Рубен Ишханян

«Тюрьма для свободы»

Роман

ThankYou.ru: Рубен Ишханян «Тюрьма для свободы» Роман

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Введение

Немало лет я внемлю предсказаньям

И в толще лет провижу чудеса.

Мальчишкой в небеса я бросил мяч —

И он еще не прилетел на землю.

Дилан Томас.

Здравствуй, друг мой С. А.!

Последнее время мне не спокойно. Кажется, живу в безумном мире и ищу оправдание сумасшествию. Слышу голоса, заставляющие вспомнить… В девятнадцать, я написал пьесу под названием «Тюрьма для свободы». Закончив, все вокруг утихомирилось. Персонажи покинули меня, но ненадолго. Видимо, что-то осталось недосказанным. Вновь поселились во мне: говорят моими устами, мыслят моими словами. Они одержимы идеями, которые никогда не могут быть абсолютно адекватными. На этот раз выбрали короткие и легко запоминающиеся псевдонимы, чтобы я их лучше запомнил. Как ты знаешь, имена всегда путаю. Не совсем четко понимаю кто, что и зачем сказал. Видимо, они на меня иногда обижались. В этот раз захотели проучить, и доказать, что у каждого из них есть своя история. Мои герои будто похожи, хоть разные и различимы. Воодушевляет их любовь к жизни. Я был более чем уверен, что в замкнутом пространстве скука должна была постоянно присутствовать. Ныне понял, что ошибался. Все зависит от самого человека, надо самому попытаться прожить каждую секунду. Смотрю на них, зависть овладевает. Вот бы и мне стать таким… В итоге создаю идеализированный образ.

Тюрьма — символ для людей, владеющих избыточной информацией. Они ищут сведения об окружающем мире, в то время как знания сами находят человека вне зависимости от его желания. Во имя знаний можно существовать, но не жить. Разум блокируется от насыщенности информацией. Необходим диалог, в котором главенствующим становится Ты. Мои герои нашли во мне свое Ты, стали учить. Многое понимал, но не осознавал. Со временем стал одним из них. Порой хотел избавиться от них, бросал и уходил, но вновь возвращался, чтобы записывать их мысли и действия. Открыл для себя, что автор в текстах не всегда важен. Сам нуждаюсь в них, это я их зову к себе… Научился делиться знаниями. Потом начали спорить, кто умней. В итоге была ничья. Не могу признаться, что проиграл, сдался, стал пленником их взглядов. Сейчас понимаю: писатель не творит тексты, они создают нас.

По ночам голоса больше не будят, сам просыпаюсь. Встаю ровно без четверти пять. Ощупью нахожу тапочки, надеваю. В темноте еле добираюсь до кухни. Зажигаю свет, боясь кого-то разбудить. Но еще до того, как включу свет, задаюсь вопросами: «А что если я ослеп? А что есть слепота? Простое невидение или нечто сверх этого?». Мне кажется, что слепота — путь к прозрению. Необходимо ослепнуть, чтобы ясно увидеть. И все же, глаза постепенно начинают видеть. На мгновенье успокаиваюсь, вытираю лоб — я сильно потею. Беру из шкафчика бумагу. Сажусь за кухонный стол. Начинаю быстро писать, но останавливаюсь: горячие руки дрожат. Сильный озноб проходит по телу. Слышу, как отовсюду говорят со мной. Со временем привык. Когда молчат, затыкаю уши. Создаю иллюзию, что они говорят, а я их не слышу… Есть много чего, о чем надо рассказать. Очень хочется найти единомышленника. Хоть одного, которому сказанное мною не покажется бредом. Может быть, это невозможно. Не будет того, кто согласится со мной. Мы все такие разные, хоть и уверяют, что отличаемся по ДНК лишь на мизерный, совсем незначительный процент. В этом есть правда.

Посылаю свой текст. Будут изменения, но совсем незначительные. Не считай это произведение пропагандой. Не критикуй и не суди строго. Я знаю, что прочитают этот роман многие. Отыщут в этой истории самих себя, но скромно промолчат. Знаешь индуистскую притчу о «Действительности»? Она очень короткая:

«У дороги стояло засохшее дерево. Ночью прошёл вор и испугался: он подумал, что это стоит, поджидая его, полицейский. Прошёл влюблённый юноша, и сердце его радостно забилось: он принял дерево за свою возлюбленную. Ребенок, напуганный страшными сказками, увидев дерево, расплакался: он подумал, что это привидение. Но во всех случаях дерево было только деревом».

Мы видим мир таким, каковы мы сами. Нет, не совсем так. Мы видим мир таким, каким хотим его видеть. Было время, думалось, у пространства есть границы. Сейчас уверен, что пространства и времени нет. Мы в силах распоряжаться судьбой так, как того желаем. Мы в центре, в средоточии, в точке, у которой есть четыре времени: прошлое и будущее, настоящее и отдаленное настоящее. Ты можешь вступить на территорию Другого. Тот не так далеко, он совсем рядом. Может быть, ты его еще не видишь. Но стоит сделать шаг в желаемом направлении, цель будет достигнута. Рядом с тобой существует параллельный мир. Оглянись! Жизнь есть движение!

В процессе написания случайно встречался с героями. Чаще всего случайно, прогуливаясь по улице. Я различал их среди толпы. Мог бы подойти, представиться. Все они персонажи, ищущие автора. И все же — прятал взгляд, стесняясь. Незаметно наблюдал за совокупностью телодвижений, мимикой. Я верю в законы кинесики. Прибегал к анализу, чтобы более четко создать образы. Приходилось отречься от себя. При прочтении отдельных частей, у тебя будет возникать DjVu. Уверен, увидишь в этих строках то, что захочешь, о чем я даже не смог написать.

Буду ждать твоего ответного письма.

Твой друг Р. И.

Аллилуйя

Я вот он, господа! Когда придет конец

И голова моя с твоей на плаху ляжет,

Пускай потом она подкатится поближе

К тебе, к твоим плечам, мой ангел, мой птенец.

Жан Жене

Он стоит возле железной двери. Мысленно повторяет: «Еще один день и все закончится. Я увижу свет, о котором мечтаю почти шестнадцать лет… Каждый час, проведенный здесь, будет забыт. Окончательно вырвать из памяти все не сумею, но постараюсь…».

Осужденного зовут Эрлман, а если коротко — Эрл. Это имя подходит ему больше всего. Ведь что означает Эрл? Если по-английски, то это граф или дворянин. Если это по-итальянски, то все равно он — граф. И на французском, немецком, испанском языке результат будет одним и тем же. Такое соответствие между именем и человеком, наверное, трудно представить. Он не был высокого роста, но и маленьким нельзя назвать. Тело в меру плотное, спортивное, атлетическое. Густые брови, которые он всегда поправлял, но все равно в скором времени они приходили в хаотическое состояние. Острый нос, маленький подбородок, тонкие губы. Черные большие глаза с длинными ресницами всегда были наполнены грустью и преданностью. Задумчивый и отрешенный взгляд смотрел куда-то вдаль, будто видел сквозь настоящее будущее.

Еще в детстве задумался, что хочет дожить до 36 лет. Необходимо было прожить столько и вернуться назад в детство. Это выглядело так: … 33, 34, 35, 36, 35, 34, 33… Все равно он не захочет жить больше 72. И так это долго. Впервые, когда задумался об этом, ему не было еще и пятнадцати лет. Означает, что из назначенного срока не прожил и половины. Ему еще следовало продолжать путь, но куда. Знал, что у каждого ветра — свое направление. Себя же считал пустой лодкой, плывущей по течению. Ему непременно хотелось верить, что когда-нибудь волна приведет его обратно. Он вернется к причалу. Тогда и стрела времени начнет идти в обратном направлении.

Эрл хорошо разбирался в физике и философию. Как говорят, был au courant всех событий в мире. Как одержимый жадно искал информацию. Часто посещал библиотеку, где разыскал старую, всю истрепанную книгу. Страницы ее были желтые и пылились. Когда листал, из-под пальцев ускользала пыль. Эти твердые частички начинали витать в воздухе. Доходили через ноздри к легким. Но в этом заключалась некая загадка. Благодаря тонкой невидимой грани понимал, как хорош свежий и чистый воздух. Это была книга Исаака Ньютона. Прочитанное воодушевило его настолько, что долгое время заставлял думать о четырех сторонах и четверти. Он постоянно повторял: «Четыре части света, четыре времени года… У пространства и у времени должно быть четыре стороны вместо трех. Четыре времени, четыре пространства… Есть прошлое, настоящее и будущее. Где четвертая? Есть три стороны пространства: x, 0, y. Где четвертая сторона?..». За каждым ответом следовали новые вопросы. Понимал, что ход мыслей не совсем правильный. Осознавал, что даже не все то, что доказуемо — правда. Есть вымышленный мир, и есть энциклопедические знания. Есть нечто, что зовет нас верить. Время и пространство были условностью. На их фоне разворачивались события. Ничто не способно было их объединить. Время было отделено от пространства. Только тонкая нить связывала их. Если время нельзя было изменить, то пространство всегда видоизменялось. Оно менялось, трансформировалось на глазах.

Мнемозина

Вы знали — жизнь моя всегда горячей кровью

На первый ваш призыв откликнуться ждала;

Вы знали, что душа, вспоенная любовью,

Пространства и года преодолеть могла.

Джордж Байрон.

Как и все люди, Эрл помнил себя с определенного возраста. Он был уверен, что сможет записать каждый прожитый день и час, начиная с трех лет. Для этого нужно было проявить минимум усилий. Прошлое вписывается в историю настоящего и создает будущее. Воспоминания же вызываются силой, зовущей человека мыслить. Теперь Эрл твердо отделял прошлое от настоящего. На то, что было, смотрел со стороны, исходя из времени здесь и сейчас. Умудрился вызывать в памяти сцены, которые разыгрывались заново перед закрытыми глазами. Заметил, что все его воспоминания косвенным образом всегда связаны с другим человеком. Возникали люди, сыгравшие немаловажную роль в его жизни. Хотя всегда считал себя одиноким, в его жизни было немало людей. Они приходили, а потом оставались или исчезали, но всегда были. В моменты своей уединенности всегда думал о Другом, лишь в особых случаях посредством Другого о себе. Это было скорее внутренним анализом того, что могло быть подумано о нем Другим. Считал, что воспоминание есть взгляд на себя со стороны. Эрл говорил, спрашивал у родителей и друзей так ли это на самом деле. Надеялся, что они смогут поделиться своим опытом, но всегда натыкался на непонимание. Например, мама кивнула головой, посмотрела удручающим взглядом, вздохнула и ответила: «Кто знает. Быть может, ты и прав». Отец, сидя на диване, сквозь очки посмотрел на сына, ничего не сказал. Продолжил читать начатую статью о подвигах в мире науки и техники. Друзья же советовали не думать о глупостях, больше обращать внимание на девушек и радоваться жизни. Эрл следовал советам друзей, но задавать вопросы и стараться найти на них ответы не переставал. Со временем заметил, что постоянные и непрерывные воспоминания не могут быть упорядочены. Память все равно хаотична. Одно событие непроизвольно ассоциировалось с другими. Понял, что без другого не существует жизни. Жить без другого — то же самое, что просто существовать в минувшем. Вещи неодушевленные, они созданы и пребывают в прошлом. Только благодаря другу мир может обладать значимостью. После суда стал чувствовать тревогу за себя. Теперь он по-настоящему был одинок. Последующие шестнадцать лет должен был прожить в воспоминаниях. И он сел за дневниковые записи. Открыл новую страницу и стал писать: «Август. 1974 год. Родился я, человек без прошлого. Меня назвали Эрлом. Говорят, что случайно. Но, я не верю в отсутствие мотивированной обусловленности. Если восстановить мою память и начать записывать не то, что я знаю о себе по рассказам других, а то, что помню сам, то приступлю к повествованию с трех лет».

Детство

Июнь того года оказался знойным. Мама Эрла стоит на кухне, режет лук на деревянной доске. Ее глаза слезятся, она вытирает их, не выпуская из рук нож. На ней старый, уже совсем потрепанный фартук, но это ее вовсе не раздражает. Кажется, смирилась с этой гранью между безденежьем и нищетой. Готовит суп из овощей: еда у нее получается всегда вкусной. Автоматически подходит к радиоприемнику, вытирает руки фартуком, переключает станцию. После исполнения песни «Stairway to heaven» группой Led Zeppelin, женский голос сообщает, что Израиль вывел свои войска из Южного Ливана, но боевые действия разгораются на севере страны. Она вздыхает еле слышно. Уже более десяти дней, как не разговаривала с сестрой, которая жила в городе на границе между Израилем и Ливаном. В начале каждого месяца она брала Эрла и шла на почту, чтобы записаться в очередь на междугородний разговор, а спустя несколько дней, снова прийти и позвонить. На главной почте были телефонные кабинки — единственная голосовая связь с родственниками, которые жили за границей. Маму все знали, а маленького Эрла любили. «У него умные глаза», — говорили они. А Эрл всегда стеснялся и прятался за спиной мамы.

Когда отец зашел на кухню, мать стояла у окна и наблюдала за Эрлом. Погруженная в мысли, она не услышала шагов. Он медленно подошел и поцеловал в плечо. Почувствовав прикосновение губ, вздрогнула.

— Гестия, милая. Чего ты так? — спросил отец.

Она повернулась и посмотрела на него. Глаза их встретились:

— Ничего, просто задумалась. Израиль вывел войска… Я смотрела на Эрла. Думала о том, какие мы родители. Не знаю…

— Бывает. Он славный. А мы стараемся быть хорошими.

— Да, знаю, понимаю, но все же…

— И Тэди любит Эрла. Он даже не ревнует нас к ребенку.

— Тэди — умная собака, — сказала она и на ее лице появилась улыбка.

Собственный сад огорожен заборами с шипами. Маленький Эрл сидит под вишневым деревом. Он совсем лысый: недавно мама побрила. Нет никого рядом, только он и маленькая собака Тэди, которая лежит, положив лапу под голову. Она следит за каждым шагом малыша. Это была собака папы. Ему было восемнадцать лет, когда на день рождения друзья подарили ее. Около шестнадцати лет собака прожила рядом. Практически половина жизни отца прошла вместе с Тэди. Именно она была рядом, когда отец поступал в университет, первый раз влюбился, потом окончил учебу, стал работать, встретил будущую жену и, мучимый безответной любовью, сделал все возможное и невозможное, чтобы они были вместе.

— Темнеет. А детям в этом возрасте нельзя оставаться в саду, — после нескольких минут молчания, промолвила мама.

— Да пусть играет, если хочет.

— Ему пора спать. Он еще очень маленький.

В тот вечер Эрл попросил маму посидеть рядом с ним, пока он заснет. Ему нравилось держать ее за руку, смотреть прямо в глаза. Мог ни о чем не говорить, просто чувствовать теплую, порой влажную ладонь мамы. Он смотрел на нее и решил задать вопрос, который последнее время его сильно волновал.

— Мама, а у меня будет братик или сестричка?

— Может, когда-нибудь и будет. Кто знает… — погладив сына по голове, ответила мать. — А теперь спи. У меня еще много дел.

Эрлу ничего не оставалось, как повернуться на бок, посмотреть на разрисованную стену и предаться сну.

Когда проснулся, дома царила тишина. Никто не разговаривал. Он встал, подошел к матери, посмотрел на нее. Она постаралась скрыть слезы, но это у нее всегда плохо получалось.

— Что случилось? — спросил Эрл.

Мама ничего не могла ответить. Папа позвал его, посадил к себе на колени.

— Понимаешь… Всякое живое существо когда-нибудь умирает, — начал отец, с трудом подбирая нужные слова.

Как сказать ребенку о том, что еще вчера у него была собака, а теперь ее нет? Даже став взрослыми, люди не перестают бояться смерти. Не знают, что она из себя представляет.

— Смерть, как и рождение — часть человеческой жизни. Когда приходит время, крылатый юноша с погашенным факелом в руке, предстает перед умирающим и уносит его в царство мертвых. Вход туда находится на крайнем западе, за рекой Океан, омывающей землю. Такой ангел сегодня предстал и перед Тэдом…

— И она пошла за ним? — задался вопросом Эрл и, не ожидая ответа, продолжил. — А вернется?

— Оттуда еще никто не возвращался, — сказала мать.

После смерти Тэди в доме расползлось ощущение пустоты. Никто не встречал хозяев по вечерам, никто не игрался, не нянчился с Эрлом. Больше никто не лаял, когда приходили незнакомые. Ушел член семьи, и нужно было что-то предпринять, чтобы пережить скорбь. После жизнь сама заставит смириться с потерей.

Тогда Эрл впервые задумался о смысле смерти. Ему показалось, что до рождения знал ее в лицо. Будучи взрослым, он неоднократно будет задаваться вопросами о смерти: «Как выглядит Смерть? Какая она из себя?..» И попытается на него ответить по-своему: «Гермафродит… Бесполое, но в то же самое время обладающее признаками мужского и женского пола. В ней все: любовь и грусть, разум и чувства, ненависть и радость, агрессия и нежность, самозабвение и вечность. Ее нельзя понять, увидев единожды, запомнить лица. Это — юноша необычайной красоты, сын Гермеса и Афродиты, Меркурия и Венеры. Но его загубила женщина, коварная и ничтожная. Красота — привилегия лишь в чистом мире, здесь она безрассудство, лишняя роскошь. Он был красив и чист, и крылья у него были как у ангела. Он — царь и царица, мать и отец, небо и земля, стрела и цель, два Нила. Смерть — середина жизни и бесконечности. Ею ничего не начинается и не кончается. Она в нас, просто нужно понять ее, помочь найти себя».

Отрочество

Когда Эрл оставался дома один, то часами мог смотреть на себя в зеркало. Было интересно следить, как изо дня в день меняется. Эрл понимал, что вступает в фазу взросления. Наступало время, когда взрослые и к его мнению должны будут прислушиваться. Люди всегда думают, что благодаря физической зрелости человек сумеет справиться с определенными проблемами. Временами думал, что если захочет, то сможет пройти сквозь зеркало и легко спрыгнуть в зазеркалье. Он изучал себя и свое подобие. Называл свое изображение просто Тот. Когда он поднимал свою правую руку, то Тот показывал свою левую. Когда подмигивал левым глазом, Тот всегда закрывал правый. Тот всегда повторял движение Эрла с точностью да наоборот.

Однажды между ними состоялся диалог. Кто-то из них сказал:

— Видишь, как искажается твое лицо и тело? Ты видишь себя настоящего. Смотри внимательней: лицо, полностью обнаженное тело, ноги и руки…

— А кто из нас есть настоящий? Ты, который есть отражение или же я, отражающийся?

— Я настоящий, а ты являешься моим отражением.

— Это нечестно! Такое мог сказать и я. Ведь кроме того, что способен видеть, у меня есть чувства.

— А ты знаешь, что будет завтра с тобой?

— Для меня лишь существует данный миг. Есть только настоящее. А ты знаешь?

— Догадываюсь! — улыбнулся первый, а второй загрустил.

Тот и Эрл стояли и смотрели друг на друга. Они продолжали строить гримасы. Теперь кто-то из них точно в зеркале видел человека, которым желал быть. Понимал, что таким никогда не станет. Под конец спросили: «А что есть сама действительность?». Ответить мог лишь третий. Чтобы понять связь зеркального отображения с прообразом, должны были учитывать третьего, которого наверняка звали Вершителем. На него уповали и надеялись. Верили, что он придет и решит задачу. Но, Вершитель так и не появился. Пришлось разойтись. Теперь они знали: у Эрла или у Тота есть двойник, живущий в зазеркалье. Прощаясь, договорились, что у каждого из них будет своя собственная судьба, но умрут в один час. После же встретятся, чтобы поговорить по душам. Попытались притронуться друг к другу, но тепла не почувствовали. Расстались. На время он перестал смотреть в зеркало. По утрам, уходя в гимназию, Эрл старался приводить себя в порядок, пренебрегая своим отражением. Со временем Эрл позабыл об этой бессмыслице. Казалось, что Тота никогда и не существовало. Это, по крайней мере, его успокаивало.

Он не очень любил посещать занятия. Не мог наладить отношения со своими одноклассниками. Говорили, что он очень самодовольный и самовлюбленный. На самом деле это было не так. Просто ему не совсем хотелось общаться со сверстниками. Рядом с их гимназией находилась специальная школа. С улицы ее не было видно. Она скрывалась за деревьями. Это был отдельный дом, который внешне ничем не отличался от других. Внутри же все было в радужных тонах, прямо как в детской больнице. Эрл частенько заглядывал туда. У входа всегда стояли тюльпаны. Над ними висел плакат, на котором был нарисован цветок, растущий из-под земли и стремящийся достичь лучей солнца. Под этим цветком собирались учащиеся этой школы: один был слепой, другой в инвалидной коляске, третий был без руки. Лишь четвертый был здоровым и крепким мальчишкой. Внизу картины была надпись: «Когда цветок дорастет до Солнца, разница между людьми исчезнет».

В этой школе все дети нуждались в особом отношении. Они были разные: худые и толстые, высокие и низкие, добрые и злые. У большинства из них были ДЦП, миопатия, ампутация конечностей. Они относились к Эрлу двояко: благодарили за то, что он навещает их, но с какой-то снисходительностью. Каждый прожитый день отдалял их от мечты быть ходячими. «Ходячие люди — не то, что мы, — однажды сказал один толстяк, который еле передвигался с помощью костылей. Никчемное тело! Думаешь, душа инвалида также увечена? Я точно знаю, что нет. Время вылечит…». Ответа не ждал, потому и никто ничего не сказал. В этом доме, которого все боялись, Эрл был своим и одновременно чужим. Дети наблюдали за ним со стороны, сравнивали его с собой. Они любили его и ненавидели. Девушки кокетничали, старались изо всех сил понравиться. Мальчишки ревновали своих подруг и делали попытки обидеть Эрла, чтобы он ушел и никогда больше не возвращался.

Школу основала мама Рудольфа, близкого друга Эрла, который был старше его на три года. Тощий, высокий, с неразвитыми мышцами. Большие зеленые глаза, прямой острый нос, красивая прическа. У него была миопатия Беккера. На самом деле он мог ходить, но никто не мог его избавить от страха. Он боялся падать. Ноги не держали его тело. Рудольф курил тайком сигареты, хотя ему это было противопоказано. Мать знала, но молчала. Помнится, как однажды она позвала Эрла к себе в кабинет. Через несколько минут он был у нее. Когда зашел, то увидел икону Божьей Матери. Мать Рудольфа стояла перед образом Богородицы и молилась. Никогда раньше не видел молящуюся женщину вне церкви. Изображенная во весь рост, Богоматерь стояла одна без своего ребенка на руках. Эрл замер. Больше не сделал ни шагу. В тишине мать Рудольфа услышала дыхание и заметила тень, падающую прямо на нее. Обернулась, посмотрела на Эрла. Ничего не сказала. Слабым движением руки попросила присесть. Она улыбалась, но не совсем искренне. Было видно, что нервничает.

— Эрл, сколько тебе лет?

— Мне двенадцать исполнится летом.

После минутного молчания она налила себе в стакан холодной воды из стеклянного кувшинчика и продолжила:

— Понимаешь, мои дети не такие как ты. Бог создал человека полноценным. Все в человеке имеет свое назначение. Рудольф делает практически на 90 % то, что делает каждый человек. Но остальные 10 % делают его асоциальным… Дело не в том, что люди его не принимают, он сам их боится. Он болезненно относится к своим недостаткам. Ко всему прочему, очень серьезно относится к жизни. А это угнетает его больше. Я не способна дать ему то, чего он желает…

— Да, я понимаю… — сказал Эрл.

— Рудольф стремится к независимой жизни. Я знаю, что вы близкие друзья, иначе бы не обратилась к тебе, — продолжила она и снова повторила. — Но я не способна дать то, что ему нужно. Ты можешь… Будь с ним искренен. Пожалуйста, не обижай его…

— Но я действительно отношусь к нему как к другу и не хочу обижать. Он очень умный… Мне есть чему научиться у него…

— Поверь, ему есть чему научиться у тебя, — улыбаясь, сказала мать Рудольфа. — Хочешь чаю? Можешь позвать своего друга.

— Спасибо… Знаете… Мне бы очень хотелось с ним прогуляться, если, конечно же, вы не против.

— Чудесный день! Отличная идея! Надеюсь, она ему тоже понравится.

— Он знает… Сказал, чтобы я попросил у вас разрешения. Думает, что вы… — Эрл замолчал. Хотел сказать «не разрешите ему», но место этого запнулся. Все и так было ясно.

Мать улыбнулась, потом остановившись, посмотрела через окно. Ей больше ни о чем не хотелось говорить. Эрл попросил извинения, постарался побыстрее выйти из комнаты.

— Только обещай, что с ним все будет в порядке, и вы вернетесь домой до того, как стемнеет.

— Обещаю, — ответил Эрл.

Тем вечером Эрл впервые прогулялся с Рудольфом. Было жарко. В начале они поели мороженого, после выпили газированной воды. Рудольф часто останавливался и просил Эрла подойти поближе:

— Знаешь Эрл, теперь я так счастлив!

Эрл искренне радовался словам друга. Ему нравилась сама идея, что рядом с ним кому-то может быть приятно. Эрл любил гулять с Рудольфом. Сам катал его кресло. Время от времени садился в парке на траву, прислонялся к дереву, придумывал на ходу песню и начинал ее петь. Потом, чтобы отвлечь и развеселить друга, Эрл начинал шагать по обочине, шагая по тонкой линии бордюра, как это делают канатоходцы.

— Я образ Микрокосмоса, отражение огромной Вселенной, — говорил он.

Мимо, вдоль дороги, проезжали машины, не обращая на них ни малейшего внимания. Солнце уже закатывалось за горизонт, они ждали полнолуния. День был пятница, тринадцатое число. В те времена они верили, что ведьмы существуют, и они им нравились.

— Какими ты представляешь ведьм? — спросил Рудольф у Эрла.

— Они худые, с растрепанными серыми волосами, лишь в одном старом балахоне, из-под которого виднеются груди, а когда танцуют, то открываются также ноги чуть выше колен.

— Придумал их под воздействием прочитанных книг?! Мне до сих пор трудно однозначно ответить. Они из другого измерения, непохожие на обычных людей. Может быть, ведьмы похожи на инопланетян. Возможно, они похожи на гомункулов. Как бы там не было, их жизнь намного интересней, чем моя.

Рудольф мог часами говорить о ведьмах. Больше всего он любил придумывать историю о шабашах на Лысых горах. Сам олицетворял себя с демоном Инкубом, ищущим сексуальных связей с женщинами. Но дело было не в половых отношениях. Рудольфу особенно нравилось изображение Инкуба в виде ворона как мудрой птицы. Он представлял размах своих крыльев. Стоило ему взлететь, как все вокруг становилось темно. Закрывал своим полетом солнечный свет. Его воображение всегда приводило к трехголовому князю Асмодею. Представлял, как приобретает необходимый облик, влетая во дворец. Становится на колени и слушает приказы. Взгляд Асмодея мстителен. Именно он проецировал план грехопадения вместе с Люцифером. И от его настроения зависел конец света на Земле.

Во время прогулки, Рудольф увидел брошенную на дороге книгу и попросил поднять.

— Не закрывай страницу, — сказал он Эрлу. — Мне интересно, что написано именно там.

— Странная книга, — заметил Эрл. — У нее страницы пожелтевшие от времени и почерневшие от грязи. И написано на устаревшем языке.

В другое время Эрл не обратил бы на нее внимания и прошел мимо, но в тот вечер все было иначе. Сам ожидал чуда, готовясь встретиться с ним в каждый миг. Он взял эту книгу и начал читать. С первого же предложения показалось, что посредством этой книги говорят с ними. Эрл пробегал глазами по строкам, впитывая и поглощая буквы:

«Есть ли реснота? Зазрети на гудеца, еликий исполняти токмо своея мусикию. В благовременне, внегда он пискати — блажен, надлежит возлежати, елико-елико тужится. Исполняти не по законам Боэция, еликий сведети мусикию токмо в математических законах, а изобнажати секраты законы гармонии, пискати глаголати на своея ящыцы, на оньже удобь было дея своея восперяти, чуяти и воды. Егда он испоняти, углебати в ов мир. Люд не волили его внимати, а темже он стал, служите Богу и тот волил. Уведити речь и понял слова. Аще Бог вняти сея мусикию, вняти на него и люди. Было позде, гудец не жаждати возвращаться наопак».

Дочитав, он отложил книгу. Показалось, что речь идет о смерти. Потом спросил.

— Есть ли реальность, кроме той, в которой мы живем?

— Есть. Я не знаю, какая она. По мере взросления больше времени стал уделять поискам того, чего не знаю. Незнание открыло для меня больше, чем я мог бы сделать со знанием дела, — сказал Рудольф и продолжил. — Эрл, я видел сон! Я катился по улице. Все было как всегда. Это был переулок, где ты живешь. Хотя не знаю, где ты живешь, но уверен, что именно в этом месте. Рядом никого не было, ваших зданий тоже. Пустота и безлюдность. Ездил на этих колесах взад и вперед, искал вас безрезультатно. Но после я встал на ноги. У меня пропал страх, потому что возникло чувство, что на белом свете остался совсем один… С каждым сделанным шагом я становился все больше в своих размерах, а пространство все меньше. Прямая улица округлялась. Вначале я шел быстро, потом медленнее. Наконец понял, что под моими ногами находится вся планета Земля. Видел, как она вертится вокруг Солнца, а Луна вокруг Земли… Потом и Земля начала уменьшаться. Тогда я лег прямо на планету и обхватил ее своим телом. Хорошо, что она эллипсоидна. Если бы она была полностью круглая, то я бы сполз и начал падать. Нет, вернее летать. Но руки мои ухватились за впадины. Через несколько секунд я был весь мокрый. А после начал вращаться вместе с ней, набирая скорость. Когда стал вращаться очень быстро, проснулся. Это был странный сон.

— А это как? — спросил Эрл. — Как ты понял, что под ногами планета Земля? И каким образом плоскость уменьшалась? Этот сон больше похож на фантастику!

— Ты еще скажи, что мною сказанное — бред шизофреника.

— А что, разве не так? — неуместно подшутил Эрл.

— Зачем я это рассказал?! Не должен был…

— Ладно, извини. Я не думал обижать тебя. Ты же знаешь…

Темнело. Нужно было проводить Рудольфа домой. Завтра утром опять идти в гимназию, а уроки еще не были готовы. Следовало поторопиться.

Юность

Эрлу не хотелось идти на школьный выпускной вечер. За день до этого позвонил ему Рудольф. У него был измученный и грустный голос. Звонил, чтобы попрощаться. Он уезжал в Америку на лечение, но почему-то не верил, что там его спасут. «Болезнь быстро прогрессирует, — замолвил он. — Не знаю, какое чудо способно остановить процесс. Мне было трудно поднять трубку и позвонить. До четырех лет, я был обыкновенным. А после…». Говорил, тяжело дыша. С каким-то внутренним грузом. Разговор длился минуты. В конце, до того как попрощаться, Рудольф рассказал анекдот о дружбе. Эрл попытался посмеяться, но получилось фальшиво. Повесив трубку, взглянул на себя в зеркало. Затем обратил внимание на брата, который сидел за письменным столом и готовился к экзамену. Подошел к нему, поцеловал в затылок. Сказал, что хочет немного вздремнуть. Открыв дверь спальни, медленно подошел к кровати. Сбросил тапки и залез на постель. Уткнулся головой в подушку…

Проснулся вечером. Голова болела, в ушах звенело. Вышел, прошел в комнату. За весь вечер не промолвил ни слова. Лишь во время семейного чаепития, заявил, что не собирается идти на вечер. Родителям пришлось уговаривать. Не долго, лень было сопротивляться. На выпускном вечере, как и ожидал, было скучно. Весь вечер просидел вдали. Был не прочь расслабиться и отдохнуть, укрыться и забыться, оказаться невидимым. Ресторан, где отмечали праздник, был сооружен по подобию корабля. Можно было подойти к палубе. Посмотреть на воду и почувствовать тихий бриз. Закрыв глаза, окунуться в мысли. Эрл так и поступил. Стоял и наблюдал, как бьются волны. Они уносили его в мир иллюзий. Нечто несравнимое почувствовал внутри себя. Будто где-то в глубине парила душа. Старался в шуме уловить тишину. Был по ту сторону наслаждения, в многомерной неопределенности.

— Эрл, тебе нравится наблюдать за волнами? — услышал рядом голос молодой учительницы английского языка.

Он обернулся. Впервые за все эти годы поймал на себе взгляд мисс Бонатти. Между ними вдруг образовалась невидимая связь. Глядя на нее, вовсе забыл о том, что она что-то у него спросила. Да и вряд ли мисс Бонатти ждала ответа на свой вопрос. Встав рядом, некоторое время смотрела в том же направлении, что и он. Потом вновь обратилась к Эрлу:

— Кто ты по гороскопу?

— По месяцу?

— По году-то я точно знаю, — мило улыбнувшись, уронила мисс Бонатти.

— Я — лев, — ответил он.

— Тогда я покажу, где ты должен стоять, — не успев закончить предложение, схватила его за руку и потащила к мачте. — Ты должен быть капитаном.

— Мисс? — удивляясь тому, что происходит, промолвил он.

Но она не обратила на него внимания, а лишь продолжила:

— Существует хорарная карта. Это астрологическая карта, которая составляется на дату, место и время. Она составляется для того, чтобы понять, где во временном и пространственном аспекте находится человек. Если и есть будущее, то оно в любом случае основано на настоящем. А настоящее есть последствие прошлого. Слово horarium в переводе с латинского языка означает время.

— И вы верите в астрологию?

— И все же, Эрл! Ты родился под знаком Солнца. Еще сумеешь проявить себя и встать за штурвалом.

Сказав это, мисс Бонатти отошла и присоединилась к столу, где сидели учителя и о чем-то громко беседовали. Голос у них был веселый и звонкий. Учителя всегда говорят громко и с присущей только им манерой. Эрл следил за ними, пока не решил уйти. Домой возвращаться не торопился. Он просто вышел и двинулся в неизвестном направлении. Пошарил в карманах, подумал, что даже если заблудится, денег на такси хватит, чтобы добраться домой. Узкая тихая тропинка вела к большой дороге. Издалека можно было заметить, как там проезжают машины. На таком расстоянии они казались пятнышками. Он поднял глаза и увидел густо-синее небо: кажется, дождик собирается. Дымчато-серые, прозрачно-белые и исчерна-синие облака уплывали на юг. Восторгом заметил, что формы и цвета облаков никогда не повторяются. Вот принц на белом коне гарцует, а там принцесса с ромашкой встречи с ним ожидает. Они никогда не встретятся, смотрят и двигаются в одном направлении…

— Не подскажешь, который час? — перебила его раздумья девичий голос.

Он посмотрел на нее, потом на свои часы:

— Почти половина девятого.

— У тебя красивые часы, наверное, дорого стоят?

— Не знаю, подарок родителей.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и шепотом произнесла:

— Люблю я эту погоду. Чувствуешь в воздухе кислый запах?

— Дождь пахнет азотом, веселящим газом.

Незнакомка засмеялась.

— Ты забавный.

— Да нет, скорее скучный…

— Я тут просто гуляю. Если ты тоже?.. Пройдемся вместе.

— Почему бы и нет, но с одним условием…

— С каким?

— Ты расскажешь о себе?!

— Что ты хочешь узнать?

— Все, что ты готова рассказать.

— Меня зовут Эрида. Я из «десятой планеты» Солнечной системы, внучка Гесиода, дочь Ночи, причина раздора. Я как ночная бабочка. Прилетаю на свет, без особых приглашений. Меня все хотят прихлопнуть, но одновременно любуются моей красотой и не могут справиться со своим желанием.

— Брось, ты ведь это не серьезно… — остановил ее Эрл.

— Я говорю то, что думаю… Скажи о себе.

— Меня зовут Эрл. Сегодня у меня был выпускной…

— С чем и поздравляю…

— …У меня близкий друг улетел на лечение. Я не знаю, что с ним… Кажется, больше не встретимся.

— Жаль!.. — ответила Эрида, и чтобы замять тему, задала отвлеченный вопрос. — Ты пишешь?

— Стихи… пишу иногда, — бодро ответил Эрл.

— Не люблю писателей, особенно поэтов. Им кажется, что они утром пили кофе у Бога. Их там угощали особыми сигаретами. После этого, ясное дело, им не пристало общаться с простыми смертными…

— А как ты Бога себе представляешь?

— Бородатый дядька. Ну, недалекий он… Хотя откуда было ему знать, что люди так размножатся. Создал Адама и Еву, чтобы наблюдать за ними. А они, ну… Не нравилось им быть всегда под надзором. А тебе нравится, когда пристально и очень долго смотрят на тебя?! Их винить незачем… Результат сам знаешь.

— Ты оправдываешь Его…

— В чем?..

Эрл больше ничего не сказал. Казалась, что она даже не собирается слушать его. Лицо ее менялось, как будто что-то начало ее беспокоить. Может быть до этой встречи, до этого мгновения у нее что-то случилось. Каждый человек несет в себе груз встреч и расставаний, приобретений и потерь. Жизнь умеет радовать и красиво причинять боль. Эрл чувствовал, что все не случайно. Она ожидала иного, возможно следовало ему вмешаться. Колеблился, но все ж спросил:

— Все в порядке, тебя что-то смущает?

— Ты говоришь о себе? У меня никогда никаких проблем не бывает.

— У всех есть…

— Я научилась их избегать, — сказав это, она встала перед ним и крепко обняла его. Он почувствовал, как ее губы приблизились к его губам. Ощутил запах поцелуя. Пожелал оттолкнуть, но не смог. Руки оказались сзади, и были схвачены в объятиях.

Остановившись, она посмотрела на него и спросила:

— Мне кажется, или ты на самом деле девственник?

Эрл смутился. Он на самом деле еще был девственником. Не то чтобы блюстил свою невинность, просто не имел возможности лишиться ее. «Она не должна понять, что права», — подумал он. Схватил ее и решил доказать, что еще тот целовальщик. Несколько секунд спустя его руки уже крепко обнимали ее талию. Губы ощущали язык и вместе с тем слюну незнакомки. Это все было естественно. Настоящий аромат доходил до его горла, а оттуда бил в ноздри. Потом она внезапно решила освободиться от него, отступила и посмотрела в глаза. Эрл покраснел до корней волос. Ничего не говоря, стала улыбаться. Потом предложила пойти куда-нибудь присесть.

Ближайшее кафе было закрыто. Они уселись на скамейку в садике для влюбленных. Долго не решались заговорить. Потом Эрл взял ее руки в свои. Некоторое время их глаза были на одном уровне. Он смотрел на нее и думал. Старался отвлечься, не терять равновесие. Мысли донимали. Задумался о том, какой бы ее представил, будучи слепым. Не исключал, что различил, выделил бы из толпы по запаху. Закрыл глаза и попытался представить, как она пахнет. Ландыш, вот какое первое сравнение пришло ему на ум. От нее мог исходить запах ландышей. А вся она была как весна. Он пытался воспроизвести ее голос и нарисовать образ, который подходил бы ей больше. Рисовал каждую черту по отдельности: глаза, брови, с еле заметной горбинкой маленький носик, пухлые губки, немного вперед выдвинутым подбородком. У обладателя такого голоса обязательно должны быть черные и коротко постриженные под мальчишку волосы. Интересно, какого цвета должны быть глаза — серые, зеленые, синие, хаки? Глаза как хамелеон способны менять свой цвет. У нее на самом деле должны быть глаза яркие, сверкающие и в них сочетались бы неизвестные оттенки. Роста среднего, немного ниже его. Эрлу не нравились высокие девушки: рядом с ними начинал чувствовать себя закомплексованным. Открыв глаза, заметил, что практически все не совпадало. Для себя заметил, что представлять себя слепцом не так уж и легко. Раз ему дано видеть посредством глаз окружающий его мир, то не следует от этого отказываться. Спустя некоторое время и вовсе стал винить себя за глупые мысли. Распрямился и попытался отвлечься. Освободить мозг от всяких мыслей. Если бы не сделал этого, то его начало бы знобить.

