Жак Ле Гофф

Герои и чудеса Средних веков

Посвящается Ханке (1934–2004)

Введение

Труд, который я предлагаю на суд всех, кому захочется его прочесть, посвящен новой сфере в исторической науке, переживающей стадию бурного развития: сфере имагинарного.

Профессор-медиевист Эвелин Патлажан определяет ее так: «Сфера имагинарного представляет собою совокупность представлений, выходящих за пределы, устанавливаемые фактическим опытом и дедуктивным мыслительным рядом, объясняющим этот опыт. Можно сказать, что каждая культура, да и каждое общество, даже каждый уровень сложносоставного общества имеют свое имагинарное. Другими словами, граница между реальным и имагинарным неопределенная, в то время как территория прохождения этой границы всегда и повсюду одна и та же, поскольку она есть не что иное, как область человеческого опыта в целом, от самого социально-коллективного до самого интимно-личного».

В моей книге «Средневековое имагинарное» я попытался прокомментировать это определение имагинарного. Прежде всего – необходимо отделить его от близких понятий. В первую очередь – от представления. Эвелин Патлажан справедливо говорит об имагинарном как объединении совокупности представлений, однако эта слишком общая вокабула охватывает вообще все ментальные проявления окружающей внешней реальности. «Имагинарное частично заходит в область представления, но занимает там часть проявления невоспроизводимого, не просто переплавленную в образы духа, но обладающую творящей силой саму по себе, поэтическую в этимологическом смысле». Имагинарное выходит за пределы представления и увлекает в иные миры посредством фантазии в самом сильном смысле этого слова. Имагинарное питает и создает легенды, мифы. Его можно определить как систему снов общества, снов цивилизации, трансформирующей реальность во вдохновенные духовные видения. Далее, имагинарное необходимо также отделять и от символического. Средневековый Запад предполагал систему символов как основу – начиная с постоянных ссылок на Ветхий Завет, символическим отображением которого был Новый. В качестве примера приведем определение, которое одному из чудес этой книги дал Виктор Гюго, – вот как поэт описывает собор Парижской Богоматери глазами Квазимодо: «Собор для него был не просто обществом, но еще и целым миром, но еще и всей природой», он творит символический собор, но еще и собор имагинарный, ибо «любая церковь глаголет о чем-нибудь фантастическом, сверхъестественном, ужасном; тут повсюду отворяются глаза и рты». И наконец, необходимо разделять имагинарное и идеологическое. Идеологическое проникнуто концепцией мира, пытающейся навязать представлению смысл, который столь же искажает материальную «реальность», как и реальность иную, «имагинарную». Средневековая мысль, средневековое слово построены именно на такой идеологии, которая заставляет имагинарное служить себе для вящей убедительности: например, мотив двух мечей, символизирующих власть духовную и власть светскую, будучи поставлен на службу церковной идеологии, подчинявшей мирской меч мечу духовному, использовал образ меча или шпаги, являющийся одним из сильнейших элементов средневекового имагинарного, проникнутого безудержной воинственностью. Термин «имагинарное», конечно же, восходит к слову imagination – воображение, но история имагинарного не есть история воображения в традиционном смысле слова, а это история сотворения и использования образов, побуждающих общество к мыслям и действиям, ибо они вытекают из его ментальности, чувственного ощущения бытия, культуры, которые насыщают их жизнью. Эта история началась несколько десятилетий назад, когда историки научились извлекать из образов новые смыслы. Жан-Клод Шмит, один из тех ученых, что посвятили жизнь изучению этой новой истории образов и через образы, подчеркивал, что новый смысл образов для историка очень хорошо сообразуется со значениями слова imago в Средние века. «Это понятие действительно стоит в самом центре средневековой концепции мира и человека. Оно имеет в виду не только видимые объекты, но еще и «образы» речи, оно соотносится и с «ментальными» образами памяти и мышления, снами и видениями…

Наконец, понятие образа касается и всей христианской антропологии, поскольку в самых первых строках Библии человек соотносится со словом «образ»: Яхве говорит, что создал человека ad imaginent et simulitudinem nostram, то есть по своему образу и подобию (Бытие, I, 26)». Эта книга представляет собой свод текстов и сочлененных между собою образов, и она стала возможной благодаря учености и исканиям Фредерика Мазюи, великолепного иконографа. Целью сего труда не является дать глобальное представление о средневековом имагинарном, а лишь охарактеризовать его через отдельные общеизвестные компоненты целой большой совокупности. Речь, как и предупреждает заглавие, о героях и чудесах. Слово «герой», которым в Античности называли того, кто отличился необыкновенной храбростью, одержал множество побед и при этом не принадлежал к высшей касте богов и полубогов, с приходом Средних веков и христианства исчезает из средневековой речи и средневековой культуры. Отныне люди, считающиеся героями, при том что это слово не произносится вслух, – это новый тип человека – или святой, или верховный владыка, то есть король. Недавно я посвятил свой труд этим двум категориям средневековых «героев». Герои, о которых идет речь в настоящей книге, – персонажи высокого положения или высокого полета, но это не святые и не короли. То, что я имею сейчас в виду, – это слово, которое в средневековой речи ближе всего к старофранцузскому и которое я хочу обозначить здесь французским словом preux (богатырь, витязь), в конце XII века из прилагательного превратившимся в существительное. Слово это, от которого произошло и prouesse – смелость, отвага, подвиг, – связано в XII веке с высшей воинской доблестью, и означает оно чаще всего смельчака, славного рыцаря. В XIII веке оно главным образом ориентируется на обозначение рыцаря куртуазного, учтивого, красивого, отважного. В представленных здесь героях мы еще встретим и воинскую доблесть, и куртуазность. Некоторые из наших персонажей – лица исторические, но и они быстро стали легендарными – так произошло с Карлом Великим и с Сидом. Иные – полулегендарные, они выросли из темных и иногда просто неясных корней до статуса героев. Так случилось с бретонским королем Артуром, чье имя встречается в очень древних летописях Средневековья, или с графом Роландом, который действительно был племянником Карла Великого, но больше о нем ничего не известно.

Наконец, есть и чисто легендарные фигуры. Это, например, подложный папа, оказавшийся женщиной – папессой Иоанной, или рыцарь-разбойник, защитник слабых, связанный с лесным миром, Робин Гуд, упоминающийся в летописях XIV века, без малейшего подтверждения его исторического существования в реальности. Это – тут уж сомневаться не приходится – фея Мелюзина и волшебник Мерлин. Даже в первом приближении перечень показывает, что на границе между историей и легендой, между реальностью и воображением средневековое имагинарное строит взаимопроникающий, смешанный мир, представляющий собой сущностный сплав той реальности, что возникает из ирреальности существ, возбуждавших воображение средневековых мужчин и женщин. Читатель может сам видеть, что в этой книге нет ни одного персонажа, который бы ни получил в Средние века или позже статус персонажа легендарного: например, Жанна д'Арк не поражала средневековое воображение, и, даже став персонажем квазилегендарным, она на самом деле не выпала из истории, а если и так, то просто для одних стала подлинной святой, а для других – носительницей националистической идеологии. По перечню видно и то, что представленные здесь герои главным образом мужского пола. Это органично отражает те времена и ту цивилизацию, которую Жорж Дюби называл «грубым мужским обликом Средневековья». И все-таки нельзя – и даже никак нельзя – утверждать, будто женщина совсем не развивалась в эпоху Средневековья, включая и территорию мифов и легенд, и на этих страницах мы встретимся с четырьмя женщинами, совершенно непохожими друг на друга. Одна из них – личность романтическая, она в самом сердце куртуазной темы, зовут ее Изольда, и я не захотел разлучать ее с Тристаном – в этой книге она представительствует от имени знаменитых пар, населяющих общественную жизнь и имагинарное Средних веков: Элоизы и Абеляра, святого Франциска и святой Клары Ассизской, Тристана и Изольды. В своем труде я не пожелал разлучить их, к чему без всякой жалости стремилась легенда, так в этом, к счастью, и не преуспев. Другая женщина – плод фантазий клириков. Она хорошая иллюстрация того, как велик был страх, который испытывали перед женщиной, этой новоявленной Евой, перед ее обаянием и ее уловками свирепые и нескладные вояки. Экий будет скандал, да просто полная катастрофа, случись вдруг женщине коварно проникнуть в мужское тело и вжиться в мужскую роль, которой достоин только мужчина. Из такого страха, из такого фантазма и родилась легендарная папесса Иоанна.

Две другие героини этой книги – существа сверхъестественные, сказочные; они – свидетельство присутствия в самой глубине христианского Средневековья тем и персонажей, доставшихся в наследство от языческих верований, худо-бедно побежденных или просто поверхностно христианизированных. Из германского языческого мира выступает дева-воительница, охраняющая врата тевтонского рая – Вальхаллы, и зовут ее Валькирия. Другая родом из мира кельтского и инфернального – это Мелюзина. Я хотел бы уже сейчас подчеркнуть важность в средневековом имагинарном того, что несколько неопределенно называют «народной культурой». Эта книга не сосредотачивается специально – хотя мы их еще встретим рядом с нашими героями – на «чудесных» объектах, тут читатель не найдет статей, посвященных таким важным предметам средневекового имагинарного, как мечи, например Жуайез Карла Великого, Дюрандаль Роланда, Экскалибур Артура, или любовные напитки, сыгравшие такую важную роль в истории Тристана и Изольды; наконец, нет и статьи о таком таинственном и мистическом предмете, вознесенном на самые вершины рыцарского идеала, как Грааль.

Помимо героев индивидуальных в этой книге представлены и коллективные персонажи, населявшие средневековое имагинарное. Как мы уже сказали о витязях и богатырях, они вырастают то из понятия воинской доблести, то из куртуазности, а бывает, что и из того, и из другого разом. Тут в центре рыцарского имагинарного – фигура рыцаря, а в центре имагинарного куртуазного – трубадур. Я присовокупил к ним и большого забавника средневекового высшего общества, паяца, выдумщика игр и смехуна – жонглера.

Подобно святым и королям, представленным ранее и в другом труде, здесь читатель не встретит и обитателей горних миров. Бесчисленные существа, населяющие небеса и преисподнюю, но частенько прогуливающиеся и по нашей грешной земле, ангелы и демоны, которые непрестанно нападают на людей или защищают их, не принадлежат к составляющему суть этой книги сонму существ преимущественно человеческих, хотя и легендарных и мифологических. Тут будет единственное исключение: речь о «свите Эллекена», которую немцы называют «дикой охотой» или «ревущей охотой» (wilde, wutende Heer), потому что эта кавалькада фантастических всадников, проносящихся сквозь ночи имагинарного средневековых людей, состоит из существ человеческих и, как все привидения, относится к области «чудес». Я не останавливаюсь здесь и на фантастических существах в человеческом обличье, почти никто из коих не смог дорасти до степени элемента, индивидуализированного Средневековьем и оставленного им последующим векам. Я говорю о карликах и великанах. В средневековом имагинарном они встречаются повсюду, но память об этих созданиях необычного роста не приобрела индивидуальной формы. Среди карликов лишь один, отличавшийся необычайной красотой карлик-персонаж жесты «Гюон из Бордо», Оберон, своим волшебным рогом оставил след в истории музыки благодаря романтической опере Вебера. Среди великанов лишь один-единственный, если не считать злобного Морхольта из истории о Тристане и Изольде, преуспел в том, чтоб дорасти до положительного героя и даже стать святым, – это святой Христофор, на своих плечах внесший младенца Христа в имагинарное наших дней.

Зато среди героев и чудес можно будет найти и двух представителей чудесного мира животных. Животные не только изобильно населяли и домашний быт, и дикие просторы вокруг мужчин и женщин Средневековья – они еще и осаждали или озаряли их имагинарный универсум. Здесь они представлены животным легендарным – единорогом и животным реальным, которого легендарным сделала литература, – лисом. Оба они, будучи на равных с мужчинами и женщинами Средних веков, здесь служат иллюстрацией отсутствия границы между миром чисто имагинарным и миром, пережившим трансформацию посредством фантазии, – это характерно для средневекового универсума, не осознающего никаких разграничений между природным и сверхъестественным, миром здешним и миром потусторонним, реальностью и фантазией. Однако в этой книге не нашлось места для особого ряда имагинарных животных – для чудовищ. Чудовища в большинстве своем существа исключительно зловредные, а герои и чудеса нашего исследования – персонажи либо положительные, либо по меньшей мере двойственные. На этих страницах охарактеризованы самые достойные представители средневекового имагинарного. Кроме героев, есть в книге и другой раздел – чудеса. Категория чудесного – это наследие времен Античности, а если точнее, то наследие римской учености в христианские Средние века. Само слово, которое появилось в форме mirabilia – во множественном числе, означает реальные географические и в широком смысле природные достойные удивления диковины. Понятие это входит в средневековую литературу и обиход через простонародные диалекты; чудо встречается еще в XII веке в старофранцузском языке в «Житии святого Алексея» и «Песни о Роланде»; другие слова, также выросшие из латыни по схожей схеме, есть в итальянском языке, испанском и португальском языках; в тот же исторический период в немецком встречается Wunder, а в английском – Wonder, а славянские языки, например польский, используют корень «куд» («чуд»). Чудесное стоит в одном ряду с чудотворным и магическим.

Чудотворное остается за Богом и выражается в божественном деянии, бросающем вызов законам природы. Магическое, даже если оно выражается в дозволенной законом форме белой магии, все равно почти всегда подлежит осуждению как вид колдовства, корень которого – связь либо с врагом рода человеческого, дьяволом, либо с его пособниками, демонами и колдунами. А вот чудесное, удивительное и непонятное тем не менее не выходит за пределы природного мироустройства. В своем труде Otia imperialia («Отдых для императора»), энциклопедии, написанной для императора Отона IV около 1260 года, англичанин Гервасий Тильбюрийский так определяет чудесное: «То, что недоступно нашему пониманию, хотя и совершенно естественно». Категория чудесного неуклонно расширяется все Средние века, ибо она вводит на территорию мира земного и человеческого те красоты, которые в известном смысле вырваны у Бога людским промыслом.

Область чудесного – это область удивления мужчин и женщин Средневековья. Чудесное вызывает восхищение. Оно вырастает из самого развитого и разработанного из всех чувств, какими обладал человек Средневековья, – зрения. Чудесное умеет как поддразнивать дух средневековых мужчин и женщин, так и заставить их вытаращить глаза от удивления. В этом труде чудесное выступает в виде трех архитектурных строений, каждое из которых представляет одну из трех основных ветвей власти, доминирующих над средневековым обществом и им управляющих. Первая – власть Бога и его служителей, и тут чудом является кафедральный собор. Вторая – феодальный сеньор, и тут чудо – это укрепленный замок. Третье – власть религиозная, и ее чудо – это обитель. В каждом из этих строений заключено пространство чудесного. Несомненна их связь с тайным садом и с раем, с чудесными территориями мироздания.

Очевидно, что наше средневековое имагинарное связано и с пространством, и со временем. С точки зрения пространства оно фундаментально европейское. Даже в том случае, когда герой или чудо прежде всего связаны с определенной частью христианского мира, они не ограничиваются только им: так, Артур и Робин Гуд безусловно британцы, Сид – испанец, Мелюзина навевала грезы во Франции и на Кипре, где была коронована феодальная семья Люзиньян, а Валькирия – в странах германских и скандинавских.

Если говорить о хронологии, то здесь я хотел представить только имагинарное, сотворенное и выработанное самими Средними веками. Посему я пренебрег тем, что пришло, с одной стороны, из греко-римской Античности, а с другой – с Востока. В статье «Рыцарь, рыцарство», там, где говорится о воинах-богатырях, мы еще увидим, как люди XPV века превратили в богатырей наравне со знаменитыми персонажами Средневековья трех античных персонажей: Гектора, Александра и Цезаря, и трех библейских: Иисуса Навина, Давида и Иуду Маккавея. На этих страницах читатель не найдет этих богатырей, чьи образы Средние века попросту заимствовали. Поколебавшись, я исключил и Александра, который хотя и обрел в средневековом имагинарном немалую популярность, все-таки не был созданием Средневековья. Равным образом не стал я задерживать внимание и на библейских героях, которых Средние века не только не придумывали, но еще и стараниями клириков превратили в нечто принципиально иное, чем герои и богатыри вообще, за исключением трех библейских воителей из свода девяти великих воинов. Если Давид и продолжал жить в эпоху Средневековья, то лишь как поэт и музыкант. Если Соломон в Средние века и пережил бурные перемены, пройдя путь от злого колдуна до благостного мудреца, – он не вписывается в проблематику героев и чудес. Где-то на обочинах изображаемого мира, как мне представляется, живет лишь один персонаж Ветхого Завета, Иона, чудесным образом проглоченный и исторгнутый китом, и еще тот свод несомненных чудес, который христианство включило в Новый Завет, однако даже при этом они выглядят там чужеродными: это герои и монструозные чудеса Апокалипсиса. Восток, а в особенности Индия, был одним из основных источников средневекового имагинарного. Но единственный индийский герой, притом христианин, индивидуальность которого отметили Средние века, – это пресвитер Иоанн, царь-священник, якобы приславший в XII веке послание людям Запада, в котором описал чудеса Индии. Однако этот текст циркулировал только в ученой среде, и пресвитеру Иоанну не удалось обрести такую известность, чтобы занять место среди героев и чудес средневекового Запада. Это специфическое распространение мифов, тесно связанное с историей цивилизаций. Пространство же этой книги – средневековая христианская культура и то, чему она наследовала: Библия, греко-римская Античность и в особенности кельтские, германские, славянские языческие традиции. Широкое распространение этой культуры в обществе сделало ее территорией, размежеванной на так называемую ученую культуру и на то, что зовется «народной культурой». Итак, нам предстоит погружаться в самые глубины европейского и мирового фольклора и воскрешать в памяти наследие древности и точки соприкосновения культуры, особенно в системе, получившей название индоевропейской (например, в случае с Артуром и Мелюзиной). При этом, отнюдь не отрицая таких родственных связей и даже заимствований, мы полны решимости настаивать как на творческой мощи средневекового Запада в сфере имагинарного в ансамбле различных цивилизаций, так и на оригинальности большинства его созданий. Датируемая обработка утопии о стране Кокань – хороший тому пример. А чтобы привести пример коллективного героя, представленного в этом имагинарном, – вспомним о рыцарях: верно ли было бы считать средневековых рыцарей вторичными героями индоевропейской системы, такими, как римские équités (воины) или японские самураи, или сам рыцарский дух есть творение и наследие исключительно европейского Средневековья?

Так же точно и миф, в большинстве случаев связанный с определенным географическим пространством, способ, коим западное Средневековье привязывало своих героев и свои чудеса к определенным местностям, даже если это вовсе не те места, где они родились, придавал им знаменательную географическую оседлость – будь то география реальная или вымышленная.

Если снова вспомнить о хронологии, то это имагинарное создавалось на протяжении всех Средних веков – с IV по XIV столетие. Но особенно расцветало и вырабатывалось, превращаясь в более или менее единый универсум, оно в великий период западного Средневековья, который не только узрел собственный подъем, но и, как я уже попытался показать, заставил ценности, а вместе с ними и образы спуститься с небес на землю. Герои и чудеса Средневековья – мудрые светочи и храбрые старатели этого процесса обустройства христиан на земле, которую они украшают всей славой и обаянием сверхъестественного мира. Так же как на грешной земле был воссоздан Иерусалим небесный, так и герои и чудеса, коих вызвал к жизни Бог, сохранились и были прославлены еще на этом свете. Сей труд хотел бы стать иллюстрацией большого процесса обращения взоров христиан Средневековья к нашей грешной земле в контексте мифов и легенд.

Эта история имагинарного еще и в большой степени и в глубоком смысле история, уходящая далеко в будущее. Моя книга рассказывает о героях и чудесах Средних веков таких, какими Средние века их создали, почитали, любили и потом оставили в наследство будущим столетьям, в которых они продолжали жить, становясь сводом отсылок к прошлому, истолкований настоящего и взглядов на будущее. В некотором смысле это история того, как изменялось отношение к Средним векам, к «вкусу Средних веков» – воспользуемся названием прекрасной книги Кристиана Амальви.

В области исследования имагинарного эта книга – продолжение моей недавней работы «Можно ли считать, что Европа родилась в Средние века?». Мы покажем, что если глубинные основы Европы существовали еще со времен Средневековья, то его наследие – мифы, герои и чудеса – пало жертвой забвения, «утраты», гибели в XVII и XVIII веках, в тот исторический период, когда, начиная с эпохи гуманизма до Просвещения, возник и усиливался «мрачный» образ Средних веков: эпоха обскурантизма, царство сумерек, темные века. Без преувеличения, герои и чудеса Средневековья снова стали «варварскими» – в этом плане очень показательно развитие готики, связанное с кафедральным собором, – или все больше затягивались паутиной забвения, совсем как средневековые фрески, которые покрывали штукатуркой и известью.

И наоборот, эпоха романтизма воскресила легенды и мифы Средних веков, дала им второе рождение в имагинарном, сотворила из них золотую легенду. Эта книга – иллюстрация превратностей памяти, затмений и воскрешений, преобразований цивилизации в том, что есть в ней самого блистательного, самого блистательно эмблематичного.

То, что метаморфозы средневекового имагинарного продолжаются и по сей день, свидетельствует – герои и чудеса освещены светом, придаваемым им их «подлинностью», не лишившись и той ауры, которой объясняется их успех и историческая роль. Средние века сегодня в моде – уже не темные, но и не светлые. Наш труд хотел бы внести свою лепту в популяризацию «обновленных» Средних веков, показать, где их истоки, что они собою представляют и каково их место в перспективах европейского и мирового грядущего.

При этом данное исследование, которое скорее указывает читателю тропинки для самостоятельного изучения, нежели представляет цельный свод, раскрывает и проясняет еще и то, как история, основываясь на документах, поверяемых разнообразными техниками воскрешения прошедшего, меняется, трансформируется по мере того, как люди изобретают все новые средства выражения и коммуникации; так именно в Средние века на смену устному рассказу пришел письменный текст. По ходу книги мы увидим и третье, после эпохи романтизма, возрождение средневекового имагинарного в двух крупнейших изобретениях XX столетия: кинематографе и комиксах. Если существует история, которую обессмертили и обновили великие революционные изменения текста и образа, – то она и есть история имагинарного.

Артур

Артур – показательный герой Средних веков. Если его образ, что весьма вероятно, и был вдохновлен историческим персонажем, то о таком персонаже практически ничего не известно.

Артур является хорошим примером тех героев Средних веков, которые, пребывая между реальностью и вымыслом, между историей и фантастикой, превратились в персонажей мифологических, подобно тем историческим фигурам, что, существуя в реальности, отделились от истории, чтобы присоединиться к вымышленным героям в мире имагинарного. В этом контексте мы еще увидим параллельную и пересекающуюся эволюцию двух великих героев Средневековья между историей и мифом – Артура и Карла Великого.

Артур появляется в Historie. Britonum («Истории бретонцев») хрониста Ненния в начале IX столетия. По Неннию, некий Артур якобы бился с саксами на стороне короля бретонцев во время вторжения саксов в Великобританию. Будучи предводителем войска, он убил до девятисот шестидесяти врагов. Таким образом, Артур входит в историю прежде всего как могучий воин, защитник бретонцев, и в самый древний период Средневековья его образ был тесно связан с устной литературой кельтов, в особенности с «Мабиногионом» – валлийским сборником, где рассказывается о детских годах героя. Отмечают близость Артура к героям из других культур, в особенности к трифункциональной культуре индоевропейцев, к европейскому и даже конкретно – к германскому фольклору. Но какова бы ни была суть героя Артура, тот, кого придумало и оставило нам западное Средневековье, – персонаж безусловно кельтский, и связан он с национальной идеологией британцев.

О настоящем рождении Артура рассказывается в произведении хрониста предположительно валлийского, оксфордского каноника Гальфрида Монмутского, в его Historia Regum Britanniae («Истории королей Бретании»), составленной между 1135 и 1138 годом. Историю королей Бретани Гальфрид начинает с Брутуса, пришедшего с римлянами и принесшего бретонцам первые ростки цивилизации. Бретонцы, помесь римлян с варварами, управлялись династией королей, последний из которых, Утерпендрагон, при помощи чар волшебника Мерлина зачал с любимой женой Ингерной сына, Артура. Став королем в пятнадцать лет, Артур приумножает победы над римлянами и народами Западной Европы. Он завоевывает всю Великобританию, острова Севера и весь континент до Пиренеев, убив великана, наводившего ужас на окрестности горы Святого Михаила. Но его племянник Мордред забрал у него и жену, и королевство. Вернувшись с войны, Артур убивает его, но сам смертельно ранен и перевезен на остров Авалон в окрестности Уэльса, где ему предстоит либо умереть, либо, исцеленному, дождаться, когда он сможет отвоевать королевство и всю свою империю. Артур быстро становится центральным героем всего свода литературных текстов, который представляет собой одно из богатейших и выразительнейших творений средневекового имагинарного, – это легенды артуровского цикла.

Основные моменты этого литературного свода содержатся в романах Кретьена де Труа, написанных между 1160 и 1185 годом, и в прозаической легенде об Артуре первой половины XIII века. Тут видно, до какой степени творческое воображение средневековой литературы было движущей силой в создании имагинарного мира героев и чудес. История имагинарного позволяет сделать вывод о совершенно особом месте средневековой литературы в культуре, ментальности и идеологии эпохи, и тем более в том, что ей суждено было продолжить жить в веках. Артур – центральный персонаж большого литературного цикла, который называется «темой Бретани». С ним связано появление, а точнее – он сплотил вокруг себя целый ряд других героев, самые яркие из которых – Говейн, Ланселот и Парцифаль. Он создал этакую утопическую структуру – крайне редкий пример во всем христианском Средневековье – Круглый стол, участники которого – рыцари – образцовые герои, как мы еще увидим в главе «Рыцарь, рыцарство». Артур – это еще и связующее звено между героем-воителем, каким был он сам, и тем, кто покровительствует ему и предсказывает его будущее, от рождения до самой смерти, – Мерлином. И он же стоит у истоков возникновения таинственного чуда, которому не нашлось места в этой книге, поскольку оно практически исчезло из круга наших представлений, – Грааля. Грааль – магический предмет, нечто вроде дароносицы, поиски и завоевание которой выпадают на долю христианских рыцарей, особенно рыцарей Круглого стола. Это тот миф, в котором рыцарская христианизация в Средние века выражает себя наиболее явно. Утопия Круглого стола выявляет и те противоречия в средневековом обществе и культуре, каковые таит в себе мир героев и чудес. Круглый стол – это мировая мечта о равенстве, не нашедшая воплощения в средневековом обществе, иерархичном и проникнутом неравенством. И все-таки в феодальной идеологии есть стремление создать среди высшей касты, в среде знатных аристократов, институции и кодекс поведения, в основе которых лежит равенство. На языке жестов символом этого выступает поцелуй, которым сеньор обменивается с вассалом. Круглый стол, помимо того что он ассоциативно отсылает к глобальности универсума, к всеобъемлющести земного шара, есть также и мечта о равенстве, гарантом которой суждено быть Артуру и которая найдет свое социальное воплощение в мире аристократии.

Однако более, чем воитель и рыцарь, Артур является мифологическим воплощением истинного главы средневековых политических объединений, то есть Королем. Примечательно, что в самые ранние годы – как о том свидетельствует, например, мозаика плиточного пола церкви XI века в Отранте в Южной Италии – настоящее имя Артура было Arthurus rex, и в европейском поэтическом воображении Артур остается символом такого короля, который существует исключительно в форме демифологизированной, при этом не утрачивая и своего сакрального характера. Артур – король не только одновременно и подлинный и мифологический, он еще и владыка милленаристский. Мужчины и женщины в Средние века часто мечтали о том, как установится на земле царствие Веры и Добродетели, апокалиптический Миллениум, управляемый королем, пришедшим из истории. Этот мотив имел большой успех в восточных культурах, вспомним хотя бы сказку о спрятавшемся эмире. На Западе похожая роль досталась Фридриху Барбароссе, который не умер, а заснул в пещере, и особенно Артуру, ожидавшему в Авалоне момента, когда он сможет вернуться. Это тема Rex quondam, rexque futur us, короля времен былых и времен грядущих.

Тесно связанный с образом Артура, Круглый стол – объект мифологический, но есть и объект персонализированный, связанный с его именем еще теснее, – это неизменный спутник великих воинов и великих рыцарей: его меч. Волшебный меч, с которым не может управиться никто, кроме него самого, которым он чудесным образом убивает врагов и чудовищ, преимущественно великанов, и выбрасывание которого в озеро знаменует конец его жизни и его могущества. Этот меч зовется Экскалибур, и его исчезновение венчает мрачный эпизод смерти Артура, воссозданный крупным британским кинорежиссером Джоном Бурманом в фильме «Экскалибур». Персонализацию мечей мы встретим и у Карла Великого, и у Роланда: Жуайез, Дюрандаль, Экскалибур – вот они, сказочные помощники выдающихся героев. Артур прежде всего – воплощение взаимного союза, союза тех ценностей, что выработали Средние века. На этих ценностях, разумеется, лежит сильный христианский отпечаток, но это в первую очередь светские ценности героя-мирянина. В Артуре находят выражение два сменивших друг друга периода феодальных ценностей. В XII веке это воинская доблесть, в XIII – куртуазность. В индоевропейской традиции он был королем трифункциональным: по первой функции – королем священным, по второй – королем-воином и по третьей – королем-цивилизатором. Его образ хорошо иллюстрирует то, что крупный исследователь средневековой литературы Эрих Кёлер прекрасно определил так: «Двойной замысел куртуазного феодального мира: историческая легитимизация и выработка мифов».

Как и все герои – причем средневековых это касается в первую очередь, – Артур тесно привязан к определенным географическим местностям. Это места его битв, резиденций и смерти. Прежде всего это область его главных свершений, его сражений, завоеваний и побед: страна кельтов, Ирландия, Уэльс, Корнуэлл, Арморика. Это Тинтажель в Корнуэлле, где был зачат Артур, Камелот, фантастическая столица Артура на границе Корнуэлла и Уэльса. Это фантастические острова, такие, как Авалон. Это английский монастырь в Гластонбери, бенедиктинское аббатство на границе Уэльса, где в 1191 году якобы были обнаружены его останки и останки королевы Гениевры. Но есть и вдали от кельтского мира еще одно удивительное место, связанное с Артуром, находившимся между жизнью и смертью, королем выжидающим. Это место – вулкан Этна, в жерле которого, охраняемый от всех горестей, как повествует об этом изумительный сборник чудесных историй английского автора начала XIII века Гервасия Тильбюрийского, спокойно спящий Артур ждал своей участи – чудесного ли возвращения на землю или вознесения в рай. В этом случае не связан ли Артур с тем, что я называю рождением чистилища, в тот момент, когда его местонахождение неясно определяли где-то между Ирландией и Сицилией? Тогда этот кельтский король мог быть одним из первых обитателей того чистилища, слухами о котором был полон весь христианский мир.

Однако в христианской Европе – и эта черта сохранилась до наших дней – нет ни всемогущего героя, ни во всем удавшихся чудес. Герой – всего лишь человек, любой человек грешен, и феодальной верности неминуемо противостоит предательство злобных врагов. С другой стороны, если монархическая идеология и выстраивает образ короля как героя, она далека от придания ему абсолютистского характера, который будут настойчиво приписывать ему Ренессанс и эпоха классики. Артур – грешник, и Артура предают. Поддавшись вожделению, Артур совокупился с собственной сестрой, и от этого инцеста родился Мордред. Великому образу – великий грех, короли и герои (это касается и Карла Великого) частенько повинны в кровосмешении. Что до плода греха, Мордреда, то он – предатель, чей удел – смерть; Артур же, познавший и иное предательство – своей жены Гениевры, изменившей ему с его же вассалом Ланселотом, сам не единожды предавал Гениевру.

После Гальфрида Монмутского успех образа Артура неуклонно растет. Сперва его имя упрочивает политику английских королей династии Плантагенетов. Использование имен героев в политических целях – один из самых известных феноменов в истории, в особенности в средневековой европейской истории. При этом английские короли возвеличивали Артура в пику королям немецким и французским, которые в поисках историко-мифологических крестников все больше и больше разрабатывали образ Карла Великого. Такую роль сыграл в истории Европы этот двуликий тандем, то дополнявший, то противостоявший друг другу, – Артур и Карл Великий.

Успех Артура был таким стремительным, что уже в начале XIII века монах-цистерцианец Цезарий Гейстербахский будет рассказывать в своих Dialogus miraculorum («Диалогах о чуде»), как однажды монахи задремали во время проповеди их аббата и вдруг тот возвысил голос и сказал: «А теперь слушайте меня, братья мои, слушайте хорошенько, я расскажу вам о деле новом и необычайном: жил однажды король, который прозывался Артуром». При этих словах монахи просыпаются, оживляются, обращаются в слух. Артур стал героем даже в монастырях. Другой пример успеха образа Артура в средневековом обществе уже выходит за пределы аристократической среды – это успех имени Артур, который можно отнести к тому времени XIII–XIV веков, когда на христианском Западе формировалась современная антропонимика, присоединявшая имя к фамилии как раз в городских социальных сословиях. Мишель Пастуро наблюдательно подмечает распространение имени Артур и прочих имен, происходящих от имен главных рыцарей Круглого стола, подчеркивая, что имя, даваемое при крещении, никогда не является именем случайным, что оно – «первый социальный маркер, первый атрибут, первая эмблема». Он изучил частоту повторений имен рыцарей Круглого стола по приблизительно 40 000 оттискам французских печатей, имевших внутреннее хождение в конце XV века. Они показывают, что «играть в короля Артура» стало нормальным городским делом, а в некоторых регионах, например в Нидерландах и Италии, до середины XVI столетия развивалась настоящая «артуромания». Возвращаясь во Францию, скажем, что в подлинном выигрыше от такой артуровской антропонимической антропологии оказались – рыцарь Тристан с его 120 примерами, за ним следует Ланселот с 79 упоминаниями. Но очень близок к ним и Артур с 72 примерами, оставляя далеко позади Говейна (46 примеров) и Парцифаля (44 примера).

Как мы в этой книге еще увидим, очарование героев Средних веков, к XIV веку скорее заснувшее, пробудилось в XV, в том самом столетии, которое, как замечательно показал Йохан Хеизинга в «Осени Средневековья», оказалось жертвой самых невероятных вымыслов на рыцарские темы. Пробуждает к жизни Артура английский поэт Мэлори в своей большой поэме 1485 года «Смерть Артура». И в XV веке сладостная память об этом средневековом герое так свежа, что другой поэт, Спенсер, дарует ему новую жизнь в The Fairy Queen («Королева фей») (1590). На крыльях британского национализма Артур с легкостью переносится в воображение XVII века. Особенно он обязан великому композитору Пёрселлу, который написал оперу «Король Артур» на либретто великого Джона Драйдена, – король Карл II поначалу покровительствовал ему, и тем не менее увидеть свое творение на сцене он смог лишь незадолго до смерти, в 1691 году.

