отдадите приказ сменить курс и как можно быстрее догнать танкер! — рявкнул Николас.

Дэвид Аллен моргнул от неожиданности, но через секунду уже исчез на мостике, где принялся сыпать командами.

Тем временем из динамика доносился настойчивый голос второго пилота:

— Известно ли вам, что, согласно последней синоптической сводке, шторм достигнет основного судоходного фарватера завтра в полдень по местному времени?

— Подтверждаем. — Ответы «Золотого рассвета» становились все короче и лаконичнее.

— Не сочтите за докучливость, сэр, однако ввиду характера вашего груза и особых погодных условий убедительно прошу сообщить расчетное время прохождения створа Драй-Тортугас и окончательного выхода из пролива.

— Будьте на приеме. — В динамике шипели атмосферные помехи: радиооператор консультировался с вахтенным помощником. Затем «Золотой рассвет» вновь вышел на связь. — Последний створ мы пройдем завтра в 01.30.

Наступила длительная пауза. Очевидно, самолет береговой охраны переговаривался со своим командным пунктом на закрытой частоте.

— Сэр, я вынужден еще раз обратить ваше внимание — и прошу считать это официальным уведомлением, — что наступают крайне тяжелые погодные условия и что ваше текущее расчетное время оставляет чрезвычайно малый резерв для безопасного прохождения пролива.

— Благодарю вас, борт сто пятьдесят девять. Уведомление принято и будет занесено в вахтенный журнал. Прием.

Досада летчиков была очевидна. Похоже, они с огромным удовольствием приказали бы танкеру сменить курс.

— Мы будем с интересом следить за вашим продвижением, «Золотой рассвет». Бон вояж. Конец связи.

Одной рукой Шарль Гра придерживал синий берет, другой волоком тянул свой чемодан. Инстинктивно пригибаясь под грохочущими лопастями, он направлялся к вертолету.

Инженер забросил поклажу в раскрытую дверь, замялся и вдруг торопливо зашагал обратно, к белому краю вертолетной площадки, где стоял стармех.

Шарль схватил его за локоть, нагнулся и крикнул прямо в ухо:

— Помните, мой друг, — обращаться как с ребенком, как с робкой девственницей. Если надо будет поднять обороты, делайте это потихоньку, с огромной осторожностью.

Стармех кивнул. Его редкие рыжеватые волосы трепал ветер, поднятый вращающимися лопастями.

— Bonne chance! Удачи! — Француз хлопнул шотландца по плечу. — Надеюсь, она вам не понадобится!

Шарль бегом вернулся, залез в фюзеляж «Сикорского», и вскоре его лицо появилось в одном из иллюминаторов. Он еще раз помахал рукой, а затем большая неуклюжая машина медленно оторвалась от палубы, повисела пару секунд и с разворотом пошла над волнами, приняв характерное положение со слегка опущенным носом и держа курс на полуостров, до сих пор скрытый туманом и расстоянием.

Бухая высоченными болотными сапогами, доктор Саманта Сильвер взбиралась по крутым ступенькам заднего крыльца лабораторного здания. Она пошатывалась под тяжестью двух десятигаллонных пластиковых ведер, заполненных морскими гребешками.

— Самми! — крикнула ей Салли-Энн через весь коридор. — Мы чуть было без тебя не отправились!

— Да что случилось? — Саманта с облегчением опустила ведра, расплескав воду по ступенькам.

— Звонил Джонни: экологический патруль час назад обнаружил «Золотой рассвет», прямо в проливе, на проходе мимо рифа Матанилла. А когда мы туда доберемся, то у них на траверзе будет уже Ки-Бискейн, да и то если мы выйдем немедленно, сию секунду!

— Иду-иду… — Саманта подняла тяжелые ведра и припустила трусцой. — Встретимся на причале… Ты звонила в телестудию?

— Они уже выслали команду! — на бегу крикнула Салли-Энн. — Давай, Самми, быстрей!

Саманта вывалила гребешки в один из аквариумов, включила кислород и, как только появились пузыри, кинулась прочь из лаборатории.

Вахтенный помощник «Золотого рассвета» остановился возле радара, бросил на него рассеянный взгляд, затем пригнулся к экрану с куда большим интересом, беря пеленг на яркое зеленое пятнышко, которое четко сияло в пределах десятимильного круга.

Хмыкнув, он выпрямился и быстрым шагом направился к лобовым обзорным стеклам ходового мостика, откуда принялся тщательно осматривать зеленое, растревоженное ветром море.

— Думаю, рыболовецкое судно, — сказал он рулевому. — Прямо по курсу. — Действительно, за широченным носом танкера что-то посверкивало. — Идем одним фарватером… но они наверняка нас уже заметили и теперь отворачивают, чтобы разойтись правыми бортами. — Он опустил бинокль. — А, спасибо… — Вахтенный помощник принял от стюарда кружку какао, с удовольствием отхлебнул и вернулся к штурманскому столу.

На мостик из радиорубки поднялся один из младших командиров.

— Осталось только добавленное время, а счет по-прежнему ноль-ноль… — сообщил он. Завязался оживленный разговор о перспективах футбольного матча, который сейчас проходил под прожекторами стадиона Уэмбли по ту сторону Атлантики. — Если будет ничья, то французы выйдут в…

Из рубки донесся безумный вопль, молодой офицер кинулся к дверям и тут же обернулся с восторженной улыбкой.

— Наши забили! Англия ведет!

Вахтенный помощник довольно осклабился: «Стало быть, все».

Тут его уколола совесть, он поспешил вернуться к своим прямым обязанностям — и через секунду вздрогнул от удивления.

— Они там с ума посходили, что ли?! — воскликнул он, тыча рукой в радарный экран, и вновь кинулся к обзорному окну.

Рыбаки сделали полный поворот и шли носом на «Золотой рассвет».

— Идиоты… Ну ничего, сейчас мы им уши прочистим. — Он взялся за рукоятку туманного ревуна и издал три длинных гудка, которые уныло разнеслись над зеленоватой водой неглубокого пролива. Возле обзорных окон мостика образовалась небольшая толчея из любопытствующих офицеров. — Спят как сурки…

Вахтенный помощник быстро прикинул, стоит ли вызывать капитана. Если дело дойдет до лавирования в этих стесненных водах… Его передернуло от одной только мысли. Даже на текущей пониженной скорости уйдет целый час до полной остановки, а инерционный выбег «Золотого рассвета» составит не меньше мили. Поворот на девяносто градусов в любом направлении потребует описать многомильную дугу… Господи, а тут еще парусный эффект от ветра, который давит на громадную кормовую надстройку, не говоря уже про собственно Гольфстрим, чье течение ускоряется в узком проливе… Проблемы лавирования в таких условиях вызвали в душе вахтенного помощника ледяной холод паники, — а рыбаки тем временем шли курсом на столкновение, быстро сокращая дистанцию благодаря взаимному сложению скоростей. Вахтенный помощник протянул руку к интеркому, который напрямую связывал его с каютой шкипера палубой ниже, однако в этот момент на мостике появился Рандл, поднявшийся по личной, капитанской лестнице.

— Что тут у вас? — потребовал он. — Почему сигналим?

— Сэр, угроза столкновения с небольшим судном. Они не сходят с курса. — Облегчение вахтенного помощника бросалось в глаза.

Рандл взялся за рукоятку, и вновь заработал ревун.

— Да что с ними такое?!

— На палубе целая толпа! — воскликнул один из офицеров, не отрываясь от бинокля. — И вроде бы телевизионщики…

Рандл встревоженно прикинул дистанцию: рыболовецкое судно слишком близко от «Золотого рассвета», танкер не успеет остановиться вовремя.

— Слава Богу! — вновь раздался чей-то возглас. — Поворачивают!

— Мне кажется, они какой-то транспарант подняли… Кто-нибудь может прочесть?

— Сэр, они в дрейф ложатся! — вдруг крикнул вахтенный помощник. — Прямо нам под форштевень!

Саманта Сильвер не ожидала, что танкер окажется таким большим. Отсюда, с короткой дистанции, возникало впечатление, будто нос судна простирается от горизонта до горизонта, а отброшенные им «усы» напоминали длинные водяные валы, которые облюбовали серфингисты у мыса Сент-Френсис.

Мало того: где-то вдалеке вздымалась массивная громада ходового мостика, которая всем своим видом походила на одно из гостиничных зданий, что выстроились на пляже Майами-Бич.

Было очень неприятно оказаться на пути этой стальной лавины.

— Ты как думаешь, они нас вообще заметили? — прошептала Салли-Анн, и ее испуганный лепет заставил Саманту взять себя в руки.

— Конечно, заметили, — отважно заявила она и даже повысила голос, чтобы ее слышал каждый, кто находился в крошечной рулевой рубке. — Они потому-то и включали сирену. Предлагаю отвернуть в сторону в самый последний момент.

— Смотрите-ка, они даже не тормозят, — хрипло сообщил Хэнк Питерсен, рулевой, и Саманта пожалела, что с ними не было Тома Паркера. Профессор улетел в Вашингтон, и «Ловкача» пришлось выводить в море с наспех составленной командой, да еще без письменного разрешения. — Саманта, чего делать будем?

Все уставились на девушку.

— Да, махины такого размера не могут остановиться сразу, но мы заставим их хотя бы ход замедлить… Как там ребята с телевидения, чего-нибудь снимают? — спросила она, оттягивая момент принятия решения. — Салли-Энн, поднимись к ним и проверь. — Затем она повернулась к остальным: — Давайте-ка, все хором, разворачиваем транспарант. Пускай узнают про себя правду.

— Самми, послушай. — Загорелое интеллигентное лицо Хэнка Питерсена напряглось. Он был специалистом по тунцам, да и за штурвалом привык стоять лишь на спокойной, открытой воде. — Мне это не нравится, мы слишком близко. Они нас переедут и даже не почувствуют. Я считаю, пора отворачивать немедленно. — Его голос утонул в оглушающем реве танкерной сирены. — Черт возьми, Самми! Это тебе игры, что ли? Решила проверить, кто кого испугается?

— Да не волнуйся ты, успеем свернуть в последний момент… Ладно! — Саманта приняла решение. — Давай, Хэнк, поворачивай направо под девяносто градусов. Покажем им нашу надпись. Я пошла на палубу, помогать.

Ветер страстно желал сорвать белое полотнище, которое ученые пытались развернуть вдоль надстройки. Суденышко нещадно качало, а ТВ-продюсер, устроившийся на крыше рулевой рубки, выкрикивал своим людям что-то невнятное и путаное.

Саманта горько жалела, что с ними не было человека, способного принять командование на себя — кого-нибудь вроде Николаса Берга… Тут еще и транспарант этот, так и норовит обернуться вокруг головы…

«Ловкач» совершал быстрый разворот. Саманта бросила взгляд на танкер, и у нее перехватило дыхание, как от удара под ложечку. Здоровенная какая громадина! И совсем рядом!.. Слишком близко, это понимала даже она.

Наконец девушка завязала тонкую веревку, которой полотнище крепилось за поручень, однако легкую материю все равно перекосило так, что видно было только одно слово. «Отравители» — обвиняли алые, наспех намалеванные буквы, за которыми шел череп с двумя перекрещенными костями.

Саманта перебежала на другой конец палубы, чтобы помочь там с транспарантом. Над головой что-то возбужденно вопил продюсер, рядом двое членов команды пытались оказать посильную помощь, а Салли-Анн махала руками и надрывала голос: «Прочь! Убирайтесь прочь! Вы отравляете наши океаны!»

Все шло наперекосяк. «Ловкач» развернуло носом к ветру, суденышко дало сильный крен, кто-то по соседству не удержался на ногах и в падении больно ударил Саманту в бок — и в этот момент она услышала, как изменился тон двигателя.

Дизель «Ловкача» бешено взревел, потому что Хэнк бросил ручку дросселя до упора, пытаясь на полной мощности убрать старенький сейнер с пути грозного стального исполина.

Рыгающий дымом выхлоп из трубы, вертикально прикрепленной к рулевой рубке, с трудом позволял слышать друг друга — вплоть до этого момента. Теперь же рев затих и внезапно стал слышен лишь посвист ветра.

Возбужденные голоса смолкли, и люди замерли на месте, выпучив глаза на «Золотой рассвет», который двигался на них, ни на йоту не замедлив свою величественную поступь.

Первой опомнилась Саманта. В три прыжка она пересекла палубу и нырнула в рубку.

Хэнк Питерсен стоял на коленях возле переборки, что-то отчаянно выделывая со стальной трубой, по которой управляющие тросики шли к подпалубному дизелю.

— Ты почему его выключил?! — завизжала Саманта.

Хэнк глянул на нее снизу вверх, напоминая человека, получившего смертельную рану.

— Дроссельная тяга, — пробурчал он. — Опять лопнула.

— Починить можешь? — Вопрос прозвучал издевательски. Между тем «Золотой рассвет» шел на них — молчаливый, зловещий, непреклонный, — и до него оставалось меньше мили.

* * *

Рандл стоял секунд десять, обеими руками стискивая штормовой поручень под обзорными окнами мостика.

Лицо его окаменело, кожа побледнела и натянулась на скулах. Он пристально смотрел на корму грузно качавшегося сейнера, ожидая, что вот-вот появится бурун от ожившего гребного винта.

Он знал, что не в состоянии вовремя отвернуть или затормозить ход своего судна и что столкновение неизбежно, если только рыбаки немедленно не заведут двигатель и на полном ходу не уберутся с курса танкера, разминувшись с ним правым бортом.

«Чтоб им провалиться», — горько думал он. Сейнер самым наглым образом нарушил правила судовождения. Рандл отлично знал, что за ним стоят все морские законы; более того, собственно столкновение причинит крайне малый ущерб «Золотому рассвету» — пострадает краска да чуть погнется какой-нибудь стальной лист на упрочненном форштевне… Но эти психи просто напрашиваются на неприятность.

Он уже не сомневался в цели столь безответственной, сумасшедшей выходки. Скандальные слухи ходили еще до отплытия «Золотого рассвета», и капитан читал протесты в газетах и видел выступления ополоумевших экологов по телевизору. Транспарант с алыми буквами и смехотворным «Веселым Роджером» ясно говорил о том, что перед ним — кучка рехнувшихся активистов, которые пытаются не дать «Золотому рассвету» войти в американские воды.

В нем кипел гнев. Эти людишки всегда его раздражали. Была бы их воля, то исчез бы весь танкерный флот, а вот сейчас они сознательно угрожали самому Дункану, поставив в ситуацию, которая может скверно отразиться на всей его карьере. Он уже и так рискует, зайдя в пролив незадолго до урагана. Дорога каждая секунда — а они вон что удумали…

Рандл с удовольствием сохранил бы текущий курс и скорость, переехал бы мерзавцев. Они же попросту дразнят его, нагло кривляются — Бог свидетель, они это заслужили.

Но ведь он моряк, а посему человеческая жизнь на море была для него первейшей ценностью. Все его инстинкты требовали избежать столкновения, какими бы тщетными ни выглядели такие попытки… Один из офицеров вывел его из раздумий:

— Смотрите! У них женщины на борту! Женщины!

Чаша переполнилась. Не дожидаясь подтверждения, Рандл приказал рулевому:

— Право на борт!

В два прыжка капитан достиг машинного телеграфа и до отказа дернул хромированную рукоять. Резко задребезжал звонок: «Полный назад!»

Почти сразу же настил под ногами отозвался иной дрожью — силовая установка семью палубами ниже взревела, вырабатывая полную аварийную мощность. Главный гребной вал резко сменил направление вращения.

Рандл обернулся. Почти пять минут нос судна стоял как вкопанный относительно горизонта, ничем не показывая, что перо руля было переведено в крайнее положение. Инерция миллиона тонн сырой нефти, колоссальное сопротивление корпуса в водной среде и напор ветра вместе с течением удерживали «Золотой рассвет» на курсе. Более того, несмотря на бешеные усилия ферробронзового винта, который глубоко зарывался в зеленую пучину, ничуть не изменилась и скорость танкера.