Немного помолчав, он снова попросил объяснить, чем обусловлено ее поведение. Она хоть и старалась выглядеть девушкой легкого поведения, но получалось не совсем искренне. Говорят, что человек может почувствовать эмоцию по выражению лица за две миллисекунды. Ее явно что-то беспокоило. Старалась доказать себе обратное. Порой мы узнаем правду, и оказывается, что ложь намного прекрасней.

Почувствовав дружелюбный голос Эрла и легкое давление его длинных и нежных пальцев на своих руках, растрогалась. На глазах появились слезы. Начав издалека, решила поделиться. Эрида стала рисовать образ своего брата: мужественного, веселого, умного и талантливого. Потом перескочила на другую тему. Начала объяснять, как складывались у нее отношения с любимым человеком. Говорила, как безумно она влюблена в него. Казалось, что все должно было быть прекрасно: хороший брат, любимый человек. Чаще всего они проводили время втроем. Гуляли по парку, по мостовой. Сидели в кафе, посещали клубы. Всегда вместе, связанные любовью.

— Это была лишь видимая сторона, разворачивающаяся у всех на глазах. Но не все правда, что кажется, — вздохнула Эрида.

Дойдя до этого, стала запинаться. Вытерла слезы, наворачивающиеся на глазах от душевной боли, от обиды. Вновь посмотрела на Эрла и тихо произнесла:

— Мой и родной брат вместе… — говоря это, она скрестила два указательных пальца. Было понятно, о какой связи шла речь. Сделав это движение, она прикусила губу и кивнула головой. Не для того, чтобы дать Эрлу понять, что рассказанное ею правда. Сама хотела принять и поверить в это. Все было ясно. Однако ее слова, прозвучали как бы тайно, двусмысленно. Так бывает, когда с реальностью не можешь согласиться. Дрожащим голосом она начала объяснять ситуацию. Вновь вернулась к началу истории и объяснила, как она познакомилась со своим возлюбленным: изначально он был другом брата.

— Я думала, они просто друзья. Но оказалось, что они вместе. Днем мы бродили втроем, а по ночам он оставался ночевать у брата. Лишилась девственности с тем, который занимается любовью с моим родным братом. Меня переполняет ненависть, все раздражает… Хочу сломать жизнь каждому, кто проходит рядом… — сказав это, больше не могла сдерживать слезы.

Он сидел и молчал. Думал о том, что всегда чья-то чужая история проходит мимо и незаметно. Сколько людей, столько же и судеб. Люди живут, дышат, действуют в мире среди других людей. Вначале он нарисовал их портреты, потом сцены любви и ревности. Вдруг понял, что в этой истории ей, которая сидела и страдала, не было вовсе места. Но для чего понадобилось использовать ее — неизвестно. Он жалел всех этих людей, но не мог до конца прочувствовать всю драму. Поймал себя на мысли, что ему очень хочется увидеть их вместе и порознь, расспросить про все. Вокруг было мрачно, и ему взгрустнулось. Прижав ее к себе, провел по гладким волосам, стал думать о своей жизни. А что если в их семье все так же? У каждого есть своя, другая, потаенная жизнь. Самым страшным оказался факт, что живущие вместе люди не могут узнать все друг о друге. Может быть, это и по причине недостаточного внимания. У людей пропала чуткость, нет заботливости.

За первой встречей последовала вторая, потом третья. Встреч стало так много, что они перестали их считать. Только с трепетом ждали, пока вновь увидятся. С каждым прожитым днем становились роднее. Но Эрида не полюбила Эрла. Не могла забыть свою первую любовь и причиненную боль. Сохраняла дистанцию. Считала, что дважды невозможно повторить ошибку. Не прощала себя за любовь. Если была бы возможность придумать и выпить до дна микстуру от любви, то непременно это сделала. И хотя Эрл повторял, что верно будет ждать, пока она его полюбит, все же временами терял надежду. Да, во многом они вели себя как пара. Ходили на свидание, гуляли, посещали сеанс в кинотеатре, садились в последних рядах, держались за руки. Она разрешала ему целовать, тереть мочку, кусать шею. Ее руки ласкали его. Эрида была не прочь прижаться губами. Не избегали половых отношений. Но все же, чего-то не хватало. Она не была открыта для взаимоотношений. Уединяясь с Эрлом, думала, а что если и сейчас все не так, все ложь и обман. На его признание в любви, сухо отвечала, что он ей тоже нравится. Но спустя некоторое время уста ее шептали: «Сердце у меня сильно стучит, болит, ноет…». Он понимал, в чем дело, но умалчивал, ощущая, что бессилен чем-либо помочь. В нем пробуждалось сострадание к ней, стал ощущать свою сопричастность…

Был конец ноября. Эрл только вернулся домой после занятий. Позвонила Эрида, приглашала посидеть в ночном клубе вместе со своим братом Мишелем и их общим другом Даниэлем. Ей хотелось показать им, что счастлива и зла на них не держит. Продемонстрировать, что за расставанием всегда следует встреча. Ему было сложно отказать ей. Клуб «Lazio», где они должны были встретиться, находился за городом. У Мишеля была машина, которую он приобрел недавно. Встретившись в центре города, возле памятника композитора, поехали туда. Добрались за пятнадцать минут. Стеклянную входную дверь открыл коротышка с улыбкой на лице. Эрида сразу же подошла к вешалкам, сняла с себя легкую куртку, передала работнице и взяла номерок. Было видно, что все кроме Эрла были тут не впервые. «Никогда нельзя предугадать, где можешь оказаться», — подумал Эрл, последовавший за ними. Немного спустившись по лестнице, вошли в зал клуба. По всему помещению были расставлены диваны. Кто-то сидел один, кто-то с парой или же в кругу друзей. Компания подошла к барной стойке, поздоровались с барменом. Тот поцеловал всех, потом показал зарезервированный для них диван. Брат и его друг сидели близко, но, тем не менее, держали дистанцию. Эрл то и дело смотрел вокруг, надеясь, что никто из собравшихся на него не смотрит. Ему хотелось стать тенью, испариться во мгле. Певец пел старую песню. Эрл смотрел на веселого и жизнерадостного Даниэля, изучал лицо и движения. Ничто не выдавало его наклонностей. Он был сильным и мужественным. Высокого роста, с длинными волосами. Носил очки, которые то и дело снимал. Большие глаза, маленький нос, грубый мужской голос. Обращал внимание то на девушек, то на парней. Потом смешно кусал косточку своего указательного пальца и закрывал глаза. Всегда приговаривал: «Да простят меня за мои грешные мысли». Временами вставал, начинал танцевать. Даниэль непринужденно говорил на разные темы. Эрл поддерживал беседу, шутил и смеялся вместе со всеми. Ему было очень важно, чтобы Эрида чувствовала себя уютно. Он даже пытался смириться и принять их такими, какие они были. Спустя некоторое время Эрида поцеловала и сама пригласила Эрла танцевать. Он знал, что ей хочется просто поговорить отдельно. Когда они танцевали, она ему прошептала на ушко:

— Я очень рада, что все так сложилось. Хотя не могу любить тебя так, как ты хочешь, но я счастлива, иметь такого друга. Моя жизнь интересна и многообразна…

Он обнял ее и ничего не сказал. Знал, Эрида сильная и сама разберется, а он будет рядом. Пусть даже не в качестве любимого, но все ж близкого человека. А большего не надо.

Молодость

В аудитории было душно. Эрл сидел на самой последней парте. Рисовал портрет девушки, сидящей напротив. На уроке философии на первых трех партах никто не сидел. Преподаватель был похож на Луи де Фюнеса. Все студенты между собой называли его комиссаром Жювом. Образы комедианта и философа не увязывались, поэтому у большинства вызывал смех. Студенты старались отвлечься, чтобы не впасть в истерический смех. Хотя иногда это не получалось. Тогда кто-то вначале начинал пыхтеть, потом громко хохотать и выбегал из аудитории. Вслед за ним по очереди выходили все. И сейчас, когда до конца урока оставались считанные минуты, сидящий за одной партой с Эрлом стал смеяться и выбежал. Преподаватель остановился, посмотрел на захлопнувшуюся дверь и сказал: «Смейся безумец. Человеку дано смеяться, как и умирать». Сказав это, он стал ходить взад и вперед. «Почему ваш товарищ стал смеяться?», — спросил он. Никто не ответил. Тогда преподаватель продолжил: «Человек временами думает не тем местом, которое предусмотрено для этого. Есть среди вас верующий человек?». Встала девушка. Преподаватель посмотрел на нее, улыбнулся и заметил: «Когда предстанете перед вашим Богом, не говорите ему лишнего. Скажите лишь „отрекаюсь“. Он поймет».

Раздался звонок. Эрл положил тетрадку в свой красный рюкзак. Все начали громко говорить, о чем-то спорить. Преподаватель сел за стол, снял расческу и лист бумаги. Стал расчесываться и что-то читать. Наверное, так готовился к следующему уроку. Перекличку он никогда не делал. Староста время от времени подходила к нему, просила, чтобы расписался. Ему было все равно, кто присутствовал на уроках. Уверял, что на экзамене он вспомнит, кто и как посещал лекции. Эрл попрощался со всеми и вышел. Аудитория находилась на четвертом этаже. Стал спускаться, перешагивая через две или три ступеньки сразу. У входа стояла девушка. Каждый раз, когда видел ее, он останавливался. Она была хороша собой, мила. Рука судьбы опустилась на его плечо, потом дала щелчок по лбу. Он стал думать, что она создана именно для него. В себе воплощала все лучшее из того, что когда-то могли создать художники. Эрл смотрел на нее. Она была одна, выходила из университета. Вдруг кто-то окликнул его. Он оглянулся. Это был однокурсник.

— Что встал? — спросил сокурсник.

— Ты знаешь ту девушку? — не отрывая взгляда от незнакомки, прошептал Эрл.

— Ту, в синем платьице? Ага, знаю. Она была одноклассницей моей подруги. В школе все над именем подтрунивали: «Веста — вечная невеста». Ее Веста зовут. Красивая, но заторможенная. Чердак у нее не в порядке.

— Что ты знаешь о ней? Можешь познакомить?

— Она меня не знает, а с подругой мы в ссоре. Прости, дружище. Будь здоров! — ответил он и ушел.

Эрл каждый день видел Весту. Она была повсюду, и одновременно ее нигде не было. Будто была тенью, постоянно преследующая Эрла. Он представлял себе, как она рано утром встает. В пижаме идет в душевую, моется, чистит зубы. Ее зеркальное подобие также хорошо собой. Они две подруги, не то что Эрл и Тот. Ей не стоит больших усилий навести красоту. Приведя себя в порядок, выходила пораньше и медленно гуляла по парку. Садилась на скамью и учила уроки. Дышала чистым воздухом до начала занятий. Он даже четко знал, каким шагом она ходит по переулкам, что делает каждую секунду. Так приятно в эту раннюю пору бродить по переулкам. Веста, это чувствовалось отчетливо, была одинока: у нее не было ни подруг, ни друзей. Всякий раз, когда с ней кто-то здоровался, отвечала тихим кивком головы и проходила мимо. В его воображении она была похожа на пушинку, такая же мягкая и легкая. Казалось, легкое дуновение ветра может поднять ее в воздух. Он воображал, как по ночам она разжигает камин. Садится в кресло-качалку и начинает читать романы, между строк думая о своем будущем. Как хотелось ему хоть один раз подойти к ней, поздороваться, попросить, чтобы она заговорила с ним. Строил диалоги: задавал вопросы и представлял возможные ответы. В желании забыть Весту, часто шел к Эриде. Обнимал ее, целовал и все равно продолжал думать о незнакомке.

Прошло несколько месяцев. Они даже начали при встрече здороваться. Но он не рисковал заговорить. Однажды Эрл после занятий спускался по дороге, ведущей к остановке. Заметив знакомый силуэт, замедлил шаг. Веста стояла не одна. Незнакомый парень прислонил ее к дереву. Он целовал ее в губы. Эрл из-за угла глядел, как ее обнимают чужие руки. Вот по ее ноге нежно двигается рука. Она стоит напротив незнакомца, склонив голову ему на плечо. В этих объятиях чувствуется некое спокойствие: их сердца бьются синхронно. Можно было заметить, как время для них остановилось. Все происходило в замедленном движении. Она была счастлива. Но это счастье не могло воодушевить Эрла. Он почувствовал в груди ужасную боль. Смотрел на нее, нервно дрожал. Она была счастлива, а он нет. Ее молодость принадлежала не ему, как того бы хотелось. Ревность — чудовище с огромными глазами. В горле все пересохло. Силы покидали его. Легким не хватало воздуха. Это ощущение появлялось всегда, когда рана в груди становилась все больше. Она не излечивалась, а просто меняла размеры: не успев уменьшиться, увеличивалась вдвое. Эрл смотрел на парня и думал о том, что вместо него мог бы стоять он. Тот парень не был ничем примечателен. Ростом не вышел, а торчащие уши вовсе вызывали смех. Был худым, еще не оформившимся юношей. Сильно загорелое лицо способно было рассказать многое о своем хозяине. Эрл готов был выстроить в своих фантазиях историю о том, как тот родился и вырос в деревне среди уток и гусей. Странное чувство любви, ревности и ненависти сливались воедино и отупляли его. Говорят, что любовь живет на бессознательном уровне. Но разве любовью можно назвать эмоции, которые испытывал в это мгновение Эрл? Ему было обидно, что исходящее от него тепло уходило никуда, испарялось. Не было кого-то, кому сумел бы отдаться полностью, согреть и согреться. Смотрел на влюбленную пару и приближался к пониманию смысла любви. Но почему это творилось не с ним? Интересно, какие слова парень шептал на ушко Весте, от которых она таяла на глазах? Какой вкус у этих губ? Вот какие вопросы в эти минуты задавал себе Эрл, взволнованный от опустошенности. Придуманный мир, в котором жил и радовался, рушился на глазах. Будто башня из пазлов, которую он строил все это время, обрушивалась и падала на него. Нужно было убегать, но не знал куда. Башня была привязана к нему. Она следила за каждым движением. Кружилась и закручивала его. Хватала и подбрасывала в воздух. Не давала возможности спастись. Башня кричала. Эрл знал, что Веста больше не будет принадлежать ему. Но не знал, что Веста никогда ничьей собственностью не была, да и не будет. Как и каждому человеку, ей хотелось быть любимой и любить, и неважно кого.

Оставив их наедине, Эрл бросился в ближайший киоск. Хотел купить сигареты. Возможно, они смогли бы немного успокоить. Возникло острое желание покурить, почувствовать дым сигарет. Какой-то период курил много, но бросил. Теперь потребность вновь возвращалась. Прилавок по неопределенным причинам был закрыт. Опустившись и сев на ближайший бордюр, ладонями крепко закрыл глаза. И вновь он увидел Весту. «Как счастлива она, — вслух произнес он. — Но почему это душевное удовлетворение ей принес другой? И кто он такой?» Представлял, как ее губы шепчут: «Люблю». И в этот миг не Эрл, а некто совсем посторонний прикасается к ее шее. Веста закрывала глаза, нежно взявшись ладонями за голову любимого, ощущая между пальцами его тонкие волосы. «Как много боли в этом слове — любовь», — сказал Эрл и тяжело вздохнул. Ощущал, как губы начали дрожать, у оснований волос по всему телу появились небольшие пупырышки. Знобило и захотелось вырвать. Еле сдерживал себя. Он закрыл глаза.

Отчетливо услышал колокольный звон. Набат все становился сильнее и приближался. Перед ним стояла опустошенная, но не разрушенная церковь. Эрлу захотелось встать и пойти туда. Как только стал приближаться, увидел, как оттуда вылетают летучие мыши. Они летели прямо на него, испуская очень громкие звуки. Люди убегали. Лишь он один пристально глядел на эти ненавистные ему живые существа и продолжал свой путь. Был между выбором: убежать или остаться, спрятаться или восторжествовать. Любовь звала, но ненависть велела отступиться. Услышал голос Мисс Бенетти, которая говорила, что думает о его судьбе: «Эрл, а ведь тебе будет сложно. Но ты рожден для большего. Те, кому сразу и легко все дается, не умеют сражаться за счастье. И лишь те приближаются к блаженной истине, которые больше всего измучены». Может быть, она была права. Кто-то, которого принято называть Богом, посылал ему всяческие испытания. Он должен был добиться большего, чем многие из его окружения. Он вспомнил ее слова как нельзя кстати. Но и они не могли его утешить. Он шел дальше и дальше. Перед воротами стоял священник. Лица под накидкой не было видно. «Разве не пройдешь ты сквозь страх к любви?», — спросил он у Эрла. Ничего не смог ответить Эрл. Поднял с пола ключ, вставил в замок. Змей, который обвивал всю церковь, стал ползти по его ноге. Он не обратил на это никакого внимания, отодвинул деревянную дверь и переступил порог. Церковь была освещена так, как никогда раньше не был освещен ни один из храмов. Змея сейчас охватила его шею и старалась задушить. У алтаря он увидел худую фурию. Она начала креститься правой рукой, и в завершении приложила пальцы к животу. Но после резко сбросила с себя крест и повернулась к Эрлу. Ее глаза были ярко красного, пламенного цвета. Улыбнулась, но в тот же момент Эрл услышал громкий смех сзади. Он медленно повернул голову. Вместо священника в рясе стоял лукавый…

Темнело. Эрл сидел по-прежнему на том же месте, никого и ничего не замечая. Мимо проходили женщины в коротеньких юбках, цокая своими каблуками. Что-то рассказывали своим дорогим мужчинам, смеялись и радовались. А мужчины шли рядом с ними тихо, молча размышляя о завтрашнем дне.

Суд

Предоставляю каждому судить,

кого здесь нужно просто посадить

на цепь и за решетку. Чудеса.

Не лучше ль будет отвести глаза?

Иосиф Бродский.

До суда осужденного всегда доводят до состояния вынесения себе собственного приговора. Эрл не был исключением. Его заставляли подписать все, что он совершил и чего не избежал. Следователи прекрасно знают свою работу. Они пользуются ситуацией, чтобы запугать арестанта. Два бугая помогали ему в этом: избивали до лишения сознания. Когда осужденный падал, не переставали бить его ногами. Чувствовал ли боль? Скорее нет, чем да. Отупение и непонимание происходящего с ним — вот что было. В эти минуты арестованный мог сказать что угодно. Вспомнить все то, что было не с ним. Возникали образы из прошлого. Перед глазами появлялись образы из прочитанных книг. Госпожу Пуато отводили в камеру. Пока что она еще «госпожа», но скоро станет «подследственной», а потом и «подсудимой». Миша видел, что глаза надзирателя внимательно смотрят на него. Были пятеро, которые молчали. Миньон ходил бледный. Он ограбил розового голландца. Эрл отупевшим взглядом смотрел вдаль и ничего не говорил. Когда и пытался что-то сказать, не мог: рот был полон крови.

До того, как отвести на суд, его несколько раз допрашивали. Молодой адвокат просил не трогать подсудимого. «Эрл ни в чем не виноват», — уверял он всех. Но его никто не слушал, а в лучшем случае советовали защищать себя. Следователь папкой ударил об стол. Один из бугаев потушил сигарету ногой. Эрл смотрел на своего защитника. Хотелось помочь ему. Ходатай похож был на птенца, только что выпавшего из гнезда. Его большие глаза смотрели и просили помочь ему разобраться в сути преступления. Он не понимал, что этот бедный молодой человек мог натворить. Эрл иногда пытался прошептать тихо «ш-ш-ш», чтобы тот замолк и не говорил лишнего. Не понимал, как могли его родители нанять такого адвоката. По какой рекомендации. Родители боялись тюрьмы. Никто еще из родственников и знакомых не оказывался там. В тюрьме изолировали, лишали личного пространства. Тюрьма была символом одиночества и отпугивала. Эрл понимал, как к сложившейся ситуации относятся родители. Почему они наняли именно этого адвоката? Разговаривая с матерью, впервые увидел ее слезы. Неизвестность мучила ее больше, чем сына. Мать винила себя, что не смогла его уберечь. Будто во всем виновата она сама. Эрл понимал состояние хрупкой женщины. Взял ее руки в свои. Посмотрел прямо в глаза, о чем-то вспомнил. Потом спросил: «Мама, все ли у тебя хорошо на работе?» В ответ она улыбнулась. Он спросил у нее об отце, но снова было молчание. В скором времени мать увела разговор в сторону. Поняв это, Эрл решил не идти на поводу и задал вопрос: «Что для тебя тюрьма?» Ей ничего не оставалось, как ответить: «Зона смерти». И было видно, как на самом деле боится она этого пространства. Но Эрл стал радикален. Он отметил: «Повседневная жизнь втиснута в полицейские клетки. Не случайно символ тюрьмы — закрытый рот. В полости всегда тесно». Мать кивнула головой. Ее мальчик был слишком молод. Он не мог осознать, что тюрьма — физическое уничтожение людей. Выйдут они на свободу или нет, все равно это уничтожение. «Понимаешь, заключенные — навсегда изгои. Даже выйдя на свободу, они не могут найти свое место в этой жизни. Тюрьма создана, чтобы загубить», — говорила ему мать, но он не желал слушать.

Шли дни. Все начинало раздражать его. Нервы были на пределе, волосы вставали дыбом. В полной изолированности, среди пустых стен и старой кровати, ему нечего было делать. Начал грызть ногти. Раздраженно чесал голову. Плевался и смотрел на слюну. Ловил себя на мысли, что меняется, становится абсолютно другим человеком. Его пугал демон, поселившийся в сердце. Сложно было свыкнуться с новым образом. В дешевом фильме показали бы, как падает детская фотография в рамке и разбивается на маленькие осколки. Но вместо старой фотографии всегда появляется новая. Как сказал бы один из философов, фотография — микроопыт смерти. Моменталист прекрасно понимает, что его жест погружает человека в вечное упокоение. В тюрьме принято после ареста делать снимки лица арестованного в профиль и анфас. Это делается для сравнения. Нужно найти сходство во внешности до окончательного решения суда и после пыток, тюремной жизни и освобождения. Иногда на этом фотографирование в тюрьме не заканчивается. Ради забавы можно поиздеваться над задержанным. Для съемок заставить его мастурбировать, сесть на него, зажатом между двумя носилками, держать на поводке. Насилие в этих стенах не знает границ. Эрлу повезло, все это прошло мимо него.

Одна мысль засела у него в голове. Носился Эрл с нею с утра до ночи. Спрашивал: «Какие факты учитывают при провозглашении приговора? Откуда им знать, кто является преступником?». Не мог найти ответа на свой вопрос. Агенты не нашли никаких улик, никаких свидетелей. «Что это за фантазия? Глупая идея с убийством! Кто знал, что я в нее влюблен? Любовь — проступок!» — часто задавался подобными вопросами и сам на них отвечал. Хватался за голову, садился возле стены и закрывал глаза. Сердце сильно болело: безответная любовь и большой вопросительный знак о предстоящем. Разум совсем помутился. В тишине не переставал кричать. Впрочем, даром шумел во всеуслышание. Голос свой слышал только он.

Настал и день суда. Процесс начался с опозданием. Все носило официальный характер. Признание вины должно было прозвучать публично. Публичность — своеобразная пытка. Цель гласности — увидеть, лицезреть момент чистой правды, которой нигде и ни при каких других обстоятельствах невозможно узнать. Приближались последние мгновения. Еще несколько секунд и все сомнения рассеются. Собравшиеся зеваки без напряга вздохнут. Виновному уже нечего будет терять. Ротозеи, бездельники и глазопялки почешут языком о чем-то между собой. В зале будет стоять трепетный монотонный гул.

Публика разделилась на три части: те, которые верили, что все было делом рук Эрла, те, которые не желали принять это и нейтральные. Самыми трезвыми были последние. Мать сидела в первом ряду и следила за происходящим. Вытирала мокрые глаза платком. Отец был на взводе. До начала суда несколько раз выходил покурить и вновь возвращался. Брат вовсе не пришел. Очевидно, сами родители не позволили ему присутствовать на суде. Они верили, что все утрясется. Скоро мрачный сон будет завершен. Решили брату ничего не рассказывать. «Пусть этот бред хоть младшего не коснется», — думал про себя отец. Эрл ощущал присутствие Эриды. Она будто дала обет молчания до конца суда и теперь полная ответственности хранила его. Тихо следила за происходящим. Он знал, ее отношение к нему не зависело от решения судьи. Если кто и не отречется от него, то это она. Эрл глядел на нее. Она улыбалась ему в ответ. Своим взглядом внушала бесстрашие. Сидела уверенная, скрестив ноги. Сапоги доходили до колен. Короткая юбка немного прикрывала бедра. Пальцами теребила губу. Эрл шепнул ей: «Ты единственная…». Она кивнула головой. Он подумал: «Чем я не заслужил ее любви? Почему мы не любимы?». Она была красива, умна. Эрл испытывал к ней самые теплые чувства. Эрида смирилась с этим. Эрл не мог понять ее покорность. Но ответ существовал. Это не был повтор неудачной любви. Эрида всегда была счастлива тем, что имела. Ее любовь всегда была жертвенной. Она отдавала себя полностью, не стараясь что-либо получить взамен. Как много прекрасного было в этой девушке. Ее слабость была силой. Эрида всегда находилась в смятении. И в преданной любви была хаотичной.

Объявили приход судьи. Все должны были встать. Суд начался. Секретарь прочитал обвинительную речь. Начали допрашивать Эрла. Адвокат старался защищать обвиняемого, как только мог. Было видно, что у него есть желание выиграть процесс: от этого зависела его карьера. Судья задавал вопросы, которые ничего общего не имели с делом. Эрл ощущал снисходительность блюстителя закона к себе. Вопросы были обыкновенные. Они могли быть заданы где и когда угодно. Но здесь они задавались публично.

«Чем вы занимаетесь?», — спросил судья.

«Я студент. Учусь на втором курсе. Полагаю…», — ответил Эрл.

Судья строго попросил, чтобы отвечающий избавился всяких «полагаю». Он продолжал:

«Стойте прямо. Отвечайте, как следует. Работаете?».

«Я думаю, что учеба — своего рода работа».

«Отвечайте точно!»

«Я учусь бесплатно и получаю стипендию. Учусь на отлично. Думаю, что учеба — работа, кропотливый труд».

«Нас не интересует, что вы думаете. Перестаньте философствовать. Вы работали, работаете?»

«Нет. Я учился, я учусь».

Эрлу хотелось напомнить присяжным, чтобы они не забывали о его возрасте, но решил промолчать. Сделал знак, что судья может продолжить гримасничать перед собравшимися людьми.

«Не учите нас. Отвечайте строго на вопросы. Так надо», — снова проронил судья.

Вызывали по очереди свидетелей преступления, каковых не было. Каждый входил, давал показание за или против. Были не прочь помочь или просто навредить. Но ничего реального и действительно важного никто не произнес. Через некоторое время Эрл шепнул на ухо своему адвокату, что больше не может выносить все эти глупости.

«Все так банальны, что, кажется, весь мир сошел с ума», — заявил он.

Нервное напряжение давало о себе знать. Руки начали дрожать. Чувствовал, как силы иссякают. Сердце кольнуло ощущение полного одиночества. Захотелось выкурить сигарету или просто выйти и подышать воздухом, убежать от общества безумных людей. Приходилось сидеть и следить за происходящим. Не сдержав напряжения, встал и вслух произнес:

«Не понимаю. Все эти люди собрались ради меня? Где все они были, когда я нуждался в них? Кто дал им право судить меня, когда самих себя ни разу ни за что не обвинили».

Судья ударил молотком, попросил угомониться. Адвокат попросил успокоиться и присесть. Эрл вновь взглянул на Эриду. Отправил воздушный поцелуй. Потом выпил из прозрачного стакана воду и присел.

Ему вдруг захотелось в камеру. Еще полчаса назад в голову лезли всякие мысли. Городил чепуху без умысла, пытался оправдаться. Потом все изменилось. Странным образом перед ним возникла совсем другая картина. Время и пространство резко изменились. Теперь Эрл был не Эрлом, а узником, которого вели на смертную казнь. Толпа зевак собралась и смотрела на него. От боли на глазах выступили слезы. Казалось, что слезы не позволяют ему видеть лица собравшихся людей, осуждающие его голоса. Он заметил Весту. Она смотрела на него, взошедшего на эшафот с решительным видом. Не терял чувство гордости, не показывал слабости. Выглядел отважным и мужественным. Его раздели и привязали к крестовине, чтобы наказать железным прутом. Он посмотрел на нее еще раз и попросил прощения. Глаза были полны слез. Она лишь тихо улыбнулась. Так было в тот последний день, когда они встретились. Ревность мучила Эрла. Он следил за каждым движением, за каждым шагом. Шел за ней по пятам. Провожал взглядом, когда она шла к подъезду дома. Она чувствовала его, но не давала ему этого понять. Весте нравилось, что Эрл следит за ней. Перед тем как войти в подъезд, она повернулась лицом к Эрлу. Подошла к нему, тихо шепнула: «Я знаю тебя Эрл. Не надо. Я не та, за которую ты меня принимаешь. Извини». Он стоял и ничего не мог сказать в ответ. Был ошеломлен. Нет, этого не может быть. Это ему померещилось. Он следит за ней: она входит в подъезд, последний раз смотрит на него, улыбается. Замешательство, хаос в мыслях, оледенение чувств и ощущений. Веста исчезает в темноте. Больше он ее никогда не увидит…

Он видел все отчетливо. Словно на самом деле это происходило прямо сейчас с ним. На мгновенье забылся. Мысли его уносили вдаль. Теперь Эрл думал о том, что чувства и эмоции сыграли с ними злую шутку. Что такое эмоции, откуда берутся чувства? Почему человек не может всегда мыслить и рассуждать трезво? Почему субъективных взглядов всегда бывает больше объективных? На эти вопросы так трудно было дать однозначный ответ. Слезы душили его. Он ни на кого не смотрел. Просто продолжал размышлять. Казалось, вокруг него все танцевали. А он усиленно молчал, стоя в углу. Старался быть незаметным. Как хотелось ему всегда быть микроскопическим! И убегал всегда от реальности. Всегда думал, что в жизни на него обращают больше внимания, чем того заслуживает. Соприкасаться с жизнью было сложно и трудно. Да и зачем? Эрлу всегда удавалось передавать свои мысли бумаге, беседовать с книгами. А когда хотелось расслабиться, то ложился и одевал наушники. Слушал громкую музыку. Закрывал глаза и старался ни о чем не думать. Соприкосновение с действительностью всегда для него было чревато. Всегда у таких отношений бывают своеобразные последствия. Обладая знаниями, замечал: одной эрудиции недостаточно; всегда правильно вести себя невозможно.

Размышлял, забыв обо всем на свете. Впрочем, мысли приходят и уходят. И всегда быть в воображаемом мире не удается. Как будто после долгого сна, Эрл очнулся. Теперь ему хотелось быстрее попасть в камеру, откуда еще недавно желал поскорее убраться. Но зачем? Он и так убегал всегда от жизни. Теперь ему был дан шанс. Да, это не то, о чем он мечтал. Но это было на данный момент самым лучшим выбором. Минуту он не дышал. Воздуху оказалось в легких совсем мало. Ноги еле держали его. Еле заметно пошатнулся. Еще немного и он бы упал на колени. Сказывалась усталость. Эрл в последний раз посмотрел на судью. Пристальный взгляд судьи говорил с ним. Ему ничего не оставалось, как согласиться. Понимал, что не оставят в покое. Закрывая глаза, будто невзначай, он тихо произнес: «Судите меня по всем законам, я виновен». Потом вновь взглянул на судью. Кивнул головой. Громко, так чтобы всем было слышно, Эрл крикнул: «Виновен». Слова его разнеслись по всему залу. Кто-то тяжело вздохнул. Другие почувствовали облегченность. Одно было однозначно: Эрлу предстояло сесть в тюрьму.

Четырехмерное Пространство

Вокруг меня танцуют звезды вальс,

А темнота пульсирует внутри:

Глаза закрою — свет во мне погас.

Сильвия Платт.

Он стоит возле железной двери. Мысленно повторяет: «Еще один день и все закончится. Я увижу свет, о котором мечтаю. Каждый час будет забыт. Но не сумею перестать помнить все. Каждый день — воспоминания, каждый день — терзания. Нет спасения, никогда не будет». Он смотрит вокруг себя: пустое пространство. Ему вспомнилось, как он в первый раз вошел в эту камеру. Камера — маленькая территория, размером с душевой. Пахнет ужасно, как будто кто-то недавно справил свою нужду. Территорию мнимого туалета от кроватей отделяет тонкая занавеска. Эрл стоит на своем месте. Он замер. Дом, уют, любовь, ласка — все пропало, отдалилось от него. Тьма, пропасть, грязь, черный квадрат. Если конечно «Черный квадрат» собой не олицетворяет начало пути. Лишь из маленького окна просачивается свет. Луч света от Солнца распространяется по диагонали медленно. Время распространяется тихо. Солнечный луч и три основных угла рисуют четырехмерное пространство.

Незадолго до смерти Эйнштейн в письме к сыну заметил, что прошлое обладает для него такой же реальностью, как и настоящее. Со свойственной ему ироничностью он прибавил тогда: «Мы-то, физики, знаем, что прошлое, настоящее и будущее — это всего лишь иллюзия, лишенная физического смысла». Вероятней всего, потом он закурил трубку и показал бумаге свой длинный язык. В сообщении был глубокий метафизический намек. До сих пор еще не разгадано, о чем физик хотел сказать. Эрл всегда верил в существование прошлого, настоящего и будущего. И знал, что эти понятия абсолютны. Он видел себя в некоем кругу, в центре. Оттуда мог видеть, исследовать. Есть некая точка О в координатах — это время «здесь и сейчас». Из нее выходят абсолютное будущее и абсолютное прошлое, два абсолютно удаленных времени. Абсолютно удаленное время — то, что происходит сейчас не с самим Эрлом, а с его семьей. Стоя в точке О, он мог вспоминать прошлое, размышлять о будущем. Человеку также дана возможность представлять, что происходит там, где его сейчас нет. Эрл знал, уходя из одной точки, он непременно к ней еще вернется. За расставанием всегда следует встреча.

Этот промежуток «до и после» и называется жизнь. Люди не перестают существовать даже тогда, когда они пропадают из поля зрения. Они продолжают действовать. Абсолютно удаленное время — бытие другого. События абсолютно удаленного могли происходить одновременно со временем «здесь и сейчас», позже или раньше. Интервал между ними и О — пространственноподобный. С того дня, как он это понял, мир вокруг него стал преобразовываться. Он стал постепенно внедряться в четырехмерное пространство. Наблюдал из определенной точки за всем, что произошло, происходило и произойдет с ним, не с ним.

Априори Эрл знал, жизнь тесно связана с памятью. По его мнению, все было и есть воспоминание. Временами он твердил: «Человек умирает тогда, когда перестает вспоминать». И в этой идее он находил логику: «Человек — существо, которое вспоминает». Все, что с ним происходило в настоящем, было всего лишь логически выстроенной цепью событий. Хоть и красиво звучит фраза «вспомнить будущее», но она не несет в себе никакого смысла. Будущее нельзя вспомнить. Приходит момент, когда память дает сбои. Вначале у человека ухудшается кратковременная память. Далее ухудшение начинает прогрессировать. Взрослые люди теряют возможность вспоминать. Постепенно они забывают ходить, кушать, справлять нужду. Они становятся совсем маленькими детьми, у которых еще нет памяти. И после умирают, чтобы вновь родиться.

Эрл каждый раз старался о чем-то вспомнить. Страх не вспомнить заставлял не только восстанавливать в сознании все следы происшедших с ним событий, а также еще оживлять их. Для этого он использовал возможность фантазировать. Он четко видел все то, что с ним было. Но к этому примешивались его желания, которые не соответствовали реальности. Это было похоже на бредовую игру с сознанием. Цель ее максимально насытить память и при этом не сойти с ума. В этой игре особое значение приобретали пространство и время, которые не соответствовали друг другу. Эрл был всегда таким, каким и желал быть. Взрослым иногда свойственно желать окунуться в прошлое. Прожить жизнь заново с тем сознанием, которое у них есть в этот момент. Однако они забывают: сознание и знание есть накопление и сохранение информации. Он научился экспериментировать со временем и с перемещением в пространстве. Такой опыт все больше приближал его к незнакомым просторам логоса. Со временем понял, что сон и пробуждение есть две параллельные жизни. Стоило ему заснуть в одном месте, как он просыпался в другом. Вставал и начинал свое другое существование. Сон выявляет некое скрытое предчувствие. Данное ожидание уже долгое время тяготеет над людьми. Оно есть идея о творении, превосходящем творца в малом. Но эта мелочь решает все более глобальные задачи. Проснувшись, Эрл начинал записывать свой сон в мельчайших деталях. Старался вспомнить и дать реалистичную интерпретацию. Однако все, что ему ни снилось, было пережитым когда-то сценарием. Получалось некое дежавю.

Во время одного из таких снов Эрл проснулся раньше обыкновенного. Все еще спали. Он тихо прошел в душевую, посмотрел на себя в зеркало. На лице образовалась щетина. Провел рукой по ней, потом поправил волосы. Сегодня утром ему понравился его облик. Включил душ, полилась горячая вода. Зашел в кабинку и начал мылом натирать свое тело. Всегда в это время он вспоминал свою любимую песню «The rhythm of the heat» Питера Гэбриэла. Песню было сложно исполнить. У него получалось нечто наподобие этой песни. За это время мама успевала приготовить нелюбимую овсяную кашу и подать ее с молоком. Хоть это было невкусно, но все равно приходилось кушать. Было две причины, почему он это делал: не обидеть маму и возможно набрать вес.

Перед сном он обычно читал страничку из Артура Шопенгауэра. По утрам он просматривал книгу Иммануила Канта. Его научные знания становились частью Божьего мира. Насыщали его все новыми красками и образами. Учителя считали его одаренным. В то же самое время обвиняли его в поспешности выполняемой им задачи. Ему твердили с разных сторон: «Жизнь требует серьезности и прилежания, работы и усилий». Но он никак не мог понять: «Зачем искусственно усложнять? Мне просто это удается сделать без труда». На этот его вопрос никто не мог дать рационального ответа. И вдруг он осознал: «Дело в том, что он ищет путь к свободе и к счастью. Этого люди боятся».

Дорога в гимназию была долгой. Следовало перейти несколько улиц, чтобы добраться туда. Но это было единственным учебным заведением, в котором учиться считалось престижно. Так захотела тетя, которую он в жизни никогда не видел. Именно она предложила им помочь с обучением Эрла. Это было мечтой мамы, поэтому не отказались.