Наконец, в эпоху романтизма Артуру суждено пережить настоящее возрождение средневекового имагинарного. Ему повезло стать героем одного из самых великих романтических английских поэтов, Теннисона, который опубликовал свою «Смерть Артура» в 1842 году и до конца жизни составлял The Idylls of the King («Идилии короля»), которые все вместе были изданы в 1885-м. Примерно в то же время Артур обретает новую жизнь в произведениях художников-прерафаэлитов, особенно Данте Габриэля Россетти (1828–1882) и Эдварда Берн-Джонса (1833–1898). В музыке Шоссон под влиянием Вагнера – которому принадлежит решающая роль в возрождении героев и чудес средневекового имагинарного (особенно германского) – с 1886 по 1895 год сочиняет свою единственную оперу «Король Артур».

Наконец, новую жизнь достоинству средневекового героя Артура и главных его героических сотоварищей придает кинематограф. Жан Кокто начинает с переложения артуровской легенды для театра в пьесе «Рыцари Круглого стола» (1937). После войны как настоящие шедевры, так и фильмы, в которых Средние века изображены в искаженном и неверном свете, получают широкое распространение и хорошо воспринимаются публикой – это такие зрелищные произведения, как голливудские «Рыцари круглого стола» Ричарда Торпа в 1953-м; «Камелот», музыкальная комедия Джошуа Логана, в 1967-м. Назовем и великие образцы – «Ланселот Озерный» Робера Брессона (1974), «Парцифаль Уэльский» Эрика Ромера (1978) и «Экскалибур» Джона Бурмена (1981). В знаменитом фильме «Индиана Джонс и последний крестовый поход» (1989) Стивен Спилберг отправляет Харрисона Форда на поиски Грааля. Пародия, что тоже суть свидетельство популярности, заставляет посмеяться над Артуром как в превосходном фильме «Монти Пайтон и священный Грааль» (1975), так и в «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Тэя Гарнетта (1949) с Бингом Кросби. Да в конце концов, если придать мифическому королю черты Джорджа Буша – чем не новый облик героя Артура? Голливудский продюсер и ультраконсерватор Джерри Брюкхеймер недавно согласился финансировать впечатляющий по размерам бюджет роскошного кинозрелища Антуана Фукуа «Король Артур» (2004), где он изображает Артура, Гениевру и рыцарей Круглого стола как героев Англии, решившейся после окончания оккупации Римом разбить саксов, чтобы дать стране возможность следовать по пути прогресса. Он утверждает: «Есть отголоски между историей Артура и ситуацией в Афганистане и в Ираке – некогда Рим оккупировал Великобританию, и, когда эта страна избавилась от римлян, она встала перед необходимостью исполнить свою цивилизаторскую миссию борьбы против варварства». Королю Артуру еще не надоело повергать нас в изумление.

Кафедральный собор

Среди «диковинных» памятников Средних веков, завещавших европейскому имагинарному свой мифологический образ, особенно важны кафедральный собор и крепость.

Кафедральный собор – это символ первого из сословий средневекового индоевропейского общества, духовенства; укрепленный замок, или крепость, – символ второго сословия, военного. Мы могли бы добавить сюда еще и постройку, а точнее, ансамбль построек, представляющий производительную функцию третьего сословия, и это был бы город. Но хотя средневековый город и отличается весьма отчетливо от античного и от городов индустриальной и постиндустриальной эпох, в нем нет специфической самобытности, достаточной для того, чтобы быть представленным среди многочисленных чудес и диковин, которые описываются в этой книге. Однако при этом не надо забывать, что с точки зрения огромного множества мужчин и женщин Средних веков город прекрасен и полон чудес.

Термин cathédrale сперва возникает в Средневековье в виде эпитета: это кафедральная церковь, и существительным это слово становится лишь в XVII столетии, но в этой форме существительного приобретает необычайное распространение как в области словарного состава языка, так и в мире идеологии. «Кафедральный собор» происходит от латинского cathedra, церковная кафедра, то есть некое подобие трона, предназначенного для епископа, причем этот епископский трон выступает как один из ключевых элементов внутреннего убранства собора. Собор же прежде всего – и это тоже упрочивает его успешность – церковь епископа. Знаменательно, что наименование «кафедральные церкви» в европейских языках произошло не от одного, а от двух латинских слов. В Англии, в Испании, во Франции вошло в обиход словосочетание «кафедральный собор», происшедшее от епископской кафедры. В Германии и Италии собор называли словом, значением которого было «дом», domus, из чего получался Dom, по-итальянски duomo. Такой собор еще более, чем епископская кафедральная церковь, мог называться Домом Божиим.

Особый статус кафедрального собора будет подчеркнут его размерами. Кафедральный собор впечатляет именно размерами, как из-за того, что это главная церковь в каждом приходе и глава всех церквей, так и учитывая надобность собирать внутри всех верующих, из-за необходимости визуальным способом внушить им чувство благочестия. Сила его образа выражает себя как во внешней мощи, так и во внутренней грандиозности. В этом смысле кафедральный собор – наилучшее архитектурное выражение интимного сочетания внутреннего и внешнего, которое составляет суть духовности и чувственности Средних веков. Впечатляющий облик кафедрального собора нашел подтверждение уже в XX веке, когда научились фотографировать с воздуха. Увиденный как вблизи, так и издалека, с внешней или с внутренней стороны, или же снятый с большой высоты, кафедральный собор еще и сегодня – строение вне всяких норм. Небоскребы, единственные здания, которые могут посоперничать с соборами своими размерами, главным образом высотой, очевидно, невзирая на присутствующую в их замысле определенную символичность, лишены духовности кафедральных соборов, заметной сразу даже глазам неверующих или представителей других, нехристианских религиозных и культурных конфессий.

Кафедральный собор – постройка с долгой исторической судьбой. Появившийся в IV веке, он и сегодня еще живет двойной жизнью: первая из его функций – быть церковью, площадкой для отправления культа, и вторая – его мифологическая жизнь в сфере имагинарного. Собор кажется вечным – и тем не менее мало строений подверглось такому количеству изменений за время своей исторической эволюции. Собор возникает в IV столетии с признанием христианства как разрешенной, а потом и официальной религии Римской империи и выдвижением епископа в ряд сильных мира сего, облеченных мощью и влиянием.

Собор древних времен Средневековья до самого тысячного года – это не просто в самом полном смысле слова очень большая церковь, но город в городе, ансамбль строений, которые называли «епископской группой» или «кафедральной группой». Эта группа в основном состоит из двух церквей, баптистерия, епископских покоев, дома для духовенства, больницы, школы. Позже вторая церковь исчезает, баптистерий перемещается в церковь в более скромном виде купели, дом для духовенства становится огороженным участком, где располагаются каноники, больницы становятся независимыми и конкурируют с городскими госпиталями, которые разрастаются начиная с XIII–XIV веков, а школы отделяются от собора. Эпоха Каролингов в области соборов выделяется тем, что каноники проникают и во внутреннее пространство – за пределами собора у них огороженный участок, а внутри это место для клира с предназначенными для них стульями с высокой спинкой, – и главное здесь то, что проводилась линия раздела между присутствующими прихожанами и духовенством. Клир был скрыт от взглядов паствы, богослужение совершалось уже не лицом к прихожанам, а спиной к ним, собор теперь лишь едва мог справляться с ролью культового и литургического объединителя между епископом, канониками, духовенством и толпой верующих.

Своей эволюцией церкви и особенно соборы были обязаны основным обстоятельствам эволюции исторической. В такой эволюции можно различить два основных течения. Одно из них – демографический рост. Между тысячным годом и XIII веком население Западной Европы, по всей вероятности, удвоилось. С другой стороны, пространство, предназначенное для верующих в соборе, становится еще и коллективным пространством более или менее светским, местом для встреч и общения, что делает кафедральные соборы чем-то вроде внутренних форумов той эпохи, когда урбанизация, с которой соборы тесно связаны, расцветала бурными темпами. Мне думается, что больше всего размеры и внешний вид соборов изменило все-таки второе течение; его можно назвать архитектурной модой. Хотя принято считать, что главным двигателем исторической эволюции стала функциональность, следует подчеркнуть важную роль моды, очень заметную начиная с XI–XII веков. В частности, переход от романского стиля к готике происходит под давлением меняющегося вкуса. Ведь готика дает кафедральным соборам возможность проявить те оригинальные черты, какие возникли еще начиная с IV века.

Торжество высоты, торжество света, подчеркивающего широту внутренних пространств, распространение башен и шпилей на колокольнях, подчеркивающих примат высокого над низким, стремление к благородному и возвышенному, которым характеризуется средневековая духовность, – именно эти черты готический стиль и придает кафедральным соборам. Ролан Рехт подчеркивал, вместо мнимой преемственности между романским и готическим стилями, совершенно новый в готической архитектуре характерный разрыв: «В ней присутствует первый радикальный разрыв с римской Античностью и раннехристианской эпохой, в отличие от романской архитектуры, которая эту традицию наследует. Этот разрыв основывается на технических новшествах – изобретении стрельчатых арок, поддерживающих свод, наружных подпорных арок, разработке каменного каркаса и тонкой стены, – которые все чаще и чаще позволяют возводить здания еще выше, еще легче и еще светлее. Но и это еще не все. Готическая архитектура покровительственно относится к быстро обрастающему украшениями профилю лепки, который отвечает все более утверждающемуся рациональному началу, придавая каждой несущей конструкции определенную функцию. Это обогащение сообщает соборному телу такую пластичность, что тени и свет вступают в диалог большой драматической напряженности. Это приводит к усилению визуальных эффектов. Усилению, которое сопровождает все более заметную заботу Церкви о том, чтобы на первое место выдвинуть Инкарнацию».

Встреча кафедрального собора с готическим стилем произошла еще и под влиянием некоторых исторических феноменов, воздействие которых продолжается по сей день. Первый из них – усиление роли епископов после григорианской реформы, которое во второй половине XII века освободило Церковь от влияния светской феодальной власти. Второй – это усилившаяся роль короля в возведении соборов. Разрешение на постройку собора надо было испрашивать у короля. Этой прерогативой короли пользовались более широко в зависимости от внимания, каковое они еще с конца XII века уделяли тому, что называлось строительством современного государства. Так соборы оказались связанными с возникавшими государствами и зарождающимися нациями. Городской памятник, кафедральный собор должен был стать памятником государственным. Готика еще усилила рациональный аспект в структуре соборов. Крупнейший американский историк искусства Эрвин Панофски подчеркивал параллелизм между готическим стилем соборов и схоластической мыслью. Кафедральные соборы еще и сегодня возвышаются подобно высшей форме одной из основополагающих черт европейского духа – сочетанию разума и веры. Стоит добавить, что этот период был еще и временем быстрого обогащения христианского мира, которым он особенно обязан развитию сельского хозяйства и коммерциализации излишков сельскохозяйственной продукции. Вознося хвалу Шартру, Пеги знал, что говорил, так выразившись о его кафедральном соборе: «Это венок колосьев, который никогда не завянет». А американский историк искусства Генри Краус, развенчивая фантастическую гипотезу о том, что в Средние века соборы якобы возводились без денежных средств, просто на дары прихожан и посредством их же даровой рабочей силы, доказывает, что, по его выражению, gold was the mortar (все цементировалось золотом).

Готический стиль также позволил соборам лучше наполнять архитектурные элементы высоким смысловым содержанием. Тут речь идет о портале, и в особенности о портале западного фасада собора. Соборная паперть, портал соборов, первым крупным воплощением которого стал в XII веке кафедральный собор Сант-Яго де Компостеллы, усиливает спасительную роль соборов, напоминая о евангельском изречении Христа Ego sum janua, «Я есмь врата», означающем, что попасть на небеса могут только набожные и благочестивые. Таким образом подчеркивается эсхатологический характер собора, проявляющийся и в таком, увы, совершенно исчезнувшем по причине невежества послесредневекового духовенства (за исключением Шартрского собора) элементе, как лабиринт. Роль порталов еще и в том, что они позволили полностью вывести за пределы собора скульптуры. Выведение скульптур вовне собора, на его портал, позволило предложить восхищенным взорам паствы – и для ее поучения – как изображения царей Иудеи и Израиля (с легкостью узнаваемых в соборе Парижской Богоматери и отождествленных с французскими королями, чьи отбитые в эпоху Революции головы были в 1977 году обнаружены в парижском частном доме), так и образы истории в ее христианской интерпретации, Страшный суд, конец исторического времени.

К этому аспекту, еще так недавно одному из наиболее спорных, надо добавить уже в те времена проблему использования в соборах красок. Название блестящего эссе Алена Эрланд-Бранденбурга «Когда соборы раскрашивали» подчеркивает, как анахронично сегодня выглядят и внутреннее убранство, и внешние стены кафедральных соборов. Однако фанатичные приверженцы возвращения к использованию красок, зачастую пользуясь совсем неподходящими «звуком и освещением», не должны забывать, что в расцветке статуй и стенных ковров соборы концентрировали силу божественного белого свечения, навстречу которому были широко распахнуты.

Важным моментом готических кафедральных соборов был период, который описывает Жорж Дюби в своем главном труде «Времена кафедральных соборов» – на его основе он потом сделал прекрасный телевизионный фильм. Это был период с ИЗО по 1280 год. В этот период, пользуясь его же выражением, «горизонты европейской цивилизации глубочайшим образом изменились». Это время ознаменовалось невиданным соперничеством в возведении соборов все более грандиозных, все больше устремленных ввысь. Это то самое, что Жан Гимпель назвал «мировым рекордом духа». Средневековые соборы подали пример XX веку с его «мировым рекордом духа» – построением небоскребов. Самым большим собором был Амьенский, площадью в 7700 квадратных метров, строившийся с 1220 по 1269 год. Собор Парижской Богоматери, возводившийся начиная с 1163 года, имел высоту сводов 35 метров, Богоматери Шартрской, возводившийся начиная с 1195-го – 36, 5 метра; Богоматери Реймсской в 1212 году достигал 38 метров; Амьенской в 1221 году – 42 метров. Такая чрезмерность приводила к катастрофам. Своды кафедрального собора в Труа рухнули в 1228 году. Башня собора в Сансе обвалилась в 1267-м, и – катастрофа, приобретшая символический характер, – клирос кафедрального собора в Бовэ, чемпион по высоте, достигавший 48 метров, обрушился в 1284-м.

Весь этот период строительство готических кафедральных соборов особенно процветало во Франции, точнее, в регионе Иль-де-Франс, так что это искусство иногда именовали «французским искусством». Некоторые большие французские соборы действительно послужили образцом для соборов в Южной Франции или в других европейских регионах. После пожара в 1174 году кафедральный собор в Кентербери вдохновился собором в Сенсе; начиная с 1220 года собор в Бургосе копирует собор из пяти нефов в Бурже, и после 1248 года собор в Кельне берет за образец соборы в Амьене и Бовэ. В Нарбонне папа Климент IV, в прошлом архиепископ города, в 1268 году публично выражает пожелание, чтобы будущий собор «подражал» северным кафедральным соборам Французского королевства. Но самое главное здесь то, что очень скоро соборы покрывают лицо всей Европы. Если в Скандинавии сооруженный в XII столетии Лунд в Швеции остается собором романского стиля, то Роскильде в Дании – переходный от романского стиля к готике – превращается в нечто вроде национального собора; подобное же происходит и в Праге во времена правления императора Карла IV – там в XIV веке подрядчиком и руководителем строительных работ был француз; перестроенный в XIV веке в готическом стиле Гнезно – национальный польский кафедральный собор, и в то же время в Южной Испании испанские христиане присоединяют к кафедральному собору в Севилье восхитительную мусульманскую башню Хиральду.

Разразившийся в XIV веке кризис, осушив множество источников финансирования соборного строительства, оставляет на территории Европы недостроенные кафедральные соборы, возвышающееся ностальгическими руинами воплощение недостижимости идеала. Таковы соборы в Нарбонне, в Сиене, кафедральный собор в Милане. Последний, когда миланцы пожелают в середине XIV века достроить его, станет объектом ожесточенных споров, где в роли технических изобретателей соборной конструкции ломбардские каменщики схлестнутся с французскими мастерами, умение и опыт – с математической наукой. Ремесленная традиция выступит против университетского знания. Миланский собор достоит недостроенным до XX столетия, но этот спор так и останется примером того, какие проблемы возникали из-за памятников, не знавших себе равных, – такими были кафедральные соборы.

Прежде чем проследить эволюцию кафедральных соборов после XV века, следует заметить, что термин «кафедральный собор» сегодня стал общим обозначением некоей конструкции экстраординарной величины и значимости. В таком значении термин применяли и к мыслительным построениям, и к средневековым литературным произведениям. Эрвин Панофски видел в «Сумме теологии» Фомы Аквинского схоластический кафедральный собор, а Жорж Дюби считал «Божественную комедию» Данте «последним из кафедральных соборов».

В XVI столетии таких соборов больше не возводили, а те, что уже были, затронул вандализм протестантов, но готический образец кафедрального собора сохранился. Так, собор в Орлеане, разрушенный в 1588 году протестантами, был восстановлен в готическом стиле. С другой стороны, Тридентский собор инициировал движение, позволяющее восстанавливать в ансамбле собора присутствие светских элементов и упразднить пристройки и внешние конструкции, отводившие прихожанам место в глубине нефа. Собор времен Контрреформации старается структурально и пространственно выразить то, что в социальном и символическом смысле характеризовало памятник нагляднее всего, – это место благочестивой экзальтации для всех, от епископа до последнего из прихожан. Так, к началу XIX века были разрушены все разделяющие амвоны, кроме соборов в Оше и Альби. XVIII век, как мы уже упоминали, был временем испытаний для кафедральных соборов по причине полного безразличия епископов и каноников-«рационалистов» к имагинарным элементам этих памятников. На беленые стены были нанесены разноцветные краски, пестрые витражи заменили плитками матового стекла, был разрушен лабиринт. Но самые серьезные испытания выпали на долю кафедральных соборов в период Революции. Мишенью революционеров они стали из-за связей с королевской властью, из-за своих богатств, сосредоточенных в виде реликвий, и по причине рухнувших связей между верой и разумом. Собор превращали то в башню Разума, как в Париже, то в башню Природы, как в Страсбурге. Тем не менее, за крайне редкими исключениями, кафедральные соборы не уничтожали.

Французская революция возродила принцип, введенный в IV веке Константином, – совпадение церковных приходов с административными округами. В новых департаментах были введены епархии. Количество кафедральных соборов сократилось до 83. Наполеон уменьшил количество епархий до 52. Так он мог зорче присматривать за епископами, из которых хотел сделать функционеров высокого ранга, преданных лично ему – тому, кто так любил говаривать «мои генералы, мои префекты, мои епископы».

Реставрация восстановила 83 епархии. С окончанием революции кафедральный собор словно берет разбег для нового символического возрождения. Собор становится одним из важнейших романтических мифов, и в роли его певца выступает Шатобриан, чьей важной заслугой является то, что он воскресил в памяти иной, в ущерб камню, более ранний материал для возведения соборов – простую древесину, придававшую кафедральному собору священное происхождение от лесов Галлии. Романтическая метафора собора как леса живет с тех самых пор. Бодлер воскликнет: «Могучие древа, страшите вы меня, как будто кафедральные соборы…»

Важный момент возрождения кафедральных соборов связан с романом Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Именно во Франции в конце XIX века, в постромантическую эпоху и вслед за ней, отмечается расцвет соборного мифа. И вот Верлен торжественно произносит:

Влеком безумием креста неповторимым,

На крыльях камня, о собор безумный.

Гюисманс воздвиг символистский собор в своем произведении «Кафедральный собор» (1898), вдохновленном Рескином. После Констебля и Фридриха, изобразивших романтические соборы, Моне стал рисовать свои, импрессионистские, – Руанскую Богоматерь при самом разном дневном освещении, с тысячей оттенков, а Клод Дебюсси воскресил своей музыкой «Затонувший собор».

При этом в XIX веке наблюдается еще два иных важных течения, завершающих возвращение кафедральным соборам их значения. В Германии романтизм устанавливает все более тесные связи между германской традицией, политической властью и готическим искусством соборов. Лучше всего это выразилось в достраивании собора в Кельне с 1824 по 1880 год, когда он был торжественно открыт императором Вильгельмом П. Другое важное течение – это работа по «научной» реставрации кафедральных соборов, происходящая на фоне нового страстного увлечения историей и, как говорил Мишле, усилий по полному восстановлению прошлого. Воплощением этого духовного процесса и подобной практики выступает реставрация собора Парижской Богоматери. Она была подготовлена архитектором-предтечей Виле, который в своей «Монографии о церкви Богоматери в Нуайоне» (1847) настаивает, говоря о кафедральных готических соборах, на «связях между происхождением и развитием новой архитектуры и социальной революцией XII века». Великий реставратор собора Парижской Богоматери Вьолле-ле-Дюк, эхом вторя этой концепции, напишет в 1856 году в своем «Толковом словаре французской архитектуры»: «В конце XII столетия возведение кафедральных соборов стало необходимостью, поскольку оно выражало возмущение и протест против феодальной власти». И еще Вьолле-ле-Дюк утверждает: «Соборы XII и XIII веков, с моей точки зрения, – символ французской нации и самый мощный призыв к объединению».

Для XIX века, страстно увлеченного историей, охваченного националистическим угаром и кипучим демократическим духом, кафедральный собор – это великий памятник. Споры вокруг светского характера общества в конце XIX и в начале XX веков тоже находят свое выражение в позициях великих писателей и художников той эпохи относительно соборов. Если великий скульптор Роден в книге «Кафедральные соборы Франции» (1914) заявляет, что «соборы – это синтез страны, вся наша Франция – это кафедральные соборы», и соответственно считает их вечными, то Марсель Пруст, в своих «поисках утраченного времени», видит, как соборы гибнут. Отсюда и его полная безнадежности статья в «Фигаро» от 1 августа 1904 года «Смерть соборов».

XX век отнюдь нельзя назвать временем исчезновения соборов, он определяется как период скорее их возрождения, а не упадка. Установилось равновесие между ролью собора как места отправления культа для верующих и его же ролью как пункта паломничества туристов. О подобном восприятии собора как места особенного, мифологического свидетельствует и распространение его образа в театре. Архиепископ Кентерберийский Томас Беккет был в 1170 году убит в своем кафедральном соборе по наущению короля Англии Генриха II. В 1935 году великий английский поэт американского происхождения Т.С. Элиот сделал эту историю сюжетом своего «Убийства в соборе», триумфально обошедшего все западные театры.

II Ватиканский собор принял сбалансированное постановление о кафедральном соборе. Наконец собор обрел новые значимость и авторитетность. Он, по выражению Пьера Нора, которое ему подсказал Андре Вошез, стал «местом памяти», и, с учетом будущей перспективы связей между «веровать» и «видеть» по Ролану Рехту, стал «визуальной системой». Кафедральный собор остается местом очарованным и очаровывающим.

Карл Великий

Карл Великий – персонаж исторический, великий памятник как истории, так и имагинарного, еще при жизни все больше становившийся мифом.

Характерные вехи личности (742–814) и его царствования (771–814), сопровождающие развитие фигуры Карла Великого до образа мифологического героя, – это его восхождение к власти, его войны и завоевания, обретение им императорской короны, важность институций и законов, придуманных им для своей империи, и расцвет мероприятий в области культуры, оставшихся в истории под названием «ренессанса Каролингов».

Карл Великий прежде всего – наследник новой франкской династии, и вместе со своим отцом Пипином Коротким и старшим братом Карл Оманом, рано умершим в 771 г., он, впервые у франков, дважды проходит ритуал священного миропомазания – во второй раз, в 754-м, ритуал был совершен папой Стефаном II.

Карл Великий прежде всего – воин, что характерно и для большинства средневековых героев; количеством и значительностью военных походов, побед и завоеваний он повергает в изумление людей своей эпохи. Его основные враги – это германские племена, которых называют «саксами», по отношению к ним он проявит страшную свирепость и казнит множество пленных, что возмутит даже самых преданных ему современников. Продвигаясь дальше на восток, он разобьет и покорит баварцев, аваров и, в Италии, ломбардцев, что принесет ему ореол покровителя папской власти. На окраинах своего королевства он создаст буферные регионы, то есть границы, проведенные не линейно, которые в германском языке назовут Mark, a на языке франков marches. Важнейшие из этих marches появятся у земель Скандинавии, перед краями славян, бретонцев и северных народов Испании. Впервые с конца V века в западной истории Карл Великий получил императорскую корону в Риме из рук папы Льва III на Рождество 800 года в базилике Святого Петра, а не в кафедральной церкви пап и епископов Рима – соборе Святого Иоанна Латеранского. Так сложилось то положение, из-за которого по ходу развития всего Средневековья замутился реальный образ Карла Великого. Подобно Артуру, Карл Великий главным образом – король, король франков, но получение императорского титула, сопровождавшееся особым ритуалом коронования в Риме, превратило его в исключительную фигуру, стремившуюся подтвердить свое превосходство над другими христианскими королями, используя величие и обаяние возвращения к Античности и к Римской империи. Это раздвоение статуса на королевский и императорский было одновременно и его силой, и его слабостью. Если, с одной стороны, оно позволило Карлу Великому и, в меньшей степени, другим императорам Средневековья утвердить свою власть выше королевской, то с другой, отдалило его от королевского статуса, который являлся самым выразительным и высоким символом средневековой политической власти. Зазор между функциями королевской и императорской властей был еще и одной из главнейших причин эфемерного характера конструкции власти Каролингов. Эволюция Европы вела к основанию наций, а не к деятельности империи. Под покровительством Карла Великого императоры продолжали творить неподлинную политическую реальность, Священная Римская империя германской нации утверждала в одно и то же время и германский характер, и престиж римской коронации.

Но еще до самого недавнего времени миф о Карле Великом бытовал главным образом у наций – наследниц его империи. Среди своих современников Карл Великий начал приобретать мифологические черты в трех областях. В области пространственной, ибо он расширил свою империю до неслыханной протяженности; в области институций, в особенности учреждения законов, пригодных к действию во всей империи, и капитуляриев, и основанием такого учреждения, как разъездные представители государя, missi dominici; и, наконец, в области культурной – это введение основ среднего образования, открытие школ для будущих монахов и отпрысков аристократии, которые много позже приобретут, в сущности, мифическую значимость. Только после смерти, но довольно быстро в XI веке Карл Великий обретет прозвание великого – magnus. В таком переходном состоянии от истории к мифу изложено «Житие» этого персонажа, составленное около 840 года франкским аристократом Эгингардом, хорошо знавшим Карла, главным образом в его последние годы. Эгингард старается придать своему герою реалистический характер, однако попадает в сильную зависимость как от литературного произведения, которому подражает, «Жизни двенадцати цезарей» римского историка Светония, так и от франкского патриотизма, который он разделяет. Верный избранному античному образцу, Эгингард набросал физический портрет Карла Великого так, чтобы он находил продолжение в его мифологическом образе. Карл Великий выглядит весьма внушительно, и чем дальше, тем чаще это подчеркивается, причем тут имеется в виду его физическая мощь. Император прекрасен и статен, ростом примерно около двух метров, «если мерить до самой макушки круглой головы, глаза живые и большие, нос немного превышает обычные размеры, красивые седые волосы, лицо веселое и искрящееся радостью». Однако, по Эгингарду, у него чересчур толстая и короткая шея, слишком большой живот и слабый голос. От такого портрета остается только одно впечатление – колосса, которое и подтвердила эксгумация его трупа.

«Житие» Эгингарда позволяет понять, что, согласно блистательному исследованию Клаудио Леонарди, если происхождения Карл был германского, а присвоить старался традицию романскую, то все-таки с самого начала, по выражению Винэ, «сей король был с головы до пят франком». Карл Великий был, подобно всем героям, особенно средневековым, с одной стороны, тесно связан с определенными географическими местами, а с другой – со своей гробницей, ведь культ основных героев Средневековья, королей и святых, начинается и развивается от их гробниц. Среди связанных с Карлом Великим мест одно из главных, вследствие коронации 800 года, – это Рим. Затем, после того как этот странствующий король устраивает многочисленные стоянки и пытается основать возможную столицу в захваченной Саксонии, особенно в Падерборне, его выбор падает на Аахен, или, по-французски, Экс-ля-Шапель. Аахен – это при жизни Карла Великого огромная строительная площадка, призванная утвердить его власть и послужить его мифологизации после смерти. Громадный церемониальный зал и большая восьмиугольная часовня расположены на обоих концах двух длинных галерей, заключающих королевский и императорский дворец в его двойной роли, как семейной, так и управленческой. Аахен – единственная столица средневекового героя. Но эта столица быстро приходит в упадок. Она более не является основным местом императорского пребывания; она служит только для коронации новых императоров, таких, как короли Германии, утрачивая к началу XVI века и эту роль. После коронаций Карла Пятого в 1520 году и Фердинанда I в 1530-м эту функцию у Аахена перенимает Франкфурт. Мы еще поговорим о недавнем возрождении Аахена, или Экс-ля-Шапеля. Превратности судьбы гробницы Карла Великого рассказаны в прекрасной книге Олафа Б. Радера «Гробница и власть» (2003). Тело Карла Великого обладало такой притягательной силой и могло, как верилось, так мощно прибавить власти эксгуматору, присутствующему на вскрытии гробницы, что захоронение открывали, вполне возможно, в 1000 году, бесспорно – в 1165-м и несколько раз в XX веке, последний – в 1998-м. Эксгумация 1000 года, совершенная по приказу императора Отона III, не преминувшего и торжественно объявить о том, что отоновской династии покровительствует именно Карл, разумеется, была совсем не такой, какой описывает ее около 1030 года хронист из Новалезе:

«Мы вошли и предстали пред Карлом. Он не был простерт на ложе, по обыкновению тел других умерших, но сидел, как живой, на престоле. На голове была золотая корона. Скипетр он держал в руках, обтянутых перчатками, которые были на концах пальцев проколоты отросшими ногтями. Над ним нависал балдахин из камня и мрамора, который нам частично пришлось разбить, чтобы войти внутрь.

Когда мы вошли, распространилось сильное благоухание. Мы пали ниц и поклонились ему. Тем временем император Отон надел на него белые одежды, подстриг ему ногти и привел в порядок все, что было разбросано вокруг. Тление не тронуло его членов, разве только не хватало кончика носа, который император тут же прикрыл тонкой золотой пластинкой. Он вынул изо рта один зуб, привел балдахин в прежний вид и ушел».

Если и можно себе представить, что вскрытие гробницы имело место, что хорошо согласуется со склонностью Отона к мифологии и с нравами тысячного года, то безусловно то, что труп Карла Великого в гробнице сидящим быть не мог. Такой ритуал не был бы одобрен Церковью, и этот вымысел мог лишь подчеркнуть значимость королевских атрибутов, regalia, для королей-героев. К мечу – а у Карла Великого он имел прозвание Жуайез – добавляются корона и, в данном случае, трон. Но даже если труп Карла Великого появился здесь, чтобы усилить престиж образа героя, – доказательством смертности даже героя прежде всего выступают смерть, скелет. Результатом эксгумации Карла Великого должно было стать наличие скелета – то есть царственный герой должен, как и все люди, ждать воскресения в конце времен. Впрочем, для Карла Великого, как и для Артура, действительна и другая характерная черта героев с королевским титулом: у них есть свои слабости; они не святые. Очень скоро после смерти Карла Великого заговорили о его грехе. Карл Великий сумел при помощи Церкви скрыть расторжение брака с многочисленными женами, этот факт доказывает, что король франков был полигамен. Поистине небывалая привязанность, которую император питал к собственным дочерям, очень рано наталкивает на подозрение в инцесте, а поскольку такое, как мы уже видели, охотно приписывали героям и королям, то грех Карла Великого – это инцест с собственной сестрой, а плод инцеста – Роланд. Так средневековое обыкновение окружать королей-героев членами их семей и рыцарями великих заслуг откликается в Карле Великом. В этом мифологическом ансамбле можно будет встретить вместе с Карлом Великим его племянника Роланда, пэров и доблестных витязей, рыцарей-героев Средневековья, то в одиночестве, то с выстроенным окружением: семья, двор.

Эксгумация 1165 года, произведенная Фридрихом Барбароссой в Аахене, имеет отголосок, на котором стоит остановиться чуть подробнее. Вот как рассказывается о ней в императорской грамоте от 8 января 1166 года:

«…и поэтому, неся нашу веру в деяниях и славных заслугах полного святости императора, ободренного свершением нашего дорогого друга Генриха, короля Англии, и с одобрения и под властью сеньора Пасхалия, на советах всех владык, как церковных, так и светских, мы имеем для возвышения, поклонения и канонизации святого императора, державшего официальный двор на Рождество в Экс-ля-Шапель, куда его полное святости тело было спрятано из опасения перед врагами и где благодаря божественному прозрению мы смогли его отыскать. Мы возвысили и превознесли его 29 декабря во славу и хвалу Христу, ради упрочения Империи, приветствие нашей дорогой супруге, императрице Беатрисе; и сыновьям нашим Фридриху и Генриху, при большом стечении владык и в присутствии огромного числа духовенства и народа, в гимнах и песнопениях духовных, с почтением и благочестием».

Во время церемонии в Аахене в 1165 году в истории мифа о Карле Великом произошло одно событие – это недолговечное возведение императора в сан святого. В процитированном тексте Фридрих Барбаросса хорошо прорисовывает контекст этих постановлений. Упоминание о короле английском Генрихе II связано с усилиями, каковые предпринимал этот последний для канонизации англосаксонского короля Эдуарда Исповедника папой Александром III. А ссылка на Пасхалия II содержит напоминание о папе, который мог бы без проблем своей властью канонизировать Карла Великого, однако Фридрих Барбаросса не только стремился утвердить собственную власть в вопросе канонизаций, но также и знал, что Пасхалий II, избранный папой при его участии, не обладал достаточным влиянием, чтобы самому провозглашать святых согласно канону. Впрочем, все именно так и произошло. Оставив Пасхалия II антипапой, Церковь, все больше утверждавшая официальное право канонизации за папской властью, не замедлила провозгласить Карла Великого святым. Любопытно, что память об этой святости сохранилась в фольклоре, возникшем на обочине мифа о Карле Великом, и император к концу XIX века, как мы еще увидим, превратился в покровителя школяров: в школах, в том числе и в светских, праздновали день святого Карла Великого, и, особенно во Франции, пирушка в честь лауреатов общего экзамена 28 января стала традицией, не имеющей никакого отношения к месту Карла Великого в каноническом церковном календаре.

