Пол Макьюэн

Спираль

Посвящается Сюзан

ТИХИЙ ОКЕАН, МАРТ 1946 ГОДА

Лейтенант Лиам Коннор стоял на палубе линкора «Северная Дакота» и через бинокль наблюдал за поверхностью океана. Все оказалось самой чистой правдой, теперь он это видел: в ярко-красной спасательной шлюпке сидели четверо американских матросов, вполне здоровых на вид, молодых — не старше самого Коннора — парней.

— Поворачивай назад! — скомандовал в мегафон капитан корабля.

— Не губите! — крикнул в ответ один из матросов. — У меня дома сын. Я его еще ни разу не видел!

Он сорвал с себя рубаху и отчаянно взмахнул ей — точно белые крылья неведомой птицы затрепетали над синей гладью. Двое сидели на веслах.

— Немедленно разворачивайтесь!

С частотой отбойного молотка оглушительно загрохотали предупредительные выстрелы из двадцатимиллиметровой палубной зенитной установки «Эрликон». Между линкором и шлюпкой, скрыв моряков из виду, поднялась вздыбленная разрывами стена воды.

Брызги опали, поверхность океана снова успокоилась. Самый высокий из моряков все еще прыгал на месте, размахивая белой рубахой. Лодка ходила ходуном — вот-вот опрокинется.

— Не стреляйте! — кричал он. — Мы не больны!

— Врет, — обронил армейский генерал Уиллогби. Он стоял в нескольких метрах от Лиама на баке и, стиснув зубы, наблюдал за сценой в личный бинокль. — Заметили, как скачет? Готов выпрыгнуть из собственной шкуры.

Капитан «Северной Дакоты» снова поднес мегафон ко рту:

— Поворачивайте назад! Делаю последнее предупреждение!

Зенитная установка выплюнула еще несколько залпов, и шлюпка опять скрылась за фонтанами брызг. На этот раз выстрелы легли совсем рядом, окатив волной людей в лодке. Коннор видел их лица, взмокшие то ли от страха, то ли от морской воды. Достаточно наводчику поднять прицел всего на пару градусов, и шлюпку вместе с ее пассажирами разнесет на мелкие кусочки.

Старший лодочной команды, самый высокий среди всех, сел на планшир, швырнув рубаху. Шлюпка потерянно кружилась на месте. Ее пассажиры ожесточенно спорили, обрывки слов долетали до корабля. Командир снова ткнул пальцем в линкор и покачал головой; по движению губ можно было прочитать: «Другого пути нет».

— Этих психов ничто не остановит, — сказал Уиллогби.

Тут высокий опять вскочил, повернувшись лицом к «Северной Дакоте», и снова вскинул белую рубашку над головой.

— Вперед! — крикнул он.

Гребцы налегли на весла изо всех сил.

Капитан «Северной Дакоты» вытянулся в струнку и, не прикасаясь к висящему на боку мегафону, едва заметно кивнул.

Все было кончено в считанные секунды. Два «Эрликона» открыли огонь одновременно, море взорвалось столбами воды. В мгновение ока ярко-красная шлюпка вместе с матросами разлетелась на мелкие щепки. Осталось лишь небольшое облако дыма, да куски деревянной обшивки покачивались на волнах.

Лиам заметил какие-то судорожные всплески, будто дохлая рыба всплыла на поверхность. Он пригляделся и понял: это плещется человеческая рука, оторванная по плечо.

Его тут же вывернуло прямо в океан.

Несмотря на то что Лиам Коннор служил в британской армии уже четвертый год, так близко со смертью он столкнулся впервые. Был лейтенант невысоким — всего метр шестьдесят семь, — но волевым, жилистым и выносливым. Светло-рыжие курчавые волосы и кожа цвета оконной замазки с примесью красной охры выдавали его ирландское происхождение. Природа наградила Лиама настырностью, не по годам зрелым умом и резвыми ногами. В университет Корка он поступил четырнадцати лет от роду и быстро завоевал репутацию гения от биологии. Затем с результатом четыре минуты пятнадцать секунд занял третье место в беге на одну милю среди ирландцев. Он уже готовился защищать докторскую, как грянула война. Присвоив ему звание лейтенанта, британская армия рассудила, что Лиам принесет больше пользы как ученый, чем как пушечное мясо. Ему только-только исполнилось двадцать два. Тем не менее последние четыре года он провел в Портон-Дауне, в юго-западном графстве Уилтшир, где находился Британский исследовательский центр химического и биологического оружия. Коннор был экспертом по питавшимся всякой мертвечиной сапробным грибам.

Он занимался исключительно наукой и даже не представлял, что собратья по оружию могут, нимало не задумываясь, убивать друг друга.

Всего два дня назад Лиам Коннор еще был в Германии, на химическом заводе в окрестностях Мюнхена. Армейская служба заканчивалась. С группой экспертов союзных сил Лиам производил «посмертное вскрытие» нацистских разработок в области химического и биологического оружия. До возвращения в Англию, а потом в Ирландию, к жене Эдит, на которой женился три года назад и даже пары недель не успел провести вместе с ней, оставалось всего несколько суток. По жене он скучал так же истово, как и по родине.

Тридцать шесть часов назад в его планах произошел неожиданный поворот. В Мюнхене Лиама без каких-либо объяснений затолкали в транспортник. Четыре перелета, и он на другой стороне света, над Тихим океаном. Самолет нарезал круги над группой кораблей ВМС США. На Лиама напялили парашютный ранец и приказали прыгать. Впервые в жизни. А затем выловили из воды, точно рыбу, и подняли на борт линкора «Северная Дакота», прямиком к расправе над теми четырьмя матросами.

Всю дорогу ему не давал покоя вопрос: зачем простого лейтенанта внезапно потащили на край света? Теперь забрезжило прозрение. В Портоне готовились к тому, что в то время казалось неизбежным, — использованию нацистами биологического оружия. Кто, как не германцы, запустили отравляющие газы в Первую мировую? В Пор-тоне и теперь почти никто не сомневался, что наци не удержатся от соблазна запустить микробов. Ошиблись. Вместо наци микробов запустили японцы.

На борту линкора Лиама передали в подчинение долговязому майору по имени Энди Сцилла. Майор был родом из штата Миссисипи. Даже получив степень по микробиологии в Гарварде, он не расстался с родным южным выговором. Сцилла служил в Кэмп-Детрике в штате Мэриленд, где находился американский аналог Британского центра химического и биологического оружия.

— Кроме как со мной, других свиданий у тебя здесь не будет, — вместо приветствия проговорил майор, растягивая слова. Впрочем, постепенно Лиам свыкся с этим акцентом, так напоминавшим ему о земляках-ирландцах.

Коннор и Сцилла около часа говорили в тесной каюте за три переборки от рубки связного. Здесь, по словам майора, хранились истории болезней моряков с пораженного инфекцией линкора «Вэнгард», а также вывезенные из Токио папки документов, которые проливали свет на причины случившегося. Бумаги держали в металлических шкафах, защищавших от морской воды.

Энди ввел Лиама в курс дела:

— Пять дней назад корабль, с которого сбежали эти матросы, линкор «Вэнгард», перехватил сигнал бедствия с японской подводной лодки «И-17». После окончания войны прошло шесть месяцев. Никто не мог понять, откуда взялась чертова подлодка и где она пряталась все это время.

По прибытии «Вэнгард» застал субмарину в надводном положении без всяких признаков жизни. Попытались связаться по радио — молчание. И тут на носу подлодки заметили японского моряка. Сидит как истукан. Ему кричат, а он хоть бы пальцем пошевелил. Решили послать досмотровую команду.

На борту субмарины — тихий ужас. Весь экипаж, человек сто, лежат с выпотрошенными животами, точно рыбины. Похоже, совершили групповое харакири. Остался только этот матрос на носу. Сидит в ступоре, скрестив ноги, и смотрит прямо перед собой не мигая. Командир досмотровой команды, корабельный старшина Мэддокс, подумал, что у матроса травматический шок. Оказалось, не шок. Совсем не шок. Япошка дождался, пока они подойдут почти вплотную, вспорол себе брюхо, сунул в разрез гранату и подорвался.

— Камикадзе? — уточнил Лиам. Японцы превратили честь и смерть в культ. Сдача в плен считалась несмываемым позором.

— Не совсем. Наши не сразу смекнули. Почему он ждал, пока к нему подойдут вплотную? Настоящий камикадзе бросился бы в атаку, швырнул гранату в команду. К тому же у экипажа в лодке было полно оружия и боеприпасов. Они могли бы многих наших положить, если бы захотели.

Никто не врубался целых двенадцать часов. Ключом к загадке оказалась досмотровая команда, матросы, окружившие засранца, когда тот взорвал себя гранатой. Командир Мэддокс здорово приложился башкой. Очнулся через два часа в судовом лазарете, спрашивает, как там его ребята. Все вроде бы легко отделались. А еще через восемь часов у Смитсона на соседней койке появились странные симптомы — понижение температуры, неприятный запах от тела. Еще через час Смитсон начал чесаться как сумасшедший, пришлось его связать. Нес какой-то бред, бушевал. Через двадцать часов ему ничуть не стало лучше. Уверял, будто у него в животе поселились змеи с железной чешуей и пожирают его внутренности. От них двоих зараза перекинулась на весь экипаж корабля.

Лиам утвердительно кивнул.

— Японец был разносчиком инфекции, бактериологической бомбой.

— Угадал.

— А что с остальными членами команды?

— Мэддокс мертв. Отвязался, схватил нож и заколол себя насмерть. Тыкал ножом себе в живот до тех пор, пока не свалился от потери крови. Корабельный доктор насчитал двадцать два входных отверстия. Смитсон еще жив, но откусил себе язык. Выплюнул его на пол и все время хохочет как одержимый. Судя по донесениям, там черт знает что творится. День-два после заражения — и человек сходит с ума, впадает в неистовую ярость. Один парень выглядел нормальным, пока не заперся на камбузе с четырьмя матросами. Расстрелял их в живот и потом, уже мертвых, пинал, пока остальные не выломали дверь и не прикончили его. Все одержимы дикой подозрительностью. Как только появляются малейшие симптомы, человека вяжут по рукам и ногам. Свободных коек не осталось, поэтому привязывают к стойкам, трубам — ко всему, что может удержать.

— Боже правый! Сколько человек заразилось?

— Сто восемьдесят восемь. Из них тридцать два уже мертвы. И каждый час все новые и новые трупы.

— Клинические симптомы?

— Температура понижается на один-два градуса.

— А запах откуда? Ты говорил, от них пахнет.

— Ну да. Воняет кислятиной.

— Аммиаком? Как мочой?

— Во-во.

— Мне кажется, я знаю, в чем дело. Смахивает на отравление микотоксинами. Возможно, Claviceps purpurea — спорынья. Или один из видов Fusarium.

Сцилла кивнул:

— Тебя для этого сюда и прислали. Мы все — специалисты по бактериям, но никто из нас не знает грибов. Вот мы и позвонили в Портон. Они выбрали тебя.

— А еще что-нибудь обнаружили? Какие-нибудь физиологические изменения?

— У некоторых нашли во рту спиралевидные образования.

— Такие белые и тягучие? Похожие на сахарную вату?

— Точно! Именно так их описывают.

— Сколько человек пока еще не проявляют симптомов?

— Осталось меньше сорока.

Лиам попытался мысленно объять картину происходящего. Он прежде никогда не слышал о подобной степени вирулентности. Чтобы весь корабельный экипаж заболел за четыре дня?

Сцилла вынул толстую папку из манильской бумаги с грифом «Совершенно секретно» на обложке и бросил ее на стол:

— Вот, прочитай. Закончишь, найдешь меня в рубке связи.

Лиам прочитал.

В папке находился отчет химслужбы сухопутных войск США на двенадцати страницах за подписью генерал-майора Уилльяма Н. Портера. Название без выкрутасов: «Краткое изложение свидетельских показаний Хитоси Китано, отряд 731». Дата: 2 марта 1946 года. Лиам впервые слышал о Хитоси Китано, но слухи об отряде 731 до него доходили.

Отчет начинался с краткой биографии Китано. Служил в офицерском чине в Квантунской армии, оккупировавшей северный Китай. Возраст — двадцать два года. Дядя Китано, популярная личность, подполковник, убит на Филиппинах в 1944 году. Отец с матерью погибли во время ядерной бомбардировки Нагасаки. Последние два года войны Китано проходил службу в отряде 731, занимавшемся исследованиями биологического оружия в китайском городе Харбине, в нескольких сотнях километров от Пекина, но за несколько дней до окончания войны вернулся в Японию. Англичане задержали его в Хирадо неподалеку от Нагасаки.

С этого места отчет содержал показания Китано об отряде 731. Официально отряд назывался Управлением по водоснабжению и профилактике эпидемий Квантунской армии, но на самом деле занимался подготовкой к бактериологической войне. Со слов Китано, отряд сформировали в середине тридцатых годов по замыслу японского генерала Сиро Исии. Генерал по японским меркам был необыкновенно дерзким и склочным, но несомненно высокоодаренным человеком. Он сумел убедить главных военных чиновников Японии, что победу в войне может гарантировать только новое биологическое оружие.

Отряд 731 разросся до гигантских размеров, превратился в японский вариант Манхэттенского проекта.[1] Он исследовал и опробовал разнообразные свойства боевых биологических веществ. Тысячи ученых в ста пятидесяти зданиях внутри шестикилометрового периметра решали одну задачу — создание идеального биологического оружия. Собрав коллекцию патогенов со всего мира, улучшали их качества, выделяли наиболее смертоносные штаммы и проводили испытания. По сравнению с японскими опыты англичан в Портон-Дауне и американцев в Кэмп-Детрике выглядели возней в песочнице.

Китано показал на допросе, что наиболее перспективные вещества проходили испытания в реальных условиях. В Баошане на юге Китая были сброшены «личиночные бомбы» — керамические емкости, разбивающиеся от удара о землю и выпускающие желатиновую эмульсию, начиненную бактериями холеры и живыми мухами. Желатин позволял мухам не погибнуть при ударе, после чего они разносили холеру, садясь на людей, животных, отхожие места, кухонную утварь. До бомбардировки в провинции Юннань никто не болел холерой. Спустя месяц вспышки заболевания были зарегистрированы в шестидесяти шести округах. Через два месяца число погибших достигло двухсот тысяч. Таков был эффект от нескольких бомб, наполненных желатином да мухами и доставленных одним-единственным самолетом.

Лиам был потрясен. Англичане испытывали споры сибирской язвы на острове Гринар у берегов Шотландии — привязывали овец к колышкам и взрывали рядом бомбы с отравляющим веществом, — и это казалось верхом жестокости. Но чтобы проводить испытания на людях? На целых городах? Убивать сотни тысяч ни в чем не повинных? Более чудовищных и преступных экспериментов человечество еще не видело.

В дверь постучал фельдшер с подносом в руках. На подносе — белые таблетки.

— Что это? — спросил Лиам.

— Пенициллин, — ответил фельдшер. — На случай если болезнь и до нас достанет.

— Пенициллин не поможет, — ответил Лиам. — Болезнь вызывают споры, а не бактерии.

Медбрат пожал плечами.

— Мне приказали, я выполняю. Доза для всех одинаковая: по одной таблетке каждые восемь часов. Будете принимать или как?

Лиам отказался. От спор таблетки не спасут. Чудо-лекарство шотландца Флеминга не способно остановить микологическое заражение.

Фельдшер ушел, и Лиам вернулся к чтению отчета. Последние десять страниц были посвящены выдающемуся достижению отряда 731 — открытию грибкового патогена узумаки, что в переводе означало «спираль». Китано говорил, что это оружие судного дня, на случай если родине будет грозить американская оккупация. Китано отвечал за испытание узумаки на живых объектах. Токсин обладал высочайшей вирулентностью, передавался через дыхание, слюну, желудочные соки и фекальные массы.