Последним уроком была геометрия. Ученики были уставшие. Но никто бы не рискнул сбежать с уроков из-за жалости к учительнице, исходящая от родителей. Учительница была в возрасте, и не переставала жить в мире, в который сложно войти, но из которого еще сложнее выйти. Она была низкого роста, полненькая, похожая на мальчика-очкарика с короткой стрижкой, всегда одетая в длинный мужской костюм, в лакированных черных туфлях. В классе ходила взад и вперед, следила за каждым учеником. У нее не было детей, сына убили во время драки. Удар был нанесен прямо в сердце. До больницы не довезли, умер в машине скорой помощи. Врачи оказались бессильны. Было ли это легендой, или же это была ее история жизни — никто не знал. От коллег ничего невозможно было узнать. Они старались об этом не упоминать. Понимали, что ей никогда этого не забыть. Были разговоры, что она преподавала в государственном университете, после тех событий долгое время нигде не работала. Лечилась у психиатра. Впала в полусонное состояние. Ей посоветовали вернуться к преподавательской деятельности. Решила начать работать в школе и учить детей. Никто не сопротивлялся ее решению. Ректор подписал документы об увольнении. Протянул их ей. Сказал: «Мне жалко терять хорошего преподавателя». Она взяла документы, пожала ему руку и вышла. Больше туда не возвращалась.

В кабинете геометрии висели репродукции картин. На них были изображены все известные ученые, начиная от Евклида и Пифагора, заканчивая Дэвидом Мамфордом и Даниэлем Квилленом. Ее уроки не были сухим изложением знаний. Она старалась сделать все возможное, чтобы ученики погрузились в мир геометрии. Знала, в любом случае, каждый умный человек в своей жизни будет задаваться вопросами о пространстве и времени.

«Дети, — говорила она, — умные люди до сих пор головы ломают, желая понять то, что я вам объясняю. Слушайте меня. Вполне возможно, вы станете намного умнее взрослых. Большинство, плохо проучившись в школе, желают восполнить пробелы в своих знаниях. Они не учитывают, что для каждой информации есть свое время».

На ее уроках Эрл всегда сидел за партой перед учительским столом. Это заставляло его скрывать усталость. Он слушал учительницу так напряженно, как это было возможно. «Геометрия — наисложнейший предмет», — говорил он раздраженно, когда не справлялся с задачей. Однако это бывало очень редко. Чаще всего он увлеченно старался осилить. Закончив, хвастался. Ощущал прилив позитивных эмоций. Начинал громко смеяться и ликовать.

«Как известно, древнегреческий математик Евклид мировую известность получил благодаря своему труду под названием „Начало“. Там изложены все факты геометрии и теоретической арифметики», — начала урок учительница. Эрл смотрел на нее и думал о том, откуда у взрослых столько энергии. Меж тем учительница продолжала. — «Евклид, как и Аристотель, был учеником Платона. Последний большое влияние оказал на их становление. Платон уделял внимание бытию и небытию. Согласно его мировоззрению небытие можно понимать двояко. С одной стороны оно является зеркальным отражением бытия, с другой стороны небытие это нечто иное по отношению к бытию. В скором же времени в своем труде „Софист“ он отрекся от мысли, что небытие как противоположность бытию должно быть исключено. И тут кроме вопроса „Что это есть?“ Платон поднимает немаловажный вопрос: „Почему?“. В дальнейшем платоновское „Почему?“ станет для Аристотеля теоретическим вопросом. Ответить на этот вопрос означает найти причину и обоснование. Вспомните картину Рафаэля Санти „Платон и Аристотель“. В образе Платона изображен Леонардо да Винчи. Можно увидеть, что Платон держит книгу „Тимей“, а Аристотель свою „Этику“. В трактате „Тимей“ Сократ, Тимей, Критий и Гермократ входят друг с другом в диалог. Не случайно представлены четыре философа. Каждый из них олицетворяет один из четырех правильных многогранников: тетраэдр — огонь, октаэдр — воздух, икосаэдр — вода, куб — земля».

Учительница подошла к доске. Взяла в руки мел и посмотрела на класс.

«Правильными считаются те многогранники, которые выпуклы, все грани равны и в каждой его вершине сходится одинаковое число рёбер. Они характерны для философии Платона. Тетраэдр — четырехгранник, все грани которого — треугольники».

И она нарисовала следующее:

«Октаэдр — тело, ограниченное восемью треугольниками».

«Икосаэдр — тело, ограниченное двадцатью многоугольниками».

«Куб — правильная четырехугольная призма с равными ребрами, ограниченная шестью квадратами».

«Но существует еще и пятый многогранник — додекаэдр, который „достался в удел фигуре вселенной“».

«Считается, что трактат „Начало“ Евклида можно рассматривать как развернутое учение о построении пяти правильных многогранников. На самом деле это так. Вся XIII книга „Начала“ посвящена изучению правильных многогранников. В этой части Евклид предпринимает попытку построить все пять правильных многогранников и вписать их в шар. Старается найти отношения между стороной каждого правильного многогранника и диаметром шара. После этого он сравнивает стороны правильных многогранников, вписанных в один и тот же шар. И его попытка сделать многогранники равновеликими сталкивается с трудностями.

Евклидова геометрия имеет и иное название. Ее часто считают элементарной геометрией, которая изучается в средней общеобразовательной школе. Евклид дает в своем труде основные арифметические определения:

точка есть то, в чем нет никакой части;

линия — длина без ширины;

края линии — точки;

поверхность есть то, что имеет только длину и ширину;

края поверхности — линии;

тело есть то, что имеет длину, ширину и глубину;

край тела — поверхность.

И в этих определениях нет ничего странного с современной точки зрения. Однако необходимо помнить, что математика зародилась в VI веке до н. э., а Евклид жил в III веке до н. э. Вот, какую цепочку следует выстроить:

нульмерный объект — точка;

одномерный бесконечный объект — линия;

одномерный конечный объект — отрезок;

двухмерные объекты — плоские;

трехмерный бесконечный объект — пространство Вселенной (если бы она была евклидова и статична);

трехмерные конечные объекты — куб, шар, пространство комнаты и так далее;

четырехмерный объект — пространство-время».

Учительница говорила о четырехмерном объекте, который представляет собой пространство и время. Но она не говорила, что евклидово пространство и есть четырехмерное пространство.

Тогда Эрл не знал о существовании пространства Минковского. Но в тюрьме, в этом пустом пространстве его мысли сами привели к этому. Он открывал для себя то новое, что до него уже было изобретено. За неимением знаний, заключенный стал вести дневниковые записи. Писал на листе бумаги мысли, возникающие в потоке сознания. Тогда заметил, что абсолютно все знания на генетическом уровне уже живут в нем. На каждый возникающий вопрос, мгновенно находился ответ. Еще со школьных лет он знал о трехмерном пространстве. Всегда считал, что это не самое правильное решение. Пространство не может существовать без времени. Пространство и время не абсолютные понятия. Он осуждал евклидово пространство. Находил в нем изъяны. По сути, теория Евклида представляет собой n-мерное векторное пространство. В него возможно ввести некоторые специальные координаты (декартовы пространственные координаты — x_1,x_2,x_3).

«Понятие n-мерного евклидова пространства имеет важное применение в теории функций многих переменных. Позволяет трактовать функцию n переменных как функцию точки данного пространства. Тем самым применяет геометрические представления и методы к изучению функций любого числа переменных (а не только одного, двух или трёх). Это и было главным стимулом к оформлению понятия n-мерного евклидова пространства», — слышал он голос учительницы. Она говорила то, о чем никогда ранее не сообщала ученикам. Почему-то в воспоминаниях на ее изображение накладывался чужой голос. Неизвестный баритон пел о том, что все мысли Эрла уже давно многим известны. В этом мире все уже сказано. Но никто не лишил современного человека способности думать самому.

Тот рядом

Страх душу утвердит. Понять бы мне —

Ушедшее ушло, но близко так…

Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.

Учусь в пути, и цель понятна мне.

Теодор Ретке.

Из соседних камер раздается монотонный гул. В одной шутят и смеются, в другой кричат и дерутся. Только в камере Эрла — тишина. Он проводит рукой по своей небритой щеке, смотрит на морщинистое лицо сокамерника, покрытое шрамами. Напарник старел на его глазах, взрослел и он. С первого же дня они были вместе: ели, пили, молчали, делились, смеялись и плакали. Так они жили. Эрл смотрел на него, продолжал думать об уходящем дне. Ложная свобода приближалась с каждой секундой. Барьер между прошлым и будущим рушился. Чувствовал, как строится новая невидимая стена из прозрачного стекла. Притрагивался к воздуху, слышал жуткий скрежет. В его глазах соузник постепенно отдалялся. Все искажалось и терялось в тумане. Еще недавно они были близки, как будто даже срослись и стали единым целым. Сдавалось, настоящее никогда не закончится, дверь не откроется, всегда будут вместе. По ошибке семя Адама будничность считает истинной реальностью, но это вполне закономерно, не всем дано увидеть противоположную сторону изнанки. Ничто не отдаляло их друг от друга, даже мысли подчинялись единому желанию. Были отдалены от повседневной жизни, обретались своей действительностью. Чувствовали и ощущали то, что должно было случиться. Общаясь друг с другом, не переставали существовать в настоящем. Строили планы на свой завтрашний день. Знали, что суть человека способна проявиться и раскрыться полностью лишь в общении с кем-то. В их жизни было все: счастье и грусть, радость и печаль, воодушевленность и приземленность, любовь и обида. Сумели вдвоем создать новую жизнь и переполнить ее. Они не могли существовать порознь. Тяжело быть одному целый день в замкнутом пространстве. В скором времени от одиночества в мире предметов сошли бы с ума. Стоит на время отступить и посмотреть на жизнь со стороны, как становится ясно: все создано для написания насыщенной летописи. Какой будет собственная жизнь, больше всего зависит от человека и его друзей. Индивид сам выбирает себе желаемого союзника. Ему решать, с кем шагать вместе по прямой дороге. Окружающую среду выбирают люди. Если есть желание, то оно обязано стать потребностью. Суть зарождающихся мыслей помочь найти собственный путь. Учитывается обстоятельство, как нам самим хочется измениться, и в какую сторону. Эрл старался многому научиться у сокамерника. Последний был старше не только по годам, но и по опыту и полученным знаниям. В этом замкнутом пространстве накопленный жизненный опыт становится необходимостью. Он помогает поддержать начатый диалог.

Эрлу никогда не забыть день заключения. Охранники его водили по узкому коридору, мимо запертых дверей. С каждым шагом бес вселялся в душу. Он начал бояться, и страх этот как шок ударил в мозг, парализовал руки и ноги. Отяжелевшее тело двигалось по инерции. Наконец остановили, он встал в проходе, заходить не хотел. Еще одна секунда свободы не может оказаться лишней. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, зубы упорно боролись друг с другом, зрачки были расширены. Дверь захлопнулась, он моментально закрыл глаза. Слышал, как дождевая вода стекала по стене. Чувствовал дыхание сокамерника и его взгляд. Через некоторое время, Эрл услышал голос: «В тюрьме всем плохо, все одинаково в ней страдают». Он открыл глаза, перед ним стоял молодой человек, высокий и с огромными глазами. Тот смотрел на него так близко, что невозможно было не смутиться. Его большие глаза оценивали новичка, пытаясь понять, кто Эрл и откуда взялся. Каждый миг можешь оказаться на волоске от беды. Умудренные опытом сразу же ощущают чреватость положений, но от Эрла никакой опасности не исходило. Сокамерник похлопал по плечу, представился Рэном, предложил присесть. В ушах продолжало пульсировать, но Эрл становился спокойным. Все менялось, место злобного зомби перед ним стоял такой же человек, как он.

Дни сменялись месяцами, годами. Вначале они терпели присутствия друг друга, потом привыкли, свыклись и подружились. Были у них и споры, невозможно находиться всегда вместе и обходить разногласия. Дружба тут особенная, она ценится на вес золота. Соблазн допустить кого-то близко сопровождается страхом быть разоблаченным. Осторожность в решениях сковывает, заставляет думать дольше обычного. Самая известная тюремная поговорка гласит: «Не верь, не бойся, не проси». Однако, не следует забывать, что самое плохое уже случилось — ты здесь, а значит, уже нечего бояться. В этих стенах осознаешь, что находишься между жизнью и смертью, на тонкой грани… Ты похож на канатоходца, смело идущего по канату без какой-либо страховки, и только малейший трепет способен, нарушив покой, стремительно бросить вниз. Не проси, потому что ты должен казаться сильнее всех, более твердым и могущим. Пусть к тебе тянутся, но не тянись ты к другим. Будь в центре, но не допускай к себе близко. Всякое облегчение во время пребывания в заключении — нарушения правил. Тут нужна подавленность, заключенный обязан быть пришибленным, хотя бы казаться таким. Всякое участие сокамерника в твоей жизни, его дружеское слово равномерно любви, а любовь — проявление света во тьме.

Рэн начал заботиться об Эрле, как на это способен только старший брат или отец. Его целью пребывания в заключении стала защита младшего от хищников. «С таким милым личиком, нужно быть вдвойне осторожным, чтобы не лишиться девственности», — всегда произносил он, остерегая его. И не случайно. О дружбе Эрла с Рэном по зоне ходили всякие слухи, но из-за их необоснованности никто не мог громко высказаться. За ложь надо платить высокой ценой. Рэн нашел для Эрла работу парикмахера, научив основному закону: хочешь носить прическу, заплати. Пришлось учиться на неудачных стрижках и драках. Вместе ходили в вечернюю школу, во время прогулки не отходили друг от друга. Рассказывали истории, которые были похожи на небылицы. Эрлу всегда казалось, что он ничего не знает про своего сокамерника, но это не мешало общению. Каждый рассказ Рэна был всегда настолько динамичным, что охватывал все сознание. Истории были посвящены любви и заканчивались на оптимистичной ноте. Иногда он пропадал на короткое время, и тогда Эрл начинал ревновать. Словом сказать, друзья тоже не лишены ревности, такова эгоистичная сущность человека.

Оставаясь один, он часто вспоминал Эриду и Весту. Хоть они остались в той жизни, но все равно в памяти всплывали их образы. Он получал письма от Эриды с просьбой ответить, но так и ничего ей не написал. Последнее письмо всегда держал в кармане и временами прочитывал. Тетрадная бумага с толстыми синими полями стала совсем желтая, но буквы все равно не исчезли. Текст был следующий:

«Здравствуй, Эрл.

Не знаю с чего начать. В моей жизни ничего практически не изменилось. Я та же, и брат у меня тот же, и любовь у него прежняя. А у меня, кажется, и этого-то никогда не было. Знаю правду о них, слежу за ними. Это глубокая привязанность их друг к другу меня время от времени заставляет плакать. Постоянно вдвоем, молчат, ревностно смотрят друг на друга. Следует сделать кому-то из них шаг, оступиться, то тот, кто по-прежнему стоит на своем месте, продолжает следить за каждым движением.

Я вышла замуж и теперь своего мужа делю со своим братом. Больше не претендую на любовь, но счастлива тем, что о своем муже знаю все. Брат встречается с девушкой. Она очень красивая и умная, заслуживает настоящих отношений. Иногда мне хочется вмешаться и рассказать ей правду, но меня останавливает ее взгляд. Она любит его так, как я никогда не сумею больше полюбить мужчину, ибо побоюсь. Мне становится не по себе, когда представляю себе, что мой муж скрывал бы всю жизнь то, что имеет склонность к однополой любви. А теперь рада хотя бы уже тому, что между нами нет никаких тайн.

Вспоминаю тот день, когда узнала правду. Тогда не хотела верить в это, но время делает нас мудрее. И теперь все по-другому. Понимаю, в чем кроется суть вечности… Когда-нибудь, в это искренне верю, и ты узнаешь. А теперь мне пора. Хочу попросить у тебя извинения за то, что некоторое время не смогу тебя навещать. Ты меня за это прости. Буду посылать тебе письма. Не забывай, что в том мире, который для тебя оказался невидимым, есть человек, который всем сердцем любит тебя и благодарен, что ты есть на белом свете. Это твой друг, чье имя столь созвучно твоему имени. Мне жаль, что лишь имя. Может быть, у нас все было бы иначе. Одно утешение, никто никогда не знает, что есть хорошо. Вот и я не знаю… Лишь люблю… Во мне есть это чувство, хоть и всячески старалась заглушить. Не получилось. Может, к лучшему.

Прощаюсь. Крепко тебя обнимаю. Сильно целую. Твоя Э.».

Сейчас, когда оставалось несколько часов до выхода, он вдруг почувствовал тоску по Эриде. Ему захотелось обнять ее и поговорить с ней, поделиться всем случившимся и забыться в ее объятиях. Но место этого, глубоко вздохнул, потом подошел к сокамернику, положил руку на его плечо и спросил:

«Рэн, ты помнишь?..»

Рэн посмотрел на Эрла. Естественно он все помнил. Первый день их встречи, знакомство. Допросы о наружном мире. Затем разговоры на отвлеченные темы. Совсем другим был Эрл, когда они впервые встретились. Жизнь в молодые годы воспринимается как некая игра. Ведь она в самой своей сути — процесс, волна, реакция. Жизнь — бытие, в котором важная роль отведена человеку. Она характеризуется сознанием, осознанием себя. Как важно понимать, что ты есть, что ты существуешь. Приятно осознавать окружающий мир, реальность и находить себя в этой яви. Вследствие этого ты стремишься к лучшей участи, хочешь быть счастлив, любить и быть любимым. Эрл считал, что жизнь хороша до тех пор, пока люди хороши для нее. Рэн поддерживал эти мысли.

Жизнь Рэна делилась на две части: до того, как он очутился в тюрьме и после встречи с Эрлом. Это были две разные судьбы. Отрезок между этими двумя частями (несколько лет) он давно уже урезал, потому потерянных лет и не чувствовал. Рэн не один раз скажет: «Разве что-то лучшее можно было придумать, чем послать такого юношу в этот богом забытый уголок». Рэну дали пожизненное. Не важно, за какое злодеяние. Ведь чаще всего важен результат, а не процесс. Итог и исход, а не причина. В этом случае основание для пожизненного заключения не важно: Рэн умалчивал об этом, не желая вспоминать те ужасные минуты, которые пережил то ли осознанно, то ли нет. Об этом он вспомнил лишь однажды, во время искренней беседы с Эрлом. Потом переживал, что сказал о себе всю правду. Нет, это не боязнь или недоверие, Рэн был очень скрытным человеком. Хотя всем казалось, что душа у него на распашку. Все верили, что это и есть искренность. Но это не было правдой. Его внешность внушала доверие. Каждый мог с ним заговорить. Однако комплексы, чувство вины перед самим собой, непризнание факта своего рождения — не давали покоя. С его каверзным характером, демон перст божий бы сломал.

Он никогда не был особенно нежным, но всегда был страстным. Ребенок в глубине души, любовь он воспринимал как праздник, экзальтацию. В любви возможно все: слепота, радостное удушье, желанная боль, вседозволенность, доходящая до эксцесса. Рэн не признавал существования пола и возраста. Не одобрял социум и отвергал общественность. Будучи творческой натурой, старался найти себе применение. Тщетно.

Думая о минувшем

Вот тут, где в полночь зной печет,

Вот тут, где жарит во всю мочь,

Знать, что без отдыха грядет

И скоро нас застигнет ночь.

Арчибальд Маклиш.

Про воспоминания размышлял в свое время и Рэн. Для него это было нечто иное, чем простое воспроизведение своих знаний. Он принимал убежденность людей в том, что все виденное и познанное было известно. Осмысление приходит со временем. Жизнь как зашибленный эксперимент творца разрушает суждения. Но был один нюанс, который Рэн не принимал во внимание. Чувства отупляют разум. Следует быть очень трезвым, чтобы осознать происходящее. Человек все равно воспринимает весь мир через призму своего Я, своих чувств и эмоций. Полученный опыт есть искушенность. По этой же причине Рэн ценил встречи с людьми. Вслушивался в их рассказы. Как правило, молчал и задумывался. По крупицам собирал все возможное и невозможное, что происходило с ним и с окружающими. Складывал в ряд. Боялся о чем-то позабыть. Впрочем, иногда и его прорывало. И тогда он начинал без остановки о чем-то тараторить. Его можно было понять. Не каждый может копить в себе чужие знания, эмоции и ощущения. Скопленный багаж привел бы к чрезмерному утомлению. А в последствии к нервному срыву.

До того как попасть в тюрьму вел записи. Если собрать их вместе, получилось бы несколько томов. Эти заметки были похожи на книгу «Опыты» Мишеля Монтеня. Только с одной разницей. Монтень преследовал цель рассказать близким о себе. После своей смерти обвинить их в незрячести. Наглядно показать, кем он являлся, и кого они потеряли. Его намерения были помпезными. Сказанное может выглядеть как сплетня, но, похоже, Мишель был влюблен в себя. Ко всем относился со снисхождением. Смотрел на людей сверху вниз, считал их банальными. Этого нельзя сказать о Рэне. Будучи молодым, поймал себя на мысли, что о нем могут сказать «еще не было» или «уже нет». Промежуток между «еще» и «уже» называется жизнью. Человек никогда не узнает, что было до того, как он начал свое существование, и что будет после него. Да и в памяти окружающих людей он не может оставаться вечно. В один прекрасный момент забудут. Позабыв, никогда больше не вспомнят. Рэн завидовал тем, кто сумел прожить свою жизнь и умереть, оставив после себя след. Для него важно было, как о нем будут вспоминать.

Дневник он называл склерозником. Люди опустошают внутренний мир. Пишут, чтобы забыть. Извещают в письменной форме, чтобы прочитав снова вычеркнуть из сердца. Попав в тюрьму, перестал конспектировать мысли и пройденный день. Один или два раза в сутки встречался с невольниками из соседних камер. В остальное время был один. «Пришла пора бередить раны», — вздохнул как-то Рэн. В одиночестве стал собирать плоды незабудок. Решил жить смутными воспоминаниями. Все его записи остались дома. Иной раз мучился, что чего-то не помнит. Хотелось просмотреть, да не мог. Бранил себя за то, что все передал бумаге. Памятью владел не он, а брульон. Ненаписанное помнилось лучше. Потому самые яркие впечатления остались в детстве. Кажется, рано осознал свое существование. Помнил, как купали его во дворе в маленькой красной ванночке. Во время мытья смотрел на вечернюю зарю и луну карминной окраски, восходящую из-за виднеющейся горы. Затем мама оборачивала полотенцем, брала на руки. Добирались до спальни. Клала на кровать, обтирала. Повторяла одни и те же слова, целовала. Потом он ложился, и она убаюкивала его. Спать никогда не хотелось. Считал это наказанием. Сами взрослые спать не собирались, а его укладывали. Знал, маму еще ждут всякие домашние дела. Но сначала мама пойдет пить крепкий чай с остатками десерта. На грани между бодрствованием и сном он слышал звон чашек. Представлял, как она протягивает утомившиеся ноги и легко дышит. В этой полутьме засыпал и видел сны обо всем и ни о чем.

Отрывки воспоминаний были и об играх во дворе. Как покупали, а временами и воровали еду и питье. Шли в тихое местечко и садились на траву. Пили лимонад и делились своим опытом общения с девушками. Память Рэна была насыщена образами. Она у него была фотографической. Схватывал мгновение — и в памяти всплывали прожитые секунды. Для того чтобы люди начали действовать, он мысленно складывал необходимые ему фотографии по очереди. Со временем он развил в себе эйдетическую память. Воспроизводить все события по очереди для него не было сложно. Всегда рисовал их в своем воображении. Писал произнесенные ими фразы в уме. Теперь требовательно вспоминал текст, который мог быть услышан в те секунды. Слова обретали форму. Совсем незначительные буквы получали существенный объем. Становились одного размера с ним, потом увеличивались все больше. Превращались в нечто сверхогромное. Без труда проходил через них. Любовался разными шрифтами. Прогуливался в пространстве знаков. Мог без труда пройти от начала до конца. Вслед за тем вернуться назад. Начинал существовать в мире предложений, написанных им или от кого-то услышанных.

1

Детство

«Я рисую, воплощаю твой облик, твое красивое тело посредством этой глины», — говорит Мастер. Затем добавляет, что Рэну для этого надобно раздеться: он должен суметь точно и детально воссоздать его. Рэн воодушевленно скидывает с себя сорочку, потом расстегивает брюки. Искусник смотрит и улыбается. Ласково предупреждает, что мальчику следует обнажиться догола. Рэн раздевается, снимает всю одежду с себя. Чувствуется, как он стесняется: краснеет лицо, немного, еле заметно дрожит, прикрывает свою наготу двумя руками, хихикает. На безотчетном уровне кто-то подсказывает, что поступает, не совсем хорошо, не вполне правильно. Художник догадывается, не может не видеть сего. Не смеется, не злится. Считает его взрослым, не ведет себя с ним как мужчина с крохой. Пытается объяснить непостижимое, тщиться вразумить мальчику сложное. Наставник приступает к разговору издалека. Пробует постепенно, не пугая, подвести к квинтэссенции. Первый вопрос он задает ради любопытства. Похоже алчет проверить знания своего любимого ученика. Не является исключением факт, что нуждается в оправдании своих действий. Самому необходимо было растолковать, чем они занимаются. Это позволило бы впоследствии избежать проблем. Он наклоняет с одного бока на другую свою седую голову. Становится похожим на преданную собачку, глядящего на своего хозяина и изучающего его. Сейчас учитель держит себя абсолютно таким образом. Подобно питомцу, он рвется уяснить, о чем думает двуногий. Спрашивает низким, характерным только ему тембром голоса:

«Ты знаешь, что такое скульптура? — и по присущей старшему по возрасту и по званию манере продолжает. — И можешь дать определение? Попробуй».

«Мастер! Скульптура — это вид изобразительного искусства», — быстро, как скороговорку, проронил Рэн и взглянул прямо в глаза. Ожидал похвалы или же продолжения затеянной беседы. Ему всегда нравилось, как Мастер на равных обращается к нему. Тогда он чувствовал прилив сил и относился ко всем словам всерьез.

Но ответ Мастеру показался неполным. Он произнес тихо «хм», посмотрел на Рэна. Почесал подбородок, начал автоматически играть с нижней губой. Естественно принимал во внимание, что малый не смог бы предоставить полную и исчерпывающую формулировку понятия. А объяснение, которое он дал, было явно когда-то им услышано. Так сказала родительница, когда Рэн гулял по галерее и увидел бюст Зевса.

«Мама, что это? Он настоящий? Почему такой белый?»

Мама подмигнула, похлопала его по щеке, улыбнулась и, глубоко вздохнув, ответила:

«Это вид изобразительного искусства. Есть люди, которые через глину и керамику воссоздают разные фигуры. Их называют скульпторами. Твой папа был художником, и у него было много друзей среди скульпторов. Он был красив, и многие просили его быть натурщиком. Натурщик — человек, позирующий передартистом, чтобы с него живописали…»

Рэн понимал, чем был вызван этот вздох: потеря отца отразилась на всех. Он не помнил его. Было ему несколько месяцев, когда тот покинул их. По рассказам мамы понимал, что родители любили друг друга. Узнав, что отец был связан с искусством и был натурщиком, мальчик пообещал, что станет, как отец, художником и натурщиком. И теперь он стоял перед Мастером, ухмылялся. Вожделения его постепенно претворялись в жизнь. Наблюдал за каждым его движением и тешил себя надеждой, что тот осуществит его детскую мечту, поможет стать подобием своего отца.

«Мне хочется поговорить с тобой о скульптуре, — сказал Мастер, улыбнувшись. — У тебя есть талант. Я верю тебе, в тебя. Пришло время рассказать о рождении sculptura, о ее истории и становлении. Накинь на себя что-нибудь, скоро я снова начну малевать. Сделаем паузу».

Рэн кивнул, как же иначе следовало ему поступить. Не знал, о чем речь, но понимал, что Мастер затеял с ним нешуточный разговор. И тогда Мастер стал рассказывать историю о древнем мире. Взор учителя устремился вдаль. У Рэна было ощущение, что вспоминает о чем-то давно минувшем. Афины, Древняя Греция, Эллада. Родина театра, трагедии, комедии и сатирической драмы, скульптуры архаики. Классический период, эпоха эллинизма. С каждым словом Мастер все больше углублялся в историю. Временами казалось, что совсем позабыл о том, что перед ним стоит мальчик. Был в далеком прошлом, прел от удовольствия. Между рассказами делал небольшие паузы. Поток сознания привел его к эроменам, к союзу воспитателя и воспитанника, к возникновению рассказов о волке и ягненке. У него зародилась идея, в которой стыдно было признаться. И вряд ли он сознался бы кому-то в этом, кроме себя. Помысел пустил свои корни, и в скором времени Мастер заговорил о теле. И Рэна эта тема тоже интересовала. С недавних пор он стал чувствовать, что его тело меняется, взрослеет. Задавался вопросами, но стеснялся у кого-либо спросить. И судьба не заставила долго ждать: желаемое само пришло к нему.

Далее сказанное Мастером с трудом мог понять даже взрослый и подкованный опытом человек. Уж о Рэне и речи не могло идти. Но Мастер знал, что делает. Он усилил тембр голоса, стал изображать все, что рассказывал. А он говорил следующее:

«Тело человека — красота, великолепие. Был такой немецкий живописец и график Альбрехт Дюрер. Так у него по теории пропорции тела основаны на строгих математических модулях. Он поставил перед собой задачу овладеть законами научной перспективы и изучить соотношение частей стана. Стал изображать точно по соразмерности, от миллиметра к миллиметру. А потом пришел к мысли, что „человеческое тело не может быть вычерчено с помощью линейки и циркуля, но должно быть нарисовано от точки к точке“. Что означает от точки к точке? Это указывает что точного расчета уже нет. Я лишь приблизительно знаю, где что начинается и кончается. Именно тогда появляются разнообразные фигуры. В основе пропорций лежат разные отношения размера головы ко всей длине тела. Если в ранних работах Дюрер надеялся найти некий канон, то потом он отказался от этого намерения ради передачи разнообразия реальных форм.

Как бы то ни было, все в теле, если оно красиво, должно быть пропорционально. Вот, смотри. Я беру чистый лист бумаги и начинаю обозначать контуры. Пишу сверху вниз. Вначале голова, шея, плечи, две руки, спускаюсь, маленький изгиб там, где у женщины талия, ноги, ступни… Добавляю на голове волосы, как у тебя, стоящие дыбом… Глаза, нос, рот… На уровне глаз вывожу уши. Вот и все. А теперь смотри… Есть такое учение, называется Каббала. И в нем есть понятие десяти сефирот. Десять сефирот — это Древо жизни. Оно хранит в себе много тайн. Духовная природа человека скрыта в его физическом теле. Погоди, каждая из сефирот имеет свое место в расположении тела. Кетэр — венец. Находится на самой вершине, там, где должна сидетьь корона у короля. Потом рядом с ушами по левую сторону Бина — понимание, по правую сторону Хохма — мудрость. Первая триада, и только она символизирует разум Вездесущего. В Каббале смысл этой триады декламируется следующим образом: „пусть разум, который есть Кэтер, Хохма и Бина, будет разумом Творца, думающим через Вас и реализующим объект своей мысли в Вас“. Там, где у нас плечи, имеется Гевура — справедливость и правосудие, Хэсед — любовь и милосердие. Там, где у нас сердце — наличествует Тифэрет, красота и сострадание. Вторая триада отождествляется со сферой эмоционального проявления. Здесь уже оказывается возможным отделить разум Отца, который принес человеку светлые мысли и идеи, от его души. А душа без разума Демиурга (без Духа) — все равно, что человек без внутреннего света. Там, где руки, помещены Ход и Нэцах, то есть великолепие и победа. На уровне ягодиц находится Йесод, и последнее есть основание. Это триада ассоциируется со сферой природы. Это триада характеризует процесс „материализации души“. Отсюда „светлые“ идеи Яхве не достигают сути. Происходит роботизация сознания человека. К власти приходит Зло. Человек становится зомби!

Десятая сефирота, последняя и самая важная, — это Малхут, или Царство. Она есть самая нижняя сефира. Порой переводится как „стремление к власти“, но это не властолюбие, вложенное в характер человека, а готовность признать Бога правителем Вселенной. Но обрати внимание, где она располагается. В самом низу, у ног».

Рэн понимал важность тела и духовного начала в нем. Но толкования Мастера уводили в метафизическую даль. Начинал постепенно путаться в чем-то непонятном. Потому что не понимал, где есть Я на уровне тела и души, а оно постоянно где-то посередине. Мастер мог рассказывать об этом часами, позабыв об одиннадцатой сефироте — Даат, что есть знание. Не помня о том, что именно она объединяет тело с головой, не скажет главного. Даат — это восприятие пустоты. Это место, где нет надежды, нет завтра: точка переворота сознания. Даат — человеческая тяга к беспорядку и неопределенности. Смысл понятия Даат передается словами «И Адам познал Еву». В нем заключены Хэсед и Гевура, то есть любовь и правосудие. Без правосудия любовь развращает. Так ли это на самом деле? Эрос стремится к свободе, но правосудие сдерживает его. Что такое привязанность после храма фемиды? Что есть любовь в пустом пространстве? Рэн узнает об этом позже. Теперь он следит, как Мастер подходит к ящику, где держит репродукции разных картин. Наблюдает, как вынимает учитель несколько из них, приближается к столу, начинает раскладывать. Потом просит Рэна взглянуть на них. Он рассматривает картину за картиной. Понимает, что нарисовано искусно и красиво. Осознает, что использованная техника достаточно хороша. Но он не может прийти в изумление от увиденного. Имена художников ему ни о чем не говорят. Смотрит на картины, в нем рождаются истории, когда-то кем-то воплощенные на холсте. Рэн всматривается в обнаженные тела и размышляет, думает о том, о чем говорил, и будет говорить Мастер. Но на удивление Рэна он так ничего и не сказал. Лишь положил руку на плечо своему ученику, улыбнулся и указал место, откуда тот позировал. Они понимали друг друга в полном молчании. Но теперь, казалось, для Рэна было странным поведение Мастера. Была некая недосказанность, и ему хотелось бы подольше и внимательнее рассмотреть картины. Нужно было слушаться Мастера. Стоя там, откуда Мастер рисовал его, Рэн думал об одном и том же. Мысли его уносили куда-то вдаль. Ему казалось, что он лишился удовольствия. И лишь впоследствии он поймет, что удовольствие заключается в незаконченности.

2

Отрочество

«В то время, когда старался научиться готовить для себя яичницу из двух яиц, началась война», — так в большинстве случаев вспоминал об этом отрывке своей жизни Рэн.

Это было страшное время. Спастись помогла бабушка, старавшаяся сделать все возможное, чтобы облегчить страдания вокруг. Со своей бабкой по материнской линии он познакомился именно тогда, когда с мамой переехали жить из города в деревню. Повсюду наступила власть голода и нищеты, и лишь в селе можно было продержаться хотя бы кое-как.

Бабушка была похожа на деревенских старушек: полная, с седыми длинными волосами, которые собирала в косу. Одевала она вязаный шерстяной свитер и длинную юбку из бархата коричневого цвета, а под ними была кофта и исподница. Когда ложилась спать, то снимала верхнюю свою одежду и оставалась в нижней: старые люди, ощущая приближения смерти, холода боятся больше. По ночам сильно храпела, поворачивалась с боку на бок ежеминутно, и каждое ее движение сопровождалось скрипом кровати и аханием. Рано утром, до того как рассветало, она вставала и начинала работать. Порой удивляла ее энергия. Рэн думал, что в городе нет той энергетики, которая была там. Старушка ухаживала за курами и собирала яйца, которых было много. Следственно могла их продавать или менять на муку: за килограмм крупчатки отдавала девять яиц. Днем уходила в пекарню, представляющую собой полупещерное помещение. Там собирались, беседовали и сплетничали по-старчески, делая более интересным процесс выпечки хлеба. По воскресеньям же пекла пирог с начинкой из грецких орехов, запах которого разносился повсеместно. Это было обожаемым лакомством Рэна. Пирога хватало на несколько дней, а до следующего обходились вареньями из диких груш и яблонь, клубники и смородины. Все были в семье сладкоежками, и чаепитие представляло собой особый ритуал. Каждый день бабушка доставала из серванта фарфоровые чашки с блюдцами с очень красивым узором: на них были нарисованы розы с фиалками. Она клала их на поднос, несла в столовую и наливала из самовара-петушка горячий кипяток. Чай был всегда приготовлен из какого-то травяного отвара. Никогда невозможно было узнать, что это за растение. Бабушка скрывала и держала под секретом свои рецепты. Обещала, что скажет когда скелет с косой и под черным капюшоном будет уже ходить вдоль и поперек возле ее кровати, ожидая, когда она в последний раз глубоко и с хрипом вдохнет свежий воздух. Тогда шепнет на ухо своей дочке секрет, чтобы та передала милой женушке Рэна, когда придет время наконец-то его окольцевать. Представляла себе, как это будет выглядеть. Делилась своим представлением.

«Вот ты и она, милая невеста твоя и ты желанный жених, — говорила она и продолжала. — Вижу церковь. Гости стоят в ряд. Играет свадебный марш. Входите вы, такие молодые и красивые, что глаз радуется, когда смотришь на вас».

И она рассказывала церемонию каждый раз по-разному. Затем начинала веселым голосом петь вместо марша Мендельсона что-то наподобие немецкого parademarsch. Вставала, начинала медленно кружиться, словно вспоминая, как когда-то вместе с дедом танцевала вальс. Тогда мама подмигивала Рэну, чтобы тот обнял grandmother и потанцевал вместе с ней. Он так и поступал. Тяжело было танцевать с пожилой женщиной, которая весила на целых тридцать килограмм больше. В скором времени замечал, как у нее начинает со страшной силой абсолютно не в ритм биться сердце, начинала трудно дышать, кашляла и с трудом присаживалась на стул возле дубового круглого стола, опираясь о него локтем. Говорила, что лучше пусть молодые танцуют, намекая на танец сына с матерью, а она будет подпевать. Не слушаться ее было невозможно: боялись обидеть ее. Видели, как она старается доставить им удовольствие. Рэн становился на колени, подавал руку и приглашал даму на бал. Мать кокетливо клала руку на ладонь, сын целовал ее руку, поднимался и они шли в центр, чтобы потанцевать. Тогда смотрели друг другу в глаза, о чем-то жеманно шептались. Каждый раз мама говорила, что не видела такого кавалера в своей жизни и что он лучший из мужчин, о ком только можно мечтать. Он читал ей стихи, которые выучил наизусть. А зубрил их от нечего делать. Поэзия ему нравилась. Он знал наизусть «Влюблённую лампочку» Ричарда Бротигана:

У меня есть 75-ваттная, ослепительная, долгоживущая

лампочка «Хэрмони Хауз» в туалете.

Я живу в одной и той же квартире

…уже больше двух лет,

и эта лампочка всё так же светит.

Я уверен, она влюблена в меня.

А было дело, читал Эмили Дикинсон «Я — никто. А ты — кто?»

Я — Никто. А ты — ты кто?

Может быть — тоже — Никто?

Тогда нас двое. Молчок!

Чего доброго — выдворят нас за порог.

Как уныло — быть кем-нибудь —

И — весь июнь напролет —

Лягушкой имя свое выкликать —

К восторгу местных болот.