Миф о Карле Великом развивался на протяжении всего Средневековья. Главные регионы, где он был воспринят и разработан, – это Франция и Англия, а также Италия, три главные области исторической империи Каролингов. По мере возникновения национального чувства развернулась даже настоящая дуэль между немцами и французами за то, чей покровитель Карл Великий. Но миф о Карле Великом перешагнул границы центра христианского мира. О его проникновении к славянам говорит словарь, в котором имя собственное Карл превратилось в имя нарицательное со значением «король», особенно в русском и польском языках: крал, король, краль, кроль, что подчеркивает, насколько Карл-король был фигурой более значимой, нежели он же как носитель императорского титула. Любопытно, что миф о Карле Великом проник и в мир крестоносцев. С конца XI по XIII век Карл был одним из покровителей, или знаковых фигур, всего предприятия христианских крестоносцев. Туг, конечно, можно говорить об огромном влиянии популярных литературных произведений, «Песни о Роланде», «Путешествий Карла Великого в Иерусалим и Константинополь». Карл Великий был христианским мифом, который перешагнул пределы пространства собственно христианского: он и в Испании, и в византийском мире, и в мусульманской Палестине.

Миф о Карле Великом проник даже в края скандинавов. Приблизительно между XII и XIII веком была сложена древнескандинавская сага о Карле Великом, скорее всего, по наущению Хокона IV Хоконарсона, короля Норвегии, правившего с 1217 по 1263 год. «Сага о Карле Великом» насчитывает десять «ветвей», первая из которых излагает жизнь Карла Великого; третья связывает ее с историей героя Хольгера Датчанина; седьмая рассказывает о путешествии Карла Великого в Иерусалим и Константинополь; восьмая посвящена битве в Ронсевальском ущелье; наконец, в десятой и последней вокруг фигуры Карла Великого и его смерти объединены всевозможные чудеса и знамения.

А вот внешность Карла Великого претерпевала изменения. Герой Эгингарда, хотя и изображен главным образом в преклонные годы, был безбород и физически крепок. Невозможно датировать ту пору, когда Карл Великий превратился в «седобородого императора». Седые волосы с портрета, написанного Эгингардом, должны были в соответствии с развитием моды – тут, вероятнее всего, можно усмотреть сравнение с лицом Христа – увенчаться и появлением седой бороды. Она украшает нижнюю часть лица Карла Великого и в «Песни о Роланде», где он частенько, впадая в печаль и уныние, рвет на себе седые власы бороды. В Германии образ мифического императора достигает апогея в большом тронном портрете, нарисованном в 1512 году Дюрером для зала реликвий в Нюрнберге, где образу седобородого императора придан своеобразный характер, и миф о Карле Вликом после некоторого отступления на второй план вновь обретает важную роль в эпоху романтизма и политического подъема Пруссии в XIX столетии.

Во Франции эволюцию мифа о седобородом императоре лучше всего понять, следуя, конечно же, за Робером Морисси. В XII веке Карл Великий появляется в «Псевдо-Турпине», династия Капетингов изо всех сил старается установить связь с мифическим королем и императором. Это redditus ad särpem Karoli, возвращение к родству и преемственности с Карлом. Этот результат был достигнут при Филиппе-Августе. С одной стороны, король берет в жены Изабеллу из Эйно, дочь Бодуэна V, графа Фландрского, причисляющего себя к отпрыскам каролингской крови, а с другой, каноник церкви Святого Марсилия Эгидий Парижский в своей длинной поэме «Каролинус», написанной в 1195–1196 годах, призывает юного сына Филиппа-Августа, будущего Людовика VIII, брать за образец Карла Великого.

С XV по XX век Карл Великий переживает времена забвения, но никогда не исчезает из обихода совершенно, и его миф внезапно воскресает в самые разные периоды. Свидетельство того, как прекрасно помнит Карла Великого французское имагинарное, находим у поэта XV века Франсуа Вийона. Рефрен его баллады «Сеньоры прошлых дней» звучит так: «Но где же славный рыцарь Карл Великий?», а модный двор Филиппа Доброго, герцога Бургундского, вовсю зачитывается «Хрониками и завоеваниями Карла Великого». Наиболее сильный момент культа Карла Великого – это царствование Карла VIII (1483–1494), который выставлял себя новым Карлом Великим и, отправляясь в итальянские военные походы, заявлял, что великий Карл покровительствует ему. История гуманистической эпохи расцвечивает образ Карла Великого нюансами, тогда как предлагавшиеся французам исторические герои все больше – эта тенденция достигает кульминации в эстетике Революции – брались из Античности, а точнее – древнеримской Античности. Этьен Паскье в своих «Ученых записках о Франции» (1560) десакрализует Карла Великого. Классическая эпоха старательно и беспочвенно делает из Карла Великого абсолютиста, предвестника Короля-Солнца. Вольтер видит в Карле Великом антигероя и в мифологической системе французских королей заменяет его Генрихом IV.

Один из самых серьезных моментов воскресения Карла Великого – это, конечно, наполеоновское время. К этому причастен и сам Наполеон: он совершает путешествие в Аахен и проводит свою коронацию по образцу коронования Карла Великого, подчиняя церемонию папе, но сделав его роль еще меньше тем, что церемония происходит не в Риме, а в соборе Парижской Богоматери, а император французов сам возлагает себе на голову корону, которую Карл Великий, без сомнения, принял из рук Льва III. Романтики с воодушевлением ухватились за Карла Великого, и Виктор Гюго, открывая символику гробниц в мифологии героев, в «Эрнани» (1830) заставляет будущего Карла Пятого преклонить колени пред гробницей императора:

«Да, Карл Великий, ты!

О, так как ты решил, наперекор преградам,

Что мы сейчас должны стоять с тобою рядом,

Наполни грудь мою, из сумрака могил,

Величием своим, порывом гордых сил!

Дай мир постигнуть мне, но с зоркостью твоею.

Он мал, но я его коснуться все ж не смею.

Открой мне тайну жить, царить и побеждать!

Скажи, что лучше гнать врагов, чем их прощать!

Ведь так?

Когда уж нет тебя, Германии владыки, —

Скажи, возможно ль что свершить мне,

Карл Великий?»[1]

Начиная со второй половины ХIХ века миф о Карле Великом почти умирает, за одним удивительным и значительным исключением: хоть Карл Великий уже и не святой покровитель всех школяров, зато теперь он стал их светским покровителем. Он посещает школы; он внимательный инспектор национального образования; это средневековый Жюль Ферри. Наконец, после Второй мировой войны Карл Великий возрождается вместе с европейским строительством. Пока историки бурно обсуждают вопрос, можно ли считать Карла Великого первым великим европейцем, сам Карл, которым не слишком интересуются ни кино, ни телевидение, становится символом франко-германского примирения и покровителем Европы. Оборотистый муниципалитет города Аахена учреждает после Второй мировой войны премию Карла Великого, которую присуждают как видным европейским деятелям – от Жана Моне до Аденауэра и Роберта Шумана, так и великим европейцам с другой стороны «железного занавеса», например чеху Вацлаву Гавелу, поляку Геремеку и даже великим американцам, покровительствующим Европе, в частности Биллу Клинтону. Карл Великий – замечательный пример того, как бывали забыты и потом возрождались к жизни исторические герои, ставшие мифами, иллюстрация непрерывности истории имагинарного.

Укрепленный замок, или крепость

Замок, ставший мифом средневекового общества и европейской цивилизации, – это замок укрепленный, или крепость. Слово «крепость» вошло в употребление лишь в 1835 году, в процессе романтического возрождения средневекового имагинарного.

Еще со Средних веков его часто путают с дворцом, однако необходимо тщательно различать их как в истории реальной, так и в истории мифа. Дворец обладает двумя характерными особенностями, которые отличают его от укрепленного замка. Прежде всего, он – обиталище королевское или, по крайней мере, княжеское, тогда как в укрепленном замке живет простой сеньор, даже в том случае, если замки, подобно простым сеньорам, могли строить и короли, и из двух характерных функций замка – военной и жизнедеятельной – на дворец переходит главным образом вторая, тогда как первая остается характерной чертой крепости.

Крепость тесно связана с феодализмом, и ее часто повторяющийся образ в европейском имагинарном подтверждает, что феодальная эпоха и ее система с X века до французской революции были фундаментальной стратой европейских материальной культуры, социальных отношений и символики. В целом можно проследить медленную, но постоянную эволюцию укрепленного замка, от функции защищенной крепости до роли жилища. Крепость была тесно связана с военной активностью, и тем показательнее, что ее трансформация решительным образом вырастала из технической революции XIV–XV веков, когда появилась артиллерия. Стены крепости больше не могут устоять против пушек, и замок постепенно превращается в реликт, символ, в руины, вызывающие у многих ностальгию. Но если иметь в виду интересующий нас сейчас длительный период Средних веков, можно предложить хорошее определение укрепленного замка: это «жилая» крепость.

Сначала, в X–XII веках, крепость возникает в двух формах: в Северной Европе в виде башен и неприхотливых укрепленных жилищ, возведенных на природных или насыпных возвышенностях, – это крепость на холме; в Южной Европе такой ранний замок предпочитали возводить на природных возвышенностях или в гористых местностях, то есть на скалах. Вопреки тому, что иногда пишут, замки на холмах и на скалах строились вовсе не главным образом из дерева: с самого начала крепость возводится из камня и, как и собор, является свидетелем возвращения и возвышения камня в Средневековье. Вообще говоря, замок, как и монастырь, неотделим от окружающей его природы. Замок укоренил феодализм в самую почву. В этом его отличие от кафедрального собора, встроенного – хотя и в доминирующей роли – в глубь города и вступающего в отношения с природой лишь тогда, когда романтическое имагинарное, как мы уже видели, сравнивает его с лесом. В противоположность ему замок, даже при том, что в некоторых районах Европы он возводился прямо в городе, например в Нормандии (Кан), во Фландрии (Гент) и особенно часто в Италии, остается связанным с сельской местностью и еще теснее – с природой. Он представляет собой феодальное единство пространственной системы возводимого строения, как в реальности, так и в европейском имагинарном.

Развитие замков на холмах приводит в XI–XII веках к возведению крепостей, которые останутся в европейском имагинарном как визуальные образцы укрепленного замка. Это прежде всего главная башня – донжон (слово, произошедшее от dominionem, место, принадлежащее сеньору), и его этимология ясно указывает на то, чем был в своей основе укрепленный замок – центром управления. Право укрепления и, стало быть, возведения укрепленного замка было королевской прерогативой. Но в том и состоит одна из характерных черт феодализма – он лишал королевскую власть ее привилегий в пользу сеньоров. Кастеляны, которым замки сперва доверяли монархи, быстро становились их хозяевами. И когда пошел обратный процесс, когда короли и принцы принялись заново овладевать этими замками – это превратилось в длинный и знаменательный эпизод феодальной эпохи, наступивший после того периода, который Жорж Дюби назвал временем «независимых округов под управлением кастелянов», с начала XI до середины XII века. Герцоги Нормандские, короли Англии, графы Барселонские, короли Арагонские с легкостью отвоевывали власть над замками у их собственной аристократии, а вот борьба первых королей из династии Капетингов против кастелянов Иль-де-Франса в XI–XII веках была долгой и трудной.

Замок распространился по всей территории христианского мира, где поначалу появился в приграничных областях, в зонах конфликтов. Так, в местах соприкосновений с иберийским исламом, например в Каталонии, с X века количество замков насчитывалось дюжинами, а Кастилия обязана им своим названием. По мере строительства в эпоху феодализма во владениях сеньоров развиваются либо укрепленные деревни, либо замки, заставляющие переселиться жителей сеньориального владения – частично или всех. Пьер Тубер, изучавший этот процесс в области Лаций, предложил термин incastellamento, ставший одним из украшений словаря средневекового феодального языка. Укрепленные замки с XI по XVI век возводили повсюду, но были регионы, особенно активные в этом плане из-за военных конфликтов и вторжений феодалов. Так, Уэльс, столь вожделенный для англичан, к XIII веку весь покрылся замками. Таким образом, Европа остается регионом, изобилующим замками, христианские государи Реконкисты обещают или заселить уже существующие замки, или построить их для своих воинов, следующих за ними на завоевание этих земель и тех же замков. Тогда-то и родилось известное выражение «замки в Испании», которое еще в ту пору обозначало в христианской Европе понятие воздушного замка, то есть такого, о котором можно лишь мечтать.

Частично еще в те времена, а частично в новейшем и современном европейском имагинарном некоторые укрепленные замки приобрели впечатляющий персонализированный характер. Не обладая духовностью кафедрального собора, укрепленный замок выставляет напоказ свою символическую мощь и заставляет признать себя самодостаточным образом средоточия силы и власти. Например, одно из первых серьезных столкновений между христианскими нациями случилось в XII веке между Францией и Англией из-за возведения в самом сердце французской территории, оспариваемой англичанами, крепости Шато-Гайяр, построенной королем Ричардом Львиное Сердце в конце XIII века. Его расположение на острове Сены показывает, насколько важен был этот аспект укрепленного замка, связанный с окружающей его средой и с эффектностью внешнего вида.

Около 1240 года император Германии, король Сицилии Фридрих II приказал возвести в Пуйи Кастель дель Монте. Архитектурой и орнаментальными украшениями Фридрих II превратил этот восьмиугольный замок в настоящий шедевр, объединивший великие традиции христианской и мусульманской архитектуры той поры.

Обычно выразительнейшим образцом сохранившейся средневековой крепости считают замок де Куси, который граф Ангерран III приказал отстроить между 1225 и 1245 годом. Вот как его описывал археолог: «Вот подлинный замок тех лет, притом из самых впечатляющих, с его трапециевидной планировкой, четырьмя угловыми башнями, с чудовищной громадой главной башни, взмывающей над очень длинным фасадом, абсолютно изолированной от куртины и даже от ближайших построек глубоким рвом: и по своим размерам эта крепость велика и примечательна: стены высотой 6 метров, башни высотой 40 метров, высокий донжон 55 метров и 31 метр в диаметре».

Если замок в окружении природном – это преимущественно образчик феодальной крепости, то не менее достойные примеры представляют нам и замки, построенные в городе. В Париже, рядом с дворцом Сите – который является именно дворцом, – короли династии Капетингов приказали возвести нечто долгое время служившее укрепленной резиденцией, и это был Лувр; так же и врата поясных укреплений Филиппа-Августа, которые использовали в качестве королевской тюрьмы, стали символом крепости – оплота тирании – Бастилии. Французская революция началась со взятия и разрушения этой крепости.

Во времена герцогов Нормандских, королей Английских, замок настойчиво проникает как в их нормандскую резиденцию в Кане – где тщательные раскопки, произведенные Мишелем де Буюаром во второй половине XX века, положили начало современной науке о замке, кастеллологии (замковедению), – так и в их английскую столицу, где лондонский Тауэр, основанный Вильгельмом Завоевателем в конце XI века, является характерным образцом городского замка. В Италии самый почитаемый, хотя и не всегда самый независимый владыка, папа, производит перестройку памятника Античности, громадной гробницы императора Адриана, в крепость одновременно военную и жилую – в замок Святого Ангела, Кастель Сант-Анджело. Когда в XIV веке папы уходят из Рима в Авиньон, они приказывают возвести там один из самых эффектных укрепленных замков, резиденцию, которая, несмотря на то что называется Папским дворцом, представляет собою прежде всего крепость. Если во Флоренции великие княжеские фамилии, начиная с Медичи, предпочитают строить скорее дворцы, чем замки, то в Милане в XV веке семейство Сфорца приказывает построить крепость-резиденцию, сохраняющую и образ и функции укрепленного замка, Кастелло Сфорцеско.

Замок тем временем эволюционирует. Пьер Боннасси так определяет эту эволюцию: «Первые донжоны были тесными и неудобными, они зачастую состояли из одной-единственной комнаты для гостей и бесед (aula) и спальни (camara), где вместе спали кастелян и вся его mesnie (семья и подчиненные), однако обстановка господской жизни быстро расширилась вместе с процессом обогащения, вызванного экономическим ростом. В XII и XIII веках кастелян уже в состоянии щедро выказывать главную добродетель эпохи: великодушие (или скорее широту натуры), его въезд в крепость обставляется в виде праздника, а сама крепость становится привилегированным центром сладкой жизни: отныне замок – среда обитания куртуазной цивилизации.

Тогда и расцветает то, что назвали «жизнь в замке»: помимо функций власти и обороны, жизнь в замке теперь отличается «манерами, культурой, известным искусством жить, роскошью и наслаждением».

В XIV веке наблюдается распространение подъемных мостов, окружающие замок деревянные галереи заменяют на сложенные из камня и поставленные на подпоры галереи с бойницами, возрастает количество двойных укреплений и барбаканов, и, в больших и вновь возводимых крепостях, оборонные укрепления доходят до вершин башен и куртин, образуя широкую террасу, как можно видеть в парижской Бастилии или в замке короля Рене в Тарасконе. Если внутренняя меблировка остается скромной, то текстильное убранство комнат становится все богаче – подушки и тканые ковры, занавески, обивка. Пользуясь словами Жана-Мари Песеза, «замок конца Средневековья все больше открывается во внешний мир, и дневной свет льется в комнаты через настоящие окна, зачастую попросту загороженные решетками, хотя иногда все-таки застекленные или хотя бы обклеенные бумагой или промасленной холстиной; по обе стороны окна – подстилки, каменные скамейки, выступающие прямо из толстых стен, они умеют создавать атмосферу общения более интимного, чем просторные залы». Вместе с каменными галереями и другими архитектурными диковинками укрепленный замок обретает и собственный мифологический образ.

Замок продолжает распространяться по всей территории христианского мира. Примером этого может служить Польша. Там, как можно видеть, были возведены как крепость рыцарей Тевтонского ордена в Мариенборге, так и новые городские замки польских королей. В XV веке рядом с кафедральным собором на центральной возвышенности Кракова в Вавеле строится Королевский замок. Придется ждать до 1611 года, пока польский король, перенеся столицу из Кракова в Варшаву, построит Королевский замок и в ней, и он, несмотря на явный характер резиденции, сохранит внешний вид и функции военной крепости. В ходе Второй мировой войны немцы разрушили Королевский замок в Варшаве, и все кончилось тем, что поляки решили восстановить его, что было как попыткой коммунистического режима завоевать расположение польского населения, так и – особенно – символом национального польского возрождения. Руководство восстановительными работами было поручено крупному польскому историку Александеру Жейштору. Так в конце XX века, совершив траекторию по историческому имагинарному, замок, как и кафедральный собор, тоже стал национальным символом.

В XV веке замок, и без того уже давно связанный с празднествами, становится подлинно театральным местом, театром жизни и театром мира (theatrum vitae, или theatrum типах). В ту эпоху место театра, который возродится к жизни позже и не без трудностей, еще занимали кафедральный собор и замок, игравшие роль театрального пространства в промежутке между Античностью и новейшей историей. Наиболее законченной и рафинированной моделью можно считать княжеский замок конца Средневековья Меюн-сюр-Йевр, сейчас почти полностью разрушенный, однако его легендарный облик в миниатюре можно видеть на картинках к «Великолепному часослову герцога Беррийского» начала XV века: «Если в нижнем ярусе построек укрепленного замка – отвесные башни, обманные нижние валы, суровость стен, протяженность рвов, то в верхнем ярусе он разворачивает перед нами всю изысканность уходящей готики: стеклянные окна, щипцы крыш с коньками, ощетинивающихся верхушками колоколен, выступы с громадным каменным рыцарем высотой шесть метров, возвышающимся на островерхой крыше залы для приемов, опорные балки и повсюду скульптуры, цветные изразцы с гербовыми символами герцога Жана Беррийского: лилией, медведем и раненым лебедем». Замок Меюн-сюр-Йевр словно сошел со страниц волшебной сказки о феях, материализовав мечту, прообразом которой начиная с XI столетия был укрепленный замок.

В период между запустением из-за неспособности противостоять артиллерии и бытовому дискомфорту и разрушениями, коим подверглась часть замков со стороны таких власть имущих, как Людовик XIII и Ришелье, стремившихся покончить с феодализмом, укрепленный замок более или менее погружается в летаргический сон. Упоминание образа замка в энциклопедиях XVIII века показывает, что в век Просвещения он стал обозначением ретроградного сельского феодализма.

Романтики, разумеется, воскресили замок. Путешествуя по Рейну, Виктор Гюго был очарован полным ностальгии силуэтом замков, и в те же годы движение за реставрацию, в ходе которого национальный немецкий романтизм вновь отстроил кафедральный собор в Кельне, способствовало обновлению, зачастую в фантастической манере, и тех крепостей, что украшали срединную равнину Рейна. Примером может служить реконструкция замка Штольценфельс, возведенного архитектором Арнольдом фон Изенбургом (1241–1259) – в 1688 году этот замок был разрушен войсками Людовика XIV. Город Кобленц в 1802 году смог похвалиться перед прусским князем Империи, будущим Фридрихом-Вильгельмом IV, только своими руинами. Тот поручил восстановление архитектору Карлу Фридриху Шинкелю, который занимался им начиная с 1836 года. Вышло смешение романтического воскрешения средневекового стиля с буржуазным духом стиля бидермайер XIX столетия. В этой реконструкции привлекает внимание театральный аспект; по правде говоря, это и было задумано как театр для княжеских представлений, гармонично сочетавший здание с ландшафтом. Внутреннее убранство прославляет средневековое рыцарство посредством настенных полотен на исторические сюжеты, оружия и доспехов.

Другие впечатляющие реконструкции замков будут осуществлены по совету власть имущих второй половины XIX века. Во Франции примером может послужить реконструкция, которую Вьолле-ле-Дюк сделал для императора Наполеона III и императрицы Евгении, – восстановление замка Пьерфон, построенного в начале XV века и теперь лежавшего в руинах. В восстановленном виде Пьерфон с его прославлением военных героев также стал образчиком возрождения средневековых восприятия мира и символики. Собор Парижской Богоматери и замок Пьерфон – то, что великий архитектор оказался еще и настоящим мастером воскрешения прошлого, отнюдь не случайно. Иной пример, еще более известный, – это ряд напоминающих призрачные видения замков «во вкусе Средних веков», построенных по приказу безумного короля Людвига II Баварского (1864–1886). Главные из них – Неушванштейн, Линдерхоф, Херреншиемзее, Хохеншвангау. Он и сам был перевезен в один из своих замков, называвшийся Берг, и утопился в окружавших его болотах.

Замок, как и собор, во времена романтизма превратился в метафору. Так, Жерар де Нерваль, которого неоступно преследовали мысли о замках, воспел «замок души человеческой», что, конечно, в свою очередь вдохновило Рембо:

О времена года, о замки,

Разве есть душа без изъяна?

И Верлен, сидя в одиночной камере в тюрьме Монс, превращает свою темницу в «замок души»:

Замок, волшебный замок,

Где душа моя возрастала.

Но замок может быть и знаком тирании. Виктор Гюго в романе «Девяносто третий год» именно так изображает крепость Де Ля Тург в лесу де Фужер. Здесь отношения между замком и природой навевают чувство страха: «Чудовище из камня вырастало из деревянного чудища». И, подводя итог крепости как символу тирании, Гюго пишет: «Ля Тург выглядел тем роковым следствием прошлого, которое в Париже зовется Бастилией, в Англии – лондонским Тауэром, в Германии – Шпильбергом, в Испании – Эскуриалом, в Москве – Кремлем, в Риме – замком Святого Ангела. Там, в замке Ля Тург, все 1500 лет Средневековья сосредотачивались вассальное рабство, право землевладения, феодализм».

А вот в польской национальной литературе ХIX века лежащий в руинах замок становится символом замка славы, который необходимо восстановить. Туг можно вспомнить Мицкевича с его знаменитыми «Паном Тадеушем» и «Гражиной», литовской сказкой о замке в Новогродеке, или Северина Гощиньского с романом «Король замка» (1842). Воплощением такого замка-мечты о рыцарской славе является замок Курник, близ Познани, с его залом трофеев и всем убранством.

В XX веке и вплоть до наших дней замок, сотворенный Средневековьем и доставшийся нам от него, по-прежнему волнует европейское имагинарное. В эпоху Средневековья крестоносцы пересадили его на палестинскую почву во время крестовых походов – как главный элемент христианского мира. Зрительным образом такого замка стала крепость Рыцарей в Сирии. Поразительно то, что один из самых легендарных авантюристов XX века, Лоуренс, до того как вступить в борьбу с арабами в окрестностях развалин своих замков, нарисовал и прокомментировал их историю в докторской диссертации, которую он в молодости защитил в Оксфорде.

В целом образ крепости, все еще полный смысла для западного имагинарного, напоминает о той эпохе, когда война шла повсюду, и о том, что ее главный герой – сравнимый со святым, отмеченным милостью Божией, – был воином, который, прежде чем прославиться геройством, прославился и достоинствами своего жилища, тесно связанного с войной.

Другой пример того, как образ крепости присутствует в европейском имагинарном, – то значительное место, какое замок занимает в мире детства. Укрепленный замок – объект для упражнений на уроках рисования. Им полны комиксы, фильмы, телепрограммы, театрализованные действа с педагогически выстроенным историческим колоритом. Среди всех средневековых чудес именно укрепленный замок приумножил свое влияние воздействием на души и на чувства детей.

Рыцарь, рыцарство

Пьер Боннасси точно определил проблему, с которой связано изучение средневекового рыцарства. Он писал: «В понятии рыцарства очень трудно отличить его мифологическую составляющую от реальной».

«Именно миф – миф о рыцаре, влюбленном в абсолют и мстящем за обиженного, – пройдя сквозь легенду и литературу, а в конце концов и через кинематограф, остался в коллективном мышлении. Иначе говоря, тот образ средневекового рыцаря, какой сложился у всех нас сегодня, – не что иное, как образ идеальный: в точности так хотела бы быть изображена сама рыцарская каста, вполне преуспевшая в утверждении такого своего облика с помощью труверов», – продолжает Боннасси.

Обращение к истории возникновения того или иного слова всегда проливает свет на проблему, и слово «рыцарь», или «шевалье» – chevalier, – появляется в средневековом вокабулярии с опозданием: первоначально употреблялось слово miles, обозначавшее на классической латыни солдата, а в позднее Средневековье – свободного воина. Очевидно, что шевалье связан с лошадью (cheval), и рыцарь – это прежде всего тот, кто хотя бы имеет коня и умеет биться верхом. В идеологии рыцарства прилагательное chevaleresque (рыцарский) было очень распространено, надо отметить, что слово это произошло от итальянского cavalleresco, которое вошло в язык в XIV веке в своем первоначальном виде, а на французский было переведено только в XVII. Термин, ныне нейтральный, даже скорее позитивный, возник в довольно критическом контексте, если не просто в насмешку. Он наводит на мысли о Дон Кихоте. Лошадь рыцаря была, очевидно, лошадью особой породы, мощной, но и пригодной для быстрой езды, охоты, битвы, так что она должна была весьма отличаться от грузных рабочих лошадок, которые постепенно распространяются по всему средневековому Западу. Это боевой конь.

Поскольку рыцарь – прежде всего воин, чем во многом и объясняется его достойное положение в обществе, где, несмотря на всеобщее стремление к миру, война идет повсеместно, стоит сказать несколько слов о его военном снаряжении. Основные его элементы – это длинный обоюдоострый меч, пика с древком из бука или ясеня с заостренным железным клинком-наконечником, деревянный обшитый кожей щит, который может быть самых разнообразных форм – круглый, продолговатый или миндалевидный. Твердый римский панцирь заменяется на бруань – кожаный плащ с широкими рукавами, покрытый металлическими чешуйками-пластинами, тесно подогнанными одна к другой по тому же принципу, по которому кроют шифером крышу. Шлем, как правило, – не более чем простой колпак из металла, иногда его металлический остов обшивали кожей. Главная эволюция этой экипировки, произошедшая за эпоху Средневековья, – замена бруани на кольчугу, прикрывающую все тело, от плеч до колен, с разрезом внизу для удобства верховой езды, какой ее можно увидеть на вышивке из Байе конца XI века. Эти металлические кольчуги, отлично защищавшие от ударов меча, не слишком хорошо предохраняли от ран, наносимых пиками, которые вовсю применялись в соответствии с обновленной техникой военной атаки, представлявшей собою самый основной прогресс в средневековой тактике ведения боя. Как подчеркивает Жан Флори, средневековый рыцарь должен был располагать значительными финансовыми средствами, чтобы купить себе одного или несколько коней и тяжелое снаряжение; должно было у него быть и свободное время, ибо помимо частой тренировки средневековому рыцарю необходимо было заявлять о себе в праздничных боях, на турнирах и даже на охоте, которая чаще всего становилась его исключительным уделом, если предпринималась вне тех территорий, которые в Средние века твердо считались охотничьими угодьями королей. То есть можно сказать, что уже с точки зрения военной рыцарство стремится свестись к аристократической элите.

Рыцарство возникает в XI веке. Сословие milites (а на народной латыни – caballariï) около тысячного года широко распространяется в Северной и Центральной Франции, потом, в XI веке, в Средиземноморье и, наконец, в остальных регионах христианского мира. Эти milites одновременно и воины на службе у более важных сеньоров, и хранители замков на службе у своих господ; многие из таких кастелянов становились свободными и сами превращались в независимых рыцарей в течение XI и XII веков.

Возникновение таких milites происходило в атмосфере подозрительности, питаемой Церковью по отношению к воинам, которых часто считали просто разбойниками. Это недоверие к ним появилось в контексте повсеместного стремления духовенства к миру, около тысячного года, которое ставило своей целью обуздать грубость воинов и подчинить их требованиям Церкви и христианства. Тогда рыцари и обрели в качестве своей миссии защиту вдов и сирот, а говоря совсем широко – всех сирых и неимущих, включая не носивших оружия людей, каковыми были первые купцы.

Тем временем в XI веке ускоряется эволюция, отдалявшая Церковь и средневековое христианство от пацифистского духа первоначального христианства. Церковь утвердилась в мысли о необходимости и даже пользе войн при определенных обстоятельствах. Эволюция оформилась окончательно, когда в конце XI века Церковь сама предприняла священную войну – то есть крестовые походы. Война за имя Божие и за слабых была одобрена новыми ритуалами, которые стали чем-то вроде рыцарского крещения, торжественного обряда посвящения в рыцари. Доминик Бартелеми недавно поддержал мысль о взаимном проникновении идеалов рыцарства и идеалов христианства, которое могло лежать в основе феодального строя.

Особенно благоприятствовали развитию такого рыцарского христианства просторы Иберийского полуострова. Реконкиста, то есть возвращение полуострова христианам, главным образом отвоеванное ими у мусульман военным путем, выдвинула на первый план рыцарей, которые стали достойным образцом не только для христиан полуострова, но и для всех жителей христианского мира. Замечательный портрет таких caballeros andantes espanoles набросал Мартин де Рикер.

Образ рыцаря был настоятельно необходим и христианским королям, при том, что двойственность их деятельности не должна была вызывать подозрений у юстиции и мешать процветанию. Средневековым королем, без сомнения стяжавшим себе лучший образ короля-рыцаря, был английский король Ричард Львиное Сердце (1189–1199). Многие историки сходятся во мнении, что король Франции Людовик IX (Людовик Святой) не смог воплотить собой образ короля-рыцаря; однако в действительности образ короля-миротворца, которым он себя и прославил, в его времена не противоречил образу короля-рыцаря, одинаково доблестно проявившего себя как в войне с англичанами, так и – главным образом – в крестовом походе. В Жуанвиле можно увидеть сохранившееся изумительное изображение Святого Людовика, который верхом, с мечом в руке пересекает мол, ведущий в Египет.

Христианизация рыцарей сопровождалась еще и настойчивыми ссылками на святых, которые выступали их покровителями и выходили на первые места в средневековой агиографии. В Центральной и Восточной Европе покровителем белого рыцарства неожиданно стал темнокожий рыцарь святой Маврикий, но особенно распространился по всему христианскому миру пришедший с Востока святой Георгий. Можно сказать, святой рыцарь, потому что его религиозная и общественная роль проявилась в часто изображаемом эпизоде из жития святого Георгия – он убил дракона, чтобы освободить принцессу. Святой Георгий был образцом куртуазного рыцаря, чьи сила, смелость и святая суть служили защите слабых.

На протяжении всех Средних веков отношения между Церковью и рыцарями – несмотря на крестовые походы и принятие теории праведной войны – были непростыми, что хорошо видно на примере истории турниров. Эти турниры, которые с известной натяжкой можно сравнить с большими спортивными состязаниями наших дней, живо интересовали не только рыцарское сословие, но и безумствующие толпы. Они не только поднимали боевой дух и повышали умение, но служили и развлечением: Жорж Дюби в «Воскресенье в Бувине» великолепно показывает, какое важное экономическое значение придавалось этому начинанию. Однако Церковь видела в этом неуправляемое прославление насилия, поворот от праведной войны к возбуждающему зрелищу и находила слишком явным мирской и даже языческий аспект этих соревнований. Пыталась она и наложить на турниры запрет. Особенно постарался Четвертый Латеранский собор 1215 года, исключивший их из христианского обихода. Однако тут успеха добиться не удалось. Турниры, запрещенные Церковью в 1139 и 1199 годах, были разрешены, хотя и подконтрольно, в Англии Ричардом Львиное Сердце (1194), после некоторого затишья продолжались в XIII веке, а после того, как Церковь в 1316 году отменила запрет, пережили даже небывалый подъем. Развиваясь, королевства старались ассимилировать турниры, организуя их сами и особенно введя должность их распорядителей, герольдов. Такое возвращение турниров было яркой чертой того самого расцвета XV века, который Йохан Хейзинга называл «осенью Средневековья». Одним из самых знаменитых устроителей таких блистательных турниров в Средние века был король Рене Анжуйский, граф Прованский и король Неаполитанский, закончивший процесс организации турниров в своих странах составлением огромного иллюстрированного труда «Трактат об устроении и смете турнира» (ок. 1460).

Рыцарство было наиболее характерным выражением феодального строя. И, как мы уже видели, в конечном счете оно с известной легкостью объединило свой аристократический характер с религиозной ритуальностью и монархическими институциями. Жорж Дюби прекрасно показал, как Уильям Маршал (1147–1219), еще при жизни прозванный «лучшим рыцарем мира», престижностью своего положения и продвижением по социальной лестнице был столь же обязан непререкаемому уважению к правилам рыцарской чести, сколь и благосклонности короля Английского. Жорж Дюби видит в нем если и не лучшего, то по крайней мере образцового рыцаря, и вот как он его описывает: «Младший сын без имения. Стал богатым человеком и бароном, но как хранитель его жены и ее сыновей. Облечен королевской властью, но как хранитель слишком юного короля. Не мог вообразить, что достигнет таких высот власти. Не был рожден для исполнения таких обязанностей, не обладал титулом, который достался бы ему по крови, ни по ритуалу священников. Без иных достоинств – и те, кто, восславляя его, повторяя его собственные слова, выражая то, что он сам им внушил, возвеличивали его добродетель, никогда не желали этим сказать ничего другого, кроме одного: что у него слава лучшего рыцаря мира. И только своему превосходству, и ничему другому, обязан был он таким высоким восхождением своим. Благодаря крепкому телу, не знавшему усталости, мощному, ловкому в конных упражнениях, благодаря мозгу, очевидно слишком малому, чтобы излишние рассуждения могли препятствовать природному расцвету его телесной крепости: мало мыслей, притом кратких, и в своей тупой силе упорное следование очень примитивной этике военных, чьи ценности выражаются тремя словами: храбрость, щедрость, верность. Особенно благодаря своей на удивление долгой жизни».