Рандл тянул и тянул на себя серебристую рукоять изо всех сил, словно мог хоть как-то помочь судну замедлить ход.

— Поворачивайся! — шептал он, не сводя глаз с сейнера, который прыгал на волнах, но никак не сходил с дороги «Золотого рассвета». Крошечные фигурки на корме упрямого наглеца размахивали руками, но это им не помогало. В голову пришла совершенно неуместная мысль, что вот и транспарант с алыми буквами оторвался одним концом и теперь хлещет под ветром, как тибетский молитвенный флаг.

— Поворачивайся… — вновь прошептал капитан и тут увидел первые признаки отклика судна. Угол между форштевнем танкера и сейнером изменился, поначалу едва заметно, но с каждой секундой разворот ускорялся, а взгляд на управляющую консоль засвидетельствовал небольшое падение поступательной скорости.

— Да поворачивайся же ты, ну! — Рандл по-прежнему удерживал рукоять машинного телеграфа в крайнем положении, всем своим существом чувствуя, как сопротивляется Гольфстрим попытке танкера встать поперек течения.

Лежавший впереди сейнер почти исчез за высоким тупым носом «Золотого рассвета».

Уже семь минут машина работала на полном заднем ходу — и тут с танкером произошло такое, чему Рандл никогда еще не был свидетелем.

Раздался резкий скрежет, под ногами вздрогнула и забилась в конвульсиях палуба. Капитан осознал всю силу вибрации, лишь когда крупная дрожь охватила весь исполинский корпус, но он не мог, не имел права отпустить рукоятку телеграфа: ведь перед ним лежало беспомощное суденышко.

Неожиданно, каким-то чудесным образом, тряска под ногами прекратилась. Танкер мерно продавливал воду, уже не понукаемый силовой установкой, — тишина, которая для морехода страшнее любой вибрации. Секундой позже управляющий пульт окрасился лихорадочным светом красных лампочек, и вахтенные офицеры едва не оглохли от воя тревожной сирены.

Только после этого капитан Рандл толкнул рукоятку в положение «Стоп машина». Он застыл, уставившись вперед, но сейнер уже исчез из виду, скрывшись за носом танкера, который располагался на расстоянии мили от ходового мостика.

Один из вахтенных протянул руку и отключил тревожную сигнализацию. Все замерли во внезапно наступившей тишине, поджидая неминуемого удара.

Старший механик «Золотого рассвета» медленно прохаживался возле пульта центрального поста управления машиной, не спуская глаз с электронных индикаторов, на которые выводилась вся информация о механических и электрических функциях танкера.

Оказавшись напротив блока аварийной сигнализации, он остановился и сердито нахмурил брови. Отказ одного-единственного транзистора стоимостью в пару долларов стал причиной столь жестокого повреждения его любимых механизмов. Он нагнулся и ткнул кнопку «Тест», проверяя каждый сигнальный контур, хотя прекрасно понимал, что уже поздно. Он ворожил над силовой установкой, которая испытала бог знает какое потрясение, да и гребной вал приходилось держать на пониженных оборотах… А ведь из-за южного горизонта подкрадывался ураган, и стармех тщетно пытался предугадать, какие еще аварийные ситуации ждут судно на протяжении оставшихся дней.

Его охватывала нервозность при одной только мысли об этом. Стармех пошарил в заднем кармане, нашел одинокий мятный леденец, тщательно очистил его от налипшего пуха и мусора, после чего сунул за щеку как белка и, шумно посасывая, возобновил обеспокоенное хождение около пульта.

Вся текущая вахта смазчиков и мотористов тайком наблюдала за начальством. Когда «дед» не в духе, внимание к себе лучше не привлекать.

— Диксон! — внезапно сказал стармех. — Хватайте свой котелок, опять пойдем в туннель.

Смазчик вздохнул, обреченно переглянулся с товарищем, стоявшим по соседству, и надел каску. Час назад они со стармехом ходили осматривать вал, и вот опять предстоит путешествие по душному и тесному гребному туннелю, где постоянно царит жуткий грохот.

Под ледяным взглядом стармеха смазчик тщательно задраил за собой водонепроницаемую дверь, и, согнувшись в три погибели из-за низкого подволока ярко освещенного, окрашенного серой краской туннеля, мужчины двинулись вперед.

Вращение гребного вала, проложенного в глубокой длинной пазухе, создавало тонкий, звенящий звук, который резонировал со стенками туннеля подобно скрипичной струне. Как ни странно, на низких оборотах звук был гораздо более отчетливым, и от него ныли коренные зубы, словно в них впился стоматологический бур.

Впрочем, на «деда» это, похоже, не действовало. Он простоял над подшипником минут десять, ощупывая кожух голой ладонью и прислушиваясь к вибрации. На лице стармеха застыло угрюмое выражение; он повертел леденец во рту, зловеще покачал головой и продолжил обход.

Достигнув дейдвудного сальника, он вдруг присел на корточки и, громко хрустнув конфетой, внимательно уставился на уплотнение. Глаза его задумчиво прищурились.

Из-под сальника сочилась тоненькая струйка, сбегавшая в льяла, и стармех, словно не веря своим глазам, подставил воде палец. Что-то не так, что-то случилось, где-то изменился баланс, уплотнение перестало быть герметичным… Этот незначительный признак — несколько галлонов морской воды — мог быть первым предвестником серьезного повреждения конструкции судна.

Стармех неловко подвинулся на корточках и еще больше пригнулся к гребному валу, пока до вращающегося металла не осталось несколько дюймов. Прикрыв один глаз, он склонил голову набок и задумался: ему просто показалось, что поверхность вала слегка размыта вибрацией или же это происходит на самом деле? Может, всему виной его взвинченные нервы? Или…

И тут вал замер. Переход был столь резким, что стармех увидел, как крутящий момент передался опорной подушке. Металлические стенки затрещали и пошли волнами от страшной механической нагрузки.

Он отпрянул, а вал тут же возобновил вращение, но только в противоположную сторону. Раздался зудящий гул, быстро превратившийся в вой. Кто-то включил аварийную мощность — это означало, что мостиком завладел сумасшедший. Или самоубийца.

Стармех схватил Диксона за плечо и прокричал ему в ухо:

— Мигом в ЦПУ! Выяснить, что происходит!

Смазчик бросился бегом. На то, чтобы выбраться из длинного узкого прохода, открыть водонепроницаемую дверь и попасть в машину, ему потребуется минут десять да плюс еще столько же на обратный путь.

Стармех решил было последовать за ним, но почему-то не смог оставить вал без присмотра. Он еще раз пригнулся: да, теперь и впрямь видно, что поверхность мелко-мелко дрожит, так что горячечное воображение тут ни при чем. Механик закрыл уши ладонями, чтобы не давил болезненный визг крутящейся полированной массы, но теперь в звук подмешивалась новая нота: скрежет голого металла по металлу. Биения становились все сильнее, выводя машину из баланса. Под ногами дрогнул трюмный настил.

— Господи! Да они сейчас все разнесут! — вскрикнул стармех, отпрыгивая в сторону. Настил под ногами подпрыгивал и трясся как в ознобе. «Дед» кинулся было к выходу из туннеля, но узкий коридор заходил ходуном, так что пришлось опереться о переборку. Стармеха швыряло из стороны в сторону, словно жука в спичечном коробке, который трясет злой ребенок.

В глуби туннеля трещал громадный литой корпус подшипника; от вибрации мелко стучали зубы в сжатых челюстях, и каждый удар под ногами отдавался в позвоночнике, словно тот попал под отбойный молоток.

Громадный серебристый вал прогнулся и стал скручиваться, вырывая подшипник из опорной станины.

— Выключай! — вопил стармех. — Выключай! — Голос его тонул в скрежете раздираемого металла и стоне механизмов, которые сами себя разносили на куски, будто охваченные самоубийственным порывом.

Кожух коренного подшипника взорвался, вал ударил в переборку и прорвал ее как промокашку.

Полированный ствол напоминал толстый кнут или змею, разящую направо и налево. Стармех вжался спиной в стену туннеля, прикрывая голову и уши, которые уже не могли выдерживать жуткий грохот.

От кожуха подшипника отлетел кусок горячего металла и ударил стармеха в лицо, раскроив губу до костей, размозжив носовые хрящи и выбив передние зубы. «Дед» рухнул ничком и угодил под неистово бьющийся вал, который хищно накинулся на тело, расплющивая, размалывая, раскатывая его по опорной подушке. На бледно-серые стены брызнула кровь.

Наконец гребной вал треснул — в том месте, где произошел перегрев и ослаб металл. Несбалансированный вес вращающегося винта вырвал отломленный кусок из дейдвудного сальника с такой легкостью, словно это был гнилой зуб.

Море хлынуло внутрь, мгновенно заполнив туннель вплоть до переборки машинного отделения, — а тем временем громадный глянцевито-бронзовый винт вместе с обрубком бывшего гребного вала общим весом сто пятьдесят тонн стремительно падал в пучину, чтобы на четыре сажени зарыться в мягкий донный ил, не оставив по себе никакого следа.

Освободившись из-под невыносимой пытки, которую причинял ему поврежденный вал, «Золотой рассвет» затих. В трюме и на палубах воцарилась тишина, а тяжелый корпус продолжал мерно двигаться, теряя скорость лишь от сопротивления воды.

Саманта пережила тошнотворное мгновение, ясно осознав, что поставила своих коллег в смертельно опасную ситуацию. Она оглянулась и посмотрела на «Золотой рассвет»: танкер надвигался, не снижая темпа. Возможно, впрочем, что они слегка сменили курс, потому что сейчас форштевень судна не был направлен точно в борт «Ловкача», но вот скорость…

Саманта четко осознавала свою неопытность и беспомощность перед лицом чрезвычайной ситуации. Надо что-то придумать, выбить себя из ступора, стряхнуть уныние.

«Спасательные жилеты! Ага!» — пришла в голову мысль.

— Жилеты в шкафчиках за рубкой! — крикнула Саманта Салли-Анн.

К ней обернулись испуганные лица. Вплоть до сего момента мероприятие выглядело веселой и славной проделкой, остроумной забавой, в которой полагалось подразнить жадных рвачей и хапуг, натянуть нос истеблишменту, — однако все вдруг обернулось на редкость серьезно.

— Марш! — прикрикнула она на команду, и по палубе прокатился дробный стук подошв.

«Думай!» — приказала она себе. Сейчас танкер было даже слышно: шелковистое шипение воды о корпус, шелест бурунов, которые нос «Золотого рассвета» гнал впереди себя.

Дроссельная тяга «Ловкача» однажды уже лопнула, где-то год назад, когда они ходили к островку Ки-Уэст. Обрыв произошел между мостиком и дизелем, и Саманта лично держала лампу-переноску, помогая Тому Паркеру копаться в крошечном и вонючем машинном отделении. Нельзя сказать, что она поняла в деталях, как он справился с поломкой, однако очень хорошо помнила, что Том регулировал обороты вручную — какой-то пипочкой на боку двигателя, сразу под кастрюлькой с воздушным фильтром.

Саманта повернулась и нырнула по трапу в машину. Дизель работал, негромко ворча на холостом ходу, и не желал вырабатывать энергию, чтобы двигать суденышко.

Споткнувшись, девушка растянулась на скользком от масла полу, вскочила, но тут же взвизгнула, обжегшись о раскаленный выхлопной коллектор.

Она просунула руку глубже и пошарила под воздушным фильтром, дергая за что попало. Наконец пальцы нащупали некую пружину, и Саманта встала на колени, чтобы повнимательнее рассмотреть находку. Саманта Сильвер старалась не думать о громадной стальной махине, которая на них надвигалась, о том, что сама находится в крошечном железном ящике, пропахшем дизтопливом, выхлопными газами и застоялой трюмной водой. Точно так же она старалась не думать, что на ней нет спасательного жилета, или о том, что танкер способен раздавить «Ловкача» как спичечный коробок. Вместе с ней за компанию.

Вместо этого она искала место, где кончается пружина. Выяснилось, что пружина крепится к какому-то плоскому вертикальному рычажку. Саманта отчаянно дернула за него — и тут же оглушительно рявкнул дизель. Девушка вздрогнула и разжала пальцы. Грохот сменился ворчанием, и она потеряла несколько драгоценных секунд, заново отыскивая заветную пипочку. На сей раз она прижала рычажок до упора: двигатель заревел, и «Ловкач» стал набирать скорость.

С губ Саманты сорвался молитвенный лепет. Оглохнув от грохота, она даже не могла сказать, имеют ли ее слова смысл. Но ничего: главное теперь — держать дроссель открытым и молиться.

Она не слышала вопли, раздававшиеся на палубе, не знала, сколько осталось до «Золотого рассвета», не знала даже, стоит ли Хэнк Питерсен за штурвалом, выводя суденышко с пути танкера, — она просто держала рычажок и молилась.

От столкновения «Ловкач» вздрогнул всем корпусом, раздался треск лопающейся стали и дерева, и палуба перекосилась, подминаемая носом танкера.

Саманта упала, ударившись лбом о горячий дизель. Удар был таким сильным, что глаза застило ослепительным белым светом, после чего обрушился звонкий мрак. Девушка рухнула навзничь и потеряла сознание.

Она не знала, сколько времени провела без сознания; скорее всего не больше нескольких секунд. Ледяная вода, брызнувшая в лицо, заставила прийти в себя, и Саманта приподнялась на колени — из обшивки, совсем рядом, хлестало несколько струй. Рубашка и джинсы успели промокнуть насквозь, от соленой воды девушка наполовину ослепла, а голова болела так, будто кто-то раскроил ей череп и загнал шило между глаз.

Саманта едва понимала, что происходит. Вновь вхолостую бормотал дизель, в трюме плескалась вода… На миг ей показалось, что танкер полностью накрыл «Ловкача», загнав его под днище. Впрочем, она тут же сообразила, что сейнер хоть и отбросило бесцеремонно в сторону, он до сих пор был на плаву.

И тогда девушка поползла по перекошенной, взбрыкивающей палубе. Она точно знала, где расположен трюмный насос — Том показал и обучил всех и каждого в команде, — и Саманта медленно ползла к нему с мрачным упрямством.

Хэнк Питерсен вылетел из рубки, дико размахивая руками. Он силился накинуть на себя спасательный жилет, но не вполне понимал, что следует делать: прыгнуть за борт и вплавь уходить с дороги слегка изменившего курс танкера или остаться на «Ловкаче» и вместе с ним попытать судьбу, потому как до столкновения оставались считанные секунды.

Остальных охватила та же нерешительность; столпившись у фальшборта, все смотрели на гору гладкой закругленной стали, которая закрывала полнеба. Один лишь телеоператор на крыше рубки — явно фанатик, не понимающий масштаба всей опасности, — продолжал снимать. Его восторженные восклицания и жужжание камеры сливались с шелестом отгоняемой носом «Золотого рассвета» волны, гребень которой возносился на пятнадцать футов, шипя и потрескивая, как пламя пожара в сухой степи.

Внезапно над головой Хэнка рявкнул дизельный выхлоп и тут же затих, вернувшись к прежнему бормотанию холостого хода. Он вскинул лицо, недоуменно помаргивая, а выхлопная труба ожила вновь, и палуба дернулась под ногами. Со стороны кормы донесся шум вскипевшей под винтом воды, «Ловкач» стряхнул с себя летаргический сон и задрал форштевень, подкинутый крупной зыбью Гольфстрима.

Еще секунду Хэнк стоял как вкопанный, а затем нырнул в рубку, где — не сводя глаз с бокового обзорного окна — принялся бешено крутить штурвал, закладывая резкий поворот.