Китано сказал, что последняя версия узумаки хранилась в семи латунных баллончиках, а те — в опечатанной шкатулке из японского кипариса. Баллончики должны были вручить семи специально отобранным токко, членам отряда добровольцев-смертников. Получив приказ, каждый токко должен был прибыть на борт подводной лодки, закрепленной за конкретной целью, и проглотить узумаки. Как только препарат начинал действовать, его носитель заражал любого, кто вступал с ним в контакт.

Последний раздел отчета был посвящен оценке правдоподобности показаний японского офицера. О разработке боевых биологических веществ японцами в Маньчжурии стало известно еще в 1943 году. Свидетельство Китано в точности повторяло описание отряда 731, полученное из Китая. Оно также полностью совпадало с показаниями Сиро Исии. Японский генерал оставался жив-здоровехонек, торговался с американцами, требуя освобождения от суда за военные преступления в обмен на рабочие записи отряда 731. Исии не знал, что Хитоси тоже попал в руки американцев, но пока что свидетельства двух японцев почти не расходились. Эксперты считали показания Китано вполне достоверными.

Лиама вся эта информация ошеломила настолько, что, когда Сцилла вернулся, он не мог связать и пары слов.

— А как же остальные шесть подлодок? Их обнаружили? А баллончики?

Майор отрицательно покачал головой.

— Никто не верил, пока не обнаружили субмарину с Сейго Мори на палубе и не случилась беда на «Вэнгарде».

— Откуда ты знаешь, как звали матроса?

— От Китано. Я его вчера сам допрашивал.

— Погоди. Разве Китано здесь, на борту?

Сцилла кивнул.

— Уиллогби предпочитает держать его поблизости. По словам Китано, Мори взяли из Токийского университета. Он прошел подготовку камикадзе-торпедника, а затем ему поставили другую задачу — послали в отряд 731, к психопату Исии. Мори было всего девятнадцать лет.

— Зачем сейчас-то нападать? Война закончилась полгода назад.

— А если они просто не знают? Наши думают, что на подводной лодке вышли из строя какие-то механизмы или кончилось топливо. Китано говорит — лодка направлялась к Западному побережью США, чтобы нанести удар на стыке между штатами Орегон и Вашингтон. Мори собирался высадиться на берег и подорвать себя в одном из крупных водохранилищ. Представляешь? Это тебе не экипаж линкора, а целый город носителей узумаки. Возможно, все чертовы Штаты.

Сцилла проводил Лиама до кают-компании. Там их ждали четверо: командир «Северной Дакоты» адмирал Сеймур Арво, генерал-майор Чарлз Уиллогби и еще двое, с кем Лиаму не приходилось встречаться раньше. Распоряжался похожий на кадавра Уиллогби. Лиам слышал, что Макартур называл генерала «мой карманный фашист».

Двоих незнакомцев Лиам вроде бы видел раньше, но не мог припомнить где. Вдруг его осенило: человек с узким лицом и царственной осанкой — Джулиус Роберт Оппенгеймер, а другой, с носом-картошкой и пытливыми глазами, — Ганс Бете. Два величайших физика Америки, сыгравших ключевую роль в Манхэттенском проекте.

Начальство сгрудилось вокруг столика для карт, заваленного листами бумаги, испещренными формулами и уравнениями. Лиам довольно хорошо знал физику, поэтому его глаз сразу выхватил уравнение Бернулли и схему взрывной волны.

Оппенгеймер оторвался от записей.

— Это и есть наш эксперт-грибник?

— Лиам Коннор, — представил его Сцилла. — Из Портона.

— Скажите, — обратилась к Лиаму «царственная особа», — какова максимальная температура выживания грибных спор?

— Это зависит от того, как долго воздействует температура, — ответил Лиам.

— Допустим, долю секунды.

— Примерно сто градусов.

— Сто градусов? Вы уверены?

— Нет, не уверен. Возможно, и выше. А что?

— А как насчет взрывной волны? — спросил Бете. Он говорил с немецким акцентом. — Скажем, при ускорении в тридцать g?[2]

— Скорее всего никакой разницы. Ускорение совершенно не повлияет на споры.

— А радиация? Гамма-лучи?

Лиам понял, что они замышляли.

— Хотите сбросить на «Вэнгард» ядерную бомбу?

— Да. Если вы не предложите ничего получше.

Хитоси Китано держали в маленькой каюте для офицерского состава. Вход в каюту охраняли два матроса. Лиама сопровождал один из адъютантов Уиллогби, майор по фамилии Андерсон. Он редко раскрывал рот, зато внимательно следил за всеми вокруг и делал пометки в красной книжечке.

Нервы Лиама были на пределе. Бете с Оппенгеймером битый час расспрашивали его о грибах и спорах, пытаясь установить, что сделает ядерный взрыв с узумаки — уничтожит отраву без следа ил и же выбросит споры в верхние слои атмосферы, откуда скоростной ветровой поток разнесет их по всему миру. Перевес склонялся в пользу ядерного взрыва, но окончательный вердикт пока еще не вынесли. Лиам, со своей стороны, предостерегал от опасности бездействия. По его подозрениям, виновником беды был гриб Fusarium. В таком случае споры могли распространиться по всему миру и без помощи ядерной бомбардировки. Многие виды Fusarium прекрасно себя чувствовали в кишечном тракте перелетных птиц. Птица могла подхватить заразу и перенести ее на тысячи километров за считанные дни. Даже оперение птиц было опасным, ибо служило идеальным переносчиком спор.

Китано вскочил при появлении Лиама. Он был необычайно худ, одежда висела на нем как на вешалке, кожа обтягивала резко выступавшие кости черепа. На запястьях — наручники. Правая щека заметно распухла. Сцилла сообщил, что у японца воспалился зуб, но тот отказался от какого-либо лечения и медикаментов. В конце концов лишь согласился на удаление и то без анестезии. Врач сказал, что японец даже бровью не повел.

Они вежливо представились друг другу. Хитоси говорил на английском четко, не жуя слова, хотя и с акцентом. Сидел на стуле ровно, ничуть не горбясь. Они были почти ровесниками, но японец по сравнению с ирландцем почему-то выглядел древним старцем. Дело во взгляде, понял Лиам. Глаза у японского офицера были мертвые.

Лиам заготовил несколько вопросов. Главный — как японцы намерены защищаться от возвратного эффекта миссии токко. Хорошо известно, что биологическое оружие крайне сложно удержать под контролем. Лиам не допускал мысли, что японцы могли использовать столь грозный токсин, как узумаки, не подумав о защите собственного населения. Будь гриб родом с островов, у населения мог выработаться естественный иммунитет или найтись какое-нибудь дедовское средство. Как вариант ученые отряда 731 могли разработать вакцину или антидот. Лиам знал, что эффективных антифунгицидных средств еще никто не придумал. Но раз уж они собрались морить чужих людей, то могли создать вакцину для своих. У них имелась возможность испытывать лекарство на пленных. Если такая программа существовала в отраде 731, то Китано должен был о ней знать — Лиам в этом не сомневался.

— Я ученый, миколог, — начал Лиам. — Изучаю грибы, грибки, плесень.

Китано кивнул и ответил:

— Мой отец тоже был ученым. Орнитологом. Изучал в основном сорок, но дома держал голубей. Мать говорила, что он любит птиц больше ее.

— Моя жена то же самое говорит обо мне и грибах.

Китано едва заметно улыбнулся.

— Я слышал, что ваши родители погибли в Нагасаки. Мне очень жаль.

— Многие погибли. С обеих сторон. — Китано по-птичьи наклонил голову. — Профессор Оппенгеймер сообщил интересный факт. Оказывается, удар планировали наносить не по Нагасаки, а по Кокуре. Но Кокуру затянуло облаками, и пилотам приказали сменить курс.

Лиам попытался вообразить, каково сознавать, что участь твоей семьи решила перемена погоды. Война — вереница трагических совпадений.

Лиам перешел к делу:

— В отряде 731 вы участвовали в разработке узумаки. Как вы создавали различные штаммы?

— Я не биолог. Я был инженером, осуществлял надзор за испытаниями. Они научились каким-то образом совмещать признаки, видоизменять грибы, придавать им свойства других грибов. Смешивали разные споры и специальные химикаты. Я не знаю, какие именно.

— Кислоты? Щелочи?

— Не знаю.

— Они работали в перчатках?

— Да. В резиновых. И в масках, если препарат попадал в воздух.

— Как это происходило?

— Узумаки вводили марута и ждали, когда наступит бешенство.

— Марута?

— Заключенных называли марута — бревна.

— Почему бревна?

— Официально считалось, что база отряда 731 — лесопилка и мы распиливаем бревна. Сколько мы запрашивали бревен, столько и привозили. Достаточно было подать заявку.

Лиам с трудом подавил в себе отвращение к допрашиваемому. Все та же бюрократия геноцида, как в немецких лагерях смерти и экспериментах доктора Менгеле, — людей превращали в кукол из мяса и костей, гоняли туда-сюда, терзали, травили, как крыс.

Китано продолжал:

— Зараженных просили подышать на предметное стекло, после чего доктора выводили на стекле споры. Попыток делалось много, но в конце концов удалось получить вариант, который был очень заразен и передавался дыханием. Мы назвали этого марута «праматерь узумаки».

— Сколько было попыток?

— Три или четыре сотни.

— То есть в ходе испытаний вы убили сотни людей?

— Прежде чем мы получили респираторный вариант узумаки, умерли восемьсот семнадцать человек. Но существовали и другие программы. В общей сложности мы распилили десять тысяч марута.

— Десять тысяч?! Как вы могли? Это же бесчеловечно, чудовищно!

— Может быть. Хочу лишь заметить, что с участниками экспериментов обращались как полагается, хорошо кормили — не то что в лагерях военнопленных. Обычно патоген вводили, варьируя дозу по определенной схеме. Затем наблюдали за ходом болезни. Такой метод давал хороший эффект. Различные штаммы можно было без конца скрещивать. Наиболее смертоносные тщательно отбирали, вводили заключенным и выращивали культуру из крови тех, что умерли первыми. Как только у больного появлялись симптомы, с него постоянно снимали показания — температуру, кровяное давление, время реакции. Некоторых анатомировали.

— После смерти?

— Нет. Живыми.

Лиам пришел в ужас.

— Господи! Это еще зачем?

— Для полноты картины. Обезболивающие средства, а также смерть вызывают в организме биохимические изменения, влияют на кровь, органы.

— Но это же бойня! Бесчеловечное, садистское истребление!

— Это научные исследования, господин Коннор. Очень важные научные исследования.

Китано говорил об опытах на людях, как о вивисекции лягушек. Лиам сделал глубокий вдох, стараясь не отвлекаться.

— На ком производились опыты?

— Одни были лазутчиками, другие — преступниками. Остальные — китайские гражданские лица, которых отлавливали прямо на улицах в окрестных городах. Солдаты сгружали марута и тут же отправлялись за новой партией.

— А вы их убивали.

Китано снисходительно улыбнулся.

— Такую нам поставили задачу, господин Коннор, — разработать новое оружие, испытать его. Ученые отряда 731 ничем не отличались от ваших физиков, работавших над созданием ядерной бомбы. Сейго Мори ничем не отличался от американского пилота, уничтожившего Нагасаки.

Китано подался вперед, положив руки в наручниках на стол перед собой.

— Сейго Мори был добрейшим человеком, его все любили. Его отец, фабричный рабочий, погиб, когда Сейго исполнилось три года. Он нередко рассказывал мне о том, как нянчились с ним мать и старшая сестра, ведь он остался единственным мужчиной в семье. Сейго хотел стать поэтом и при этом даже не думал прятаться от смерти.

Лиам задал вопрос, который давно дожидался своей очереди:

— У вас должен иметься способ нейтрализовать узумаки, защитить Японию.

— Нет.

— Но если узумаки проникнет в Японию, погибнут миллионы ваших соотечественников. Вы ведь понимали, чем рискуете?

— У нас не было выбора, узумаки — последний шанс. Его предстояло использовать, когда все средства исчерпаны, в ситуации, когда Японии нечего больше терять. Узумаки — это, как у вас говорят, оружие судного дня. Стоит один раз выпустить — и его уже не остановить.

Группа моряков стояла на палубе «Северной Дакоты», подняв головы вверх.

Лиам проследил за их взглядами, но не смог обнаружить ничего, кроме ясного голубого неба. Он передал Сцилле содержание разговора с Китано. Майор, в свою очередь, рассказал последние новости с «Вэнгарда». Положение только ухудшилось. Капитан никого не выпускал на палубу во избежание распространения узумаки, но группа матросов, скорее всего инфицированных, захватила оружие и забаррикадировалась в палубной надстройке. Троих, пытавшихся их остановить, они уже застрелили. Лиам взвился, услышав, что зараженные находятся на верхней палубе. Рано или поздно споры подхватит ветром или течением, и зараза перекинется на следующий корабль.

Лейтенант еще раз посмотрел на участок неба, на который показывали пальцами моряки. Прошла добрая минута, пока он сообразил, в чем дело.

Поначалу он заметил лишь медленно движущуюся в небесном просторе темную точку.

— Нет! — закричал Лиам. — Только не это!

Сцилла схватил бинокль.

— Чертов гусь! — воскликнул он.

Корабли находились в сотнях миль от земли. Птицы иногда не появлялись целыми днями. Но этот гад уверенно летел прямо к ним.

— Пошли отсюда, — сказал Лиам.

Он взглянул на «Вэнгард». На баке продолжалась осада надстройки, в которой под открытым небом засели мятежные моряки. Группа захвата сосредоточилась в средней части корабля и пошла в атаку, стреляя и выкрикивая ругательства. Обе стороны вели себя так, словно выжили из ума.

Сцилла застыл на месте, следя за гусем в бинокль.

— Лети отсюда, лети, — приговаривал он.

Теперь Лиам уже мог разглядеть птицу получше — широкие крылья, мерные взмахи. Гусь постепенно приближался, медленно снижаясь. Лиам пытался мысленно внушить ему команду отвернуть в сторону.

— Лети себе куда-нибудь, — приговаривал он, — только не к нам.

Гусь не послушался. Птица выбрала наихудший вариант — повернула к «Вэнгарду», снижаясь, уменьшая радиус витков и описывая в воздухе невидимую спираль. Наконец камнем ринулась вниз, зависла на мгновение в воздухе и мягко опустилась на палубу «Вэнгарда».

— Черт! — выругался Сцилла.

Лиам заметил в окуляры, как один из матросов прицелился в птицу.

— Нет-нет! Не стрелять! — крикнул Лиам, как будто его могли услышать на другом корабле. — Брезент! Накройте его брезентом!

Матрос выстрелил, промахнулся.

Гусь улетел.

В погоню за гусем отправили быстроходный крейсер и эсминец, приказав им поддерживать постоянный радиоконтакт. Двигаясь на максимальной скорости в тридцать пять узлов, они все равно едва поспевали за птицей. Эсминец даже сделал по гусю залп из четырехдюймовых пушек — такая же дурацкая затея, как стрельба из ружья по мухам. Было бы смешно, не будь ставки столь высоки. К тому времени когда в воздух подняли самолеты-разведчики «Воут OS2U Кингфишер», гуся и след простыл — он скрылся в облачной гряде.

Команду корабля охватило тихое уныние. Катера поисковой группы бороздили воду, над головой гудели «кингфишеры». По звонку с боевого дежурства в Токио сняли и подключили к поискам еще несколько самолетов.

Уиллогби с багровым лицом стоял поблизости и разговаривал с майором:

— Представляете, если эта дрянь попадет к русским? Ведь они первыми вошли в Харбин. Что, если один из этих баллончиков окажется в руках Сталина? Думаете, Дядюшка Джо удержится от соблазна?

Западня захлопнулась. Если ничего не делать, рано или поздно птицы либо ветер перенесут узумаки с борта «Вэнгарда» в другие места. Если взорвать корабль, погибнут сотни людей, и взрыв может разбросать узумаки еще дальше. Похоже, сам дьявол сдавал карты.

Лиам смерил взглядом расстояние в полмили, отделявшее их от «Вэнгарда». Были слышны крики обезумевших моряков.