Эволюцию рыцарского образа иллюстрируют рыцари Круглого стола. Идеалы храбрости в XII веке, они на протяжении XII и XIII веков превращаются в героев куртуазной любви. Как прекрасно показал все тот же Жорж Дюби, главную роль в обоих периодах этой истории сыграли люди молодые. Взыскавшие замков, земель и женщин – даже если в том, что касается последнего пункта, Жорж Дюби поддался влиянию Кристиана Марчелло-Ниция, высказавшего предположение, что в куртуазной любви под маской дамы зачастую скрывался юный красавчик: «В обществе столь милитаризованном не была ли куртуазная любовь на самом деле любовью между мужчинами?» Кристиан Марчелло-Ниция напоминает, что Жорж Лакан считал: в области гомосексуального «куртуазная любовь так и осталась неразгаданной».

Как бы там ни было, куртуазная любовь, пережитая в мечтах или в действительности, идеальная или плотская, только усиливала имагинарный элемент, с самого начала взятый рыцарством на вооружение. И Жорж Дюби наглядно показывает нам, что рыцарство, будучи социальной моделью, являлось еще и моделью культурной. Три основных цели храброго и куртуазного рыцаря – это приключение, честь и слава. Эрих Кёлер прекрасно описал, что собою представляло рыцарское приключение.

Любая цивилизация более или менее тесно связана с географическим пространством. Средневековое христианство структурировало и подчинило себе пространство европейское. Оно создало разветвленную сеть обустроенных «пунктов», где активно шла жизнь (церкви, места паломничества, замки), но – в большей степени – расчертило Европу по принципу пространства для передвижений, в котором лес еще тогда был как реальным, так и сказочным. В такой обстановке рыцарь – это в основном тот, кем и оказывалось большинство средневековых рыцарей: странствующий рыцарь. Крестовый поход – самое безумное из таких странствий.

Средневековый рыцарь, как по авантюрности своего характера, так и за неимением наследственного титула, отличался от аристократа. Это хорошо определил Жан Флори: «На протяжении всех Средних веков судьбы аристократии и судьбы рыцарства пересекались; но никогда эти два слова не были синонимами, а их значения – эквивалентными; рыцарство видело, что его блеск сияет все сильней, притягивая аристократию, которая руководила им, до такой степени, что она взяла на себя и членство, и контроль, а потом, в широком смысле, и исключительное право. Так благородное «объединение» элитных воинов в XIII веке стало элитистской корпорацией знатных рыцарей, после чего, уже к концу Средневековья, трансформировалось в братство особ знатного происхождения с почетными свойствами».

Как часто бывает, рыцарство не избежало такой расплаты за успехи, как насмешка. Ромен Вольф-Бонвэн объединил два любопытных рассказа XIII века под названием «Рыцарство глупцов» (1990). Это пародия на куртуазный «Роман о Фергюсе» и на эротическое фаблио «Трюбер». Примечательно то, что герои, наивные и недалекие, по-старофранцузски называющиеся nices, похожи на юного Парцифаля из начала романа Кретьена де Труа. Не следует ли из этого, что сирота, воспитанный матерью в уединенной глуши, – это и есть примерный образец дитяти, которое, пройдя через приключения, станет рыцарем? В любом случае такая мораль, подлакированная христианством, будет составлять одно из основных слагаемых европейской идеологии и ментальности. Выйдя из возраста невинности, рыцарь сможет, живя в мире, где иногда встречаются и волшебные персонажи, как мы еще увидим в образе Мелюзины, и сам стать одним из феерических героев: есть рыцари «fae», «очарованные рыцари». Между XII и XV веком история рыцарства претерпевает два важных изменения. Прежде всего это возникновение военных монашеских орденов, «рыцарей Христовых». Это завершающая точка в повороте христианства к войне. Немыслимое до XI века появление типажа, объединяющего в себе воина и монаха, происходит во время крестовых походов, когда во второй половине XI века папа Григорий VII вводит в обиход выражение miles Christi (рыцарь Христов) в контексте абсолютно военном. Именно чтобы защитить Святую землю, защитить ее обитателей христианского вероисповедания, защитить пилигримов, и возникают эти новые ордена. В 1113 году создан странноприимный орден Святого Иоанна Иерусалимского; в 1120-м – орден тамплиеров. Другая почва, на которой рождались военные ордена, – это Иберийский полуостров времен Реконкисты: между 1158 и 1175 годом основаны орден Калатравы, орден Сантьяго, а в Португалии – орден Эворы, будущий Ависский духовный военный орден. Германцы учреждают на Святой земле, в Акре, дом для приема больных, который в 1198 году становится военным орденом. Наконец, третье географическое пространство возникновения таких военных орденов – это земли язычников на северо-востоке Европы. В 1202–1204 годах орден меченосцев учрежден в Ливонии, в 1230-м Тевтонский орден возникает в Пруссии, и в 1237-м меченосцы и тевтонцы объединяются. Потеряв Сен-Жан д'Акр, христианские военные ордена, Рыцари Христовы, отступают на Кипр. Тем временем набирающие силу в Европе христианские монархии все менее склонны терпеть эти разнородные сообщества монахов-воинов. Под влиянием французского короля Филиппа Красивого папа Климент VII в 1308 году приказывает арестовывать тамплиеров по всему христианскому миру, и Венский собор в 1312 году упраздняет орден тамплиеров. В Польше, где тевтонские рыцари обосновались в Мариенборге, постоянные конфликты с польскими королями закончились впечатляющей польско-литовской победой над тевтонскими рыцарями при Грюнвальде (Танненберге) в 1410 году. Уцелеют только сбежавшие в 1530 году на Мальту госпитальеры – орден, посвятивший себя исключительно гуманитарной деятельности, коей занимается и по сей день.

Другой важной переменой в истории рыцарства было учреждение в XIV и XV веках королями и князьями декоративных орденов, каковые они по собственной прихоти закрепляли за важными светскими особами, которых стремились отличить или привязать к себе. В 1330 году Альфонс Кастильский основывает первый светский рыцарский орден; Эдуард III Английский в 1348-м – знаменитый орден Подвязки; Иоанн Добрый в 1351-м – орден Звезды. В XV веке самым знаменитым из этих творений был орден Золотого пуна, основанный в 1430 году герцогом Бургундским Филиппом Добрым. Такие ордена напоминали братства и могли в будущем быть основаны простыми рыцарями. Так, Бусико в начале XV века учреждает орден «Зеленого щита с Белой Дамой», посвятивший себя заботе о чести девушек и дам, пострадавших от насилия в ходе Столетней войны, и составляет восторженный трактат о старинных рыцарских ценностях. Эти рыцарские ордена свидетельствуют о ностальгии по прошлому и о возрождении артуровской мистики. Они пытаются обессмертить «восхваление славы, чувство чести, щедрости и величия души».

Вот в такой атмосфере в лоне чудесных героев рыцарского средневекового мира рождается и начинает утверждаться новый мотив. Речь о девяти богатырях. Эта тема отображает концепцию средневековых эрудитов, стремившихся доказать, что их идеалы суть продолжение трех цивилизаций, из которых и вышла цивилизация средневековая: это иудейская цивилизация и Ветхий Завет, античная языческая цивилизация и средневековая христианская. Так была выделена группа девяти героев. Три иудея из Ветхого Завета: Иисус Навин, Иуда Маккавей и Давид; три язычника Античности: Гектор Троянский, Александр Македонский и Юлий Цезарь; три христианина Средних веков: Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский, первый латинский король в Иерусалиме в 1099 году, память о котором не сохранилась в мифологической истории. Впервые эти девять идеальных храбрецов появляются в трактате Жака де Лонгийона «Обеты павлина» в 1312 году. Мода XIV и XV веков на гобелены, появление игральных карт окончательно утвердили известность этих доблестных витязей. Именно Карл Великий в колодах таро и обычных картах стал королем червей. Тема доблестных витязей была такой успешной, что вышла за мужские рамки рыцарства. В XVI веке появляются и героини, входящие в рыцарский универсум как активные деятельницы, а ведь в куртуазной любви женщина играла исключительно пассивную роль. XV и XVI столетия стали периодом брожения рыцарского мира. Хорошим примером тут может послужить роман каталонского писателя Жоакина Мартуреля де Баланса «Тирант Белый», увидевший свет уже после его смерти, в 1490 году. Этот вымышленный рыцарь – важная веха на пути, ведущем от Ланселота к Дон Кихоту. Сервантес считал этот роман «лучшей книгой в мире»; и сам автор заявляет, что намеревался возродить «вкус к подвигам и славному имени старинных и очень добродетельных кавалеров». В недавнем предисловии к французскому изданию романа знаменитый перуанский романист Марио Варгас Льоса заявляет, что этот претенциозный роман, как мало какой другой, заслуживает того, чтобы называться европейским: «Ибо именно половина Европы и все Средиземноморье составляют место действия и обстановку, в которой органично действует исторический герой, чувствующий себя на своей родной земле как в Англии, так и в Бретани, как в Греции, так и в Испании и не признающий иных границ между существами человеческими, кроме одних только различий между честью и бесчестием, красотой и безобразием, доблестью и низостью».

Тем временем воображение европейцев XIV и XV веков волнуют новые рыцари, такие, как появившийся в XIV веке герой романа итальянца Монтальво Амадис Галльский (1550), имевший необыкновенный успех. Испанские и португальские конкистадоры, завоевавшие часть Америки в начале XVI века, в передышках между походами и боями услаждали себя чтением рыцарской литературы подобного рода. Вот так она и доросла до подлинного шедевра, который явился в одно и то же время и апофеозом восхищения рыцарством и его достижениями, и резкой критикой идеального образа, уже явно вышедшего из моды. Речь, конечно же, о «Дон Кихоте» (1605–1615) Сервантеса.

После этого о рыцарях вспоминают только благодаря учености историков XVIII и XIX веков. Во времена «бель эпок» широкая публика во Франции получила возможность прочесть научный трактат Леона Готье «Рыцарство» (1894), после которого рыцарство вошло в моду. Рыцарские идеалы воодушевили Бонапарта, в 1802 году основавшего орден, называвшийся по достижениям, за которые давался, орденом Почетного легиона. Его первой степенью был рыцарский титул – «кавалер Почетного легиона». Образ рыцаря иногда сравнивали с новым типом социального персонажа, в котором куртуазные манеры аристократов соединялись с доброй благовоспитанностью буржуа, этот тип был придуман в XIX веке в Англии и назывался джентльменом. Рыцари Круглого стола, а вслед за ними и вообще рыцарство будут волновать воображение и кинематографистов XX века. Недавний успех серии фильмов Жана-Мари Пуаре о «Пришельцах» подтверждает, что о рыцарстве все еще приятно помечтать, даже если это грезы с улыбкой на устах, пусть и немного иронической.

Сид

Сид – пример средневекового героя, который со времени Средних веков превратился из исторической фигуры в мифологическую.

Особенность этой фигуры в том, что она дошла до наших дней, не изменив своего имиджа. Родриго Диас де Вивар, Сид (1043–1099) – примечательный герой испанской Реконкисты, победы христиан над мусульманами, начиная с XII века становился благодаря литературным произведениям, получавшим продолжение как в легендах, так и в устной традиции, героем христианской борьбы против мавров и наконец благодаря театру XVII века стал центральным персонажем великой любовной истории, возродившись в период обновления театрального искусства во второй половине XX века в Авиньоне.

Родриго Диас, родившийся в Виваре, маленьком кастильском городке близ Бургоса, – рыцарь из знатного, но не самого высокого рода, своими воинскими талантами и титулом служивший то королям Кастилии, то мусульманским эмирам. Послужив Альфонсу VI, королю Леона и Кастилии, против христианского короля Наваррского, он был в 1081 году изгнан Альфонсо VI и обратил меч против графа Барселонского и королей Арагонского и Наваррского, взяв сторону мусульманского короля Сарагосы; именно при таких обстоятельствах он и получает прозвище Сид, от арабского sayyid (сеид) – сеньор, господин. Помирившись с Альфонсо VI, он победоносно защищает христиан в битве с Альморавидами – мусульманами – пришельцами из Африки – в регионе Леванта, где завоевывает княжество. Поступив на службу к мусульманскому владыке, бывшему союзником Альфонсо VI, он предпочитает избавиться от такого покровительства и в 1094 году захватывает Валенсию, где основывает первое христианское государство на исламских территориях. Он облагает данью маленькие соседние мусульманские королевства – тайфа. Однако в 1102 году, спустя три года после его смерти, его вдова Химена и кастильский король Альфонсо VI вынуждены уступить его княжество Валенсию маврам. Дени Менжо так описывает Сида как историческую фигуру: «Это "приграничный авантюрист", жадный искатель рыцарских свершений и связанной с ними поживы, служащий как христианским, так и мусульманским хозяевам, которому война обеспечила продвижение на социальную верхушку, закрепленное браком его дочерей с королем Наваррским и графом Барселонским».

Вот такой персонаж превратился начиная с XII столетия в христианского героя, сражающегося против мусульман, в символическую фигуру христианской испанской Реконкисты. Этим превращением Диас де Вивар и его жена Химена прежде всего обязаны настойчивому «пиару» монахов-бенедиктинцев из аббатства Карденья, близ Бургоса, где пара была погребена. Ведь несмотря на то, что самым большим приключением за всю его карьеру было основание княжества вокруг Валенсии, Сид – герой не просто христианский, он еще и герой Кастилии. А границы Кастилии слава Сида перешагнула благодаря литературному тексту. Речь идет о поэме на кастильском наречии, написанной между 1110 и 1150 годом анонимным автором, название которой было Cantar de mio Cid (а не Роета de mio Cid, как ее стали называть позднее); это средневековая жеста, героический эпос. Сид из Cantar – кастилец, служит исключительно христианам и воюет с мусульманами. Cantar повествует о целом ряде осад, набегов, сражений, в которых Сид всегда выступает предводителем христиан. Другой темой поэмы являются сложные отношения между Сидом и его сюзереном, королем Кастилии, отображающие проблемы феодальной иерархии.

Наконец, Сид из поэмы Cantar, помимо славных воинских подвигов, озабочен укреплением славы и будущности своей семьи, продолжением рода, в данном случае судьбой двух своих дочерей, и их разочарованиями в браке: они вышли за двух инфантов из другой знатной кастильской семьи, инфантов де Каррион, чье оскорбительное и, по правде говоря, скандальное поведение по отношению к тестю спровоцировало судебный поединок и приговор. В конце концов, как мы уже говорили, дочери Сида и Химены смогли найти блестящие партии – Сид и тут вышел победителем.

Незадолго до своей смерти в 1099 году Родриго Диас был прославлен в поэме, написанной на латыни, Carmen Campidoctoris, похвальном слове великому воину, в котором Родриго Диасу присваивалось еще одно прозвище – Кампеадор. Репутация кастильского героя упрочилась и посвященной ему летописью середины XIII века – Historia Roderici.

Монахи из Карденьи воспользовались такой растущей известностью, чтобы попытаться сделать из Сида святого. Его негласную репутацию почти святого, не подтвержденную на официальной церемонии, еще усилило паломничество, которое король Кастилии Альфонсо X Мудрый совершил в 1272 году в Карденью. В 1541 году монахи добились открытия гробницы Сида, и оттуда «изошел запах святости». Он так ударил в нос, что в 1554 году король Испании Филипп добился от Ватикана разрешения на начало процесса канонизации, однако вскоре от этой идеи отказались.

Тем не менее слава героя распространялась все шире, во всяком случае по Кастилии. Летопись, по всей вероятности составленная в начале XIV века, была напечатана в Бургосе в 1512 году под названием Cronica delfamoso cavallero Cid RuyDiez Campeador и переиздана в 1552 и 1593 годах.

Но искусством, придавшим обновленному мифологическому образу Сида новый импульс, станет театр. Рыцарский облик Родриго в театре по-прежнему изображается с пиететом, но в то же время у персонажа появилась и новая черта – это великий влюбленный. Так, пьесы вовсю пестрят темой любви Родриго и Химены, подпитывая испанский театр конца его золотого века этой драматической коллизией, которую благосклонно принимает и в русле моды на все испанское присваивает себе и французский театр классицизма, обретающий в ней образцовый пример героя, разрывающегося между страстью и долгом. В 1561 году, используя главным образом народные баллады, в центре которых всегда была тема любви, испанский драматург Гильермо де Кастро сочиняет пьесу Las Mocedades de Rodrigo («Молодые годы Родриго»), послужившую источником вдохновения для корнелевского «Сида», первое представление которого в 1636 году в Париже имело невероятный успех.

Волны романтизма Сид как будто избежал. Вероятнее всего, его литературный образ оказался слишком тесно связанным с образом из шедевра классического театра. Что касается исторической фигуры, то ее едва не поколебал, чтобы не сказать – разрушил, нидерландский критик Рейнхардт Дози, который в своих «Изысканиях об истории и литературе Испании Средних веков» (1849) нарисовал портрет того, кого сам он называет «Сидом по вновь найденным источникам». Одним из главных среди таковых источников был ученый араб родом из португальского Сантарема, практически безвестный, который в начале XII века написал в Севилье «Сокровищницу великих испанцев», биографический справочник, где он рисует весьма нелестный образ Сида Кампеадора. Вместо благочестивого и куртуазного рыцаря из испанской легенды Дози изображает жестокого и грубого кондотьера. Он даже утверждает, что Сид был скорее мусульманином, чем христианином.

И только в начале XX века благодаря шедевру знаменитого филолога и историка литературы Района Менендеса Пидаля происходит возрождение Сида как образа национального испанского героя. Используя свою замечательную эрудицию и непревзойденный литературный талант, Менендес Пидаль превращает Сида в центрального и эпонимичного героя гордой и прославленной средневековой Испании. Этот большой и знаменитый литературный труд так и называется «Испания Сида» (1929). Так наконец благодаря Пидалю Сид достигает зенита своей национальной славы. И в определенном смысле становится лицом испанского героизма внутри общеевропейского героического пантеона. Франкизм пытался использовать образ Сида, проводя аналогии между местами рождения Сида и каудильо – соседними Бургосом и Виваром. Таких передергиваний Менендес Пидаль не потерпел и был на несколько лет смещен правящим режимом с поста президента Испанской академии. Однако даже в условиях тех лет это нельзя назвать настоящим противостоянием режиму.

Если, несмотря на многочисленные критические выпады в адрес большого труда Менендеса Пидаля, Сид все-таки становится образцовым примером средневекового героя – с учетом того, что Средние века использовались национализмом, – то во второй половине XX века ему суждено пережить новое славное приключение, и опять в театральном мире. Демонстрация нескольких решительно осовремененных постановок с харизматичными и очень талантливыми актерами в роли Родриго как юного рыцаря, представителя той категории средневекового рыцарства, что так хорошо описана Жоржем Дюби, сделала трагедию Корнеля едва ли не самым грандиозным событием Национального народного театра и Авиньонского театрального фестиваля. Если в конце XIX века очень консервативный актер «Комеди Франсез» Муне-Сюлли играл Сида слишком «классичным», то Сид-юноша оказался по-настоящему свежим открытием в исполнении столь же молодого актера, владевшего даром зажигать толпы, – Жерара Филипа. Но и другие режиссеры, иные актеры доказали, что Сид вполне может служить материалом для самых смелых и новаторских опытов.

Таким образом, Сид – пример исторического героя, прославленного литературой и театром, объединяющего самых разных актеров, которым нравится черпать из исторического имагинарного: памяти, поэзии, театра и, конечно, образов людей.

Не снискав такого же успеха в кино, Сид тем не менее стал героем известного фильма режиссера Энтони Манна (1960) с участием Чарлтона Хестона и Софи Лорен. А не так уж давно появился фильм, показывающий, что и Сид из тех исторических фигур, которыми может вовсю пользоваться история самая современная, как мы это уже видели в случае с Артуром. Речь о фильме испанского аниматора Хосе Позо «Легенда о Сиде». Здесь Сид – рыцарь без страха и упрека, отчаянный рубака, сражающийся с кровожадными маврами, презирающими все моральные правила и предводительствуемыми бородатым командиром со зверской рожей. Сид вполне мог оказаться и среди жертв 11 сентября 2001 года.

Обитель

Французское слово cloître может означать как часть монастыря, так и весь монастырь.

В европейском имагинарном оно дожило до наших дней, чтобы подчеркнуть две характерные составляющие монастырской идеологии. Монастырь в историческом имагинарном – это прежде всего и главным образом его центральное место, состоящее из внутреннего сада, окруженного открытыми галереями с ведущими в сад аркадами. По другой концепции внутренняя часть монастыря – cloître – это та его часть, которая представляет собой ансамбль закрытых зданий. Основное значение этого слова в обоих случаях связано с идеей закрытости, монастырской ограды. Такова этимология слова cloître, от латинского claustrum, что происходит от глагола claudere – закрывать.

Имагинарный смысл обители и заключается в образе монастырской ограды, в христианском имагинарном связанной с образом сада. Средневековый сад – преимущественно сад огороженный, и эта его замкнутость так же хорошо способна располагать монахов к скотоводству и к хранению выращенных овощей и фруктов, как и выступать духовным пространством, с которым начиная с XI–XII веков очень тесно связан образ Святой Девы. Покончив с превратностями земной жизни, Святая Дева после Успения оказывается либо на небесах, либо в закрытом саду. Основополагающее свойство обители как закрытого сада – это качество, которым обладает рай, и символическая средневековая мысль действительно зачастую говорит о внутренней части монастыря как о райских кущах.

Помимо этого образа небесного Иерусалима, монастырь еще и метафора сердца и человека, ушедшего в собственные глубины; это часть христианской идеологии, которая, развиваясь, провозглашала приоритет внутреннего мира и покоя перед лицом мирских треволнений – по контрасту и взаимно дополняя скитания homo viator, человека странствующего.

Монастырская обитель – это еще и воплощение одного из обликов амбивалентного средневекового христианства и выросшего из него европейского восприятия действительности. Если, как мы уже видели на примере рыцаря, фундаментальным отношением к пространству у средневекового человека была способность перемещаться в нем, то другой стороной, противоположной и дополняющей, была связь с точно определенным местом, то, что на монастырском языке именовалось stabilitas loci (привязанность к месту, оседлость). Таким образом, мужчина – ив меньшей степени женщина – на средневековом Западе раздваивается между местом, с которым он связан, и дорогой.

В церковной архитектуре Запада такая обитель возникает рано, еще в IV веке. Документ эпохи Каролингов начала. К века свидетельствует, что обитель играла одинаково важную роль как в структуре, так и в функционировании монастыря. Речь идет о планировке аббатства Сен-Галл в современной Швейцарии, которая в одно и то же время и отображение настоящего монастыря, и представление о монастыре идеальном. Внутренние постройки, а в широком смысле и весь монастырь, здесь представляются как род самодостаточного города. Его центр – это вполне безыскусная обычная церковь и соединенные с нею внутренние галереи, ведущие в сад. Распространение монастырей и их земельных владений до размеров настоящего города в эпоху Каролингов подтверждается аббатством Сен-Рикьер в Пикардии.

Пышный расцвет монастырей датируется романской эпохой (XI–XII века), и современный эстетический вкус охотно признает, что сохранившиеся романские монастыри, в частности в Провансе, – это самое красивое, что дошло до нас из средневековой архитектуры, стой оговоркой, что кафедральный собор преимущественно строили в стиле готики. И в этом противопоставлении тоже видна противоположность сокровенного явному, характеризующая идеологию и мировосприятие в Средние века. Монастырская обитель, понимаемая как внутренняя часть монастыря, – место, где лучше всего воплощается монашеский дух общины и индивидуального благочестия, к которому и восходит само слово «монах» (греч. monos – один). Монастырь – место для молитвы в одиночестве. Его среда – это высшее выражение того основного упражнения в христианском благочестии, которое называется молитвой. Однако монастырские галереи могут служить и для театрализованных коллективных выступлений благочестивого характера, например для религиозных процессий.

По-видимому, апогея своего развития монастырь и монастырская жизнь достигают во время реформ XII века, самой знаменитой из которых была реформа цистерцианцев. Восхваление внутренней жизни в обители было главной темой духовной и монастырской литературы XII века. Два самых значительных свидетельства такого благочестия – это «Школа монастыря» бенедиктинца Петра Целле, умершего в 1183 году, и De claustro animae («Обитель души») августинского каноника Гуго из Фуйюа, что близ Корби, умершего в 1174 году. Петр Целле настойчиво повторяет, что добродетели обители – это душевный покой (quies) и праздность, приводящая к благочестию (orium). Гуго из Фуйюа дает аллегорическое толкование каждому компоненту монастырского обустройства. Хорошо видно, насколько обитель есть символическое выражение уединенной и созерцательной жизни в противоположность жизни деятельной.

Поскольку монастырская духовность – и тут надо особо отметить бенедиктинцев – обращалась за помощью к искусству и особенно к скульптуре, позволявшей как воздать хвалу Творцу, так и возвысить собственный дух, монастырские галереи часто были богато украшены скульптурами. Среди самых пышных в этом отношении называют монастырь Де Муассак в Юго-Западной Франции и монастырь Святого Трофима в Арле, в Провансе.

Нищенствующие ордена, начинавшие оседать в городах уже не в маленьких обителях, а в больших монастырях, все-таки сохраняли внутреннее пространство обители, которое отныне следовало за развитием вкуса – готика, Ренессанс, барокко. Прекрасным примером барочной обители выступает монастырский дворик Борромини начала XVII века, построенный при церкви Сан-Карло Алле Кваттро Фонтане в Риме.

Главной целью обители была закрытость, отгороженность. Этот идеал и такая практика особенно предписывались женщинам (или они сами нарочно выбирали их для себя). Начиная с V века монахини должны были со всей строгостью соблюдать правило затворничества. Даже сестры нищенствующих орденов, таких, как женский орден кларисс, постоянно жили в затворничестве, что отличало их от братьев, бескорыстное служение которых предполагало частые выходы за пределы их обители. Декреталия Periculosa папы Бонифация VIII в 1298 году распространила обет затворничества на всех монахинь. В XVI веке, в то время как протестантская реформа ликвидирует малые и большие монастыри, католическая Контрреформация расширяет количество маленьких женских обителей. Строгая обитель – один из элементов реформы кармелиток, осуществленной Терезой Авильской. Архиепископ Миланский, Карло Борромео, заботится о том, чтобы обители для монахинь непременно пользовались почетом и уважением. Тридентский собор объявляет об отлучении от Церкви всякого, кто нарушит монастырские обеты. В начале XVII века Франциску Сальскому и Иоанне де Шанталь пришлось помимо своей воли принять на себя заботу об обители внутри их вновь созданного ордена. После всех превратностей Революции и закрытия множества больших монастырей образ маленькой обители с закрытым садом и выходящими к нему галереями сохранился, оказавшись связанным с образом монахини. Говоря о монахинях, посвятивших себя милосердному и деятельному служению, нельзя не упомянуть о паре аббатств, вновь воссозданных в ХIХ веке, – сестер Сен-Венсан-де-Поль и монахинь-затворниц, чей символический образ воплощают собой кармелитки. «Диалоги кармелиток» Бернаноса, на сюжет которых написал оперу Пуленк, изображают как раз такую незримую связь между женщиной и обителью.

К концу XIX и началу XX века обитель становится окрашенным ностальгией образом средневекового монастырского рая. Как архитектурный шедевр и собрание скульптур, она привлекает внимание богатых собирателей и особенно американских любителей изящного, которые видят в ней высочайшее достижение средневекового искусства. Скульптор Джордж Грей Барнард начиная с 1914 года собирал различные фрагменты европейских средневековых аббатств. В 1925 году Джон Д.Рокфеллер купил его собрание и предложил его нью-йоркскому Метрополитен-музею, который в 1926 году систематизировал их и выставил на обозрение публики в своем филиале на главном холме у берегов Гудзона. Там были восстановлены, почти в полном виде, в частности, обители Святого Гильема-Пустынника и Святого Мигеля де Куксы. Множество скульптур, гобеленов и архитектурных фрагментов окружали эти перевезенные и воссозданные обители. Филиал получил название The Cloisters – Обитель. Так представление о маленьком монастыре обрело историческую память и новое воплощение в городе-символе современной Америки.

Поскольку сегодня большинство монастырей закрыто, а обители опустели, то это место, превращенное своим напоминанием об уединении и рае в миф, служит декорацией для музыкальных мероприятий известного рода. Самый прекрасный пример этого – обитель Нуарлак в Берри. Вот так в современном европейском имагинарном обитель стала как образом утраченного рая, так и примером разрушенной и упраздненной тюрьмы.

Кокань

Кокань – страна, где все твое, куда ни глянь. Образ этой сказочной страны появляется в начале ХШ века в одном старофранцузском фаблио.

Это творение средневекового имагинарного дошло до нас благодаря трем рукописям – собственно первоначальной рукописи, датируемой около 1250 года, и двум ее копиям начала XIV века. Происхождение этого до сих пор не расшифрованного слова остается невыясненным. Старания филологов, пытавшихся доказать его позднелатинское или провансальское происхождение и связать Кокань с образом кухни (cuisine), с научной точки зрения подтверждения так и не нашли. Кокань – целиком и полностью детище средневекового воображения.

Это словечко, первоначально появившись во французском языке, очень быстро оказалось переведено на английский: Cokaygne или Cockaigne; на итальянский – Cuccagna и на испанский – Сисапа. Немцы называют эту страну другим словом, происхождение которого ничуть не яснее, – Schlaraffenland, страна Шлараффия. Фаблио, рассказывающее о стране Кокань, состоит из 200 восьмисложных стихов. Это история путешествия в фантастическую страну. Анонимный автор предпринимает это путешествие в виде епитимьи, наложенной на него папой. Он открывает «край чудес премногих». Это страна, «благословенная Господом и святыми его», и имя ей Кокэнь. Лучшей ее характеристикой может служить следующая деталь: «Кто там больше спит, тот больше и зарабатывает». Сон, стало быть, вот источник обогащения. Думается, тут можно усмотреть аллюзию с расхожей поговоркой, содержащей недобрую насмешку над ростовщиком, – пока он спит, проценты растут. Так фаблио начинает с того, что переворачивает с ног на голову всю мораль XIII века. В этой стране стены домов сложены из рыб, «окуней, лососей и сельдей», стропила – из осетров, крыши из окорока, полы из колбас, пшеничные поля огорожены кусками жареного мяса и ветчины; жирные гуси жарятся, сами крутясь на вертелах, постоянно посыпаемые чесноком. Вдоль всех дорог, на каждой улице стоят накрытые столы с белыми скатертями. Каждый может тут присесть и до отвала поесть, рыбы или мяса, оленины или дичи, в виде жаркого или в горшочках, и все это совсем задаром. В этих краях течет река из вина, а в ней серебряные и золотые чаши и кубки, и наполняются они сами собою. Река наполовину из благороднейшего красного вина, как вина заморские или вино бонское, а наполовину – из изысканнейшего белого, как вина из Оксерры, Ларошели или Тоннерры. И это все тоже даром. И люди там не злобные, а храбрые и учтивые. На смену такой картине питательного изобилия, в котором количеству сопутствует и качество, приходят приятности весьма своеобразно построенного календаря. В месяце там шесть недель; в году четыре Пасхи, четыре дня святого Иоанна, четыре праздника сбора винограда, и вообще каждый день – либо праздничный, либо воскресный; есть четыре Дня Всех Святых, четыре Рождества, четыре Сретения, четыре праздника Карнавала, а вот Великий пост соблюдают лишь раз в двадцать лет.

Автор возвращается к теме пищи, вновь утверждая, что можно поесть сколько душа пожелает, ибо тут никого не принуждают соблюдать пост. О разнообразных кушаньях без всяких ограничений он уже говорил, а теперь уточняет, что «никто запретить никому и не дерзнет». Невозможно тут не вспомнить лозунг мая 1968-го: «Запрещается запрещать». Так и кажется, будто утопия общества без запретов восходит к стране Кокань XIII века. В то бурное время умы волновали и другие фундаментальные навязчивые идеи наших обществ – труд и сексуальность. Фаблио о стране Кокань не обходит вниманием и их.

Чтобы закрыть наконец тему еды, заметим еще, что в этой стране три дня в неделю идут дожди из горячих кровяных колбас. Затем автор переходит к фундаментальной критике денег, которые он упраздняет: «Этот край такой богатый, что в полях там и тут можно сыскать кошели, набитые золотом, есть там и монеты из чужих стран, маработены и бизантии, но они ни на что не пригодны, ибо все дается даром, в этом краю ничего не продается и не покупается». Здесь автор фаблио метит сатирическим пером в бурный рост денежной экономики в XIII веке.

Перейдем к сексуальности. Женщины все красивы, будь то девушки или дамы; каждый берет себе ту, которая соглашается с ним пойти, и это никого не смущает. Любой удовлетворяет свои желания себе в удовольствие, как того захочет, никуда не спеша. И этих дам никто не порицает, напротив, они пользуются уважением. А если вдруг некая дама обратит внимание на встречного мужчину, она прямо на улице хватает его и утоляет с ним все свои желания к полной радости обоюдной, так что жители тамошние приносят счастье друг другу. Здесь, как мне представляется, большее удивление вызывает не столько мечта о сексуальной свободе, которую в те времена можно было прочесть, например, в текстах о чудесах Индии, сколько поразительное равенство в сексуальных отношениях мужчины и женщины. Не так давно, в 1215 году, Церковь потребовала спрашивать у женщины ее согласия на брак – на равных правах с мужчиной. Здесь это равенство полов доходит до самого крайнего выражения. Средневековье имело грубый мужской облик, но оно отнюдь не было таким примитивно женоненавистническим, каким его часто изображают.

Самое время приготовиться к изображению наготы и похвальному слову ей же, однако тут нас не ждет ничего необычного. Чудеса начинаются с одеяний. Одежда – вот действительно чудо. В этой стране есть самые услужливые суконщики, которые каждый месяц раздают разные платья. Бурые, черные, пурпурные, фиолетовые и зеленые, как из грубой ткани, так и из тончайшей шерсти, или из александрийского шелка, или из полосатой материи и из верблюжьих шкур. Можно выбрать облачения какие душе угодно, цветные, или серые, или расшитые горностаями; в этой благословенной земле есть очень работящие сапожники, раздающие башмаки на шнурках, сапоги или туфельки, прекрасно подогнанные по форме ноги, всякому желающему, по триста пар в день.

Есть и еще одно чудо – Источник молодости, способный возвратить ее и мужчинам и женщинам. Любой мужчина, каким бы он ни был старым и седовласым, любая женщина с поблекшими или побелевшими волосами, выходят из него тридцатилетними (это, как предполагалось, тот самый возраст, в котором начал проповедовать Христос).