Сейчас все поле зрения занимал танкер, но маленькое суденышко уже ринулось поперек пролива, надеясь оставить нос «Золотого рассвета» за кормой.

Еще несколько секунд, и они будут в безопасности — однако «Ловкач» тут же налетел на поднятый танкером вал воды, и Хэнка швырнуло через всю рубку. В груди что-то неприятно поддалось, он услышал мягкий щелчок треснувшей кости, но через миг все звуки утонули в стоне рвущегося металла — оба корпуса вошли в контакт. Хэнка вновь сбило с ног, и он растянулся поперек настила.

На ноги встать никак не получалось: сейнер качало и подкидывало так, что Хэнк приложился лицом о палубу. Тут последовал еще один удар, «Ловкача» потащило вдоль борта танкера — но затем суденышко отбросило вбок, чуть не перевернув вверх килем, после чего «Ловкач» принялся поплавком скакать на волнах-«усах», отбрасываемых танкером.

Сейчас по крайней мере Хэнку удалось подняться, однако он тут же сложился в поясе, прижимая руками сломанные ребра. Оглушенный и ошеломленный, он посмотрел в окно.

В полумиле от них танкер лениво разворачивался под ветер, хотя обычного буруна за кормой видно не было. Хэнк проковылял к выходу из рубки и выглянул наружу. Вода быстро сливалась с палубы через шпигаты. Релинг исчез, оставив после себя куски лееров, на которых сиротливо болтались обломки поручней. Изломы деревянных брусьев сияли в солнечном свете, как перерубленные сахарные кости.

Из люка машинного отделения выползла Саманта. На лбу вздулся фиолетовый рубец, девушка насквозь вымокла, а руки по локоть вымазаны солидолом. Она смахнула упавшую на лицо прядь — по тыльной стороне ладони шел ярко-алый ожоговый след.

— Самми, ты как?

— Вода прибывает, — сказала девушка. — Я не знаю, как долго насос сможет ее удерживать.

— Ты починила дизель? — спросил он.

Саманта кивнула.

— Дроссель оставила открытым, — сказала она и с чувством добавила: — И больше никогда этим не займусь. Пусть туда кто хочет, тот и лезет, я свое дело сделала.

— Покажи как, — попросил Хэнк, — и вставай к штурвалу. Чем быстрее доберемся до Ки-Бискей, тем счастливее я буду.

Саманта смотрела вслед уходившему «Золотому рассвету».

— Господи! — изумленно покачала она головой. — Да мы в рубашке родились!

«К кобыльим хвостам шторм привязан…» Николас Берг вскинул лицо к небу и пробормотал старую морскую поговорку, прикрывая глаза козырьком ладони.

Облака выглядели изумительным, тончайшим кружевом, расстеленным длинными легкими лентами в глубокой синеве небес. Прямо на глазах Николаса перистые ленты переплетались и меняли рисунок — что недвусмысленно говорило о силе высотного ветра. Облачность лежала не ниже тридцати тысяч футов, и воздух под ней был чистым и прозрачным — лишь со стороны западного горизонта, над Флоридским полуостровом, чей силуэт пока что едва проглядывался, вздымались серебристо-синие грозовые тучи.

Вот уже шесть часов буксир шел, подхваченный Гольфстримом. Об этом ясно свидетельствовали характерные признаки: крупная зыбь частых волн, особенная яркость местных вод, которые сначала согревались в мелком тропическом бассейне Карибов, затем переливались в Мексиканский залив, где их подогревало еще больше, и уже отсюда вся эта масса устремлялась сквозь узкий сток Флоридского пролива, закручиваясь к северо-востоку благодатной дугой, которая утепляла нерестилища Северной Атлантики и смягчала климат стран, лежащих на ее пути.

В середине этого потока, где-то за вскинутым форштевнем «Колдуна», грузно тащился и «Золотой рассвет», преодолевая течение, которое работало на отжим и отбирало у танкера минимум восемьдесят миль в сутки — не говоря уже о том, что этот курс вел навстречу одному из самых злобных и опасных штормов, которые могла выдумать природа.

Ник снова поймал себя на мрачной мысли, что с трудом способен понять людей, готовых пойти на подобный риск. Он задумчиво разглядывал изящные кружевные ленточки — предвестники шторма. Николасу довелось как-то раз пройти через ураган, двадцать лет назад, когда он был младшим командиром на одном из малых зерновозов «Флотилии Кристи», и его передернуло при воспоминании.

Да, Дунканом Александером явно двигало отчаяние, если он решился на такой риск, поставил все на один-единственный бросок игральных костей. Николас понимал, что за силы подстегивают Дункана — ибо сам был человеком одержимым, — однако ненавидел противника за то, что тот пошел на подобную авантюру. Дункан Александер подвергал опасности его сына, к тому же рисковал жизнями не только морских организмов, но и миллионов людей, чье существование напрямую зависело от мирового океана. Дункан Александер поставил на кон то, что ему не принадлежало.

Сейчас Николас желал только одного: встать борт о борт с «Золотым рассветом» и снять с него сына. И это он сделает, пусть даже придется брать танкер на абордаж. В капитанской каюте стоял запертый и опечатанный шкаф с двумя помповиками двенадцатого калибра и шестью пистолетами «вальтер PPK.380». «Колдун» был готов к любым неожиданностям в любом океане планеты, в частности, к встрече с пиратами или мятежу на борту спасаемого судна. В эту минуту Николас с ходу послал бы вооруженную группу на «Золотой рассвет» — и плевать на судебные иски!

«Колдун» поминутно врезался в накатывающие волны Гольфстрима, и от его носа летела пена подобно стаям вспугнутых белых голубей. Однако Николаса эта скорость не устраивала; он раздраженно повернулся и направился на ходовой мостик.

Дэвид Аллен вскинул лицо — по-мальчишески гладкий лоб пересекала складка озабоченности.

— Ветер спадает и меняет направление к западу, — сообщил он.

В памяти Николаса всплыла еще одна поговорка: «Поверишь ветру в сторону солнца — будет тебе небо с оконце». Впрочем, он не процитировал ее вслух, а просто кивнул и сказал:

— Скоро зацепим край «Лорны». Ветер вновь переменится, когда подойдем ближе к центру.

Он заглянул в радиорубку. Трог поднял глаза, и Николасу даже не пришлось спрашивать: радист покачал головой. После длительного утреннего сеанса связи с береговой охраной «Золотой рассвет» хранил упорное молчание.

Николас шагнул к радару и несколько минут внимательно изучал круглое зеленое поле, однако экран, обычно пестревший массой точек и пятен, на сей раз был удивительно пуст. Кое-где виднелись отражения от мелких объектов, пересекавших фарватер, — скорее всего рыболовецкие суда или яхты, разбегавшиеся в поисках укрытия. Сейчас на всех островах и на Флоридском полуострове люди принимали меры по защите от близкого урагана. С тех пор как архипелаг Флорида-Кис связали единым шоссе, на островках обосновались свыше трехсот тысяч человек, попутно превратив замечательные дикие места в Тадж-Махал из наскоро выстроенных домишек. Если по ним ударит ураган, число жертв и масштабы разрушений окажутся неимоверными. Не исключено, что эти места были самыми незащищенными на всем побережье. Несколько минут Николас пытался вообразить, что случится, когда миллион тонн ядовитой нефти выплеснется на литораль, разоренную ураганными ветрами. Воображение не справлялось с такой жуткой картиной, и Николас оставил радар, перейдя к лобовому обзорному окну мостика. Он стоял, разглядывая узкую водяную горловину на горизонте, за которым скрывались все возможные и невозможные ужасы и муки безысходности.

Дверь в радиорубку была распахнута, на мостике царила тишина, и поэтому внезапно раздавшийся голос прозвучал на редкость отчетливо. Слышно было даже, как человек вздыхает между фразами. Сквозившую в словах тревогу ничуть не скрадывали небольшие помехи УВЧ-канала.

— Терплю бедствие! Терплю бедствие! Говорит танкер «Золотой рассвет». Наши координаты — 79о50' западной долготы, 25о42' северной широты.

Николас, даже не добежав до штурманского стола, внезапно понял, что до танкера еще сотня миль, и карта это подтвердила.

— Мы потеряли гребной винт, судно дрейфует без управления.

Ник отпрянул, словно его ударили в лицо. Он даже вообразить не мог более опасной ситуации для судна столь колоссального размера — а на борту был Питер!

— «Золотой рассвет» вызывает береговую охрану, любое судно, способное оказать помощь…

Николас в три прыжка оказался в радиорубке. «К черту игру в радиомолчанку! Там Питер!..» — Эта мысль не давала покоя.

Трог протянул ему микрофон.

— «Золотой рассвет», на связи спасательный буксир «Колдун». Приду в район бедствия через четыре часа. Передайте Александеру, что я предлагаю открытую форму Ллойда и требую, чтобы ее немедленно приняли.

Ник бросил микрофон и ворвался на мостик. Он схватил Дэвида Аллена за плечо и начал отдавать приказания — скупыми, резкими словами.

— Лечь на перехватывающий курс, войти в пролив. Машину в форсированный режим. — Он мрачно улыбнулся. — Скажите Бейкеру, пусть срывает все пломбы.

Ник отпустил Дэвида и кинулся в радиорубку.

— Телекс Левуазану. Срочно. Сообщите расчетное время подхода «Ведьмы» к «Рассвету» на максимально возможной скорости.

Произнося эти слова, он на краткий миг задумался: а смогут ли оба его буксира справиться с искалеченным «Золотым рассветом», когда их всех застигнет ураган?..

Жюль откликнулся почти мгновенно. Он забункеровался в Чарлстоне и покинул гавань шесть часов назад. «Морская ведьма» шла сейчас полным ходом и, по его расчетам, должна была настигнуть «Золотой рассвет» к завтрашнему полудню, что также совпадало со временем, когда ураган «Лорна» пересечет пролив, как об этом свидетельствовала метеосводка, полученная из Майами двумя часами ранее.

Ник обернулся к Дэвиду Алену:

— Дэвид, мне не известен ни один подобный прецедент, но… Коль скоро мой сын находится на борту «Золотого рассвета», я просто обязан взять на себя командование «Колдуном». Временно, разумеется.

— Сочту за честь вновь стать вашим старшим помощником, сэр, — спокойно ответил Дэвид, и Ник видел, что эти слова произнесены искренне.

— Если получится со спасением, то доля капитана будет по-прежнему ваша, — пообещал Николас и поблагодарил, коснувшись его плеча. — Проверьте, пожалуйста, как там дела с подготовкой буксирного троса.

Дэвид готов был уйти с мостика, однако Ник его остановил.

— К нашему приходу там будут царить ветра, которые вам и не снились в самом жутком кошмаре, — не забывайте об этом.

— Телекс! — выкрикнул Трог. — «Рассвет» ответил на наше предложение.

Николас зашел в радиорубку и прочел первые строчки сообщения:

«Предлагаем посуточный контракт на буксировку судна до галвестонского рейда…»

— Мерзавец! — прорычал Николас. — Вздумал играть со мной в игры, а сам сидит в зубах урагана с моим сыном на борту! — Он в бешенстве ударил кулаком о ладонь. — Ладно! Мы тоже играть умеем. Соедините меня с руководителем береговой охраны в Форт-Лодердейле — пусть выходит на аварийную частоту, я буду говорить открытым текстом.

Лицо Трога осветилось злорадством, и он защелкал переключателями.

— Полковник Рамзден, — сказал Николас, — говорит капитан «Колдуна». Лишь мой спасательный буксир может поспеть к «Золотому рассвету» до прохождения «Лорны». Кроме того, я, наверное, единственный на восточном побережье Америки, кто обладает мощностью в двадцать две тысячи лошадиных сил. Если капитан «Золотого рассвета» не примет открытую форму Ллойда в течение ближайших шестидесяти минут, я буду вынужден заняться вопросами безопасности моего собственного суда и его команды, укрывшись в ближайшем порту, — и тогда у вас на руках останется миллион тонн высокотоксичной сырой нефти, которые сейчас бесконтрольно дрейфуют в ваших территориальных водах, поджидая урагана.

Руководитель береговой охраны был человеком, привычным к тяжелой мантии ответственности на своих плечах. Размеренным и спокойным тоном он ответил:

— «Колдун», оставайтесь на связи, я напрямую буду говорить с «Золотым рассветом» по шестнадцатому каналу.

Николас знаком приказал Трогу подбавить громкости, и они стали слушать беседу Рамздена с капитаном «Золотого рассвета».

— В том случае, если ваше судно войдет в территориальные воды Соединенных Штатов без возможностей к маневру или в отсутствие буксира, способного осуществить управление, я буду вынужден приданной мне властью арестовать судно и принять те меры к предотвращению загрязнения наших вод, какие сочту нужным. Должен предупредить, что в число таких мер входит также полное уничтожение вашего груза.

Десятью минутами позже Трог распечатывал телекс, направленный Дунканом Александером лично Николасу Бергу, в котором он принимал открытую форму Ллойда и просил без промедления взять «Золотой рассвет» на буксир.

Сообщение заканчивалось следующей фразой:

«По моим оценкам, мы пересечем границу глубин в сто саженей и войдем в территориальные воды США в течение ближайших двух часов».

Пока Николас читал телекс, стоя в защищенном крыле мостика, ветер вдруг попытался выхватить листок из рук и плотно прижал хлопчатобумажную рубашку к груди. Ник вскинул голову и увидел, что ветер резко поменял направление к востоку и уже начинал когтить гребни волн. Закатное солнце обильно истекало кровью на поддернутые шторы перистых облаков, которые занавесили небо от горизонта до горизонта.

Ну вот, Николас сделал все, что мог. «Колдун» шел самым полным ходом, команда деловито занималась подготовкой к буксировке… Теперь оставалось только ждать, но именно это было труднее всего.

Темнота наступила быстро, однако в последних проблесках света нетерпеливым зверем уже поднимался на южном горизонте мрачный гороподобный силуэт. Словно завороженный, Николас смотрел на него. Наконец ночь смилостивилась и спрятала страшное лицо «Лорны» за своим покрывалом.

Ветер взбудоражил поверхностные слои Гольфстрима, превратив течение в сумятицу волн. Он дул не постоянно, а, напротив, налетал шквальными порывами, и тогда дождевые капли пулями осыпали стекла ходового мостика.

Тьма стояла кромешная — ни звезд на небе, ни каких-нибудь огоньков, — и «Колдун» потряхивало на воде, позабывшей, что такое порядок.

— Барометр резко подскочил, — вдруг подал голос Дэвид Аллен. — На целых три миллибара, у нас вновь 1005.

— Барическая ложбина, — мрачно сказал Николас. Классический случай урагана, как по учебнику: узкий поясок высокого давления, служивший границей внешнего кольца исполинской вращающейся спирали истерзанного воздуха. — Мы идем внутрь.

Словно в подтверждение его слов тьма расступилась, небеса вспыхнули огнем тлеющего угля, и море зарделось красным светом, как если бы над ним распахнули дверцу в пылающую топку.

Никто на мостике «Колдуна» не произнес ни слова; люди подняли лица и благоговейно уставились в небо, будто находились на молитве в кафедральном соборе. Над ними проносилось низкое облако — облако, которое горело и сияло зловещим, жутким пламенем. Свет медленно угас, обрел нездоровый бледно-зеленый оттенок, напоминавший мокрую гниль на порченом мясе. Первым заговорил Николас:

— Маяк дьявола… — Ему хотелось объяснить, разогнать суеверный ужас, объявший команду. Они наблюдали всего лишь оптическое явление: лучи солнца, миг назад зашедшего за горизонт, отразились от штормовых туч и упали на море сквозь тонкую облачность барической ложбины. Почему-то Ник не мог найти правильных слов, чтобы сорвать мистический покров с атмосферного феномена, который был частью морского фольклора — зловещий, погибельный маяк, который звал к себе обреченное судно.