Если узумаки воистину оружие судного дня, то и один гусь способен положить начало бедствию вселенских масштабов. Мир только-только приходил в себя после самой жестокой и разрушительной войны в своей истории. Неужели случится нечто еще более страшное?

Нет, японцы не могли не подумать о собственной защите. Лиам отказывался верить в иной расклад. На самоубийство могут пойти отдельные индивидуумы, но не целый народ! Если противоядие существует, Китано о нем должен знать. Лиам нутром чуял — японец что-то скрывает. Лейтенант Коннор придумал, как вывести пленника на чистую воду.

Лиам спустился вниз, к каюте с задержанным. В переполохе из-за гуся о Китано забыли, на часах у двери оставался лишь один матрос.

Часовой остановил лейтенанта:

— Есть приказ никого не впускать.

— У меня есть разрешение.

— Чье?

— Генерал-майора Уиллогби.

— Мне не говорили.

— Там все гуся ловят. Его нужно сбить, иначе… Вы что, хотите, чтобы…

— Ладно. Проходите.

Лиам уселся напротив Китано.

— На палубу «Вэнгарда» сел гусь, потом улетел. Вполне вероятно, птица успела подхватить заразу. Она повернула на север перед тем, как ее потеряли из виду.

Никакой реакции. Те же мертвые глаза, та же равнодушная невозмутимость.

— На севере — ваша родина. Гусь летит в Японию.

Никакого ответа.

Черт бы его побрал! Почему он не реагирует? Гусь действительно мог легко долететь до Японии, которая находилась всего в тысяче с небольшим миль на севере. Япония обречена. Как это может не волновать Китано?

Лиам вернулся к расспросам об испытаниях, внимательно выслушал все те же ответы. По настоянию ирландца, Китано в подробностях описал каждый харбинский эксперимент, о котором слышал или свидетелем которого был сам. Сведения тошнотворные, жуткие и в то же время совершенно бесполезные. В словах Китано не промелькнуло даже намека на существование вакцины или противоядия. Все опыты заканчивались смертельным исходом.

Китано закончил рассказ:

— Вы напрасно думаете, что есть какой-то выход. От узумаки невозможно излечиться.

— Я вам не верю.

В глазах японца на секунду появилось и пропало странное выражение.

— Позвольте мне рассказать о наших испытаниях в Ниньбо на восточном побережье Китая, южнее Шанхая. С низко летящих самолетов была сброшена пшеница, зараженная бубонной чумой. Обычная бубонная чума убивает девяносто процентов заболевших. Показатель сброшенного на Ниньбо штамма — девяносто девять процентов.

— Что вы пытаетесь этим сказать?

— Семеро членов отряда 731 тоже погибли. Исследователи допустили оплошность и заразились. Не выжил никто. У Исии не нашлось лекарства от бубонной чумы. Но это не остановило ни его, ни нас. Господин Коннор, мы не боимся смерти. Запомните это, если хотите понять японцев.

Лиам буравил Китано взглядом, пытаясь проникнуть в его душу. Офицер не лгал — японцы исповедовали культ смерти, возвеличивали ее, были полностью безразличны к потерям своей стороны. А что, если они действительно начали биологическую атаку, не имея противоядия? Узумаки — последний шанс токко. Народ-самоубийца замахнулся на весь мир.

Лиам задал еще несколько вопросов.

— Кто-либо из отряда токко упоминал другие названия, кроме узумаки?

— Нет.

— Они принимали медикаменты? Хоть что-нибудь?

— Нет.

— Аспирин?

— Нет.

— Какие-нибудь порошки?

— Нет.

— Неужели совсем ничего?

— Совсем ничего.

Лиам уже не первый раз задавал эти вопросы. Ощущение было такое, что он с японцем застрял внутри колеса и кружится на месте, так и не приближаясь к настоящему ответу.

Коннор еще раз рассмотрел лицо японского офицера — тонкие черты, опухшая после удаления зуба щека. Откуда ни возьмись в голове возникли два образа. Первый — автоклав, устройство для стерилизации биологического инструмента. Второй образ — фельдшера, раздающего таблетки пенициллина. Что от них проку? Структура узумаки не бактериальная, а фунгицидная.

Ему показалось, что разгадка где-то рядом.

Лиам принялся вертеть идею в уме. Penicillium — самый знаменитый в мире гриб. В первые годы войны тысячи солдат умирали от микробных инфекций. Когда американцы в 1943 году поставили производство пенициллина на поток, многие солдаты союзных войск начали возвращаться в строй. Антибиотик оказал колоссальное воздействие на ход войны. К ее окончанию у американцев и англичан вряд ли нашелся бы хоть один человек в форме, который ни разу не принял лекарство.

У японцев пенициллина не было. Японские солдаты продолжали умирать от бактериальных заражений.

Япония вела свои собственные разработки, но выпускала лекарство предельно малыми дозами, поэтому принимать его довелось разве что горстке японских граждан.

Может быть, это и есть недостающий штрих? Чем больше Лиам думал об этом, тем логичнее выглядело объяснение. Какая блестящая идея! Превратить слабость в преимущество.

Лиам, поймав взгляд Китано, продолжал смотреть ему прямо в глаза с полминуты. После этого Лиам произнес всего одно слово:

— Пенициллин.

По лицу японского офицера промелькнула тень понимания. Она тут же исчезла, сменившись обычным мертвенным выражением.

Лиам почувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Вы давали испытуемым пенициллин, верно?

Китано начал было что-то говорить, но запнулся и умолк. У него задрожала рука.

— Я не понимаю, о чем вы.

Лиам вскочил на ноги.

— Еще как понимаешь, чертов ублюдок!

Лейтенант добежал до мостика, сопровождаемый шумом заработавшей на полную мощность корабельной машины.

Пенициллин! Вот в чем разница! У союзников имелся пенициллин. А у японцев его не было. Пенициллин — чудо-лекарство, убивающее бактерии, способные вызвать смертельную инфекцию. Но после курса лечения пенициллином человеческий пищеварительный тракт почти полностью лишался и полезных бактерий тоже. Лекарство устраняло вредные микроорганизмы и спасало жизнь человеку, однако в результате гибли и те бактерии, которые подавляли рост грибковых патогенов, снижая тем самым сопротивляемость организма к фунгицидным инфекциям. Молочница, микоз ротовой полости и прочие грибковые заболевания нередко вспыхивали после курса лечения пенициллином. Потеряв полезные кишечные бактерии, человеческий организм лишался защиты.

И от узумаки тоже, догадался Лиам.

— Распорядитесь, чтобы никто больше не принимал пенициллин, — выпалил Лиам, как только его подошвы коснулись мостика. — Он снижает сопротивляемость узумаки неизвестно на какой срок.

На мостике все были заняты своим делом и на лейтенанта не обращали никакого внимания. Линкор «Северная Дакота» выполнял отходной маневр, быстро удаляясь от «Вэнгарда». Все остальные корабли делали то же самое.

— Что случилось? — спросил Лиам. — Это все из-за гуся?

— Нет, — ответил Сцилла. — Гусь сел на один из кораблей преследования. Его накрыли брезентом и забили палками.

Майор подал Лиаму бинокль и указал в сторону кормы:

— Ты туда посмотри.

Лиам поднял бинокль к глазам — на борту «Вэнгарда» царил кромешный хаос. Нескольких матросов повесили. Другие лупили повешенных металлическими прутьями. Еще один матрос колол висящие тела штыком.

— Все окончательно спятили и вырвались наружу, — сказал Сцилла. — Капитан «Вэнгарда» страшно орал и ругался, пока не прервалась связь.

Сцилла открыл водонепроницаемую дверь в рубку управления.

— Уиллогби два часа назад вызвал бомбардировщик. Будет здесь с минуты на минуту.

Поначалу самолет был всего лишь точкой на горизонте.

— Мы достаточно отошли? — с беспокойством спросил матрос рядом с Коннором.

— На пять миль, — ответил другой.

Самолет увеличивался в размерах, приближаясь по идеально прямой линии. Наконец послышался низкий шум — гортанный рокот винтов «В-29-Суперфортресс».

Бомбардировщик проплыл над их головами на недосягаемой высоте. Лиам проводил его взглядом. От самолета отделилась вторая точка, полетела в сторону и вниз. Бомба падала, описывая изящную кривую, увеличиваясь с каждой секундой, словно брошенный с неба камешек.

Бете сопровождал бомбардировку пояснениями:

— Внутри бомбы взорвется сферический заряд — устройство имплозивного типа. Взрыв направит ударную волну внутрь, создаст гигантскую температуру и давление, сжимая помещенный в сердечник плутоний. Возникнет критическая масса. Не так уж сложно, если уяснить основной принцип. Такую штуку любой толковый студент спроектирует.

Бомба упала, как брошенное острием вниз копье. За секунду до удара сверкнула ослепительная вспышка. В четвертый раз за историю человечества пробудилась к жизни цепная ядерная реакция, ширясь, распространяясь во все стороны, сметая все на своем пути, вздымая в небо столб перегретого пара и пыли.

Китано ощутил мощный удар, словно по кораблю саданули гигантским молотом. Японца отбросило назад, хватило затылком о переборку. Он тряхнул головой, чтобы снова прийти в чувство. Наступал момент истины. Пора действовать. Коннор все понял.

Руки скованы наручниками, но это не помеха. Китано сделал три резких вдоха-выдоха в технике Бусидо, как воин, готовящийся к самому важному в жизни акту. Затем поднял руки к лицу и засунул в рот средний палец правой руки. Вставил сустав между зубами в положение, отработанное на многих заключенных. Резко с силой сомкнув зубы, вонзил их между проксимальной и средней фалангами — это тоже было отработано на пальцах многих узников.

Боль — ерунда, даже если от нее темнеет в глазах. Китано сильнее боли.

Японец выплюнул откушенный палец на стол.

Китано сосредоточился на задаче, схватился за выступающую кость и надломил ее о край стола. Из обломка торчал маленький, не толще прутика, латунный цилиндр.

Из обрубка пальца хлынула кровь. В каюту в любую минуту могли войти. Еще несколько секунд, и дело будет сделано.

Раздался щелчок. Дверь открылась.

Лиам сразу же заметил брызги свежей крови на металлическом полу. Он охватил каюту одним взглядом. Куда подевался Китано? Неужели сбежал?

Лейтенант шагнул в сторону. Японец бросился на него с противоположной стороны.

Толчок отбросил Лиама на стенку. Он почувствовал, как что-то хрустнуло в плече. Огнем обожгла боль. Лиам попытался отстраниться, но Китано боднул его головой. Застилая глаза, брызнула кровь. Потерявший зрение лейтенант сумел отпихнуть от себя японца и схватить ртом воздух.

Через секунду Китано снова подскочил, готовый ударом сверху обрушить на него руки в наручниках. Лиам увернулся, двинул плечом в торс японского офицера и вместе с ним полетел на пол.

Противники дрались молча, яростно. Казалось, что схватка длилась несколько часов, но впоследствии оказалось, что не прошло и тридцати секунд. Наконец Лиам нанес решающий удар. Он сумел взять Китано в захват сзади и резко ударить головой о стальную переборку рядом с дверью. Китано, почти лишившись сознания, повалился на пол.

Он сам и все вокруг было залито кровью.

Лиам никак не мог отдышаться. Сильно болело плечо.

— Ты с самого начала знал о пенициллине!

Китано не ответил. Его глаза не выказывали никаких эмоций.

Лиам осмотрелся, обнаружил под ногами откушенный окровавленный палец.

Схватил Китано за руку — не хватало двух фаланг среднего пальца.

Что за чертовщина?!

Лиам потрогал обрубок носком ноги. Наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Из пальца торчал небольшой предмет из тусклого металла.

Лиам вытащил его, обтер кровь пальцами. Цилиндр длиной не больше двух-трех сантиметров с резьбой посредине — уменьшенная разновидность латунного баллончика, который, по словам Китано, получил каждый из семи токко, — баллончика с узумаки.

— Боже! Ты мне, гад, сейчас все расскажешь!

Китано упорно молчал. Лиам в ярости наносил удар за ударом. В каюте стояла странная тишина — японец сносил побои молча, без единого крика.

— Ты будешь говорить, психопат чертов?!

Китано продолжал молчать. Его тело обмякло, глаза закрылись. Лиам держал его на весу за ворот. Когда он отпустил хватку, Китано рухнул на пол. Лейтенант стоял над ним, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки.

Японский офицер лежал без движения, глядя на соперника потускневшими глазами.

Лиам постарался успокоиться, разложить мысли по полочкам. Они с Китано были одни в каюте. Часовой остался снаружи. Наверняка заворожен видом гигантской панорамы ядерного взрыва.

Китано пошевелился. Попытался встать, но упал, ударившись спиной о стену. Тряхнул головой, стараясь привести себя в чувство, сделал новую попытку подняться. Заметил, что баллончик — в руках соперника.

Лейтенант взвесил цилиндр на ладони:

— В нем узумаки, верно?

Китано обмяк, признав свое поражение. Оба молчали. Лиам угрюмо смотрел на пленника в наручниках. Кровь мерно капала из обрубка его пальца, собираясь липкой лужей на полу. Китано истекал кровью. Достаточно подождать еще пять минут, и пленник тихо отчалит в мир иной. Ну и пусть подыхает! Лиам крепко сжал баллончик в руке.

— Чертов ублюдок!

Наконец Китано произнес:

— Убей меня.

— Что?!

— Убей меня. Я хочу умереть. Я не выполнил задание. Прошу, убей меня.

Лиам стоял в одиночестве на палубе «Северной Дакоты». Шел третий час утра.

Он украдкой глянул на маленький цилиндр в руке.

Последние шесть часов лейтенант провел у помощников Уиллогби, производивших опрос и готовивших для Макартура коммюнике с описанием событий, которые привели к уничтожению «Вэнгарда». Во второе коммюнике включили сообщение Лиама о том, что пенициллин способствует полному заражению организма. Уязвимость могла сохраняться неделями, даже годами, узумаки в считанные часы поражал желудочно-кишечный тракт. Заражение могло происходить через фекалии либо желудочный сок, содержащийся в рвотных массах, возможно даже, слюну. Как только грибок проникал в легкие, споры начинали распространяться посредством дыхания. О противоядии, если оно вообще существовало, никто не слышал. Микотоксины атаковали сознание, вызывали навязчивые идеи, галлюцинации и наконец позывы к убийству и самоубийству. Затем грибок добирался до внутренних органов, в которых начиналось кровотечение. Человек сходил с ума за несколько дней. Через неделю — умирал, если не успевал к этому времени убить себя сам. Носитель превращался в ходячую биологическую бомбу замедленного действия и жил ровно столько, чтобы успеть заразить окружающих.

Лиам рассказал, что застал Китано после взрыва раненым, с откушенным пальцем, представив это как попытку покончить с собой через потерю крови.

Они схватились в поединке. Лиам поборол пленного и вызвал подмогу.

Такова была официальная версия событий.

Лейтенант ни словом не обмолвился о латунном цилиндрике, который теперь сжимал в ладони.

«Выброси баллончик за борт, — стучала в голове настойчивая мысль. — Выброси. Отправь его на дно океана.

Бросай же, ирландский дурень!»

Китано пришел в себя в лазарете привязанным к койке. Вокруг — ни души. Лишившийся двух фаланг палец перевязан.

Баллончик пропал. Он ждал, когда явится военная полиция, начнет его допрашивать, пытать, терзать его плоть, пока он не расскажет все, что знал об узумаки.

Ничего подобного.

Против ожиданий его несколько часов кряду бомбардировали вопросами о пенициллине. Ничто иное допрашивающих, похоже, не интересовало. Никто даже не заикнулся о спрятанном в его пальце цилиндре.

Прошло еще несколько часов, и уверенность Китано стала тверже камня — американцы по-прежнему блуждают в потемках. Его тайна все еще не раскрыта. Лиам Коннор ничего им не сказал.

Прошло несколько дней, прежде чем они случайно встретились на палубе. Пленного на пару минут вывели подышать свежим воздухом. Лейтенант стоял у поручней. Они встретились глазами. Коннор едва заметно качнул головой и показал глазами на океан, словно говоря: «Цилиндр выброшен за борт».