Тот, кто попал в эту страну и покинул ее, поистине безумец. «А я вот так и поступил, – признается автор фаблио, – ибо хотел, отыскав друзей моих, привести их в этот благословенный край, но забыл туда дорогу и не знаю, как ее найти. И если хорошо вам в ваших краях, не покидайте их, ибо остаешься внакладе, коли ищешь себе перемен». Фаблио о стране Кокань не оказалось полностью утрачено, по всей видимости, потому, что, во-первых, обрамление у этой повести христианское, и – особенно – постольку, поскольку завершается она призывом отнюдь не к восстанию, а к смирению. Она ставит вопрос о роли утопии, как вызова обществу и как отдушины. Потерянный рай страны Кокань – средневековая и народная форма элитного золотого века античной философии. Это мечта об изобилии, свидетельствующая о самом большом страхе средневековых многонаселенных мест – страхе голода; мечта о свободе, осуждающая тяготы всевозможных запретов и господство Церкви; мечта если не о лени или сладком безделье, то по крайней мере о досуге ввиду повышающейся роли труда, который если и приносит труженику уважение, то лишь с целью еще больше подчинить его; наконец, это мечта о юности, которая поддерживает слабую жизненную энергию мужчины и женщины Средних веков. Но самым знаменательным в этом тексте кажется мне упразднение разграничения времени, установленного Церковью и религией. Мечта о счастливом календаре – одна из самых распространенных в имагинарном разных обществ.

Наконец, в фаблио о стране Кокань есть и еще одна мечта – это мечта о земных наслаждениях. Мне это представляется вполне достаточным, чтобы понять, насколько радикально отличается это фаблио от религиозных ересей того времени, ведь это в основной массе ереси ригористские, осуждающие плоть, материальную жизнь и наслаждение еще резче, чем даже сама Церковь. Страна Кокань привела бы в ужас катаров.

Мне не хотелось бы высказываться здесь по поводу распространенного мнения, будто страна Кокань близка к тому образу рая, что описан в Коране. Я не слишком верю в такое влияние. Уж если искать истоки и сопоставления, то, по-моему, лучше всего обратиться к похожим языческим вымыслам в прошлом как западного мира, так и восточного.

Страна Кокань продолжала жить в европейском имагинарном. Но тут я различаю два периода, две фазы. Прежде всего – это проникновение темы в жанр забавной и изящной литературной сказки. Стране Кокань посчастливилось попасть на страницы «Декамерона» Боккаччо. После этого страна Кокань продолжает жить в объединении с другими протестными темами, главными из которых мне представляются три: Источник молодости, о котором уже говорится в самом фаблио; битва Масленицы с Великим постом – эта тема возникает примерно в то же самое время, что и само фаблио, в виде битвы Великого поста с Мясоедом; и это, наконец, тема «мира наизнанку». Эти темы очень широко представлены в литературе, искусстве и в имагинарном XVI века. Мне кажется примечательным, что как единственное развернутое изображение страны Кокань (где прежде всего показаны сладкое безделье, сон и материальный достаток), так и битву Масленицы с Великим постом нарисовал один и тот же великий художник – Брейгель. Критика Новейшего времени видела в этом фаблио то «мечту о равенстве», то «социальную утопию» (как, например, чешский историк Граус), утопию «антиклерикальную», утопию «бегства от действительности» или, наконец, «народную», фольклорную утопию.

Как бы ни было трудно исторически определить, что же называют народной культурой, – я полагаю, что эта культура, которую средневековое христианство стремилось упразднить как языческую, исторически исчерпывается именно временем страны Кокань. Нет сомнений, что фаблио XIII века вобрало в себя языческие традиции. А в нынешнее время и уже начиная, вероятнее всего, с века XVIII утопия о стране Кокань анекдотическим образом превратилась в детскую игру. Возможно, под влиянием обычая Майского дерева (видимо, пойти по пути такой логики будет правильнее всего) образ Кокани сохранился в сельских и крестьянских общинах, наградив своим именем один из атрибутов народного праздника, шест с призом, «шест кокань». На самой вершине шеста висит приз, это, как правило, нечто съестное, какое-то лакомство; кто-нибудь, а чаще всего ребенок, должен взлезть по шесту и снять приз. Самое древнее упоминание о «шесте кокань» можно найти в хронике, озаглавленной «Дневник парижского буржуа», написанной в 1425 году, в ту эпоху, когда Париж был под властью англичан и бургундцев, что тем не менее ничуть не убавило ему веселья:

«В праздник святого Ле и святого Жиля, что приходился на субботу первого сентября, некоторые жители города Парижа придумали новую потеху да таковую и сотворили: взяли жердь длины непомерной в 6 туазов и вколотили глубоко в землю, чтоб верхом упиралась почти в самое небо, а на вершине висела корзина, в оной же – жирная гусыня и шесть золотых монет, а жердь хорошенько намазали гусиным салом; и было возглашено, что, если кто сможет взобраться и снять гусыню без помощи посторонней, тому достанется и жердь, и корзина, и гусыня, и шесть монет; однако никто, каким бы ловким ни был он лазальщиком, сделать под вечер один юный слуга все ж изловчился и снял гусыню, однако ж не смог взять ни корзины, ни монет, ни жерди; было это близ Кэнкампуа на улице Гусей, а тут и конец истории всей».

«Шест кокань» стал ярмарочной потехой. Он показывает, сколь извилисты и неисповедимы пути, по которым приходят в наше общество чудесные мифы, пополняющие его имагинарное.

Жонглер

Жонглер – это игрозатейник, скоморох. Его название происходит от латинского jocus (французское jeu) – «игра».

Поэтому его положение в культуре и обществе Средневековья несколько двусмысленно. Это двусмысленность, которая в данном обществе и в данной культуре свойственна удовольствию. Жонглер являет собою истинный пример двуликого героя. Эдмон Фараль видит в жонглере наследника античных мимов. А меня весьма поразила его тесная связь с новым феодальным обществом, утвердившимся с X по XII век. Но одно можно сказать вполне определенно – его образ вбирает в себя часть наследия языческих скоморохов, особенно кельтских бардов. Жонглер – это странствующий затейник игр, показывающий свои забавы там, где их способны оценить и за них заплатить, то есть прежде всего в замках крупных сеньоров. Это, так сказать, мастер на все руки. Он читает стихи и рассказывает всевозможные байки. Он «жонглирует словами», при этом, однако, не являясь автором произносимых текстов – их он взял у трубадуров и труверов. Он – только исполнитель.

Но жонглер в полной мере использует и жесты: он акробат, способный на всевозможные телесные представления, он жонглер в современном смысле этого слова, плясун, зачастую шутовского и пародийного плана, и, наконец, он – музыкант, который поет, нередко подыгрывая себе на лютне или виоле. Но все зависит от того, каково содержание деятельности жонглера и что за смысловое звучание он придает своим выступлениям. В известном смысле жонглер – это иллюстрация двойственной природы человека, сотворенного Богом, но падшего в результате первородного греха. Его мысли и деяния могут склоняться как к добру, так и к злу, проявляться как соответствующие предназначению сына Божьего, сотворенного по Его образу и подобию, либо выявлять в нем грешника, которым манипулирует дьявол. Он может быть жонглером от Бога и жонглером от дьявола. В своей сути он – зримое воплощение того самого, что представляет собою любой средневековый персонаж в смысле фундаментальном: личность героическая, он во многом весьма грешен и вполне способен перестать служить Господу и перейти на службу к дьяволу. Одной из главных целей средневековой морали было проведение границы между добром и злом, чистым и порочным в поведении средневековых героев. Это соображение напрямую касалось и средневековых ремесел. Дозволял их закон или запрещал? Один текст начала XIII века, очень известный в кругах медиевистов, учит делать выбор между жонглерами хорошими и дурными. Этот текст ярко иллюстрирует двойственность процесса развития ремесел и со всей серьезностью ставит проблему их амбивалентности. С одной стороны, тут применяется схоластический метод рассуждения, который есть, по сути, метод критический, метод различения, расстановки по ранжиру, классификации, и, таким образом, ставит целью отделить истинное от ложного, законное от запретного и т. д.; а с другой стороны, быстрое распространение такой формы исповеди, при которой свои грехи поверяют священнику на ухо – а ее IV Латеранский собор в 1215 году сделал обязательной, – ставит целью определить, что в каждом из ремесел есть благо и что таит моральную и социальную опасность. В одном пособии для исповедника, датируемом немного позже 1215 года, англичанин Фома из Чобхэма, выпускник Парижского университета, проводит различие между хорошими и дурными жонглерами. Дурной жонглер, по Фоме из Чобхэма, – это жонглер срамной (turpis), то есть такой, который не гнушается и scurrillitas – шутовской буффонады, бесчинств, эксгибиционизма слов и жестов. Это тот, кто не поддерживает тело на службе духа; это гистрион, у которого вместо благопристойных жестов – движения, полные бесстыдства. Но есть другие, которые достойны похвалы. Они поют «о великих деяниях князей и житии святых, они приносят облегчение больным и тоскующим и не позволяют себе слишком многих мерзостей, как то делают акробаты мужеского и женского пола или же те, кто показывает срамные действа и вызывает призраков, творя заклинания и колдовство или же каким другим способом».

Законная или нет, а деятельность средневекового жонглера в любом случае балансировала на самой границе, установленной моралью, Церковью и феодальным обществом. В жонглере отражается шаткость положения средневековых персонажей. У него более, чем у других, есть тенденция оказаться на обочине, превратиться в маргинала, и вовсе не случайно его и в самом деле можно часто увидеть изображенным в иллюстрациях на полях манускриптов. Однако есть в Библии образ знаменитого жонглера. Это царь Давид. Давид – это царь, который играет, поет и пляшет. Конечно, и у него есть свои слабости, тут в первую очередь приходит на память Вирсавия, перед очарованием которой он не смог устоять, пойдя на нарушение супружеских уз, но все-таки он остается славным образцом, поддерживающим образ жонглера в те времена, когда Церковь и общество стремятся подвергнуть его презрению и изгнать.

По Мишелю Зенку, самый большой вклад в защиту жонглера в феодальном обществе XII века внес святой Бернар (умер в 1153 году). По святому Бернару, жонглеры являют людям пример смирения. И, становясь скромными и покорными, люди начинают походить на «жонглеров и акробатов, кои, головою вниз а ногами кверху, совершают противоположное тому, что есть обычай человеческий, ходят на руках и тем привлекают к себе взоры всеобщие. Это не ребяческая забава, нет, и не игра как на театре, вызывающая возбуждение посредством срамных волнений женского естества и изображающая действия непристойные, но это есть игра приятная, благопристойная, серьезная, замечательная, лицезрение коей может возвеселить зрителей, с неба глядящих». Церковь и христиане в тот период XII столетия разрывались между одобрительным отношением к жонглерам, которых оправдывал святой Бернар, и их безоговорочным осуждением, как это выразил его современник Гонорий Августодунский в своем Elucidarium. Ученик спрашивает: «Есть ли какая надежда у жонглеров?» – и наставник отвечает: «Ни малейшей, ибо на деле они по всем умыслам своим прислужники Сатаны; это о них сказано: они не знали Бога, и потому Бог насмеется над ними, когда будут осмеяны воры». Такого же мнения и «прогрессист» Абеляр. В работе жонглеров ему видится «наущение дьявольское». Когда жонглер все больше начинает претендовать не просто на то, чтобы его приняли, но еще и на восхваление и восхищение своим искусством, то одна из самых главных тому причин – в том, как его образ изменился со времен святого Бернара. Ведь в действительности святой Бернар называл себя жонглером Бога от смирения. Он с неподдельным презрением относился к этим скоморохам, и его жизненная позиция и воззрения недалеко ушли от тех экзальтированных христиан, которые в стремлении унизить себя перед Богом доходили до безумия. В XIII веке жонглер становится по-настоящему положительным персонажем. Этим он большей частью обязан орденам нищенствующих монахов, что очень хорошо видно по святому Франциску Ассизскому. Никто лучше него не проявил себя в Средневековье как «жонглер Бога», «менестрель Божий». Однако он уточняет, что «жонглирует словами», то есть он также избегает пользоваться жестикуляцией, а полагает, что его проповедь, изложенная в форме простонародного рассказа, благодаря душеспасительному искусству жонглеров обретает возвышенность. В том же XIII веке францисканский проповедник Николя де Биар сравнивает жонглеров с исповедниками: «Жонглеры – это исповедники, вызывающие смех и радость Господа и святых его блеском своих речей и деяний: один служит в Церкви, другой же поет, другой же говорит по-романски; то есть то, что услышано на латыни, он пересказывает на романском наречии и так доносит эту проповедь до паствы». Надо сказать, что со времен святого Бернара до времен святого Франциска и Николя де Биара в христианском выражении веселья и удовольствия произошли революционные перемены. Смех, до сей поры сдерживаемый и подавляемый, в точности как в монастырях, обрел свободу. Святой Франциск умеет смеяться и превращает смех в одно из проявлений своей духовности, то есть, для имеющих уши и глаза, в свидетельство своей святости. Еще один францисканец, Роджер Бэкон, предлагает основывать «проповедь на эмоциональной риторике, ей же в свой черед пусть помогают и жесты, и мимика, и даже музыка и искусство жонглера». В конце XIII века нравоучительные романы каталонца Раймунда Луллия изображают жонглеров, получающих плату за свои выступления. Теперь жонглер уже не просто разносчик удовольствий, он сам становится литературным героем – особенно, надо сказать, когда из жонглера превращается в менестреля, песельника (или в menestrier – деревенского музыканта).

Такая перемена связана как с эволюцией социальной, так и с эволюцией менталитета и культуры. Жонглер бродячий старается по примеру других принятых в городских или замковых условиях профессий зарабатывать на жизнь, став скоморохом постоянным, оседлым, при знатном меценате-хозяине. В то же время высвобождение музыкального искусства и распространение новых музыкальных инструментов специалистами-исполнителями постепенно вытесняют музыку из арсенала его выразительных средств. В Париже «улица Жонглеров», ясно говорящая о признании этого ремесла, под конец Средневековья становится «улицей Песельников» (это нынешняя улица Рамбюто).

Менестрель как литературный герой появляется, например, в романе Адене ле Руа «Клеомадес» (около 1260).

Да хранит себя настоящий менестрель

От нанесения вреда и от злословья;

Никакого злоречья

Не должно исходить из уст его.

И да будет он всегда готов

Превозносить добро всюду, куда он придет.

Да будет благословен тот, кто так поступит!

Другой менестрель, выступавший в Шампани и Лотарингии в период второй трети XIII века, Колен Мюзе, пропел песнь о нестабильном положении жонглера, пытающегося стать оседлым менестрелем. Он обращает ее к не очень-то великодушному сеньору:

Сеньор граф, днем и ночью

Бодрствовал я у вашего дома,

А вы ничем меня не одарили,

Чтоб возместить мне верную службу;

Постыдитесь!

Клянусь вам Девой Марией святой,

Что больше за вами ходить не стану.

Пуста дорожная сума моя,

И кошель отощал совсем.

Особенно примечательна нравоучительная история, возвеличивающая образ жонглера, показывая, что он может и не демонстрировать свое мастерство, не обращать его на простую потребу толпе. Это рассказ о жонглере собора Парижской Богоматери, который, думая, что его никто не видит, показал свое действо перед статуей Богородицы с Младенцем, посвящая свой талант и умение Деве Марии и Иисусу. Все раскрылось и было названо образцом благочестия только потому, что за этими уединенными упражнениями его застали монах и монастырский аббат. «Жонглер Богоматери» на долгие столетия останется знаменитым произведением, придав новый импульс процессу обретения образом жонглера героического характера. Завершение этого процесса – опера Жюля Массне, написанная в 1902 году под влиянием нового интереса к музыке и чувствам людей Средних веков, выразившегося в возрождении григорианского пения и вдохновленного Schola Cantorum.

А образ жонглера между тем претерпел глубочайшие изменения. Феномен, о котором мы хотим здесь сказать, – это появление в мире общественных увеселений принципиального новшества: речь идет о рождении во второй половине XVI века цирка. Отныне жонглер – это всего лишь одна из специальностей циркового артиста. Тут он выступает с играми и забавами, демонстрируя ловкость с опасностью для жизни. Акробат превращается в воздушного гимнаста, и это уже не жонглер, а жонглер-рассказчик становится забавником совершенно нового типа, обреченным на всем хорошо известную судьбу в современном обществе: клоуном. Это слово возникло в английском языке во второй половине XVI века и очень быстро вошло и во французский под разными формами: cloyne, cloine (1563), clowne (1567), cloune (1570). В Англии XVI века клоун – это грубый мужлан, над которым смеются, когда сам он этого вовсе не хочет, шут, чья роль в шекспировском театре – еще один результат и высшая точка средневековой культуры и мировосприятия. Но клоун – еще и наследник образа средневекового героя, как души, разрывающейся между весельем и плачем.

Весьма потеряв в ловкости рук, жонглер взамен нашел другие традиции, обогатившие его ремесло и репертуар, в том числе пришедшие очень издалека – из Китая, из Соединенных Штатов, где цирк в XIX веке имел сногсшибательный успех. Частое употребление этого слова в смысле метафорическом, когда хотят полувосхищенно, полуосуждающе отозваться о коррумпированности современных «жонглеров», имея в виду политиканов или финансовых воротил, к подлинному значению слова «жонглер» отношения не имеет никакого. Жонглер – это пример маргинального героя, сущность которого в новейшем и современном имагинарном все больше дробится и распадается.

Единорог

Вместе с единорогом в эту книгу входит мир животных, занимающий очень важное место как в средневековом, так и в нашем сегодняшнем европейском имагинарном.

Единорог – это прекрасный пример того, как среди героев Средних веков, рядом с историческими персонажами и реальными существами, живут и существа фантастические. Судьба пришедшего из древности единорога, с одной стороны, показывает, с каких ранних времен и до какой степени мужчины и женщины Средних веков перестали чувствовать границу между реальным и фантастическим, а с другой – говорит об их пристрастии к персонажам удивительным, несущим значение символа.

Единорог пришел в Средневековье из Античности. Отцы Церкви, христианские авторы раннего Средневековья, прочли о нем в произведении, остающемся свидетельством очень большого присутствия животного мира в средневековой культуре. Речь о Phisiologus – «Физиологе», трактате, который был составлен по-гречески в Александрии между II и IV веком, по всей вероятности, в среде гностиков, насквозь пропитанной религиозной символикой, и почти сразу был переведен на латинский язык. Причины распространенности и известности единорога кроются в его качествах эстетического порядка, а также в его интимных отношениях с Христом и Пречистой Девой в лоне средневековых религиозных верований. Единорог трижды упоминается Плинием в его «Естественной истории» (8,31,76), а также разносторонним писателем III столетия Солином, представившим на суд средневековых читателей самый внушительный список чудес в своем труде Collectanea verum memorabilium, но отрывок с определением мы приводим все-таки из «Физиолога»:

«Единорог мал и очень дик. На голове у него рог. Ни один охотник не может поймать его, если только не пустится на хитрость. Но стоит ему лишь увидеть девственницу, так он к ней и льнет. Лишь взглянет она на единорога – как единорог прыгает ей в лоно. И тогда оказывается там в плену и может быть препровожден в королевский дворец».

Проникновение единорога в псевдонаучное знание и систему средневековых символов очень укрепилось благодаря многочисленным известным текстам. Таким, как Moralia in Job Григория Великого (31,15), «Этимологиям» Исидора Севильского (12,2, 12–13), «Комментариям к псалмам» Беды Достопочтенного (комментарий к псалму 77), энциклопедии De verum naturis («О природе вещей») Рабана Мавра (VIII, 1). Об успешном распространении образа единорога говорит и его присутствие в очень популярных поэмах цикла Carmina Burana. Но более всего заметен единорог как серьезный персонаж в «Бестиариях», сборниках полунаучных, полуфантастических и всегда морализаторских текстов, где и реальные, и фантастические животные объединены внутри одних и тех же верований и кажутся одинаково привлекательными.

Главные черты единорога описаны в тексте из «Физиолога». Единорог – зверь свирепый и рогом своим убивает любого охотника, который дерзнет к нему приблизиться; однако если вдруг встретится с девственницей, то зверь вспрыгивает ей на грудь, и девица грудью кормит его, чтобы после того пленить. Невинность девушки – непременное условие для того, чтобы охота была удачной.

Сущность единорога, как и всех выходцев из Античности, в Средние века переживает процесс христианизации. Единорог – это образ Спасителя; он становится рогом избавления и обретает обиталище в лоне Девы Марии. Он служит иллюстрацией к фразе из Евангелия от Иоанна (1,14): «И Слово стало плотию и обитало с нами». Образ единорога отсылает преимущественно к образу Девы Марии; охота на единорога в аллегорическом смысле изображает таинство Воплощения, в котором сам он представляет Христа духовного единорогого (Christus spiritualis unicornis), а его рог становится крестом Христовым. Таким образом, из-за своего отождествления как с Девой Марией, так и с Иисусом Христом единорог находится в самом центре христианской символики, и такое двойное отождествление дало повод некоторым историкам очень упорно настаивать на том, что средневековый единорог обладает и двойной символикой, обозначающей андрогинную природу христианства. Так, именно единорог мог привнести в европейское имагинарное образ бисексуальной природы человека.

Поэма «О единороге», выдержка из «Божественного бестиария», самого объемного из всех бестиариев, написанных по-французски, сочинена около 1210–1211 годов Гийомом Клириком из Нормандии и представляет собой хороший пример такого верования.

Мы вам расскажем о единороге,

Это животное, у которого только один рог,

Прямо из середины лба он растет.

И такой это смелый зверь,

Так натура его злобна,

Что нападает он и на слона,

Самое ужасное животное

Из всех, что живут в мире.

Копыто у него столь острое и твердое,

Что с легкостью заносит он его на слона,

И коготь на нем такой отточенный,

Что любое, что бы там ни было,

Пронзит и перерубит.

Слону нечем защититься от него,

Если нападет он на слона.

Ибо когтем своим, острым как лезвие,

Наносит он ему удар прямо под дых,

И вспарывает живот слону.

Такой силы этот зверь,

Что никакой охотник не страшен ему.

Те же, кто хочет его изловить,

Применив хитроумие, а потом и связать,

Когда выходит он погулять по горам и долам,

Должны отыскать его логово,

Пойдя точнехонько по следам его,

А потом привести туда девицу,

в коей уверены, что невинна она;

и надобно им усадить ее,

и пусть ждет, прямо в берлоге зверя, чтобы там его и пленить.

Как вернется в логово единорог,

Как увидит он девицу,

Так и пойдет прямо к ней

И на лоне ее уснет;

Тут – откуда ни возьмись – и охотники,

Следившие за ним;

Вот схватили его и связывают,

А потом ведут к королю, Влекут силою и неудержимо

Это животное диковинное,

У коего один только рог на голове,

Это Спаситель наш, Иисус Христос.

Он и есть единорог небесный,

Что живет в лоне Святой Девы;

И столь достоин почитания;

В ней обрел он вид человеческий

И появился в мире нашем пред людьми;

И народ его не узнал его.

И даже наоборот, евреи выследили его

И схватили и связали;

И привели его к Пилату,

А там уже и к смерти приговорили.

Конец поэмы показывает, как в Средневековье фантастический элемент использовался для оправдания и разжигания страстей, достойных самого серьезного осуждения. В данном случае единорог притянут ради пропаганды антииудаизма, дальнего предтечи антисемитизма.

Но в то же время тема единорога в Средние века имеет тенденцию и к облегченной слащавости, главным образом это касается его появления в чудесных кущах любви. Например, граф Тибальт IV Шампанский (1201–1253), знаменитый трубадур, изображает самого себя в своих стихотворениях как лишенного изъянов влюбленного героя большой куртуазной поэмы. В одном из самых известных стихотворений он отождествляет себя с единорогом:

Похож я на единорога,

Кому так любо созерцать,

Как хороша девица-недотрога,

И так сладка единорогу эта мука,

Что, обессилев, ей кидается на грудь;

И тут не надобно уже ни стрел, ни лука —

Предательством одним повержен будь!

И я как тот единорог;

На Даму глядя, весь я изнемог;

Она ж меня предательски сразила

И сердце бедное навеки мне разбила.

Одна из самых интересных попыток найти единорогу место среди реально существующих животных была предпринята знаменитым богословом Альбертом Великим в трактате De animalibus – самом заметном средневековом этюде о животных. Он однорогую рыбу, которая, возможно, не что иное как нарвал, и носорога, живущего в пустынях и в горах. Но от мифа никуда не уйти даже Альберту Великому. По его словам, носорог «обожает юных девственниц и при виде их к ним приближается и рядом с ними засыпает». Как видим, единорог весьма успешно обольстил и богослова.

Средневековый единорог не только подпитывает имагинарное тогдашних христиан. Он вполне способен принести им очень большую пользу. Как и большинство средневековых диковинок, единорог с легкостью переносится из реального мира в имагинарный и обратно. Вера в то, что он действительно существует, побуждает людей Средневековья искать его среди реальных животных. Они стараются отождествить его то с одним из них, то с другим: с нарвалом, с носорогом. Отождествление, по всей очевидности, объясняется тем, что у обоих этих представителей животного мира есть единственный рог; однако если у нарвала это просто орган тела, то у носорога рог становится символом, поскольку в аллегорическом мире Средних веков носорог – одна из инкарнаций Христа.

Но для чего же пригоден рог единорога? Это мощное средство против той опасности, которая тревожила мужчин и женщин Средневековья, поскольку действительно была широко распространена в ту пору: это – средство от яда. Рог единорога – противоядие. Он может исцелить, может предохранить. Отсюда и его напряженные поиски, особенно часто предпринимаемые великими мира сего, и его хранение как в церковных, так и княжеских сокровищницах. Те рога, которые сохранились до наших дней, – в основном зубы нарвала. Из таких лжерогов единорога самыми знаменитыми являются рог из сокровищницы аббатства Сен-Дени (ныне музей Клюни) и рог из сокровищницы Святого Марка в Венеции.

В XVI веке рог единорога из аббатства Сен-Дени упоминается в описи, сделанной для короля Франциска II (1559–1560). Статья 1 этой описи гласит:

«Большой рог, поврежденный с краю, украшенный золотом и основанием своим покоящийся на трех золотых главах единорогов, весит вышеупомянутый рог только 17 марок и полторы унции, а в длину 5 футов 3 дюйма, и это без учета маленькой отделки на краю, которая вкупе с другой отделкой из трех глав единорожьих весит 23 марки с половиной, а стоимостью 1504 экю».

Жан Бодэн в своем «Театре природы» в XVI веке пишет так:

«Не осмелюсь утверждать здесь, какому из двух животных, моноцеросу или же единорогу, принадлежит тот рог, кой можно видеть во Франции в Сен-Дени; тем не менее он более 6 футов в длину и внутри такой полый, что налить в него можно больше кварты жидкости; ему приписывают великолепные свойства супротив яда; люди называют его единорогом».

Противоядные свойства действовали даже через прикосновение к рогу, однако доступ к этим рогам имели только богатые и власть имущие, а простолюдины могли купить на рынке в виде порошка единорожьего. Спрос был велик, но предложение удовлетворяло его.

В XV веке образ единорога вдохновил произведение искусства прекраснейшее и знаменитейшее, еще и сегодня свидетельствующее о почетном месте, какое этот зверь занимал в имагинарных представлениях человечества. Речь о серии шпалер «Дама с единорогом», приобретенной в 1882 году, после долгих препирательств с локальным муниципалитетом замка Де Буссак, и теперь входящей в коллекцию музея Клюни. В каталоге 1883 года Эдмон де Соммерар в примечании добавляет: «Самое престижное приобретение за всю историю его существования, самое знаменитое произведение во всем музее Клюни». Эта серия из шести шпалер изображает пять чувств. Единорог появляется на рисунке ковра, аллегорически изображающего осязание, – на нем выткана Дама, возлагающая руку ему на рог, – и на том, где изображено зрение: Дама держит зеркало, в котором отражается единорог. Но особая роль отведена в этой серии единорогу как носителю гербов. Девиз, начертанный на этих гербах, – «Единственному, чего я желаю».

Основа этих символических изображений – преимущественно любовная. Что сближает дух таких произведений искусства с молитвами великого богослова Жана Жерсона (1363–1429). Он определял шестое чувство как чувство сердца или разумения, намечающее путь, ведущий к Господу. Идеи такого рода, присутствовавшие у гуманистов-неоплатоников вроде флорентийца Марсилио Фичино, получили распространение во Франции конца XV столетия. Еще в этих шпалерах присутствует и тема брака, поскольку не вызывает сомнений, что эти ковры были заказаны членом влиятельной лионской семьи Ле Вист в самом конце XV века, и вполне вероятно, что по случаю женитьбы. В любом случае можно сказать определенно, что, используя аллегорическую образность и изображая единорога, искусство ковроткачества следовало за пристрастиями господской моды рубежа XV и XVI веков. Эти темы можно обнаружить и в других произведениях ковроткачества той эпохи, вспомним лишь ту «Даму с единорогом», что была показана в нью-йоркском музее Клойстерс. Мы можем заключить вслед за автором труда «Средневековое ковроткачество» Фабьенн Жубер: «Ковроткачество преимущественно относится к тем художественным областям, в которых взгляд на вещи полностью определяется феноменом моды, и потому вполне логично увидеть в "Даме с единорогом" объединение духовных и художественных исканий эпохи со стремлением заказчика или хозяина производства утвердить собственную власть с помощью геральдики».

Мода на единорогов, как можно видеть, продолжилась и в XVI веке. Она объединяет вкус к красоте форм с учеными поисками чудесного в реальности и с исследованием противоядных и спиритуалистических свойств. Существовал и художник, посвятивший единорогу значительную часть своего наследия. Это Жан Дюве, гравер, ювелир и чеканщик медалей. Среди работ Дюве, ювелира Франциска I и Генриха II, гравюры на тему «Истории единорога» (около 1520 года), и при жизни он удостоился прозвания «повелитель единорога». Такого рода интерес к единорогу, находящийся где-то между наукой и мифом, по всей видимости, дожил и до XVII века, поскольку в описи имущества такого знатного коллекционера, каким был Мазарини, обнаружили следующую запись от 1661 года: «Рог единорога высотой в 7 футов или около того, в чехле из сафьяна левантийского, красном с золотой обшивкой, стоит все вместе 2 марки».

В ХIХ веке единорог переживает уже привычное нам возрождение средневекового имагинарного. Он вновь возникает в живописи символистов, вдохновляя на подлинные шедевры таких живописцев, как Моро, Бёклин, Дэвис. Перешагнуть из Средних веков в западноевропейское имагинарное единорогу помогли, по всей видимости, изящество облика и те богатые потенции его как символа, благодаря которым его образ можно найти и в гностицизме, и в алхимии, и в иудаизме, и в восточных верованиях. На Западе единорог до сих пор живет в основном в виде эмблемы, будь то магазинная вывеска, или название корабля в популярном комиксе про Тинтина, или герб футбольного клуба Амьена. При этом именно от единорога стоило бы ожидать нового воскресения более, чем от других чудесных персонажей Средних веков.

В 1993 году великий датский скульптор Йорн Роннау создал два прекрасных скульптурных изображения рога единорога. Он заявил, что единорог его «интересует как превосходная метафора великой мистерии природы». И в качестве источника вдохновения назвал трактаты алхимиков «о природе глубочайшего познания». Так что Средние века свою монополию на европейское имагинарное утратили.

Мелюзина

С Мелюзиной в эту книгу входит тема сказочной героини.

Имагинарный мир кажется отражением мира земного, а тот земной мир, с которым мы имеем дело, по выражению Жоржа Дюби, имеет главным образом «грубый мужской облик Средневековья». И все-таки женщины, или, по крайней мере, некоторые из женщин, не только пользовались общественным почетом и признанием, не только обладали значительной властью – чаще, по правде сказать, через брачные узы, – но и в имагинарном Средних веков женщина зачастую выступает как важный компонент: не забудем, что Средневековье – это эпоха, когда христианство в Европе всячески почитало всемогущий образ женщины – Девы Марии.

Мелюзина относится к другой интересной группе средневековых существ женского пола – к царству фей. Феи для мужчин и женщин Средних веков – как о том свидетельствуют тексты раннего Средневековья – дальние потомки античных парок, их прозвание, на позднелатинском наречии, fatae, обнаруживает связь с судьбой – fatum, и вот эти-то феи мало-помалу встроились в христианское имагинарное, которое и разделило их на добрых и злых. Средневековые феи делают и добрые и злые дела для людей, а их деятельность в обществе протекает в основном как посредничество в отношениях пары. Мелюзине же выпала особенно тесная связь с понятием и хитросплетениями происхождения средневековых родов. Однако в этих феях, и прежде всего в Мелюзине, есть сложность, определившая контрастный и даже противоречивый образ женщины и четы Средневековья. Одни и те же женщины, одни и те же пары являются одновременно носителями и добра и зла, участницами чудесных историй, как добрых и волшебных, так и устрашающих. Ни одна героиня не проясняет нагляднее Мелюзины ту истину, что никакое человеческое существо не может быть абсолютно добрым или абсолютно злым.

Мелюзина как персонаж появляется в Средние века в XII и начале XIII века сперва в литературе на латинском языке, а потом и на местных наречиях. Между началом XIII и концом XIV века эта женщина-фея все чаще прозывается именем Мелюзина, которое связывает ее с большой семьей крупных сеньоров с запада Франции, семейством Люзиньян. В критическом труде о дворе Генриха II Английского, De nugis curialium, клирик Готье Man рассказывает историю о молодом господине с длинными зубами по имени Хенно. Сей Хенно встретил в нормандском лесу юную очень красивую девушку в королевских одеждах, которая плакала горькими слезами. Она призналась ему, что спаслась после кораблекрушения, что утонувший корабль должен был доставить ее к французскому королю, чтобы тот женился на ней. Хенно и прекрасная незнакомка влюбились друг в друга, поженились, и она родила ему много прекрасных детей. Однако мать Хенно заметила, что девушка, прикидываясь набожной, избегает присутствовать при начале и окончании мессы, боится окропления святой водой и причастия. Заподозрив неладное, она проделала дырочку в стене спальни невестки и увидела, как та совершает омовение, превратившись в дракона, и затем снова принимает человеческий облик. Наученный матерью Хенно отвел жену к священнику, который окропил ее святой водой. Она выпрыгнула в окно и рассеялась в воздухе, перед этим испустив страшный вой. Во времена Готье Мапа еще живы были многие из потомства Хенно и его жены-драконицы.