А мать декламировала на память Аллена Тейта «Последние дни Алисы»:

Как в космосе, здесь ночь без дней, вернее —

День без ночей, и мир развоплощен

Так сладостно, и стынет перед нею

Ленивый прах людей, сгущенных в сон!..

Мы тоже не вернемся в мир разбитый —

Толпа теней, бесформенный поток,

Расплывчатая взвесь и монолиты,

Неисчислимой вечности итог —

Мать выучивала большое стихотворение назубок. Иногда цитировала строки, если вообще стихи можно цитировать. Верила, что это позволяет ей улучшить память и язык.

Обязательной программой было вечернее чтение. Кто-то сидел в гостиной, кто-то на кухне. Читали книги или старые журналы. Вернее будет заметить, перечитывали понравившиеся произведения. За это время Рэн успел просмотреть много исторических романов, в том числе Болеслава Пруса, Мориса Дрюона. Маме был по нраву роман Колина Маккалоу «Поющие в терновнике». А бабушка была большой любительницей женской прозы, при чтении которой горько вздыхала о минувшем и повторяла:

«Надо чтоб вы жили также роскошно, как эти люди в романах. А я свое… Мне-то что. Конец близок. Пора. Давно время настало».

Мама Рэна тогда подходила к ней, обнимала и просила не говорить так. Опускалась, клала свою голову на колени бабушки. Та ласкала ее волосы, целовала в затылок и молчала. Это тишина таила в себе множество эмоций, ощущений и смыслов. В эти минуты он больше всего чувствовал прилив любви к своей матери. Ему нравились ее ангельские черты лица. Она была очень нежной, хрупкой женщиной. Ей было в то время тридцать шесть лет от силы, но уже была вдовой. Иногда он думал о том, что в скором времени у нее должен появиться ухажер. Хоть и ревновал бы, но со временем привык. Да и ему было бы лучше: в окружении женщин, желая того или нет, попадал под их влияние. Получал женское воспитание, а это, как известно, чревато последствиями. Разговоры мамы и бабушки рядом с ним могли оставить свой отпечаток на характере. Рэн любил следить за ними, стоя возле двери и облокотившись на нее. Потом оставлял их наедине, накидывал на себя куртку, уходил и бродил по мощеным дорогам деревни. Если сам не уходил, то бабушка давала знак, намекая что им с мамой нужно остаться на время одним.

Чаще он желал уединиться у пруда, куда приходили за водой девушки. А молодые парни проезжали верхом и вроде как мимо, но, каждый раз, останавливались. Поили своих коней, или набирали воды для питья. Цель же у них была восхититься и заворожить. Босоногие девчата сплетничали между собой, держа в руках глиняные кувшины. Юнцы кипятились и ершились подле, выпячивая грудь вперед и показывая свои мускулы. Рэну всегда нравилась женственность деревенских красавиц и мужественность адонисов. Завидовал им, и часто не скрывал своего любопытства. Зелень и пунцово-красные холмы придавали сарьяновскую живописность обстановке. И он начинал рисовать, оживляясь прохладным летним ветерком.

У пруда его смущались. Тогда, постояв немного, он поворачивался и уходил в центр села. Сами жители построили посередине деревни возле холма площадь. Рядом бежал маленький ручей. Земля была на этом участке асфальтирована, все деревья были сохранены. Стояли скамейки со спинкой, которые по вечерам когда-то освещались фонарями. Теперь из-за войны вокруг была одна тьма. Но это не мешало молодым приходить сюда. Старики по вечерам не выходили, не желали мешать влюбленным быть наедине друг с другом. Лишь изредка появлялись там вдохновенные пожилые пары, держа друг друга за руки. Они смотрели на все прощальным взглядом. Будто вместе ожидали конца. Не мешая другим, еле слышно читали стихи. Дрожа, целовались, и после хохотали, стесняясь как дети. Такие пары встречались редко, и к ним относились двояко: с грустью и с завистью. Недоумевали, когда дедушка целовал в носик свою возлюбленную и что-то ей шептал. Но именно в эти редчайшие минуты понимаешь значимость настоящей любви, спокойной и размеренной. Как-то Рэн заметил, встретив такую пару и наблюдая за ней, что старческая любовь похожа на молитву: в ней есть неизвестная сила, способная помочь понять и осмыслить свое существование. Захотелось и ему обнять кого-то, чтобы кто-то положил ему на плечо свою головку. Он сидел и смотрел вдаль, наслаждаясь моментом. Миг хоть и длиться до бесконечности, но продолжается всегда секунды. Время жестоко. Любовь, хоть и считается самым сильным чувством, все же находится под властью пространства и определенного периода. Любовь — единственная из эмоций овладевала им, переполняла душу, тревожила разум. Но не находил человека, кому мог бы отдаться. Ощущение пустоты присуствовало в нем. Впервые в своей жизни начал осознавать, что нуждается. И это мешало ему сориентироваться. Нужда заставляла совершать не до конца осознанные действия.

Однажды, прогуливаясь поздним весенним вечером по прямой дороге от дома к центру, погруженный в свои мысли, он смотрел на здания, которые еще недавно были жилыми. Военные самолеты бомбили все подряд, уничтожали целые дома и деревни. В определенный час все спускались в погреб, чтобы спастись самим. Он глядел на еще неубранные стекла и думал: а что, если однажды и они останутся без кровли. Эти мысли посещали всех, так или иначе. Говорят, плохие мысли посылаются в космос. Но еще говорят, что береженого Бог бережет. Необходимо было думать о том, что будет завтра, чтобы суметь уберечься, если такое произойдет. Слава богу, дедушка в свое время позаботился и построил жилье под землей. Там было все, что необходимо. Бабушка туда перенесла даже пианино, на котором в свое время училась играть мать. Очевидно, что про посуду и драгоценности, которые переходили от поколения к поколению, не стоит и говорить. Мама рассказывала Рэну, что если что-то и случится, то можно будет продать драгоценности и купить хороший двухэтажный дом. В городе же осталась запертой отцовская квартира. Бояться, что останутся без крова не имело смысла. Но повсеместный страх не давал покоя. Трепет — странная фрустрация, по сути дела приносящая с собой лишь хаос. Является итоговым состоянием смятения. Боязнь сидит в нас с самого рождения, лишь время от времени вновь зарождается как вулкан и губит изнутри. Кажется, что это котловина тревожности и есть бессознательность.

Думая обо всем этом, он продолжал шагать по мокрой земле. Постепенно привыкал к этому и время от времени забывал чистить туфли, которые тут же пачкались от пыли и от грязи. На сей раз его остановили странные звуки. Посмотрел вокруг себя и увидел заброшенный дом, от которого остались лишь стены. Подошел поближе и через разбитое окно взглянул вовнутрь. Комнату освещало небо. Все было перевернуто вверх дном. Сломанные стулья, стол, кровать, шкаф и сервант валялись на полу. Посередине всей этой кучи был виден силуэт юного солдата. Тот, спустив вниз штаны, раздвинув ноги, бездействовал. Перед ним на коленях стояла девушка, чья голова то быстро приближалась к нему, то отходила назад. Щеки ее были вздуты и, казалось, что она держит во рту что-то большое. Солдат кричал на неизвестном наречии. Правда было ясно, что он не с вражеской стороны: это был всего лишь один из диалектов. Она издавала чмокающие звуки, которые обычно характерны для еды. Было видно, как он играет с ее волосами, то гладя их, то дергая вниз. Иногда она от боли громко кричала, а тот в ответ лишь улыбался и что-то говорил нежным голосом.

Рэн почувствовал на своем плече чью-то руку. От неожиданности вздрогнул. Перед ним стоял солдат:

«Куришь? — сказал тот и, не дожидаясь ответа, продолжил, подмигнув. — Давай присядем на тот камень. Не будем им мешать?»

Рэну захотелось отклониться, но этого не сделал, а вместо этого зашагал вслед. Его лицо покрылось краской, как бывает обычно с теми, кого поймали за непристойным занятием. Камень был большой и они вдвоем спокойно, не стесняя друг друга, разместились. Солдат, подав пачку сигарет, снова предложил закурить. Рэн снова отказался, показав рукой, что не хочет. Тот пожал плечами, словно говоря: «Ну, что поделать, раз не хочешь. Не буду настаивать». Сам закурил. Чувствовалось напряжение.

«Меня зовут Гарри, — перебил молчание солдат. — Уменьшительно-ласкательно от имени Генрих. Я никогда не любил свое полное имя, а короткое всегда мне нравилось. Так обращались ко мне в детстве. А тебя как звать?»

«Меня зовут Рэн. Очень приятно познакомиться».

«Тоже очень приятно, — улыбаясь, ответил Гарри. — Сколько тебе лет? Мне скоро будет девятнадцать».

«А мне тринадцать… — посмотрев на солдата, продолжил. — Знаю, я выгляжу взрослее, чем есть на самом деле…».

«Я в этом возрасте начал курить. Ты — молодчина, что не куришь. А мне незачем беспокоиться о своем здоровье. Война может в любой момент отнять жизнь».

«Но это ведь не кредо. Не все солдаты…»

«Ну, да, не все. Но та девушка, с которой мой друг вытворяет сейчас все, что душе угодно, так не думает. Она всем солдатам дает… Добродетельница думает, что делает благо, а взамен берет от солдата все, что тот может принести. Мы ей копченую колбасу доставили. Вот и отрабатывает свое…»

«Я думал, что это делают лишь с любимым человеком…»

«Ну, ты еще многого не знаешь. Думаешь, она грешит, что отдается солдату за еду. Она — сиротой осталась, а у нее есть два маленьких брата. Таким образом, зарабатывает на жизнь. Она не проститутка, а лишь солдатам дает. Мы-то умрем до конца войны. А когда война закончится, то все забудется. Нет тех, кто помнит, значит недоказуемо, что она падшая. История станет мифом».

«Но она может и другим путем зарабатывать? Для этого же нет необходимости давать себя любить».

«А ты думаешь, начальник не станет ее домогаться. Не побоится ли она отказать и тем самым лишиться работы. Там тоже будет давать себя любить за зарплату. Будет работать, да еще и разрешать какому-то старому пердуну бесплатно себя любить. Мне бы не хотелось, чтобы ты вникал».

Услышанное показалось мерзостью. Рэну не хотелось верить в это. Он взглянул на своего собеседника. У того были рыжие, коротко постриженные волосы. Местами лицо было покрыто веснушками. Круглолицый, краснощекий, курносый, с каре-зеленоватыми глазами, невысокого роста, вернее будет сказать, среднего. Худым его назвать было нельзя, но было видно, что прибавка в весе ему не помешала бы. По желтеющей коже лица можно было заметить, что весь день проводит под солнцем и много курит. Но это было лишь внешностью, что недостаточно для того, чтобы понять суть. Можно было по движениям попытаться что-то представить, догадаться о том, что старается казаться взрослым, хотя таким не является. Он сидел, как сидели бы взрослые, курил, как курили бы те, кому давно перевалило за третий десяток. Но это было все стереотипным взглядом на действительность. Рэн чувствовал его преднамеренную невежливость. Гарри был совсем другим, не таким, каким должны быть люди в его возрасте. Понимал, что война из ребенка делает мужчину. Не всегда у всех бывают все этапы взросления. Зрелость Гарри нравилась Рэну, влекло. Он мог быть для него братом и помочь увидеть скрытый от него мир. На данном этапе он жил лишь с бабушкой и матерью, которые, хоть и многое понимали, но старались отгородить Рэна от всего. Он взрослел очень одомашненным, приученным к правильной жизни. Слово «правильная» следовало бы взять в кавычки: нет истины на белом свете, и под верным чаще всего понимается стереотипность. Рэну нравился запах греха, от которого веяло свежестью и чистотой, но который был для него пока что недосягаемым. Запах тех, которые лишены наивности, успели вкусить запретный плод, такой сладкий, что невозможно не влюбиться. Он смотрел на своего нового знакомого и пытался понять, будет ли он таким или сможет стать лучше.

«Они закончили, как ты говоришь, давать себя любить. Вон, смотри, выходят со счастливыми физиономиями, — сказал Гарри, хлопнув по колену Рэна, и обратившись к ним, продолжил. — Ну что, отъебались досыта, болваны?»

Друг что-то крикнул в ответ. Потом подошел, поздоровался за руку с Рэном, взял сигарету, закурил, снова обнял девицу, поцеловал ее в лоб, что-то прошептал ей на ухо, та заулыбалась. Рэн посмотрел на нее, и по его телу прошла дрожь. Она была недурна собой. С длинными черными льющимися волосами, худая и стройная, с большими глазами, с печальным взглядом. Хотя слез не было, но, казалось, что ее глаза никогда не высыхают. Взгляд Рэна вновь был обращен на друга Гарри, который, держа сигарету в зубах, опустился и завязывал шнурок. Таким он и запечатлелся в памяти: худощавый, в пальто, которое было на два размера больше и закрывало все его тело, и лишь часть ботинка виднелась постороннему взгляду. Лица он так и не увидел: стоило ему подняться, как Рэн снова смотрел на девушку и молчал.

«Ты смотришь на нее, потому что она красивая? — спросил Рэна друг Гарри и, не дожидаясь ответа, приблизил насильно ее подбородок к себе, поцеловал в губы. Та сказала, что больно, но кажется, никто ее не услышал. Друг же, чье имя так и осталось тайной, продолжил. — Ты ею смущен? Скажи честно, что ее грехи усиливают ее притягательность?»

«Хватит! Она не виновата, что жизнь так распорядилась с ней…», — сказал Рэн.

Этого было достаточно, чтобы тот начал истерически хохотать. Гарри молчал, ему не хотелось встревать в этот глупый разговор. Она кивнула головой, мол, не надо продолжать. Но эмоции раздирали душу, Рэну не хотелось останавливаться, смех уже был обращен не к ней, а к нему. Смеялись над его словами. Рэн что-то сказал, впоследствии позабыв, что именно. Слова сами вырвались. Диалог продолжался долго, но о чем он был, уже неважно. Только помнилось отчетливо, как друг в конце сказал:

«Она мешок с навозом. Ты же — настоящий мужик, как и я с Гарри. Тебе также хочется обнять эту куль, но она мерзость, как и все женщины, из-за которых всегда будет хаос. Они способны вселить в нас, настоящих мужиков, безумие. К ним нужно относиться, как приспособлению для удовлетворения своих плотских потребностей. Не больше этого… — потом, помолчав немного, обратился к Гарри. — Пойдем. Нам здесь нечего делать. Скоро стемнеет. Нас будут искать».

Гарри и его друг стали постепенно удаляться. Шли медленно, как будто ничего не произошло. Не было, значит, и никаких поводов для беспокойства. Лицо друга все равно светилось, он был весьма доволен от полученного наслаждения. Рэну казалось, что на этом разговор не может закончиться, спор не прекращается на половине пути, уходящий всегда бывает в проигрыше. Думал, что те обернутся и снова вернутся, чтобы сделать какой-то дерзкий поступок по отношению к ней. Мысленно представил, как дружок Гарри возвращается и сдирает с нее короткую юбку. Трусы падают вместе с юбкой, а, быть может, у нее нижнее белье и вовсе отсутствует. Этого в своих сокровенных фантазиях он не учел. Только перед его глазами появляется четкий образ пушка, который окружает отверстие, впадину между ног, так похожую на футляр. Он думает, что женщина и есть самое прекрасное хранилище, только предусмотрено оно лишь для мужского полового органа.

От этих мыслей у него начался переворот в штанах. Почувствовал необходимость добежать до туалета: если еще немного помедлить, то не сумеет удержать мочу. Это желание начало душить его и ощутил на бессознательном уровне, что разум постепенно начинает затуманиваться. Продолжал стоять на месте, смотреть на уходящих солдат, оглянулся вокруг и заметил, что девушка куда-то исчезла. Потом взгляд поймал ее исчезающую тень на стене разрушенного дома. Через несколько секунд все исчезнут из поля зрения. Никого рядом не будет. Он повернулся к стене, расстегнул ремень, немного опустил штаны, чтобы суметь вытащить свой впервые разбухший от возбуждения член. Заметил, как из него выходит белая жижа, вслед за которой потекла желтоватая жидкость. Под ногами ощутил пар от горячей мочи, терпкий запах которой ударил в голову и вызвал жуткую, но быстропроходящую боль. Несколько капель попали на ботинки, немного намокли и концы штанов. Застегнув ширинку, затянув ремень, достал из левого кармана куртки совсем новый носовой платок, нагнулся и стал чистить брюки, а потом и туфли. Вслед за тем обернулся и посмотрел на холм, на который поднимались солдаты. Теперь они были видны как два маленьких движущихся пятна, медленно ползущих вверх по наклонности.

В тот вечер он вернулся поздно. Быстро прошел в спальню, из нижнего ящика достал полотенце, трусы и майку. Крикнул маме, что собирается принять душ. Вошел в душевую, встал под обжигающую струю воды, от которой тело обыкновенно краснеет. Долго стоял неподвижно и думал о том, что стряслось с ним вечером. Понимал, что просто увидел другую сторону жизни, от которой всегда его оберегали. Не мог понять только, почему скрывали от него то, что сам должен был увидеть когда-нибудь. Начал обвинять мать и бабушку. Стал думать о том, что пора ему становиться взрослым, как Гарри и его друг. Ну, он и стал взрослым. Этот переходный возраст и так затянулся надолго. Постепенно отдалялся от своей семьи в желании больше приблизится к тому, что увидел сегодня. Именно в этот день ему открылась суть разницы поведения между мужской и женской особями. Это было для него истинной мужественностью, которой его лишила собственная семья, состоявшая из одних женщин.

Впервые на протяжении всей жизни Рэн попытался вспомнить, каким был его отец. На память приходили лишь смутные очертания лица. Отец был неподвижен. Ему хотелось вспомнить хоть какие-то малейшие движения, но все безрезультатно. Если что-то и представлял, то это было слишком идеализированно. Образ отца становился у Рэна слишком книжным, почерпнутым из прочитанных романов, каким тот вовсе не был. Он знал мало о своем отце. Совсем немного. Да и то по рассказам мамы, бабушки и Мастера. А, как известно, каждый человек видит в другом лишь образ самого себя. Информация, которая доходила до него, была искажена. Отец становился подобием подобия того человека, который когда-то вместе с матерью зачал его. А после? Что случилось после, куда он ушел, оставив их жить. Люди так просто не умирают в тридцать лет, как это сделал отец. Говорили, что он умер сразу после рождения Рэна, а некоторые об этом просто молчали. Мастер, если и говорил об отце, то не использовал прошедшего времени, а говорил так, как будто тот продолжал жить где-то рядом, совсем близко, и, чтобы встретиться с ним, нужно просто искренне, от всего сердца захотеть.

Тайна смерти отца тревожила Рэна. Вначале он чувствовал острое желание узнать правду, а после это стало потребностью, и он ждал, пока ответ сам придет к нему. Человек должен сформулировать правильно вопрос, чтобы после задать его и получить ответ. Пусть и говорят, что сыновья больше привязаны к матерям, чем к отцам своим, все же настает время, когда нужно поговорить о чем-то с мужчиной, взрослым и опытным. Для этого и существуют на белом свете отцы. Такой час настал и для Рэна.

3

Юность

День был ясный, но Рэну было грустно. Глаза готовы были увидеть на чистом небе тучи, а место витающих птиц — капли дождя. Все пространство стало каким-то серым и скучным. Сердце у него билось не в такт, голова болела, и единственным способом успокоиться было закурить вдали от дома, прогуливаясь по неисследованным улицам. Причину такого упадка настроения с течением времени он забыл, но в этот период в его жизни было много взлетов и падений. Воздуха не хватало, чтобы наполнить легкие, а дым сигареты хоть и вовсе лишал этой возможности, в то же время давал возможность расслабиться. Рэн нашел кафе посвободнее, где можно было сесть и понаблюдать за людьми, проходящими мимо и исчезающими в неизвестности. С некоторыми из них встречался взглядом и ждал, пока прохожий сам отвернет взгляд. У официантки попросил кружку наливного пива с пенкой. Он даже не взглянул на нее, как будто обратился в никуда, лишь мимолетно заметил ее морщинки возле накрашенных синими тенями глаз и помаду красного цвета, худощавое тело. Это выдавало ее возраст, и при первом же взгляде можно было определить: ей было больше сорока, хотя под макияжем лицо казалось моложе. Приняв заказ, отвернулась и, что-то ворчливо сказав себе под нос, ушла. Рэн остался сидеть и стал смотреть на людей, прогуливающихся по садику. На их лице не было той усталости, от которой страдал Рэн. Двое гуляли вместе, держась за руки, а какая-то другая пара обнималась возле дерева и целовалась, настолько чувственно выражая свои эмоции, что оставалось одно — покраснеть вместо них. В эти минуты острее ощущаешь свое одиночество: душа без своей второй половинки одинока и не может парить в открытом небе. Возможно Рэна мучила именно эта химия любви, которую не с кем было разделить. Мысли доставляли немало хлопот.

«Извините, можно присоединиться?», — прервал мысли Рэна мужской голос.

От неожиданности немного приподнялся, сразу же присел, улыбнулся и ответил:

«Да, естественно…».

Оглянулся вокруг и заметил, что свободных мест в кафе достаточно. Принялся глядеть на него, надеялся вспомнить. Подумал, не сможет. Ранее точно не встречались. Лицо показалось незнакомым. Через некоторое время привыкнет к физиогномике, а встреча покажется повтором. Задастся вопросом: «Неужели, каждый раз я буду забывать этот облик?». Будет томиться, находясь между уверенностью и заблуждением. Спросить, знакомы ли они или нет, постесняется. Нервы дают о себе знать, раздраженность сказывалась. Заливается румянцем. Чувство стыда подобно меняющим свой цвет и размеры тараканам, ползущим по складкам мозга. Они затрагивают тонкие струны фибра, издающих тревожный гул. У сорома есть свои истоки. Тень стыда уступает бесстыдству лишь на закате. Рэн тревожно начал смотреть на прохожих. Заметил, что заказ до сих пор не принесли, а ему уже хочется уйти или пересесть. Ловил себя на мысли, что хоть человек и незнаком ему, но ничего плохого не сделал. Все же чувствует к нему недоверие. Постарался успокоиться. Вначале не удавалось. Решил закурить. Безвестный мило улыбается и зовет официантку:

«Scusi! — когда официантка подошла, незнакомец посмотрел на часы и затем продолжил. Говорил он явно с неким иностранным акцентом, но этот говор Рэну не был знаком. — Scusi! Ровно двадцать три минуты назад мой compinche попросил у Вас наливное пиво с пенкой. Вы так и не принесли заказ. И мне, s'il vous pla?t, того же самого. Мы не научились ждать долго. Не теряйте таких посетителей. Beversela, умеем ценить хорошее обслуживание».

«Как Вы узнали, что я заказал?», — спросил Рэн после того, как официантка покинула их, пообещав принести заказ как можно скорее.

«Это не было сложно. Посмотрите на вывеску при входе. Там написано „Холодное наливное пиво с пенкой“», — сказав это, незнакомец стал смеяться.

«Я не обратил внимания на вывеску, — ответил на это Рэн. — Меня больше всего интересует, почему Вы присели за этот стол, в то время как свободных мест полно…»

«Я боюсь вас напугать. Но мне известно более».

«Застращать меня не так уж легко. Мы давно уже перестали быть детьми».

«Вы чувствуете в данный момент себя одиноким, в то время как рядом с вами много людей. Но все они, как бы сказали англичане, passing».

«Мне кажется, что каждый думает об этом, когда уединяется. Одиночество удел всех людей».

«Но ведь, fugit?rreparabile t?mpus.[1] И ты задаешься вопросом, а где твоя единственная или даже твой единственный. Тебе это неизвестно. Хочешь скажу, что написано на бумаге, которая хранится у тебя в левом кармане брюк в скомканном виде».

Рэн даже не помнил об этой бумаге, автоматически его рука опустилась к брюкам, и он достал скомканную бумагу, которую явно не трогал на протяжении нескольких дней.

«Я цитирую текст, — сказал незнакомец. — Там написано: „Тело твое — Дом. Человеку от рождения дали Дом, но не для него самого, а для того, чтобы был виден путь к Другому. Дом несет информацию о человеке, владеющим им. Посмотри в лицо окружающих тебя людей и ты увидишь историю. До того как встретится с тобой, у них было много случайных или преднамеренных свиданий. И еще многое с ними будет“. Как я узнал об этом? Пока что не важно. Поверь, не лез к тебе в карман. Подобные мысли посещали и меня когда-то. Увидев тебя, сидя на той скамье, понял, что могу пообщаться с тобой. Решил переступить грань дозволенного и поговорить».

Рэн читал запись. Незнакомец прочитал явно не до конца. Глаза Рэна пробежали по листу до конца: «Кому-то именно после знакомства и расставания с тобой удастся увидеть настоящую любовь. Не беспокойся. И до тебя дойдет очередь, но только тогда, когда перестанешь искать…».

«Почему не дочитали до конца?», — вдруг спросил Рэн, видимо поверив в то, что у этого человека на самом деле есть какие-то экстрасенсорные способности, хотя об этом речи и не шло. На лице незнакомца в ответ лишь появилась улыбка, и он пожал плечами, показывая тем самым, что правильного ответа не может найти, и вообще, вопрос какой-то риторический. Показалось, что и этого было достаточно.

К этому времени официантка уже принесла холодное пиво, и в этот жаркий день не было, наверное, ничего приятнее чем большими глотками выпить его до дна. Рэн, ухватив обеими руками оледеневший стакан, начал изучать незнакомца. Это был на первый взгляд ничем не примечательный молодой человек с ярко-зелеными глазами и черными, коротко постриженными волосами. Рэн в уме подытожил увиденное: «странный господин с бородой, одетый в черный костюм, внушает некое доверие». В ходе беседы узнал, что незнакомец — ясновидящий и называет себя Кольбе в честь Максимилиана Марии Кольбе, жившего в конце XIX и начале XX века. Может статься и так, что взял он этот свой псевдоним тат как об умении Максимилиана любить до сих пор ходят легенды. Это был один из тех образов, как в дальнейшем выяснил Рэн, который внушает бесстрашие перед опасностью. Его называли также «безумцем непорочной Девы». Его безумием могло считаться и то, что он добровольно отдал свою жизнь во имя спасения одного из узников в концентрационном лагере. Дело обстояло следующим образом: в 1941 году Максимилиан был арестован немецкими оккупантами и был отослан вначале в концлагерь неподалеку от Варшавы, а после в Освенцим. Во время его заключения произошел инцидент: один из узников сбежал и фашисты приговорили к голодной смерти десять человек. Вместо этих десяти человек Максимилиан сам пошел на добровольную смерть. Был умерщвлен экспериментальным уколом фенола доктора Йозефа Менгела в сердце. Менгел был горазд на эксперименты. Самым известным экспериментом было то, что он сшил двух цыганских мальчиков вместе, в желании получить сиамских близнецов. Они прожили несколько дней, а потом умерли, видимо, от недостаточного кровоснабжения. Ясновидящий Кольбе не был похож на Максимилиана лицом. Того изображали худым и в очках, а этот был достаточно полный и без очков. Нельзя назвать его святым, как Максимилиана, которого в 1982-м году Папа Иоанн Павел Второй причислил к лику святых. Иоанн Павел II объявил его «святым покровителем нашего трудного века». Кольбе, начал видеть, что творится вокруг, после аварии. До этого жил распутной жизнью, питал страсть к обоим полам, употреблял легкие наркотики — познавал жизнь во всех ее красках. Перенес клиническую смерть, после чего стал замечать способность «ясно видеть» и старался развивать в себе этот проявившийся дар.

«Человек — вместилище заблуждений…», — процитировал Паскаля Рэн, потом остановился, но Кольбе продолжил начатую фразу:

«…соприродных ему и неистребимых, если на него не снизойдет благодать. Ничто не указует людям пути к истине. Все вводит в обман».

Кольбе постарался сделать ударение на фразе «если на него не снизойдет благодать», тем самым подчеркивая, что на него-то благое снизошло, но он не знал, стоит ли за это благодарить или просто принять как должное. Он чувствовал некую уверенность, которая по ошибке могла быть принята за гордость. Да, это не было чувством гордого высокомерия: знать заранее то, что было и будет, не совсем легко. Кольбе обронил в беседе, что лучше заблуждаться и не знать правду, и что тогда существует надежда, а искусственно обманывать себя он не привык. Продолжил объяснять свое нелегкое состояние, не ссылаясь на реальность, а метафизически, стараясь чувства и ощущения сформулировать в обычной речи, в простых словах:

«Понимаешь, я не могу желать того, чего, знаю точно, в моей жизни никогда не будет. Вот ты, exempli causa, хочешь чего-то и веришь, что все у тебя получится. Я же знаю summa summarum всего и вижу, удастся это тебе или потерпишь поражение. Поэтому я стараюсь не думать о себе, а стремлюсь стать нужным тем, кому это может помочь и для кого знать будущее, скорее, станет спасательным кругом. Посмотри на ту женщину… Вся ее жизнь — juego para muerte. Она играет с эмоциями мужчин, вызывая в них гнев. Сейчас ходит и ищет людей, которые могут ей помочь найти свое спокойствие. А вот то мужчина, идущий так медленно, погруженный в свои думы, — судья. Когда-нибудь влюбится в молодого заключенного и это будет последнее чувство в его жизни, которое приведет его к гибели. Тебе кажется, что они не причастны к твоей жизни. Un errore grossolano. С ней ты будешь знаком, а судья осудит человека, который станет тебе другом и самым близким. Только с ним ты станешь общаться, забыв обо всем на свете. Но все это взаимосвязано. Если не ее бурные фантазии, не знакомство с ней, не убийство, не смерть двух людей, не приговор судьи человеку, которого в противном случае ты не встретишь, и не проведешь целую вечность, день и ночь рядом с ним…»

Рэн до этого ничего не говорил, только спокойно вслушивался в рассказ Колбье. Но в этот раз, как бы ухватив смысл слов, процитировал:

«Аннушка уже успела разлить подсолнечное масло».

Колбье ничего не ответил, промолчал. Минута длилась недолго, но казалось, что именно в эту минуту где-то кто-то решает самые важные вопросы, другие влюбляются и расстаются, третьи дышат в последний раз. Рэн наблюдал за сидящим напротив и замечал, как тот смотрит куда-то вдаль и видит утаенное. К шуму действительности прибавлялись голоса из ниоткуда. Колбье закрывал время от времени глаза, потом начинал рассуждать вслух. Он взглянул на Рэна и сказал:

«Перед бурей всегда бывает затишье. Наслаждайся этим мгновением. У человека есть одно лишь чувство — любовь. В хаосе, в шуме повседневности лишь это может помочь, поддержать не только тебя, но и окружающих. Чувствуй ответственность за тех, кому внушил доверие».

4

Молодость

Желаемое представляется реальностью… Смотришь и видишь иной мир, которого нет. Перед тобой так четко вырисовывается вожделенное, что поддаться соблазну поверить в это проще простого. Всегда считалось, что безумные во власти зла. Метишь на действительность сквозь зеркало Лавуазье. Все искажено. Отвратные чувства, исковерканные слова, изуродованные образы, отталкивающие мысли, противное естество…

Двери вагона метро закрылись. Женский голос произнес хрипло и строго: «Следующая станция — площадь Окэ». Те, которые ехали стоя, качнулись из одной стороны в другую. Мужчина стал падать на сидящую женщину, еле ухватился за ее ногу, чтобы, не дай бог, не причинить ей боли. Она от неожиданности вскрикнула, ударила его сумкой по лицу, потом утихомирилась, улыбнулась, попросила прощения. Мужчина провел рукой по небритой щеке, показывая, что она все же сделала ему больно. От этого женщина сильно покраснела и чуть не выпалила: «Извини меня, пожалуйста. Чем я могу загладить свою вину?» Тогда бы она точно услышала, что лишь поцелуй способен будет спасти ее от этой удручающей ситуации. Все смотрели на них, ожидая забавного финала. Как будто эти двое разыгрывали комедию для всех собравшихся. В этом же вагоне был человек лет тридцати, но успевший немного облысеть и поседеть. Стоял возле двери и смотрел на влюбленную пару, которой не было дела до того, что происходит вокруг. Он глядел на них и понимал, что очень хочет подойти к этому парню и заговорить, так как тот напоминал ему человека, с которым познакомился около двенадцати лет тому назад. Тогда ему было еще девятнадцать, и был он совсем не таким, какой теперь. Долго колебался, стоит ли подойти или нет. А может быть, это вовсе не тот человек. Потом все же набрался храбрости и, когда освободилось место рядом с парой, подошел, присел и тихо сказал:

«Ты меня помнишь? Здравствуй».

У молодого человека, к которому только что обратились, вдруг сильно забилось сердце. На время прикрыл глаза. Он припомнил все, каждый миг, пережитый тогда, первую свою эякуляцию. Начали дрожать колени. Обернулся и тихо прошептал, что он давно заметил его. Хотел, чтобы тот оказался лишь призраком, всплывшим из воспоминаний, куда и следовало бы ему возвратиться. Мысленно перебирал фразу за фразой, выбирал по очереди предложения. Тот улыбнулся, поняв, что был узнан. Это был Гарри. В нем было нечто странное. Выглядел уставшим. Как каждый солдат, он не был исключением: считал, что долг отечеству своему отдал сполна. «Родину, религию, национальность не выбирают, а с рождения, как штамп, ставят в паспорте», — не раз твердил после армии. Именно как клеймо: если бы дали возможность, он не выбрал бы для себя ни религию, ни страну. С рождения человек принимает условности и лишается тем самым свободы. Ему всегда твердили, какой он национальности и какие обычаи и заповеди он должен соблюдать.

«Прошло двенадцать лет…», — как бы напоминая, вымолвил Гарри.

«Для меня время всегда было остановлено. Я жил мгновениями…».

Разговор длился недолго. Вмешалась девушка Рэна. Назвалась, устав ждать, пока будет представлена. Не совсем понимая суть разговора, спросила, давно ли они знакомы. Гарри улыбнулся. Подметил, что знает Рэна практически с детства: война разбросала их, и судьба теперь подарила эту встречу. Она ответила, что сама судьба — штука довольно интересная. Начался достаточно банальный разговор, который следует отпустить. Девушка взяла инициативу на себя и предложила выйти, пойти куда-нибудь посидеть. Рэн посмотрел на Гарри, который тихо улыбался. Оба хотели отказаться. Рэн глубоко вздохнул, скривил губы, посмотрел на свою подругу Геру. Едва не произнес: «Так будет лучше. Что было в прошлом, нужно забыть. Судьба иногда бывает ошибается в своих расчетах и держит себя, как глупая женщина, поддавшаяся эмоциям. Однако, невозможно устоять перед ее чарами…». Вместо этого, сказал, что не против. Обратился к Гарри: «Что ты скажешь?» Тот кивнул головой в знак согласия.

«Вот и славненько, — сказала Гера. — У меня есть предложение пойти к нам домой».

Так и поступили. Спустя час они уже стояли возле двери. Она позвонила, но звонок молчал. Кажется, опять не было электричества. Последние дни часто отключали. Пришлось ей пошарить в темноте в своей сумке. Наконец нашла. Вслепую сунула ключ в разъем, повернула и открыла дверь. Гера чуть не натолкнулась на что-то тяжелое, от неожиданности вскрикнула, потом, успокоившись, сказала:

«Мама, зачем ты встала? И в этой темноте… Хоть бы свечку зажгла».

«Я услышала твой голос. Ты с Рэном, с моим сыночком? Вы долго стояли возле двери. Хотела помочь», — ответила старая женщина.

«У нас гость. Старый друг Рэна. Они познакомились во время войны, — обратившись к Гарри, добавила. — Познакомься. Моя бабушка Рая. Свою мать я не видела. Меня воспитала моя любимая, нежная, заботливая… Я ее ангелом называю».

«Очень приятно, — прошептал Гарри. — У вас замечательная внучка».

«Спасибо. Гера, зажги свечки. Гостя попроси, чтобы оставался на месте. А то может поскользнуться», — дрожащим голосом, по-старчески давая наставления, промолвила бабушка. И, держась за стенку, решила сама все сделать. Вовремя была остановлена Рэном с просьбой позволить Гере разобраться самой. Она в ответ тихо улыбнулась. Это было заметно даже в темноте: эмоции ощущаются, а не видятся.

Через минуты две они все уже сидели в столовой, за круглым столом. Бабушка Рая просила Гарри рассказать о войне. Тот вспоминал веселые и грустные моменты своей жизни. Рассказал о своем друге.

«Ден, ты же помнишь его?.. Он тебе запомнился не совсем положительным человеком. Но, поверь, был милым. Однажды, пуля застряла в его ребре. Ничего не было предпринято, чтобы помочь ему. Решил убежать из казармы. Тогда и пропал без вести. Не знаю, что с ним случилось. Кровотечение не прекращалось. Думаю, его уже нет в живых».

Бабушка, должно быть, услышала только имя «Ден». Все остальное пропустила мимо ушей. Обратилась к Гарри с вопросом:

«Дорогой, почему ты обращаешься к Рэну, называя его Ден?»

Гарри на это лишь улыбнулся и, ответил шутя:

«Это имя ему больше подходит».

Гарри будто нарочно называл Рэна Деном. «Может быть, в этом есть определенный смысл?», — задумался Рэн. Изменение заглавной буквы меняло всю его судьбу. Посмотрел на свое отражение в зеркале и тихо произнес: «Здравствуй, Ден!» Ему показалось, что Ден совсем не такой, как он. Ему нравились вспыльчивость, порочность двойника. Жизнь радикально менялась.

Наступило молчание. В домах загорелись лампочки, и с улицы донеслись выкрики молодых: «Да будет свет». Бабушка Рая хлопнула в ладоши, улыбнулась и попросила Геру подать чай. Пока она возилась на кухне, взгляд Гарри упал на большую картину. Он встал, подошел ближе. На ней была нарисована обнаженная Гера. Непристойные места прикрывала руками. Теперь можно было изучать ее неземную красоту, не стесняясь тех эмоций, которые могли родиться вначале в мыслях, отозваться в глубине сердца и в итоге вспыхнуть между ног. На красном фоне белоснежное тело выглядело контрастно. Она была под прицелом всех, кто обращал на нее внимание. Глядела глазами Флоры на картине Бартоломео Венето. С помощью светотени художник явно желал выделить ее черты лица: прямой и острый нос, маленький рот, бледно-розовые щечки. Удивительным образом были отображены ее длинные пальцы. Руки на холсте были похожи на руки «Дамы с горностаем» Леонардо да Винчи. Закон «Золотого сечения» был полностью нарушен. Она была нарисована во всей своей красе. Худоба, благодаря светотеням, оставляла впечатление совершенности. Еще недавно архитектор Ле Корбузье разработал единую систему величин, которую назвал модуларом. За основу был взят средний рост человека, равный 175 см. Гера подходила под это измерение. Художнику явно не нужно было идти на поводу канонов, строя геометрически пропорциональную фигуру.

«На картине Гера более естественна, чем на самом деле. Интересно, кто это ее так нарисовал. Наверняка человек, который хорошо знает ее», — подумал он вслух, сам того не ожидая.

«Правда, моя внучка очень красива!» — утвердительно вставила бабушка Рая.

«Это Рэн меня так красиво нарисовал», — неся стаканы с блюдцами и кусочками оставшегося торта на подносе, сказала Гера.

«Она похожа на вас. Такой же ангел, как и вы».