Странный свет медленно угас, сделав ночь еще темнее и наполнив сердца мрачными предчувствиями.

— Дэвид… — Николас быстро прикинул, чем бы отвлечь людей. — Радарный контакт установлен?

Молодой моряк с видимым усилием пришел в себя и шагнул к экрану.

— Локатор вконец запутался, — сказал он глухим, подавленным голосом, и тогда Николас сам решил приглядеться.

Вращающаяся полоска подсвечивала на своем пути вихрящуюся массу ложных отражений от неспокойного моря и так называемых штормовых засветок, вызванных электроразрядами в надвигающихся грозовых тучах. Впрочем, контуры Флоридского полуострова и ближайших островов Большого Багамского архипелага были, как всегда, четкими и опознавались немедленно. Они вновь напомнили Николасу о невероятно стесненной обстановке, в которой ему придется маневрировать своим буксиром и чудовищно огромным призом.

В месиве ложных сигналов и прочего шума опытный глаз Ника выделил более плотное пятнышко, находившееся почти на краю выставленного диапазона дальности. Он внимательно понаблюдал за ним в течение как минимум полудюжины оборотов антенны, и с каждой разверткой оно становилось яснее и четче.

— Вот и радарный контакт, — заметил он. — Передайте на «Золотой рассвет», что мы его засекли локатором, дальность шестьдесят пять морских миль. И еще скажите, что возьмем их на буксир еще до полуночи. — Чуть слышно Ник пробормотал очередную моряцкую присказку: — Коли будет на то Божья воля да погоды соизволение…

Освещение на мостике «Колдуна» пригасили до тускло-багрового, чтобы не мешать ночному зрению вахтенных. Четверо из них обшаривали глазами тот сектор, где, как им было известно, должен лежать в дрейфе «Золотой рассвет».

Радар показывал танкер ярким и четким пятнышком, которое сейчас располагалось в пределах двухмильного радиуса, однако с мостика его по-прежнему не было видно.

За два часа, прошедших с момента первого радарного контакта, они успели окончательно пересечь барическую ложбину, так что барометр теперь падал очень круто.

С отметки 1005 он рухнул до 900 и останавливаться не хотел. Идущая с востока погода несла с собой ревущие шквалы. Ветер заранее оплакивал моряков, затянув одну бесконечную, нарастающую ноту, а из-за проливного дождя видимость на всех румбах не превышала нескольких сотен ярдов. Даже сдвоенные прожектора «Колдуна», установленные на пожарной платформе, в семидесяти футах над главной палубой, не могли проникнуть за эти плотные белые завесы.

Николас как слепец нащупывал дорогу сквозь дождливый туман, поминутно меняя шаг винтов и мощность, чтобы осторожно сблизиться с «Золотым рассветом». Приказы рулевому он отдавал холодным, бесстрастным тоном, который резко контрастировал с его бледным лицом и тревожным блеском глаз, обшаривающих взвихренную границу падавшей с неба воды.

Очередной шквал резко ударил в «Колдун». С истошным ревом он подбросил корму буксира, и сквозь разорванную на клочки дождевую завесу Николас увидел «Золотой рассвет».

Танкер лежал именно там, где ему и полагалось быть, хотя ветер уже вовсю давил на высокую надстройку ходового мостика, отжимая судно задним ходом.

На борту горели все палубные и отличительные огни, а пара красных топовых фонарей говорила о том, что судно потеряло управление. Волны, нагоняемые усиливающимся ветром, захлестывали главную палубу потоками белой пены, и со стороны судно выглядело как подводный коралловый риф.

— Обе машины средний вперед, — приказал Николас рулевому. — Подходим со стороны правого борта.

Они быстро сокращали дистанцию, коль скоро теперь танкер находился в пределах визуального контакта. Даже когда дождевая пелена вновь сомкнулась, глаз вполне различал призрачный силуэт и туманное гало дежурных огней.

Дэвид Аллен выжидательно смотрел на Николаса, и тот, не отрывая взгляда от злосчастного судна, бросил:

— Глубина?

— Сто шестнадцать саженей, но падает быстро.

Их выдувало с основного фарватера на мелководную полку флоридской литорали.

— Буксировать будем кормой вперед, — сказал Николас, и Дэвид немедленно понял почему. Сейчас никто не смог бы закрепить буксирный конец на носу танкера, потому что через него то и дело перекатывались зеленые водяные валы высотой в десять, а то и пятнадцать футов.

— Я, пожалуй, пойду на ют, — начал было Дэвид.

Николас его тут же остановил:

— Нет, вы нужны мне здесь… потому что я отправляюсь на «Золотой рассвет».

— Сэр… — Дэвида так и подмывало заявить, что заводить буксир надо немедленно, что любое промедление чревато опасностью: ведь до подветренного берега рукой подать.

— Это наш последний шанс снять пассажиров, пока не пришел настоящий ураган, — сказал Николас, и Дэвид понял, что любые протесты бесполезны. Николас Берг отправлялся за своим сыном.

С высоты ходового мостика «Золотого рассвета» отлично была видна главная палуба спасателя, который подходил к борту.

Питер Берг держался рядом с матерью, почти не уступая ей в росте. На нем был спасательный жилет, голову до самых ушей закрывала вельветовая кепка.

— Все будет в порядке, — успокаивал он Шантель. — Там отец. Сейчас все будет хорошо. — И мальчик защитным жестом взял мать за руку.

Стиснутый в кулаке ветра, «Колдун» мотался из стороны в сторону. Хотя буксир подходил с подветренной стороны танкера, дождевая пелена поминутно накрывала его плотной белесой дымкой, а палуба то и дело зарывалась в море, откидывая бортами тяжелые зеленые пласты.

В сравнении с дикими скачками буксира «Золотой рассвет» лишь грузно колыхался, придерживаемый обременяющим весом миллиона тонн нефти, и волны с растущей яростью накидывались на судно, словно выведенные из себя столь вопиющим безразличием. «Колдун» тем временем придвигался все ближе и ближе.

Дункан Александер вошел на мостик через заднюю дверь, граничившую с радиорубкой. Несмотря на качку, он легко держался на ногах, однако лицо заливал гневный багрянец.

— Берг поднимается на борт, — раздраженно выпалил он. — Попусту теряет время! Я же говорил ему, что надо как можно быстрее выходить на глубокую воду!

Его сентенции были прерваны восклицанием Питера. Мальчик показывал вниз, на «Колдун»:

— Смотрите!

Вплоть до этого момента ночь и шторм скрывали маленькие фигурки на высокой носовой надстройке буксира. На людях были мокро поблескивавшие брезентовые робы, а спасательные жилеты придавали несколько комичный вид, будто авральная команда состояла только из беременных. Матросы опускали десантный трап в горизонтальное положение.

— А вот отец! — крикнул Питер. — Вон он, впереди всех!

Качнувшийся «Колдун» на миг замер в крайнем положении, трап коснулся релинга квартердека на высоте десятка футов над главной палубой танкера — и по нему метнулась человеческая фигурка, балансируя над кипящей зеленой водой. Последние пять футов смельчак преодолел одним прыжком, ухватился за чью-то заботливо подставленную руку и тут же перемахнул через ограждение.

Буксир немедленно отвалил на полсотни футов от правого борта танкера. Наполовину скрытый дождевой пеленой, он упорно держался рядом, несмотря на все усилия ветра и моря растащить суда в разные стороны. Маневр был выполнен с такой четкостью, что производил впечатление вполне рядового события.

— Отец перебросил трос, — гордо пояснил Питер. Шантель увидела, как два матроса на квартердеке втаскивают белую нейлоновую нить, к которой была привязана парусиновая монтажная люлька.

Скрипнув, распахнулись двери лифта, и на мостике возник Николас Берг. С его штормовой робы стекала вода, расходясь лужицей под ногами.

— Отец! — бросился к нему Питер.

Николас нагнулся, прижал сына к груди в крепчайшем объятии, затем выпрямился и, не снимая руки с плеча мальчика, взглянул в глаза Шантель и Дункана Александера.

— Надеюсь, теперь вы довольны, — негромко сказал он. — Со своей стороны я бы не стал особо обольщаться шансами на спасение танкера, а посему забираю всех, кто не нужен на борту для управления судном.

— А как же твой проклятый буксир?! — вскипятился Дункан. — У тебя двадцать две тысячи лошадиных сил, и он может нас…

— Ураган на подходе, — холодно ответствовал Николас и бросил взгляд в ревущую ночь за обзорным окном. — Это пока что увертюра. — Он обернулся к Рандлу: — Сколько человек вы хотите оставить на борту?

Тот на секунду задумался.

— Останусь я… рулевой… и еще пять матросов для крепления буксира и работы в машине. — После небольшой паузы капитан продолжил: — Да, и дежурная смена в насосном посту, чтобы контролировать карго.

— Вставайте к штурвалу, а я займусь насосами. Из матросов мне нужно только троих. Выбирайте добровольцев. — Ник помолчал. — Всех остальных долой с борта.

— Сэр! — запротестовал было Рандл.

— Позвольте напомнить вам, капитан, что я — руководитель спасательной операции и моя власть на текущий момент превышает вашу. — Николас не стал ждать ответа и обратился к Шантель: — Бери Питера и спускайся на квартердек. Первым на «Колдун» пойду я.

— Послушайте, Берг. — Дункан был вне себя. — Я требую, чтобы вы прежде всего привязали буксирный канат. Мое судно в опасности!

— Отправляйтесь со всеми! — резко бросил Николас. — Что и когда делать, решать мне.

— Дорогой, у тебя нет выхода. — Шантель мстительно улыбнулась мужу. — Ты проиграл. Сейчас есть только один победитель — и это Николас.

— Заткнись! Чтоб тебе провалиться… — зашипел на нее Дункан.

— Марш вниз, на квартердек. — В голосе Николаса хрустел лед.

— Я остаюсь на борту этого судна, — заявил Дункан. — Я несу за него ответственность. Бог свидетель, я обещал довести дело до конца — и сдержу свое слово. Заодно пригляжу за тем, чтобы вы, господин Берг, выполняли порученную работу.

Усилием воли Николас сдержался и несколько долгих секунд разглядывал Дункана. Затем безжалостно улыбнулся.

— Да, трусом тебя не назовешь, — нехотя кивнул он. — Другими именами — запросто, но только не трусом. Оставайся, коли хочешь. Лишняя пара рук не помешает. — Он обернулся к Питеру: — Пойдем, мой мальчик.

И потянул сына к лифту.

Возле релинга Николас еще раз прижал к себе Питера, тот уткнулся носом отцу в воротник — и они так постояли несколько секунд, щека к щеке, под ревевшим над головами ветром.

— Пап, я тебя люблю.

— И я люблю тебя, Питер. Слов нет, как люблю… Но сейчас тебе пора.

Он разомкнул объятия и усадил сына в монтажную люльку, затем сделал шаг назад и правой рукой описал над собой круг. Лебедка на верхней надстройке «Колдуна» тут же потянула к себе драгоценный груз, подвешенный на тонком — и с виду ненадежном как паутинка — нейлоновом тросе.

Из-за бросков и качки обоих судов трос то провисал, то вновь натягивался, и в какой-то момент белая парусиновая люлька чуть не зачерпнула воду, в последнюю секунду увернувшись от зеленых клыков холодных и голодных волн, а мигом позже трос уже звенел от предельного натяжения, угрожая лопнуть и сбросить Питера в море, — но наконец подвеска достигла буксира, и четыре пары крепких рук подхватили мальчика. Он едва успел махнуть Николасу, как его увели с палубы, и люлька поползла обратно.

Лишь сейчас Николас заметил, что за его руку цепляется Шантель. Он взглянул ей в лицо: ресницы слиплись от дождя, щеки мокрые — она походила на маленького ребенка, а громоздкий брезентовый плащ и спасательный жилет лишь подчеркивали это впечатление. Она была, как всегда, прекрасна, но в широко распахнутых глазах читалась отчаянная тревога.

— Николас, ты всегда был мне нужен, — хрипло сказала Шантель. — Но ни разу я не нуждалась в тебе так сильно, как сейчас. — С каждой секундой ветер сдувал прочь ее напускное хладнокровие. — Ты и это судно… все, что у меня осталось…

— Только судно, — резко поправил он и удивился, с какой легкостью удалось разорвать путы наваждения. Та часть души, которой Шантель всегда умела столь безошибочно коснуться, сейчас была отгорожена бронированным панцирем. С внезапным облегчением он понял, что освободился от Шантель — отныне и навсегда. Все кончено. Прямо здесь, сейчас, среди бушующего шторма — он был наконец свободен.

Шантель почувствовала это, и читавшийся в глазах страх переродился в подлинный ужас.

— Николас, не бросай меня здесь! О Николас! Что будет со мной и «Флотилией Кристи»?!

— Не знаю, — спокойно сказал он, подтягивая люльку, которая в эту секунду показалась над фальшбортом «Золотого рассвета». Николас с легкостью поднял Шантель и усадил на сиденье. — И если говорить по правде, мне наплевать.

Он отступил на шаг и взмахнул рукой. Раскачиваясь маятником, люлька заскользила по тросу через узкую брешь. Шантель ему что-то провизжала, но Николас скользящими прыжками уже несся на ют, где его ждала троица добровольцев — рослые, крепкие, опытные моряки. Ник быстро обежал глазами их снаряжение, от толстых кожаных рукавиц до болторезов и стальных ваг, которыми они будут орудовать, заводя тяжеленный буксирный канат.

— Годится, — кивнул он. — Как только последний человек покинет борт, готовьтесь принять бросательный конец.

Из-за того что авральная партия не обладала достаточным опытом буксирных работ, да еще в стремительно ухудшавшихся погодных условиях, ушел почти час на крепление ходового конца каната вместе с его нейлоновым абсорбером к кормовым швартовным кнехтам «Золотого рассвета». Однако время пролетело так стремительно, что Николас изумился, бросив взгляд на часы. При таком ветре судно должно было быстро дрейфовать в сторону суши. Он кинулся в надстройку, оставляя за собой водяную дорожку до самого лифта.

Капитан Рандл стоял за штурвалом, угрюмо сгорбившись под градом упреков. Едва Николас появился на мостике, Дункан сразу же переключился на него.

— Вас только за смертью посылать!

Один-единственный взгляд на цифровой индикатор глубиномера дал понять, что Дункан близок к истине. Под ватерлинией оставалось тридцать восемь саженей, из которых двадцать составляла осадка грузного чрева «Золотого рассвета». Шквальные порывы с востока усиленно подгоняли танкер к берегу, и Николас был вынужден признать, что в словах Дункана что-то есть. Впрочем, ничем не выдавая ни тревоги, ни возбуждения, он шагнул к Рандлу и снял с крючка микрофон.

— Дэвид, — спокойно сказал он, — вы готовы вытащить нас из этой передряги?

— Так точно, сэр, — раздался над головами голос из динамика.

— Я кладу руль на левый борт, чтобы помочь вам развернуться против ветра, — сообщил Николас и взглянул на Рандла: — Лево на борт.

— Руль сорок лево, — отозвался Рандл.

От натянутого буксира по корпусу танкера пробежала небольшая дрожь. Сейчас «Колдун» выполнял деликатную задачу по развороту танкера поперек шквального ветра, после чего предстояло кормой вперед вытаскивать этого голиафа на середину фарватера, где его поджидали более безопасные глубины и шансы выжить в урагане.

«Золотой рассвет» оказался прямо на пути «Лорны», и буря решила показать свое истинное лицо. Где-то за спиной урагана лежал разумный и рациональный мир, вставало солнце, однако здесь рассвета не было и в помине, потому что отсутствовал горизонт и даже само небо. Только безумие, ветер и вода — они настолько перемешались друг с другом, что выступали единым фронтом.

Час назад — хотя казалось, что прошла целая вечность, — шквальный порыв сорвал крыльчатку анемометра и смел прочие метеоприборы с крыши мостика, так что Николас уже не знал ни силы, ни направления ветра.