В другом широко известном произведении, Otia imperialia, начала XIII века английский клирик Гервасий Тильбюрийский рассказывает историю о Раймонде, владельце замка Руссе, встретившем на берегу реки неподалеку от Экс-ан-Прованса роскошно одетую красавицу, сразу обратившуюся к нему по имени и позже ставшую его женой, при условии, что он никогда не пожелает увидеть ее обнаженной, а если так все же случится, то он потеряет весь достаток и благополучие, каковое она принесет в его дом. Пара жила счастливо, Раймонд разбогател, наслаждался жизнью и обладал завидным здоровьем, у них родилось много прекрасных детей. Однако любопытный Раймонд однажды сорвал занавесь, за которой жена у себя в спальне купалась в бочке. Прекрасная супруга превратилась в змею и навсегда исчезла, нырнув в бочку. Лишь кормилицы иногда слышали ее по ночам, когда она приходила, никому не видимая, взглянуть на малых деток своих. Когда эту историю обработают и обновят, то появится много изображений – подтверждением чему служит иконография – Мелюзины, улетающей через окно или взмывающей прямо с крыши в образе крылатого дракона и потом ночной невидимкой приходящей к своим маленьким детям.

В фольклористике этот сюжет называется историей о нарушенном запрете. Можно предположить, что самой древней героиней подобной легенды о сверхъестественном существе, вышедшем замуж за смертного, поставив ему множество условий, и исчезнувшем навеки в тот момент, когда они были нарушены, является известный в индоевропейской мифологии образ нимфы Урваши.

Однако – если отрешиться от символического смысла предательства, имевшего особенное значение для средневекового общества, основой которого была верность, – главная суть этой истории кажется мне состоящей в изначально и полностью дьявольском – ибо именно таков смысл дракона и змеи – характере этой женщины-животного, ставшей женой и матерью. В особенности же в мифе о Мелюзине с пугающей двойственностью отражен путь, ведущий в феодальном обществе к процветанию. Мелюзина предлагает своему смертному супругу богатство и достаток в том смысле, в каком Запад понимал их в XII и XIII веках: выкорчевывание лесов, и самое главное – строительство замков, городов и мостов. Вдобавок в ней как в необычайно плодовитой родительнице воплощен и стремительный демографический скачок тех времен. Мы с Эмманюэлем Ле Руа Ладюри назвали ее «матерью-целинницей». Это фея феодального времени. Ее образ рисуется в большой степени положительно – она добра, деятельна, плодовита и в конечном счете оказывается несчастной поневоле, пав жертвой предательства. А вот люди Средних веков не оставались равнодушными к ее дьявольскому происхождению, видя в ней прообраз Евы, которой не может быть искупления.

Крупная феодальная королевская династия Плантагенетов, графов Анжуйских, в XII веке ставших английскими королями, в глазах средневековых людей воплощала потомство Мелюзины, властное и демоническое, особенно с учетом бесконечных распрей внутри семей, между королем и королевой, между королями и сыновьями. И английский король Ричард Львиное Сердце, как отметил в начале XIII века Жиро де Барри, с полным правом отвечал тем, кого приводили в изумление эти внутрисемейные раздоры: «А с чего это, по-вашему, все должно быть иначе? Разве мы все не дети Дьяволицы?»

В XIV веке конструкция истории о Мелюзине обретает законченный вид. Фабула делится на три части: фея выходит замуж за смертного, строго наказывая ему соблюдать запрет; чета вкушает все блага поразительного процветания до тех пор, пока супруг держит данное слово; договор нарушен: фея исчезает, и вместе с ней исчезает и процветание, принесенное ею мужу в качестве приданого.

Таким образом, Мелюзина, по классификации Лоуренса Харф-Лэнчера, – это прототип фей-возлюбленных, приносящих счастье, в отличие от Морганы, являющейся прототипом фей, которые заманивают своего супруга или любовника в иной мир, то есть это феи, приносящие несчастье. Но, как мы видели, «Мелюзиново» счастье не позволяет полностью порвать с изначальным злом, и сама Мелюзина недалеко ушла от двойственной природы человеческого существа, объединенного с демоническим зверем.

В конце XIV века, в особой исторической атмосфере, судьба нашей героини переживает важный момент. Ей посвящаются два романа, один, написанный в прозе, сочинен писателем Жаном из Арраса, для герцога Жана Беррийского и его сестры Марии герцогини де Бар; второй, в стихах, принадлежит перу книгопечатника Кудретта.

Начало всей истории в романе связано с нарушением запрета и причинением зла. Мать Мелюзины, Презина, заставляет своего мужа Элинаса, короля Албании, под которой подразумевается Шотландия, – она встретила его, когда тот охотился в лесу, – поклясться, что он не будет присутствовать при ее родах. Но Элинас нарушает клятву, и Презина, родив трех девочек – Мелюзину, Мелиор и Палестину, – исчезает и удаляется вместе с тремя дочерьми на остров Авалон (тут контаминация с мифом об Артуре). Когда девушкам исполняется пятнадцать лет, они узнают о клятвопреступлении отца и в виде отмщения заключают его внутрь горы, но поскольку дочери не имеют права налагать кару на собственного родителя, то они и сами должны понести наказание. Наказание Мелюзины – в том, что каждую субботу ей придется превращаться в змею. Если она выйдет замуж за смертного, то станет смертной сама, а если муж заметит ее в том виде, который она принимает по субботам, то муки и тут ждут ее. У фонтана Мелюзина встречает Раймондена, сына графа де Фореза, который только что во время охоты на кабана убил своего дядю графа де Пуатье. Мелюзина обещает, что ему не будет расплаты за преступление и он обретет счастье, богатство и вдобавок многочисленное потомство, если согласится на ней жениться. Однако он должен дать клятву никогда не пытаться увидеть ее в субботу. Став женой Раймондена, Мелюзина распахивает земли, строит города и крепости, начав с возведения замка Люзиньян. У них рождается десять детей, которые становятся могущественными королями, но при этом у всех есть физический изъян – пятно на теле, звериная метка и т. п. Кудретта особенно интересует шестой сынок, Жоффруа Большой Зуб, в характере которого доблесть смешана с жестокостью, – он сжег в Пуату Майезский монастырь вместе с монахами.

Тем временем, если вспомнить о времени историческом, хозяева Люзиньяна в эпоху крестовых походов стали королями Кипра и даже захватили на земле Анатолии целое царство, называвшееся Малой Арменией. Король Леон Люзиньянский был разгромлен мусульманами, отобравшими это царство. Он бежал на Запад и там попытался собрать союз королей и принцев, чтобы отвоевать свое армянское царство обратно. Так и не добившись задуманного, он в 1393 году умер в Париже.

Но его настойчивое стремление к армянскому крестовому походу в тогдашнем христианском мире вполне вписывается в движение более широкое, связанное с большим крестовым походом против мусульман. Предпринятая попытка окончилась в 1396 году разгромом при Никополисе на территории современной Болгарии, где турками была уничтожена армия крестоносцев-христиан.

Этой атмосферой крестового похода пропитан дух романов Жана из Арраса и Кудретта. Перспективами крестового похода вдохновлен в особенности новый и очень хорошо разработанный эпизод, героиней которого выступает сестра Мелюзины, Палестина. Палестина за то, что посмела наложить наказание на собственного отца, была заточена вместе со своим приданым внутри горы Канигу, что в Пиренеях. Рыцарь из рода Люзиньянов должен явиться и спасти ее, приданое забрать и использовать его для отвоевания Святой земли. Именно это в романе Кудретта долго и с большим упорством старается совершить Жоффруа Большой Зуб.

Тем временем в литературе и в имагинарном германских народов появляется мужское соответствие Мелюзины. Это Рыцарь Лебедя, сверхъестественный персонаж, вышедший из вод, – он женится на смертной женщине, с которой берет клятву соблюдать запрет, но она нарушает его, и он навсегда оставляет ее; это прототип персонажа, своей шумной известностью обязанного Вагнеру, – Лоэнгрина. Далее, говоря о Валькирии, мы еще упомянем о встрече христианского имагинарного с имагинарным германским, как и о роли Вагнера в возрождении и творческой переработке последнего.

Большой общеевропейский успех выпал на долю перевода романа Кудретта, сделанного в 1456 году крупным чиновником из Берна Тюрингом фон Рингольтингеном. Этот перевод на немецкий язык тут же был распространен благодаря книгопечатанию (известно одиннадцать отпечатанных экземпляров, из которых семь сохранилось) и торговле вразнос. Книжечка Historie der Melusine, которую продавали бродячие торговцы с лотка, печатается множество раз с конца XV века до начала XVII в Аугсбурге, Страсбурге, Гейдельберге, Франкфурте. Более того, в XVI, XVII и XVIII веках количество переводов все множится и множится. Большим успехом пользуется напечатанный в 1613 году в Копенгагене датский перевод, и известно несколько переводов на исландский язык. Перевод на польский был выполнен в XVI веке; чешский вышел в Праге в конце XVI и был пять раз переиздан. В XVII веке появляются два независимых друг от друга перевода на русский. История Мелюзины получила громкий резонанс в славянских странах; ее переделывали в театральные пьесы, и она широко распространилась в фольклоре и народном искусстве. По словам Клода Лекуте, «в Центральной Европе Мелюзина становится духом ветра».

В истории немецкой культуры легенду о Мелюзине в 1556 году переработал для театра знаменитый поэт и народный мейстерзингер Ганс Сакс, это пьеса в семи актах, и действуют в ней двадцать пять персонажей.

Однако укоренение мифа о Мелюзине на реальной земной почве Запада в XVI веке обрывается. Замок Люзиньян, ставший очагом сопротивления его сеньоров королевской власти в период религиозных войн, разрушен в 1575 году Генрихом III, и уцелевшая тогда башня Мелюзины была срыта до основания в 1622-м. Она продолжает жить в легенде и в прелестной миниатюре XV века из «Великолепного часослова герцога Беррийского».

Мелюзина, как и другие персонажи, не осталась внакладе в период романтического возрождения Средних веков. Самое замечательное произведение на эту тему, лучше, чем обработка легенды, сделанная в 1820 году, – это фрагменты обработки, которую с большим воодушевлением предпринял Ахим фон Арним, так и не закончивший этого труда до самой своей смерти в 1831 году.

В ХIХ и XX веках легенде о Мелюзине пошла на пользу ее схожесть с образом Ундины, феи вод, имевшей большой успех. К известной «Ундине» (1811) Фридриха де ла Мотт Фуке нельзя не добавить и написанную в начале XX столетия пьесу Жана Жироду, всегда проявлявшего неизменный интерес к обаянию германских легенд. Именно водный миф и объединяет Мелюзину с Ундиной. Однако Мелюзина – персонаж космический, ее связь с природой гораздо богаче и разнообразней. Дух вод, она в то же время и дух лесов, а ночные полеты на драконьих крыльях превращают ее и в фею воздуха. В Новое время и в современную эпоху поэтическое вдохновение, от Нерваля и Бодлера до Андре Бретона, неустанным эхом вторит «крикам феи» Средневековья. Мелюзина – мать и возлюбленная – вдохновительница «Аркана 17»[2] Андре Бретона.

А времена, совсем недалекие от нынешних, придали образу Мелюзины совершенно новое качество. Она стала «моделью женского существования», и Кружок исследований на женские темы в Дании выбрал ее изображение своей эмблемой.

Стать феминистским символом Мелюзине позволили две характерные черты, благодаря которым она занимает совершенно особое место в европейском имагинарном, вышедшем из Средневековья. С одной стороны, в сфере отношений между людьми и существами сверхъестественными она объединяет позитивное начало с негативным. Мелюзины, феи-благотворительницы, приносившие сынам человеческим богатство, детей, счастье, оказались демонизированы. В XVI веке такой демонизированный образ Мелюзины оставил потомкам великий алхимик Парацельс: «Мелюзины – королевские дочери, лишившиеся упований из-за грехов своих. Сатана забрал их и обратил в страшных призраков». Второй характерной чертой является то, что Мелюзина выступает как главный компонент пары. Она проявляет себя через супруга-любовника. Она – самое наглядное проявление пары фея – рыцарь со всеми ее взлетами и падениями. Фея феодальных времен, она оставила европейскому имагинарному вкус успехов и провалов феодального общества и, на долгие годы вперед, внушила всему западному обществу чувство опасности. Она не позволила ему забыть, что и рыцарь прежних времен, и сегодняшний капиталист, принесшие обществу престиж и преуспеяние, тоже были в сношении с дьяволом.

Мерлин

Если Артур – по всей вероятности, персонаж подлинно исторический, то Мерлин – плод литературного воображения.

Но своей известности он обязан тесной и ранней связи с Артуром. В средневековом и западном имагинарном он стоит совсем рядом с необыкновенным королем, рыцарем Круглого стола и, самое главное, с героическим и чудесным миром рыцарства.

Мерлин – главным образом плод литературного творчества Гальфрида Монмутского, посвятившего ему в 1134 году Prophetia Merlini, изобразившего его в Historia Regum Britanniae (1138) и, наконец, описавшего его жизнь в Vita Merlini (1148). В Средние века Мерлина отождествляли с персонажем по имени Амброзии, который в Historia Britonum VIII–IX веков изображен как прорицатель, рожденный без отца и предсказывающий бретонцам будущее. С другой стороны, устная народная валлийская традиция имеет прообраз Мерлина в валлийском барде Миррдине.

Персонаж Мерлин, как и его известность, основывается на трех моментах. Прежде всего – его рождение. Он не просто рожден без отца – очень скоро в развивающемся христианском представлении его начинают называть сыном смертной женщины и демона-инкуба. Столь сомнительный образ отца придает ему не только сверхъестественное могущество, но и черты, говорящие о дьявольском происхождении. Он – поистине тип персонажа между Добром и Злом, между Богом и Сатаной. Второй характерной чертой является его дар прорицателя. И этот свой дар он поставил на службу Артуру и бретонцам. Они же, если следовать истории Великобритании, уступили первенство англосаксам, затем англонормандцам, попытавшимся собрать воедино то, что оставалось от этнического наследия Британских островов, и тут Мерлин становится лицом и флагом британского национализма. И наконец, именно Мерлин является идеологическим вдохновителем и генератором идей того Круглого стола, каким он был сотворен Артуром, и именно он учит короля и его присных рыцарскому этикету.

Новая и важная смена декораций в литературном изображении Мерлина наступает тогда, когда его изображает роман артуровского цикла XIII столетия. Сначала это «Мерлин» Робера де Борона, а потом Merlin-Vulgate, где его образ претерпевает изменения. Мерлин-прорицатель еще был очень тесно связан с кельтской и языческой магией. Это он, например, перенес из Ирландии гигантские камни Стоунхенджа, что близ Солсбери, и именно он в моменты священного безумия выглядит как настоящий герой, способный заставить прозвучать смех из иных миров.

Мерлин же XIII столетия – прежде всего кудесник и толкователь снов. Он, например, населяет чудесами Артурово королевство Логрес. Кроме этого он все больше и больше участвует в общих поисках Грааля. «Книга о Граале», как ее назвал автор (около 1230–1240) занимает, по выражению Поля Зумптора, «центральное место во всем цикле артуровских легенд и, можно смело сказать, в имагинарном людей 1250 года». По Эммануэлю Баумгартнеру, тут речь идет о другом Граале, не божественного, но дьявольского происхождения, о том «исходящем от дьявола желании, что толкает человека к познанию, к тому чтобы силой вырвать у Господа его тайны, изменить судьбу». Однако знание остается недоступным, и «вот Мерлин в нескончаемой агонии в гибельном лесу за то, что передал свои тайны людям и вверил Владычице Озера свою власть, которую Бог даровал ему лишь для того, чтобы самому оставаться хозяином игры». Таким образом, Мерлин – это воплощение прорицателя, который сам творец своих несчастий, и в христианской идеологии он воплощает проклятие пророческого дара. Тем временем его двойственная суть, каковая еще недавно выражалась во внутренней борьбе сил Добра и Зла, отныне выступает в форме конфликта между его фантастической властью и его слабостью. Он ведь и вправду подпадает под чары заворожившей его феи, Ниниены, позже превратившейся в Вивиану, Владычицу Озера. Вивиана навсегда заключает его в грот либо в темницу – воздушную или подводную. Мерлин – тоже персонаж, связанный с пространством, будь то лес, где он так любил жить, пока был свободен, или воздух и воды, в которых ему суждено вести жизнь вечного узника. Лес, в Средние века называвшийся излюбленным местом жительства Мерлина, – это бретонский лес Броселианд, отождествляемый с сегодняшним лесом Пеймпон в Иль-о-Вилен. Мерлин, таким образом, тоже отметил определенное место собственным присутствием.

Став кудесником, Мерлин не перестает и пророчествовать, и его след обнаруживают у истоков многочисленных предсказаний политического характера, потрясающих Западную Европу в XIII и XIV веках, особенно в Италии, где он оказывается на стороне гвельфов против гибеллинов; или в Венеции, где его образ оказался отмечен влиянием милленаристских идей последователей Иоахима Флорского.

В позднейшем мифе о Мерлине меньше – по сравнению с темой дара магии и пророчества – мотива любви, точнее говоря, любовной пары, хотя мужчин и женщин Средних веков он весьма волновал. В ранних вариантах Мерлин влюблен в Ниниену, дочь сеньора, живущего в замке в лесу Бриоск и приходящегося свойственником богине Диане. Ниниена околдовывает волшебника, и он открывает ей все свои тайны; когда он жаждет любви с ней, она пользуется своей властью, насылает на него сон и в конце концов заключает его в замок в лесу Броселианд. Мерлин заканчивает дни свои вблизи своей подруги, заточившей его в сотворенную ею волшебную колонну из листвы и воздуха. По Лоуренсу Харф-Лэнчеру, Ниниена – это ипостась Вивианы, феи типа «морганического», то есть такой, которая заманивает своего любовника в иные миры. Вторая версия любви Мерлина и Вивианы гораздо мрачнее. Вивиана, откровенная реинкарнация Дианы, усыпляет Мерлина и переносит его в гробницу, которую сама же навеки закрывает. В представлениях мужчин и женщин XIII века о любви и о жизни пары образ Мерлина звучал пессимистически. Он пополняет своей персоной братство мудрых мужей, обманутых женщинами, – и это почти комично, – но любовь Мерлина всегда изображается как «роковая страсть, и ее ужасный финал тяжел как расплата за грехи» (Лоуренс Харф-Лэнчер).

В XVI веке пророчества Мерлина перестают пользоваться каким бы то ни было почетом. Рабле еще упоминает пророка на службе у короля Гаргантюа. Но Тридентский собор осуждает пророчества Мерлина, и если они еще будут иметь распространение в Англии, то с континента исчезают полностью. После 1580 года в континентальной литературе почти отсутствуют цитаты из его прорицаний.

Вновь Мерлина открывает романтизм. К.Л. Иммерман пишет в 1832 году драму о нем, которую Гете приветствует как «еще одного Фауста». Наиболее значительным является произведение Эдгара Кине «Мерлин Волшебник» (1860). В этом странном творении, подчас напоминающем о друге Эдгара Кине-Мишле, вкус Кине к старинным легендам соединяется с его же патриотизмом и антиклерикализмом. Эдгар Кине усматривает в Мерлине «первого покровителя Франции» и воплощение французского духа. В самых потайных уголках своей натуры Мерлин чувствует влечение и к небесам, и к аду, и к сверхчеловеческой радости, и к меланхолии, близкой к отчаянию. Для своих чудес он выбирает селение на острове Сена и тем самым кладет основание Парижу. Возвратившись из Рима, он больше не узнает Франции, вступившей в новое время, называющееся Возрождением. Тут он и «вляпывается» с Вивианой, и «ему не остается ничего иного, кроме как населить свой вечный сон мечтами и грезами» (Поль Зумптор). На самом деле романтический образ Мерлина был осуждением и отходом от Мерлина средневекового.

Еще более поразительным выглядит возрождение Мерлина в процессе возвращения древней кельтской культуры. Великий участник этого возрождения – знаменитый чартист поэт Теодор Эрсар де ля Вильмарке, опубликовавший в 1839 году свой знаменитый сборник старинных бретонских песен Barzaz Breiz («Народные песни Бретани»), вызвавший резкую полемику. Автор подчеркивает в подзаголовке связь между нынешним бретонским возрождением и Средневековьем: «Народные песни древних бретонцев, предшествующие исследованию о происхождении рыцарских эпических сказаний Круглого стола». Мишель Зенк выделил четыре поэмы сборника Barzaz Breiz о Мерлине: 1. Мерлин в колыбели; 2. Мерлин колдун; 3. Мерлин бард; 4. Обращение Мерлина. Увенчал свои изыскания и размышления о Мерлине Эрсар де ля Вильмарке изданием в 1862 году труда, который ознаменовал высшую точку романтического обновления и «окельтивания» Мерлина: «Миррдин, или Волшебник Мерлин: его история, его творения, его влияние».

Начиная с 1860 года образ Мерлина в литературе постепенно сходит на нет, хотя его еще можно встретить даже в поэмах Теннисона. В первой половине XX века Мерлин вдруг пробуждается – в мрачном «Разложившемся колдуне» Аполлинера и «Рыцарях Круглого стола» Жана Кокто. В мае 1941 года «Мерлин Волшебник» Эмиля Рудье представлен на сцене театра «Одеон». Как многие герои и чудеса Средневековья, Мерлин также обретает новую жизнь с появлением кинематографа и мира искусства для детей. Если Волшебнику с длинной седой бородой самое место в фильмах о рыцарях Круглого стола, то маг и колдун получился одним из самых удачных персонажей Уолта Диснея в его мультяшках для юных зрителей.

Поль Зумптор убеждает, что «легенда о Мерлине находится в стадии явного вымирания», что Мерлин на пути к полному исчезновению из западноевропейского имагинарного. Однако, думая о нашей истории, такой богатой на превращения, воскресения, новые инкарнации старых героев, – кто осмелится сказать «прощай» магу и прорицателю?

Свита Эллекена

Коллективный фантастический герой – свита Эллекена – вводит нас в мир мертвецов и небес.

Равно как и в мир феодальный, ибо свита Эллекена – это, с одной стороны, образ феодального клана, а с другой – охотничий поезд или вооруженное войско. Тут явно выделяются две характерные черты: солидарность предводителя и всех, кто составляет его свиту, и бешенство этой своры, особенно явно выраженное в немецком названии свиты Эллекена: wutende Heer – армия свирепых или wilde Jagd – дикая охота. Свита Эллекена вводит в средневековое и западноевропейское имагинарное ораву стенающих, улюлюкающих и разбушевавшихся привидений, это образ буйных и агрессивных сил потустороннего мира.

Происхождение имени Эллекен остается невыясненным, этимологические исследования не принесли удовлетворительных результатов, как и то объяснение, что было дано еще в XIII веке и заменяло Эллекена на Керлекена, в чем смысла оказалось не больше. Другое любопытное качество, присущее этому своеобразному герою средневекового имагинарного, заключается в том, что, как мы увидим далее, в XVI и XVII веках он окончательно уступает место персонажу совсем иного свойства – Арлекину.

Свита Эллекена впервые упоминается в тексте начала XII века «Церковная история» (написанном на латыни) англо-нормандского монаха Ордерика Виталия, жившего в аббатстве Сент-Эвру, что в приходе Лизье в Нормандии. В реалиях 1091 года Ордерик Виталий излагает историю, которую, по его словам, он услышал от очевидца, молодого священника по имени Вальхелин. В ночь на 1 января 1091 года Вальхелин, возвращаясь домой после того, как проведал больного из своего прихода, и оказавшись в уединенном месте, где поблизости не было никакого человеческого жилья, вдруг услышал шум и грохот «войска несметного». Укрывшись под деревьями и насторожившись, он увидел великана с дубиной в руке, приказавшего ему стоять где стоит и смотреть, как прошествует, отряд за отрядом, целое воинство. Сперва идет «неисчислимая толпа пехотинцев с вьючной скотиной, нагруженной одеждой и всевозможной утварью, и походили они на разбойников с добычей». Они проходят с торопливыми подвываниями, и священник замечает среди них своих недавно умерших соседей. Затем следует шайка могильщиков, волокущих носилки, на которых сидят карлики с непомерно большими головами; два черных демона, эфиопского вида, и с ними третий волокут в носилках человека и пытают его, а он вопит от боли. В нем Вальхелин узнает умершего без покаяния убийцу священника, отца Этьена. За ними скачет целый сонм всадниц, сидящих боком в седлах, утыканных раскаленными гвоздями, от порывов ветра наездницы подскакивают и потом опускаются на эти седла, а их груди пронзены другими гвоздями, багровыми от жара. Среди них Вальхелин видит многих знатных дам, проживших в роскоши и блуде. Затем идет «воинство монахов и клириков, предводительствуемое епископами и аббатами, опирающимися на посохи и облаченными в черные одежды». Они просят Вальхелина молиться за них. Потрясенный священник узнает видных прелатов, которых он почитал образцами добродетели. Следующее шествие, самое страшное из всех, удостаивается пространного и точного описания. Это воинство рыцарей, все сплошь черное и изрыгающее огонь, оно несется вскачь на бесчисленных конях, потрясая знаменами. Священник многих узнает и тут.

Вальхелин делает попытку задержать одного из рыцарей, чтобы выведать побольше и заручиться свидетелем своего необычайного приключения. Первый вырывается от него, нанося ему рану – метку на горле, а вот второй оказывается братом Вальхелина. Он открывает ему, что, несмотря на грехи, и он сам, и их отец смогли избежать вечных адских мук. Он просит священника творить молитвы, служить мессы, подавать милостыню бедным, и тогда он сможет покинуть воинство мертвых. Что до самого Вальхелина, то ему следует позаботиться о том, чтобы приумножить свое благочестие, потому что он скоро умрет. В действительности священник прожил еще полтора десятка лет, что и позволило Ордерику Виталию собрать воедино и записать его свидетельство.

Этот рассказ, целью которого является сообщить проповеднику истории нравоучительного свойства, наглядно выявляет роль этого диковинного шествия – кавалькады Эллекена. Первое тут – критика феодального общества. По словам Жан-Клода Шмита, она является «инфернальной копией феодальной армии». С другой же стороны, и это главное, – перед нами ужасающий образ, призывающий племя человеческое побороть свои грехи, чтобы избежать адских мук. Как говорит Ордерик Виталий, это видение показывает Господа, подвергающего грешников «разнообразным видам очищения от грехов огнем чистилища». Таким образом, этот текст отображает необходимость, которую испытывали мужчины и женщины начала XII века, – необходимость перестроить географию потустороннего мира и религиозных обрядов, дабы по мере возможностей избежать вечных мук в аду. И, как знать, не было ли появление в конце XII века официально признанного Церковью третьего отсека ада – чистилища, откуда можно с большей ли, меньшей ли быстротой выкупить не самых страшных и тяжких грешников, ответом на то состояние духа, какое вызывалось этим текстом. И не был ли тот первый мертвец, которого пытался удержать Вальхелин, прежде чем встретил своего брата, ростовщиком, то есть одним из тех, кто начиная с XIII века извлекал наибольшую выгоду из возможности освободиться из чистилища? При таком допущении можно лучше понять почти полное исчезновение после XIII века свиты Эллекена.

Текст Ордерика Виталия хорошо показывает, как тема свиты Эллекена служила способом выражения социальной критики. По замечанию Жан-Клода Шмита, она еще лучше проявляется в «целях политических». Тут уместно вспомнить английского клирика Готье Мапа, в своем памфлете De nugis curialium подвергающего резкой критике двор короля Англии Генриха И. Он уподобляет нескончаемые переезды двора Генриха II бродяжничествам свиты Эллекена. Он же пытается и объяснить будоражащее своей непонятностью имя Эллекен и происхождение его свиты, которые отсылают к тем временам, когда Великобритания была заселена кельтами. Это имя могло происходить от имени очень древнего бретонского короля Херлы Шегіа – Hellequin), заключившего союз с королем «Пигмеев», то есть королем карликов, королем мертвецов. Король карликов явился на свадьбу Херлы с дочерью короля франков и поднес хозяину многочисленные дары. Годом позже Херла тоже отправляется в пещеру, где попадает в роскошный дворец карлика, также празднующего свою свадьбу и одарившего Херлу множеством подарков, подобающих феодальному королю, таких, как, кони, псы, соколы и т. д. Еще король карликов преподносит ему в дар маленькую собачку, canis sanguinarius, по-английски bloodhound – бульдог. Он должен будет возить ее с собой, скача на коне, и ни в коем случае не ступать ногою на землю раньше, чем соскочит собака, иначе он сразу превратится в горстку праха. Выйдя на свет, Херла понимает, что со времени его отъезда прошло два столетия, а он-то думал, что его не было только три дня. На его землях хозяйничают бретонцы, сменившие саксов. Херла обречен вечно скитаться вместе со своим войском, ибо собака никогда не спрыгнет на землю. История Херлы – это сказка о разнице в длительности времени земного и потустороннего, но главное – это и прочное проникновение в английскую историю мистических фантазий XII столетия. Свита Эллекена – это миф о привидениях, обреченных блуждать по миру, в котором для них еще нет места, предназначенного именно им, – чистилища.

Militia Hellequini, то есть воинство Эллекена, вновь появляется в автобиографии цистерцианского монаха Элинана из Фруадмона, умершего в 1230 году в приходе Бовэ. Он рассказывает об одном клирике, которому однажды ночью явился недавно умерший приятель, и тот спросил его, не состоит ли он в militia Hellequini.

Покойник стал отнекиваться, однако добавил, что это воинство, кстати говоря, с недавних пор прекратило бродяжить, поскольку его искупление совершилось. В конце он сказал, что укоренившееся в народе прозвание Hellequinus неверное, потому что настоящее имя короля – Karlequinus, это король Карл Пятый (Charles Quint), долго искупавший собственные грехи и недавно прощенный после заступничества святого Дени. Ценность этого текста в том, что он помогает датировать известное стушевывание образа свиты Эллекена в средневековом имагинарном, по всей вероятности связанное с распространением образа чистилища. О короле, к которому может восходить имя Карлекинуса, много спорили. Предполагали, что тут имела место позднейшая вставка в текст XIII века и речь идет о французском короле второй половины XIV века Карле V. Мне представляется, что имя Карла V тут неверно переведено и речь идет просто-напросто о Карле Великом. Это было бы лишним подтверждением известной отмеченности Карла Великого печатью греха, которая так возбуждает воображение, то есть обыкновения приписывать героям Средних веков тень тяжкой вины, омрачающую блеск их добродетелей и их чудесных деяний. Таким образом, кавалькада Эллекена, «бродячее» чистилище, наконец-то, кажется, обрела в потустороннем мире черту оседлости.

Епископ Парижа Гийом Овернский, великий богослов, в своем трактате De universe («О Вселенной»), написанном между 1231 и 1236 годом, ставит вопрос о сущностной природе этих всадников ночи, рыцарей, которых, по его словам, на французском языке зовут Mesnie Hellequin – Свита Эллекена, а по-испански Huesta Antigua (Exercitus antiquus) – древнее войско. Можно ли тут говорить о душах наказанных рыцарей, или это демоны? Гийом Овернский, следуя за теорией святого Августина, считавшего, что искупление грехов после смерти может происходить на земле, называет свиту Эллекена состоящей из душ, периодически выходящих из чистилища, расположенного в землях небесных.

Интересная контаминация сближает Эллекена с Артуром. Как мы уже видели, Артур в средневековом и послесредневековом имагинарном был королем мертвых или, скорее, королем спящим, ожидающим пробуждения на этом свете, либо на острове Авалон, если вести речь о кельтской версии легенд, либо в Этне, если говорить о версии итальянизированной, которую составил в начале XIII века Гервасий Тильбюрийский. Доминиканец Этьен Бурбонский, из доминиканского монастыря в Лионе, в середине XIII века упоминает рыцарскую охоту, которую принято называть familia Allequini vel Arturi – то есть клан Эллекена или же Артура. И он рассказывает об одном крестьянине из области Юра, якобы видевшем проходившую мимо группу охотников со сворой собак, а также всадников и последовавшем за ними до самого великолепного дворца короля Артура.

Сей exemplum свидетельствует о том, что свита Эллекена бесцеремонно въехала на территорию народной сказки. Об этом говорит также и «Игра о беседке» Адама де ла Аля, представленная на сцене в Аррасе около 1276 года, где один из персонажей, Крокезос, заявляет, что он – посланец Эллекена. Эти явления говорят одновременно и о фольклоризации свиты Эллекена, и о ее эволюции от дьявольщины к гротеску. Тут в мир средневекового имагинарного входит аксессуар огромного значения – маска. Отныне герои могут носить маски, а чудеса – быть маскарадными. В отношении свиты Эллекена это проявляется в тексте начала XIV века и иллюстрирующих его миниатюрах. Речь о романе «Фовель» Жерве дю Бюса. Поздней вставке 1316 года, сделанной неким Раулем Шайу, роман обязан сценой суматохи и переполоха, ставшей самой знаменитой в этом тексте. И тут совершенно бесспорно – персонажи, участвующие в этом переполохе, вышли из челяди Эллекена. Представляется, что именно так, не яростью ночного воинства, а гротескной маскарадной суматохой, заканчивается история свиты Эллекена. Отныне во французском имагинарном она будет появляться лишь в виде аллюзии, у Филиппа де Мезьера, моралиста и автора «Сна старого пилигрима» (1389), или у Рабле (1548); или в новом обличье Дикого рыцаря, который в дни правления короля Генриха IV, в начале XVII века, терроризирует лес Фонтенбло, однако историк Пьер Матье, в 1605 году повествующий об этом чуде, уже не хочет говорить ничего о свите Эллекена, предпочитая рассказывать о полностью христианизированной группе охотников, называемой «охотой святого Юбера».

Но настоящим уходом Эллекена, если не считать отдельных участков народного фольклора, является, конечно, замена его имени и самого персонажа новым представителем имагинарного – Арлекином. Первое представление Арлекина датируется XVII веком, и это заявляет о себе новый имагинарный мир на европейской территории – мир комедии дель арте. Устрашающего Эллекена сменил забавный Арлекин. Тем временем мистическая дикая охота под именем wilde Jagd или wutende Heer продолжает жить в германском имагинарном. Ее можно отыскать в живописи Кранаха (1532) и в произведении великого мейстерзингера XVI века из Нюрнберга Ганса Сакса, написавшего в 1539 году большую поэму на тему wutende Heer, в которой он изобразил войско мелких воришек, расплачивающихся за великие злодеяния и обреченных блуждать в землях небесных до тех пор, пока наконец вместе со Страшным судом не наступит и высшая справедливость.

Свита Эллекена вполне могла бы служить примером героя и его мистической кавалькады, исчезнувших из европейского имагинарного. Но в нашу-то эпоху, когда на небосводе научной фантастики все множатся и множатся диковинные существа, служащие как добру, так и злу, – кто знает, не окажется ли среди всех этих марсиан последних уцелевших из свиты Эллекена?

Папесса Иоанна

Папесса Иоанна – персонаж скандальный; и в то же время это чудесная женщина, порождение средневекового имагинарного.