«Ты мне льстишь, — рассмеялась бабушка Рая. — В старости нет никакой красоты. Но я была очень красивой в молодости… Дедушка Геры…».

Гера остановила бабушку, прекрасно зная, что та, начав рассказывать о дедушке, уже не остановится. В семье у них на самом деле царил всегда культ дедушки Крона. Бабушка занималась музыкой и сочинила сонату, которая больше походила на гимн. С дедом никто из детей не смог ужиться, рано или поздно все покинули отчий дом. Он был очень строг, и зациклен на своей правоте. Любил, когда ему поклонялись и чтили. Непослушание отвергал. Мать Геры забеременела от человека, который просил руки дочери у Крона, но тот отказал: не пристало простому рабочему парню жениться на девушке ученого человека. Но мать Геры любила и всем сердцем желала своего возлюбленного. Однажды они вместе согрешили. Вследствие той порочной ночи, родилась Гера, невинное дитя. Дедушка был очень зол, когда узнал о беременности, и выгнал дочь из дому. Лишь после тяжелых родов, из-за которых мать Геры умерла, дедушка решил взять на свое попечение внучку. С парнем никто этого не согласовал, да и вряд ли он был бы против. В тот момент он вовсе не думал о своей дочери. Родители отца Геры забеспокоились, думая, что сын их теряет рассудок. Было решено обратиться к психиатру за помощью. Долгое время отец Геры лечился в клинике, но что было дальше неизвестно.

«Дедушка Геры…», — снова начала было разговор бабушка Рая, но ее уже никто не желал слушать. Незаметно встала, показала язык, пошла в спальню, выпила снотворное, но долго не могла заснуть.

После этого вечера Гарри стал часто посещать Рэна. Встречались и в мастерской. Иногда он позировал вместе с Герой. Тот рисовал образы, передавая душевную красоту через телесную наготу. Живая плоть всегда связана с душой. Чувства кроются внутри. Каждая поза, движение выдают именно те эмоции, которые переживаются в данный миг. Тело действует под влиянием чувств и разума. Движения перемежаются. Первое время он мирно стоял возле холста, смотрел на Геру и Гарри, старался не отвлекаться, продолжал рисовать. Тогда Рэн был лишь художником: рисовал их двоих обнаженными вместе и порознь. Но постепенно желание овладевало им: с каждым днем все больше и больше влюблялся в образы, созданные им самим.

Сильная летняя жара в середине июля оглушала, затуманивала рассудок. Рэн превращался постепенно в Дена, начинал мыслить его категориями. Раздвоение происходило ежесекундно. Как-то вечером, уже неизвестно кто из них, прошелся по центральному проспекту. Всегда знал, где можно снять девушку и купить наркотики, но никогда не делал этого. Раннее и в мыслях не было, что когда-нибудь решится на такое. Теперь многое изменилось. Ноги сами несли его в ту сторону, где стояли под фонарями проститутки в красных обтягивающих мини-юбках. Почему-то в этом месте собирались все молодые и красивые. Руководил же процессом трансвестит Кармен, который уже не продавался, а лишь помогал выбирать из девушек самую подходящую.

Рядом с ними стояли мелкие наркодиллеры. Захотелось впервые в жизни попробовать наркотик. Он подошел к одному из продавцов и тихо спросил: «Есть товар?» Перед ним стоял маленький кругленький человек с лысиной. Ден отметил про себя, что этого наверняка здесь зовут карапузом. Тот предложил пройтись с ним. Дойдя до пивного бара, карапуз остановил его, а сам вошел. Через минуты две вышел высокий байкер. Названная цена его устраивала. Сделка была совершена молча. Положив пакетик себе в карман, вернулся домой. Не снимая с себя одежды, двинулся к столу, чтобы попробовать похожий на леденец ЛСД. Положил себе на язык. Верил, что зависимости у него никогда не будет. Не задавался вопросом о том, откуда на черном рынке появились эти таблетки от скуки. Это его меньше всего интересовало. Просто хотел поэкспериментировать.

За первым опытом последовал второй. Практически каждую неделю по два, а то и три раза он шел к своему байкеру, покупал дозу. Стал постепенно делить действительность на мир снов и мир иллюзий, мешающих или помогающих узреть истину. Сомнения тихо закрадывались к нему в душу, подходили близко, томили и оглушали разум. Казалось, что все в этом мире лишь предрассудки. Но, чем больше времени проходило, тем больше верил он этому своему видению. У прошлого есть свойство: оно становится призрачным, и, тем не менее, более правдоподобным. Рэн погружался в безвременье. И лишь одна Гера находилась рядом. Для него, она всегда была олицетворением благородства и порока. Будто в ней боролись две противоположные силы. Смятение и хаос, из которых появилась она, жили в ней, продолжали свое существование. Была по гороскопу Весами, но было нечто и от Близнецов: оба знака являются знаками Воздуха. Она была вспыльчива, и в то же время в ней присутствовало интеллектуальное начало. Гера была безумно ранимым человеком. Всегда скрывала под улыбкой свои пессимистические настроения. Была женщиной для всех, но никому не принадлежала. Внутренняя борьба не давала ей справиться со своим одиночеством. Смятение приводило ее к желанию уйти, отбросить реальное восприятие мира. Была в поисках простого человеческого тепла, но одновременно твердила о том, что ей не нравится, когда к ней прикасаются и целуют. При этом говорила, что ей не привыкать к ласкам. Старалась казаться более сухой, чем была на самом деле.

В мастерской все кружилось. Картины принимали гротескные угрожающие формы. Рэн видел, как за дверью вырисовываются теперь трава, деревья и птицы. Стены плавно переходили в заросли. Он шел всегда туда, а за ним следовали и его самые близкие друзья. Мир, который он видел, был влажным, тяжелым и холодным. Видел себя, Геру и Гарри нагими. И все это было естественное. Тот мир, в который он вступал, представлял собой нечто демоническое. Чувство подавленности и общая слабость отупляли. Он осознавал, что больше ничего не воспринимает, не мог построить логическую цепочку, разнообразные мысли не оставляли его в покое. Он был художником, который перестал рисовать — и последнее было хуже всего. Ден был демоном, который покорял его волю. Рэн чувствовал свою незащищенность перед ним. Если раньше он мог отдать свое напряжение, освободиться от всего угнетающего, то теперь все было намного хуже: он не мог ничего поделать. Хотя и рисовал, но на холсте ничего не отражалось. Создавалось ощущение, что карандаш не соприкасается с листом бумаги. Но все равно не сдавался, продолжал творить, создавая иллюзию о женщине, которая была царицей над смертными и богами. Он стоял посередине между сознательным и бессознательным. Все вытекало из последнего: язык говорил, движения делались, мысли собирались, чувства ощущались. Рэн как человек уходил на второй план. Терялся в догадках, кто он есть, куда стремится. «Неужели я схожу с ума? Почему?», — спрашивал он себя. Всегда считал себя «обыкновенным человеком». После появления в его жизни Дена все менялось. В этом винил Геру и Гарри. Рэн был между ними, посередине. Сзади находился Гарри, а спереди — Гера. Гарри он чувствовал, а Геру видел. Гера воздействовала на сознание, доводила до безумия. Влияние чувств можно осмыслить только после того, как их потенциал гаснет. Воздействие увиденного поддается осмыслению здесь и сейчас. Казалось, что это происходило в реальности. После того, как приходил в себя, все равно помнил все происходящее под влиянием ЛСД. В то время как это было всего лишь трипом. В очередном путешествии в гиперреальность, Рэну показалось, как Гарри вдруг посмотрел на него и после минутного молчания сказал: «Мне интересно, почему Рэн никогда не раздевается? Что он прячет?» И обратившись к Гере, спросил: «Как думаешь, не лучше ли, чтобы мы втроем были голые? Так не будем чувствовать себя ущемленными». Сначала Гера, так она делала всегда, громко засмеялась. А потом, резко замолчав, посмотрела на Рэна. Молчание длилось долго. Через некоторое время встала, подошла к нему, стала расстегивать пуговицы сорочки, хихикая под нос и одновременно целуя его в шею. Рэн хотел что-то сказать, возразить, но не мог. Казалось, Гера вселяла в него безумие. Карандаш упал на пол. Рэн закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, как его обнимают с двух сторон. Гера и Гарри безудержно целовали, ласкали, облизывали все его тело. Это было слияние с природой, пляской среди лесов и долин, мгновение безумия. В этих объятиях был весь мир с добром и злом, красотой и уродством. Последующие оргии сопровождались всегда вином, смехом и танцами. Этот мир, в котором жили они втроем, был совсем иным. Они могли ни о чем не помнить, окружение давало возможность забыться.

Но все эти половые акты были желанием показать себя или произвести впечатление. Отсутствовали чувства. В одном лишь этом веселье Рэн не мог найти свое счастье. С каждым днем чувствовал себя все более одиноким. Постепенно понимал, что Гера и Гарри не смогут дать ему желаемого. Он углублялся в себя, временами нервы подводили его, желал бросить все и бежать далеко. Но было поздно. Завтрашний день вновь приходил на смену сегодняшнему, но будущее не наступало никогда. Все повторялось, и в этом круговороте событий Рэн чувствовал себя чужим. Середина, во всем виделась ему половина. Все чаще стало мерещиться, как в его тело вонзают гвозди. С одной стороны стояла Гера, с другой Гарри. Знал свое тело, разделенное на четыре части: прошлое, будущее, отдаленные настоящие. И в этом отдаленном настоящем стояли двое: с одной стороны она, а с другой стороны он. Три разных судьбы, объединенных одной целью под названием смерть. Им нужно было умереть. Гера внушала безумие. Негативные мысли, вызванные тошнотворной полнотой зримых феноменов, выстраивались в некий ряд, создавая более насыщенные образы. Реальность смешивалась с воображением, и снова Рэн находил эту точку в середине, которая разделяла два мира. Неправильный шаг — и он окажется перед фактом.

И вдруг им овладело страшное желание убить. Убить их двоих, лишить жизни зверски, уничтожить, прикончить, умертвить… Где-то в подсознании он понимал, что за этим его желанием следует. Однако важно ли это было в тот момент? Неудачная попытка стать свободными должна была обернуться гибелью. Этот мужчина и эта женщина — уже не жильцы, и это бросалось в глаза. То, что должно произойти, неминуемо. Но как убить и при этом остаться чистым? Эта тема томила его… И он нашел решение. Он вспомнил, как в художественном училище один его знакомый читал книгу Томаса де Квинси «Убийство как одно из изящных искусств». Тогда он с удивлением для себя открыл, что в Англии существует клуб ценителей и поклонников различных способов кровопролития. Сейчас, вспоминая это короткое эссе, все больше начал поддаваться этому преступному желанию. Идея постепенно овладевала им, и по ходу он строил план. Он начинал понимать, что убийство может быть изящным искусством, а как художник, живущий и дышащий творчеством, он не мог не оценить этого. Он впитывал каждую строку эссе, не раз цитировал целые отрывки. Приходил к мысли, что быть убитым не так уж и плохо. Убивают лишь тех, кто из себя что-то представляет. В последних своих картинах он стал рисовать Геру и Генриха убитыми. Он убивал их на картинах, описывал разные возможности: отравление ядом, дуэль, виселица…

Но могла ли его идея воплотиться в действительности? Что такое для художника объективная реальность, которой он всячески старается избежать? Где важнее не быть убийцей? Задавшись одним вопросом, теряешь возможность остановиться. За первым всегда следует второй — таков принцип бытия. Хотя не следует забывать, что конец всегда предвещает начало. В круговороте мы всегда приходим к отправной точке. Жизнь похожа на ралли: ты едешь по дорогам общественного пользования, в специальных местах прибавляя скорость. Жизнь — это бег: ты бежишь, соперничая с другими, для того чтобы первым добежать до финиша. Жизнь как спорт: ты борешься за право первенства в том, в чем были до тебя первыми другие. Реальность представляется желаемой. Жизнь — загадка, каждая разгаданность вносит все больше таинства.

Поразительно, что во все эти свои фантазии он со временем поверил и не заметил, как от него все время отдаляются настоящие Гера и Гарри. Однажды, это было приблизительно в конце августа — начале сентября (на часах было ровно два часа дня, хотя время остановилось из-за того, что сели батарейки), когда он по-прежнему рисовал в своей мастерской, в дверь постучалась почтальонша. Он открыл дверь, ему вручили конверт с письмом. Заплатив и подписавшись, что получил, открыл конверт. Там было приглашение на свадьбу Гарри и Геры и маленькое письмо от нее. Объясняла, как такое могло произойти. Оказывается в свое время неоднократно просила, чтобы Рэн уделил ей внимание, но он был все время погружен в свои мысли. Отсутствовал. Звонила ему, а он даже не пытался взять трубку и поговорить. Гера ругала его, что у него никогда для нее не было времени. А в конце написала следующие строки:

«Дорогой Рэн. Я знаю, что это для тебя шокирующе. Поверь, я также не понимала, не могла предвидеть. Встреча с Гарри изменила мое видение жизни. Я мечтала о таком мужчине всегда, рядом с ним чувствую себя спокойно и защищенно. Прости нас. Мне бы очень хотелось, чтобы ты понял и остался для нас хорошим другом, родным человеком. Пожалуйста, обещай, что придешь. Я и Гарри будем ждать тебя».

Прочитав письмо до конца, отложил в сторону. Подошел к холсту, взял кисть и начал рисовать красной краской пятно на лицах мужчины и женщины на картине. Тонким мазком, еле заметными движениями рук, провел по щеке улыбающейся дамы. На мгновенье на его лице появилась ответная улыбка, но после исчезла. До того, чтобы завершить картину, оставалось очень мало времени. На этот портрет у него ушло около трех с половиной месяцев. Мысли его были далеки. Внешне остался невозмутим. Вдруг что-то сильно кольнуло в груди. Сердце болело. В порыве ярости или безрассудства бросил холст на пол, упал на колени и, взяв ножницы, стал резать полотно на мелкие куски, то и дело вытирая щеку ладонью. Отныне двое перестали существовать для него. Поймал себя на мысли: «Не этого ль ты желал?» На этот вопрос ничего не ответил. Хоть и ожидал такого конца, все равно было больно осознавать свершённость желания.

«Честное» Правосудие

Подошел я к опушке лесной.

Тише, сердце, внемли!

Тут светло, а там в глубине —

Словно весь мрак земли.

Роберт Фрост.

Утром девятого дня десятого месяца в мастерскую ворвались полицейские в форме. Не объясняя ничего, они разбудили спящего Рэна и произнесли наизусть заученные слова: «Каждое Ваше слово может быть использовано против Вас». Он предложил объясниться, но ничего ему не сказали, а просто попросили пройти с ними в участок. Согласился, попросив дать ему возможность одеться и побриться. Ему разрешили лишь одеться, и пока он, выигрывая секунды, медленно одевался, трое смотрели на картины и любовались, спрашивали у него, каково рисовать. Рэн на этот вопрос никак не мог ответить, только спросил: «А каково быть полицейским?» Те поняли, что заданный вопрос неправильный и промолчали. Когда надели на него наручники и выволокли из мастерской, он поблагодарил за то, что с ним столь корректно обходятся, и спросил, со всеми ли они так галантны. Ему ответили с сарказмом, что лишь с такими худыми художниками, как он. Тогда возник вопрос, много ли худых художников они водили в участок, на что был ответ: «Нет. Была одна. Яйца своему любовнику отрезала за то, что тот ей изменил с красивой стройной брюнеткой. А кровью его на холсте портрет ему нарисовала». «Она была толстой, а вовсе не худой», — дополнил второй. А третий вовсе заметил, что женщина — художница, а не художник. Разгорелся спор между первым и третьим о том, что и женщина тоже может называться художником. Второй, чтобы утихомирить спор, резко сменил тему художника на тему о формах тела. Все эту историю вспоминали невозмутимо и мирно. Только Рэн, перед чьим взором появилась это жуткая картина, остолбенел на мгновенье: неужели и такое в жизни бывает? Но его успокоили тем, что еще не то услышит и увидит в тюрьме. Тут первый поглядел на Рэна и спросил: «Вы не понимаете, что заподозрены в убийстве? Это не шутки. Разговор, который начали, может быть использован против Вас. Мой совет: лучше молчите и ничего не говорите. А мы постараемся забыть ваши реплики».

На протяжении всего пути Рэн молчал. Смотрел из окна полицейской машины и думал, о каком убийстве может идти речь. Он на самом деле не понимал, что случилось. А если не виноват, то в скором времени его отпустят. Просто допросят и, увидев, что не виноват, отпустят. «Спокойствие. Нужно оставаться трезвым в любом случае. Может быть, начнут запугивать, но рассудок терять в любом случае не стоит», — говорил он себе. В участке следователь долго смотрел Рэну в глаза, словно выискивая в них информацию. Ни о чем не спросил, ничего не сказал. Следователь попался благородный. Предложил не давать показаний, а для начала кому-нибудь позвонить и попросить, чтобы для него нашли хорошего адвоката. Рэн, недолго думая, набрал номер бабушки. Как и ожидал, к трубке подошла мама. Он тихим голосом, не вызывая в ней тревоги, начав издалека, подошел к самой сути. Боялся, что сказанное может вызвать в ней бурные эмоции. Так и случилось. Такие новости всегда воспринимаются с болью в душе и с тревогой. И все же Рэн, будто сам чего-то опасаясь, но не теряя самоконтроля, сказал:

«Мама, я не знаю почему, мне еще ничего не говорят. Я ничего преступного не сделал, но меня задержали. Возможно посадят в тюрьму. Нужен адвокат. Не хочу давать показания без защитника. Если можешь, приезжай. Твой сын — подсудимый».

Мать, ничего не поняла в таком состоянии. Но услышав от сына слова «тюрьма» и «адвокат», пообещала в скором времени приехать в участок. Была на месте через четыре часа. Просила повидаться с сыном. Ей передали, что это пока невозможно: «Арестант сейчас находится в камере под строгим наблюдением. Приходите завтра». Тогда она попросила поговорить со следователем, узнать, что и как. Ей работница тихо шепнула на ухо, что сейчас не стоит, лучше нанять хорошего адвоката, преступление тяжелое. Мать вскрикнула и сказала, что сын ее не мог и мухи обидеть. «Может быть, вы и правы, — ответили ей. — Да только дело очень серьезное, стоит побеспокоиться».

Судебное заседание было назначено сразу же после новогодних праздников. Рэна так и не выпустили, хотя могли. Адвокат, которого мама наняла, за свое дело попросил достаточно крупные деньги. Ей пришлось продать несколько старинных драгоценностей, чтобы тому угодить. Об адвокате говорили, что проигранных дел у него два. А за последние десять лет и вовсе не проигрывал. Он берется даже за такие дела, в которых вовсе нет шанса выиграть. Однако даже самый сильный адвокат порой может оказаться бессильным. Рассмотрение преступления началось без опозданий. Когда судья вошел, то все встали для приветствия. Теперь Рэн внимательно смотрел на всех собравшихся и мало кого узнавал. Была мать, чье ненакрашенное лицо казалось постаревшим. Она была в боевом настроении, держалась мужественно. Он смотрел на нее и ловил себя на мысли, что годы изменили ее. Больше мать не является той женщиной, которая по вечерам читала стихи, играла на пианино, пела старинные песни. Словно иллюзия растаяла. Вспомнилось, как однажды, раздраженный ее поведением, бесцеремонно высказал все, что думалось, в лицо. Тогда мать тихо встала и подошла к нему, погладила по голове и тихо прошептала: «Ты думаешь, что я ничего не понимаю? Я знаю все и даже больше, чем должна была бы знать. Невозможно ничего скрыть. Только одно пусть будет тебе известно: делай все, чтобы украсить жизнь, а не уничтожай то прекрасное, что дано тебе». Теперь понимал, что мать вовсе не скрывала правды от него, а лишь желала внести в его жизнь радость и веселье, даже в те минуты, когда вокруг была одна печаль. Это шло от бабушки, которая теперь сильно болела и лежала, не вставая практически целыми днями. Мать ухаживала за ней все эти годы, ничего не говоря, не мешая Рэну заниматься любимым делом и строить свою личную жизнь. Он вспомнил деревню и годы войны. Перед глазами появились соседки, которые одна за другой выбегали на улицу, рыдая во всю мощь, оплакивая своих мужей, сыновей и любимых мужчин. Во время войны, в годы холода и темноты не хватало денег на гробы, и хоронили кого на досках, а кого и просто, завернув в саван. Все были сплочены единым горем, которое распространилось повсюду и вошло в каждый дом.

Теперь он видел мать совсем другой. Взгляд ее был не таким ласковым и веселым как раньше. Полуседые волосы, собранные в косичку, придавали ей особый шарм. Морщинки возле зеленых глаз. Отощавшая и, тем не менее, стройная, она немало выплакала слез за эти несколько месяцев, из-за чего было ощущение, будто на глазах появилась какая-то пелена. Она смотрела на всех собравшихся будто вскользь. Была ли в этом ее опустошенном взгляде ненависть к окружающим, ко всему человечеству? Думала ли она в эти минуты, что жизнь всегда преподносила ей неприятные сюрпризы? Задавалась ли вопросом, почему у нее всегда не складывалась жизнь или жаловалась на жестокость судьбы? Скорее нет, чем да. Но теперь, сидя без движения на стуле, смотря и следя за происходящим, она закрывала глаза и мысленно повторяла себе, что ни в коем случае нельзя сдаваться. Из собравшихся людей только ей было так больно, только в ней чувствовалась напряженность.

Рэн долго смотрел на нее. И хотя судья допрашивал обе стороны, обвинителей и защитников, звук их речи как будто был приглушен. Долетали до него обрывочные вопросы судьи и ответы допрашиваемых: «Это он виноват. Последнее время он себя странно вел. Ревновал очень сильно мою внучку», — говорила бабушка Рая. «Он и мухи никогда не обидел. А здесь целая толпа народа. Вы слепы, если не видите», — отвечала мать. «Во всем виновата церковь. Тьфу на духовенство Ваше, — кричал сосед с третьего этажа. — Он художник. Посудите сами, откуда у него возможность поджечь церковь». А подруга бабушки Раи трезвым голосом объясняла бессмыслицы: «Понимаете, она старая женщина. Мы остались дома, чтобы не ездить с ним. Ей было бы тяжело. Мы остались дома… Церковь была сожжена… Ревность… Он — художник… От гениальности до помешательства — один шаг». Многие приходили и уходили, давали показания. Но ни у кого в речи не было рассудительности. Теперь Рэн постепенно стал понимать, в чем его обвиняют, но это было бессмысленное обвинение.

Перед его глазами пронеслось видение. Звучит музыка французского композитора Жан Батиста Люлли. Почему-то он был уверен, что именно эту музыку она выберет для своей свадьбы. Двери медленно открываются, и входит невеста. Светло-розовое платье с воротником Медичи было сшито из шелка, богато украшено тонкой вышивкой и золотом. Почему именно розовый цвет? Это красный, разбавленный с белым. Два цвета в одном: тайна и победа над злыми духами, страсть и невинность, красота и радость. На ней были те самые бусы с жемчугами, которые остались ей на память от мамы. Она не раз их показывала, объясняя, что жемчуг хранит в себе космическую жизнь и является соединением огня и воды. Кольцо из слияния «непьянеющего» камня любви аметиста, «подсказывающего» топаза и белого золота. Хрустальные туфельки на тонких шпильках делали ее выше ростом, она шла грациозно. Два ангелочка держали ее длинную фату. Она смотрела прямо, улыбалась своему жениху. Лицо Гарри светилось счастьем. Кажется, он думал о том, что это чудо, которое спустилось с небес, шло прямо ему в объятия. Заслуживал ли он этого счастья, думалось ему, подобно тем многочисленным людям, которые, затаив дыхание ожидали этого момента в своей жизни. Ученые уверяют, что любовь живет три года, а всю остальную жизнь люди просто ищут в минувших чувствах себе приют. Тогда и возникает вопрос: умеют ли люди любить? И большинство скорее ответят «нет», чем «да». Но в эту минуту в церкви никто не думает, что жених и невеста будут делать расчеты о том, сколько протянет их любовь. Гарри и Гера были счастливы. Пусть даже несколько минут, до того, как церковь была подожжена. Но как и кому пришло в голову сжечь этот храм Божий и именно в этот день, оставалось загадкой.

Судья вызвал и обвиняемого для допроса. Рэн встал и посмотрел на судью. «Обещаете, что будете говорить правду и только правду?», — снова произнес судья уже который раз: видимо на суде так было принято. Рэн пообещал, что будет отвечать на все вопросы и не уклоняться от правды.

«Так вы уверяете, Гера была вашей подругой, но спустя некоторое время случайно узнали о том, что она выходит замуж за вашего друга? Какие чувства вы испытали тогда? Не думали ли о том, чтобы убить их?»

«Это мысль меня посещала раньше, когда я не сознавая того, начал ревновать их друг к другу. Мне казалось, что я был посередине. Я был очень близок и со своим другом, и со своей подругой. Это было очень сложно…»

«Только что, вы сказали, что ощущали чувство ревности и думали раньше о том, чтобы убить их. Эти ваши мысли приходили к вам единожды?»

«Нет. Я думал об этом долго. Перебирал все виды убийства. Прочел много книг о том, как искусно можно убить. Но…»

«Это он убил мою внучку! Ах ты подонок!».

«Мой сын этого не делал. Дайте ему докончить».

«Молчание. Если еще что-нибудь скажете, то заплатите штраф. Продолжайте».

«Для меня все было закончено тогда, когда узнал, что они будут вместе».

«Что вы делали в тот день?»

«Я рисовал портреты двух исторических личностей. В основу легли лица Геры и Гарри».

«Что сделали после того, как получили письмо с приглашением?»

«Уничтожил полотно. Это было то, что объединяло нас. С этого дня я должен был жить своей жизнью, а они своей. Но, видимо, добрый Бог читает человеческие мысли. Мы желаем, а он распоряжается».

«Вы — верующий?».

«Я верую, что Бога нет. Но отрицание, усугубляет веру в его существование. Я не верю церкви. Они работают для того, чтобы люди стали ведомыми. Их принцип — создать авторитет».

«Мы нашли у вас дома картину Иисуса. Вы изобразили его полностью голым и обрезанным. Хотели показать в своей картине, что он еврей?»

«Для людей было бы лучше, если бы половой орган у Иисуса отсутствовал. Поэтому большинство художников это скрывали под белым материалом. Но это ведь не так. Он был иудеем и рожден был, по легенде, в которую сложно поверить, от самого Яхве. Неужели ни у кого из здесь присутствующих не вызывала интереса абсолютная нагота. На эротических фотографиях скрываются половые органы, чтобы возникло желание содрать все и посмотреть на красоту природы. Тело человека — красота. Иисус никогда не скрывал своей неземной красоты, он был таким человеком, как мы все. Разница лишь в том, что он верил в то, что его отец — Яхве, а я не верю в это, хотя отца своего настоящего никогда не видел. Мать, а может, и ты зачала меня от Бога? Может и я есть новый мессия? И мне, не поняв это, придется уйти. Теперь не иудеи восстали против меня, а сами христиане. Не заходил я в храм, не исповедовал новую веру…»

«Господин судья! Позвольте мне снять этот вопрос. Мой подзащитный не должен отвечать на этот вопрос. Это ничего общего не имеет с делом».

«Хорошо. Есть ли у обвиняющей стороны вопросы?»

«Вы несете ответственность за преступление?»

«За идею, поданную Богу — да. За совершение — нет».

«Вы отрицаете, что церковь была уничтожена по вашей вине».

«Как я могу отрицать и утверждать то, чего я не делал?»

«Тогда скажите, почему вы не пошли на свадьбу и что делали в тот день?»

«Я говорил. Получив письмо, понял, что отныне Гера и Гарри мертвы для меня. Вы бы пошли на свадьбу к человеку, которого любили так, как не полюбите уже никогда. Я не смог пойти. Не хватило мужества. Заперся в своей мастерской, пил, работал. Хотите узнать больше? Мастурбировал и кончал перед своими картинами. Лица многих смотрели на меня, желали меня, а я их. А после снова рисовал. Вечером того же дня пошел в бар, выпить за упокой души своих друзей, которых похоронил раньше, чем они умерли. Мне тяжело говорить, вспоминать. Вы не знали всей правды, а вопросы не могут помочь узнать истину. Каждый вопрос лишь прибавляет доводов и сомнений. Верите или нет, но я не убивал их. Мысли не способны совершать поступки. Мы не лежим под деревом, выполняющим все наши пожелания. Сколько раз думал и о своей смерти… Бог решил сохранить мне жизнь за то, что я всегда ему подаю заманчивые идеи…».

На этом заседание было закончено. Ждали приговора. Адвокат начал разговор с Рэном с того, что судья всегда ценит искренность и правду. Но не всегда возможно предугадать, как завершится суд. «Думается, что на первом заседании все не закончится. — Потом шутя добавил. — Бога невозможно посадить за решетку. Всегда человеку приходится расплачиваться за его поступки. Это было всегда: он пошалит, а мы платим потом по счетам. Бог хоть и отец, но малое дитя. Мы созданы для его забавы. Наиграется с нами, мы наскучим, отбросит в сторону и новое придумает».

Адвокат был прав. Судья решения не принял. Было назначено еще одно слушание дела. Во второй раз Рэн стоял перед судом, ни о чем не думая. Все было смутно. Молчание — тревожная немота. Он еле сдерживал свои эмоции. На глазах появлялись слезы, но он не давал себе воли. По-прежнему рядом с ним стояли Гера и Гарри, но теперь они были просто призраками, видениями из прошлого. Память. Воспоминания овладевали им. Ощущение прикованности цепью. Лирический герой следовал за колесницей амура. Лишенный свободы, приговоренный к смерти. Харон, перевозящий души по водам подземных рек, был прикован. Прометей, заботящийся о людях, слепленных из глины, тоже был прикован. Закован в цепи и Рэн, обыкновенный парень, который любил рисовать, и с которым сыграли злую шутку.

Адвокат на сей раз говорил больше, приводил доводы в пользу непричастности Рэна, но все было снова недоказуемо. Правда всплывала наружу, но все боялись произнести ее вслух. Разлад шел из самой церкви. Виноваты были сами служители, но легче было осудить простого смертного, чем облаченных в рясу. Что за тайна хранилась в этой церкви, так и осталось неизвестным. Рэн был осужден и лишен свободы за тяжкое преступление: предумышленное убийство огромного количества людей. Список жертв был бесконечен, поэтому и годы лишения свободы были ужасно долгим: на всю оставшуюся жизнь.

Тессеракт — платоново тело

Во дворце из красного рубина

Прислушиваюсь к звучанию самого первого слога.

Радостно наблюдать пляску иллюзий —

Обольстительных дев явлений.

Чогъям Ринпоче Трунгпа.

Когда Рэн впервые вошел в тюремную камеру, никого не было. Он был наедине с самим собой, углубленный в свои воспоминания. Вначале постарался адаптироваться, понять куда попал, в чем причина. Если раньше думал о том, что все это проделки Бога, то теперь на сцене появлялся сам Дьявол. Он снова стоял посередине, между ангелом и бесом. Будто на его плечах сидели они и спорили о том, кому принадлежит его душа. Тело никого не волновало, будто в нем не видели ничего ценного. Тело его рано или поздно опустится в землю, там и будет, пока не останутся от него лишь кости. Душа же всегда будет витать в облаках и смотреть сверху на все, что когда-то его интересовало, и к чему был безразличен. Интересно, каким кажется пространство и время Душе, ведь мы, живя в теле, обращаем внимание лишь на то, что соприкасается с нашим Телом. Мы видим глазами, слышим ушами и ощущаем руками. Как дело обстоит у Души, у которой нет тела? Может быть, для того и создана жизнь, чтобы распознать, а после перейти в иное пространство, но уже с полученным опытом о том, что нас всегда будет окружать. Душа хоть и слепа, но она просвещенная. Рэн ловил себя на мысли: «Человек живет на белом свете для того, чтобы после умереть. Душа в теле несвободна, как я ныне в этой тюремной камере. Поэтому, живя в трехмерном пространстве, я не умею видеть невидимое. Но стоит Душе освободиться, как она, сохраняя полученный опыт, сможет увидеть трехмерное пространство через четырехмерное». В его памяти всплыла встреча с человеком, который считал себя ясновидящим. Понимал одно: когда тот встал между двумя пространствами, пережив клиническую смерть, ему открылась истина, и он стал смотреть на реальность как бы со стороны. Время слилось в единое целое для Кольбе, так звали ясновидящего, и существовало «здесь и сейчас». Теперь и для Рэна в этой скованной жизни существовало единое пространство и время, где невозможно пережить и прочувствовать секунды, минуты, вечность.

Сразу же после того, как Рэн сел в тюрьму, мама вручила ему запечатанное письмо, которое было написано до того, как он родился, где-то на четыре месяца раньше. Было видно, что почерк принадлежит человеку, который писал дрожа и с передышками. Это было письмо отца, адресованное ему. Это было письмо, которое матери следовало бы вручить раньше, но она колебалась, не знала, как это сделать. Не читала письма: поклялась перед постелью умирающего, что вручит, но когда, не было сказано. Думала, что напишет сама письмо и передаст оба тогда, когда придет и ее время оказаться рядом с любимым. Передавая письмо, она призналась: «Я хотела, чтобы ты прочитал его письмо тогда, когда мы с небес будем следить за тобой и радоваться твоим успехам». Но это были лишь мечты, в реальности получилось иначе. «Я часто стану писать тебе письма», — промолвила в тот день под конец мать, вытирая белым платком слезы на глазах. — Хотя кто знает, какие еще сюрпризы может преподнести жизнь».

Письмо отца к сыну было маленьким, но именно тогда он понял, кем был отец, который ворвался в его жизнь с опозданием на целую вечность. Это письмо и помогло ему вначале адаптироваться к новой жизни. Отец писал:

«Где бы ты ни был, помни: мир принадлежит мужчинам. Женщина создана лишь для того, чтобы украсить нашу жизнь. Изначально мы жили без нее, не ведая, что такое творение возможно. Я часто думаю о сотворении Адама и Евы и о причине того, что она была создана красивой, умной и мыслящей иначе. Я не нахожу ответа. Может потом, когда-нибудь, в иной жизни, мне доведется понять. Не знаю, о чем тебе писать, ведь ты еще не родился, и не знаю, как к тебе обратиться. Ведь у тебя еще нет имени. Сказать: „Здравствуй, никто“, — тоже не могу. Ты еще даже не человек. Но ты — мой сын и будешь носить фамилию мою. Давать наставления не стану, просто скажу: будь умницей, береги себя и мать. Я умираю, не успев для тебя ничего сделать. Но буду молиться за тебя и следить, чтобы добро не оставило тебя своей милостью».

Рэн не дочитал до конца в тот день письма, отложил и посмотрел вокруг, потом тихо прошептал, но так, как будто отец должен был это услышать: «Папа, ты не тому молился». В ответ была лишь тишина, могучая и ничтожная, душераздирающая. Вырвавшиеся слова заставили его почувствовать ту необъяснимую любовь, которую он всю жизнь питал к отцу. Теперь он был в его объятиях, он держал письмо в своих руках и тихо произносил что-то, но это никому не дано было услышать. Отец был рядом, но очень далеко, в ином измерении.

Чем больше времени находился один, как в замурованном склепе, тем больше отдалялся от людей. Лишь во время еды выходил, общался с некоторыми из тех, кто тоже сидел в этой тюрьме. Никто не верил, что он не совершал преступления. Говорили с ним на тюремном жаргоне, к которому он постепенно стал привыкать. Подружился с одним бойцом, который объяснил ему законы и порядки и часто был рядом. Научили способу нелегальной связи между камерами, которую называли «конь», передавались и маленькие вещи. В карты играть он отказался. В итоге все приняли, что он мужик, и он понял, что здесь надо жить по понятиям, которые приняты негласным тюремным законом. Не обошлось и без драк. Один из арестантов, который сидел за распространение наркотиков, подошел к нему и что-то резко сказал, вроде того, что он является козлом. В тюрьме козел — каста очень низкая. Это те люди, которые согласились сотрудничать с законниками. Рэн уже знал это и понимал, что такое прощать нельзя. Оставалось одно: ударить, избить арестанта, что, по сути, очень опасно, но опаснее было пропустить сказанное мимо ушей. Последствий после драки не было. Конечно, потому, что Рэн повел себя правильно.

Со временем к нему пришло осознание того, что совсем один и без дела в камере сойдет с ума. И тогда день за днем стал исследовать углы комнаты, нашел мел и очертил четырехмерное пространство, определились три основные координаты, изменил видение комнаты в нужном для себя русле, соединил пространство со светом, который просачивался из окна, встал посередине и начал ждать. Ничего не случилось. Что-то было сделано не так. Он начал думать, но ничего не приходило ему в голову. Однако со временем стал понимать, что у него нет цели. А для того, чтобы была цель, он для начала должен был осознать, чего хочет. Для понимания же своего желания ему надо было бы попытаться определить для себя, кто он есть. И, задавшись этим вопросом, он заметит: «Вроде как обыкновенный человек: две ноги, две руки, голова, туловище, детородный орган. Возможно человек. Чувства, эмоции, ощущения, мысли?»

Когда-то, еще не так давно, но и это время невозможно было считать ближайшим, в руки Рэна попалась книга философа Алана Уотса. Теперь на память приходили отрывки из этой книги. Казалось только, что не он читал те строки, а Мастер. Померещилось, что сидит он по-прежнему перед учителем, слушает, как тот читает. Слышал отчетливо голос своего Мастера… Это было очень приятно… Мастер читал отрывок за отрывком тихим голосом, как будто открывал тайну, о которой следовало бы молчать. Временами он вовсе читал шепотом, и голос его еле доносился. Тогда Рэн напрягался в желании что-то услышать, а когда не понимал, то задавал вопросы. Естественно Мастеру было трудно услышать его, ведь в реальности они были отдалены друг от друга. Но порой самым лучшим ответом может быть молчание.

Голосом Мастера говорил Алан Уотс. Он рассказывал о том, что у человека есть тело, и поэтому всегда существует что-то снаружи. Если бы снаружи ничего не было, мы бы не смогли заметить различие между тем, что снаружи, и тем, что внутри. Рэн слушал и постепенно вспоминал роман Роберта Хайнлайна «Дорога славы». Там искусно описывалась гиперразмерная посуда, которая была изнутри больше, чем снаружи. Рэн четко представлял, как человеческое тело может быть изнутри больше, чем снаружи. С детства думал, что как все люди живут во Вселенной, так и вся Вселенная живет в одном человеке. Он представлял нечто, но не мог признаться себе, что это и есть теория четырехмерного пространства. Обнаружил, что тело человека — тессеракт. Снаружи он один, а изнутри совсем другой. Посмотрев на лабиринт изнутри, можно не найти выхода, в то время как снаружи видны все входы и выходы. Душа человека, которая замурована в теле, ищет выхода, но обнаруживает вместо выхода новый вход. События, в которых она вольно, легко и свободно витала, часто проходили мимо нее. Но именно эта несвобода позволяет душе расшириться до самых границ Вселенной и охватить все с бесконечным восхищением. Душа перестает улыбаться тогда, когда достигает своего самого большого триумфа.