За обзорными окнами ветер срывал с моря покровы и швырял их толстыми пенными одеялами в ходовой мостик, окутывая его визжащей белой завесой, которая полностью отрезала видимость. Главная палуба танкера исчезла под стремительными потоками водовоздушной эмульсии, и уже не получалось разглядеть даже леера на крыльях мостика, хоть они и находились в каких-то шести футах от окон.

Вся надстройка стонала и кряхтела под атаками ветра. Алюминиевые переборки прогибались, палуба скручивалась и трещала, нагруженная плотной штормовой массой.

Сквозь стремительно закрученный, насыщенный водой воздух еле-еле пробивался свинцово-серый, зловещий свет. Электричество, генерируемое вихрящимся пузырем высотой шестьдесят тысяч футов, чуть ли не ежеминутно разряжалось оглушительной канонадой грома и вспышками молний, которые своим блеском угрожали выжечь глаза.

О визуальном контакте с «Колдуном» нечего было и думать, а беспрерывные электрические импульсы и радарный шум от взбаламученного моря и плотно сбитых облаков сократили дальность действия локатора до нескольких миль, да и то показания экрана нельзя было считать надежными. Радиосвязь с буксиром утонула в зуде и визге статических помех. Сейчас из речи Дэвида Аллена долетали лишь обрывочные, бессвязные слова.

Николас лишился контроля над ситуацией. Его загнали в стонущий, вибрирующий ящик ходового мостика, он был ослеплен и оглушен обрушившейся мощью небес, и с этим никто ничего не мог поделать.

Рандл заблокировал штурвал ультратанкера в положении «прямо» и вцепился в штормовые планки стола возле штурманского места вместе с Дунканом и тремя моряками авральной партии. Их лица, бледные до синевы, казались высеченными из мела.

Николас мерил мостик беспокойными шагами, время от времени бросая взгляд на кормовые обзорные окна в тщетной надежде увидеть либо буксирный конец с его нейлоновым абсорбером, либо корпус «Колдуна», после чего, опасливо придерживаясь за поручень, чтобы не упасть от непредсказуемой пляски палубы под ногами, возвращался к пульту управления, где изучал россыпь огоньков, которые рассказывали о состоянии нефтеналивных гондол, а также о навигационных и механических параметрах громадного судна.

Ни одна из емкостей пока что не потеряла ни капли нефти, и во всех отсеках состав инертного газа был в норме. Похоже, воздух не проникал внутрь, и, стало быть, герметизация сохранялась. Николас решил буксировать танкер кормой вперед еще и потому, что ходовой мостик может принять на себя часть ударной мощи ветра и моря, тем самым хоть как-то защищая хрупкие, набухшие гондолы.

При этом он отчаянно надеялся пусть даже на крохотную секунду воочию увидеть главную палубу, просто чтобы успокоиться. Ведь не исключена неисправность механизмов управления насосами; шторм своими когтями мог разодрать обшивку одной из гондол. Что, если прямо сейчас «Золотой рассвет» изливается ядом?.. Но никакой палубы сквозь шторм разглядеть не получалось, и Ник прильнул к радару. «Картинка» прыгала, мерцала, пестрила множеством ложных отражений и мусора — он не был даже уверен, что пятнышко «Колдуна» стояло на месте, создавалось такое впечатление, будто канат порвался. Ник выпрямился и привстал на цыпочки, чтобы по ощущениям проверить, держится ли «Золотой рассвет» на буксире. Да, судя по тому, как танкер сопротивляется ветру и морю, спасительная нить до сих пор на месте.

Но вот чего ему не могли рассказать органы чувств, так это про координаты судна. Спутниковая навигационная система полностью ослепла и оглохла, радиоволны искажались и отклонялись из-за многомильной электрической бури, и те же самые силы блокировали заодно морские радиомаяки на побережье американского континента. Единственным индикатором был бортовой лаг, который показывал скорость корпуса судна относительно дна и воды, — да еще, пожалуй, в число помощников можно записать эхолот, фиксировавший текущую глубину под килем.

Первые два часа буксировки «Колдуну» удавалось тащить танкер в сторону главного фарватера со скоростью три с половиной узла; глубина потихоньку росла, и сейчас под ними было сто пятьдесят саженей.

Затем, по мере увеличения ветрового напора, начала сказываться парусность надстройки «Золотого рассвета», и шторм обрел контроль над судном. Несмотря на усилия обоих гребных винтов, «Колдун» вместе с танкером стало прибивать к американскому побережью.

— Где же «Морская ведьма»? — беспокоился Николас, беспомощно уставившись на индикаторы. Скорость сноса к берегу составляла теперь два узла, и глубина таяла на глазах. «Ведьма» могла бы стать тем козырем, который обернет ситуацию — но только в том случае, если судно сумеет вовремя пробиться сквозь смертоубийственный ветер и волнение, не говоря уже про поиски в этой сумасшедшей свистопляске из воздуха и воды.

Перехватывая поручни, Николас в очередной раз добрался до радиорубки и, придерживаясь за переборку, свободной рукой схватил микрофон.

— «Морская ведьма», «Морская ведьма». Говорит «Золотой рассвет». «Морская ведьма», на связь!

Согнувшись над радиостанцией, он силился хоть что-нибудь разобрать сквозь рычание и треск атмосферных помех. Вроде бы послышался слабенький голос, Николас повторил вызов, опять прислушался, вновь повторил… Да, голос есть, но настолько тихий и неразборчивый, что не удавалось понять ни слова.

Тут над головой простонал рвущийся металл. Николас уронил микрофон и, едва справляясь с качкой, выбрался на ходовой мостик. Очередной оглушительный грохот, могучее сотрясение — и все уставились на металлическую крышу над головой. Дрожащее перекрытие просело, получило второй удар, и на мостик с душераздирающим скрежетом обрушилась спутанная масса перекрученных стальных конструкций, тросов и кабелей и дико закачалась за лобовыми обзорными окнами.

Ник почти немедленно догадался, что это.

— Радарная мачта! — вскрикнул он. Эллиптический диск антенны повис на толстом кабеле… Ветер сорвал себе эту погремушку, и она летучей мышью унеслась прочь, скрывшись за вихрящимися белыми занавесками шторма.

В два прыжка Ник достиг радарной консоли, взглянул на темный, мертвый экран. Танкер потерял глаза, а шторм, как ни удивительно, продолжал наращивать силу.

Шквальный порыв ударил в квадратный ящик ходового мостика, и спрятавшиеся там люди в ужасе прикрыли головы руками.

В следующий миг раздался вопль Дункана: он что-то орал Николасу, тыча пальцем в индикаторы пульта управления. Обхватив кожух радара обеими руками, Николас выпрямился и бросил взгляд в ту сторону. Скорость относительно дна резко изменилась — лаг показывал восемь узлов, а глубина составляла девяносто две сажени.

Николас испытал ледяную хватку отчаяния, которая сдавила все его внутренности. Танкер под ногами вел себя не так, как раньше: он словно был охвачен смертельным ужасом — и это говорило о том, что шквал, сорвавший радарную мачту, натворил и других бед. Ник догадывался, о чем идет речь. От одной мысли об этом его чуть не стошнило, однако лучше во всем убедиться самому, требуется абсолютная уверенность… Цепляясь за штормовые поручни, он двинулся к лифту.

Люди на мостике не спускали с Николаса глаз, однако даже с расстояния в двадцать футов его слова тонули в ураганном реве, и он не мог объяснить им, в чем дело.

Первым сообразил один из матросов. Он оторвался от штурманского стола и, перебирая руками, добрался до Николаса.

— Молодец! — Ник подхватил его под локоть, помогая устоять на месте.

Нос «Золотого рассвета» подкинуло очередным могучим валом, корма провалилась под ногами, и они кубарем ввалились в распахнувшиеся двери. Во время спуска их мотало по стальному гробу лифтовой кабинки, и даже в глубоких недрах танкера приходилось надрывать голос.

— Буксирный канат! — прокричал Николас на ухо напарнику. — Проверим буксирный канат!

Выбравшись из лифта, они по центральному проходу достигли выхода на главную палубу, однако когда Николас попытался открыть двустворчатую дверь штормового тамбура, у него ничего не вышло — давление ветра было слишком сильным.

— Помоги! — крикнул он матросу, и они навалились всем своим весом.

Едва показалась крошечная щель, внутреннее разрежение мгновенно заполнилось воздухом, шквальный порыв ударил по трехдюймовым створкам красного дерева и без малейших усилий сорвал их с петель, швырнув в темноту подобно небрежно сброшенной паре игральных карт. Ветер выхватил мужчин из дверного проема и распластал по палубе, где ледяной потоп принялся терзать их лица под стать размолотым стеклянным осколкам.

Николаса потащило по настилу, и он ударился о кормовую леерную стойку с такой силой, что ему всерьез показалось, будто раздавлена грудная клетка. Ничего не видя, давясь соленой водой, он лежал у борта, беспомощный как младенец, едва-едва различая доносившиеся тонкоголосые вопли. Встряхнувшись от этого звука, Николас медленно подтянул под себя колени и привстал, отчаянно цепляясь за леер.

Где-то за бортом голосил матрос, но добраться до него можно было только на четвереньках, придерживаясь за натянутые штормовые тросики. Часть леерного ограждения была сорвана и свешивалась наружу — за нее-то и уцепился несчастный. Подхваченный ветром, матрос, должно быть, всем своим весом угодил на релинг, снес его и теперь висел, зацепившись одной, согнутой в локте рукой, потому что другую руку ему вывернуло в плечевом суставе и она болталась по ветру в каком-то безумном приветствии. Матрос увидел Николаса и еще шире разинул вопящий рот, где виднелись пеньки сколотых передних зубов, перемазанные багрянцем, словно он только что сжевал полгорсти черной смородины.

Ник лег на живот и протянул ему руку, но в этот миг налетел еще один сильный шквал и выдернул поврежденную секцию ограждения из борта — вместе с вцепившимся в нее человеком. Они мигом исчезли в слепящей белой мгле.

Николаса выволокло на самый край. Изо всех сил он ухватился за соседнюю стойку и понял, что она тоже начинает гнуться и выворачиваться с корнем. Привстав на колени, чуть ли не срывая ногти, корябавшие палубу, он пополз от манящего разрыва, а ветер хлестал по лицу, ослепляя и не давая вздохнуть. Ник на ощупь добрался до кормового кнехта и, словно пылкий любовник, обхватил ледяную чугунную тумбу обеими руками, после чего вытошнил морской водой, которую ветер вбивал в ноздри, рот и глотку.

По-прежнему ослепленный, Николас зашарил в поисках плетеной стали главного буксирного каната «Колдуна». Есть! Пальцами одной руки не обхватишь… да, это он! В душе встрепенулась надежда.

Канат по-прежнему на месте, заведен на кнехт и дополнительно закреплен дюжиной нейлоновых строп. Николас пополз вдоль буксира — и тут же понял, что радость оказалась преждевременной. Нет натяжения. У оконечности палубы буксир просто свисал за кормовой срез, а не уходил нитью в белизну, где их должен был придерживать «Колдун», играя роль своеобразного плавучего якоря.

Да, произошло именно то, чего Николас так боялся: шторм оказался слишком силен, и стальной канат лопнул, как хлопчатобумажная нитка. Лишенный управления «Золотой рассвет» болтался сам по себе, быстро загоняемый диким ветром на берег.

Внезапная усталость пробила тело до самых костей. Закрыв глаза, Ник лег на палубу, цепляясь ослабевшими руками за обрывок буксира. Ветер хотел скинуть его за борт, пузырем раздувал штормовую робу и хлестал по лицу. Как просто было бы сейчас разжать пальцы, а там будь что будет… Потребовалась вся сила воли, чтобы подавить самоубийственный позыв.

Медленно, как искалеченное насекомое, Ник переполз через комингс разбитого дверного проема в центральный проход кормовой надстройки — но буря не хотела так просто его отпускать. Ветер метался по коридору, ревел, швырялся дождем и морской водой, заливая настил и вынуждая хвататься за что попало пьяными, нескоординированными движениями.

После такого неистовства лифтовая кабинка показалась тихой и умиротворяющей, как алтарь кафедрального собора. Ник посмотрел в настенное зеркало: глаза чуть ли не сочились кровью из-за соли и воды, щеки и губы вспухли и покрылись багровыми пятнами, словно по лицу несколько раз прошлись наждаком. Он осторожно коснулся носа, потрогал рот — онемели, потеряли чувствительность.

Лифтовые двери распахнулись, и Николас ввалился на ходовой мостик. Люди, сгрудившиеся вокруг штурманского стола, не двинулись с места, только повернули головы. Он добрался до них и вцепился в штормовую планку. Все молчали, разглядывая его физиономию.

— Мы потеряли человека, — прохрипел Ник. В глотке саднило и першило от соли и усталости. — Упал за борт. Снесло ветром.

Но и сейчас никто не двинулся с места, не произнес ни слова. Николас раскашлялся, мучаясь болью в легких из-за воды, которой он наглотался. Как только спазм прошел, Ник продолжил:

— Буксир оборван. Мы теперь сами по себе — в таких условиях «Колдун» не сможет завести новый канат.

Как по команде, все головы повернулись в сторону обзорных окон, к непроницаемой стремительной белизне, что бушевала за стеклом, подсвечиваясь изнутри вспышками молний.

Николас первым стряхнул оцепенение и достал картонную коробку с сигнальными факелами из шкафчика, закрепленного над штурманским столом. Сорвав пломбу, высыпал содержимое на столешницу. Факелы напоминали собой круглые динамитные шашки — водонепроницаемые цилиндры из плотной вощеной бумаги. Если такой цилиндр зажечь, дернув за шнур в донной части, то он начнет извергать алое пламя, которое не погаснет даже под водой.

Николас рассовал полдюжины фальшфейеров по внутренним карманам штормовой робы.

— В общем, так! — Приходилось кричать, хотя люди стояли рядом. — Нас выбросит на берег часа через два, и танкер сразу же начнет разваливаться.

Ник сделал паузу, вглядываясь в их лица. Похоже, только Дункан не осознавал всей опасности ситуации — он взял со стола несколько фальшфейеров и вопросительно смотрел на Николаса.

— Действовать по моей команде, — распорядился Ник. — Как только мы пересечем глубинную отметку в двадцать саженей и коснемся дна, вы оставляете судно. Попробуйте спустить спасательный плот. Есть шансы, что ветром вас прибьет к берегу.

Ник вновь сделал паузу и по лицам Рандла и двух оставшихся матросов прочитал их мысли: они отлично понимали, насколько малы такие шансы.

— У вас на все про все двадцать минут. К этому времени начнут разламываться нефтяные гондолы. — Ему не хотелось звучать мелодраматически, и он замялся в поисках подходящих слов. Увы, ничего менее театрального на ум не приходило. — Как только расколется первый резервуар, я подожгу нефть фальшфейером.

— Господи!.. — Рандл поперхнулся богохульством, когда ветер-цензор хлестнул его по губам. Но капитан не сдавался и повысил голос. — Миллион тонн! Да это же… это…

— …Лучше, чем мегатонное пятно нефти в Гольфстриме, — устало закончил за него Николас.

— Вы не оставляете шансов ни себе, ни нам. Мегатонна… Да это же атомная бомба… — Лицо Рандла побелело, капитана затрясло. — Не имеете права!

— Тогда придумайте что-нибудь получше. — Ник пожал плечами и двинулся в радиорубку. Все проводили его глазами, затем Дункан опустил взгляд на фальшфейеры — и через секунду принялся торопливо распихивать их по карманам спасательного жилета.

Оказавшись в радиорубке, Ник спокойно сказал в микрофон:

— «Морская ведьма», ответьте «Золотому рассвету»… «Морская ведьма», на связь…

Только шуршание и гул атмосферы.