История эта происходит в конце XIII века, а мой краткий пересказ взят из прекрасной книги Алена Буро. Около 850 года некая женщина родом из Майнца, при этом будучи происхождения английского, переоделась в мужское платье с тем, чтобы следовать за любовником, страстно желавшим учиться и, естественно, обреченным жить в среде исключительно мужской; вот там-то она добилась такого успеха, что после весьма плодотворной для обучения поездки в Афины она уже в Риме встречает прием столь теплый и восторженный, что это дает ей возможность войти в иерархию курии и в конце концов быть избранной папой. Ее понтификат продолжается более двух лет и заканчивается скандалом: Иоанна, отнюдь не чуждая плотских радостей, оказывается на сносях и умирает во время религиозной процессии из ватиканского собора Святого Петра в собор Святого Иоанна Латеранского, перед смертью при большом стечении толпы родив дитя. Различные версии этой истории опираются на разные доказательства: следы, свидетельства, память о папессе: с тех самых пор пол пап при их вступлении в сан якобы проверяли вручную. Папские процессии будто бы отказались от прямой дороги из Ватикана в собор Святого Иоанна Латеранского мимо церкви Святого Климентия, чтобы не проходить через то место, где случились роды. В память об этом прискорбном случае якобы воздвигли статую и прикрепили памятную табличку с надписью.

Такой папессы никогда не было. Иоанна – героиня имагинарная. Но между 1250 и 1550 годом она была предметом поклонения, как народного, так и официального, и в истории христианской Церкви этого периода ее личность стоит у истоков культового предмета и целого ритуала. В ней воплотился насаждаемый Церковью страх перед женщиной, а особенно – страх того, что в саму систему Церкви проникнет женщина. Внутри того самого движения, которым Церковь утверждала всемогущество папства, она создала противообраз папы – папессу. Блестящий бразильский медиевист Иларио Франко Младший в книге о средневековых утопиях предлагает видеть в папессе Иоанне утопию андрогинности. Мне же в этой фигуре видится скорее отрицание другого пола, нежели его принятие. Это XIII век заставляет Церковь и историю принять папессу Иоанну. Крупный исследователь папессы Иоанны Ален Буро наглядно показывает, какую роль во всей этой конструкции сыграло то, что называют сетью доминиканцев. Образ папессы Иоанны впервые появляется у доминиканца Жана де Мейи (1243); потом в «Зерцале историальном» доминиканца Винсента из Бовэ, любимейшего ученого Святого Людовика (около 1260). И наконец, другой доминиканец, Мартин Поляк (родом из Троппау, что в Богемии, брат доминиканского монастыря в Праге, подчиненного польской провинции), капеллан и папский исповедник, описывает судьбу папессы Иоанны в своей «Хронике пап и императоров» (около 1280). В это же время папесса Иоанна появляется и в сборниках exempla, написанных тоже авторами-доминиканцами – Этьеном Бурбонским и Арнольдом Льежским.

Вот что пишет Мартин Поляк:

«После сего Льва (Льва PV) Иоанн, по происхождению из англичан, уроженец Майнца, восседал два года, семь месяцев и четыре дня. Он умер в Риме, и место папы месяц оставалось свободным. А говаривали, что был он женщиной; в отрочестве она была переправлена в Афины, переодетая в мужское платье тем, кто был ее любовником; и так продвинулась в разнообразных познаниях, что не находила себе равных; и так сложилось, что позже в Риме обучала премудростям trivium (словесные искусства) и ученики и слушатели ее были высокие магистраты. И вот, поскольку ее поведение и познания возымели большую славу в Городе, то и избрали ее папой единогласно. Но во время ее понтификата сообщник ее обрюхатил. Однако она не просчитала времени разрешения от бремени и, отправившись к Латеранскому собору от собора Святого Петра, схваченная родовыми муками между Колизеем и церковью Святого Климентия, родила дитя, а затем умерла, точно в том месте, где и была погребена. И поскольку его святейшество папа, совершая этот переход, всегда сие место обходит стороной, то можно поверить в то, что делает он так в знак ненависти к этому происшествию. В пойменований святых понтификов этого не вписано по причине невозможности того, чтобы женский пол имел в сию сферу вхождение».

Около 1312 года, когда начали составлять нумерацию владык, другой доминиканец, Толомео ди Лукас, ученик святого Фомы Аквинского, в своей «Церковной истории» присваивает папессе Иоанне цифру VIII (то есть речь о папе Иоанне VIII) и упоминает ее как 107-го папу.

Но в действительности Церковь в этот период решительно отодвигает женщин от ответственных должностей и от участия в отправлении священнических обязанностей. Декрет Грациана, который около 1140 года устанавливает каноническое право, строго удаляет из Церкви женщин. Упоминая об Иоанне в конце XIII века, еще два доминиканца, Робер д'Юзес в своих видениях и пророчествах и знаменитейший автор «Золотой легенды» Иаков Ворагинский, в хронике города Генуи, выражают ужас по поводу «осквернения святости женщиной». Вот как это написано у Иакова Ворагинского:

«Женщина сия (ista mulier) начала свой путь с высокомерием и самодовольством, продолжила сплошною ложью и глупостью и закончила позором. Такова на деле и есть суть женщины (nature mulieris), которая, взявшись за какое бы то ни было деяние, сперва принимается за него с самодовольной смелостью, посреди же него глупость, а в конце концов срам. Женщина, самонадеянно взявшись за что-либо, того не берет в расчет, что будет в конце и что всего этого касается; ей-то уж кажется, что она свершила дела великие, и если начнет она нечто достойное, то после не сумеет, пройдя начало пути, по ходу деяний своих следовать делу с мудростью, с каковой начала его, и это по причине неразумия своего. И так для нее заканчивается срамом и позорищем то, что начала она с самодовольством и храбростью и что продолжила с глупостью. И тут ясно видеть можем, что женщина начинает с высокомерием, продолжает в неразумии, заканчивает в гнусности».

Вера в существование папессы Иоанны была причиной появления в обряде папской литургии нового предмета и нового ритуала. Предмет – это прорезное седалище, на которое должен был воссесть новоиспеченный папа во время обряда возведения в сан, чтобы исполнитель обряда смог проверить его принадлежность к мужскому полу, дабы избежать возможного повторения эпизода с папессой. Ритуал – это прощупывание, посредством которого исполняющий обряд удостоверялся, что у папы есть мужские половые органы.

Тем временем умонастроения и отношение к папессе меняются. Обряды и легенды, связанные с папой, ищут отображения в фольклоре. В XIX веке каноник Игнаций фон Долингер, собирая и издавая сборник связанных с папством легенд Die Papstfabeln des Mittelalters («Папские побасенки Средних веков»), в центр своей книги помещает историю папессы Иоанны. Еще в IX веке пародийный текст «Вечеря Киприана» изображал пародию на папскую литургию, которая игралась в присутствии папы и императора, и в Риме был учрежден настоящий карнавал: это были празднества в Тестаччо, до нас дошло их описание 1256 года. В это же время ширится, как это хорошо показал Агостино Паравичини Бальяни, и живейшее любопытство, обращенное к телу папы, как в его реальном виде, так и в символической интерпретации.

С другого фланга папессе Иоанне наносило контрудары развитие образа женщины как объекта поклонения. Тут мы сталкиваемся с нормальным балансированием этого имагинарного между добром и злом, достоинством и святотатственным кошмаром. Пока папессу проклинают как связанную с нечистой силой колдунью, она тем временем занимает свое место в процессии блистательных дам, в 1361 году описанной Боккаччо в De mulieribus claris («О знаменитых женщинах»). Это прекрасно выразил Ален Буро: «В 1361 году Иоанна покидает Церковь, чтобы войти в литературу и в женственность».

В это время иконография папессы Иоанны развивается по двум направлениям. Скандальный исторический образ находит отражение в миниатюре, затем в гравюре и сосредотачивается большей частью на сцене родов. Торжественный и полный достоинства образ проходит путь от карнавального к аллегорическому и под конец распространяется в колоде карт таро. Пародийный элемент вдохновляет Рабле в его «Третьей книге» (1546). Когда Панург представляет, как бы он пригрозил оскоплением Юпитеру за то, что тот соблазняет женщин, он орет: «Я его крюком сюда стащу. Я его утихомирю. Знаете, что я с ним сделаю? Черт подери, я ему напрочь оттяпаю яички. Так что и звания не останется. И уж папой ему тогда не быть, ибо testiculos non habet». Тут отсылка к папскому ритуалу очевидна.

Парадоксальным образом новую жизнь в образ папессы Иоанны вдохнуло лютеранство. Неудивительно, что лютеране с удовольствием прикинулись верующими в реальность фигуры, воплощавшей собою все бесчестие римской Церкви. Но очень скоро презрение кальвинистов, а затем и рационалистская критика не оставляют камня на камне от мифа об исторической папессе Иоанне. «Энциклопедия» отводит ей место среди героинь бабушкиных сказок. А Вольтер в «Опыте о нравах» пишет, упоминая об убийстве папы Иоанна VIII в 882 году: «Это не более правдоподобно, чем история папессы Иоанны». Только немецкий театр около 1480 года с успехом показывает историю папессы Иоанны, выведенной на сцене под именем фрау Йетты.

Французская революция испытывает к теме папессы лишь ограниченный интерес, связанный с критическим настроем в адрес религии и Церкви. Известен, впрочем, определенный успех оперы-буфф композитора Дефоконпре, заканчивающийся пародийным вариантом песни «Ça ira»:

Ей-ей, милашка, – без обмана:

За нас папеска Иоанна!

Тиару папскую напялит

И гордый Рим плясать заставит.

Красотка папою теперь!

Ох, ох, ох, ох! Ах, ах, ах, ах!

А ты ничуть ее не хуже,

Ничуть не хуже, верь не верь,

И пусть затмится, слово право,

Тиары суетная слава!

Да будет так! Да будет так!

И все-таки история папессы остается популярной, по крайней мере в Риме. Стендаль в «Прогулках по Риму» (1830), где он переписал большую часть «Путешествия в Италию», изданного Ниссоном в 1694 году, рассказывает:

«Кто мог бы поверить, что сейчас в Риме встретишь людей, придающих большую важность истории папессы Иоанны? Одно весьма значительное и претендующее на верховодство лицо сегодня вечером напало на меня по поводу Вольтера, утверждая, что насчет папессы Иоанны он позволил себе множество нечестивостей».

В конце XIX и начале XX века папесса снова попадает в фавор как «курьез западноевропейской истории». У истоков этого возрождения, скорее всего, стоит бурлескное сочинение «Папесса Иоанна», изданное в Афинах в 1886 году греком Эммануилом Роидисом. Роман Роидиса имел в Европе, где был переведен на все основные языки, успех весьма значительный. На него набросился с критикой Барбе д'Оревильи, его перевел Альфред Жарри (перевод опубликован после его смерти в 1908 году, а на английский был переведен Лоуренсом Дарреллом в 1971-м). Можно предположить, что криминальный роман Жоржа Бернаноса «Преступление» (1935) навеян историей папессы Иоанны. Папесса явилась искусительницей и для кинематографа: в прекрасном фильме Майкла Андерсона «Иоанна, папесса дьявола» ее роль играет талантливая и очень красивая шведская актриса Лив Ульман.

Следы папессы Иоанны искали и в работах, вызывавших самый радушный прием в Соединенных Штатах, – особенно в статьях психоаналитика Люс Иригарэй, – которые исследуют бурные отношения между Церковью и женщинами в истории вообще и в период Средневековья в особенности. Возможно, что фигура папессы Иоанны так и будет маячить навязчивой идеей церковников до тех пор, пока Ватикан и определенная часть официальной Церкви будут стараться держать женщин подальше от церковных официальных постов и отправления священнических обрядов. Образ этой скандальной героини, папессы Иоанны, без сомнения, тревожит подсознание современного Ватикана.

Лис Ренар

Ренар – один из самых оригинальных образов, созданных в Средние века, – даже при том, что, по сути, он родом еще из античных басен Эзопа.

Отголоски его образа есть во всех фольклорах и культурах мира, ибо он воплощает собою весьма определенный социальный и культурный тип – тип трикстера, ловкача-пройдохи, плута и обманщика. В средневековом европейском имагинарном Ренар – это носитель свойства, которое древние греки обозначали словом метис, смесь пород, не закрепляя, однако, его за каким-либо определенным персонажем. Кроме того, лис Ренар выражает сложную суть отношений между человеческим миром и миром животных. Обретя в этой книге место наряду с единорогом, он выступает как пример настоящего животного в отличие от животного легендарного, он – представитель мира, очень привлекательного для мужчин и женщин Средневековья и изобильно отраженного в их культуре и их имагинарном, – мира животных. Еще в ветхозаветной Книге Бытия мы читаем, что Господь приводит животных к человеку, ибо, сотворив их, велит ему самому наречь их разными именами, тем самым позволяя ему поучаствовать в их создании и легитимизируя его владычество над ними. Истоки в этом библейском эпизоде – и вот животные сопутствуют человеку в повседневной жизни всего феодального общества, идет ли речь о домашних животных, тесно связанных с семейным бытом, или о скотине, занятой на полевых работах, то есть об элементах фундаментальной сельской жизни, или же об охотничьих животных, что является миром привилегированным и относящимся уже к социальной группе сеньоров. Эта повседневная житейская близость очень рано, еще в период раннего Средневековья, обрастает сильным символическим смыслом. В животном мире отображены все моральные жизненные принципы общества человеческого, как индивидуальные, так и коллективные. Для мужчин и женщин Средневековья животное – это основной объект для страха или удовольствия, проклятия или приветствия.

В этом обществе животных, реальном и имагинарном, лис занимает совершенно особое место. Помимо его широко известных качеств, каковыми являются хитрость и двуличие, лис в европейском и средневековом имагинарном связан двумя очень важными нитями отношений. С одной стороны, у него есть противник, соперник, контрперсонаж – это волк Изенгрин; с другой, он неотделим от общества, в котором живет и которое суть прообраз общества феодальной монархии. Внутри этого общества у него привилегированные связи со львом, который тут король. Лис всегда сложный, всегда двуликий, то вассал и прислужник льва, то выступает против него и его порядков и в конце концов становится его узурпатором.

В мир средневекового имагинарного лис входит с незавидной репутацией. В Библии упоминаний о нем почти нет, разве что одна ветхозаветная ссылка на его образ – строфа из «Песни песней» (2,15): «ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвету». Далее лис появляется как один из составляющих персонажей антагонистической пары волк – лис в клерикальной поэме конца XI века Ecbasis cujusdam captive («Бегство узника»). Это история теленка – символ монашка, – который со всех ног улепетывает по Вогезским горам от бегущего за ним волка, вора и убийцы, символизирующего всех мирян. Произведение вписывается в контекст григорианской реформы и раздоров вокруг инвеститур и сразу же встраивается в ту полемическую среду, в которой и родится история лиса Ренара. Около 1150 года Ecbasis вдохновил монаха или священника из Гента на создание «животного эпоса» в стихах Ysengrinus («Изенгрин»). Главная тема этого эпоса – конфликт лиса Ренара со своим дядей, волком Изенгрином, который беспрестанно унижает его, и кончается все тем, что Изенгрина пожирают свиньи. Таким образом, «Изенгрин» обозначает то противоречие, которое ляжет в основу «Романа о Ренаре», то есть противостояние между ловким лисом Ренаром и грубым мужланом-волком, тупым и жестоким. Если бы мне захотелось «разбавить» всех героев моей книги одним-единственным образом антигероя, я, несомненно, выбрал бы волка; именно волк, самая крупная жертва во всем европейском имагинарном, еще со Средних веков изображается существом свирепым и глупым. Помимо этого в «Изенгрине» уже есть все многочисленные эпизоды, которые станут знаменитыми в «Романе о Ренаре». Это, например, и украденный кусок ветчины, и рыбная ловля «на хвост», и обращение к лису как к лекарю-медику.

Невзирая на все эти заимствования и на явное влияние, в «Романе о Ренаре», который определенно поставит лиса в один ряд с героями средневекового имагинарного, царит атмосфера совсем иная. В истории литературы это произведение уникальное, ибо «Роман о Ренаре» был собран клириками, а позже – историками литературы, на основе более или менее независимых фрагментов, объединявшихся многочисленными авторами в период приблизительно между 1170 и 1250 годом, образовав то, что называли «ветвями», то есть разными кусками, одного эпического цикла.

Прежде чем начать рассматривать жизнь и деяния лиса Ренара, подчеркнем: среди множества типов лисицы, существующих в природе, лис Ренар из романа и, следовательно, из имагинарного – тот, кого натуралисты именуют Vulpes vulpes: это тип рыжей лисицы, и поскольку рыжий цвет еще в Библии определяется как цвет зла, то мех Ренара немало способствовал негативной стороне части его образа. Еще отметим, что в течение XII века в старофранцузском языке и в той части его глоссария, которая касалась названий представителей животного мира, обозначавшее лиса слово goupil (произошедшее от латинского vulpes) постепенно вытесняется словом германского происхождения renard, ренар, вероятнее всего восходящим к немецкому имени собственному, Рейнхарт или Регинард.

По различным ветвям «Романа о Ренаре» можно восстановить более или менее связную сюжетную интригу, как это сделали Робер Боссюа и Сильви Лефевр, за которыми я в этой книге и следую. Ренар ловко одурачивает петушка Шантеклера, синицу, кота Тибера, ворона Тьеселена; особенно же достается волку Изенгрину. Он подвергает унижениям его волчат, спит с его женой волчицей Эрсан и насилует ее на его глазах. Изенгрин и Эрсан приходят искать справедливости ко двору Нобля, короля-льва. Ренар избегает суда королевского двора, поклявшись исправить свои прегрешения. Избегает он и западни, расставленной ему волчицей и псом. Своими висельными проделками он вконец изничтожает волка. Снова призванный ко двору Нобля, он туда не идет и пожирает курочку Купе. Наконец все-таки отправляется ко двору, послушав настоятельных советов своего кузена, барсука Гримбера. Приговоренный к повешению, он избегает его, дав клятву совершить паломничество к Святой земле, но вскоре, освобожденный, бросает и посох и крест, пустившись наутек. Пока король будет безуспешно осаждать его в его подземном замке Мопертюи (тут «mauvaise ouverture» – мерзкая дыра – означает «нора в земле», «логово» – ouverture du terrier), он совершает множество обманов и злых проделок, соблазняет королеву-львицу и собирается узурпировать королевский трон, принадлежащий льву. В конце концов его, смертельно раненного, пышно хоронят к вящей радости одураченных им жертв, но он воскресает и готов начать свои проделки вновь.

Да, он таков, этот героический лис, вызывающий то ненависть, то восторг, воплощение жизненных установок, деградирующих от разумности к плутовству и предательству посредством хитрости и коварства. В средневековой и европейской культуре он более, чем любой другой столь же двузначный персонаж, выступает средством героизации коварства в том имагинарном, где, как мы видели, совершенного героя не существует (совершенства вообще нет в этом мире). Более, чем кто бы то ни было, он вызывает вопрос: хороший он персонаж? Или плохой?

Своими неблаговидными проделками при дворе животных он заставляет нас поразмыслить о коварстве в социальном и политическом контексте. Как и все средневековые герои, он связан с определенным местом; он накрепко привязан к земле, врыт в нее, и Мопертюи – это его антитеза укрепленному замку. Туг, наверное, очень важно обратить внимание на появление фундаментального элемента средневекового имагинарного, нигде не выступающего с такой ясностью: тему неустанных и отчаянных поисков пропитания. Эпическая поэма о коварстве, «Роман о Ренаре», может быть, в еще большей степени эпическая поэма о голоде. Кроме того, Ренар – это фигура, типичная в области отношений мужчин и женщин. Лис Ренар – это воплощение феодального самца, в обращении с женщинами переходящего от обольщения к насилию.

Но вот с наступлением XIII века образ лиса Ренара все явственнее обретает черты сатиры, он все дальше от собственно животных характеристик, свойственных его начальной фазе, и – он дьяволизируется. Он отождествляется с figura diaboli и воплощает этот фундаментальный образ Нечистого, который все крепнет на протяжении всех Средних веков – как образ обманщика, образ лукавого.

В европейской культуре и в различных местных наречиях, распространявшихся с XIII по XVI столетие, «Роман о Ренаре» приобрел значительную известность. Прежде всего по-французски это Renart le Bestourne Рютбефа, «Новый Ренар» Жакемара Желе; а в начале XIV века «Лже-Ренар» клирика из Труа. Все эти тексты акцентируют сатирический характер сюжета. Более всего в этом направлении развивается германская, немецкая и фламандская поэтическая жилка, особенно упомянем в первую очередь версию конца XII века Reinhart Fuchs Генриха Лицемера, но также и фламандскую поэму Van den Vos Reinarde и ее продолжение, Reinaerts Historie; с конца XIII века известна итальянская версия под названием «Райнардо и Лезенгрино», и, наконец, в конце XV «Рейнард Лис» Уильяма Кекстона появляется в Англии.

После века двенадцатого, как это хорошо показал Клод Ривальс, вторым значительным периодом появления Ренара в европейском имагинарном была эпоха классицизма XVII–XVIII веков, когда образ лиса «разделили меж собою фантазия баснописца и научное описание исследователя». Баснописец – это Лафонтен, у которого Ренар появляется в двадцати четырех баснях. Сообразно вкусам эпохи Ренар по-прежнему плут, хитрец, однако баснописец настойчиво старается очеловечить и гуманизировать животное вместе со всем, что оно символизирует, усматривая в тех недостатках, которые делают его в Средние века объектом всеобщей ненависти, скорее простительные человеческие слабости, поскольку автор видит, как на смену правам духовным приходит право сильных, и пытается оставить нишу для свободы в обществе, лишенном сострадания. Что касается описаний исследователя-натуралиста, то тут очевидно, что речь о Бюффоне, и, хотя ученому больше подобает описывать представителя животного мира языком науки, беспристрастно и непредвзято, невозможно не почувствовать, сколько симпатии вложено автором в этот портрет:

«Лисица прославилась хитростью своих уловок, и репутация сия ею отчасти заслужена. То, чего волк достигает силою, она добивается сноровкой и ловкостью и гораздо чаще преуспевает. ‹…› Столь же лукавая, сколь и осмотрительная, изобретательная настолько же, насколько осторожная и благоразумная, даже до терпеливого упорства, она отличается разнообразием своего поведения, искусными средствами защиты, которыми умеет воспользоваться лишь при надлежащем случае. ‹…› Это животное отнюдь не бродячее, а имеющее место постоянного обитания».

В дальнейшем «Роман о Ренаре» особенно ярко развивался в германской культуре.

Среди литературных потомков поэмы Генриха Лицемера – знаменитый текст, который в 1794 году в своем «Рейнеке Лисе» увековечил Гете. Выбирая тему, Гете находился под большим влиянием Гердера, который видел в этой истории настоящий образчик немецкой эпической поэмы, а Ренар, по его словам, – «нечто иное, как самый настоящий Улисс из всех мыслимых Улиссов». Лихорадочное воодушевление, сопутствующее образу Ренара в эпоху романтизма, перекочевало и в век XX, да так, что в городе Линден-Лейхестерн открыли музей Рейнеке Лиса. В свою очередь, муниципальный музей города Локкерена (в Нидерландах) в сотрудничестве с университетом Лозанны и католическим университетом в Нимеге организовал в 1998 году широкое празднование 500-летия самой древней немецкой инкунабулы Reynaert, изданной в 1498 году в Любеке.

В XX веке Ренар по-прежнему остается в числе героев и литературы французской, протестуя таким способом против огульного поклепа, которому его в XIX веке подверг социалист-утопист Фурье, видевший в Ренаре смрадную квинтэссенцию низости и подлости, при этом апологизировав собаку и реабилитировав образ волка. Множество произведений французской литературы обращаются к образу лиса Ренара, «существа двойственного и амбивалентного, привлекательного тем, что оно находится между природой и культурой, между добром и злом». Романист Морис Женевуа, воспевающий природу, в 1968 году выпускает свой «Роман о Ренаре». Книга Луи Перго «От Гупиля до Марго» была издана в популярной коллекции Фолио. Жан-Марку Суайезу мы обязаны появлением замечательного романа «Лисицы» (1986), посвященного теме браконьерства. Сент-Экзюпери в знаменитой философской сказке «Маленький принц» заставляет своего маленького героя вести диалог с лисом.

Во второй половине XX века Ренар поистине находит свежий способ самовыражения, утверждающий его в новом качестве: теперь он – герой детских книжек с картинками. Например, «Ренардо, лисенок находит маму», вышедшая в Мюнхене в 1982 году, была в 1984 году переиздана в «Эколь де Люазир», которая в 1990 году переработала для детей альбом картин японки Акико Хайяши, вышедший в 1989-м. «Лис на острове» Анри Боско и «Лис, который сказал «нет» Луне» (1974) Жака Шессе и Даниэль Бур также нашли благодарных маленьких читателей. Из взрослого персонажа средневекового имагинарного Ренар превратился в Лиса, героя детских сказок.

Не менее удивительна и судьба Ренара в кинематографе. Сперва это герой великолепного «Романа о Ренаре» Ладислава Старевича, который воспроизвел на экране все основные его эпизоды, используя марионеток. Этот фильм проникнут чувством свободной игры и либертинажа; он демонстрирует «сопротивление, какое независимый дух оказывает властям, претендующим на управление всеми сферами жизни».

Еще один сюрприз – это то, что в мире мультипликационных фильмов Уолта Диснея лис Ренар встретился с Робином Гудом. В знаменитой мультипликационной ленте 1973 года «Робин Гуд» именно лис Ренар не просто изображает Робина, но и щеголяет в фетровой шляпе Эррола Флинна из фильма Майкла Кертица. Но самое, наконец, поразительное – это, без сомнения, то, что испанское слово, означающее «лис» – зорро, – стало именем одного из самых необыкновенных и популярных киногероев мира, Зорро, превратившегося в миф благодаря Дугласу Фербенксу в фильме Фреда Нибло (1920); «Знак Зорро», пронесшийся по Нью-Мексико и Калифорнии середины XIX столетия, распространяет миф о лисе Ренаре на новую бескрайнюю область имагинарного, на сей раз вдали от Европы – имагинарного Дикого Запада, где Зорро-Ренара ждет новая метаморфоза, превратившая его в борца за справедливость с лицом, скрытым под маской.

Робин Гуд

Возможно, Робин Гуд существовал в действительности, однако прежде всего он – плод литературного творчества, герой баллад, в XIII–XV веках составивших целый жанр вокруг этого персонажа, тесно связанного не только с английским, но и с европейским имагинарным.

С именем Робина Гуда в мир европейского имагинарного, восходящего к Средневековью, входит характерный персонаж: мужчина представительной наружности, вне закона, борец и бунтарь, повстанец, живущий в своеобразной среде обитания – в лесу. Этот персонаж, вполне вероятно, и в самом деле жил в Англии XIII века, реальность его существования подтверждается литературой, однако самое раннее упоминание о нем есть в знаменитом «Видении о Петре Пахаре», написанном Уильямом Ленглендом между 1360 и 1390 годом. Там Робин Гуд упомянут как герой народной баллады, при том, что мы располагаем текстами баллад о Робине Гуде, датированными лишь XV и XVI веками. В иллюстрациях и миниатюрах Средних веков изображение Робина Гуда встречается лишь в поздние времена. Его появление в социальной истории Англии в XIII веке и особенно в конце XIV столетия отмечалось как отзвук народных восстаний и религиозных конфликтов 1380-х годов. Робин Гуд – защитник бедных, униженных и оскорбленных, это лесной житель, и он предводитель шайки. С ним рядом всегда верный товарищ (Джон Малютка) и колоритный монах (братец Тук). Эпоха романтизма добавляет ему и нежную подружку, Мэд Мэриан.

У Робина Гуда есть враг, воплощающий политическую и общественную власть, безжалостную и антинародную, – это ноттингемский шериф. Робин Гуд чаще всего живет и действует в Шервудском лесу, в Ноттингемпшире. Широко известная подробность, немало содействовавшая мифологизации его образа, – он лучник. То, что он имеет эту эмблематичную деталь, подчеркивает его противостояние со знатным дворянским конным рыцарем, вооруженным пикой и мечом. Как все персонажи Средних веков, он – персонаж «раздвоенный» – между справедливостью и грабежами, правом и беззаконием, бунтом и служением, между лесом и двором. Вместе со своей шайкой, в которой есть, к примеру, и народный бунтарь из клириков, он срывает платья с богачей и одевает и кормит бедняков, он приходит на помощь безоружным и беззащитным, если на них напали проезжие рыцари. Названия самых известных баллад XV–XVI веков ясно говорят о том, какого характера его приключения: «Робина Гуд и монах», «Робина Гуд и горшечник», «Робин Гуд и шериф», «Подвиг Робина Гуда», «Смерть Робина Гуда».

Традиция посвященных ему баллад в течение XVI века продолжается до Шекспира, одна из комедий которого – последнее и самое блистательное выражение духа Средневековья «Как вам это понравится» (1598–1600) – и переделка истории о Робине Гуде, герой которой, лишенный своим братом и земель, и всех прав, вынужден искать укрытия в Арденнском лесу.

Миф о Робине Гуде представляет собой особенный случай имагинарного персонажа. Мы уже видели, что эпоха романтизма очень часто придает новый импульс нашим героям и чудесам, однако в случае с Робином Гудом можно говорить просто о втором рождении, состоявшемся в романтической литературе. Отец новейших, да и современных представлений о Робине Гуде – британский романист Вальтер Скотт. Робин Гуд поистине увековечен в его знаменитом романе «Айвенго» (1819). Гениальное прозрение Вальтера Скотта в этом романе состоит в том, чтобы ограничить жизнь своего героя рамками конца XII века, отведя ему великолепную роль в самой напряженной интриге английской истории. Робин со своей шайкой под именем Локсли защищает саксов, подвергшихся грабительскому нападению норманнских завоевателей, и принимает сторону английского короля Ричарда Львиное Сердце, взятого в плен по возвращении из крестового похода, выступая против его брата Иоанна. Более того, он спасает короля, тайно появившись в Англии, и сцена, в которой он открывает свое истинное имя, в романе одна из сильнейших. Тут же решается Вальтером Скоттом и проблема совершенных Робином грабежей – король, по достоинству оценивший его заслуги, отпускает ему эти грехи. Робин заявляет: «Мой повелитель имеет право знать мое настоящее имя. То имя, которое, боюсь, слишком часто оскорбляет многие уши. Я Робин Гуд из Шервудского леса». В ответ король восклицает: «Ах, король всех, кто вне закона, повелитель сорвиголов! Кто не слыхал о тебе? Твое имя докатилось до Палестины. Не сомневайся, храбрый Робин Гуд, – ничто из совершенного тобою в мое отсутствие и вообще в эти мятежные времена никогда не обернется против тебя!»

Получается, что самый живейший успех Робин Гуд снискал, попав на глаза американской публике. А уж после издания книги писателя и книжного иллюстратора Хоуарда Пайла «Веселое приключение Робина Гуда» (1883) и вовсе стал идолом американских детей. В 1890 году с большим успехом шла опера «Робин Гуд» – произведение американского композитора Реджиналда де Коувена (1859–1920), выпускника Оксфорда. Вероятно и то, что американский успех Робина Гуда объясняется его более или менее сознательным уподоблением герою вестерна.

Как бы то ни было, век спустя после Вальтера Скотта Робина Гуда обессмертил именно кинематограф. Его успех закрепили два знаменитых фильма, где героя сыграли звезды Голливуда. Первый – это немой фильм Алана Дуэна 1922 года, в котором центральную роль сыграл Дуглас Фербенкс. Еще больший успех выпал на долю фильма, начатого Уильямом Кейли и завершенного Майклом Кертицем, «Приключения Робин Гуда» (1938), – там в главной роли был Эррол Флинн, а центральную женскую роль исполняла Оливия де Хэвилленд. Робин Гуд был героем множества фильмов, среди которых и мультипликация Вольфганга Рейттермана, снятая на студиях Уолта Диснея (1973), причем у этих лент чаще всего очень яркие и выразительные названия: «История о Робине Гуде и его веселой компании» (1952) Кена Аннакина, «Робин Гуд – принц воров» (1991) Кевина Рейнольдса с Кевином Костнером. Робин Гуд – герой столь привлекательный и волнующий, что его образ вполне способен вдохновить и на создание произведения, где в центре не его разбойничьи ухватки, а чувства стареющего, но по-прежнему влюбленного мужчины, которого до сих пор преследует злой шериф; этой теме посвящен своеобразный фильм Ричарда Лестера 1976 года «Роза и стрела» («Робин и Мэриан»), где стареющего героя сыграл Шон Коннери, а его подругу Мэриан – Одри Хэпберн. Со времен Средневековья Робин Гуд – герой имагинарного на все времена и для любого возраста.

Роланд

Роланд – реальный исторический персонаж, однако о нем почти ничего не известно. Единственное упоминание о Роланде содержится в «Жизни Карла Великого» Эгингарда – тексте начала IX века.

Там он предстает префектом приграничной области Бретани. В очень раннем Средневековье его уже называют племянником Карла Великого, и мрачная злая легенда об императоре гласит, что он – плод кровосмесительной связи императора с собственной сестрой. Таким образом, несмотря на то, что Роланд – герой без страха и упрека, печать порока отмечает его с самого рождения. Он так же не может считаться чистым и незапятнанным, как и все остальные герои средневекового имагинарного. Далее, из всех представленных в этой книге героев только он, без сомнения, обладает чертами, тесно связанными с национальной, то есть французской, культурой. Созданный, как мы увидим далее, литературным творчеством, «Песнью о Роланде», он – продукт этого текста, который называли «текстом, лежащим в основании нашей литературы, культуры и нашей истории, первым творческим проявлением нашего языка».

«Песнь о Роланде» родилась около 1100 года как «синтез старых, не поддающихся определению творческих элементов с новыми, осуществленный силой духа и мастерством поэта, которого, вероятно, звали Турольдом. ‹…› Появление этого творения, результат гениального начинания, предпринятого по собственной воле, заставило устареть предшествовавшие ему песни и повести», – пишет исследователь «Песни о Роланде» Жан Дюфурне. Фигура возможного автора, Турольда, предположительно клирика англо-норманнского происхождения, изображена на вышивке ковра в Байо, и Вильгельм Мальмсберийский рассказывает, как около 1125 года, во время битвы при Гастингсе, в результате которой Англия отошла Вильгельму Завоевателю, один жонглер поднимал боевой дух нормандских воинов пением Cantilena Rolandi. Вполне вероятно, что к середине XII века существовала первичная версия «Песни о Роланде», отражавшая национальный дух королевства Капетингов, вдохновлявшийся образом святого Дени. Однако манускрипт, на котором основывается современное издание «Песни», – это англизированный и переработанный в окружении англонорманнского короля Генриха II Плантагенета вариант, сохранившийся в Оксфордской рукописи 1170–1180 годов.