Китано кивнул и отвернулся, как бы давая понять: «Ясно, я проиграл, узумаки — на морском дне».

Но в душе Хитоси знал: препарат все еще у Коннора.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

День первый

ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 ОКТЯБРЯ

Ползунчики в «саду»

1

Лиам Коннор был влюблен в Корнелл. Он преподавал в университете больше полувека и в шутку говорил, что умрет где-нибудь на полпути между квадратным двором факультета искусств и Большим красным сараем. Корнелл — химера,[3] член Лиги плюща и Сельскохозяйственной школы штата Нью-Йорк одновременно. Здесь Набоков написал свою «Лолиту», а каракули Фейнмана заложили основы квантовой электродинамики. В то же время фермеры могли проверить в Корнелле пшеницу на заражение головней или заказать вскрытие павшей коровы.

Кампус примостился на склоне холма с видом на Итаку, городок с населением двадцать девять тысяч человек, зажатый в ущелье между двумя скалами. Университет в 1865 году основал миллионер-филантроп Эзра Корнелл, создатель системы денежных переводов «Вестерн Юнион», вольнодумец, считавший, что прикладные науки должны преподаваться так же ревностно, как и классические. Корнелл заработал большие деньги на телеграфе — технологии связи, перевернувшей мир, как спустя полтора века это сделал Интернет. Отец-основатель вложил целое состояние в университет нового типа, совершенно непохожий на обремененные религией и ветхозаветными порядками учебные заведения его эпохи. Эзра Корнелл называл свое детище «учреждением, в котором любой человек сможет обучиться любому делу». Этот афоризм стал девизом Корнелльского университета. С первого дня его существования студентов не разделяли по религии и полу. Первая женщина выпустилась в 1873 году, первый афроамериканец — двадцатью четырьмя годами позже. Лиам гордился университетским наследием, ценил и уважал выходцев из низов. И был уверен в том, что ценность личности определяется отнюдь не чьим-то мнением, а исключительно достижениями этой самой личности. Англичане, например, на протяжении восьми веков считали ирландцев скотами. Лиам об этом никогда не забывал.

Лабораторный комплекс профессора Коннора занимал скромное место в подвале корпуса естественных наук — новенького здания из стекла, стали и камня в самом центре кампуса, в тесном промежутке между залами Рокфеллера и Бейкера. В этот вечер ученый стоял посреди лаборатории, держа в руках серебряный заостренный пинцет пятого размера. Ирландцу шел восемьдесят седьмой год, он был одет в коричневые рабочие брюки, серый свитер и поношенные белые кеды. За шестьдесят лет работы в Корнелле Лиам собрал одну из самых необычных и разнообразных коллекций живых грибов. Он называл ее «ветхий сад». Коллекция состояла из десяти тысяч ячеек размером с почтовую марку, в каждой — определенный вид грибной флоры. Ячейки размещались по принципу квадратной сетки, клетки которой создавали пестрый калейдоскоп желтых, зеленых и серых оттенков, так похожие на ухоженные сельские поля, если смотреть на них с высоты птичьего полета. «Ветхий сад» занимал три массивных, сделанных на заказ стола с крышками из гранита, каждый почти девять футов в поперечнике и полтонны весом. На подсчет всех видов грибов ушло бы несколько часов — чем не свидетельство мощи и разнообразия эволюции.

Каждая крохотная ячейка была помечена буквами и трехзначным номером. В ячейке № HV-324 произрастал Hemilea vastatrix, ржавчинный гриб, поразивший в 1875 году британские кофейные плантации на Цейлоне. За несколько лет он опустошил поля и превратил англичан в нацию любителей чая. Несколькими рядами дальше находился Asppergillus niger, из которого на подъеме опиумной торговли делали курительный опий чанду.

Рядом — Entomophthora muscae, «мушиная погибель», которую очень сложно культивировать. Грибок сначала проникает в нервную систему домашней мухи. Каким-то неизвестным образом он подает мухе команду забраться на самую высокую точку, какую она сможет обнаружить, и отдать там концы, задрав брюшко кверху. Muscae выедает внутренности мухи, потом, используя полую хитиновую оболочку в качестве пускового ствола, выстреливает в воздух миллиарды спор на пагубу другим мухам.

Лиам порылся пинцетом в одной из ячеек, обнажив покрытую серой порослью пластмассовую крышку от бутылки. Он поднес ее слегка дрожащей рукой к свету. Как почти все другие образцы в «саду» Лиама, это был сапробионт, гриб, питающийся мертвечиной. Такие грибы поедали трупы растений и людей. Профессор пытался расширить их рацион. Методом проб и ошибок, применяя генную инженерию, он учил грибы поглощать отбросы современного общества, расщеплять что угодно, от пластмассовых кредитных карточек до кукурузной шелухи.

— Дед, а дед? — позвал Дилан.

Лиам взглянул на рыжего девятилетнего правнука.

— Да?

— Какая разница между слонами и ягодами черники?

— Понятия не имею.

— Они все синие, кроме слонов. Что сказал Тарзан, когда увидел тысячу слонов на гребне холма?

— Что?

— Слоны! Что сказала Джейн, когда увидела на гребне холма тысячу слонов?

— Ну-ну, просвети.

— Черника! Она цветов не различала.

Дед с правнуком посмеялись. В развитии Дилана наступила фаза увлечения анекдотами про слонов.

— Дед, а дед, ты ведь почти все на свете знаешь?

Старик повернулся к мальчишке.

— Ну, кое-что знаю.

— Как узнать, когда девочка… ну, это… проявляет интерес?

Профессор приподнял брови.

— Улыбку красавицы трудно понять, женскую тайну не разгадать.

— Да ладно тебе! Давай без рифмы.

Лиам опустил пинцет.

— Хорошо… Как узнать, говоришь? С твоей прабабушкой Эдит — упокой Бог ее душу — все было просто. Она принимала особую стойку — сгибала правую ногу в колене и ставила туфлю на носок, вращая каблучком. На словах она говорила мне, что я ее привлекаю, как тритон пятнистый, но каблучок рассказывал другую историю.

— Ты это все придумал, правда? Рассказываешь мне побасенки.

— За ложь такую пусть меня повесят, но каблучок не врал, как дважды пять есть…

— …десять! — со смехом закончил Дилан.

Лиам просиял, радуясь, что Дилан в хорошем настроении. Когда его мать около года назад едва не погибла в автокатастрофе, парню пришлось трудно, на него пахнуло дыханием смерти в то время, когда мысли должны быть заняты кузнечиками да таблицей умножения. Лиам тревожился, опасаясь уйти из жизни слишком рано, пока мальчик все еще в нем нуждался.

Но похоже, самое трудное осталось позади.

В «ветхом саду» в утрамбованном проходе между рядами грибных ячеек промелькнул ползунчик. Микробот остановился и острыми как бритвы кремниевыми лапками отсек кусочек гриба на пробу. Затем он подбежал к углу стола, где засунул образец в анализатор РНК и экспрессии белка. Кремниево-металлические микроботы, получившие прозвище «ползунчики», работали у Лиама садовниками. Размером меньше десятицентовой монеты, четырнадцать ползунчиков управлялись компьютером под наблюдением видеокамеры под потолком. Дилан очень любил маленьких роботов и каждому присвоил собственное имя.

Профессор взглянул на правнука.

— А девочка кто?

— Да так, есть одна… И каблучком она не крутит.

— Они все разные. Но любая чем-нибудь себя да выдаст. Ты за ней наблюдал — что она делает?

— Глазами — что-то странное, вроде как щурится.

— Гм. Это о чем угодно может говорить. А еще?

— Кулачки сжимает.

— Большие пальцы внутри кулака или снаружи?

— Внутри.

— Ну, парень, тебе крупно повезло!

Дилан расплылся в улыбке.

— Ладно. Почему слоны красят подошвы в желтый цвет? — спросил Лиам.

Дилан задумался.

— Поймал. Не знаю.

— Чтобы можно было спрятаться, лежа вверх ногами, в банке с горчицей.

— Что за глупости!

Лиам пожал плечами.

— Ты когда-нибудь находил слонов в горчице?

— Нет.

— Вот видишь!

Дилан рассмеялся, но вдруг сосредоточился на чем-то в нескольких футах от себя.

— Дед, а дед, с Микки что-то неладное…

В нескольких рядах от них ползунчик Микки замер без движения, застыв на месте, как крохотная статуэтка. Лиам наклонился, подтолкнул его пинцетом, осторожно приподнял пальцами, не забывая, что кремниевые лапки остры, как скальпель. Он опустил микробота на ладонь и еще раз потрогал пинцетом. Никакого эффекта. Перевернув Микки на спину, профессор сразу же понял, в чем дело.

— Видишь эту маленькую черную точку? Управляющая схема сгорела. Джейк говорил, что у них не задалась последняя партия.

— Разве его нельзя починить?

— Не-а.

— Совсем-совсем умер?

— Боюсь, что да.

Дилан сощурился.

— Я ни разу не видел, чтобы ползунчики умирали.

— Микроботы — живучие твари, но они не бессмертны. Никто не бессмертен.

Старик положил руку на плечо мальчика.

— Давай устроим Микки достойные похороны?

Лиам подошел к компьютеру, все еще держа микробота на ладони. Он в несколько щелчков открыл айтюнс и включил старую ирландскую погребальную балладу «Плач об Арте О’Лири». Старик пошевелил бровями, чтобы развеселить Дилана, но тот вдруг посерьезнел.

Из динамиков полилась песня:

Всадник мой ясноглазый,

Что сталось с тобою вчера?

Знала, в сердце моем ты навечно,

Покупала наряды тебе я —

Чтоб любовь наша вечно жила.

— Найдем местечко поудобнее, — сказал Лиам Микки. Профессор выбрал крохотный участок земли в центре стола и опустил на него микробота. Тот упал на спинку, задрав лапки кверху. Лиам пометил координаты участка и ввел их в компьютер.

Дилан внимательно наблюдал за его действиями.

— Ты что делаешь, дед?

— Терпение, малыш. Спешка не всегда уместна.

По дорожкам, которые разделяли ячейки, как межи крестьянские поля, примчались три ползунчика. Они остановились у места упокоения Микки и немедленно, разбрасывая почву в стороны, принялись копать ямку. За несколько секунд могилка для павшего товарища была готова. Затем они набросились на него, оторвали кремниевые лапки, голову, растащили тело на кусочки.

Дилан завороженно наблюдал:

— Ух ты! Жуть!

— Смотри-смотри.

Микроботы побросали расчлененные останки Микки в ямку. Незамедлительно прибыли еще два ползунчика и выплюнули наполненные спорами крохотные капельки влаги.

— Дед, а дед, ты сделал гриб, который поедает ползунчиков? Правда?

Лиам улыбнулся.

— Я взял гены у бактерии, выделяющей кислоту. Эта кислота разъедает даже кремний.

Он разворошил пинцетом соседнюю ячейку. В ней оказался старый микробот, наполовину разложившийся и покрытый тонкой пленкой пушистой поросли.

— Видишь? Неплохо получилось, а?

Дилан смотрел не отрываясь, как на самое чудное в мире зрелище.

Тем временем ползунчики начали закапывать свежую могилку. Через несколько секунд останки Микки почти скрылись из виду. Микроботы уплотнили почву лапками и разбежались кто куда, оставив пятачок рыхлой земли, из которой серебряной травинкой торчала забытая конечность.

— Вот и все. Хотя нет, не все. Через несколько месяцев Микки распадется на атомы, чтобы дать начало новой жизни.

— Но это будет уже кто-то другой. Микки умер.

— Мне больше нравится думать, что он продолжает жить, — ответил Лиам. — Частица его живет во всем остальном. Вернемся, однако, к мальчикам и девочкам. Что там у твоей мамы получается с последним приятелем?

Дилан оторвал взгляд от могилки ползунчика.

— С Марком? Она о нем уже забыла.

Лиам присвистнул:

— Быстро! Что случилось?

— Мама сказала — не тот.

— Ты сам-то как думаешь?

— Не тот.

— Тогда ничего не поделаешь — голову долой!

Дилан повернулся и взглянул на деда.

— А если Джейк?

— С мамой?

— Ну да. Почему бы и нет?

— Хм-м.

Лиам оперся руками о стол. Джейк Стерлинг, подумал он. Старик не раз мысленно прикидывал, подойдет ли внучке его ученик.

— Боюсь, он маму не устроит.

— Почему?

— Потому. Просто не устроит, и все.

Дед старался по возможности не кривить душой с Диланом. Мальчик был смышлен не по годам. Но тут ему не понять.

Через двадцать минут Мэгги встретила их на улице возле аудитории Кларка на пронзительном воздухе осеннего вечера. Она ждала у машины, одетая в джинсы и коричневый пуловер, как всегда привлекательная: ясные умные глаза, вздернутый носик, бледные губы, лицо в обрамлении рыжеватых волос.

— Мам, знаешь, мы ползунчика хоронили!

— Это как?

Дилан быстро рассказал о грибке, способном поедать микроботов, и тут же прыгнул в машину, воткнул в уши наушники-капельки и включил музыку погромче, как в его возрасте сделал бы любой другой мальчишка. Лиам с удовлетворением отметил искру радости, промелькнувшую в глазах внучки.

— Молчи! Дай мне самой угадать — умыкнул парочку генов у архебактерии?

Лиам утвердительно кивнул:

— У алкалифильной.

Мэгги поцеловала деда в щеку.

— Поздравляю! Поехали с нами, поужинаем. Расскажешь новости.

— Не могу. Надо закончить северный блоттинг и анализ РНК.

— Дед, а дед, ну поедем с нами! У тебя такой вид, что ты сейчас с ног свалишься.

— У меня всегда такой вид. Да, слишком жалким старец предстает: он…

— …пугало на палке, рвань.[4] Зачем ты так! Поздно уже. Почти девять часов.

Лиам поцеловал ее в лоб.

— Ступай.

Оставшись один, Лиам по пустым коридорам вернулся назад. Мэгги права — восьмидесятишестилетний старик должен каждую оставшуюся минуту проводить с семьей, а не куковать в экспериментальной лаборатории, перетасовывая гены между грибами. Но это было необходимо — он еще не закончил свой самый главный проект.

Профессор остановился у двери лаборатории, прислушался. Ни звука.

Для тревоги имелась реальная причина. За ним по пятам ходила какая-то женщина, причем с каждым днем все больше наглела, все меньше пыталась скрываться. В прошлом его дважды преследовали такие же навязчивые поклонники, что было злосчастным побочным эффектом известности, однако до сих пор это ни к чему дурному не приводило. После разговора по душам с полицией они растворялись без следа. Лиам, как положено, сообщил о женщине в полицию кампуса, но там пока не смогли установить ее личность.

Может быть, она и не замышляет ничего плохого, но как знать? По возрасту она годилась в студентки, но повадки у нее были явно не студенческие. Женщина передвигалась, как хорошо тренированный боец.

Лиам ввел несколько команд и отступил назад, наблюдая за микроботами. Потом его пораженные артритом пальцы занялись множеством других задач, пока еще недоступных ползунчикам. Букашки, например, не умели определять задачи и выделять главное: какие грибы отбраковать, а каким позволить размножаться. Не могли сами себе задавать программу действий. От внутреннего руководства многое зависит. Свою собственную программу действий Лиам задал шестьдесят лет назад, в тот самый весенний день на просторах Тихого океана. С тех пор он никому никогда не обмолвился о ней даже словом.

Мысли профессора переключились на Джейка. Как-то раз, под предлогом наблюдения за белыми оленями, он привез своего преемника на заброшенную военную базу — армейские склады Сенека, в тридцати милях на северо-запад от Итаки. Истинная цель была другой. Лиам начал постепенно открывать Джейку свой секрет, снимая один за другим покровы тайны. Парню можно было доверять — он знал, что такое война, не понаслышке.