— «Колдун», говорит «Золотой рассвет». Повторяю, «Колдуна» вызывает «Золотой рассвет».

Что-то новое проявилось в реве ветра, где-то что-то треснуло, и вся надстройка затряслась крупной дрожью. Похоже, танкер начинал разваливаться — его не проектировали на подобные ветровые нагрузки.

Сквозь дверной проем радиорубки Николас видел индикаторы пульта управления: под килем было семьдесят саженей, шторм хлестал и гнал судно на берег.

— «Морская ведьма», на связь, — взывал Николас с отрешенностью отчаяния. — Говорит «Золотой рассвет». Кто-нибудь слышит меня?

Ветер еще раз врезал по танкеру, и тот застонал, накренившись от чудовищного удара.

— «Колдун», на связь…

Тем временем Рандл по штормовому поручню добрался до приборов, которые следили за состоянием карго. Он искал признаки повреждения нефтеналивных гондол.

«По крайней мере не потерял голову», — подумал Николас, следя за капитаном. Эхолот показывал шестьдесят восемь саженей.

Рандл медленно выпрямился, обернулся и хотел что-то сказать, но его опередила очередная ветровая атака.

Нику показалось, что по животу врезали гирей — настолько плотным и жестким вышел удар. Словно обрушилась гора, сорвалась лавина… Пришедшая извне звуковая волна вынесла лобовые обзорные окна вместе с рамами.

Взрывное облако осколков окутало капитана, который стоял возле пульта, прямо на линии удара. В одно мгновение Рандлу начисто срезало голову стеклянной гильотиной. Тело рухнуло на колени, завалилось, и пульсирующий брандспойт перерубленной шеи принялся изливаться кровью, которую подхватила порозовевшая вода, хлеставшая на мостик через выбитые окна.

Карты, книги, справочники вылетели с полок вспуганными птицами, немедленно попадая в лапы ветра, метавшегося в ящике из стали и стекла.

Прикрывая лицо согнутой в локте рукой, Николас шагнул было к телу капитана… но что он мог сделать? Отвернувшись от трупа, он прокричал оставшимся:

— Прочь от окон!

Минутой позже Ник собрал всех в тыльной части мостика, рядом с переборкой, где размещались стойки с оборудованием «Декки» и прочими навигационными системами. Четверка мужчин держались плотно сбитой кучкой, словно подсознательно искали утешение в близости товарищей по несчастью.

Ветер не давал забыть о происходящем ни на миг — он врывался сквозь разбитые окна, бесился в каждом углу, рвал одежду, заполнял воздух водяным туманом… Танкер валился с бока на бок, практически касаясь волн краями палубы, а прорвавшееся море, залив мостик по колено, хлестало во все стороны.

Подхваченный водой, обмякший труп Рандла ездил взад-вперед, подчиняясь качке. Николас решился оставить сомнительную безопасность переборки, добрался до тела и, подцепив под мышками, оттащил его в радиорубку, где и положил на койку оператора. Кровь немедленно залила накрахмаленные простыни; Ник набросил одеяло на останки Рандла и ковыляющими шагами вернулся на мостик.

А ветер тем временем нарастал, и от неуемной мощи и упрямства стихии немела душа.

Какая-то блестящая штуковина, вероятно, деталь алюминиевой обшивки надстройки — а может, и оторванная труба, — пушечным ядром насквозь пробила настил снизу и тут же унеслась в море, оставив после себя рваную рану, в которую сразу полез ветер, принявшись глодать и раздирать металл. Пробоина росла на глазах, палубные листы выворачивало кусками, а внутрь лился водопад.

Николас понял, что надстройка начинает сдавать — ветер, словно гигантский хищник, скоро сорвет с нее все покровы, обнажит голый скелет. Нику нужно было вывести оставшихся людей на нижнюю палубу, ближе к ватерлинии, чтобы в тот момент, когда придется покинуть судно, они могли сделать это без промедления. Увы, измученный мозг отказывался работать, и Николас просто стоял на месте. Сил хватало лишь на то, чтобы держаться на ногах, пока танкер бьется в агонии.

В эпоху парусников моряки привязывали себя к мачтам, когда достигали такого же отчаяния.

Глубиномер показывал 57 саженей, а барометр упал до отметки 955. Николас в жизни не слышал о столь низком атмосферном давлении. Нет, ну конечно же, дальше барометру падать некуда… наверное, центр урагана совсем близок… Ник с усилием приподнял руку: стрелки застыли в положении десять утра. Шторм навалился каких-то два с половиной часа назад.

Сквозь разодранную крышу ворвался ослепительный свет, и Николас прижал ладони к глазам, едва не лишившись зрения. Он не мог понять, что происходит. Такое впечатление, что его лишили слуха — да и буйство ветра тоже куда-то исчезло, растворилось.

И тут все стало по местам.

— «Око тайфуна», — прохрипел он. — Мы угодили буре прямо в глаз…

Голос непривычно отозвался в ушах. Подволакивая ноги, Ник потащился на передний край мостика.

«Золотой рассвет» грузно колыхался, описывая палубой махи под сорок градусов на сторону, но уже не стонал под невыносимой тяжестью ветра. С небес, сквозь разверстую воронку темных, плотных, стремительно крутившихся туч, изливался сияющий солнечный свет, напоминавший луч дугового софита в каком-то странном съемочном павильоне. Воронка касалась поверхности моря и сплошной стеной застилала горизонт на всех румбах. Лишь прямо над головой она была открыта, и вниз смотрело злое, противоестественно пурпурное небо, в центре которого безжалостно сиял солнечный глаз.

Море все еще выглядело диким и необузданным — в горбах и провалах, накрытых толстым, пузырчатым матрасом пены, которую ветер взбил до состояния жидкого заварного крема. Впрочем, словно устыдившись под бесстрастным взглядом светила, вода успокаивалась, и «Золотой рассвет» качало все меньше и меньше.

Преодолевая мышечную боль, Николас повернул голову, оглядывая стены облачной воронки. Интересно, как быстро этот «глаз» пройдет над ними?

В том, что «око урагана» не задержится, Ник был уверен: где-нибудь с полчаса — максимум час, — и вновь обрушится шторм, столь же бешеный и внезапный, как и раньше. Впрочем, коль скоро танкер пересечет при этом ось вращения урагана, на сей раз ветра придут с противоположной стороны…

Николас с усилием оторвал глаза от стремительной облачной стены, что росла до небес, и посмотрел на главную палубу. С первого взгляда было ясно, что «Золотой рассвет» получил смертельные повреждения. Левая носовая гондола практически оторвалась от своего гидравлического замка и теперь только чудом держалась за танкер одним концом, вывернувшись градусов на двадцать относительно осей других резервуаров. Главную палубу скрутило подобно изуродованной конечности страдающего артритом гиганта, и теперь она раскачивалась и кренилась как бы самостоятельно, отдельно от остального корпуса танкера.

«Золотому рассвету» надломили хребет, причем как раз там, где Дункан ослабил конструкцию, экономя на стали. Судно держалось лишь благодаря плавучести нефти в гондолах. Николас ждал, что вот-вот увидит темный, слизистый блеск вытекающего сырца; ему с трудом верилось, что не лопнул ни один из резервуаров. Он взглянул на электронные индикаторы состояния карго. Показания уровнемеров и газовых датчиков всех гондол были пока что в норме. Невероятная удача! Однако на подходе был второй акт штормовой трагедии, и на сей раз ослабленный позвоночник «Золотого рассвета» сдаст окончательно — а когда это произойдет, лопнувшие металлоконструкции вспорют тонкую обшивку резервуаров.

Усилием воли заставив мозг работать, Ник принял решение. Нет, он не был уверен в его правильности, однако твердо намеревался довести дело до конца.

— Дункан! — крикнул он через затопленный и полуразрушенный мостик. — Спускайся вместе с остальными в спасательный плот. Сейчас у вас единственный шанс. Я останусь на борту и подожгу груз, когда вернется шторм.

— Шторм прошел! — Дункан завизжал на него как умалишенный. — Танкер в безопасности! Ты просто хочешь его уничтожить… Ты хочешь меня погубить! — Он двигался к Нику, с трудом переставляя ноги на покореженном настиле. — Специально! Потому что ты знаешь, что я победил! Ты хочешь уничтожить судно… Но есть только один способ меня остановить.

Дункан неловко попытался ударить наотмашь. Николас поднырнул и перехватил его за пояс.

— Послушай меня, — повысил он голос, пытаясь утихомирить Дункана. — Это всего лишь так называемый глаз бури…

— Да, ты на все готов, только бы меня остановить! Ты сам в этом клялся!

— Эй, подсобите! — крикнул Ник двум матросам, и те схватили Дункана за руки. Он выворачивался и отбивался как безумец, выкрикивая угрозы в адрес Ника. Лицо перекосилось и взбухло от ярости, по глазам хлестали мокрые волосы.

— Ты на все пойдешь, лишь бы уничтожить меня, уничтожить мой танкер!..

— Тащите его на ботдек, — устало распорядился Николас, зная, что сейчас с Дунканом договориться невозможно, отвернулся — и замер. — Стойте! — скомандовал он.

С плеч соскользнул страшный груз усталости и отчаяния, новые силы появились в теле, заряжая мужеством и решимостью, — на расстоянии какой-то мили, из-под жуткой стены серых туч, на солнечный свет вырвалась «Морская ведьма». Буксир лихо разбрасывал волны, взлетавшие выше форштевня, и мчался вперед, не обращая внимания на опасности штормового моря.

— Жюль… — выдохнул Николас.

Жюль заставлял «Ведьму» выкладываться так, как на это способен только капитан буксира, которому надо обогнать бурю.

В горле Николаса встал комок, жгучие слезы облегчения и благодарности слепили глаза — потому что в эту минуту, по левому борту от Левуазана, едва ли в одном кабельтовом от кормы «Морской ведьмы», из штормовой стены вылетел «Колдун», не уступавший своему собрату ни в скорости, ни в решимости.

— Дэвид! — воскликнул Николас. — И ты тоже…

Лишь сейчас он сообразил, что оба буксира наверняка держали радарный контакт на протяжении диких часов урагана, следили за танкером-инвалидом, чтобы ринуться к нему при первой возможности.

Поверх воя и треска помех из динамиков громыхнул голос Левуазана. «Морская ведьма» была близко, на расстоянии прямой видимости, и потому атмосферный шум не мог подавить четкий и ясный радиоконтакт.

— «Золотой рассвет», на связи «Морская ведьма». Повторяю, «Золотой рассвет»…

Николас бросился в радиорубку и схватил микрофон.

— Жюль! — Он не потерял ни секунды на приветствия или поздравления. — Отводим гондолы в сторону, корпус бросаем как есть. Ты понял?

— Понял! Забираем гондолы! — немедленно ответил тот.

Мозг Николаса вновь был свежим и бодрым. В голове появилась картинка, как именно следует проделать маневр.

— Первым подходит «Колдун», берет гондолы левого борта — караваном.

В караванном строю резервуары буксируются как бусины на нитке, они были спроектированы именно для этого.

— Потом твоя очередь, забираешь с правого борта…

— Ты обязан спасти корпус! — Дункан до сих пор пытался стряхнуть матросов. — Будь ты проклят, Берг! Я не дам меня погубить!

Николас, пропуская мимо ушей бредовые выкрики, закончил раздавать распоряжения обоим капитанам. Потом бросил микрофон и схватил Дункана за плечи. Возникало впечатление, что Ник обладал сверхъестественной силой: он тряс взрослого мужчину, как ребенка, так что голова Дункана моталась из стороны в сторону, а во рту клацали зубы.

— Идиот! — кричал Ник ему в лицо. — Ты что, не понимаешь, что через несколько минут вернется шторм?! — Он отшвырнул Дункана, и тот упал в объятия матросов, которые тут же оттащили его к обзорным окнам, выходившим на главную палубу. — Вот, смотри! Монстр, которого ты соорудил, разваливается! С ним кончено! Гребного винта нет, несущий остов переломлен, надстройка свалится за борт, едва ударит шторм!

Схватив Дункана за шиворот, он развернул его к себе лицом. Их глаза разделял какой-то дюйм.

— Все, Дункан. Нам повезет, если сумеем унести ноги. А на спасение карго так и вовсе нужна неимоверная удача.

— Но ты не понимаешь… Мы обязаны сохранить корпус… Ведь без него… — Дункан вновь начал барахтаться. Да, он был сильным человеком, накачивал себя злостью и через пару минут станет просто опасен — а времени нет, вот уже и «Колдун» подваливает к левому борту, чтобы принять гондолы.

— Я не дам тебе… — Дункан вывернулся из хватки Николаса, в его глазах горел огонь безумства.

Ник сделал пируэт, вставая на мыски и отводя плечо в попытке врезать Дункану по нижней челюсти, между мочкой уха и мокрым плотным клином рыжих бакенбард. Но тот отдернул голову, удар пришелся вскользь по виску — и в этот миг «Золотой рассвет» качнулся в обратную сторону, работая против равновесия Николаса.

Он упал спиной на пульт управления, и Дункан, в два прыжка сократив дистанцию, выбросил правую ногу, словно хотел забить гол — но целился при этом Николасу в низ живота.

— Убью! — раздался дикий вопль, и Ник еле успел вскинуть колено, заваливаясь при этом на бок, чтобы защитить пах. Ботинок Дункана угодил ему в бедро. Тело пронзила игла сумасшедшей боли, нога онемела, но Ник нашел в себе силы оттолкнуться от пульта и с разворота впечатал хук правой под ребра врага — воздух с шумом вырвался из легких Дункана, и он сложился перочинным ножиком. Николас в движении перенес вес и слева попал в лицо. Раздался звук как от падения спелой дыни на бетонный пол, Дункана отшвырнуло к переборке, и он застрял там на секунду, прихваченный инерцией бортовой качки. Николас не отставал, хотя и пришлось подволакивать поврежденную ногу. Он с придыханием врезал еще два раза — с левой, с правой — короткими жесткими ударами, от которых череп Дункана с треском приложился к стене, а губы и ноздри расцвели алыми розами.

Колени Дункана подкосились, но Ник успел левой рукой вцепиться ему в глотку и теперь не давал упасть, жадно отыскивая в глазах признаки дальнейшего сопротивления, готовясь разить что было сил, — но противник сдался без борьбы.

Николас разжал пальцы, добрался до шкафчика с аварийным сигнальным снаряжением и взял с полки три мини-рации — для себя и для двух матросов.

— Вы знакомы с процедурой расстыковки гондол для караванной буксировки?

— Тренировались… — мрачно ответил один из них.

— Тогда пошли, — скомандовал Ник.

Эту задачу полагалось выполнять доброй дюжине матросов, а выпала она только троим. От Дункана не было никакого толку, поэтому Николас оставил его в насосной на нижней палубе «Золотого рассвета», а сам принялся глушить помпы, перекрывая подачу инертного буферного газа, запирать лючки дыхательных горловин и снимать блокировку гидравлических замков.

Работать приходилось порой по шею в воде, потому что носовую палубу то и дело захлестывали зеленые пенистые потоки. На борт завели основной буксир «Колдуна» и расцепили гидравлические замки, которые держали переднюю гондолу состыкованной с корпусом. Как только Дэвид Аллен начал отводить первый резервуар от танкера, вся троица в громоздких брезентовых робах неуклюже взобралась наверх по разбитому трапу, с трудом переставляя ноги в тяжелых рабочих ботинках. К тому же сильно мешали волны, которые до сих пор пытались подтопить главную палубу.

На кормовой гондоле изнурительную процедуру пришлось повторить по новой, но здесь дело осложнялось тем, что требовалось установить сцепку, которая соединила бы оба резервуара длиной по полмили каждый. Николас по рации координировал действия матросов и Дэвида Аллена, который лично стоял за штурвалом «Колдуна».