Однажды ему приснился сон. Он бродил по незнакомой пещере. Было темно. Сырость, шум воды, журчавшей посередине, наполняли, насыщали пространство влагой, что мешало дышать. Никого рядом не было, но какой-то голос вел его вперед, объясняя, что есть что. Голос цитировал целые отрывки из Платона, чаще всего ссылаясь на известный труд о Государстве. Рэн как будто слышал весь «Миф о пещере», пересказанный своими словами. Пещера — это чувственный мир, в котором живут люди. Но люди прикованы, и им никогда не узнать истинную реальность. А если вдруг с одного из них снимут оковы и тот увидит реальность, которая реальнее самой реальности, что будет тогда? Скорей всего, он не поймет ничего. Та реальность будет для него более действенной, чем эта. «Если честно, тогда Платон так и не сумел ответить на этот вопрос. Ответом для него было то, что познание требует известного труда — беспрестанных усилий, направленных на изучение и понимание тех или иных предметов. Поэтому его идеальным городом могут править только философы», — проносилось в голове Рэна. Затем наступило молчание. Рэну показалось, что тот, чей голос звучал во тьме, вспоминает былые времена. Но вдруг, неожиданно для самого себя, увидел картину Сальвадора Дали «Распятие или гиперкубическое тело». Очень удивился, забеспокоился. Первый вопрос, который возник у Рэна, был: как эта картина могла оказаться здесь? Но голос опередил его. Напомнил, что картина в целостности и сохранности находится в музее Метрополитен в Нью-Йорке. И продолжил: «Сальвадор Дали подобно многим также искал пути выхода в другое измерение. На этой картине изображен Иисус распятый на развертке тессеракта. Мне кажется, Дали прекрасно знал, что материальное тело человека состоит из „кирпичиков“ — многочисленных клеток организма. Поэтому на теле так много кирпичиков вместо обыкновенных гвоздей…» Сказано было многое, но многое было забыто сразу же после пробуждения. Как не пытался Рэн вспомнить, ему не удавалось. Но он стал понимать, что человечество на протяжении всего своего развития искало другие измерения, открывая их друг за другом. Он прекрасно знал, что сначала люди жили в одномерном, потом двухмерном пространстве. Сейчас люди понимали, что представляет собой трехмерное пространство, но теперь это не могло их удовлетворить. Люди стали искать четырехмерное пространство, а как только они откроют и поймут его суть, станут искать дальше. Сколько еще пространств предстоит открыть, пока что Рэн не знал. Достаточно было того, что для начала ему нужно было разобраться в четырехмерном пространстве.

После этого сна, изнуренный накопившимися, но не находящими выхода знаниями, Рэн на время перестал о чем-либо думать. Стал освобождаться от угнетающего напряжения и чувствовать себя спокойно. Отрешенным взглядом наблюдал за каждым уголком камеры. Ничего особенного — пустое пространство, куб. Но на самом-то деле, если бы можно было присмотреться повнимательней, то тюремная камера была похожа на тот самый тессеракт, именно на гиперкуб. Рэн теперь стал видеть, хоть и смутно 8 кубов, 16 вершин, 24 двумерные грани, 32 ребра. Казалось, еще немного, и он сможет найти, как в этом видимом им пространстве возможно с одного боку войти и с другого выйти, тем самым оказавшись в измерении, которое с ним не сообщается.

Рэн любил сидеть в углу камеры и смотреть вдаль. Из окна доносилось пение птиц. Но он не мог их видеть. Старая камера.

Двое в пространстве

Вальсируя в траве, придут, чтобы забрать,

Отнять по-воровски у этих губ любимых

Сладчайшее кольцо взметнувшегося дыма,

Одно кольцо всего. О торжествуй, мой брат!

Жан Жене.

Аргумент скептиков о том, существует ли время, сводится к следующему умозаключению: времени не существует, поскольку будущего еще не существует, прошлого уже не существует, а настоящее — не пребывает. Рэн жил воспоминаниями и ожиданием. День, которому дали количественное и качественное измерение, есть точка отсчета. Настоящее — центр движения: язык, речь, коммуникация. В этой тюрьме он находил повод для общения с людьми, которыми в свое время он пренебрегал. Естественно, был промежуток, который был стерт из памяти. Для этого не понадобилось много усилий. Он знал, как это делается. Если появляется желание, то оно должно стать потребностью. Если есть потребность, то есть и возможность реализации. Изначальное желание в итоге должно быть удовлетворено. И здесь следует действовать, вырабатывать механизм, заставлять работать чувство справедливости. Существует ли реальность вне нашего измерения? Рэн на такой вопрос не мог не ответить утвердительно. Для него жизнь не в тюрьме, а в мнимой свободе, казалась иной реальностью. Он твердо верил в то, что тюремная камера — двухмерное пространство, свобода — трехмерное, невидимые миры — четырехмерное. В двухмерном пространстве носителем информации по большей части является вода, обладающая памятью. Человек состоит на 70–80 % из воды. Не без оснований Леонардо да Винчи уверял, что жизнь — это одушевленная вода. Именно благодаря этой жидкости мы распознаем мир. Но почему вода может видеть видимый мир и не замечать невидимый? А может статься и так, что это мы не позволяем воде прочувствовать энергию, исходящую из иных пространств? Вода — это всего лишь часть, находящееся в теле человека. Носителем информации в четырехмерном пространстве является наше тело. Природой все предусмотрено и не случайно, что каждый организм находится на своем месте. И снова в памяти Рэна рождался призрак Мастера. Вновь возвращался он к той беседе о теле человека, погружался в философию Каббалы, мистику и тайну сверхъестественного, чудесного. Каждый раз, думая о том, что его окружает, приближался к истине: мироздание многомерно, но чтобы увидеть просторы, нужно думать, мыслить, идти и не останавливаться на достигнутом. Размышляя и открывая новую суть, он радовался, как малое дитя, ощущая единение духовности с разумом. Чем больше воодушевлялся, тем более работоспособным он оказывался.

На сей раз Рэн сидел в углу и глядел на стену, когда до него долетели слова. Он посмотрел на человека, который теперь обращался к нему. Это был Эрл, с выбритой головой, похожий больше на гуманоида, чем на человека. Перед Рэном стояло худое тощее тело, и на него смотрели вылезающие из орбит глаза. Эрл не сумел сохранить ту красоту, которая была дана ему от природы. Растянутое время в этом лишенном элементарной гигиены месте делало человеком бледным и бесформенным. Эрл задал вопрос: «Рэн, ты помнишь?» «Память, — ответил Эрлу Рэн. — О чем я должен был забыть, давно позабыл. Естественно, я все помню, но что именно ты хотел, чтобы я вспомнил?» За прозвучавшим из уст Рэна вопросом последовало молчание, казалось, Эрл не нуждался в ответе, а значит, и не было необходимости отвечать. Они обладали редким качеством: понимали друг друга с полуслова. Рэн встал, подошел к Эрлу, начал молча глядеть на него. Эрл стоит возле железной двери, грустно глядит на сокамерника, чувствует его тяжелое и теплое дыхание. По коже проходят мурашки. Как они привыкли друг к другу: Эрл взрослел, Рэн же постепенно подходил к невидимой черте зрелости.

Рэн и Эрл жили и старались внести в свое существование некий интерес. Они придумали план для выхода в четырехмерное пространство. Поверили в него, и стали, подобно Шерлоку Холмсу и Ватсону, искать выход. Они искали информацию, используя метод дедукции и индукции. Исключая недопустимое, они верили в невозможное. Всех заключенных, знакомых со следственным процессом не понаслышке, в некоторой степени интересует вопрос, как их вычислили. Они играли роли сыщика и его помощника, разделив их, как и следовало ожидать, исходя из возраста. Рэн был старше, поэтому последнее слово в любом случае должно было быть за ним.

Несмотря на то, что были смех и радость, все же чаще всего присутствовало одно и то же чувство, ощущение опустошенности. В пустом пространстве начинается жизнь лишь тогда, когда на сцену выходят актеры. Кажется, такова теория Питера Брука. Пустое пространство — тюрьма, Эрл и Рэн — актеры. Они насыщали это пространство страстью, печалью, обидой, одиночеством. Все это приходило и уходило, оставалась лишь одна и та же декорация: свет, проникающий в камеру, или вид луны ночью. Грязная постель и твердая, вся состоявшая из железок кровать, грязный туалет в конце комнаты, ужасная вонь. Нет ничего хорошего в тюрьме. И кажется, время прозрачно… Оно остановилось. И не случайно вовсе, что Рэн и Эрл поклялись вообще не говорить о времени. Временами они чувствовали себя похожими на Пьера Лассенера, для которого убить человека ничего не стоило, но который в своих стихах и мемуарах представлял себя жертвой общества. Хотя они прекрасно осознавали и, что на самом деле сюда попали не случайно, а для определенной цели. Эрл умел излагать свои мысли в верлибрах, поэтому каждую идею чертил в толстой тетрадке. Теперь, в тот самый момент, когда Эрл смотрел на Рэна, им завладело желание взять тетрадку в руки и написать хоть несколько строк, но то, что он хотел набросать, помнил неотчетливо. А потому, не переводя своего взгляда, спросил:

— Рэн, ты помнишь?

Помнить? Разве нужно было что-то вспоминать? Тут не было ничего, лишь сплетение мыслей, желание сохранить разум, чувства и эмоции, сохранить себя, не потерять возможность быть человеком: существовать, переживать, говорить, знать, уважать, любить, быть чутким, просто быть… Камера — душный замкнутый круг. День сменялся ночью, уступая место другому дню. Но ничем эти дни не отличались друг от друга. Круговорот событий: утро, день, вечер, ночь, и снова утро… Все повторялось. Время меняло ощущение: не то обостряло, не то притупляло. Лишь одно помогало им спастись от одиночества: дружба. Это сильное, стойкое, всеохватывающее чувство, полное грез восприятие, напряженное самоощущение, пытливость, возвышенность и униженность, потерянность и инстинкт самосохранения волновали и успокаивали, тревожили и умиротворяли, беспокоили и унимали.

Рэн прикрыл рот Эрла ладонью, приблизился и шепнул ему на ухо: «Молчи, пожалуйста. Ничего не говори». Потом опустил руку, встал рядом, начал глядеть вдаль. Молчание прерывало пение птиц. За маленьким окном, через которое было видно, как день сменялся ночью, был другой мир.

Эрл не переставал думать о том, что свобода не за горами. Теперь он вспоминал день, когда вошел в камеру и думал о том, как время пролетело незаметно. Но незаметно для кого и для чего? Он взрослел: его тело не было похоже на тело двадцатилетнего; мысли его изменились за шестнадцать лет. Эрл стоял и думал об одном и том же: «Скоро все закончится. Мне кажется, что я вижу тот долгожданный солнечный свет, о котором, кажется, мечтал всю жизнь. Шестнадцать лет, 5700 дней, 136800 часов… долгая жизнь…»

— Который сейчас час, как ты думаешь? — прервал молчание Рэн.

— По-видимому, шесть часов утра… Уже светает, — ответил Эрл.

— И птички уже начали петь…

— Птички?

— Ты не слышишь щебетание?

— Я не слышу пения…

— Это одно и то же…

— Наверное.

Короткий разговор был вновь прекращен. Рэн погрузился в молчание, Эрл в раздумья. Трепетное ожидание разлуки, прекращение и начало жизни. Повсюду рисовалось число 16. Шестнадцать лет проведенных вместе, шестнадцать лет уединенности и одиночества, шестнадцать лет счастья. И несмотря на то, что они были абсолютно не похожи друг на друга, все же что-то объединяло их. Они — две противоположности, подобно Солнцу и Венере. Солнце — учитель богов. Венера — учитель демонов и сил зла. Солнце — Гелиос, Венера — богиня цветущих садов. Гелиос следит за стадом, Венера управляет семенем и союзом. Гелиос и Венера, бог и богиня. Все объединено под знаком числа шестнадцать.

Их было двое. Вдвоем делили эти годы. Кто они? Изгои или богом избранные? Завязанные глаза по сути своей и есть слепота. Но что означает «слепота»? Есть ли определение? А может быть, нужно просто избегать определений? Слова не есть жизнь. Жизнь не есть действие. Действие не есть суть. Суть не есть мысли. Мысли не есть человек. Человек не есть миф. Миф не есть…

Рэн смотрит вдаль. В том же направлении смотрит и Эрл. Молчат. Каждый думает о себе, через себя о друге. До разлуки остаются считанные часы. Как странно протекает время.

Зона отчуждения

Все они убийцы или воры,

Как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры,

С впадинами щек.

Сергей Есенин.

К семи часам открылась центральная дверь. Некогда заключенный, ныне работающий на зэков надзиратель по кличке Чайка Джон, что означало никчемный человек по имени Джон, стал кричать о том, что пора собираться спускаться в столовую и, подходя к каждой камере, стал открывать двери. Многие еще спали, другие страдали бессонницей и еле шевелились. В одной из камер раздался грохот: кто-то упал и от боли стал материться. «Дотман, чухан. Я щас тебе секель порву, сучка». Тот, кому были адресованы эти слова, на это ответил: «Гадом буду! Я нечаянно». «Вались!», — рявкнул упавший. Тот сдал назад, будто свернувшись от мандража. Валявшийся на полу начал постепенно вставать на ноги, достал лягушку и кинул уходящему вслед. Тот обернулся, поймал на лету и бросил назад на кровать. Это рассмешило обвиняющего, раздался громкий смех и послышался тот же голос, но уже смягчившийся: «Корифан, отхарить бы тебя паровозом». «Хватит. Кишку бы набить для начала, Красный». Оба замолкли, видимо, и правда были голодны. Через некоторое время и след их простыл, будто ничего и не было. Тишина — столь редкая вещь в тюрьме, что даже секунды безмолвия можно оценивать как нечто прекрасное и сверхъестественное.

Эрл сидел на краю кровати, смотрел вслед уходящим через открытую дверь. Рэн попросил поторопиться: кушать все же надо. До ухода оставалось несколько часов, возможно, это был их последний завтрак вместе. Эрл минуту поколебался, но все же решил последовать за Рэном по длинному коридору, куда свет пробирался через отверстия в стене. Стены в коридоре были окрашены местами в красный цвет, что напоминало пятна крови. На стенах чем-то острым был выгравирован торс голой несуразной женщины с кривыми ногами: вроде, нарисовали, как умеют. Рядом с ней были сердечки и номера телефонов с инициалами. Кто-то нарисовал также дерево, играющих в снежки детей и, наверняка, себя, сидящего на скамейке и смотрящего на все это со стороны. А потом следовали портреты женщин, принцесс, украденных драконом, мечи и рыцари в доспехах, готовые отдать свои сердца во имя любви. Была и русалка, злая колдунья. Кто-то, явно возбужденный, нарисовал голую женщину, старающуюся сесть на мужской детородный орган. Было принято изображать на стене календарь и вычеркивать дни, ожидая, когда придет долгожданная свобода. На одной стене и вовсе была написана целая повесть, похожая на историю Ромео и Джульетты, рассказанная на свой лад с внесенными в нее эротическими моментами. В тюрьме на самом деле секс есть и его нет, а потому каждый ищет выход для накопившейся сексуальной энергии: рисует, отжимается, играет в карты, беседует о безумных подвигах, вспоминает жену и думает о любви, в которой нет места плотским отношениям, о любви воздушной, неземной. Стены были свидетелями именно этого. Но бывают и такие заключенные, которые занимаются любовью тайно, занимаются сексом беззвучно, чтобы никто не услышал и не смог поймать с поличным. На вопрос о том, как они могут жить без интима, начинали философствовать о том, что секс есть фантазия и без этого спокойно можно прожить, даже не мастурбируя. Человек способен перенаправить свою энергию в иное русло. Вот выйдут и начнут вдоволь наслаждаться женщинами, своими любимыми. Но это всего лишь слова. Молодость всего одна и больше не быть той энергии, которая в них есть. Секса в тюрьме нет, есть лишь половая разрядка. Взрослые же к этому относятся более сдержанно, чем молодые. Но ведь Эрл и Рэн были молоды. А теперь одному должно было исполниться тридцать шесть, а другому сорок один. Говорят, что в сорок лет жизнь только начинается. Эрлу оставалось до сорока еще четыре года, а Рэну до свободы — еще пять лет. Когда Рэну исполнилось сорок, в день его рождения, он в шутку заметил, что начинать жизнь в тюрьме плохая примета, и сам громко стал смеяться над сказанным. В результате двадцати лет, проведенных в тюрьме он приобрел много болезней и туго слышал левым ухом. Несмотря на это желал прихватить еще какую-нибудь хворь, чтобы не выжить и умереть, не выйдя на свободу. Думал о скоротечности времени и его абсурдности в замкнутом пространстве.

Все тюремные камеры были похожи на больничные палаты для бездомных: двухэтажные койки, стол и стулья, ввинченные в пол, заржавевшая старая раковина, кран, прикрепленный к стене, туалет в углу, который хоть и чистили каждый день, но все равно ужасный запах не проходил. Когда открывали все двери с тем чтобы проветрить камеры, пока все в столовой, запах мочи разносился по всей тюрьме. Со временем все привыкали к этому запаху и по дороге в столовую, проходя мимо открытых дверей, никто не воротил носа. Глаза же у заключенных были одурманенные. Все друг на друга смотрели так, как будто скрывали, что тайно готовят очередной побег. Новые заключенные, которые еще не смирились со своей участью, находились в депрессивном состоянии. Ощущалось, как они маются в желании избавиться поскорее от всего на свете, закончить свое никчемное существование. Эрл никак не мог забыть случай с одним молодым человеком, с которым он подружился и стал хорошо к нему относиться. Это было лет пять назад, его звали Дауд, он был арабом, и было ему почти двадцать семь лет. Здоровый телом и духом, высокий, лысый от природы, с темным цветом кожи и вместе с тем ярко-голубыми глазами, он был осужден на двенадцать лет. За что его осудили, он скрывал до самого конца. Был женат на девушке, младше него на четыре года. В один прекрасный день, когда солнце светило на небосклоне, туч вовсе не было, жена решила навестить своего мужа, с которым они прожили вместе не больше года. Согласно правилам, им была выделена комната свиданий. «Они долго о чем-то говорили, я слышал отчетливо их голоса», — сказал надзиратель, который обязан был следить за тем, чтобы ничего не произошло, но не усмотрел. Через час, когда свидание было закончено, дверь открыли и нашли мертвые тела Дауда и его жены. Это не было насильственной смертью, сами захотели свести счеты с жизнью. Грешные души не отпевают, их похоронили недалеко от тюрьмы. Говорят, что они все время возвращаются вместе в тюрьму по ночам, гуляют и бродят по камерам, следят за заключенными и надзирателями, смеются как малые дети взрослыми охрипшими голосами. Таких историй в тюрьме было много. Суицид там распространенное явление. Несмотря на то, что зло и жестокость в тюрьме — привычные явления, все равно добро там также присутствует. Изменяются законы, ситуации, но человек по сути своей остается прежним. Эрл не мог забыть Дауда именно по той простой причине, что в этом человеке все равно видел наивную доброту. В беседе с ним натыкался на грустный взор, на эмоциональность. Дауд обращался со всеми по-дружески, рассказывал небывалые приключения из жизни людей на его родине. Когда он начинал о чем-то говорить, все слушали его молча. Вначале он казался замкнутым, но это до поры до времени. Последние дни особенно веселился и веселил всех. Заполучил благосклонность главаря, одна из надзирательниц к нему относилась как к родному сыну, а, может быть, как к желанному любовнику. Ходили слухи, что она влюбилась в Дауда, послушав его рассказы, которые скорее были больше выдумкой, чем правдой. Он пробыл в тюрьме не больше трех месяцев, когда решил уйти из жизни вместе со своей женой. Нередко он говорил о том, что его всегда интересовала христианская религия, и что он отрекся бы от мусульманства, да только араб-христианин — это непонятное явление. Он объяснял, в чем состоит проблема, но не все в это вникали. Да и странно было бы философствовать о христианстве, иудаизме или мусульманстве в этом Богом забытом лагере, где все были жителями ада.

Рэн и Эрл уже давно сидели в столовой на своем обычном месте. Столовая находилась на первом этаже, в самом конце справа. Хорошо отремонтированная, она выделялась и отличалась от камер. Казалось, столовая находится вовсе в ином месте и ничего общего с тюрьмой не имеет: большой зал с высокими потолками, чистый блестящий пол, в ряд расставленные разноцветные столы и стулья. Занавески белого цвета. В правом углу висел жидкокристаллический телевизор, по которому можно было смотреть новости и узнавать хоть что-то интересное. За годы заключения многое изменилось: люди стали иначе одеваться, по-иному мыслить, на другом языке говорить. Правда вот уже несколько дней как телевизор не работал, никаких новостей не было. Что-то происходит рядом, но одновременно в ином измерении. О том, что там, знать интересно хотя бы потому, что это какая-то связь с внешним миром. Но телевизор уже несколько дней не работал. Всякий раз находились какие-то причины, из-за которых тянули с починкой. Но обещали починить в скором времени, быть может, завтра, но будущее в этих четырех стенах никогда не наступало.

Один из авторитетов крикнул, что надо бы поспешить с раздачей сечки. Все присоединились, начав ударять ложками по алюминиевым тарелкам и повторяя вслед за ведущим слова. В конце сидели четверо мужчин, которые держались особняком. К ним никто не обращался, ни на кого из них нельзя было смотреть. Это были обиженные, каждый из них был обособлен по какой-то своей причине. Все остальные сидели со своими «семьями», с людьми, которых принимали в свое братство. Эрл сегодня смотрел на них более внимательно. Не зная их поименно, он всех называл убийцами и определял цифрой. Вот убийца № 1: сидит за кражу у своего друга всего тысячи евро. Убийца № 2 (таких обычно называют медведями из-за мускулистого торса и сильной волосатости): зарубил тещу топором, когда та начала уговаривать его жену подать на развод. Убийца № 3, зеленоглазый тридцатилетний человек со шрамами на лице: сидит за распространение наркотиков. Убийца № 4: неизвестно за что сидит, но говорили, что он ВИЧ-инфицирован, и его нужно остерегаться. Теперь он смотрел на все происходящее со стороны, особенно не вникая. Его волновал вопрос о том, что его ждет через несколько часов. Было много случаев, когда заключенные не хотели уходить, а уходя, делали все возможное и невозможное, чтобы вернуться. Кем он будет там? Кто для него более чужой: эти убийцы или те, кто еще не успел ими стать, то есть потенциальные убийцы?

Именно в тот момент, когда всем начали раздавать на завтрак вчерашнюю лапшу, ввели нового заключенного. Рэн толкнул плечом Эрла и тихо прошептал: «Новенький в ад попал? Интересно, за какой грех ему придется в котле вариться?» В ответ на свой вопрос ничего не услышал, лишь заметил, как Эрл следит за движением каждого и находится настороже. Это после, когда все разойдутся, он объяснит причину Рэну. Эрл, как и многие, сразу заметил худобу, впалые щеки, недавно избитое тело, большие испуганные глаза, смотрящие сквозь круглые очки. Явно, был близоруким. На преступника он не был похож. Кража? Руки для этого слишком сильно дрожат. Убийство? Лицо слишком одухотворенное. Драка? Из-за этого сюда бы его не привели. Интересно, какие ощущения испытывает новоприбывший? Какую историю расскажет о себе? Какова причина его преступления? Ведь даже когда убиваешь, крадешь, у тебя есть своя правда, причина для оправдания. Говорится, не желай имущества ближнего своего, не кради, не убивай. Но человек все же идет на такой шаг, зная, что будет осужден и посажен в тюрьму. Казалось, что эти заповеди были самыми главными в трехмерном пространстве, а после, в тюрьме, большее внимание уделялось другим заветам. Нарушители заповедей «не прелюбодействуй», «не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего», осуждались авторитетами. Тем, кто нарушал, давали определенные имена на своей родной «блатной музыке». Первую заповедь, которая гласила «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим», невозможно было понять до конца. То ли Господь был не уверен в своих силах, то ли боялся, что его отодвинут в сторону во имя иной веры. Да и кому ведомо настоящее божье имя? Как, заблудившись, выйти из этого состояния? Окликнуть его невозможно, если подкрадется сомнение в истинности бога. К кому обратится за помощью — неизвестно. Сказано: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо не оставит Господь Бог твой без наказания того, кто употребляет имя Его напрасно». Напрасно? Эрл точно знал, что напрасно ничего не бывает. В каком состоянии пребывает Всевышний, никому неизвестно. Есть ли заточение, предусмотренное именно для Бога и его грехов? Или же грешным может оказаться лишь человек, если не будет жить по законам Божьим. Три следующих заповеди, «Не сотвори себе кумира», «Почитай отца твоего и мать твою», «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай в них всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу…», не подвергались никакому сомнению. Разумеется, были внесены некоторые изменения. Все заключенные трудились пять дней, а священник навещал их каждую субботу и читал молитву. На плече у многих была наколка, сделанная в тюрьме, которая синими буквами гласила: «Не забуду мать родную». Слово «кумир» для тюрьмы звучало слишком интеллигентно, потому здесь позволили себе изменить его и представить эту заповедь так: «Не сотвори себе авторитета».

Здесь была своеобразная жизнь: каждый раз кто-то уходил, уступая свое место другому. Ничего сверхъестественного не происходило, обычная закономерность, так и должно было быть. Именно тут начинаешь верить в реинкарнацию и в то, что Душа всегда до того момента, когда перестанет грешить, будет возвращаться из более просторного пространства в замкнутое. Эрл смотрел на нового, он знал наизусть все то, что будет с ним сейчас, кто подойдет, что спросит, как покажут свою силу и мощь, величие своей ничтожности. Однако сами мысли и внутренний голос заглушали все то, что происходило. Он ощущал теперь четко свое тело и душу как единое целое, всегда нуждающееся в пространстве. И именно в этот момент Эрл обратился к Рэну со словами: «Кубики в кубиках. В тюрьме желаешь выйти на свободу, а после найти путь в иное измерение. Хотя…». Рэн четко знал, что он скажет, и потому продолжил вместо него: «… главное тело». — «Я именно так и думаю. Мы есть точка отсчета, следует сделать шаг, как окажемся в ином измерении». — «Для этого нужно время». — «Нужно было, да потребность прошла». — «Ты хочешь сказать, что мы готовы?» — «Мы готовы», — сказал тихо Эрл, акцентируя при этом слово «мы». Рэн тихо улыбнулся, приоткрыв те редкие зубы, что у него остались. Эрл моргнул, потом взял вилку в свои руки и нехотя стал кушать, потом, словно обманывая себя самого, произнес: «Ешь. Сегодня лапша вкусная». — «Для голодного желудка все вкусно», — в ответ бросил Рэн.

В ожидании мнимой свободы

И, верно, дьявольская страсть

В душе вставала, словно пенье,

Что дар любви, цветок, увясть

Был брошен в книге преступленья.

Николай Гумилев.

День был субботний, поэтому после завтрака всем был предоставлен отдых. Сказали, что священник заразился какой-то болезнью, поэтому навестить не сможет, но в то же самое время обрадовали, что к одиннадцати часам приедут музыканты и дадут концерт в честь всемирного праздника, к которому и заключенные причастны: все эмоции живут в человеке, но тут им не дают свободы. «По календарю сегодня 14 февраля», — сказал петух в желании напомнить всем, что сегодня он готов любить каждого, но за определенную оплату. Никто на сей раз на него внимания не обратил. Петух сделал грустную гримасу, отошел назад, стал слушать дальше, что прикажут всем теперь делать. Чайка Джон должен был всех распределить по камерам. Всем оставалось следить за ним. Подходя к камере, где шестнадцать лет вместе пробыли Рэн и Эрл, он обратился к новому, сказав, что теперь он будет «жить припеваючи в этой камере» и что сегодня днем Эрл покидает их. Потом, обратившись к Рэну, сказал нечто наподобие того, что ему вновь подкидывают свежее мясо. Рэн поднял руку, чтобы ударить того, но Эрл в воздухе поймал его за запястье. Посмотрел прямо в глаза и покачал головой, мол, делать этого не надо. В тюрьме лучше обходить острые углы, если есть такая возможность. Рэн просто нервно посмотрел на Чайку Джона, тяжело вздохнул и после взглядом вновь оценил новоприбывшего. Мужество не всегда оправдано. Иногда лучше промолчать, чтобы выжить. Хотя, как ни старались все заключенные обходить столкновения друг с другом, во время отдыха стычки бывали.

Чайка Джон покинул их через несколько секунд: дел у него было много. Теперь в этой камере, где умещались с трудом двое, появился третий. Новичка посадили на стул, прямо против кроватей, начали знакомиться. Рэн старался себя показать более мужественным и храбрым, чем был на самом деле. Он лежал на своем месте, приподняв немного подушку. Эрл расположился на второй койке и теперь смотрел сверху вниз. Тот не старался выглядеть скромным. Он был старше их по возрасту, приближался уже к пятому десятку. Но для Эрла и Рэна это не имело большого значения. В тюрьме они были взрослыми. Представившийся Йоханом человек будто только недавно был зачат и еще не успел появиться на свет.

Йохан рассказывал о себе все то, что ему вспоминалось. Приходилось многое утаивать, чтобы рассказ не был слишком откровенным. Однако уже через несколько минут он почувствовал доброе расположение к себе обоих сокамерников. Когда он все же решился назвать причину своего появления здесь, Рэн вдруг воодушевленно стал расспрашивать о том, разбирается ли он в драгоценностях. Йохан удивился. Конечно, он разбирался. Без этого он не смог бы создавать подделки. Тогда последовал второй вопрос:

«А в значениях также разбираешься?»

«Нет, в тайные учения не вдавался», — заметил Йохан.

Рэн махнул рукой, показывая, что не интересно. Он и Эрл на протяжении всех шестнадцати лет спускались тайком в библиотеку, которая, на удивление была очень большой и богатой. Там размещалось очень много книг по истории, религии, философии. Каждый год книг в ней становилось все больше. Находились авторы, которые сами посылали свои книги, в надежде, что кто-то из заключенных обратит внимание. Теперь они даже не знали, будь они на свободе, обратили ли бы внимание на книги, будоражащие фантазию и заставляющие действовать. Рэн взглянул на Йохана и в надежде получить от него хоть какой-либо рациональный ответ спросил:

«А как ты думаешь, камни имеют нечто общее с мистикой?»

«Есть такое дело. Говорят, что каждый камень обладает своей тайной силой и лечит от всяких болезней. Ты думаешь, почему подделывать считается преступлением? Да потому, что есть люди, которые покупают настоящие камни в надежде, что они помогут им выздороветь. А ненастоящие камни этой силой не обладают. Они подобие, но не то же самое. Так, для примера, янтарем лечили практически все болезни: желтуху, бесплодие, глазные болезни, детские болезни, женские заболевания и опухоли. Жемчуг стали подделывать в Китае где-то в XIII веке. После этого люди уже не ныряли за ним на морские глубины. Есть искусные подделки, которые на первый и на второй взгляд не отличить от природных. Можно сказать, что они даже превосходят их своей красотой».

Этого ответа было достаточно, что бы Рэн заметил:

«А ты умный?!»

«Был бы умным, не попался бы. Я понимал, за что меня поймали. Беда в том, что и не сопротивлялся. Когда пришли за мной, дома была моя мама и дочь. Жена моя умерла и я долго мучился, не находя себе места. Я очень долго добивался ее руки и сердца. Хотя еще до свадьбы изменил ей, но все равно вернулся к ней. Когда пришли за мной, я ждал их. Позвонили в дверь, открыла мама. Услышал, что разыскивают меня. Сразу вышел к ним навстречу. Маму попросил, чтобы она успокоилась. Если бы вы только видели ее глаза?! В них был такой страх, как будто мне уже рубят голову прямо у нее на глазах. Мама прикрыла рот ладонью. Видел, как она дрожит. Я вышел, закрыл дверь, попросил, чтобы мне дали минуту, чтобы объясниться с матерью. Они были мужчинами, такими же сыновьями, как я. Поняли, разрешили. Маме стал объяснять, но она не желала слушать меня. Сказала, что я хочу ее смерти. Ничего не ответил, ушел. Впервые у меня появилось желание доказать, что я не виноват, хотя и понимал, что виновен. Было страшно. Не находил себе места. Винил себя за то, что всегда знал, что когда-нибудь придет конец моим “фокусам”, но не мог остановиться. А последнее время казалось, что сам хочу попасть в тюрьму. Мне хотелось уединиться, не потому, что желал понять суть одиночества, а просто желал избавиться от суеты. Но давайте не будем об этом. Обратившись к Эрлу, Йохан спросил: “Ты сегодня выходишь на свободу?”»

«Вроде, да. А как там жизнь, ну, за пределами тюрьмы».

«Там жизнь?! Не знаю. Все по-старому, ничего не изменилось».

«За шестнадцать лет? Ничего не изменилось?».

«Ах, за шестнадцать? Ну, за это время многое изменилось. Сейчас люди живут в мире техники, компьютерной реальности. Они днями не выходят из дома, сидят перед мониторами и общаются со своими друзьями. Многие забыли о существовании природы. Вскоре все за нас будут делать роботы, а человеку останется лишь смотреть в монитор. Нет расстояний, никаких преград. Можешь общаться со своим другом или родственником, живущим в другом конце мира в режиме он-лайн: ты тут, а он там, вы говорите, смотрите друг на друга посредством веб-камеры. Передача голоса происходит за считанные секунды, как будто он находится в соседней комнате. Нет времени, нет пространства, ничего нет. Хоть и есть между точками А и Б разница в часах, но ведь не во времени. Уже все знают, что времени как такового не существует. А что касается пространства. Реального тоже постепенно не будет. А зачем? В виртуальном мире есть все то, о чем можно мечтать. Облегчили все».

«Ты своим рассказом охоту отобьешь у моего друга. Лучше не стоит», — перебил Рэн, понимая, что если тот возьмет разгон, остановить его больше не удастся.

«Я, конечно же, все утрирую, но в моих словах есть доля правды. Вот выйдет, посмотрит сам, что да как. А я молчу, ни слова больше не скажу».

«А ты очень обидчив. Это еще мы тебе попались, а в другой камере дали бы тебе метлу сразу в руки и сделали бы из тебя петуха. Но я не из таких. Да и сегодня особенный день, настроение портить не собираюсь», — сказал Рэн.

«Я лишь о том, что теперь люди вновь хотят построить Вавилон. Первый блин был комом, вторая попытка не пытка. Ведь, когда первые люди были изгнаны, еще даже детей у них не было, наше пространство было открытое. Появились люди, за ними последовали поколения до того времени, пока не решили вернуться в Эдем. Про Адама с Евой хоть и не забыли, но ведь никто не знал, Бог на небесах или в подземелье. Решили, что под землей его быть не может, значит, нужно подняться к небу. Тогда и было решено построить башню и подняться ввысь, но тогда не удалось. Как сказано, Бог разгневался на людей и смешал языки. В страхе, что перестали друг друга понимать, люди разбежались по разным уголкам. Так появились новые пары, так сказать, новые Адамы и Евы, для каждой стороны свои. Стали размножаться, пока не появились на свет новые люди, а потом целые поколения. Каждый на своей стороне желал по-своему приблизиться к Богу, но тот вновь гневался и делал все возможное, чтобы никто друг друга не понимал. Разбежаться уже было некуда, потому решили построить дома. Вначале строили одноэтажные, потом двух, а теперь строят вновь башни. Но каждый раз что-то с башнями случается. Бог гневается и делает человека более обособленным. Сегодня век индивидуализации, за которым последует новый всплеск желания построить башню. Ученые мужи меж тем делают все тактично: ищут совершенный язык, которым бы владели все. Виртуально уничтожают все границы, уже нет твоего и моего. А после и…»

«Все будет перемещено в реальную жизнь…», — остановил Эрл.

«Скорее, да. Но я так далеко не вникал. Я — юзер, то есть пользователь. Но, я думаю, что перехитрить Бога не удастся. Все знают, что Апокалипсис когда-нибудь, да будет. Может быть, уже через год, а может и тогда, когда нас уже не будет. У каждого начала есть свой конец…»

«Еще один ненормальный появился, — посмеиваясь, сказал Рэн. — А как ты думаешь, кто есть тогда человек?»

«Не знаю, но у меня всегда на этот счет были свои догадки».

«И что?.. О чем же ты размышлял?»

«Все взаимосвязано… Есть одна реальность, есть один Бог. Но есть много интерпретаций. А человек — это хромосомы».

«Не хочешь ли ты сказать, что человек есть ядра клетки, состоящие из белка и ДНК?»

«Быть может!»

«Ты помнишь, что такое ДНК?! А ты, Эрл», — спросил Рэн.

«Приблизительно…», — ответил Эрл.

«Тогда расскажи все то, что помнишь…», — попросил Йохан.

И Эрл стал вспоминать школьные годы, уроки биологии. Через какое-то время он уже излагал суть теории ДНК. По мере того, как он вспоминал, ему становилось веселей. Между Рэном и Эрлом всегда была разница, которая заключалась в степени открытости, в умении разговаривать. Эрл не любил разговаривать. И так люди много говорят. Пустая болтовня не имеет смысла. Он воодушевлялся и раскрывался лишь тогда, когда ему задавали вопрос, на который он мог ответить, напирая на свои знания. В эти минуты его устами начинали говорить другие. Теперь Эрлу вспомнилось, что основная роль ДНК в клетках — долговременное хранение информации о структуре РНК и белков. Внутри ДНК — информация, которая может изменить глобально всю информацию, которой мы ранее обладали. Изображение ДНК похоже на цветок. В середине этого цветка есть точка. Мы входим своим сознанием в эту точку и после выходим. Это точка входа и выхода. У этого цветка есть четыре основных листка, подобно тому, как есть четыре стороны света, есть четыре времени: прошлое, настоящее, удаленное настоящее, будущее. Люди переходят через точку соприкосновения, продолжают путь. Часть мозга, так же как и ДНК, выделена на нужды четырехмерной реальности. В ходе беседы Эрл и Рэн открывали для себя, что тессеракт и ДНК очень похожи друг на друга. Возможно, что они ошибались. Но тайна какая-то приходила сама по себе. В этой пустоте начинала царить воодушевленность.

«Интересно, повсюду число четыре».

«Да, но только сейчас я вижу это. Почему всегда мысли приходят тогда, когда их не ждешь? И все же, есть нечто странное в этом числе четыре».

Тессеракт и ДНК. Повсюду присутствовала цифра 4. В состав каждого нуклеотида ДНК входит один из четырех типов азотистых оснований (аденин — А, тимин — Т, гуанин — Г или цитозин — Ц). В самом названии тессеракта присутствует число четыре: в переводе с древнегреческого — четыре луча. Тессеракт и ДНК объединены этим числом четыре. В основе Лурианской каббалы лежат четыре идеи:

1) бесконечность сжалась, образуя пространство для творения;

2) божественные сосуды (сфирот), удерживавшие божественную энергию, необходимую для того, чтобы мир был совершен, разрушились («разбиение сосудов»);

3) после разрушения сосудов, когда большая часть Света уже была заключена в новые сосуды — сфирот, часть искр Божественного Света оказалась в плену в тварном мире у обманчиво самостоятельных сил зла, называемых скорлупами (клипот) или Другой стороной («ситра ахара»);

4) задача человечества состоит в том, чтобы совершить возвращение божественных искр Божеству («тиккун»), для чего необходимо установить в мире божественный порядок и царство закона. Согласно Талмуду, в Торе есть четыре уровня понимания, называемые ПаРДеС (буквально — «Сад»).