Несмотря на частицы информации, которыми он делился с Джейком, Лиам не раскрывал свой замысел целиком. Его ученик уже знал о японском биологическом супероружии, уничтоженном четвертым в истории человечества ядерным ударом. Лиам назвал токсин его истинным именем — узумаки. Профессора охватило странное чувство, когда после десятков лет молчания он опять произнес это слово вслух.

Однако Джейк еще во многое не был посвящен. Он, например, не подозревал об иезуитских планах Лоуренса Данна, не ведал, что Лиам — тайный обладатель одного из семи латунных баллончиков. Старик профессор пока еще не признался, что наконец обнаружил слабое место узумаки.

Щелк!

Лиам замер. Звук послышался прямо из-за лабораторной двери.

— Мэгги?

От внучки можно было ожидать повторной попытки утащить его домой.

Никто не ответил.

— Джейк?

Его ученик тоже нередко засиживался по вечерам. Лиам не раз заставал его в лаборатории после полуночи.

Профессор напряг слух. Ни звука.

Лиам окинул взглядом рабочее помещение. Микроботы бегали по «ветхому саду». Экран компьютера потемнел, переключившись в режим сна.

Ничего необычного.

Щелк!

Погас свет.

2

Тинк-тинк-тинк.

Когда Лиам Коннор пришел в себя, этот звук первым проник в его сознание.

Тинк-тинк-тинк.

Старый ирландец потерял ориентацию и ощущение времени, в уме вспыхивали мимолетные, разобщенные обрывки воспоминаний. Ему — двенадцать лет, он гуляет по зеленым холмам Слиго, ищет новые разновидности грибов. Ему — двадцать два, он на борту боевого корабля в Тихом океане, рассматривает лежащий на ладони латунный баллончик. Тридцать один год — их первый собственный дом в Итаке, его жена, совершенно нагая, лениво поднимается с постели. Пятьдесят девять — король Швеции вручает ему медаль. И вот ему уже семьдесят семь — он впервые видит правнука Дилана, его перекошенное от крика свекольно-красное личико.

Тинк-тинк-тинк.

Через минуту мысли успокоились, он снова стал самим собой, нынешним — старым-престарым ирландским гномом. Восемьдесят шесть — почетный профессор биологии Корнелльского университета.

Лиам сделал попытку пошевелиться, но тело не слушалось. Он не мог поднять руки, открыть рот. Туловище вроде бы в вертикальном положении, но нельзя сказать наверное. Перед глазами плавают черные кляксы. Ничего не видно, за исключением слабого свечения откуда-то сзади. Свет поочередно принимал желтый, зеленый и красный оттенки, каждый подчиняясь собственному ритму, то нарастал, то шел на убыль.

Тинк-тинк-тинк.

Знакомый звук. Где-то он его уже слышал. Что за чертовщина?

Лиам попытался мысленно восстановить события. Он работал в лаборатории — в этом можно было не сомневаться, — копался в «ветхом саду», а затем… полный провал в памяти. Сколько времени прошло? Что сейчас — другой день или все еще вечер понедельника?

Профессор не мог повернуть головы. Сидел прямо, а пошевелиться невозможно. Кто-то подкрался и ударил сзади по голове, догадался он. В ней до сих пор звенело.

Послышался новый звук — тихий, едва слышный шелест. Пауза. Затем звук повторился.

Кто-то дышит. Профессор не сомневался, что прямо за его спиной, в темноте, очень близко сидит человек.

Тинк-тинк-тинк.

Лиам попытался открыть рот, заговорить, но губы не размыкались. Язык тоже не слушался, прилип к основанию рта.

Ученый оценил обстановку, силясь перебороть острую, как от пореза ножом, боль в переносице. Он находился в громадном помещении, похожем на половинку цилиндра. Бетонный потолок в двадцати футах над головой по обеим сторонам правильным полукругом опускался до самого пола. Профессор сидел лицом к тыльной части цилиндра — покрытой пятнами, ровной бетонной стене в десяти футах от его лица. Лиам понял, где находится: в заброшенном хранилище боеприпасов на бывших военных складах Сенека, в полной изоляции от внешнего мира. За последние четыре года Лиам провел на этой базе не один месяц, торопясь довести до конца свой последний, самый главный, тайный проект.

Из-за спины вышла и остановилась прямо перед ним женщина. Ее лицо освещал слабый, пульсирующий свет, падающий из-за спины. Лиам сразу же узнал в ней свою преследовательницу. Азиатка, почти наверняка — китаянка. На вид — от двадцати до тридцати лет, на носу — маленькие круглые очки. Китаянка наклонилась вперед, почти вплотную придвинув свое лицо к лицу профессора. Ее черты озарял пульсирующий свет — желтый, зеленый, красный. Красивая. Два совершенно симметричных шрама на обеих скулах только подчеркивали ее красоту. Одежда, даже перчатки, — сплошь черная.

Женщина включила закрепленный на стойке светильник для фотосъемки. Пленник заморгал от яркого света. Постепенно из-за белых сполохов проступили очертания и цвета предметов. Лиам опять попытался заговорить, но не смог открыть рта. Голову сжимали какие-то тиски.

Когда глаза профессора привыкли к свету, китаянка поднесла к его лицу зеркало. Она поправила его, чтобы тот мог видеть собственное отражение.

Отражение в зеркале напоминало кошмар. Голову пленника охватывал металлический каркас. Распорки и обручи удерживали череп в неподвижности, как у пациента со сломанной шеей. Металлическая струбцина с резиновыми губками намертво зафиксировала челюсть. Человек в зеркале выглядел старым, очень старым. Старше даже, чем сам восьмидесятишестилетний профессор. Морщины на лице напоминали пересохшее речное русло, из черепа во все стороны торчали клочки седых волос. Лиам был похож на мертвеца, призрака из страшной сказки о Франкенштейне, с головой, закованной в шлем для пыток.

Китаянка опустила зеркало. Оказалось, она прекрасно, хотя и не без акцента, говорит по-английски.

— Меня послал наш общий знакомый.

Родом, должно быть, из Северного Китая, предположил Лиам. По спине побежали мурашки. От ее следующей фразы у Лиама чуть не остановилось сердце.

— Я пришла за узумаки.

Тинк-тинк-тинк.

Он наконец понял, откуда брался этот звук. Опустив глаза, Лиам заметил на коленях женщины чашку Петри. По дну чашки бегали четыре блестящих жучка, каждый размером не больше десятицентовой монеты.

Ползунчики!

Микроботы с неимоверной быстротой носились по днищу, клацая о стеклянные бортики: тинк-тинк-тинк. Острые, как лезвие бритвы, лапки ползунчиков были сделаны из травленых кремниевых сегментов.

Лиам закрыл глаза. Кремний отчетливо звякал о стекло.

— Я все перерыла. Где вы его прячете?

Старик постарался сосредоточиться. Оружия у нее вроде бы нет. Если освободиться, можно еще побороться. Он был невысок, бесконечно стар, но сохранил былую резвость и умел, когда потребуется, действовать жестко и безжалостно.

Тинк-тинк-тинк.

Китаянка протянула руку и дотронулась до шлема. Что-то зажужжало, шлем с механической аккуратностью опустил челюсть Лиама вниз, словно открыл дверь сейфа. Нёбо и горло обдало холодным воздухом.

Тинк-тинк-тинк.

Китаянка приподняла правую руку, сжав ее в кулак. Ползунчики немедленно прекратили неутомимый бег в стеклянной чашке. От внезапно наступившей тишины резало в ушах. Похоже, она дистанционно управляла микроботами одетой в перчатку рукой.

Китаянка взяла пинцетом одного из ползунчиков и засунула крохотную машинку почти в самое горло пленника. Тому пришлось бороться с приступом страха, чтобы невзначай не поперхнуться. Крохотные лапки-скальпели при малейшем нажиме могли располосовать мягкие ткани. Лиам сразу же почувствовал на языке привкус крови.

Его мучительница нажала другую кнопку, и пьезомоторчик вновь зажужжал, закрывая рот жертвы. Зубы сомкнулись с явственным стуком. Женщина закрыла ему рот рукой и двумя тонкими пальцами зажала нос.

— Глотаем!

Прошло несколько секунд, а то и минут, прежде чем он ударился в панику. Лиам вырывался изо всех сил, тело восставало против нехватки кислорода. Ему казалось, что еще немного — и он себе что-нибудь сломает. Ирландец был крепким малым, но организм в его возрасте не мог перенести такую пытку. Он держался сколько мог, извиваясь и напрягаясь, однако перед глазами быстро начало темнеть.

Дыхание — безусловный рефлекс. Человек не может не дышать. Иначе он начинает делать глотательные движения.

Лиам почувствовал жгучую боль, когда микробот двинулся вниз по пищеводу, впиваясь в мягкие стенки острыми лапками. Профессор попытался вскрикнуть, но не мог сдвинуть с места челюсть, пошевелить языком. Он был закован, пригвожден к месту. Крик метался в мозгу, не находя выхода.

Китаянка убрала руку, Лиам с шумом вдохнул воздух сквозь сомкнутые зубы. Грудь ходила ходуном.

Женщина нажала кнопку, рот пленника снова открылся. Посветив внутрь маленьким фонариком, она удовлетворенно хмыкнула.

Мучительная процедура повторилась еще три раза, пока все четыре микробота не оказались в желудке. Лиам лихорадочно пытался удержать сознание под контролем, сдержать панический ужас. Нельзя проявлять слабость. Он хорошо понимал, зачем она пришла, и не собирался уступать, чего бы это ни стоило и сколько бы ни пришлось страдать.

Китаянка поднесла к его лицу обтянутую перчаткой руку с согнутыми пальцами — точно паук растопырил свои лапы.

— Десять секунд.

Она пошевелила пальцами, приводя ползунчиков в движение.

Все тело Лиама пронзила жгучая боль, зубы заскрипели с неистовой силой. Желудок сотрясали конвульсии, словно в его недрах разожгли огромный костер. Перед глазами побелело. Профессору никогда прежде не доводилось испытывать подобную агонию. В животе ворочалось когтистое, шипастое чудовище, волнами распространяя нестерпимую муку. Время остановилось.

Сознание Лиама поплыло в небытие. Он видел летящих по небу птиц, их преследовали люди с огромными ружьями. Далеко-далеко зазвонил колокол. Перед мысленным взором явился корабль, темная точка в небе, грибовидное облако — как будто все это было только вчера. Тысячи крохотных спиралек, словно искры пожара, во все стороны разлетались по небу.

Откуда-то издалека послышался голос, ведущий отсчет:

— Три, два, один…

Боль пошла на убыль. Организм никак не мог успокоиться, сотрясающие желудок конвульсии не желали прекращаться. Лиам крепко зажмурился. Ощутил щеками холод — текли слезы.

Постепенно старый ученый пришел в себя, открыл глаза. Китаянка стояла перед ним, постукивая по зубам пальцем в перчатке.

— Будете говорить? — спросила Орхидея. — Если готовы, моргните два раза.

Женщина смерила пленника взглядом в поисках признаков капитуляции. Взглянула на его кисти. Когда человек сдается, его руки становятся похожими на дохлую рыбу. У Коннора они сжаты в кулаки. Значит, еще держится.

— Профессор Коннор, слушайте внимательно! — произнесла китаянка, разматывая рулон медицинского пластыря. — Возможно, вы думаете, что больнее, чем было, уже не будет. Вы ошибаетесь. Еще как будет!

Она оттянула и зафиксировала веки Коннора пластырем, оставив глаза широко раскрытыми. Метод хорошо работал во многих отношениях. Когда глаза пересыхали, физический дискомфорт становился невыносимым, но, главное, жертва лишалась еще одной формы сопротивления, теряла очередную оборонительную позицию — возможность отгородиться от визуальных раздражителей, не пускать в себя внешний мир.

Китаянка сфотографировала беспомощного профессора и вытащила из сумки ноутбук. Набрав несколько команд, она поднесла экран к лицу жертвы. На щеке Коннора от рези в глазах задергался мускул.

— Я зачитаю вам список имен и фамилий. А вы слушайте и смотрите.

Она открыла небольшой блокнот и прочитала первое имя:

— Джордж Вашингтон.

На экране появился портрет первого президента США.

— Чарлз Дарвин.

Появился Дарвин. У профессора затряслась голова. Наверное, почти ничего не видит, предположила Орхидея, глаза чересчур высохли.

Она взяла со стола глазные капли «Мурин», купленные в аптеке за шестьсот миль от Итаки. Орхидея всегда следовала правилу — ничего не покупать на месте, не оставлять квитанций, не привлекать к себе внимания.

Глаза Коннора метались от компьютера к лицу мучительницы и обратно. С пониманием происходящего пришел страх. Не иначе заметил инфракрасные лазеры и фотодиоды вокруг контура экрана, подумала китаянка. Догадался, значит. Умница! Пытать лауреата Нобелевской премии — одно удовольствие.

Компьютер играл роль детектора лжи. Рекламные компании разработали хитрые программы, наблюдающие за реакцией зрителей на коммерческие клипы, которые крутили перед ними на экране. Программы отслеживали движения глаз, расширение зрачков, кровоток в сосудах склеры. Военные тоже использовали эту программу — для допросов. Орхидея подогнала ее для своих потребностей и была довольна тем, как она работает.

С экрана компьютера на профессора смотрел Дарвин. Тестирует, проводит калибровку, составляет карту реакций, чтобы установить, как он отвечает на раздражители, определил он.

Китаянка переключилась на коллег профессора:

— Марк Симпсон.

На экране появилось фото человека, много лет проработавшего бок о бок с Коннором. Скорее всего фото взято с веб-сайта ученого. Лиам никак не отреагировал. Китаянка продолжала показывать фотографии и зачитывать имена:

— Влад Глазман.

Опять ничего.

— Джейк Стерлинг.

Внизу экрана дернулся маленький красный индикатор. Сигнал был слабым, но все равно выделялся на фоне шума. Китаянка сделала пометку. Хорошо! Джейк и так проходил в ее списке одним из первых. Она уже знала его адрес, где находится его лаборатория, и поставила телефон ученого на прослушивание.

«Ну что ж, — подумала она, — переходим к главным лицам».

Нет, нет, Боже, нет…

Китаянка перебрала по очереди всех коллег и друзей профессора, добралась до членов семьи. Надо заблокировать мысли, перестать думать, чувствовать…

— Мартин Коннор.

— Этель Коннор.

— Артур Коннор.

— Мэгги Коннор.

Столбик внизу экрана рванулся вверх.

Китаянка внимательно посмотрела на профессора, потом на фото его внучки Мэгги и сделала еще одну пометку.

Лиам обливался потом. Липкая влага холодила кожу, вызывая неудержимый озноб.

Женщина наклонилась так близко, что ее лицо оказалось в дюйме от его собственного. От китаянки пахло древесиной и креозотом.

— Где вы прячете токсин, профессор Коннор? Не сопротивляйтесь. Вы, очевидно, уже поняли, что вас ожидает.

Орхидея постучала пальцем по экрану:

— Ваша внучка. Я буду пытать ее у вас на глазах. Не расскажете — она умрет.

С каким удовольствием он убил бы эту мразь! Больше всего на свете ему хотелось высвободить руки и вцепиться мучительнице в горло.

Китаянка нажала клавишу, и на экране возникла новая фотография. Красный индикатор зашкалил.

Дилан!

— Если смерти внучки окажется мало, я займусь ее сыном. Вы думаете, что сможете спокойно наблюдать, как я пытаю вашего правнука? Думаете, вам хватит храбрости?

Нет, на такое у него храбрости не хватит. Но отдавать узумаки тоже нельзя. Выбор прост — да или нет. Либо признание, либо смерть родных.

Китаянка снова приблизилась.

— Даю одну минуту. Расскажете — все закончится. Вы умрете, но их я не трону.

Старый ученый отказывался принять выбор. Должен же быть какой-то еще выход! Его признание не спасет родных, он это ясно понимал. Самому тоже не избежать смерти. Но все-таки кое-что еще можно успеть. Придется помучиться, чтобы выиграть время, собрать в кулак всю твердость духа, на какую он только способен, и тогда, возможно, появится пусть слабый, но шанс нарушить ее планы.

Об остальном позаботятся другие.