Когда буксир наконец взметнул воду обоими винтами и отвалил в сторону от колыхавшегося корпуса, за ним потянулась связка из двух гондол левого борта. Резервуары плыли практически вровень с поверхностью, обладали нулевой парусностью, означая тем самым, что ураганные ветра, которым предстояло задуть вновь, не найдут в них точку приложения силы.

Уцепившись за поручень трапа, Николас потратил пару драгоценных минут, отслеживая ход каравана придирчивым, профессиональным взглядом. Невероятное зрелище: два исполинских глянцевых левиафана, чьи черные спины едва проглядывали в подножиях волн, — и доблестное крохотное суденышко, уводящее их прочь. Гиганты следовали безропотно, и тревога Николаса слегка улеглась. Нет, уверенности не было, так же как и удовлетворения от того, что часть задачи решена, поскольку им еще предстояло прорваться сквозь ураган, — но по крайней мере появилась хоть какая-то надежда.

— «Морская ведьма», — вызвал он второй буксир по рации. — Готовы к буксировке?

Жюль Левуазан собственноручно выстрелил бросательным концом. Николас отлично видел его коренастую подвижную фигурку на платформе пожарных водометов. Увлекаемая мини-ракетой, легость оставила тонкий дымный след на сером фоне стремительных ураганных туч. Описав дугу над главной палубой танкера, нейлоновый тросик лег поперек трапа футах в десяти от Ника.

Все работали с едва сдерживаемым остервенением. Жюль Левуазан подвел свой крупный грациозный буксир так близко, что Ник заметил не только одобрительную белозубую улыбку француза, но и блеск его золотой коронки. Впрочем, Ник отвлекся всего лишь на секунду и тут же перевел взгляд на шторм.

Скользкая и гладкая стена серых облаков напоминала тело чудовищного слизняка, а подошву — в том месте, где ветра вспенивали поверхность моря, — окаймляла белая полоска, походившая на размазанную мокроту. До стены было очень близко, не более десяти миль. Солнце над головой скрылось за спиралью свинцовой облачности, хотя по центру узкой воронки тоннель чистого воздуха все еще достигал темных, зловещих небес.

В замке передней гондолы по правому борту не оказалось гидравлического давления. По-видимому, где-то глубоко в кишках покалеченного корпуса лопнула нагнетательная магистраль. Николас вместе с одним из матросов, орудуя ручной аварийной помпой, медленно, с огромными усилиями расцепили замок, но отстыковать гондолу не получалось: перекошенный корпус нарушил соосность челюстей, и те отказывались разжиматься.

— Тяни! — отчаявшись, приказал Ник Левуазану. — Тяни все разом!

Штормовой фронт сблизился до пяти миль, и в ушах уже стоял погибельный шепот ветра. В лицо Нику мягко ударил холодный воздушный клубок.

Море вскипело под кормовым свесом «Колдуна»: Жюль врубил оба дизеля одновременно. Загудел натянутый до отказа буксирный канат, но ничего не сдвинулось, не изменилось — если не считать, что на них продолжала стремительно надвигаться серая стена.

Но тут, издав унылый, обреченный звон, челюсти гидрозамка дрогнули и разошлись в стороны. Гондола степенно выскользнула из чрева «Золотого рассвета» — и, едва резервуар оказался на свободе, корпус танкера, державшийся до этого благодаря плавучести и жесткости обшивки резервуара, начал обрушиваться сам в себя.

Трап, где стоял Ник, принялся скручиваться и заваливаться набок. Николас уцепился за поручень и застыл в благоговейном ужасе: у него на глазах разыгрывался финальный акт трагедии «Золотого рассвета».

Вся главная палуба, превратившаяся сейчас в подобие выпотрошенного трупа, начала шарнирно складываться вдоль ослабленного миделя, напоминая гигантские щипцы для орехов — в чьих губках был зажат последний, правый, кормовой резервуар. Орешек размером с Шартрский собор, с жидким ядрышком и скорлупкой толщиной в ладонь.

Поскальзываясь на гладком металле, Ник слепо кинулся вниз по перекошенному трапу, на ходу взывая по рации.

— Руби! — кричал он матросу, до которого было не менее полумили пошедшей волнами, измученной стальной палубы. — Руби сцепку!

Оба правых резервуара держались промежуточной цепью, в то время как передний из них крепился за буксирный канат «Морской ведьмы». В итоге получалось, что и буксир, и обреченный «Золотой рассвет» были связаны между собой и лишь после расцепления обеих гондол «Морская ведьма» могла избежать гибели, отойдя в сторону вместе с только что отстыкованным резервуаром.

Гильотинная кнопка находилась в ячейке локального пульта управления, который располагался как раз на миделе, и до ближайшего к нему матроса было не менее двухсот ярдов.

Матрос, неловко спотыкаясь на покореженном, вздрагивающем настиле, заторопился к ячейке. Он явно понимал нависшую опасность, однако в спешке не заметил, что под ним раскрылась стальная пасть треснувшей палубы. Он поскользнулся, по пояс угодил между подвижными листами, и судно, вскинув нос и корму под действием волн, перекусило его своими челюстями.

Матрос вскрикнул — один раз. Очередной вал, захлестнув палубу, погреб его под холодной зеленой горой, а когда вода схлынула, настил оказался чистым, промытым до блеска.

Николас к этому времени достиг той же точки и теперь прикидывал ритм движения стальных челюстей сообразно волнению моря. Выбрав правильный миг, он перемахнул смертельную ловушку.

Оказавшись возле пульта, Ник сдвинул дверцу и влез в тесную ячейку, где сорвал пломбу с гильотины. Ударом ладони он впечатал красную грибовидную кнопку до упора.

Счетверенная караванная сцепка лежала между электродами гильотинного механизма. Генераторы судна выдали могучий разряд, после вспышки голубого пламени все четыре толстенных звена с готовностью распались на части, словно были куском сыра под проволочным ножом — и в полумиле от танкера «Морская ведьма» обрела свободу. Взметая буруны, на полной тяге обоих гребных винтов, буксир повлек за собой правый носовой резервуар.

Николас на секунду замер, придерживаясь за край управляющей ячейки. Оставшаяся гондола напрочь запуталась в перекрученной мешанине металлокаркаса корпуса, который продолжал вихляться посредине, будто некий гигант схватил Эйфелеву башню и теперь гнет ее об колено.

В воздухе растеклась едкая химическая вонь, от которой перехватило дыхание: раздавленная гондола извергала сырую нефть.

— Николас! Николас! — раздался голос Жюля из перекинутой через плечо рации. Ник поднес ее к губам, не сводя глаз с агонизирующего «Золотого рассвета».

— На приеме.

— Я возвращаюсь за тобой.

— Ты не сможешь развернуться, на буксире слишком большой груз.

— Ничего, подойду с правого борта к юту, под крыло мостика, а ты прыгай!

— Жюль, ты спятил!

— Это со мной творится уже полвека, — добродушно признал француз. — Готовься, короче.

— Сначала сбрось гондолу, — увещевал его Николас. «Морской ведьмой» практически невозможно будет маневрировать, когда ее за хвост придерживает такая мертвая обуза. — Бросай буксировку. Потом подберем.

— Дедушку своего поучи! — раскипятился Жюль.

— Послушай, гондола номер четыре лопнула. Объявляй аврал, понял? Пожарный аврал. Задраить все, что можно. Как только я перепрыгну, пустим сигнальную ракету и сожжем, к чертям, проклятую нефть.

— Да слышу я… Уж лучше бы не слышал, ей-богу…

Николас выбрался из управляющей ячейки, перемахнул через клацающую пасть главной палубы и полез по стальному трапу на переходной мостик.

Позади простиралась бесконечная серая стена взвихренных туч. Нависшая угроза была столь колоссальна, что на секунду Ник опешил, и только потом усилием воли заставил себя со всех ног кинуться на ют, к кормовой надстройке, до которой оставалось еще с добрых полмили. Единственный из выживших матросов, услышав радиообмен с Левуазаном, стремглав понесся в ту же сторону и опередил Ника на сотню ярдов.

Жюль тем временем разворачивал «Морскую ведьму», до которой оставалось четверть мили взбудораженных волн. В других обстоятельствах Николас обязательно восхитился бы виртуозностью, с которой маленький француз управлялся со своим буксиром и его грузным бременем, но сейчас времени оставалось лишь на одну-единственную вещь.

Тяжелые пары сырой нефти обжигали легкие и заставляли глотку сжиматься, не давая вздохнуть. От омерзительного привкуса щипало язык и слизистую носа. Николас закашлялся на бегу.

С переходного мостика было видно, что разбухшая гондола пробита в сотне мест стальными дротиками разламывающегося корпуса. Расшатанные металлоконструкции без устали пропарывали обшивку, и темно-красная нефть капала, брызгала, изливалась из резервуара, словно ядовитая кровь смертельно раненного дракона.

Николас достиг кормовой надстройки, нырнул внутрь сквозь вынесенные двери штормового тамбура и добрался до насосной на нижней палубе.

Дункан повернул к нему избитое, распухшее лицо.

— Покидаем борт, — сказал Ник. — Нас заберет «Морская ведьма».

— Я тебя ненавижу с самого первого дня. — Дункан был очень спокоен и сдержан. — Ты понимаешь?

— У нас нет на это времени. — Николас потянул его за руку, и Дункан безропотно последовал за ним в коридор.

— Вот она какая, игра-то… А, Николас? Игра за власть, богатство и женщин — наша игра…

Ник не слушал. Они добрались до квартердека, к релингу правого борта, сразу под мостиком, то есть там, где назначил Жюль. «Морская ведьма» подошла ближе, до нее оставалось лишь ярдов пятьсот.

Ник с восхищением наблюдал за мастерством Левуазана — тот расцепил барабан брашпиля, и буксирный канат свободно сбегал в воду, создавая длинный провес, слабину между «Ведьмой» и ее обузой, что позволяло Жюлю без помех подвернуть к измочаленному, просевшему корпусу «Золотого рассвета». До приема людей на борт оставалось меньше минуты.

— Вот какую игру мы затеяли, — продолжал бубнить Дункан. — За власть, богатство и женщин…

С палубы было видно, как «Золотой рассвет» изливается в море глянцевито отсвечивающей смердящей жижей. Бьющие о борт волны превратили нефть в толстое грязное одеяло эмульсии. Пена расползалась по воде, отравляя Гольфстрим, который разнесет яд по всему океану.

— Я выигрывал, — не умолкал Дункан. — Выигрывал все подряд, каждый раунд… — на ходу он ощупывал карманы, но Николас практически не слушал его, не следил за движениями, — вплоть до сегодняшнего дня.

Дункан вытащил один из фальшфейеров и прижал его к груди, продев указательный палец сквозь металлическое кольцо.

— И даже сейчас я выйду из игры победителем, — сказал он. — Каждый гейм, сет и весь матч останутся за мной. — С этими словами он резко дернул шнур и отступил назад, держа фальшфейер в далеко отведенной руке.

Бумажная трубка зашипела и вдруг изверглась гейзером алого слепящего пламени и фосфорно-белого дыма.

Ошеломленный Николас на миг оцепенел от неожиданности, но тут же кинулся вперед, пытаясь вырвать проклятый факел — и опоздал. Дункан уже кинул фальшфейер на вонючую, залитую нефтью палубу.

Пылающий цилиндр ударился о настил, подпрыгнул раз, другой и покатился под уклон.

Николаса словно парализовало. Он ожидал дикого взрыва, но ничего не произошло. Фальшфейер невинно катился под горку, выплескивая красивое алое пламя с одного конца — и все.

— Не горит! — крикнул Дункан. — Почему она не горит?!

Разумеется, газ был взрывоопасным лишь в замкнутом пространстве и нуждался в искре. Здесь, на открытом воздухе, нефть, обладающую очень высокой температурой воспламенения, требовалось хорошенько разогреть, прежде чем она начнет выделять летучие компоненты.

Фальшфейер попал в шпигат, где собралась черная лужа нефти, зашипел — и лишь после этого сырец занялся. Нефть вспыхнула красным, медленным, хмурым пламенем, которое быстро распространилось по всей палубе — но без взрыва. Немедленно повалили жирные, густые клубы черного дыма.

Нос «Морской ведьмы» коснулся борта под тем местом, где стоял Николас. Не раздумывая, матрос по соседству прыгнул, ловко приземлился на бак «Ведьмы» и тут же отбежал подальше от танкера.

— Николас! — раздался усиленный мегафоном голос Жюля. — Николас, прыгай!

Ник развернулся и чуть присел, готовясь перемахнуть через поручень.

Сзади налетел Дункан. Захватив шею Ника в замок согнутой в локте рукой, он потащил его от борта.

— Нет! Останешься со мной, дружок! Никуда ты не пойдешь!

Их объяло маслянистое, удушливое облако черного дыма.

— Прыгай, быстрее! Я не могу долго стоять! — надрывался Жюль.

А Дункан все тащил и тащил потерявшего равновесие Ника, который не мог стряхнуть с себя безумца.

Тут Николаса осенило: вместо того чтобы сопротивляться, он оттолкнулся ногами, и они оба повалились спиной вперед, где их встретила сталь кормовой надстройки, — но вес обоих тел принял на себя только Дункан.

Замок вокруг шеи чуть ослаб. Ник врезал локтем противнику под ребра, тут же согнулся в поясе и обеими руками схватил голени Дункана. Выпрямился и резко дернул его за ноги вперед и вверх.

Дункан рухнул затылком на палубу и, полуоглушенный, окончательно ослабил хватку. Ник вывернулся и, задыхаясь от густого дыма, одним прыжком достиг поручня.

Зазор между танкером и форштевнем «Золотой ведьмы» стремительно расширялся, море растаскивало суда в стороны.

Ник вскочил на поручень, застыл на секунду — и прыгнул. От удара о палубу «Ведьмы» лязгнули зубы. Больная нога подвела, но он погасил инерцию кувырком вперед и замер на четвереньках. Не вставая, Николас оглянулся на «Золотой рассвет», полностью скрытый кипящими облаками черного дыма. Чем больше пламя разогревало истекавшую нефть, тем охотнее та горела. Сквозь дымную стену пробивались багровые языки высокого, жгучего пламени.

«Морская ведьма» отчаянно неслась прочь, но внезапно оба судна накрыл первый шквальный порыв. Он сбил на секунду дым, и глазам открылась корма танкера.

Над ревущей преисподней главной палубы, раскинув руки в стороны, стоял Дункан Александер. Он горел живьем: одежда, волосы — все пылало ярким факелом. Словно ритуальный крест огня, человек стоял недвижно — затем, съеживаясь на глазах, медленно перевалился через борт в кипящее, бурлящее, брызгающее жидким пламенем море нефти, которую несло в своем чреве построенное им чудовище. Дым крематория задернул эту картину черным саваном…

Из-за непрерывно истекавшей нефти с каждой секундой росла и температура пламени. Впрочем, пока что огонь был способен пожрать лишь летучие ароматические компоненты, из которых груз танкера состоял менее чем наполовину.

Тяжелые углеродистые соединения, нагретые еще недостаточно сильно, уходили в небо плотным черным столбом. Вернувшиеся ураганные ветра опять промчались над «Золотым рассветом», унося с собой грязную дымовоздушную завесу, поднимая ее до высоты сначала тысячи футов, затем десяти тысяч, двадцати тысяч футов над поверхностью океана.

Корпус «Золотого рассвета» разогревался все больше, все быстрее. Стремительно поднималась и температура нефтегазовой смеси в отсеках гондолы. Сталь раскалилась докрасна, затем стала ослепительно белой, размягчилась оплывающим воском, заструилась как вода — и внутри чрева этой исполинской топки тяжелый углеродистый дым в смеси с воздухом и водяными парами вдруг достиг температуры вспышки.

И «Золотой рассвет», и весь его груз превратились в огненный шар.