«Слово „ПаРДеС“ есть абревиатура. Если не ошибаюсь, то эти слова следующие: Пшат, Ремеш, Драш, Сод».

«А почему это слово не пишется как ПРДС?», — спросил Йохан.

«Не знаю. Думаю, что на иврите это слово пишется так, как ты сказал. Ведь на иврите нет гласных букв, а значит „а“ и „е“ отсутствуют. У каждого слова есть свое значение. Так, например, Пшат — простой смысл. Люди говорят друг другу то, что хотят сказать. В этом смысле здесь отсутствует всякая сложность. Речь о простой общедоступной форме коммуникации. Ремеш — намек. Порою в ходе беседы мы стараемся друг другу падать знак, намекнуть, боясь просто сказать правду в лицо. Драш — притча. Что такое притча? Это скорее премудрость, изложенная как житейский совет, обоснованный Богом. В каждой притче открывается или готова открыться для нас правда, истина. Но та правда, которую мы желаем в этой притче увидеть. Сод — тайна, это высший запредельный смысл. Если три первых для человека как-то открыты, то Сод — скрыта. Лишь для Мессии открыта тайна. Думаю, число четыре для человека — тайна».

«Как думаешь, число четыре связано со временем?», — спросил Рэн.

«Это число было связано с культом Солнца. Ведь четыре — число сторон света, времен года, стихий. Весь мир есть проявление четырехмерности. Стоит вспомнить слова Томаса Генри Бургона, который говорил, что всякая вещь в природе, хотя сама по себе и составляет триаду, обладает четвертым приложением на плане внешнем. Сакральные буквы Йод Хе Вау превращаются в тетраграмматон с помощью четвертой буквы Хе. Число четыре и его геометрический эквивалент квадрат — обозначают Бога (квадратный алтарь) и сотворенный им материальный мир. Йод Хе Вау Хе (YHVH) — имя Бога. Йод равносильно числу десять. 10 — число, открывающее тайну природы. Хе — пять. 5 — символ человека, микрокосм. Вау — шесть. 6 — число союза и равновесия. Если приплюсовать Имя Бога, то есть YHVH, получается семьдесят два. Существуют 72 комбинации имени Бога. Каббала учит тому, что человечеству суждено контролировать физический мир. Только для того, чтобы суметь контролировать, человеку нужно освободиться от эго. Эго человека является единственным препятствием для этого. Зоар учит, что человеческое эго не есть человек. Каббалисты описывают эго как покров, занавес, который прячет Свет от человека истинного. И цель каждого человека в этом мире — убрать покров, который прячет подлинную сущность и потенциал. И цель 72 имен Бога заключается именно в том, чтобы помочь нам это сделать. Не надо забывать о существовании также 72 ангелов. Согласно Каббале эти 72 ангела заботятся о человеке с момента рождения и сопровождают его на протяжении всей жизни. Корнелиус Генрих, более известный как Агриппа Неттесгеймский, жил в XVI веке, то есть в эпоху, когда начиналось усиленное развитие магических учений. За знаменитое сочинение „De incertitudine et vanitate scientiarum“ его обвинили в чернокнижии и магии. Он указывал, что у каждого человека есть три сопровождающих его духа: ангел-хранитель, астральный дух и гений (зачастую все три духа называются гениями). Существуют 72 добрых и 72 злых гения. Труд Агриппа Неттесгеймского вдохновлял многих, не оставив без внимания и Гёте, и Джона Ди. Чтобы воздействовать на физический мир, гениям необходимо использовать людей в качестве своих орудий на материальном поле».

«То есть ангелы управляют людьми?» — спросил Йохан, удивленный не познаниями Эрла, а самим фактом. Он даже не подумал спросить, как в тюрьме можно было получить так много эзотерических знаний.

«Не всеми. Лишь теми, кто готов для получения знаний. Ангелы сами находят человека и помогают ему прийти к ним», — ответил Эрл, кивая Рэну.

«Знаешь, был такой маг, по имени Джон Ди. Он твердо верил, что Ангелы намеревались возвеличить его как своего пророка и представителя перед принцами и властителями мира. Причиной, по которой Ангелы выбрали Ди — его интеллектуальный гений. У Ди были обширные познания шифров, а в его навыках в математической Каббале не было сомнений. Ди был одним из немногих людей своего времени, желающий и способный осуществить передачу, и достаточно умный, чтобы понимать смысл этого».

Рэн и Эрл замолчали. Теперь они достаточно отчетливо вспомнили современного канадского автора оккультной литературы Тайсона Дональда, занимающегося изучением енохианской магии. Енохианская магия основана на книге Еноха. Недавно им попалась в библиотеке книга под названием «Подлинная магия ангелов». Теперь в памяти их всплывали отрывки из книг, прочитанных ими. Интересно то, что информация сама приходила к ним. В их желании найти ответ на вопрос, ответ сам приходил к ним. И это все в тюремной камере, где пустоту насыщали знания. За неимением дел, они старались хоть в чем-то найти интерес. Ответ, который они получали, выходил за рамки задаваемого ими вопроса. А ведь вопрос состоял не в чем другом, как в желании понять, кто они есть. После минутного молчания Йохан возмущенно заметил:

«Вы меня окончательно ввели в заблуждение. Кто есть человек?»

На сей раз Эрл даже не попытался, что-либо ответить. Он думал об ином. Его мысли были заняты.

Мотивы в вечность

Мы просто глина под рукой творца.

Не знаем мы, чего от нас он ждет.

Он глину мнет, играя, без конца,

Но никогда ее не обожжет.

Герман Гессе.

«У каждого человека есть правило, а значит, существует будущее». Эрл не помнил где и когда он прочитал эти строки. Но слова врезались в сердце, которое никогда ничего не спрашивает и имеет свои ответы на все вопросы. Они остались и закрепились там навсегда. Сердце дружило с Душой, взаимодействовало с ней на бессознательном уровне. Нужно было прислушиваться к биению. Рэн старался научить Эрла управлять своим сознанием, фантазировать и пробовать выходить в иное пространство. Но у того ничего не получалось. Знания делали его более приземленным. Рэн прекрасно знал, что диктат ума должен быть уничтожен. Информация создавала шум, который мешает сердцу прислушаться к природе, чтоб узнать ответ, который та несет в себе. Сердце ныне стало очень эгоистичным. Ему хочется, чтобы его непременно любили, стремится узреть истину прямо здесь и сейчас, не всегда понимая, готово ли оно ко всему тому, что случится с ним. Когда же желаемого не получает, оно начинает плакать и кричать. Сердце болит от безответной любви. Оно может заплакать, как малый ребенок, показать когти, а после уйти, сказав с досадой напоследок: «Значит, это не моя половинка». В итоге фантазии рушатся, убегают прочь на самом восходе солнца.

Эрл напряг свой взгляд, посмотрел на Рэна и Йохана, ничего не сказал. Видимо задумался о том, что его ждет на самом деле в том мире, где не был шестнадцать лет. Облысевший, со шрамом на лице, он никому не мог понравиться. Ему не хотелось выходить на свет, туда, где поддерживали естественную жизнь обычные люди. Порой ловил себя на мысли, что, лишив его всего, ему просто подарили Рэна как награду за боль и страдания. А теперь и этого лишали. Чей заговор это был? Почему именно в день, когда он уходит, будто насмехаясь над ним, сюда подбросили Йохана, который теперь мешал им? Как хотелось в последний раз обнять Рэна. Третий мешал, не позволял им насладиться последними минутами наедине. Казалось, Йохан пристально следил за Эрлом, не давал дышать. Впервые за шестнадцать лет у него было чувство сильного смущения, стыда. Весь покрылся краской, как когда-то в детстве, в прошлой жизни. Однополая любовь стала восприниматься как основание для чувства вины. «Мы ненавидим себя в самом себе и в каждом из нас», — произнес Эрл шепотом, еле приоткрывая губы.

Было поздно думать об устройстве жизни. В тридцать шесть лет, после тюрьмы такого, как он, никто не смог бы полюбить. Так думал Эрл о себе. А еще казалось, что он не такой, как все. Признавался себе в том, что всегда отличался, а теперь больше, чем когда-либо. О возвращении домой никакой речи не могло быть. Мать долгое время не навещала его, отец вовсе отрекся. Брат был подростком, когда он очутился в тюрьме. Теперь ему около тридцати лет и, как казалось Эрлу, брат получил именно то воспитание, о котором мечтали его родители. Наверняка всем трудно будет принять его после возвращения из ада. Пребывание в аду длится долго, но не бесконечно. В отношениях с родителями и братом останется нерешенный вопрос, межличностный конфликт. Да и то, что происходило в течение шестнадцати лет, очень сильно повлияло на него. Он понимал, что время лечит раны: родители и брат постепенно привыкли жить без него, удалили его из памяти, похоронили заживо. Как бы семья их ни старалась выделиться из толпы, отец всегда считался с мнениями других. Общество влияло на судьбу человека, и с этим, по его мнению, нужно было смириться. Мать старалась сохранить семью. Эрл понимал ее. Женщины считают, что сердце мужчины — гостиница. Возможно, у отца была другая женщина, о существовании которой она знала. Но даже если бы это в действительности было так, то она точно закрыла бы на это глаза. Говорят, что так поступила бы каждая мудрая женщина. Как бы там ни было, Эрл старался не углубляться в жизнь родителей и брата. Они были далеки и находились уже за пределом его видения. А себе он всегда твердил: «Даже не помышляй о перемене, будь таким, какой ты есть сейчас и никаким другим». Эрл боялся, что начнет сам себя жалеть, и это станет поводом для того, чтобы другие тоже стали жалеть его. Уже в этом слове «жалость» было нечто отталкивающее.

Эрл знал точно, что за ним придет не кто-то из родных, а Эрида. Именно ей позвонили сообщить о его освобождении, а не родителям. Так пожелал сам Эрл, прекрасно осознавая, что если не Эрида, то ему придется одному идти через незнакомый город. Ему не хотелось идти одному. Хотелось, чтобы в первые дни его жизни на свободе рядом был проводник. Лучше женщина, не лишенная материнских инстинктов. Понимал, что, как ребенку, ему нужно научиться делать первые шаги, говорить, адаптироваться к окружающей среде. Эрл не мог признаться себе, что любил Эриду. Порой он был холоден к ней, иногда же, вспоминая ее, начинал скучать. Как много было в его жизни того, о чем он желал забыть. Если бы ему предложили придумать лекарство, то он постарался бы придумать нечто для памяти. Не для того, чтобы улучшить память, а в желании удалить все то, что могло ему причинять душевную боль. Однако воспоминания его иногда всплывали из памяти во сне. Потому и ко сну стал относиться двояко: временами боялся заснуть, а иногда спал часами и не желал просыпаться. Сны открывали завесу. Все смешивалось в единое целое: прошлое, настоящее, будущее и выдуманное.

Если у Эрла и были знакомые, которых он оставил там, в том мире, то, казалось, что у Рэна и вовсе никого не было. И это притом, что Рэн был более открытым, чем Эрл. «Все же странная штука жизнь», — однажды сказал Эрл. А в ответ от Рэна услышал: «Чего тут странного? Это просто жизнь». И он был прав. Эрлу незачем было тут распускать слюни перед Рэном, у которого ситуация была намного хуже. Он прекрасно знал, что мать Рэна навестила его в последний раз только перед своим отъездом и написала один раз после. Рэн хранил письмо. Порой, когда грустил, доставал и читал. В письме она сообщала, что добралась отлично, что у нее все хорошо. По ходу стало ясно, что у нее появился поклонник. В ее каждом слове царила воодушевленность, которая присуща всем людям, которые испытывают сильное влечение к противоположному полу и находят ответную реакцию своим эмоциям. В глубине сердца Рэн ревновал мать, но в то же самое время понимал, что без этой попытки изменить свою жизнь мать была бы одинокой женщиной, покинутой и забытой. Теперь, возможно, она выглядела моложе своих лет, но если бы не этот ее шаг, она бы давно превратилась бы в старушку и влачила бы жалкую жизнь в пустой квартире. Рэн понимал, что не имеет права осуждать. Однако он не мог не ревновать мать. У Рэна было неприятное ощущение. Никого ближе, чем мать, у него не было. Уединенность и противостояние самому себе ужасно болезненно. Для заключенного важно знать, что где-то там, за этими стенами существует человек, который ждет.

Это было на днях. В его воображении возникла необычная сцена.

В маленькой комнате было темно. Вся мебель была покрыта белым покрывалом. Часы были остановлены. Он проходил мимо сидящих людей, всматривался в их лица. У всех головы были опущены, но, проходя, стал замечать, как они глядят на него снизу вверх. Смотрят, но не замечают. Дав волю фантазии, он искусно нарисовал в своем воображении всех людей, каждое их движение. В углу, за занавеской, сидел мужчина, чей силуэт показался очень знакомым. Рэн подошел к занавеске, попробовал отдернуть, но оказался бессилен что-либо сделать. Попытался еще раз, но безрезультатно. Попробовал определить по запаху, но понял, что ничего не чувствует. Он обернулся и чуть ли не наткнулся на гроб, в котором спокойно расположилось его тело. В эту минуту все стало теряться во мгле. Его глаза четко различали синий и зеленый цвет, которые, сливаясь, давали темно-синий. Отсутствовал страх, он чувствовал себя достаточно уютно. Никто не оплакивал его тело. А наоборот, все собравшиеся смеялись. «Что означает смех?» — задался кто-то вопросом. И был ответ: «Человек, бегущий по улице, спотыкается и падает. Прохожие, которые увидели это, начинают смеяться. Если бы ему в голову пришло специально сесть на землю, то никто бы не смеялся над ним. Посчитали бы безумным и прошли мимо. Выходит, что смеются над тем, что он сел нечаянно». «Значит, он умер нечаянно?» — спросил тот же голос. «Смех символизирует переходное состояние от смерти к жизни». — «Выходит, мы сопровождаем его в жизнь?» — «Он связан с жизнью, которая несет смерть…», — продолжал объяснять тот же голос, спокойно отвечая на бесконечные вопросы, которые сыпались на него градом.

Рэн ощущал присутствие мамы. Кажется, она попала на эти похороны случайно. Ее тут вовсе не должно было быть. Он вновь посмотрел на мужчину, который сидел за занавеской. Перед ним стояла женщина. Не узнать ее лицо было невозможно. Это была Гера, которая улыбалась, как всегда. Потом она прошла сквозь занавеску, подошла к нему, опустилась и поцеловала. Ее холодные губы оказались более теплыми, чем его лоб. Рэн стал ощущать, как его тело изменяется. Он становился моложе, шел обратный процесс. Будто пленку перематывали назад с невоображаемой быстротой. Его тело приподнялось, присел, свесил ноги вниз, встал, подбежал к двери и стал спускаться. Выбежал по крутым лестницам на улицу, остановился и стал смотреть на небо. Вокруг все закружилось. Увидел тюремные стены, потом зал суда. Он стоял перед судьей, что-то говорил, но ничего не было слышно. Его лицо было очень тревожно. Гера была рядом, стояла и держала его за руку. После крепко обняла и крикнула: «Беги». Голос ее раздался эхом. Ноги сами повиновались этому крику. Открыл деревянную тяжелую дверь зала суда и увидел пруд, где собирались девочки и мальчики. Решил подбежать к деревенскому дому, где бабушка по-прежнему читала книгу. Подошел к ней, спросил о том, где находится мама. Ответа не было, бабушка лишь взяла пирог и откусила. А после исчезла. Он взглянул на потолок, увидел небо. Его руки держали голову молодой девушки, которая опустилась на колени перед ним. Обернулся и взглянул на себя, стоящего и стыдливо наблюдающего через окно. Поглаживая мягкие волосы девушки, улыбнулся себе, глядящему через окно, закричал: «Беги». Ему ничего не оставалось, как бежать, но только не домой. Бежит прямо в сторону Мастера, который наклонился и распростер руки так, чтобы поймать своего любимого ученика в свои объятия, потом подбросить к небу, а через некоторое время заметить: «И он еще не прилетел на землю…».

Именно в эту минуту он проснулся. Эрл тревожным взглядом смотрел на него и проводил рукой по его лбу. Рэн понимал, что один только Эрл мог оказаться тем человеком, который будет его ждать на свободе. Возможно, потому он и уходит, чтобы встать на ноги в течение нескольких лет, а после суметь помочь Рэну. В иллюзорном будущем они начали строить планы о том, что будут жить вместе и делить свою жизнь на двоих. В таких размышлениях Эрлу всегда отводилось место хозяйки, как будто он должен был следить за тем, чтобы крошки не валялись на полу, а на кухне не собиралась гора грязной посуды. Было ли это только беспочвенным размышлением или в реальности могло это произойти, никто из них не знал. Вначале не исключено, что Эрл и уделял бы внимание своему другу, но не от него все это зависело. Работа, дом, семья, которая согласится его приютить хоть на время, пока не заработает денег, не адаптируется, чтобы начать жить отдельно. Эрл до сих пор любил ту, из-за которой он очутился в этом замкнутом пространстве. Однажды, думая о будущем, в ожидании завтрашнего дня Эрл обратился к Рэну с просьбой о том, чтобы они вместе прекратили свое существование. Рэн тогда возмущенно ответил, что он никогда не позволит этому случиться, прекрасно понимая, что эта идея возникла по причине депрессии и стрессов. В нормальном состоянии никто не мог бы желать собственной смерти. Каждый раз, думая о смерти, он просил прощения за эти мысли, объясняя, что художнику не чуждо фантазировать на бессмысленные темы. На самом деле он боялся своих мыслей. Ни о чем не просил у более сильных, даже и не думал об этом. Ему хватало той силы, которой он владел.

Они смотрели друг на друга, будто находясь наедине, не замечая Йохана. Смотрели в глаза, не боясь того, что именно в эти минуты душа готова переселиться из одного тела в другое. Чувствуя в себе прилив теплоты, слыша пульсацию сердца, вздыхали глубоко и спокойно, ни в чем не стесняя себя. Так надо было. Задумано кем-то третьим, кто смотрит на них со стороны, будто на полотно, на котором двое, застывши без каких-либо признаков жизни, стоят прямо напротив друг друга. Но их взгляд такой живой, что кажется, еще немного и они оживут, скажут и услышат слова, которые, не завися от их желания, витают в пространстве, кружатся рядом с ними, готовые прокрасться в глубину их существования, а после вырваться, получив звучание, смысл, став замеченными и понятыми. Вдруг, сами того не ожидая, они нарушат тишину, царившую вокруг, и кто-то из них скажет или промолвит, прошепчет еле слышно, но так, чтобы можно было различить слова. Это будет тот, кто старше, почему-то именно ему могло прийти в голову сказать это: «Единство в нас самих. Говорят, Бог един, хотя и у него есть три лица. А у нас их всего два, понимаешь два меньше чем три. Значит наше единство оправдано!» И тогда непременно услышит: «Да, мы были единым целым. Но скоро все закончится. Я не хочу, чтобы все заканчивалось». Завяжется диалог, и будто невзначай, не совсем вникая в суть, третий скажет. «Есть начало, должен быть конец». Тогда двое, не двигаясь, не меняя положения лица и направления взгляда, попросят третьего рассказать о чем-то, что там, в том мире происходит. И тот, кто услышит, смотря на них, пожелает вспомнить все то, что было когда-то с ним, пока не явился сюда. Третий будет вспоминать каждый прожитый день, деля свою жизнь на четыре равные части: детство, отрочество, юность и молодость. Зрелость есть лишь воспоминание о пережитом.

Каким был Йохан на самом деле, ему самому было неизвестно. Когда ему исполнилось сорок, умерла жена. Врачи сделали неправильную операцию. Хотел подать в суд, да только понимал, что ее этим не вернуть. Врачи признали свою вину, попросили прощения, да только и этим делу не поможешь. Она оставила ему семилетнюю дочку, за которой стала ухаживать мать Йохана, пока он работал и приносил деньги домой, чтобы прокормить семью. Женщины его стали мало привлекать, не до них было. Лишь порой желал женской ласки, но до серьезных отношений никогда не доводил.

Любил свою дочь и ощущал себя плохим отцом. Именно тогда, когда он смотрел на нее, по-отцовски крепко обнимал, когда она засыпала, положив голову ему на плечо, возникало непреодолимое чувство вины. Без жены он понял, что должен для своей дочери быть отцом и матерью, делать все, что та только захочет. Говорили, что Йохан сильно балует свою дочь. Ругали его за это, мол, не сумеешь предотвратить и уберечь ее от зла, потому как придет время, и она сама пожелает избавиться от доброты и тепла, которые он ей все время дает.

Когда дочери исполнилось пятнадцать лет, она стала себя вести по-другому. В ней заговорили гормоны. Стала встречаться с разными парнями. Иногда домой возвращалась очень поздно. Он не мог отругать ее, рядом с ней становился очень мягким. Это делала бабушка, которая порой запирала ее и не разрешала выходить из дома. Тогда дочка лежала часами на кровати в наушниках и слушала «хеви-метал». Громко, искусственно делая хриплым свой тонкий и нежный голос, начинала петь на иностранном языке. Мата, встречающегося в этих песнях, не стеснялась. Знала, что отца рядом нет, а бабушка настолько в этом деле не разбирается, что для нее неважно, о чем поется в песне. Главной бедой для бабушки было то, что вместо музыки внучка слушала какофонию. Удивлялась, как такое вообще можно слушать. Учитывая, что бабушка была в свое время достаточно талантливой пианисткой, ее отношение к тяжелому року становится более понятным.

Теперь Йохан сидел и смотрел на своих сокамерников, но ничего не видел. Ему захотелось поспать. Был очень утомлен. Попросил их позволить ему прилечь и отдохнуть. Эрл понимал его. Спустился, показывая, что он может подняться на верхние нары. Он так и поступил. Стоило ему прилечь, как Сиеста овладела его рассудком. Заснул крепким сном, но снов не увидел.

У плоскости два измерения

Я тот, кто у судьбы в немилости, в опале,

Я — странник, что живет мечтою о привале,

Сухой колючки куст, что ветрами пустынь

Гоним среди песков в неведомые дали.

Баба Тахир.

Когда Йохан проснулся, то рядом уже никого не было. Он лежал на кушетке. Голова сильно болела. Казалось, ударился обо что-то тяжелое. Чувствовал себя ослабленным, и каждое движение ему удавалось сделать с трудом. Дыхание было учащенное, сердце пульсировало где-то в ногах. Думал о том, как трудно ему открыть глаза и увидеть окружающее. Всегда боялся ослепнуть. Термин «ложная слепота», который так часто употреблялся в последнее время не только научными деятелями, но также фантастами, не давал ему покоя. «Куб Неккера, куб Эшера, интегральные кубики, двухэтажный куб — это оптическая иллюзия, ошибка в зрительном восприятии», — разъясняли ему, в желании успокоить. Но на самом ли деле все это можно было воспринимать как проблемы со зрением. Почему находились предметы, которые то и дело исчезали, а потом появлялись? Почему человек может искать и не найти предмет, который лежит прямо у него под носом? И теперь, после пробуждения он чувствовал себя ослепшим. Ощущение, что на глазах образовалась пелена, и потому все было во мгле…

Губы прошептали что-то непроизвольно. Уши были заложены, потому голоса своего не услышал. Глаза смотрели на потолок, штукатурка которого давно уже вся была в трещинах. Такие потолки всегда у него ассоциировались с подземной угрозой. Ему было двадцать, когда случилось сильное землетрясение, которое сотрясало, казалось бы, не только их страну, а весь мир. Город, в котором он жил, не пострадал. Но это ничего не меняло. Он помнил все детально. На часах было без двадцати двенадцать. Его мама говорила по телефону, а он стоял возле зеркала и следил за ней. Качнулась люстра. Начало слабо трясти, потом прекратило, но было очевидно, что где-то недалеко произошло что-то страшное. Все соседи выбежали на улицу. Кто-то прихватил с собой радио, чтобы не пропустить новости. В скором времени, всем стало ясно. В городе Хэтер произошло сильное землетрясение. Через несколько часов после произошедшего он вместе с товарищами поехал спасать тех, кого еще можно было достать из-под руин. В выстоявших домах можно было увидеть именно такие трещины в стенах, на потолке и на полу. После трагедии прошло какое-то время и люди немного успокоились, но все равно внутренний страх не совсем еще прошел. Лица у всех были бледные от пережитого. Все смешалось: горе от потери самых родных людей и страх потерять собственную жизнь. Второе все ощущали более остро, чем первое. Безумие овладело всем городом. Кто-то плакал, позабыв обо всем. Были и те, кто твердо стоял на ногах и верил, что судьба еще сумеет порадовать. Такие мысли были всего лишь утешением. Не исключением были люди, которые думали: «То, что произошло, ушло в прошлое, и следует позаботиться о будущем». Такие срывали все драгоценности с погибших, оправдывая себя тем, что им больше это не понадобится. Многие молились, смотря в небо. В такие минуты люди обращаются к Всевышнему, независимо от того, верят или нет, с просьбой помочь и объяснить, в чем причина его злости. Человек на самом деле склонен думать, что причиной уничтожения целого города и нашествия смерти в их край мог быть он сам. Но не есть ли это следствие гордыни? Ведь прекрасно известно, что даже в страдании Бог не прощает гордости.

Он лежал на кушетке, зрение постепенно возвращалось к нему. Вокруг него было сыро. Йохан встал, присел. Захотелось выпить воды из крана. Чистая вода или нет, его меньше всего волновал этот вопрос. Он открыл кран, и потекла вода. Собрал в ладони, вымыл руки, глаза, шею. По всему телу прошли мурашки, было холодно. Потом ощупью нашел алюминиевый стакан. Вода была не то что ржавой, но какой-то желтоватой. Это не было важно. Его знакомый рассказывал, как во время экспедиции им пришлось однажды выпить мочу, чтобы не умереть. Это было ужасно, но все преодолимо. Важно остаться в живых. Теперь, под звуки льющейся в стакан воды, он вспоминал все те дни, которые изменили его видение. Землетрясение было знаком. Мир разрушался на глазах, чтобы быть созданным заново. В то время Йохан будто опустился на землю. Закончилась его ранняя молодость. Больше он не витал в облаках, воспевая все то, чего на самом деле не было и не могло быть. Люди голодали, критически не хватало воды. Помощь из разных стран доходила очень поздно, на третьи или четвертые сутки. Казалось, пострадали все. Кто-то больше, кто-то меньше. В первый раз за столько лет все были объединены в единую семью. Следовало жить дальше и думать… Но о чем? Йохан вспоминал, что на второй день после землетрясения он увидел свечение. Как будто в небе появился луч и опустился на землю. И это видение было не только у него. Многие увидели свет. Как будто солнечные лучи падали на землю. Появилось желание сохранить то, что еще не было потеряно. Почувствовали прилив сил, появилась надежда. Будто кто-то сверху улыбнулся всем тем, кто остался внизу. В этой насыщенности чувств захотелось действовать. Люди поздравляли друг друга не с тем, что у них выжили родственники. «Они сумели найти мертвые тела своих родственников», — говорили люди и улыбались друг другу. Многих не смогли найти. Вокруг был ад: тела людей, раздавленные между этажами, висели; приходилось ходить так, чтобы не наступить на головы или руки тех, кого не стало день или несколько минут назад. Женщины не показывали больше своей слабости, в них зародилась мужественность. Не было разницы между полами. Все были наравне. Всех объединила трагедия.

Он выпил воду и снова хотел наполнить стакан, но заметил, что под краном растут грибы, покрытые зеленой плесенью. Прямо из стены вырастали грибы. Это было противное зрелище. Йохан опустился, сорвал их и решил выбросить в окно, но достать до маленького отверстия было тяжело. Высокий рост еле помог дотянуться до решеток. Схватился и подтянулся. Теперь, сбросив их вниз, он посмотрел на небо. То, что было светло, можно было понять сразу, хоть солнца не было видно. Повиснув в такой непонятной позе, он почувствовал себя особенно плохо. Силы его совсем оставили. Когда ноги опустились на стул, то почувствовал, как закружилась голова. На сей раз он остановился, подумал о дыхании, стал по-своему медитировать, старался по возможности набрать в легкие больше воздуха. Мизинец правой руки касался безымянного пальца левой. Царила тишина, он сам отказывался что-то слышать. Закрыв глаза, снова погружался в забытье. Сначала прошлое предстало на черно-белом экране как зафиксированный кадр. Лишь постепенно образы начали оживать. Он видел все вокруг так, как будто все было настоящим. Теперь было две реальности: память и сознание. Стоило ему забыться, как память уводила его в прошлое. Он стал видеть снова те дни землетрясения. Казалось, что жизнь его делилась всегда на две части: до и после. Был третий день после землетрясения, когда он вместе с друзьями прибыл на место событий. В тот день было особенно жарко, солнце ослепляло всех своим ярким сиянием. В этот день Йохан заметил девушку. Она еле шла, в оборванных одеждах. Сильно дрожала и постоянно плакала. Ни с кем не говорила, и никто на нее не обращал внимания. Ясно, что потеряла всех своих родных: была без семьи и осталась без дома. Скиталась как отшельница, время от времени что-то кричала на иностранном языке. Лицо у нее было в черной саже. Но это не мешало ему увидеть всю красоту, коей она была одарена. Для Йохана всегда красотой считался внутренний мир. Чем богаче был человек духовно, тем красивее он казался. Но ее красота была одухотворена природой. Представлялось, что она есть роза, покрытая шипами. Есть в ней красное и белое. Чашей благословения была она и все заложено в сути ее: желание насладиться, преобразовать желание в потребность, принять реализованное желание, наслаждение.

Йохан вновь взял стакан, подошел к крану и на сей раз налил воды, но не для того, чтобы выпить. Он положил его перед собой и стал наблюдать, как на дно постепенно опускается песок. Снял очки, положил их рядом. Все виделось сейчас очень смутно. Левая его рука поднялась и начала ласкать правое плечо. Глаза без очков почувствовали боль. Он большим и средним пальцем правой руки потер глаза, после чего захотелось зевнуть. Время протекало медленно. Ничего нельзя было сделать. В этом всеми покинутом мире он сидел один, молчал: не умел говорить сам с собой. Лишь память не подводила его. Казалось, что, будучи во времени, которое должно называться «сейчас», пребывает в прошлом. Там была она, та девушка, которая пострадала и находилась в недоумении. Он не мог не подойти к ней, не протянуть свою руку помощи. Первое, о чем она его тогда попросила, было, пить. У него оставалась одна полная бутылка воды. Поднес к ее губам, та жадно вцепилась в нее. Сделала несколько глотков, потом остановилась. Йохан сказал ей: «Пей. Вся вода твоя». На что она ответила тихо: «Мне много не надо. Хватит и нескольких глотков, чтобы утолить жажду. Спасибо тебе. Твое милосердие будет когда-нибудь вознаграждено». О каком милосердии могла идти речь? От милосердия к добродетели есть всего один единственный шаг, но добродетель — это порок.

Перед ним стоял второй стакан, который он не выпил, не было желания пить. «Чрезмерность — есть алчность», — сказала тогда ему девушка, и эту фразу он часто повторял. Тогда, когда она стояла перед ним растерянная, все равно не теряла бдительности. Если существует зло, значит, где-то близко притаилось добро. Он смотрел на нее, не двигаясь. Ее красоту можно было сравнить только с Пятилепестковой розой Тюдоров, в которой переливаются белый с красным. В этом жестоком мире, она на самом деле казалась неземной. Йохан больше не отходил от нее ни на шаг. Будто зачарованный, он ходил рядом с ней. Не было вокруг нее никакого другого пространства. А ночью, когда луна появилась на небе, и день должен был смениться другим, он увидел ее наготу. Женское тело невинное и похоже на птенца, который только вылупился из яйца. Гладкая, лишь внизу, между ног нежный покров волос скрывает лоно жизни. Рядом с мужчиной она кажется слабой и беспомощной. Но в ее объятиях нельзя найти спокойствия. У сильного всегда бессильный виноват. Почему-то тогда впервые в нем зародилась чувство жестокости. Был как тот ребенок, который ставит эксперименты над маленькими живыми существами, чувствуя за собой право распоряжаться всей природой. До этой минуты он чувствовал себя одиноким, хоть и была у него девушка, которая любила его. Но до женитьбы они поклялись, что не познают друг друга. Она была из верующей семьи. А Йохану она была дорога, потому он принимал ее взгляды и мировоззрение. Однако при виде беззащитного тела Йохан после некоторого смущения решил скрыть свою застенчивость. Девственники не умеют вести себя в постели. Возбужденный, он сладострастно целовал ее тело. Крепко вцепился в крепкие груди и затвердевшие соски, в желании испить до дна молоко, которое должно было быть в них. Стал замечать, как теряет рассудительность, больше не владеет своей плотью. И вместе с этим, следил за каждым ее движением. Всматривался в глаза, которые были синими, как бездна океана. Была ночь, светили на небе звезды, и под воздействием Луны разгоралось чувство любви Йохана и жизненная сила таинственной незнакомки. Они были разные, но ночью становились лишь мужчиной и женщиной. Все его зверство можно было объяснить тем, что в него вселился страх перед неизведанным. Но это было лишь в первый раз. Это была его первая ночь, когда он должен был познать суть женщины. Созданная из ребра мужчины, женщина всегда стремится вернуться назад. И каждым вздохом старается слиться с его телом. Желание женщины вернуться в первоначальное состояние, когда они составляли единое целое, легко объяснимо. Мужчина боится женщины. Всякий раз, совокупляясь с ней, он возвращается в утробу матери, откуда и появился на свет. Не случайно тюрьма — женского рода. Это искусственное возвращение назад, туда, где зародилась жизнь, не потому, что ребенок желал появиться на свет, а из-за того, что согрешили родители. Ребенок — есть наказание за вкушение запретного плода. Он несет это клеймо от начала и до конца. Рождение ребенка не может называться счастьем. Спросите любого человека о том, когда он был счастлив. Он ответит: «В детстве. Не было тогда забот».

Йохан шагал из одной стороны в другую, то и дело стараясь обойти стул так, чтобы не столкнуться ни с ним, ни с кроватью. В этом двухмерном пространстве все было плоским. Верх и низ, левая и правая сторона. Но не было глубины и ширины. Оттого, что он остался один, в нем зарождалось чувство беспокойства и обиды. «Еще немного, и можно сойти с ума», — сказал Йохан вслух и сам удивился этой мысли. Он никогда не боялся обезуметь. Природа безумия подразумевает мудрость, которую боятся принять. Безумие землетрясения соединилось с безумием любви, и от этого нельзя было ждать ничего хорошего. И все же, ничего плохого не случилось. Тогда, в те дни после землетрясения ему открылся смысл любви. Несмотря на то, что чувства жили в нем и до этого, благодаря той девушке Йохан осознал значение слова «мы». Понятие «Человек» появляется при наличии двух субъектов. В ту ночь он поверил в возможность создания идеального образа. Стал верить, что человек способен на все и что власть его неограничена. Первая ночь вдохновила его, и это было настоящим открытием. Чувствовал в себе прилив сил. Жизнь кипела в нем. Ощущать землю под ногами на время он перестал. Друзья начали его дразнить, но это было лишь радостным ощущением. Мир преобразовывался вокруг. Больше в нем не было той боли которая возникала в первые дни при виде пострадавших. Чувства отупляли разум, и невозможно было не поддаться мимолетным и уходящим ощущениям радости, которые рождались от преступного невоздержания.

Вдруг Йохан поймал себя на мысли: тюрьма не случайно женского рода. Наверное, в утробе матери было так же темно и сыро. Не было простора для движения, а чем больше становилось его тело, тем более желал он пространства, где плоть почувствовала бы себя свободно. Интересно, что свобода нужна для тела, которое не может смириться с замкнутостью. Возможно, все живое на Земле мигрировало с другой планеты, где существование стало невыносимым из-за тесноты. А в дальнейшем придется эмигрировать в другую галактику. Следовательно, в будущем человечество подвергнется запрограммированным мутациям. Но его меньше всего волновало будущее из-за его отдаленности. На протяжении нескольких лет его существование будет определено чисто механически. Здесь существовали только одни качели: они уносились назад, но возвращались только до середины. Существовало прошлое и настоящее, если, конечно же, существовало. Потому как прошлое было прошлым для настоящего. С тем же успехом можно было бы сказать, что существует будущее, так как настоящее для прошлого есть будущее. Поэтому, скорее всего ничего не существовало кроме «времени Йохана», в котором он жил, вспоминал и мечтал. Но, не следует все искусственно запутывать. Будем называть все своими именами. Итак, в прошлом стояла и ждала его по-прежнему та девушка, благодаря которой он вкусил запретный плод. В ней сочеталось нечто грешное и возвышенное. Как ее звали, он со временем забыл. Легче было признать, что ее вовсе не существовало, чем придумать новое имя. Со временем ее образ стал мутнеть, потому думать, что это фантазия или иллюзия, было легко. Все же остается фактом, что для всякого вымысла существует обоснование. В его воспоминаниях она была как роза и, значит, имя ее должно было соответствовать этому цветку. Ему казалось, что представляясь, она назвала себя Лала, что в переводе с иранского означает красный цветок. Для него же все красные цветки ассоциировались лишь с розой. Как существо божественное, она была похожа на Афродиту, или Венеру. Была воплощением неземной женской красоты. Из-за таких женщин начинались все перевороты, войны. И именно благодаря им мужчины побеждали и были тверды в своих решениях. Но тогда, пробыв с ней несколько дней, Йохан вместе со своими друзьями решил вернуться домой. Она смотрела ему вслед. Было дело, он хотел остановить машину, выйти навстречу к ней, но не сделал этого. Лишь посмотрел на нее из окна, потом повернулся и заговорил с одним из своих друзей, в желании забыть ее. Постарался даже о чем-то пошутить, вызвав смех у своих слушателей. Находился как в тумане, улыбался искусственно, чувствуя в душе тревогу. Будто сделал что-то, что хотел бы скрыть от всех. Тем временем, машина катилась по прямой дороге к родному городу. Ехать нужно было хоть и недолго, но все же не менее двух часов. Его ждала невеста, с которой в скором времени должны были сыграть свадьбу. Однако все, что приключилось с ним, никогда не смог бы забыть.

Йохан сделал очередной глубокий вздох в замкнутом пространстве и в это же самое время услышал голоса, которые доносились до него снизу, практически с улицы. Из-за отдаленности ничего невозможно было расслышать. Он и не старался. Припоминал, как его приняли после возвращения в город. Был настоящим героем в глазах своих близких, родных и просто знакомых. Но каждую похвалу ему приходилось слушать с болью. Убегал к своей невесте, чтобы ни с кем не встречаться. На нее тоже не мог смотреть. Каждый раз вспоминал Лалу, тяжело вздыхал. Она осталась в прошлом уже в тот момент, когда вместе с друзьями Йохан уехал из города Хэтер. С каждым днем пропасть между прошлым и настоящим становилась шире. Воспоминания о девушке из города Хэтер овладевали его сознанием. Больше никаких отлагательств не могло быть. В скором времени была сыграна свадьба. Состоялось венчание в церкви. Долгое время у них не было детей. Потом родилась дочь, которую назвали Астрой. С рождением ребенка Йохан понял, что теперь не может бесшабашно относится к реальности, которая окружала его. Просматривая свои детские и юношеские фотографии, он не узнавал себя. Когда жене исполнилось тридцать шесть лет, она покинула его, оставив на память о себе свою любовь и дочь. Дочери было тогда семь лет. Мать помогла растить дочь дальше. Он отказывался принимать факт смерти своей любимой жены. Стал много пить. Днями запирался в своей комнате, садился и начинал читать ее любимые книги. Со временем стал чувствовать ее присутствие рядом с ним. Это не было безумием, ее дух возвращался к нему, смотрел на него, молчал. Она стояла за его спиной, руку опустив на его плечо. Йохан четко слышал ее дыхание. Но никогда у него не возникало желания повернуться и посмотреть на нее. Боялся, что исчезнет.