— Десять секунд. Говорите!

Лиам приготовился. Сейчас начнется…

Истекли последние мгновения. Китаянка подняла руку и пошевелила пальцами. В желудке профессора вновь ожили ползунчики.

Лиам Коннор зашелся в крике.

День второй

ВТОРНИК, 26 ОКТЯБРЯ

Грибы и мы

3

Мэгги Коннор натянула на себя одеяло.

— Никого нет дома, — пробормотала она.

Стук в дверь не прекращался.

— Не стучи!

Тишина.

— Я все еще зде-е-есь… — раздался из-за двери детский голос.

Мэгги, с неохотой покинув теплое гнездо, медленно вылезла из кровати. От холодного утреннего воздуха голая кожа покрылась мурашками. Внучка профессора натянула джинсы и удобный, просторный светло-желтый свитер. Ей было тридцать три года, и она еще могла похвастаться превосходной фигурой, но только не перед сыном.

Мэгги подошла к двери и приоткрыла узкую щелку. Дилан попытался заглянуть внутрь.

— Грибы? — спросила мать наигранно-серьезным тоном.

— И мы! — ответил сын.

Мэгги, уже одетая, прошла в сердце дома — кухню — по длинному коридору мимо спальни Иветты (бардак да и только!), хиппи-лэнда Синди и чистенького светло-зеленого кукольного будуара Джозефины. Попутно она согревалась и втягивала носом густые ароматы. У стены рядышком стояли бок о бок два видавших виды холодильника. На правом красовалось намалеванное от руки желтое солнце. Левый покрывали разноцветные отпечатки ладоней соседок по дому. А еще в кухне обитали эльфы. Самый большой — статуя ручной резьбы из черного дерева высотой почти четыре фута — охранял угол. Фигурки поменьше взирали с холодильников.

Когда несколько лет назад встал вопрос о переезде в Ривенделл,[5] дело решили эльфы. Будущий сосед по дому Джастин сказал четырехлетнему Дилану, что эльфы наведываются из близлежащего леса. Джастин изучал экологию и эволюционную биологию. Из-за непослушной бороды и светло-каштановых косм его самого можно было принять за лесную нечисть. «Послушных мальчиков, — сказал Джастин Дилану, — эльфы охраняют, осыпают пряностями и алмазной пылью. Если поведешь себя как негодник — не будешь слушаться маму, много кричать, оставлять после себя грязную посуду, — эльфы и феи уйдут обратно в лес, и ты их никогда больше не увидишь». Через год Джастин закончил университет и переехал в Якиму, штат Вашингтон. Освободившуюся комнату заняла Иветта. Дилан стал в доме единственным мужчиной.

Теперь сыну Мэгги шел десятый год. Он стоял у плиты на ящике из-под молока и мешал овсянку, едва доставая носом до края кастрюли из нержавейки. Мальчишка водил ложкой туда-сюда, не позволяя каше пригореть ко дну. У его ног дремала Черепашка, черношерстая помесь лабрадора. За столом сидела одна из соседок, Синди Шарп, студентка пятого курса факультета архитектуры и искусства, специализирующаяся на графике. Синди сжимала в ладонях кружку кофе. Вид двадцатитрехлетней девушки наводил на мысль, что без кофе она просто не жилец на этом свете. Синди, однажды открыв для себя гедонизм юности, надолго в нем застряла. Природа подарила ей вьющиеся локоны, неправильный прикус и неразборчивое отношение к мужчинам, в котором Мэгги не могла уследить никакой системы.

— Опять загуляла? — спросила Мэгги.

— Навещала больного друга, — ответила та условной фразой.

Мэгги подавила смешок.

— Надеюсь, другу теперь лучше.

Синди улыбнулась.

— Не то слово. Намного лучше.

Дилан принялся мешать в кастрюле с еще большим рвением. Не иначе понял, о чем идет речь. Синди оттолкнулась от стола и подошла к плите:

— Не готово еще, а? Я с голоду умираю.

— Скоро уже, — буркнул Дилан.

— Такой хороший мальчик! — произнесла Синди, обнимая Дилана сзади. — Красивый и готовить умеет.

Она положила подбородок на макушку мальчишки и взглянула на Мэгги.

— Подрастет — мой будет.

— Руки прочь! Не позволю! — Мэгги отодвинула сына в сторону, взъерошила его волосы. Рыжие как огонь, совсем не в отца. Скорее как у прадеда в молодости. Дилан приближался к возрасту, когда сыновья начинают отстраняться от матерей. Она заметила, что тот увернулся от ее объятий.

Вместо ласки она ткнула сына в бок:

— Грибы?

— И мы!

Ночью прошел снег и покрыл все вокруг белым, толщиной в дюйм, пологом. Заброшенную ферму в начале семидесятых за гроши купила компания субъектов, охваченных идеей «возвращения к земле-матушке». Они навели в доме порядок, пристроили несколько спален и соорудили большую теплицу, чтобы суровыми итакскими зимами на столе не переводились свежие овощи. Согласно легенде, вырубая кусты, новые хозяева нашли лопату с рукоятью, покрытой искусной, затейливой резьбой — ликами хоббитов, эльфов и злых орков. Жители дома объявили черенок лопаты клановым тотемом. Бывшую ферму назвали Ривенделл.

Мэгги и Дилан оделись на прогулку потеплее. Воздух дышал стужей, небо очистилось от облаков, что для Итаки в это время года было редкостью. Щурясь от яркого солнечного света, мать с сыном удалялись от Ривенделла, оставляя на снегу вереницу следов. Черепашка не отставала ни на шаг. Вскоре их накрыла тень от нависающих сосновых лап. Деревья посадили здесь еще в начале прошлого века для восстановления леса, вырубленного под фермерские угодья. Лес преобразился, стал смешанным — лиственница росла рядом с тсугой,[6] стайка тополей окружала одинокий дуб. Утро выдалось бесподобное, осень еще не закончилась, а поверх нее уже насыпала снега зима. Листья все еще цеплялись за ветки, но уже облетали целыми охапками. Каждый порыв ветра срывал ворох листвы и разбрасывал ее по свежему снежному покрову.

Черепашка остановилась и понюхала место у поваленного дерева, с которого ветром сдуло листья и снег. Из обнаженной почвы торчал запоздалый гриб с оранжевой, покрытой коричневыми разводами шляпкой. Как необычно, подумала Мэгги. Она опустилась на колени, чтобы рассмотреть гриб поближе, потрогала пальцем кожицу.

— Это что? — спросил Дилан.

— Не знаю. Похож на Amanita jacksonii, но смотри сюда. Видишь? Расцветка шляпки неправильная.

Она вытащила из кармана небольшой целлофановый пакет и перочинный нож. Выкопав гриб из подмороженной почвы, Мэгги опустила его в пакет.

— Получается, что знаменитый собиратель грибов совершил новое открытие? — предположил Дилан.

— Как сказать… — ответила Мэгги, обнимая сына одной рукой. — Скорее это заслуга собаки.

— Грибус черепахус, — просиял Дилан.

Они пошли дальше. Их путь часто преграждали наносы засыпанной снегом листвы, но Мэгги и Дилан без труда находили дорогу. Почти каждое утро Дилан перед отправлением в школу и Мэгги перед уходом на работу в гербарий патологии растений Корнелльского университета описывали круг по лесу, собирая образцы для совместного проекта «Грибы и мы».

Все началось почти год назад, за несколько недель до дня рождения Дилана. Во время прогулки по лесным зарослям мальчик с восторгом обнаружил на дереве нашлепку из коричневого грибка, уверяя, что она похожа по форме на портрет Альберта Эйнштейна. Мэгги не заметила сходства, но находка подсказала полезную мысль. Она решила приготовить сюрприз на девятилетие сына — вырастить на бревне живые грибы в форме надписи «Дилану — 9».

Прошла еще неделя, и Мэгги угодила в больницу со множественным переломом ноги после жуткого столкновения с пикапом. Они возвращались домой с прогулки, Дилан был надежно пристегнут к заднему сиденью. В этот момент потерявший управление пикап врезался в бок их «фольксвагена». Дилан испытал шок, но физически не пострадал. Студента-выпускника, сидевшего за рулем пикапа, выбросило из машины через лобовое стекло. Живым до больницы его не довезли.

Потом они не раз беседовали о хрупкости человеческой жизни. Дилан не на шутку переживал.

— Мам, ты ведь тоже могла погибнуть.

Мэгги обнимала сына.

— Я знаю, милый. Но не погибла же.

«Грибы и мы» отвлекло их от печальных мыслей. Обсуждения, как лучше реализовать идею, сами по себе вылились в целый проект. В конце концов выход подсказали вощеные пленки, которые служили защитой от насекомых и плесени для некоторых растений. Мэгги изготовила из вощеной бумаги трафарет, проследила, чтобы тот плотно прилегал к бревну, и запечатала края парафином. Потом щедро посыпала бревно спорами плесени и так оставила на две недели. Парафин держал трафарет на месте, на открытых участках взошла плесень. Эффект получился потрясающий — словно сами лесные духи поздравляли мальчика с днем рождения. У Дилана закружилась голова от радости, он давно не испытывал такого яркого чувства. Почти сразу после аварии по ночам ему стали сниться кошмары — с криком ужаса он просыпался среди ночи, увидев во сне, как погибают все его родные. Сейчас все стало лучше, хотя кошмары не кончились. Дилан все еще просыпался от страшных видений — в поту, молотя руками и ногами, — но уже значительно реже.

Мэгги с сыном довели метод до совершенства. Несколько мазков картофельного бульона с сахаром через пару дней превращались в приличную колонию Aspergillus. Вода с сахаром питала черную как сажа текстурную плесень. Перед ними открывались бесконечные возможности — в природе грибы исчислялись миллионами видов. Пока заживала нога, Мэгги с сыном прекрасно проводила время и надеялась, что к тому времени, когда снимут гипс, последние воспоминания об автокатастрофе улетучатся и все снова придет в норму.

Но тут у Дилана начались панические атаки.

Сойдя с тропинки немного в сторону, они подошли к новой стадии проекта «Грибы и мы». Им предстояло удалить вощеную бумагу с очередного рисунка. Стараниями семейства Коннор микологические шедевры покрывали теперь множество деревьев и пней в окрестностях Итаки. Им нравилось воображать, как ничего не подозревающие путешественники случайно замечают эти творения и приписывают их лесным эльфам. Во время последней экспедиции они оставили трикветр:

Рисунок размером с тыкву помещался на высоте груди на стволе загнивающей канадской ели. Вощеная бумага все еще прикрывала поверхность дерева.

— Давай сам, — предложила Мэгги.

— Можно?

— Действуй!

Дилан наморщил нос и принялся за работу, осторожно отлепляя края и понемногу удаляя бумагу. Мэгги всегда нравилась эта комбинация из переплетенных линий. Этот знак придумали кельты, значительно позже христиане переняли его как символ Святой Троицы. У кельтов он олицетворял три фазы жизни женщины: девичество, материнство и старость.

Удаление бумаги — коварная операция. Иногда кусочки грибка отрывались вместе с бумагой, отчего рисунок терял четкие очертания и становился неряшливым. На этот раз работа шла как по маслу, бумажное покрытие легко отделялось, открывая потрясающую картину. Древний символ красиво сливался с окружением. Казалось, что из гниения и смерти снова возрождается жизнь. Мэгги прижала к себе сына.

— Как здорово!

— Ну, не знаю… Тут пятнышко внизу…

Мать взъерошила волосы Дилана.

— Само совершенство! Как и ты сам. Ну, пошли.

Мэгги осмотрелась:

— Черепашка!

Собака присоединилась к ним на вершине пологого холма. Сквозь поредевшую листву вдали виднелись хорошо различимые очертания Ривенделла. Мать с сыном двинулись в направлении дома, но уже через несколько шагов Черепашка насторожилась и вскинула голову. Секундой позже Мэгги поняла причину. Собака услышала тревожные крики.

— Мэгг-и-и!!!

— Ди-и-илан!!!

Они запыхались, пока добежали до дома.

Синди стояла на заднем крыльце, обхватив себя руками. Рядом — окружной шериф с блестящей металлической звездой на груди.

У Синди на глазах слезы.

— Господи, жалко-то как!

4

Лекция «Физика для президентов» в аудитории Шварца началась в девять утра и собрала две сотни студентов. Джейк Стерлинг долго «разогревался» — ночь накануне прошла в слишком откровенных разговорах, и к трем часам утра его последний четырехмесячный роман приказал долго жить, — но через двадцать минут после начала лекции он почти вошел в привычный ритм.

«Физика для президентов» исходила из простого посыла — как если бы в аудитории сидели будущие президенты Америки. Предположим, их удалось собрать вместе всего на один семестр. Какие знания оказались бы для них наиболее полезными? Джейк рассудил просто: государственные деятели должны понимать законы, на которых зиждется мироздание, определяющие, что может и чего не может быть. Ядерную подводную лодку построить можно, а ядерный самолет нельзя. Солнечного света хватит, чтобы обеспечить электроэнергией все Соединенные Штаты, однако фотоэлектрическими панелями пришлось бы облепить приличный кусок Невады. Джейк доводил факты четко, в манере армейского офицера. Мундир он снял больше десяти лет назад, но по-военному четкий подход к делу сохранился.

— Исаак Ньютон в одиночку совершил переход от древнего к современном миру. До Ньютона человечество представляло собой цивилизацию суеверных ремесленников. Мы умели делать плуги, луки и метательные машины, но понимать мир, управлять им мы учились экспериментальным путем, методом проб и ошибок. Или же нас направляли «знатоки», делающие вид, что им доступно высшее знание, — церковники и шаманы. Люди всю жизнь проводили в ожидании проявления Божественной воли через загадочные силы Вселенной, не отваживаясь на большее. После Ньютона человек имеет возможность взять карандаш, бумагу и спокойно вычислить то, что нужно. Никаких чудес. Никакой тарабарщины. Даже подготовки особой не требуется — достаточно скромных познаний в математике.

Джейк преподавал этот курс уже третий семестр подряд — рекордный период за его восьмилетнюю карьеру в Корнелльском университете. Он любил часто менять учебный план, предпочитая широкие экскурсы в рамках программы долбежке в одну точку. Физика ему нравилась. Коллеги с других кафедр с жаром доказывали, что резцом, определяющим форму мира, являются гуманитарные науки, политика, литература, но, по мнению Джейка, будущее определялось технологиями.

Молодой профессор продолжал:

— Люди с готовностью воспользовались законами Ньютона, Максвелла, Эйнштейна и Шредингера в практических целях. Установив, что все на свете независимо от размеров подчиняется определенным правилам, человечество вышло за собственные физические пределы. Первым делом люди ударились в гигантизм, бросились строить мощные плотины, огромные трансокеанские суда и, наконец — верх гигантомании, — отправились на Луну. Теперь мы наблюдаем вторую революцию. Как вы думаете, в чем ее суть?

В ответ — откровенно скучающие взгляды. Джейка задело равнодушие студентов. На его взгляд, объяснение устройства мира с помощью математики явилось наиболее важным открытием в истории человеческой мысли. Из этого следовал простой вывод: мир предсказуем и управляем. Все, из чего он состоит, будь то радиоволны, яблоки или планеты, ведет себя, подчиняясь дифференциальным уравнениям. Достаточно научиться выполнять нехитрые манипуляции с символами на бумаге, и вот уже человек создает радиостанции, способные поддерживать связь между материками, или ракеты, с невероятной точностью поражающие цели противника. Все просто и логично.

— Ну так в чем же? — повторил лектор. — Не догадываетесь?

— В нано, — ответили из первого ряда.

— Правильно! В нанотехнологиях, сфере сверхмалого. Для сегодняшних ученых малое, а не гигантское стало новым неведомым рубежом.

Джейк кликнул мышкой символ на экране компьютера, и у него за спиной на десятифутовом экране появилось цветное фото микросхемы процессора Intel Core 2 Quad.

— Современная интегральная схема — самый сложный и совершенный технологический продукт, который когда-либо производило человечество.

Еще один щелчок мышью увеличил масштаб изображения до отдельного транзистора.