В «Песни о Роланде» рассказывается эпизод, основа которого, скорее всего, историческая – поход каролингского войска в Испанию, где император побеждает сарацинских королей, и особенно короля Сарагосы, которого зовут Марсилий. Вокруг Карла Великого спорят двое из его ближайшего окружения – полный воинственного духа Роланд и пацифистски настроенный Ганелон. Карл Великий решает предложить Марсилию мир, но Ганелон, из ненависти к Роланду, подстрекает Марсилия предательски напасть на арьергард войска Карла, командовать которым доверено как раз Роланду. Неожиданное нападение происходит в Пиренеях при переходе через Ронсевальское ущелье, где громадная армия сарацинов атакует маленький христианский отряд, предводительствуемый Роландом, рядом с которым – его боевой товарищ Оливье и архиепископ Турпин. Надо звать на помощь императора и главные силы его армии, однако Роланд из гордости отказывается, и, когда он наконец смиряется с этой необходимостью и трубит в рог, уже слишком поздно. Роланду и его боевым друзьям остается лишь доблестно сражаться до последнего; они все до одного перебиты. Карл, подошедший слишком поздно, не может помочь ничем, кроме достойного погребения, и, когда, возвратившись в Аахен, он объявляет прекрасной Альде, нареченной невесте Роланда, о его гибели, она умирает. Стеная от скорби, старый император понимает, что войну с сарацинами ему придется начинать заново.

«Песнь о Роланде» вся пронизана духом крестовых походов, однако не этому духу она обязана тем глубоким влиянием, какое сумела оказать на имагинарное на столетия вперед. Главное в ее наследии – фигура Роланда, ставшего образцом христианского рыцаря, а позже, как мы увидим, и рыцаря французского.

Характер Роланда в «Песни» изображен через его отношения с четырьмя персонажами. Особенно явен контраст между Роландом и Оливье, его самым близким другом, который при этом весьма отличается от него и нравом и характером. В «Песни» говорится: «Роланд был храбр, но Оливье был мудр». Роланд горяч и вспыльчив, что и позволит ему в более поздней литературе с легкостью стать «неистовым». Оливье более уравновешен; в сущности, идеальный рыцарь мог бы получиться, если их объединить, чтобы чувство меры сдерживало размах натуры. Примечательно, что в европейском и особенно французском имагинарном верховодит всегда тот персонаж, кому свойственны чрезмерность и необузданность. Тем не менее, как это хорошо показал Пьер Ле Жантиль, Роланд из «Песни» – персонаж, не лишенный слабостей. Прежде всего, ему не чуждо ничто человеческое, и он вполне вписывается в то понятие о человечности, которое, как мы видели, разделяют все герои средневекового и европейского имагинарного. Другая пара – это Роланд и Карл Великий. Неоднократно подчеркивали, что «Песнь о Роланде» – это поэма о вассальной преданности. Это произведение, превосходно выразившее феодальный дух с его основой в виде отношений между вассалом и сюзереном. На витражах Шартрского собора Роланд изображен рядом с Карлом Великим. Мне представляется, что тут все-таки главное – фигура короля (здесь императора). Карл Великий не автократ, он советуется, принимает советы, оценивает опасности, сожалеет о тяжелых королевских обязанностях. Его образ показывает, что верховная политическая власть не является в европейском имагинарном властью абсолютной, и это превращает абсолютистский период монархической власти XVI–XVIII веков из эпохи логического завершения европейской политической идеологии в отклонение внутри его развития. Помимо Оливье и Карла Великого, у Роланда дружеские отношения с архиепископом Турпином. Понятно, что этот персонаж, которому тоже будет суждена дальнейшая жизнь в литературе, – представитель Церкви. Эта пара выражает нерушимость взаимных связей мирянина с клерикалом и vice versa, то есть идеал, предполагающий, что отношения между представителями одной социальной роли – это те, кто молится, – и второй – это те, кто сражается, – должны быть такими же замечательными, как между Роландом и Турпином. Наконец, в смысле отношений между полами Роланд не представляет ничего неожиданного. Но Альда в «Песни» – персонаж неясный. Она – та самая подруга, по которой тоскует герой, и поэма кончается практически смертью Альды. Однако вся интрига при этом разворачивается между мужчинами. Это и есть «грубый мужской облик Средневековья», по выражению Жоржа Дюби. Еще герой Роланд прославился ношением и использованием предметов, отмеченных печатью святости. Это прежде всего меч, Дюрандаль, он имеет собственное имя, как живое существо, и он – неразлучный спутник Роланда. Далее – рог, или Олифант, который он носит за поясом, и это тоже священный предмет. Он может издавать звуки, призывно трубить, оказывать помощь, так что его можно было бы сравнить с рогом изобилия в его звучащем варианте.

Традиционность образа Роланда как героя подчеркивается той важностью, которая придается его смерти и его могиле. «Песнь» – это не что иное, как долгая агония. А Ронсевальское ущелье – найдостойнейшая из могил. Такая могила тем оригинальнее, что выделяет очень важную характерную черту образа Роланда. Действие всей песни буквально погружено в природу, в горный пейзаж, на фоне которого героическая эпопея разворачивается всегда и только под небом. Примечательно, что легендарная память о Роланде чаще всего встречается на природе. Это – там, где им оставлены его основные мифологические следы присутствия: скалы, которые он перерубил надвое своим Дюрандалем, проход Роланда в горном массиве Цирк Гаварни, что во французских Пиренеях, или скала в Сан-Теренцо неподалеку от Лая Специя. Множество мест, особенно в Италии, хранят следы «колен» Роланда. Средневековый герой, как мы видели, всегда связан с определенным местом, с географическим пространством; Роланд же – герой мультипространственный. Входит Роланд и в другую группу героев имагинарного мира – в область диковинных существ, великанов. В Ронко ди Малио, что неподалеку от Савоны, он оставил след своей гигантской ноги. Самым впечатляющим памятником легенде, увековечившим Роланда, следует назвать статую, которую в 1404 году ему поставили в немецком городе Бремене. Это статуя пятиметровой высоты, воздвигнутая перед самой городской ратушей как символ прав и привилегий города. По ходу истории ее часто носили в процессиях, и она существует по сей день.

И вот в тот период, который обычно определяют как переходный от Средних веков к Возрождению, – ас моей точки зрения, это фаза длительного исторического периода Средних веков, продолжавшаяся до XVIII столетия, – с Роландом происходит важное превращение. В Италии его подхватывает идеологическое и культурное течение, и у крупной княжеской семьи дель Эсте он попадает в настоящий фавор. Тут Роланд становится героем тех новых эпических поэм, в которых рыцарский дух переживает бурный расцвет. Это один из самых прекрасных плодов средневекового имагинарного, созданный в период пламенеющей готики. Произведения, живописующие этот новый облик Роланда, принадлежат перу двух великих писателей, пользовавшихся покровительством княжеской семьи дель Эсте. Первый из них, Боярдо, – поэт-гуманист, между 1476 и 1494 годом написавший «Влюбленного Роланда». В поэме он соединяет каролингский цикл с романом цикла артуровского. Особенное развитие у него получают утонченно-витиеватые любовные переживания, причем в большей степени как раз в новой паре – Роланд и прекрасная Анджелика. Боярдо вдохновляет великого поэта из Феррары начала XVI века Ариосто, который пишет с 1516 по 1532 год своего «Неистового Роланда». Обширнейшая поэма повествует о войне, которую нечестивые короли Аграмант и Родомонт (от чьего имени произошло слово «родомонтада», то есть «бахвальство») ведут с вождями христиан Карлом Великим и Роландом. Рассказывается там и о несчастной любви Роланда к Анджелике. Из-за нее, собственно, Роланд и впадает в то неистовство, которому поэма обязана своим названием. Но там же изображается и любовь сарацинского витязя Руджьера к Брадаманте, и его переход в христианство в то историческое время, когда начинался подъем семьи дель Эсте. У Ариосто Роланд становится героем средневекового имагинарного времен пламенеющей готики, героем рыцарственным и утонченным. Дальнейшая судьба Роланда остается то близкой к древней «Песни о Роланде», то отмеченной влиянием более современного «Неистового Роланда». Особенное продолжение традиция Ариосто получила на Сицилии, от скульптур на каретных стойках до – очень часто – персонажей кукольных театров. Перевоплощение, которое Роланд пережил в Италии, став там «неистовым», породило и новый тип героя-рыцаря – тип паладина. Слово это происходит от французского palatin, в итальянском языке XIII века произносившегося как paladino, характер мужественный, рыцарственный, ощущавший себя едва ли не ровней Карлу Великому. Это слово используется Ариосто в «Неистовом Роланде» и оттуда переходит во французский язык XVI века. С тех самых пор Роланд и принадлежит к особому типу рыцарственного героя – типу паладина.

Кристиан Амальви описал, как другое направление в истории имагинарного привело к тому, что во Франции XIX века появился национальный и даже светский образ Роланда. Подобно большинству средневековых героев, Роланд был сразу подхвачен эпохой романтизма, и два великих романтических поэта Франции посвятили ему свои поэмы, которым будет суждено войти в школьный курс литературы. Это «Рог» Альфреда де Виньи и «Легенда веков» Виктора Гюго. В те же годы все делается для популяризации «Песни о Роланде». Первое издание, одновременно и снабженное ученым комментарием, и доступное для понимания широкой публики, выпускает в 1837 году Франсиск Мишель. После этого, когда в 1867 году Виктор Дюрюи вводит обязательное изучение истории в начальной школе, и с того момента, как одновременно начинает появляться все больше переводов «Песни» на современный французский язык, она становится источником исторических сведений. Окончательный по своему влиянию перевод будет выполнен Леоном Готье в 1880 году, и это творение ученого, в те же годы выпустившего большой итоговый труд под названием «Рыцарство», углубит понимание достоинств этого общественного класса и его идеологии. После 1870 года Роланд попадает в компанию других доблестных «ветеранов», которых объединили для изучения в начальной и средней школах под знаком реванша в войне с пруссаками. Школьникам рассказывают о Верцингеториксе, Дюгесклене, Жанне д'Арк, Баярде, Тюренне, Гоше и Марсо. Среди них и побежденный Роланд. Он равно вдохновляет монархистов и католиков, что вполне естественно, и светских республиканцев, что уже может вызвать удивление. Однако Мишле объяснил им, что «Песнь о Роланде» следует воспринимать как творение народного французского гения, как эманацию коллективной души. Жанна д 'Арк, канонизированная после войны 1914–1918 годов и также признанная всеми французами, какой бы идеологии они ни придерживались, займет то место, какое в период политической деятельности Жюля Ферри досталось Роланду.

Место героя Роланда в сегодняшнем имагинарном Европы весьма неопределенно. Например, если в Италии, помимо театров марионеток, наследие Ариосто в некоторой степени осваивал кинематограф в таких фильмах, как «Орландо и паладины Франции» (французское название «Роланд, стойкий принц») (1958) режиссера Пьетро Франсиши и «Паладины» (1984) (французское название – «Выбор сеньоров») Дж. Баттиато, то во Франции Роланд, пожалуй, послужил материалом лишь для архаичного немого фильма Луи Фейяда «Роланд в Ронсевальском ущелье» (1913) и произведения хотя и не лишенного привлекательности, но тем не менее оставшегося безнадежно маргинальным – «Песни о Роланде» (1978) Франка Кассенти.

Сегодняшняя жизнь, кажется, не слишком благоприятствует возрождению Роланда-героя. Однако имагинарное до такой степени зависит от случайностей и превратностей истории, что невозможно знать наверняка, не отвоюет ли паладин, с образом которого связано столько прекрасных грез, свое достойное место в европейском имагинарном.

Тристан и Изольда

«Легенда о Тристане и Изольде вкупе с легендой о Граале – самый великий миф, какой только породил средневековый западный мир, это – миф о роковой любви, ведущей к смерти», – пишет Жан-Мари Фриц.

Хотя эта легенда и стала мифом, характерным именно для европейского имагинарного, ее параллели довольно часто отыскивают то в мировом фольклоре, то в легенде персидского происхождения. Персидская история о любви царевны Вим и витязя Рамина напоминает историю «треугольника» – Марк, Тристан, Изольда. Но изначальную суть легенды, по-видимому, надо искать в кельтской культуре, и по всей христианской Европе она распространяется начиная с XII века. Надо сказать, что, хотя Тристан и Изольда – эмблематичные герои Средних веков, история этой пары осталась символом любви и для Новейшего времени и отнюдь не исчерпывается эпохой Средневековья. Если Грааль в этой книге упоминается среди средневековых чудес и диковинок лишь там, где идет речь о героях рыцарских времен, то для Тристана и Изольды мы выделили целую главу – потому что в этом мифе ярче, чем в любом другом, отразился средневековый образ женщины, образ влюбленной пары и образ того чувства, которое, наряду с феодальным долгом вассальной верности, без сомнения, остается самым большим и поистине ценным наследием, какое только Средние века оставили западной культуре, – куртуазной любви.

Миф состоит из серии текстов, сохранившихся преимущественно во фрагментах. Совокупность составляют два романа в стихах, один написан в Англии в 1170–1173 годах Томасом Британским и считается вариантом куртуазным – сохранилось не более четверти текста, – другой, сочиненный около 1180 года поэтом нормандского происхождения по имени Беруль, называют простонародной версией, и от него остался лишь фрагмент в 4485 стихов. Сюда же примыкают три стихотворных повести: два «Безумства Тристана» – они, в зависимости от тех местностей, где были найдены рукописи, называются «Бернскими безумствами» или «Оксфордскими безумствами»; и третья повесть – это лэ Марии Французской «Жимолость». Но и это не все – есть еще скандинавская сага о Тристане и Изольде, написанная братом Робертом по приказу короля Норвегии Хакона IV (1226). «Тристан в прозе» – это созданная около 1230 года переделка мифа о Тристане и Изольде в виде отменно длинного романа, вдохновленного «Ланселотом в прозе»: действие тут разворачивается одновременно при дворе короля Марка, мужа Изольды и дяди Тристана, и при дворе короля Артура. Тристан становится рыцарем Круглого стола и искателем Грааля. По всей христианской Европе миф о Тристане и Изольде распространился в очень ранние годы Средневековья, и, помимо уже упомянутой древнескандинавской саги, следует сказать и о романе Эйльхарта фон Оберге, написанном в последней четверти XII века, и вариантах на средневерхненемецком языке, написанных между 1200 и 1210 годом Готфридом Страсбургским и его продолжателями, Ульрихом из Тюргейма и Генрихом из Фрейбурга. Около 1300 года анонимный автор в Англии написал на среднеанглийском «Сира Тристрема». Во Флоренции, в библиотеке Риккардиана была найдена итальянская версия в прозе, которую можно датировать концом XIII века, она получила название «Тристана Риккардианского».

Исходя из этих текстов, содержание легенды о Тристане и Изольде можно вкратце изложить следующим образом. Сирота Тристан воспитан дядей, корнуэльским королем Марком. Во время своего путешествия в Ирландию он освобождает от стерегущего ее дракона (тут узнается как легенда о святом Георгии, так и рыцарская суть образа Тристана) Изольду, дочь королевы Ирландии, и добивается ее руки для короля Марка. Однако во время долгого плавания по морю они с Изольдой по неосторожности выпивают любовный напиток, который мать Изольды приготовила для своей дочери и короля Марка. Влекомые друг к другу неукротимой страстью, молодые люди становятся любовниками. Камеристка, виновная в ошибке с любовным напитком, соглашается пожертвовать своей девственностью и в брачную ночь ложится в постель к королю Марку вместо Изольды. Следует серия романических перипетий, суть которых в том, что Тристан и Изольда пытаются скрыть взаимную любовь от заподозрившего неладное короля Марка, его баронов, неприязненно поглядывающих на юную пару, и вассалов, которые в немалой степени влияют на короля Марка. Наконец, застигнутые на месте преступления, они приговорены к смерти королем Марком. Им удается бежать, и они скрываются в лесу Моруа, ведя жизнь отверженных бродяг. Марк находит их там, но они держатся с таким целомудрием, что он решает пощадить их, и они возвращаются ко двору. Двусмысленная клятва верности смывает с Изольды обвинение в супружеской измене, а Тристан мстит своим врагам – баронам, однако король Марк отправляет его в изгнание. Отныне любовники видят друг друга лишь издалека, обмениваясь тайными взглядами во время редких появлений Тристана при дворе, куда он приходит то в одежде пилигрима, то в образе жонглера, а то в рубище безумца. Ему предстоит жениться на Изольде Белорукой, дочери короля Кархэкса, но он хранит верность Изольде Белокурой и не заключает брака с другой Изольдой. Раненный отравленной стрелою, он призывает к своему изголовью Изольду Белокурую; но Изольда Белорукая из ревности говорит больному Тристану, что вместо белого паруса, возвещающего о прибытии белокурой Изольды, приплывает корабль с парусом черным, что означает ее отсутствие на корабле. Отчаявшийся Тристан вручает себя смерти, а Изольде Белокурой остается лишь броситься на его мертвое тело и умереть самой.

Миф о Тристане и Изольде наложил глубокий отпечаток на европейское имагинарное. Образ влюбленной пары и представление о любви отмечены его несомненным влиянием. Любовный напиток стал символом внезапной любовной страсти и роковой сути любовного чувства. История треугольника крепко связала любовную страсть с темой адюльтера. Наконец, в западном имагинарном этот миф укоренил мысль о фатальной связи любви и смерти. Уже Готфрид Страсбургский в XIII веке писал: «Правда, они не мертвы, с тех самых стародавних времен; их чарующие имена продолжают жить, и сама их смерть еще долго будет жива, навеки, ради всего доброго, что есть на свете; их смерть не перестанет быть для нас животворной и свежей. ‹…› Мы будем читать об их жизни, мы будем читать об их смерти, и будет нам сие сладостней хлеба насущного». Не останется незамеченной и определенная безликость и известная немощность Марка – короля и мужа. История Тристана и Изольды подчеркивает ограниченность брачных уз и монархической власти. Миф отводит любви место в области маргинального, если не вовсе бунтарского.

Остается вопрос, вырастает ли миф о Тристане и Изольде целиком из куртуазности или частично отклоняется от нее. Представляется бесспорным, что даже в куртуазной версии мифа о Тристане и Изольде заметны черты дискуртуазные (мы еще столкнемся с этим же в идеологии трубадуров). Кристиан Марчелло-Ниция подчеркивал: в том, что касается отношений между мужчиной и женщиной, сюжет выходит за пределы куртуазной этики. «У куртуазной дамы прежде всего цивилизаторская роль; она вводит молодого человека в феодальное общество, заставляет разделить его ценности. ‹…› История же Тристана, совсем напротив, проявляется как ряд отречений, как прогрессирующая маргинализация, приводящая к гибели. Именно в этой перспективе следует рассматривать и переодевания Тристана: в противоположность куртуазной даме, которая побуждает к воинским подвигам, любовь, которую Тристан испытывает к Изольде, побуждает его не к проявлению воинских талантов, а к коварным уловкам и изощренности выдумок».

Миф о Тристане и Изольде живо волновал имагинарное мужчин и женщин XV и XVI веков. В середине XV века английский поэт Мэлори сочиняет «Тристрама Лионского», который имеет большой успех. В XVI веке на тему этой легенды слагаются датские баллады. Немец Ганс Сакс пишет в 1553 году «Тристана и Изольду». В 1580 году появляется «Тристан и Изольда» на сербохорватском. Уйдя в тень в течение XVII и XVIII веков, миф вновь переживает ренессанс, по обыкновению – в эпоху романтизма. A.B. Шлегель сочиняет в 1800 году неоконченного «Тристана»; Вальтер Скотт издает в 1804-м «Сира Тристрема»; сага о Тристране издана в 1831 году по-исландски.

Возрождение и распространение мифа о Тристане и Изольде во Франции связаны с активной научной деятельностью XIX века. С 1835 по 1839 год Франсиск Мишель издает основную часть стихотворных романов о Тристане. В 1900-м Жозеф Бедье публикует текст, на современном языке воссоздающий корпус тристановских легенд, под названием «Роман о Тристане и Изольде», и ему удается растрогать широкую читательскую публику тем, что он сам называет «прекрасной историей о любви и смерти».

Между тем Тристан и Изольда воскресают в английской поэзии – в поэме 1852 года, написанной Мэтью Арнольдом, и в «Тристраме Лионском» Суинберна. Но особенно они обязаны новой жизнью Рихарду Вагнеру. Вагнер еще в 1854 году впервые задумал написать «Тристана и Изольду» и под влиянием Шопенгауэра сделал акцент на трагической и безнадежной стороне мифа, причем либретто, как и музыку, он, по своему обыкновению, написал сам. Закончил он «Тристана и Изольду» в 1859–1860 годах; первое представление оперы состоялось в 1865 году в Королевском Мюнхенском театре под управлением Ганса фон Бюлова, и как раз в это время Вагнер стал любовником его жены Козимы, дочери Листа, – от их связи родится ребенок, девочка, которую они назовут Изольдой.

Если в XIX столетии Тристаном и Изольдой заинтересовалась опера, то в XX теме Тристана и Изольды посвящается еще один шедевр, вдохнувший в миф новую жизнь под роковым знаком любви и смерти. Это «Вечное возвращение», фильм Жана Деланнуа по сценарию Жана Кокто, где легендарных любовников сыграли Жан Маре и Мадлен Солонь.

Трубадур, трувер

«Трубадур» – французский вариант возникшего в XII веке старопровансальского слова «тробадор».

Оно означает представителя плеяды лирических поэтов, основавших литературу Лангедока и ставших родоначальниками того, что в Европе XIX века стали называть куртуазной любовью. Слово «трувер» – северофранцузский вариант слова Trobador и на языке северных областей Франции означает лирических поэтов, появившихся там немного позднее в качестве подражателей окситанских трубадуров. Термин происходит от слова trobar, по-окситански trouver, и служит определением слагателя слов и поэм. Влияние, оказанное творческим гением трубадура, его социальная и культурная роль в Окситании и позднее во всей христианской Европе XII–XIII веков таковы, что и фигура трубадура, и фигура трувера достойны занять место среди героев Средних веков, а созданная ими литература, как и воспетые ими ценности – то есть, по сути, ценность любви, – заслужили определения одного из средневековых чудес.

Литература трубадуров – это результат светского творчества при феодальных дворах южных областей, сперва в Аквитании и Провансе, а потом в Каталонии и Северной Италии.

В этой книге трубадуры выступают как свидетельство многочисленности тех мест и обилия корней, имевшихся у тех культур, из которых в основном и складывалась вся культура Средневековья. Значительное место кельтской культуры мы уже видели, а теперь вот трубадуры засвидетельствуют важность культуры окситанской.

Трубадуры были изобретателями и певцами finámor. Это понятие частично связано с куртуазностью, с аристократическим идеалом «искусства жить», который включал учтивость, утонченность нравов, изящество, но при этом еще и рыцарскую честь.

Finámor – это любовная связь, суть которой в разработанном трубадурами искусстве любить. Объект этой связи – замужняя женщина, внушающая влюбленному чувство, которое он выражает, всячески подчеркивая почтение к ней и преподнося ей любовные мольбы и жалобы в форме послания, выраженного стихотворениями или песнями трубадуров. Эта связь является калькированной феодально-вассальной моделью, любимая женщина – госпожа (mi dona на окситанском языке означает «монсеньор»), а влюбленный, как и выступающий его посланником трубадур, – ее вассал.

Целью finámor является как эмоциональное, так и чувственное удовлетворение, которое трубадуры называют joy. Finámor определяли как «эротику овладения влечением». Несмотря на явные связи с куртуазностью, поэзия трубадуров может впитывать и антикуртуазные течения. Рене Нейи утверждает, что «во все периоды развития в окситанской лирике существовали "дикие поэмы", плохо согласующиеся с куртуазным идеалом и направленные против него, где в такой же резкой форме, как в песнях старых голиардов, получили самое широкое распространение себялюбивые и женоненавистнические инстинкты распутных и воинственных баронов. Тут уже можно говорить о литературе нонконформистской, любви дискуртуазной, то есть лишенной какой бы то ни было учтивой формы, и о лирике непристойной».

Проблема, о которой все еще идут споры, – в том, повышали ли трубадуры социальную роль женщины в обществе и служили для ее возвеличивания, или же они были всего лишь прикрытием пронизывавшего все средневековое общество женоненавистничества. Жан-Шарль Юше определял finámor как «искусство держать женщину на расстоянии при помощи слов». Служа прекрасной даме, трубадуры в этом случае могли быть и ее тюремщиками. Много раз подчеркивали, насколько фигура трубадура и его литературное и музыкальное творчество привязаны к аристократическому центру общества, то есть ко двору. Более спорна роль, иногда приписываемая некоторым женщинам, занимавшим высокое общественное положение, – роль меценаток. Если о таковой роли Эрменгарды, виконтессы Нарбоннской (умерла в 1196), а для северных районов Франции – графини Марии Шампанской (умерла в 1198), дочери короля Франции Людовика VI и Алиеноры Аквитанской и покровительницы многих трубадуров, в их числе и великого Кретьена де Труа, можно говорить с уверенностью, то меценатство самой Алиеноры Аквитанской уже вызывает определенные сомнения.

Первым знаменитым трубадуром был крупный сеньор, Гильом IX, родившийся в 1071 году и бывший герцогом Аквитанским с 1086 по 1126 год, который превратил свою столицу Пуатье в центр, где искусство трубадуров познало первое процветание. Но хотя Гильом IX и великий лирик, он в то же время поэт непристойный и поэт-женоненавистник. Его «Жизнеописание» середины XIII века утверждает: «Граф Пуатевинский был превеликим обманщиком женщин. Владел он великим искуссвом в пении и трубадурском художестве. И немало постранствовал он по белу свету, повсюду кружа головы дамам».

Искусство трубадуров распространяется по Северной Франции благодаря новым героям, которые были их эквивалентом, – труверам. Регионами, где труверы особенно многочисленны и деятельны, были Шампань, Пикардия и Артуа. Но в XIII веке их становится все больше к северу Франции, и Аррас, где горожане и труверы объединяются в культурное сообщество, ле Пюи, становится крупным центром поэзии и лирической музыки. В середине XII века окситанский трубадур Джауфре Рюдель, сеньор Блайи, отправившись в крестовый поход, изобретает поэзию amor de lohn (дальней любви). Поэт середины XII века Маркабрю был первым поэтом trobar clos, то есть труверов «замкнутого», темного стиля, представителем «герметической» формы поэзии трубадуров, которая прельстила очень многих европейцев, в их числе и молодого Франциска Ассизского.

Наряду с любовью война также была излюбленной темой трубадуров, охотно воспевавших воинскую доблесть героев. Например, Бертран де Борн (1159–1195) заявляет: «Скажу вам так – чем есть, и пить, и спать, усладу большую я вижу в гоне врага, когда кричат в пылу погони: "Вот он! Рази! За ним!" – и валится богатый и бедняк, простолюдин и князь в бездонный ров, уже забитый трупами, – а кони все ржут и ржут, лишившись седоков… Нет зрелища приятней для очей, чем искры от скрестившихся мечей».

Альбигойский крестовый поход в начале XIII века произвел переворот в обществе, породившем трубадуров. И вот в течение XIII века характер творчества трубадуров меняется, что находит особенное выражение в новых литературных жанрах, таких, как роман: «Фламенка», написанная во второй половине XIII века в Руэрге в среде приближенных сеньора де Рокефейля, рассказывает историю вельможи, обманутого его молодой женой и ее любовником. Важно, что уже пишут и биографии трубадуров, их «Жизнеописания», где эти литераторы выглядят еще и общественными деятелями, «Жизнеописания» эти дробятся на тексты, в которых прослеживается связь между жизнью трубадура и его творчеством во славу finámor, – такие подглавки называются razos.

При этом, если социальное положение трубадуров начиная с самых истоков их существования было весьма различным и среди них могли быть важные феодальные сеньоры, мелкие и крупные дворяне, буржуа, простолюдины и разночинцы, служившие прежде всего ценностям аристократическим, то в течение XIII века трубадуров недворян становится больше, даже при том, что их творчество зачастую продолжает нести на себе печать куртуазности.

Следует отметить Гираута де Рикьера (около 1230–1295), родившегося в Нарбонне, происхождения скромного, который одинаково успешно служил и виконту Нарбоннскому, и королям Французскому и Кастильскому и был «последним из трубадуров». Во всяком случае, это последний великий певец finámor. Последняя новация произошла в конце XIII века – трубадуры принялись на все лады воспевать необыкновенную прекрасную даму, культу которой поклонялись с исключительным рвением, и это была Дева Мария.

Пожалуй, трубадуры чаще и охотнее иных представителей средневекового имагинарного выбирались, особенно во Франции, героями в эпоху романтической культуры. Даже более того, бурный расцвет регионов и возрождение диалектов способствовали тому, что в центре возрождения окситанской культуры оказалась фигура трубадура. Гастон Парис в статье 1883 года о Кретьене де Труа впервые употребил выражение «куртуазная любовь» – и приблизительно в те же годы, уже с 1851-го, появляется выражение «стиль трубадур», означающее псевдоготику в архитектуре, а с 1876 года историки литературы заговорили о «трубадурском жанре».

И в наше время трубадуры – персонажи, неплохо чувствующие себя в европейском имагинарном; в окситанской культуре и истории они и вовсе на первом месте, и образ трубадура был принят и проработан самыми актуальными и самыми популярными жанрами современной культуры. Трубадурам одинаково уютно как в мировом рекламном бизнесе, так и в новой молодежной музыке. Доказательством тому – молодежная группа рок-певцов из Тулузы, назвавшая себя Faboulous Trobadors (Легендарные трубадуры»).

Валькирия

Имя «валькирия» – результат соединения двух древнескандинавских слов, означавших «убитый» и «выбирать». Валькирии – это, по-видимому, существа, восходящие к духам смерти и демонам-проводникам в загробное царство в древнескандинавской мифологии.

В эпоху викингов они были то амазонками, то дочерьми Одина, верховного бога скандинавов. Это девы, которые ведут героев, павших со славою на поле брани, в первобытный рай скандинавов – Вальхаллу. Упоминания о валькириях встречаются то в германской эпической поэме конца XII века «Песни о нибелунгах», то в стихотворных и прозаических текстах, в которых легенды и песни, до этого распространявшиеся в устной форме, обрели письменное изложение. Основные из них – это поэтические песни «Эдды», песни о богах и героях, сложенные между IX и XII веком и содержащиеся в исландской рукописи последней трети XIII века, «Эдде», изложенной в прозе исландским поэтом Снорри Стурлусоном (1179–1241), и «Сага о Вельсунгах», прослеживающая ветвь рода Вельсунгов, предков Сигурда, до верховного божества германской мифологии Одина.

Имагинарная героиня, валькирия фигурирует в этой книге потому, что она являет собою важный пример присутствия в средневековом имагинарном, которому наследует имагинарное общеевропейское, наряду с имагинарным кельтским еще и имагинарного германского и скандинавского. Вслед за «Тристаном и Изольдой» валькирия также подтверждает и то значительное место, какое в истории наследия средневекового имагинарного занимает творчество великого композитора XIX века Рихарда Вагнера.

Чаще всего насчитывают девять валькирий, иногда говорят о двенадцати. Главное воплощение валькирии – это героиня средневековой германской эпической поэмы конца XII века «Песнь о нибелунгах» Брунгильда (Брюнхильда). Брунгильда ослушалась Одина, и он наказал ее за это, погрузив в сон и лишив статуса валькирии. Отныне она будет простой смертной, которой суждено выйти замуж за того, кто сумеет ее пробудить; однако она приносит клятву, что выйдет только за мужчину, не ведающего страха. Брунгильда разбужена королем Сигурдом, и они обручаются, обменявшись брачными клятвами, но не вступив в брачный союз. Однако Брунгильда выходит за Гуннара, или Гюнтера, одного из нибелунгов, а Сигурд женится на Гудрун (или Кримхильде), сестре Гуннара. Брунгильда, мучимая ревностью и уязвленная в своей чести, требует от Гуннара убить Сигурда, но убивает Сигурда другой нибелунг, Готторм, когда тот спит. Сраженная скорбью Брунгильда приказывает положить себя на тот же погребальный костер, на котором горит труп Сигурда.

Миф о валькирии является примером пары, объединяющей сверхъестественное существо и смертного, преимущественно рыцаря. Став смертной, валькирия не лишается своего сверхъестественного происхождения. Эта героиня показывает еще и то, какое значение в средневековом имагинарном имела тема военного насилия и борьбы с чудовищами. Женщина в таком мире – существо, связанное со смертью.

Начав с того, что провожала павших воинов в рай, валькирия заканчивает тем, что вовлекает их в любовь, роковой финал которой – смерть. В опере Вагнера валькирия Брунгильда – любимая дочь верховного бога Одина, ставшего Вотаном. К тому же она его наперсница, и у нее восемь сестер. Далее Вагнер изображает ослушание Брунгильды, которой захотелось оказать покровительство Зигмунду, сыну короля Вельсунга, правнуку Одина. Брунгильда, превращенная в человеческое существо, решает принять смерть вслед за своим супругом Зигфридом, но поджигает и Вальхаллу, разрушая исконный божественный уклад и универсум. Такая гибель богов со всей очевидностью воскрешает в памяти закат короля Артура и рыцарей Круглого стола в «Смерти Артура» начала XIII века. В конечном счете средневековое имагинарное развивается под знаком смерти, но также и под знаком обновления, и под знаком связей и взаимопроникновений двух миров – сверхъестественного и человеческого.

А возрождение этих героев – полулюдей, полубогов, и валькирии в их числе, – произойдет в XX веке в кинематографе, в шедевре Фрица Ланга «Нибелунги» (1924).

От автора

Это новое издание той самой «замечательной книги», которую я выпустил в издательстве «Seuil» в 2005 году. Повторю здесь, какие задачи эта книга ставит перед собою. Прежде всего – подчеркнуть значимость имагинарного в истории, затем – показать, что эпоха Средневековья сотворила героев и чудеса, которым суждено будет еще долгие века заставлять людей мечтать и чаще всего выражающие социальную и материальную реальность эпохи: кафедральные соборы, рыцари, любовь (Тристан и Изольда), игры и зрелища (жонглеры, трубадуры и труверы), необыкновенные женщины, балансирующие между Богом и Сатаной (Мелюзина, папесса Иоанна, Изольда, валькирия). Особенно мне хотелось исследовать изменения имагинарного в долгие последующие периоды, отмечая фазы его упадка и подъемов. Таковыми были главным образом эпоха романтизма и – в еще большей степени – современность с новыми способами художественного выражения: кинематограф, комиксы.

Все это имеет целью подчеркнуть ценность Средних веков и в лицах показать их актуальность.

Я приношу самую искреннюю благодарность Лоуренсу Девиллэрсу, который подсказал мне идею этой книги.

Примечания

1

Перевод Вс. Рождественского

2

В русском переводе «Звезда кануна». (Примеч. перев.)

Content

Жак Ле Гофф
Герои и чудеса Средних веков

Введение

Артур

Кафедральный собор

Карл Великий

Укрепленный замок, или крепость

Рыцарь, рыцарство

Сид

Обитель

Кокань

Жонглер

Единорог

Мелюзина

Мерлин

Свита Эллекена

Папесса Иоанна

Лис Ренар

Робин Гуд

Роланд

Тристан и Изольда

Трубадур, трувер

Валькирия

От автора

Примечания