Сталь, стекло, все металлоконструкции корпуса исчезли в мгновенном взрывном горении, температура которого достигала астрономических величин, как на поверхности Солнца. Четверть миллиона тонн нефти выгорели за секунду, высвободив белую расцветающую розу чистого жара — настолько сильного, что он взметнулся до верхних слоев стратосферы, поглотив всю колонну углеводородных паров и сажи.

Сам воздух превратился в пламя, море полыхнуло белым огнем, сдетонировали даже дымовые облака, насыщенные смесью углеводородов с кислородом.

Был в истории человечества такой день, когда целый город испытал на себе подобное явление. Горел камень, горела земля, горел воздух — пять тысяч немцев, жителей Кельна, превратились в пар, и этот пар сгорел в пламени пожара.

А сейчас в океане пылал огненный шар из четверти миллиона тонн летучей жидкости.

— Ты можешь отойти подальше? — крикнул Николас на ухо Жюлю, пересиливая рев урагана.

Они стояли плечом к плечу, вскинув руки и уцепившись за поручни мостика над головой, чтобы не свалиться за борт от сильнейшей качки.

— Если я поддам еще мощности, буксир оборвется! — отозвался Жюль.

«Морская ведьма» вставала то на нос, то на корму. С переднего мостика ничего не было видно, кроме зеленых накатов морской воды и пелены брызг.

На них снова обрушилась вся мощь урагана, а светящееся пятнышко на радарном экране говорило о том, что разломанный и истекающий нефтью корпус «Золотого рассвета» находится лишь в полумиле за ахтерштевнем.

Вдруг за оконными стеклами возникла непроницаемая темень, и ходовой мостик «Морской ведьмы» оказался подсвечен лишь дежурными огнями и лампочками электронных приборов на пульте управления.

Жюль Левуазан обернулся к Николасу. Лицо француза отливало зелеными тенями.

— Дымовое облако! — крикнул ему Ник. До мостика не доносилась омерзительная углеводородная вонь, потому что «Морская ведьма» была наглухо задраена согласно авральному пожарному регламенту. Закрыты были даже вентиляционные лючки, и внутренняя система кондиционирования, чей главный блок располагался над машинным отделением, работала в замкнутом режиме, очищая и обогащая воздух кислородом. — Мы с подветренной стороны от «Золотого рассвета»!

Очередной неистовый порыв ураганного ветра положил «Ведьму» на борт. Штормовой леер глубоко зарылся в зеленое море и замер там на несколько долгих секунд, не в состоянии вернуться в безрассудно растранжириваемую мощь бури. Команда отчаянно держалась за что попало, буксируемая обуза затягивала судно еще глубже, гребные винты не находили себе опоры в воздухе, и дизели зашлись мучительным визгом.

Однако «Морскую ведьму» строили всепогодной, для любого моря. Едва ветер на миг отвлекся, буксир начал вставать на киль, стряхивая с себя воду.

— Где «Колдун»? — встревоженно проревел Жюль. Его не отпускала мысль о возможном столкновении. Два судна с прицепленным чудовищным грузом маневрируют под ураганом в тесном соседстве друг с другом — для моряка это кошмар из кошмаров.

— В десяти милях к востоку! — Из вороха мусора на экране локатора Николас сумел все-таки выделить пятнышко соседнего буксира. — Они нас слегка опередили, отошли еще до шторма…

Он бы продолжил мысль, однако бурлящая завеса углеводородного дыма, окружавшая «Морскую ведьму», в этот миг озарилась изнутри ярчайшим белым светом, от которого ослепли все на мостике, словно от фотовспышки.

— Танкер полыхнул! — крикнул Ник и вслепую зашарил по пульту, отыскивая ручки дистанционного управления водометами, чьи платформы возвышались на семьдесят футов над мостиком буксира.

Он быстро повернул лафеты всех четырех водяных пушек вниз до упора, разом щелкнул тумблерами, и «Морская ведьма» окатила себя водопадами.

Буксир угодил в топку. Несмотря на потоки воды, краска на бортах мгновенно вспыхнула и испарилась; голый опаленный металл надстройки зарделся от жара. Температура была столь высока, что насквозь пробила теплоизолированный корпус и двухдюймовое армированное стекло мостика. Николас повернул лицо к обзорным окнам, и у него тут же затрещали и начали скручиваться ресницы, а на губах вздулись ожоговые пузыри.

Стекло пошло волнами и уже начало оплывать, но тут кончился кислород. Пламя потушило само себя; за двадцать секунд быстротечной жизни огненный шар испытал короткий и всепоглощающий оргазм разрушения, пожрав все, что можно — от уровня моря до высоты в тридцать тысяч футов. После вспышки остался вакуум, слабое место в тонкой воздушной оболочке Земли. Миниатюрная копия штормового пузыря низкого давления, но куда более интенсивная и голодная, чем даже «глаз бури» самой «Лорны».

Компактный, злобный суперциклон вырвал кишки из окружающего шторма, создав контрураган, воронка которого разнесла в клочья прежнюю метеосистему.

Со всех румбов нагрянули шквальные ветра, заполняя вакуум, оставшийся после огненного шара. Подобно иступленному дервишу, они закружили в спиральном танце — и в двадцати милях от Флоридского полуострова «Лорна» вздрогнула, прекратила бессмысленную, слепую атаку, накинулась на саму себя и поневоле развалилась на полсотни отдельных шквалов и вихрей, которые, сталкиваясь друг с другом, медленно деградировали до небытия.

Ясным апрельским утром на галвестонском рейде появился буксир-спасатель «Морская ведьма». Он вверил своего гигантского подопечного заботам четырех рейдовых буксиров, которым предстояло оттащить резервуар номер 3 бывшего «Золотого рассвета» к разгрузочному терминалу «Ориент амекс» под Хьюстоном.

Еще одно судно той же компании, а именно «Колдун», находившийся под командованием капитана Дэвида Аллена, сорок восемь часов назад оставил на попечение тех же самых буксиров гондолы номер 1 и номер 2.

Общим счетом два вышеупомянутых буксира безукоризненно выполнили спасательный контракт по открытой форме Ллойда в отношении семисот пятидесяти тысяч тонн сырой нефти ценой восемьдесят пять долларов за тонну. К объему приза будет добавлена также стоимость собственно гондол, что на круг, по подсчетам Николаса, давало сумму не менее шестидесяти пяти миллионов долларов. Владельцем обоих буксиров был Ник, а посему он имел все права на соответствующую долю вознаграждения. Николас еще не продал свою компанию шейхам, хотя на протяжении всей буксировки от Флоридского пролива до Техаса Джеймс Тичер ежедневно заваливал отчаянными телексами из Лондона. Арабам не терпелось подписать договор, но Ник решил их еще немножко помариновать.

Он стоял на открытом мостике «Морской ведьмы» и следил за тем, как четверка небольших рейдовых буксиров деловито тянет громоздкую обузу.

Николас осторожно поднес «манилу» ко рту — ожоговые пузыри на губах до сих пор не прошли — и задался вопросом, какими новыми достижениями он может похвастаться, помимо новообретенного впечатляющего богатства.

Итак, ему удалось свести потенциальный мегатонный разлив кадмиевой нефти к одной четвертой, да и то она вся сгорела. С другой стороны, ущерб все-таки нанесен, потому что часть яда ушла в атмосферу вместе с огненным шаром. Токсины выпали на Флориду до Тампы и Таллахасси, где на отравленных пастбищах погибли многотысячные стада. Американские власти, однако, вовремя распространили чрезвычайные меры на эти регионы, что позволило избежать человеческих жертв. Вот такое достижение на его счету.

Далее, он только что доставил спасенные гондолы «Амексу». Новый крекинг-процесс выгоден для всего человечества, и Николас ничем не мог предотвратить морскую транспортировку кадмиевой нефти Эль-Барраса в будущем. Но не найдется ли здесь место для той слепой безответственности, с которой действовал Дункан Александер?

И тут Ник со всей определенностью понял, что с данного момента цель всей его жизни будет в том и состоять, чтобы этого не повторилось. Он даже знал, с чего начать, ведь он обладает необходимым богатством, а Том Паркер дал ему в руки и другие инструменты.

С той же уверенностью он знал, кто будет его верным спутником на жизненном пути. Стоя на опаленной палубе доблестного маленького судна, Николас видел перед глазами образ смеющейся золотоволосой девушки, которая шла с ним рука об руку в солнечном сиянии.

— Саманта…

Хватило лишь раз произнести это имя вслух, как он испытал жгучую потребность немедленно взяться за дело.

Словарик морских терминов, встречающихся в книге

Ахтерштевень — см. Штевень.

Бак — носовая часть верхней палубы судна.

Балкер — судно для перевозки навалочных грузов.

Баллер — вал, жестко связывающий перо руля с румпелем.

Банка — 1) навигационный термин, обозначающий отдельно лежащую мель; 2) койка; 3) скамейка для гребцов.

Блокшив — корпус старого судна на постоянном приколе. Может использоваться как склад, общежитие и т. д.

Боканцы — шлюпбалочные консоли, выступающие за борт судна. К ним подвешиваются шлюпки.

Ботдек — шлюпочная палуба.

Брашпиль — палубная лебедка с горизонтальным валом, чаще всего используется для выбора якоря.

Бункеровка — принятие топлива на борт.

Ваер — стальной проволочный тросик.

Верп — легкий завозной якорь для аварийных случаев, например, при снятии с мели.

Вертлюг — шарнирное приспособление; в частности, позволяет якорю свободно вращаться на якорной цепи.

ВРШ — винт регулируемого шага.

Дедвейт — полезная грузоподъемность судна.

Дейдвудный сальник — уплотнение в так называемой дейдвудной трубе, через которую вал гребного винта проходит за борт.

Диаметральная плоскость — вертикальная продольная плоскость симметрии, разделяющая корпус на правую и левую половины.

Дифферент — разность в осадке судна носом и кормой.

Кабельтов — мера длины, 1/10 морской мили, т. е. 185,2 м.

Каболка — наиболее тонкая составная часть каната или троса.

Каботаж — 1) прибрежное плавание; 2) плавание между портами одного государства.

Калышка — самопроизвольная закрутка. Особенно опасна на стальном тросе.

Картушка — диск в магнитном компасе с кольцевой градусной или румбовой шкалой.

Квартердек — приподнятый кормовой участок палубы.

Кейпроллер — «Волна-убийца», самая крупная и опасная из всех известных морякам. Возникает в результате резонанса волн зыби в районе мыса Доброй Надежды.

Киль — основная продольная связь судна, идущая от форштевня до ахтерштевня. Служит для обеспечения продольной прочности корпуса.

Клюз — отверстие в фальшборте для пропускания швартовного каната. Якорный клюз представляет собой толстую трубу, через которую проходит якорная цепь.

Кнехт — пара чугунных тумб, за которые восьмеркой крепятся швартовные концы.

Комингс — металлическое (редко: деревянное) окаймление люков и судовых дверей по их периметру.

Кранец — приспособление для защиты обшивки судна при швартовке.

Курсовой угол — угол между диаметральной плоскостью и направлением на объект.

Лаг — прибор для измерения скорости судна.

Легость — грушевидное утяжеление на бросательном конце.

Леер — натянутый трос, служащий для ограждения бортов или люков.

Линь — пеньковый трос малого диаметра.

Литораль — зона морского побережья, которая осушается во время отлива.

Льяло — углубление для сбора воды в настиле трюма.

Марина — гавань со стояночной базой прогулочных и спортивных судов.

Мидель — вертикально-поперечная плоскость так называемого мидель-шпангоута, которая проходит по середине расчетной длины судна и делит его на кормовую и носовую части. Иногда миделем называют наибольшую ширину палубы.

Остойчивость — способность судна возвращаться в равновесное состояние. Не путать с устойчивостью, которая означает способность судна сохранять заданный курс.

Пиллерс — центральная связь набора корпуса судна, размещаемая в трюмной секции.

Планшир — накладка на бортовой обшивке.

Подволок — внутренняя сторона палубной обшивки, служащая потолком подпалубного помещения.

Полубак — носовая надстройка.

Полуют — возвышенная часть кормовой оконечности верхней палубы.

Релинг — ограждение открытой палубы, выполненное в виде стоек с леерами или поручнями.

Румпель — рычаг, через который на баллер руля передается крутящий момент от рулевой машинки (на крупных судах) или вручную (например, на шлюпке).

Сизигийный прилив — максимальный прилив в момент так называемой сизигии, когда Земля, Луна и Солнце находятся на одной прямой. Происходит примерно раз в пятнадцать дней, в периоды новолуния и полнолуния.

Скула — место перехода днища в борт.

Слип — устройство для спуска и подъема судов.

Смычка — составная часть якорной цепи (27,4 м в Великобритании, 25 м в России).

Спинакер — добавочный треугольный парус из легкой (например, парашютной) ткани, применяемый на яхтах для увеличения скорости на полных курсах (т. е. при попутном ветре).

Стапель — место стоянки строящегося или ремонтируемого судна.

Стрингер — продольный элемент набора корпуса судна.

Судовая роль — официальный список экипажа.

Траверз — направление, перпендикулярное диаметральной плоскости судна. По названию бортов различают правый и левый траверзы.

Узел — единица скорости судна, соответствующая одной морской миле в час (легко запомнить: 1 узел ~ 0,5 м/с).

Фальшборт — стальное продолжение борта выше верхней палубы.

Форштевень — см. Штевень.

ЦПУ — центральный пост управления (машиной, судном).

Швартов — канат для крепления судна к причалу, другому судну и т. д.

Шкала Бофорта — шкала силы ветра. Различают: 0 баллов — штиль (<1 уз.); 1 балл — тихий ветер (1–2 уз.); 2 — легкий (3–6 уз.); 3 — слабый (7—10 уз.); 4 — умеренный (11–15 уз.); 5 — свежий (16–20 уз.); 6 — сильный (21–26 уз.); 7 — крепкий (27–33 уз.); 8 — очень крепкий (34–40 уз.); 9 — шторм (41–47 уз.); 10 — сильный шторм (48–55 уз.); 11 — жестокий шторм (56–63 уз.); 12 — ураган (свыше 64 уз.).

Шкентель — трос для передачи усилия лебедки на поднимаемый груз.

Шпангоут — поперечная связь бортового набора корпуса, к которой крепится обшивка.

Шпигат — отверстие в палубе или фальшборте для удаления воды за борт.

Штевень — общее название для носовой (форштевень) и кормовой (ахтерштевень) оконечностей судна.

Ют — кормовая часть верхней палубы; кормовая надстройка.

Примечания

1

Привет, Жюль, как дела? (фр.)

2

Любезный мой (фр.).

3

Старина (фр.).

4

Британская пароходная компания «Уайт стар лайн» владела, в частности, знаменитым «Титаником», да и другими люкс-лайнерами класса «Олимпик».

5

Малыш (фр.).

6

Свинья! (фр.)

7

Это смешно (фр.).

8

Малышка (фр.).

9

Кондитерская (фр.).

10

Ты (фр.).

11

Не так ли? (фр.)

12

Согласен (фр.).

13

Первый в истории (март 1967 г.) случай крупномасштабного разлива нефти вследствие гибели супертанкера «Торри каньон» в проливе Ла-Манш. Объем вытекшей нефти составил 120 тысяч тонн, размер пятна — 700 кв. км.

14

Ничего страшного (фр.).

15

«Говорит Шантель Александер». — «А это Николя» (фр.).

16

Недобросовестность, нечестность (лат.).

17

Я подожду (фр.).

18

Проклятие, дерьмо, идиот (фр.).

19

Весьма некорректная формулировка: прецессия потому и возникает, что ось гироскопа отклоняется перпендикулярно направлению действия силы.

20

Потрясающе! (фр.)

Content

Уилбур Смит
Неукротимый, как море

Словарик морских терминов, встречающихся в книге

Примечания