— Этот транзистор в тысячу раз тоньше человеческого волоса. Он меньше человека в той же пропорции, в какой человек меньше земного шара. В этом мире расстояния измеряются нанометрами. «Нано» происходит от греческого слова «нанос», означающего «карлик», и соответствует одной миллиардной доле. Одна миллиардная доля населения Земли не заполнит даже первого ряда этой аудитории — вот как мала эта величина.

— Нанотехнологии позволяют создать целый мир на пространстве одного метра. — Джейк снова уменьшил масштаб, и одинокий транзистор сразу же потерялся в лабиринте из других транзисторов, конденсаторов и межкомпонентных соединений. — Эта компьютерная микросхема являет собой систему дверей и коридоров, побуждающих электроны к выполнению замысловатых передвижений, схожих с теми, которые ежедневно проделывают миллионы жителей любого крупного города. Целый город для электронов можно разместить на пространстве величиной с почтовую марку.

Картинка исчезла и сменилась видом с воздуха на уличную сетку центрального Манхэттена.

— Схема, похожая по сложности на Манхэттен, уместится на кончике моего пальца. Но в отличие от настоящего города в такой схеме не бывает дорожных заторов и пробок. Все работает без сучка и задоринки. Ни один пакет электронов не выпадает из системы.

— В компьютерной микросхеме время тоже представлено в миниатюре. Компьютер работает — умножает числа или поддерживает связь с соседями по сети — с частотой одной операции в наносекунду. Процессор мощностью в один гигагерц способен выполнять примерно миллиард вычислений в секунду. Вы только подумайте! Миллиард в секунду! Жизнь человека продолжается максимум три миллиарда секунд. За три движения секундной стрелки компьютер передумает столько же мыслей, сколько вы за всю вашу жизнь. — Джейк сделал паузу, чтобы аудитория прониклась сравнением. — То есть для компьютера каждые три секунды — как целая жизнь для всего населения Манхэттена. И люди еще спрашивают, почему компьютеры так медленно запускаются.

По аудитории, как рябь по воде, пробежали смешки.

— Со второй половины двадцатого века миниатюризация — главная движущая сила технологической революции. Билл Гейтс и Гордон Мур создавали свои империи из крохотных электронных городов, способных за одну-единственную секунду прокручивать объем мыслей, которого хватило бы на целую человеческую жизнь. По сути, компьютеры миниатюризировали наше мышление. Но человек не только мыслит. Что мы еще умеем делать?

— Спать, — выкрикнул кто-то с задних рядов.

По аудитории снова пробежал смех.

— Согласен. Что еще?

— Двигаться. Мы умеем ходить.

— Верно. Мы ходим. Однако ходьба — довольно сложный способ передвижения. Давайте начнем с чего-нибудь попроще. Как насчет ползания на четвереньках? Способны ли мы создавать ползающие машины? Позвольте представить вам моих студентов выпускного курса, — объявил Джейк. Он помахал рукой, и студенты поднялись на сцену. — Это Джо Сюй и Дейв Грубер. У них есть для вас сюрприз.

Джейк продолжал говорить, пока Дейв и Джо готовили демонстрацию:

— Многие ли из вас слышали об АПОИП?[7]

Поднялось несколько рук.

— АПОИП расшифровывается как «Агентство передовых оборонных исследовательских проектов». Оно представляет собой оборонное предприятие с венчурным капиталом и постоянно находится в поиске начатков очередного технологического прорыва. Интернет, Глобальная система местоопределения и беспилотный летательный аппарат «Предатор» — проекты АПОИП. Большинство из них обречены на крах, но успехи, даже редкие, способны перевернуть весь мир.

В 2004 году АПОИП придумало новый способ развития инноваций — конкурсы «Глобальный вызов». АПОИП ставило задачу, а команды ученых и инженеров со всей страны пытались решить ее в открытом соревновании. Первое задание потребовало создать автомобиль, способный пройти дистанцию ралли в пустыне без водителя. Главный приз — два миллиона долларов. В 2004 году обломались все. В 2005-м пять прототипов дошли до финиша. К 2007-му условия состязания переместились из пустыни на городские улицы. Люди всерьез заговорили о путешествиях по американским автострадам в машинах с автопилотом. Вывод очевиден: достаточно выделить деньги и мозги для решения проблемы, создать атмосферу столкновения лбами, и новые открытия не заставят себя долго ждать.

Темой очередного соревнования АПОИП объявило сокращение размеров. «Глобальный микровызов» требовал создать робот размером меньше десятицентовой монеты, способный выжить без внешней поддержки или питания в лесистой местности целый месяц. «Лесистой местностью» служил огромный террариум, который АПОИП развернуло внутри складского хранилища в Форт-Бельвуаре, неподалеку от Маунт-Вернон, штат Виргиния. В первый год опять одни неудачи. Никто, включая нашу команду, даже близко не подошел к решению проблемы. Все роботы истратили запас энергии задолго до окончания месяца. Но на следующий год, с помощью Лиама Коннора, мы победили с большим отрывом.

Студенты насторожились. Лиам слыл легендарной личностью, его изрезанное морщинами лицо знал каждый обитатель университетского городка.

Заметив, что Джо и Дейв почти закончили приготовления, Джейк отступил к краю сцены. Джо, которого на самом деле звали Сюй Синь-Цзянь, был типичным студентом-выпускником факультета физики — высоким, худым, с широко раскрытыми на мир глазами и дотошным в мелочах. Он заканчивал пятый курс и писал дипломную работу по механике перемещения микророботов. Ему предлагали постоянную должность в Гонконге, но он все тянул время, надеясь получить стипендию Милликена для продолжения обучения в Калтехе.[8] Третьекурсник Грубер не укладывался в рамки стереотипа — был мускулист и упруг и отличался тягой к ораторству. Во время учебы в Йельском университете он попутно освоил актерское мастерство. Каждый четко знал свои обязанности: Дейв развлекал аудиторию, Джо отвечал за ползунчиков.

Молодой китаец присел рядом с микроскопом, установленным в углу сцены. Картинка с подключенной к микроскопу видеокамеры проецировалась на большой верхний экран. Джо повернул переключатель, и несколько человек в зале ахнули от неожиданности. На экране появилась громадная тварь — чудовищного вида паук-робот. Он быстро подбежал к левому борту, остановился, перебирая шестью лапами, сделал разворот на месте и помчался в противоположном направлении.

— Поприветствуйте ползунчика! — проговорил Дейв. — На данный момент он считается самым совершенным в мире миниатюрным роботом. Не волнуйтесь, он не опасен. Изображение увеличено в тысячу раз. Микробот движется, перебирая сочлененными лапками из кремния. Движением управляет спрятанный в туловище микропроцессор. Этот экземпляр — самый маленький, размером с горчичное зернышко. Есть модели размером с четвертак.[9] Их выпускает Корнелльская мастерская наноконструкций. В изготовлении микроботов используются те же технологии — формирование рисунка, нанесение активных компонентов, создание трехмерного рельефа, — которые применяются при изготовлении компьютерных микросхем.

Джейк следил за студентами, которые как зачарованные уставились на чудо механики. Он улыбнулся Дейву и Джо. Его помощники провели десятки презентаций, но всякий раз их неизменно охватывал азарт первооткрывателей. Джейк гордился своими ассистентами. Профессор проектировал ползунчиков и вел наблюдение за проектом, однако львиную долю кропотливой работы, превратившей замысел в реальность, выполнили Дейв и Джо. Тысячи часов ушли на исправление ошибок, преодоление неудач и борьбу с трудностями, которым, казалось, не будет конца. Их команда не один год конструировала, проектировала, дорабатывала и переделывала механических букашек. Создавать нечто на голом месте, не имея предшественников, всегда зверски трудно — все равно что собирать модель корабля в темноте. И не только в темноте, а еще и внутри крохотного пузырька. Но они справились. Чем хороши технологии — если получилось один раз, успех можно повторять бесконечно, результат становится доступным кому угодно и где угодно. Нужны лишь инструкции по изготовлению да подходящий инструмент.

Джо подрегулировал оптику микроскопа, чтобы студенты могли целиком видеть чашку Петри, стенки которой служили барьером для ползунчиков. Десять микроботов носились туда-сюда, в то время как несколько десятков лежали без движения. Один скакал по кругу, словно муха с оторванным крылом.

— А с этим что не так? — спросил студент в первом ряду.

— С последней партией возникли неполадки на двадцатой операции, во время опускания пьезоэлектрического привода для выполнения литографии.

— На двадцатой?!

— Изготовление ползунчика включает в себя сорок семь самостоятельных производственных операций, — сообщил Дейв. — А если нужно установить автономную систему связи, то сорок девять. Почти столько же, сколько требуется для изготовления самой сложной интегральной схемы «Интел». Весь процесс занимает пять недель и продолжается двадцать четыре часа в сутки, если, конечно, не случается ничего непредвиденного.

— А непредвиденное происходит постоянно, — вымученно рассмеявшись, добавил Джо. — Это как хождение по натянутому канату. Один неточный шаг — и до свидания!

Он взял пинцет и поднес его к микроскопическим роботам — концы пинцета под микроскопом выглядели как гигантские клещи. Джо осторожно отодвинул в сторону мертвых ползунчиков, оставив в центральном круге только способных бегать и того, что вертелся на месте.

— Все, отмучился, — заявил Джо, хватая щипчиками ползунчика-инвалида. От небольшого нажима тельце микробота разлетелось на сотни кусочков. Студенты невольно вздрогнули.

Во втором ряду поднялась рука. Дейв ободряюще кивнул.

— Они как будто что-то ищут?

— Так и есть.

— Что они могут искать?

— Чем пообедать.

Джо открыл коробочку с надписью «Еда для ползунчиков», достал пригоршню кукурузных зерен и положил их на предметное стекло. Сначала один, потом другие микроботы набросились на зерна, рассекая острыми, как скальпели, лапками волокнистую оболочку и добираясь до мягкой сердцевины. Джо увеличил изображение, показывая, как один из ползунчиков засовывает кукурузную массу в крохотное отверстие спереди.

— Есть модели, которые могут питаться чем угодно, — подхватил Джейк, — кукурузой, виноградным соком. Пакетика сахара хватает на несколько дней. У каждого в корпусе помещается генетически модифицированный грибок, преобразующий сахар в этиловый спирт. Это и есть вклад Лиама Коннора.

— Проблема источника питания издавна тормозила развитие микроботов, — продолжил Джейк, возвращаясь в центр сцены. — Во время первого «Глобального микровызова» сразу несколько команд сумели создать похожих роботов, но все они страдали одной слабостью — запитывались от встроенных батареек. Микроэлементы были настолько крохотные, что питания хватало всего на несколько минут. Добавить батареек невозможно — робот не потянет груз. Полный тупик! На этом все застряли.

И тут Лиам Коннор говорит мне: «Какие проблемы, сын мой? Надо научить козявок кушать».

Джейк взял эффектную паузу.

— Профессор Коннор подбросил идею — создать такой грибок, который переваривал бы пищу, превращая ее в энергию. Взяв за основу Ustilago maydis — гриб, поражающий кукурузу, он добавил генов пивных дрожжей. Именно они превращают сахар в этиловый спирт в процессе изготовления вина и пива. Ползунчик ест, измельчая частицы пищи лапками и закладывая их в питательное отверстие. Можете считать его ртом. Оттуда пища попадает в «желудок» — небольшую камеру, наполненную грибком. Грибок расщепляет пищу, и вот вам энергия. Она питает ползунчика, пока тот ищет и поглощает новую пищу. Пока есть еда, микробот продолжает работать. Мы в шутку называем их «обжорчиками», лучшей модели пока никто не придумал.

— А что вы сделали с призовыми деньгами? — выкрикнул один из студентов.

Джейк рассмеялся.

— Моя доля все еще на счету в банке. А твоя, Джо?

— Я купил дом родителям в Китае.

— Дейв?

— Набрал акций. В основном «Гугл», «Интел». И еще «Сегвей».

— Берегитесь, — заметил Джейк. — У него есть привычка раскатывать на скутере по коридорам университета.

Опять поднялась рука — студент у самой сцены, в красной ветровке и кедах того же цвета, на вид — не старше восемнадцати лет:

— Как обстоит дело с защитой интеллектуальной собственности?

— Мы подали семь патентных заявок, — ответил Джейк. — По трем уже выданы патенты.

Профессора всегда удивляло, с какой быстротой мысли нынешних студентов переключались на выгоду. Пятнадцать лет назад, когда он оканчивал университет, никто из его сверстников даже не думал об интеллектуальной собственности и патентах. Как все изменилось. У нынешних деток взгляд на мир строго через доллар.

— Патенты кто-нибудь купил?

— Мы получили несколько заказов. Новая компания в Бостоне собирается внедрить ползунчиков в каждое жилище Америки, чтобы бегали что твои мини-«румбы»[10] по столам, стенам, потолкам и подчищали все, от паутины до хлебных крошек. Разработчики медицинских технологий из Северной Каролины надеются использовать микроботов в качестве дистанционных хирургических инструментов, позволяющих оперировать опухоли и удалять закупорки внутри организма без внешних надрезов и риска инфекции. Но особое внимание проявляют оборонные подрядчики. В конце концов, для кого АПОИП проводило конкурс? Вот вам микрошпионы, убийцы-невидимки и все такое…

Зазвонил чей-то мобильник. Джейк был недоволен, но не удивился. Хотя бы у одного студента за лекцию, но обязательно зазвонит телефон. Он заметил виновника, вытаскивавшего аппарат из кармана, и послал ему строгий осуждающий взгляд.

Студент, не замечая, с выражением ужаса уставился на дисплей телефона. Его последующие действия озадачили профессора — он пошептался с соседями, поднялся и направился к двери.

Пока тот пробирался вниз между рядами сидений, еще один студент вытащил телефон и начал быстро-быстро набирать сообщение большими пальцами. Затем он обернулся, что-то шепнул соседу и указал на дверь.

И тут началось. Одновременно зазвонили еще два телефона. В пять раз больше людей принялись молча доставать мобильники из рюкзаков, книжек, сумок. Иные потянулись к выходу. Джейк впервые наблюдал подобную сцену.

Он бросил взгляд на Дейва и Джо. Оба лишь покачали головами, не понимая, что происходит. Дейв откинул крышку собственного мобильника.

Группа студентов на задних рядах поднялась и заговорила громче.

— Лиама Коннора, вот кого, — довольно громко произнес один из них.

— Что там с Лиамом Коннором? — спросил Джейк.

— В ущелье Фолл-Крик нашли тело, — пояснил студент.

— Ну и?..

Дейв с побелевшим лицом захлопнул крышку мобильника.

— Джейк, я отказываюсь поверить. Они говорят, что это Лиам Коннор.

5

Холмы, на которых раскинулся Корнелльский университет, образовались из отложений, оставленных ледниками после великой оттепели. Реки и ручьи изрезали рыхлую почву и сланцевую глину глубокими ущельями и там, где встретили на своем пути слой древней скалистой породы, низвергались вниз водопадами, которыми так славился городок. Ущелье Фолл-Крик, образующее северную границу университетского городка, было шире и глубже других. Центральную часть территории университета соединял с домами и общежитиями на северной оконечности ущелья узкий подвесной пешеходный мост. От середины моста до бурного ручья на дне бездны — двести футов свободного падения.

Джейк каждый семестр приводил в это место участников семинара «Физика для президентов». Студенты стояли на мосту и глазели на поток внизу, а Джейк тем временем объяснял геологическое строение ущелья, рассказывал о наступлении и отходе создавших его ледников. В конце экскурсии он устраивал небольшой опыт — брал арбуз и бросал его с моста. Присутствующие засекали время на секундомерах от броска до момента, когда арбуз разбивался о камни внизу. Средний результат — три целых и две десятых секунды. Студенты сверяли его с формулой Ньютона.