Йохан сел на стул в позе «Мыслителя» Родена. Замер, думая или анализируя все то, что случилось с ним. Понимал, что жизнь в любом случае продолжается. Все равно следует радоваться своему существованию. Дотянулся до стакана, взял, глотнул, потом посмотрел на воду и, подняв стакан над головой, вылил на себя. Капли потекли по лицу. Будто лев, он помотал своей головой, прорычал что-то, потом встал и медленно начал одеваться. Голоса сокамерников приближались. Они воодушевленно говорили о прошедшем концерте.

Мираж

Мир — мгновенье, и я в нем — мгновенье одно.

Сколько вздохов мне сделать за миг суждено?

Будь же весел, живой! Это бренное зданье

Никому во владенье навек не дано.

Омар Хайям.

К шести часам вновь появился Чайка Джон, открыл дверь и тихо произнес, что Эрлу пора выходить. Эрл посмотрел на Рэна, похлопал его по щеке, потом пожав руку Йохану, вышел. Все начали из камер кричать поздравления. На глазах у Эрла появились слезы, как будто тут он оставлял частицу себя, но не показал, лишь взглянул на потолок, вспоминая школьные годы и учительницу иностранного языка, уверяющую, что если откинуть голову назад, то слезы не вытекут, а останутся там и можно будет их выплакать тогда, когда будешь один. Самым же легким способом выплакать их, по ее словам, было пойти на кухню, взять лук и начать чистить. Тогда слезы сами вытекут, и причина будет казаться чисто физиологической. Теперь же слезы появлялись на глазах у Эрла сами, он не мог понять отчего. Просто привык к тому образу жизни, который диктовала ему тюрьма. Он перебирал в уме слова, которые лучше всего могли бы охарактеризовать его состояние: «страх, трепет, разлука, потеря, будущее…». Никакое слово, возникшее в голове, не соответствовало тому состоянию, в котором он пребывал. Слова иногда не могут описать чувства и эмоции, которые зарождаются в человеке и переполняют его.

Эрида уже успела приехать на своей машине и припарковалась возле входа. Здание с внешней стороны казалось старинной крепостью без окон. Лишь местами, еле заметно, размером в два небольших камня были сделаны дырки, закрытые железными решетками. Неизвестно, как свет пробирается туда, и видят ли заключенные небо. Тяжело было смотреть со стороны на это здание, грузное и тяжелое. Как будто все злое, бездуховное скопилось там и не имело возможности выйти. Тюрьма издалека на самом деле похожа на ад, многим она представляется как пространство грешников. Эрида смотрела и ждала, ходила взад и вперед, смотрела на часы. Эрл опаздывал: медлил сам или нужно было пройти через какие-то инстанции, было неизвестно. Сердце у Эриды от беспокойного ожидания стало сильно биться. В свои сорок два года она уже часто употребляла успокаивающие таблетки для сердца. Винила себя в том, что не смогла уберечь здоровье смолоду. Вернее, она всегда себя во всем винила. Это чувство вины пожирало ее изнутри и не давало радоваться жизни. Муж всегда следил за ней, замечая, что та давно разучилась радоваться. Часами могла сидеть перед телевизором и смотреть передачу за передачей, молча, ничего не говоря. Погруженная в свои мысли, она не слышала, о чем с ней говорят. Могла переспросить несколько раз одно и то же, кивать головой, вроде как понимая, о чем речь, и тут же забыть. Со временем стала очень обидчивой и ранимой.

Ей ничего не оставалось, как подойти к своей машине, взять сумочку, достать таблетку, положить под язык. После чего она села и начала глядеть на дверь тюрьмы, надеясь, что та в скором времени откроется. Лишь без пяти семь появился силуэт взрослого мужчины в старой одежде. Эрл вышел медленно, не спеша, глазами ища Эриду. Видно было, что свет мешает глядеть вдаль. После темного пространства свет способен ослепить любого человека. Исчезающие лучи солнца попадали прямо в глаза, и он всячески прикрывался рукой. Видя это, Эрида окликнула Эрла и сама решила подойти к нему. Через мгновения она уже крепко обнимала его, хотя чувствовала неприятный запах, который прилип к его телу. Поэтому и объятия длились недолго. Она предложила ему сесть в машину. Смотрела на его лицо и задумывалась о том, что, кроме цвета глаз, ничего от прежнего Эрла не осталось: изменился даже взгляд. Казалось, он совсем иначе смотрит на все, что окружает его. На протяжении всей дороги они ничего друг другу не сказали. Эрл выглядел очень усталым и измотанным. Сидел рядом, но, склонив голову к стеклу, смотрел на улицу, на здания, мимо которых проезжал. Он смотрел на молодых девушек и парней, сидящих в кафе и смотрящих в экран монитора. Глядел на их одежду, изучая современную моду. Лишь однажды Эрида перебила его молчание, спросив, не хочет ли он в первую очередь увидеть ту квартиру, которую она, зная всю ситуацию, уже успела арендовать на несколько месяцев. Эрл поблагодарил, ответив, что он против не будет, и снова стал смотреть из окна на изменившийся город.

Повсюду висели рекламные щиты больших размеров. Люди, изображенные на них, улыбались и счастливым взглядом смотрели на тот товар, который они предлагали. Казалось, что это люди с другой планеты и предлагают счастье. Но все это лишь миф: люди продают лишь мечту. Женщины в образе Барби и ни в чем не уступающие им Кены манят в рай, и невозможно не поддаться искусу. Эрида достала диск из бардачка, вставила в проигрыватель. Полилась нежная мелодия в стиле блюза вперемешку с роком, а потом к ней присоединился женский голос. Эта музыка сейчас была кстати. Эрлу явно понравилось, впервые на его лице появилась улыбка. Он взял коробку диска и прочитал имя певицы. На нем было написано латинскими буквами Замира. Имя явно было татарское. Она пела на иностранном языке, поэтому слова Эрл понимал с трудом. Он обратился к Эриде с просьбой объяснить, о чем песня. Она стала рассказывать смысл, но все сводилось к теракту: двое должны жить долго, но взорвутся в метро. Эрл тогда с недоумением посмотрел на Эриду и спросил: «А об этом можно так весело петь?» И тогда Эрида начала объяснять, что в песне поется о том, что двое всегда делали все вместе. Этого было достаточно, чтобы Эрл подумал о Рэне и о том, как ему хотелось умереть вместе с ним. Да, почему-то на самом деле смерть лучше расставания. Завтрашний день пугает.

В действительности Эрл понимал, что, отдохнув сегодня, он завтра обязательно пойдет искать какую-то работу. О карьере говорить, разумеется, не имело смысла. Да он и писать грамотно разучился за столько лет и выглядел сейчас как некий рецидивист. И в самом деле, кто его возьмет на работу? Эрл чувствовал себя чужим, изгоем общества. Именно это чувство прививали ему, заперев его в клетке на много лет. Он посмотрел на себя в зеркало и отвернулся, тихо задав вопрос Эриде:

«Ты бы меня полюбила такого, каким я являюсь сейчас? Мое лицо ужасно изменилось. Больше нет прежнего Эрла».

На что Эрида тихо улыбнулась и ответила:

«Мы все изменились, кто больше, а кто меньше. Мы больше не те, какими были двадцать лет тому назад, когда впервые встретились».

Эрида задумалась, вспомнила всех мужчин, которых встречала на протяжении всей жизни. Все они обращали на свою внешность больше внимания, чем она. Муж ее вообще практически каждую неделю ходил в парикмахерскую, чтобы подровнять волосы, сделать маникюр и педикюр. Она не понимала тех, кто мог стричь ногти на мужских волосатых ногах. У мужа после рабочего дня всегда пахли ноги, хотя тот и старался все сделать, чтобы никто этого не заметил. Со временем Эрида привыкла ко всем странностям своего супруга и не обращала внимания. Однако делать вид, что счастлива с ним, никак не могла. Теперь и Эрл возвращался в ее жизнь. У нее возникнет необходимость существовать в двух реальностях: явной и тайной. Муж прекрасно знал о существовании Эрла. Но, скрывать пришлось бы от детей. Особенно от сына, который теперь вырос и многое стал понимать сам. Современные дети быстро становятся взрослыми.

В скором времени они уже доехали домой. Квартира находилась на четвертом этаже девятиэтажного здания, прямо напротив лифта. Она состояла из спальни, гостиной, балкона, душевой. После тюремной камеры она казалась Эрлу огромной и бесконечно просторной. Извинившись перед Эридой, он первым делом решил принять горячий душ. Ему хотелось непременно смыть с себя все то, что было связано с тюрьмой. Казалось, что вода может очистить память, ту информацию, которую несло в себе тело. А разум сохранит все то, что доставляло ему удовольствие. Стоя под горячей струей, он намылил тело и следил за тем, как вода необратимо уносит прошлое. Его тело постепенно становилось свободным, начинало дышать легко. Впервые за шестнадцать лет, находясь наедине с самим собой, вспомнил ту песню, которую всегда напевал во время купания. В скором времени внутреннее ликование перешло в радостный смех. Он смеялся от всей души, как маленький ребенок. Ликование и наслаждение приносили ему неописуемый всплеск эмоций. Он снова вернулся в ту жизнь, о которой еще недавно так мечтал и которой боялся. Теперь он снова вспомнил свое желание прожить до 36 лет, а потом вновь вернуться в детство. Быть может, пришло время реализовать эту свою идею. Возвращение назад, в будущее прошлого.

Эрида между тем стала возиться на кухне, готовя праздничный ужин. Нужно было отметить долгожданную свободу. Конечно, со временем она разучилась готовить и покупала практически все готовое. Ужин должен был состоять из различных салатов, паштетов, бефстроганов и жареной картошки. Она также купила готовое бисквитное тесто, оставалось только намазать крем, который успела приготовить до того, как заехала за Эрлом. Теперь оставалось накрыть на стол и ожидать, когда Эрл выйдет, чтобы покушать и выпить белого вина за долгожданную свободу. Ей непременно хотелось рассказать об одном немаловажном для самого Эрла факте, но как это сделать, не знала. Начала перебирать возможные предложения, ходила взад и вперед, строила диалог. Если кто-то посмотрел бы на нее в этот момент, то понял бы, как она томилась: тревожность была видна в самом ее взгляде. Молча смотрела на дверь душевой, боясь, что скоро он выйдет. Но чего она боялась на самом деле, было неизвестно. Давно такого трепета не чувствовала. Накрывая на стол, высказывала какие-то предложения в тишину, говорила сама с собой. Потом останавливалась, объясняла себе ситуацию, стараясь реально смотреть на происходящее.

Эрл вышел из душевой, обернув бедра вафельным полотенцем. Он прошел в спальню, чтобы одеться. Эрида уже положила на кровать свежевыглаженную домашнюю одежду, купленную ею в китайском магазине за бесценок. В качестве домашней одежды подойдет. Это была спортивная форма синего цвета с белыми полосками, верх и низ. Он нерасторопно оделся, потом выглянул в окошко, посмотрел на двор. Повсюду одни машины и нет людей. И дети не играют во дворе. Пустыня, все деревья вырублены, а на их месте построены гаражи. На улице пасмурно, тускло и никаких признаков жизни. Лишь черный кот лежал посреди дороги, практически мертвый. Явно попал под машину и теперь испускал дух. Эрл понимал, что скоро над его телом соберутся мухи, а под утро следующего дня женщина с метлой возьмет и выбросит тело в мусорный бак, содержимое которого потом отправят на свалку, где и будет тлеть его тело, превращаясь в скелет, а после и кости исчезнут. Однако самым интересным было то, что он никогда не забудет это бездыханное тело. Мертвый черный кот исчезнет в скором времени навсегда, оставив неизгладимый отпечаток в памяти тех, кто когда-либо видел его.

В молодости из-за такого зрелища он бы потерял аппетит, но только не сейчас. Таких смертей было много на его памяти, вспоминалось и худшее из того, что приходилось ему видеть. Однако он старался отогнать все то, что могло ярко всплыть в памяти. Эрида окликнула его, он вышел из спальни, подошел к ней, поцеловал в щечку. Увидев стол, поблагодарил ее за старания. Она улыбнулась, обняла его и тихо прошептала, что он достоин большего, но ее финансовые возможности и время не позволяют ей сделать для него это большее.

«И чем я все это заслужил, — спросил Эрл у Эриды. — Можешь не говорить, если не хочешь».

Эрида на самом деле хотела, но не могла так сразу ответить. Сказала, что еда стынет, нужно поесть, а за обедом она постарается все объяснить. Эрл всегда догадывался, о чем она умалчивает, но хотел услышать это от нее. Во время ужина пристально смотрел в глаза, ловя ее взгляд. Она не изменилась, была той же девушкой, которую он встретил в день своего выпускного вечера. Ему вдруг захотелось взять ее руки в свои, что он и сделал. Вначале Эрида от неожиданности содрогнулась, но после успокоилась. Вопрос и так должен был всплыть, и он спросил:

«Счастлива ли ты, Эрида?»

«Счастлива ли я? А что нужно для счастья? У меня есть двое замечательных детей, сын и дочь. Я привезла фото сына, чтобы показать тебе. Его мы назвали Эрлом, в честь тебя, я писала об этом, — достав фотографии, стала показывать Эрла-младшего Эрлу-старшему. — Забеременела я до того, как тебя поймали и посадили в тюрьму. У меня было два выхода: сделать аборт или выйти замуж за кого-то. Второй вариант мне был ближе. Лишить жизни ребенка от дорогого мне человека… Я сама предложила моему будущему мужу жениться на мне, понимая, что он мог отказаться, но он этого не сделал. Объяснил это тем, что любит он меня так же сильно. Так же… Полностью понимала, что он имеет в виду. Это означало, что он никогда не расстанется с моим братом, У меня не было выхода, не могла не смириться, хотя каждый раз, слыша это от него, готова была расплакаться. Возможно смирилась и потому, что он был открыт и искренен со мной, не скрывал своих чувств. Не знаю. Мне было важно, чтобы у того ребенка, который развивался во мне, рядом был отец. Я знала, на что иду».

«Не хочешь ли ты сказать, что ребенок от меня?»

«Мой будущий муж прекрасно знал, что я жду ребенка и что он не от него. Я не скрывала этого. Даже сказала, что хочу назвать его в честь отца. Он не отказался. Самое интересное, что они вдвоем к тебе относились всегда очень хорошо. Все, что я для тебя купила, оплатили брат и муж. Они вдвоем открыли свою собственную компанию. Спрашивали, если ты захочешь, можешь для начала поработать у них. Пока не найдешь ту работу, которую хочешь».

«Спасибо, я подумаю. Передай им от меня большой привет. Но Эрл мой сын. То есть ему скоро исполнится шестнадцать лет?»

«Я вышла замуж через месяц после того как узнала, что беременна. Он родился после твоего ареста через семь месяцев. Всем сказали, что ребенок родился преждевременно, но на самом деле он пробыл внутри меня все девять месяцев».

Эрл больше ничего не спросил, стал лишь разглядывать фотографию своего сына. Он был отцом неизвестного парня, который был высок ростом, физически здоров. По фотографии можно было понять его любовь к спорту. На нескольких из них он был одет в баскетбольную форму. Эрида не переставала рассказывать о его подвигах и медалях. Было видно, как она гордится им. Она была более привязана к своему сыну, чем к дочке. Матери всегда больше любят своих сыновей, это какая-то закономерность. Эрида души не чаяла в своем сыне. Эрл слушал и улыбался, захотел увидеть своего сына, ведь он имел на это право. Эрида замолчала, потом покраснела, отвела взгляд. Она не представляла, как могла признаться своему сыну, который так любил отца, что у него есть другой, настоящий отец. Шестнадцать лет для Эрла-младшего — целая жизнь. Ничего не оставалось, как сказать Эрлу, что она подумает, как это можно организовать. Он улыбнулся ей в ответ, понимая, что это лишь отговорка на время. Но в его жизни появлялся новый смысл, и он, пусть даже будучи неузнанным, должен был сделать все возможное, чтобы обеспечить сыну счастливую жизнь и уберечь от возможных проблем. Новый статус отца менял его жизнь. Он смотрел на фотографию и начинал стыдиться прожитой жизни. Но виноват ли он был, что именно на него пало подозрение в убийстве, которого на самом деле не совершал.

Снова мысли унесли его в прошлое, вспомнил мать, отца и брата. Доев ужин, попробовав лимонного торта и выпив свежезаваренного горячего чая, попросил Эриду отвезти его к дому, где он родился и вырос. Хотел со стороны посмотреть на семью, возможно, просто заглянуть домой и поздороваться с мамой. Он часто рисовал себе встречу, воображал, как его примут. Иногда представлял, что дверь открывала незнакомая старая женщина. Он спрашивал маму, а она отвечала: «Они давно продали дом. Говорят, что сын у них сидел в тюрьме. Не желали, чтобы он после возвращения на свободу их нашел. А вы им кем приходитесь?» Тогда Эрл что-то придумывал. Говорил, что он бывший ученик и пришел проведать свою учительницу. Ведь все равно никто бы не узнал правду. А иногда рисовалась молодая женщина, и в доме было много шума из-за двух маленьких детей, играющих со старыми игрушками. Дети были похожи на ангелочков с рыжими кудрявыми волосами. Волосы у них были как головки одуванчиков. Невозможно было оторвать от них взгляда. Он догадывался, что это жена брата. Отец и мать стояли на пороге, и папа не разрешал ей подходить к Эрлу. Брат осуждающим взглядом смотрел на него, просил выйти. Он объяснял, что у них мало места, что и так родители не дают им с женой и детьми спокойно жить. Теснота, и, естественно, для Эрла тут места нет. Но он и не стремится жить вместе с ними. Старался объяснить свое желание поговорить с мамой, обнять ее и попросить извинения, но брат мило просил уйти и никогда больше не возвращаться. И несмотря на то, что в обоих случаях ему не удается увидеться с мамой, он все равно хотел пойти и попробовать. Есть утешение, что не все мысли сбываются.

Было десять часов вечера. Она хотела отказаться, но понимала, что оставлять его одного нежелательно. Взяв мобильник, позвонила своему мужу, объяснила обстоятельства. Было видно, что тот понимал и принимал все ее шаги как должное. Поговорив недолго, обратилась к Эрлу, чтобы тот переоделся. Эрида купила и выходную одежду на первое время, а со временем он купит все то, что сам захочет. Эрл решил надеть белую сорочку и костюм. Посмотрев в зеркало, он не узнал себя. Он совершенно преобразился. Никто не сказал бы о нем, что еще несколько часов тому назад он сидел в заточении. Одежда меняет человека и даже то, как он себя чувствует и ощущает окружающий мир. Странный прилив энергии почувствовал он в себе в этот миг. Ему показалось, что такого его никто не узнает, даже родная мать. Богатый вид, женщина в машине рядом с ним, у него есть деньги, которые копились в течение тех лет, что провел в тюрьме…

Дорога к отцовскому дому оказалась долгой, несмотря на то, что на машине они могли бы доехать туда за считанные минуты. Эрл не ориентировался в городе. Он помнил, что еще недавно здесь были собственные дома, а их теперь практически не осталось. Приходилось спрашивать у прохожих, как доехать до улицы Джайна 27, потому что и Эрида не знала этот район. (Стоит сказать, что улица была названа в честь местного героя, который прославился своим расточительством, хотя на самом деле был скупым олигархом.) Все объясняли, что нужно ехать прямо, потом свернуть направо, после чего налево, а потом снова прямо, пока не встретится им единственное уцелевшее дерево на всей дороге, которое, по легенде, принадлежит самому Всевышнему. У Эрла появилось смутное сомнение, что он это дерево знает с детства. Ему вспомнилось, как приходила к ним во двор мужеподобная девушка с голубями в руках, садилась перед этим деревом, читала молитву и выпускала птиц, которые летали вокруг, но всегда возвращались к хозяйке. Независимо от погоды она каждое воскресенье приходила и молилась, крестилась сама и благословляла дерево и всегда улыбалась. Все любили следить за ней, за ее поведением, которое казалось странным. Но не было человека, который не чувствовал бы тепла, которое дарила она никому, но получали многие. А однажды она не пришла. Лишь спустя много лет узнали, что еще тогда эта девушка была больна лейкемией, и наконец смерть унесла ее, держа в своих объятиях.

Дома, который они так искали, не было уже давно. Повсюду были построены многоэтажные здания. Всем жителям собственных домов раздали квартиры поблизости. Эрл понимал, что найти теперь родителей будет очень сложно, и если когда-нибудь такое случится, то только по воле судеб. Эрлу захотелось просто пройтись и посмотреть вокруг. Эрида согласилась пойти вместе с ним. Впервые за много лет она взяла его под руку, склонила голову на плечо, поцеловала. Они шли вместе, как тогда, много лет тому назад. Хотя и потеряли много времени, но еще молоды и красивы. Жизнь нужно было продолжать, несмотря ни на что. Ночь уже давно опустилась на город. Луна и звезды старались удержать свет закатившегося солнца.

Сад, который скрыт

Я всегда чуждаюсь страстного прилива —

Чувство к одному я прогоняю прочь —

Одинокий колос, колос, а не нива —

Дружба, сладострастье есть не день, а ночь.

Фридрих Ницше.

Рэн шагнул вперед. Сомкнутые стены раздвинулись, и тут он увидел Маятник.

Маятник был близко, но казалось, что находится в зоне недосягаемости. Ему захотелось дотянуться, но лишь споткнулся. А когда поднялся, то увидел, что мир вокруг него преобразился. И перед его взором предстало…

Вначале было Слово, и оно витало вокруг. Все сказанное им когда-то возрождалось из прошлого. Ничто не уходило бесследно. Заметил, как рядом с ним переливались яркие цвета, и он был дружен со своей тенью. На все вокруг смотрел, будто через калейдоскоп: с каждым движением мир преобразовывался. Поймал себя на мысли, что тело его похоже на магнит, притягивающий те образы, которые скопились в нем в течение того времени, что не брал в руки кисти. Он начал двигать мышцы своего тела, то напрягая, то расслабляя. Тело — красота, и ничего, помимо прекрасного, не способно создать. Скоро вся его пластика превратилась в магический танец. Душа танцевала с самоотдачей. Он видел себя со стороны и не понимал в чем суть этого раздвоения. Видел свое тело, ощущал душу. Интересно, что именно душа может посмотреть на тело, а не наоборот. Сама идея показалась ему безумием. Ведь всегда было естественно, что само тело не способно чувствовать или ощущать. Тело — среднего рода, оно принадлежит не мужчине, не женщине. А Душа женского рода, потому столь нежная и хрупкая, всегда витает в облаках. Сейчас Рэн, задумавшись об этом, знал точно, что о какой-то рассудительности тела невозможно говорить. Как у женщины, так и у Души не может быть логики. Тело же — есть отражение Души.

Рэн смотрел вокруг, и все казалось чуждым. Одна пустота была рядом, свет же был во тьме. И свет еще не был отделен от тьмы. Не было ни дня, ни ночи. Луна и Солнце стояли в обнимку, сливались в единое целое. Так когда-то, еще совсем маленьким и, обладая бурной фантазией, нарисовал он на белом листке бумаги мужчину Солнце и женщину Луну. Они были мужем и женой и оживали в сказочном мире. То было детским рисунком, а здесь все было реальным. Но так было и для Гермеса Трисмегиста, для него тоже Солнце — Отец, Луна — Мать. А значит, детский рисунок был не таким уж и детским. Взрослея, люди отказываются от своих фантазий. Боятся, что они могут быть восприняты обществом отрицательно. «Он с ума сошел!», — скажет разумный и улыбнется. «Я не сумасшедший», — ответит безумец и расплачется. И оба будут по-своему правы.

Еще ничто не было отделено, всему еще предстояло случиться. Через мгновение шар, висящий на длинной нити, качнулся и начал колебаться. Все медленно стало отдаляться. За считанные секунды кто-то отделил твердь от воды. Первая поднялась вверх и стала небом. И был вечер, и было утро: секунда вторая. Явилась тотчас суша и была она названа землею, а воды морями. Увидел Рэн, что это хорошо. Под ногами стал ощущать, как прорывается первая зелень, и запах был прекрасен. Дерево выросло тут, и плоды были на нем ярко красного цвета. Он постарался посчитать: плодов было десять. Еще раз решил посчитать, в этот раз увидел плод, который был невидим под зелеными листьями. Одиннадцатый решил сорвать, все равно никто бы не заметил. И увидел Рэн, что это Древо Жизни, и понял, что преступил порог дозволенного. Тогда положил плод в карман, решив спрятать. Но было поздно…

Луна и Солнце разошлись в надежде, что когда-нибудь снова встретятся. И Луна, отдаляясь, оставляла след своей любви, и были рождены звезды. Поднялись все они ввысь и стали на тверди небесной. И был вечер, и было утро: секунда четвертая. Рэн опустился на колени, чтобы выпить из источника и увидел, как вода производит рыб, душу живую. А когда поднял голову, то увидел, как летают вокруг птицы. И увидел Рэн, что хороша собою секунда пятая. Оглянулся, перед глазами его предстали звери земные по роду их. И услышал некий голос, который говорил с ним: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествует он над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». И были созданы мужчина и женщина по образу Божьему. Посмотрев на Адама и Еву, Рэн спросил: «Кто же из них сотворен по образу Твоему?» Но ответа не было.

Четыре реки разделили всю землю на равные части. Четвертая река потекла вдоль, и она была самой красивой и могучей среди всех. Увидел Рэн, что не весь Эдем красив, а лишь та часть, что находилась на востоке. Часть это была названа Раем. Был он всегда в Эдеме, но теперь своими глазами увидел Рай, куда ушли жить Адам и Ева. Рэн стоял посередине и наблюдал, как над ним колеблется маятник. Понял он, что именно эта точка неподвижна. Мертвая точка, непоколебимая. Был он счастлив, что все это видел своими глазами. Следил он за всем, что происходило вокруг. Все двигалось, менялось, проживалось. Лишь там, где стоял он, ничего не изменялось. Вечность была над ним, и запретный плод был в руках его. Подошла тогда Ева к нему и посмотрела прямо в глаза. Прекрасна была она, как роза среди пустыни. Рэн давно не видел женской красоты, а божественной никогда ранее не встречал. Улыбнулась она, а он покраснел, как краснеют обычно люди, которые стыдятся своих эмоций. Она была нага перед ним, и цветок произрастал из ее же волос прямо посередине тела. Глаза смотрели прямо на него и ничего не говорили, а лишь молчали. Ее распущенные рыжие волосы на голове казались истоком греха. Она сама в себе таила провинность. Плоть его возжелала страсти, и он захотел подарить себя ей. Она вселила безумие в него, как когда-то, еще не так давно, это могла сделать Гера. Но Ева была девственна и чиста перед ним, а помыслы его были затуманены рассудком. Плоть его звала ее к себе, и возжелал он обнять ее. Тогда же протянул он руку свою, в которой держал запретный плод с Древа Жизни и подал ей. И она решила протянуть свою руку, чтобы взять. На ее лице промелькнула улыбка, и Ева впервые засмеялась.

Кто-то толкнул его сзади. От неожиданности Рэн вздрогнул. Он повернулся, чтобы спросить, в чем причина. Но вместо одного человека увидел толпу, которая окружила его сзади и спереди. А рядом с ним нога в ногу шел человек, неся на своих плечах тяжелый крест. Это было лицо искупителя, и оно, залитое потом, было обращено к нему. Не было на его лице той усталости, не сдавался он. Был полностью наг перед всеми и молчал. Тишина была вокруг, лишь три женщины, похожие друг на друга, сопровождали его и плакали. Обратились его глаза на Рэна, смущая его своим взглядом. Стыдно ему стало перед этим человеком, замер, ничего не понимая. Он был тем, кого не раз изображал на холсте. Было время, когда презирал его, а после понимал, что тот — свят. Молился тихо, прося о прощении. Теперь же смотрел прямо на него, молчал, желал помочь. Тогда тот улыбнулся ему и что-то прошептал на своем родном языке, но Рэн не понял. Божественный язык, которым когда-то владели предки, Адам и Ева, был забыт. Рэн не заметил, что рука его была протянута. Так и осталась после разговора с Евой. Его смущала игра времени и пространства. Вначале не было людей, кроме него. Потом Адам и Ева. Сейчас толпа народа, которая все время что-то твердила, обвиняла и защищала. Будто сами были судьями и вершили процесс.

Вкусил человек запретный плод, крикнув в тот час: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают». Второй раз он вкусил плод и обвел языком свои губы. Жажда мучила того, кто вел за собой толпу зевак. Слеза появилась на глазах у Рэна, но он лишь улыбнулся. Нельзя было проявлять ни малейшей слабости. Так было решено тем, кто благословил крестоносца на этот путь. Дорога эта, тернистая и каменистая, покрывалась кровью, текущей из ступней ног. Тогда Рэн заметил, что и его ноги тоже кровоточат. Закатал сейчас же брюки свои до колен, взглянул на путь. Ему захотелось самому понести этот грех на своих плечах. Тело у него было сильное, а душа легкая. Чист он был, потому, как не совершал никакого преступления и не по своей вине попал в заточение. Кто-то отнял счастье у него, чтобы после вновь вознести. Был он наравне со своим братом, потому и мог нести крест. Попросил разрешить помочь, и его просьба была удовлетворена. Тотчас возложил на себя тяжесть, ибо на нем были все грехи людские.

Ева сидела на металлическом шаре, который качался, и своим колебанием рисовал подобие цветка. Она смотрела на Рэна обвиняющим взглядом, а потом глядела на восток и о чем-то тосковала. Он захотел проследить за ее взглядом, но там вдали ничего не увидел. А меж тем шла толпа за ним, никто больше ничего не говорил. Но было мрачно вокруг: солнце и луна скрылись и больше не светили. Не было звезд, лишь одни тучи собрались на небе, и стало душно. Думалось, разойдутся. Но этого не случилось. Путь был долог, но конец с каждым сделанным шагом приближался. Наконец, измотанный, он добрался до вершины горы. Дошли и все до того места, где должны были распять. Но не хотел Рэн сам принимать смерть и отдал тому, кто должен был умереть за грехи людские. Человек этот посмотрел на него и странной улыбкой одарил его. Было в этом лице нечто от искусителя, владеющего магнетическим свойством сковывать взглядом и облагораживать того, кому дано узреть его красоту. Стоя друг напротив друга, они заметили, как опустились все на колени, и зазвучал мелодичный хор голосов. С двух сторон к этому кресту приближались люди: с правой были мужчины, а с левой женщины. Несли они в своих руках свечи. Их было ровно шестнадцать: восемь и восемь. Объедение двух противоположных вечностей: Солнца и Венеры.

И положили на крест плоть. Гвозди вонзились в тело. Тело было божественно красиво, хотя и было худым. На мудрость обратил внимание Рэн и промолвил: «Вот твое подобие». Не тело создано по подобию Бога, а разум. И именно человек до грехопадения мог отличить истину от лжи, а не добро от зла. Некая женщина подошла к ногам распятого и назвала его Иешуа. Был он сыном Яхве, и невозможно было отнять святости у него. И все подходили к отроку Всевышнего, преклоняли колени перед ним, добрым словом вспоминая все те его деяния, которые успел совершить при жизни своей. Добр был он ко всем. В вечность уходя, давал совет тем, кому еще пришлось бы увидеть мир тот, из которого были изгнаны. Рэн посмотрел на восток, но Рая не увидел. Тогда подозвал его Иешуа к себе, чтобы указать путь. Но не успел ничего промолвить. Один из воинов копьем пронзил его грудь и тот умер с открытыми глазами. Иешуа смотрел на восток. Казалось, что Душа опустилась на землю и ступила по тропе, держа путь туда, где был Рай. Рэн взглянул ей вслед, но ничего не увидел. Задумался, не знак ли подают ему.

Там, где распяли Иешуа, был дивный сад. Рэн в скором времени остался совсем один в аллее, где расцветали дивные цветы, имена которых разве что написаны в энциклопедии. Его взгляд остановился на одном из них. «Интересно, как называется этот цветок?» — спросил Рэн. Это была геликония — цветок молодости, красоты и долговечности. Он хотел сорвать его, но что-то остановило. Сорвать означает отнять жизнь. Впервые в своей жизни стал ценить каждую травинку, которой дано было существовать. Прилив чувств он ощутил ко всему этому и был он сопричастен творению мира. Слияние с природой. Чистый воздух, аромат свежей травы и пение птиц заставили его улыбнуться. Посмотрел вокруг и увидел, что никого нет. Он был один, стоял на своих ногах, а земля была тверда. Ничего не двигалось. Может, в этот миг, когда из виду исчез маятник, им стал он. Времени вовсе не существовало. Захотелось лечь на траву и отдохнуть считанные секунды. Так и поступил. Трава щекотала его руки и ноги, иногда колола и заставляла встать и продолжить путь. Образовавшиеся раны исчезали, боль в ногах проходила. Отдых приносил новые силы. Ему еще многое нужно было понять и осознать. Так было решено им, а может быть, и кем-то другим.

Неподалеку от этого места было здание, похожее на готический собор. Было видно, что архитектор всячески старался отказаться от традиционности и исторического декора. Видны были и отголоски Hi-Tech: максимальная функциональность, прямые линии и простые фигуры, широкое применение стекла, пластика, металла. И все же, этого было недостаточно, чтобы причислить здание к эпохе позднего модернизма. Смешение стилей, получение нового — то, что может быть в ближайшем будущем. Рэн твердыми шагами вошел в здание и стал подниматься по винтовой лестнице, которая тянулась с первого этажа до самой крыши. Лестница составляла композиционный центр, как это могло быть в одной из башен-колоколен Гауди. Главным несущим элементом в конструкции были колонны, как будто сделанные из больших нетающих кусков льда, спиралевидно обвитых ядовитыми растениями. С потолка вместо люстр свисали огромных размеров цветы, похожие на подсолнухи. И все же не было того шика, который присущ архитектурным сооружениям Гауди.

Рэн поднимался вверх, пока не услышал голоса, которые доносились из самой близкой ему комнаты. Беседовали двое на непонятном языке. На цыпочках подошел к приоткрытой двери, через щелку стал смотреть внутрь. Ничего не было видно, приходилось лишь догадываться о том, что там. Этого было недостаточно, вначале попробовал бесшумно приоткрыть дверь, потом пришла непонятная уверенность, он распахнул дверь и увидел то, о чем не мог даже мечтать. Двое, которые увлеченно занимались своим делом, были Джон Ди и Эдвард Келли. Они говорили на непонятном языке. На этом языке говорил Адам, на нем он давал имена всему тому, что видел. Рэн слышал именно этот язык, понимая, что ничего не понимает, и если бы даже попытался выговорить какое-то определенное слово, ему бы вряд ли это удалось. У Рэна было так много вопросов к ним. Эти вопросы не давали ему покоя на протяжении многих лет, которые он потратил на изучение четырехмерного пространства. Ему захотелось заговорить, спросить о четырех сторожевых башнях, которые есть ангелы, охраняющие нашу Вселенную с четырех сторон. Порывался задать вопрос о «Monas»… Но он не смог отважиться помешать им, боялся показаться наглым и глупым. Он ворвался в чужое пространство и, как невоспитанный малый, не умеющий контролировать свои рвущиеся изнутри эмоции, должен был задавать вопросы, на которые они и так уже давно дали ответы, которые он не смог понять. Ему все же хотелось с ними заговорить, но не мог. Не знал, с чего начать. На мгновение задумался: как представиться, объяснить кто он, как попал в прошлое? Хотя нужно ли было бы им это объяснять? Оставалось одно — прислушиваться к их разговорам, стараясь вникнуть в слова. Но безрезультатно. Он только мог приписывать определенный смысл выражению их лиц, которое менялось от печали к радости, от ликования к унынию.

Рэн подошел к окну, посмотрел вниз. Там, в аллее, увидел силуэты мужчины и женщины. Вокруг была тишина. Они смотрели друг на друга, уединившись на мгновение. В этот час природа принадлежала им. Их пленниками были все ангелы. Смотрели прямо в глаза друг другу, улыбались и еле заметно соприкасались губами. Был слышен шелест листьев под ногами, несмотря на то, что было начало весны. Время — это палка о двух концах, но очень эластичная. Ее можно согнуть, и получится круг вечности. Не было ни прошлого, ни будущего: повсюду любовь. Двое принадлежали этому мгновению, и не было у них желания ни о чем размышлять. И тогда Рэн понял, что в самом начале была создана Любовь. Все были созданы, чтобы жить и существовать вместе. Он наблюдал за тем, как у влюбленных начали светиться счастьем глаза. Пара была оторвана от земли и витала в небесах. В этой эмоциональной привязанности, но не зависимости, они видели то, что было скрыто ото всех. Действительность существовала в их объятиях. Они были ответственны друг за друга. Как прекрасно быть свободным и в то же самое время чувствовать ответственность за все те дела, которые совершают люди вместе. Чувство любви не признает эгоизма. Суть жизни кроется в умении вести диалог: говорить и отвечать. Вдруг, как будто из подсознания, всплыли слова Бааль Сулам: «Все миры, как высшие, так и низшие, находятся в человеке. Все, что создано в мире — создано ради человека, и все живет и развивается благодаря человеку».

Рэн всегда ощущал потребность найти четырехмерное пространство. Это можно было сравнить только с жаждой путника, идущего уже немало дней по пустыне. Но он не был бы способен ясно увидеть тот мир, который всегда был рядом, если бы не поднимался по ступеням развития. Их было много, и еще немало осталось. За каждой ступенью следовала другая. Удовлетворенность рождала новую потребность. Он знал это, но теперь, именно в эту минуту перед ним открылась тайна, к которой стремился. На вопрос был получен ответ. Все мысли были на метафизическом уровне, и доказывать правдивость своих рассуждений ему пришлось бы очень долго. Возможно, никто бы не поверил. Но ведь он твердо знал, что человек никогда не был изгнан из Эдема, и лишь тот участок сада, в котором произрастало Древо Жизни, был скрыт от него. В книге написано: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни».

Когда Рэн снова отвернулся, то в комнате никого уже не было. Он опустился на колени и тихо улыбнулся. Он был близок к истине: идея реализовалась. Тихо, еле слышным голосом Рэн прошептал: «Смелей душа! Я ведь понял и все осознал. Они очень красивые…»

2010

Примечания

1

С лат. Бежит невозвратимое время. Вергилий, Георгики, III, 284.

Content

Рубен Ишханян
«Тюрьма для свободы»
Роман

Введение

Аллилуйя

Мнемозина

Детство

Отрочество

Юность

Молодость

Суд

Четырехмерное Пространство

Тот рядом

Думая о минувшем

1 Детство

2 Отрочество

3 Юность

4 Молодость

«Честное» Правосудие

Тессеракт — платоново тело

Двое в пространстве

Зона отчуждения

В ожидании мнимой свободы

Мотивы в вечность

У плоскости два измерения

Мираж

Сад, который скрыт

Примечания