Однако закон вызванного земным притяжением ускорения — ньютоновское уравнение v2 = 2gh — служил лишь поводом. Джейк придумал это полевое занятие после того, как покончил с собой один из студентов из его группы. По статистике, за последние двадцать восемь лет с моста спрыгнули шестнадцать учащихся. Неприятный факт показывал, до чего могли довести корнелльские нагрузки, и лежал темным осадком в душе Джейка. У него до сих пор перед глазами стояли родители погибшего юноши, с которыми он встретился на похоронах. Страшно, когда родителям приходится переживать такое испытание. Страшно, когда дети подвергают таким испытаниям своих родителей.

Так что опыт с арбузом служил иллюстрацией силы удара после падения с высоты. Арбуз разбивался на мелкие ошметки, оставляя в месте столкновения с землей кроваво-красное пятно с расходящимися во все стороны лучами. Энергия превращалась из потенциальной в кинетическую, скорость нарастала с каждой секундой падения. Каждый семестр профессор приводил к ущелью новую группу — показать, что случится с человеком, если тот спрыгнет с моста. Пусть выбросят из головы роковые страсти и вернутся к реальности. Спрыгнешь — упадешь вниз и разобьешься в лепешку.

Три целых две десятых секунды — хрясь, и нет человека!

С каждой секундой со всех сторон кампуса, спеша, прибывали новые люди — студенты, преподаватели, полиция. Ажиотаж захватил Джейка, но он присоединился к толпе, текущей от аудитории Шварца к месту происшествия. Если обнаруженное в ущелье тело действительно принадлежит Лиаму Коннору, у обрыва рано или поздно соберется весь университет.

Лиам Коннор — кумир Корнелла. Он проработал в университете шестьдесят лет, его имя было знакомо любому студенту, преподавателю и выпускнику. В какой-то степени старый профессор был лицом Корнелльского университета, последним в плеяде выдающихся ученых, таких как Ганс Бете, Ричард Фейнман, Карл Саган, Барбара Макклинток. Их стараниями сонный городишко в сельской части штата Нью-Йорк превратился в мировой центр науки.

Мысли Джейка то и дело возвращались к вчерашней встрече с Лиамом в кафе «У Банфи». Оба спешили. Поболтали о свежем эксперименте — один парень из Калтеха придумал способ заставить цепь ДНК сложиться в форму «смайлика» на пространстве диаметром всего пятьдесят нанометров. И не в одну цепь, а в несколько миллиардов цепей. Улыбающиеся рожицы плавали внутри единственной крохотной пробирки. «Самый насыщенный раствор счастья в мире», — пошутил старый профессор. Он сиял от удовольствия. Для Лиама не играло никакой роли, кто сделал открытие — он сам или кто-то другой. Каждый новый шаг в развитии человеческой мысли, каждая преодоленная ступенька лестницы научных знаний доставляли ему искреннюю радость.

Такие, как он, не прыгают с мостов.

Люди толкали Джейка со всех сторон. У него сосало под ложечкой — так ненавидел и презирал он смерть, но в отличие от других не боялся ее. Он видел в ней противника, забирающего друзей и близких. Четыре года он служил в сухопутных войсках, побывал на первой войне в Персидском заливе. Любой фронтовик неизбежно сталкивался с видом и запахом смерти. Близкое знакомство с ней, ее расточительность неизбежно вызывают в душе протест. Вот кто-то еще жив, а вот его уже нет. Так быстро… непреклонно… необратимо…

С запада прилетел вертолет без опознавательных знаков, снизился над общежитиями в западной части университетского городка, снова поднялся прямо над ущельем и в полной неподвижности завис в воздухе. В открытой двери, опустив ноги на полозья и направив камеру вниз, сидел телеоператор. Джейк подумал, что пилота, очевидно, нанял местный телеканал.

— Гляди-ка! — воскликнул стоявший рядом студент, показывая мобильный телефон приятелю. — По Си-эн-эн передают.

Джейк вытащил собственный айфон и отошел к чьей-то припаркованной машине, где было не так тесно. Набрал адрес веб-сайта Си-эн-эн, вывел на экран прямую видеотрансляцию. Съемка производилась с воздуха прямо над местом происшествия. Подвесной мост ярдах в ста внизу напоминал узкую ленту, протянутую над зияющей бездной. На мосту за исключением одинокого полицейского не видно ни души. По обе стороны ущелья толпились сдерживаемые полицией люди.

Камера приблизила дно ущелья. Джейк насчитал семь человек — делающего снимки сотрудника в форме, еще двух, стоящих поодаль, двух врачей «неотложки» и двух субъектов в гражданской одежде — очевидно, тоже из полиции. Движения слаженны, профессиональны.

Масштаб изображения вновь уменьшился, камера нацелилась на водопад вверх по ручью и развалины прилепившейся к отвесному утесу старой гидроэлектростанции. Вода неслась бурным потоком и, выбегая за край обрыва, каскадами падала вниз.

Вокруг стоял такой шум, что Джейк не мог разобрать, о чем говорится в репортаже. Где, черт возьми, регулятор звука? Мобильник новый, купленный всего пару недель назад. Джейк наконец нашел нужную кнопку и увеличил громкость. Никакого эффекта. Может быть, включен на бесшумный режим? Где у него кнопка бесшумного режима? В желудке клубился зудящий страх, новости, словно кислота разъедали, первоначальное нежелание поверить в реальность беды. Если уж и Си-эн-эн здесь, то…

Камеру снова направили на место происшествия и тело жертвы.

Вот оно!

Картинка была не очень четкой, но все же не оставляла сомнений. Старое коричневое пальто. Клок седых волос.

Джейка будто ударили в грудь. Он опустил руку с мобильником, отказываясь принять очевидный факт. Посмотрел на зависший в воздухе вертолет.

Люди вокруг старались перекричать шум винтов. Никто не мог сдвинуться с места, все толкались, чужие локти упирались ему в бока. Толпа подалась вперед, прижав Джейка к пустой полицейской патрульной машине. Он ничего не замечал. У него перед глазами стояли Лиам и Дилан. Всего неделю назад они покатывались от хохота, наблюдая забег ползунчиков в «ветхом саду».

6

В полицейском участке Мэгги не на шутку рассвирепела. Ее продолжали убеждать, что дед покончил с собой, но она была уверена — это ошибка.

— Не мог он так поступить, — в десятый раз повторила она, расхаживая по кабинету.

— Я понимаю, насколько это ужасный для вас удар. Мне очень жаль. Постарайтесь успокоиться, мисс Коннор, — уговаривал начальник полиции. Его звали Ларри Стэккер. Одет аккуратно, короткие каштановые волосы, синий галстук, белая рубашка. Больше похож на банковского служащего, чем на полицейского.

— Ерунда! — тряхнув головой, произнесла внучка профессора. — У него не было никаких причин для самоубийства. Он был здоров. Он… — Мэгги отвела взгляд в сторону, стараясь взять себя в руки. Обстановка кабинета была скромной — голые крашеные бетонные стены, лишь несколько дипломов на стенах да фотография кампуса с воздуха. Мэгги ожидала, что «логово» начальника Корнелльской полиции окажется более впечатляющим. Она предпочла бы увидеть не офис, а дворец, почувствовать, что все на свете средства — к услугам местной полиции.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Стэккер.

— Вчера вечером, около девяти, у входа в комплекс естественных наук. Он был в хорошем настроении, шутил. Лиам с Диланом собирались сегодня после обеда играть в леттербоксинг.[11]

— С Диланом? Кто такой Дилан?

— Мой сын. Правнук Лиама. Прошу вас, выслушайте меня! У Лиама Коннора все было в полном порядке. Он любил меня и Дилана. Любил свою работу, друзей, весь мир. Я не встречала другого человека, настолько довольного своей жизнью. Через месяц ему предстояла большая дискуссия на встрече Американской ассоциации продвижения науки. Он к ней готовился. Зачем бы он все это делал, если собирался покончить с собой?

Стэккер не торопился с ответом. Выжидает, подумала Мэгги, прячется за маской, предназначенной для страдающих от горя, старается излучать поровну твердость и участие.

— Он не оставил посмертной записки, так ведь?

— Это правда. Однако записок не оставляют большинство самоубийц.

Мэгги покачала головой.

— Какая разница. Можете мне поверить — он не сам прыгнул.

— Мисс Коннор, с этим трудно согласиться — я понимаю. Но ваш дед действительно бросился в ущелье. У нас нет ни малейших сомнений.

— Как вы можете утверждать с такой уверенностью? Вы что, там были?! Сами видели?!

— Образно говоря… На мосту установлена камера видеонаблюдения.

Мэгги похолодела.

— О Боже! Не может быть!

— Мне очень жаль, мисс Коннор. Свидетели тоже есть. Они видели вашего деда на мосту с какой-то женщиной. Мы ведем ее поиск.

Полицейский открыл папку из манильской бумаги и протянул распечатку:

— Вам приходилось ее видеть?

Мэгги рассмотрела зернистое, нечеткое изображение фигуры женщины от пояса и выше. Фото было явно сделано с далекого расстояния и потом увеличено. Камера застала женщину в профиль — зачесанные назад черные волосы, высокий лоб, впалые щеки. Азиатка. На вид лет двадцать пять. Одета в черный плащ и перчатки.

Мэгги, с трудом удерживая слезы, покачала головой.

— В первый раз вижу. Вам известно, кто она такая?

— Пока нет. Однако ваш дед неделю назад сообщил, что за ним следила какая-то женщина, и описание сходится.

— Следила?! Зачем?

— Мы не знаем.

— Значит, она могла…

— Когда это случилось, ее не было рядом. Профессор Коннор, похоже, убегал от нее.

— Она пыталась его догнать?

— Однозначный вывод трудно сделать.

— Покажите мне видео.

— Я не вижу в этом никакой пользы, мисс Коннор.

— Мне наплевать на то, что вы видите. Показывайте!

Посопротивлявшись пять минут, Стэккер открыл крышку ноутбука.

Мэгги с бьющимся сердцем наблюдала, как на экране появилось зернистое изображение моста. Он немного раскачивался на ветру. Индикатор времени в нижней части экрана показывал девять часов тридцать две минуты утра.

— Господи, это он!

По щекам Мэгги потекли слезы. Она едва сдерживалась, чтобы не зарыдать во весь голос.

Лиам медленно шел, волоча ноги. Рядом с ним — незнакомка. Внучка профессора узнала старое коричневое пальто с деревянными пуговицами. Лицо деда трудно было разглядеть. Мэгги охнула и прикрыла рот рукой.

Лиам продвигался по мосту, его спутница не отставала. Говорили они между собой или нет — понять невозможно.

Пара достигла середины пути.

Дальнейшее произошло очень быстро. Вот он идет, едва переставляя ноги. А вот уже бежит. Быстро бежит. Перелезает через перила, пропадает из виду.

Всё.

7

Следующие четыре часа Джейк ощущал себя так, словно его заставили долго медленно брести сквозь толщу воды. Сначала он заглянул в учебный корпус Бартона, где размещался полицейский участок Корнелльского университета. Лейтенант по имени Эд Бикрафт провел ученого в грязную комнатку с пластмассовыми стульями и белым столом. На вид полицейскому можно было дать лет пятьдесят. Одет в мятый коричневый костюм, в голубых глазах — усталость. Мягкий высокий голос не вязался с массивным телом и родом деятельности. Джейк был потрясен, услышав, что видеокамера засняла прыжок Лиама с моста.

Бикрафт показал ученому фотографию женщины, сопровождавшей Лиама на мосту:

— Вы ее знаете?

Джейк отрицательно покачал головой.

Бикрафт кивнул и поднялся.

— Мне нужно на минуту отлучиться, — сказал он, подал Джейку формуляр добровольных свидетельских показаний и попросил его заполнить, после чего покинул кабинет.

С какой бы стороны Джейк ни пытался подойти, вся история казалась просто нелепой. Если постоянно повторять про себя фразу «Лиам Коннор мертв», в конце концов она теряла смысл и превращалась в набор звуков.

Из-за двери донеслись обрывки разговора. Поползли слухи и домыслы насчет того, что могло заставить Лиама Коннора наложить на себя руки. Возобладала теория неизлечимой болезни — рака или Альцгеймера в ранней стадии, — подорвавшей здоровье либо ясность мышления. Джейк понимал: все это досужие сплетни, отчаянные попытки человеческого разума отреагировать на внезапную перемену в окружающем мире. Грандиозные события неизменно вызывают вспышки «бури и натиска».[12] Джейк стремился отфильтровать шум, уловить сигнал, позволяющий понять, почему один из величайших биологов двадцатого века, человек, окруженный обожавшими его семьей и друзьями, решил покончить с собой. Да еще столь неожиданным, драматическим, нехарактерным для него способом и не оставив никаких объяснений.

Покончив с формуляром, Джейк высунул голову в коридор. Бикрафт заметил его и вернулся в кабинет с кружкой в руках.

— Готово? Кофе хотите?

— Нет, спасибо. Не хочу.

— А чаю?

— Тоже не хочу.

— Извините, что повторяюсь, но я действительно сочувствую вашей потере.

Бикрафт уселся на стул, взял авторучку, сделал какие-то пометки, прежде чем поднять глаза на собеседника. С этого момента полицейский принял официальный вид и начал быстро задавать вопросы.

— Вам известны какие-либо мотивы, по которым Коннор мог желать свести счеты с жизнью?

— Нет.

— Он страдал депрессией?

— Нет.

— Болел?

— Нет.

— Что-нибудь необычное в его поведении замечали?

— Нет, не замечал.

— Может быть, он просто устал? Сбился с ритма?

— Смеетесь? Он работал по двадцать часов в день. Ночью ли, в выходные ли — постоянно возился в своем саду.

— В саду?

Джейк вкратце описал микологические исследования Лиама и гранитные столы, стоящие в комплексе естественных наук. Полицейский подробно записал все его показания. Свидетельский опрос продолжался еще десять минут, и Бикрафт оживился лишь тогда, когда Джейк заговорил о лаборатории Лиама. Лейтенант позвал начальника участка Стэккера, и они послали наряд полиции опечатать помещения.

После чего Джейка попросили ждать дальнейших распоряжений.

Он вышел в главную часть корпуса Бартона — похожее на гигантскую пещеру строение, внутри которого запросто уместился бы «Боинг-747». Помимо Корнелльской полиции, в корпусе размещалась служба подготовки офицеров резерва. В нем даже беговая дорожка имелась. Во время Первой мировой войны здесь располагался самолетный ангар, во время Второй — военный завод. В настоящее время корпус считался самым крупным в мире автономным крытым помещением. Сюда приходили сдавать выпускные экзамены орды студентов. Их бесконечные ряды корпели над заданиями под бдительным оком профессорско-преподавательского состава. Когда курс физики, который преподавал Джейк, подходил к концу, его студенты тоже сдавали здесь свой последний экзамен.

Профессор, гуляя по корпусу, представил себе Лиама, бегущего по дорожке. Восемь кругов — одна миля. Лиам любил бегать, и пока был молод, у него это хорошо получалось. В начале пятидесятых его личное время в кроссе на милю отставало от мирового рекорда всего на пятнадцать секунд. Джейк тоже иногда бегал, но предпочитал тяжелую атлетику. Ему нравилась конкретность веса. Штангу либо удавалось поднять, либо нет. Пан или пропал. У бегунов нет такой определенности. Бег можно продолжать бесконечно.

Джейк попытался представить себя на месте своего учителя. Сколько раз Лиам бывал в этом корпусе за долгие годы работы в университете? «Нью-Йорк таймс» как-то провела опрос, выясняя, где и когда состоялся самый крупный концерт «Грейтфул дэд».[13] Оказалось, в корпусе Бартона в 1977 году. Сколько лет тогда было Лиаму? Пятьдесят?

Лиам почти ничего другого не слушал, кроме ирландской фолк-музыки — печальных, мелодичных баллад о неразделенной любви и коварной мести. Но однажды они разговорились о музыке шестидесятых и семидесятых, и Джейка поразила энциклопедическая осведомленность Лиама обо всех крупных звездах от Боба Дилана и «Гринвич-Виллидж» до «Бердз», «Битлз» и «Грейтфул дэд». Джейк считал, что за этот период произошла музыкальная революция, но Лиам придерживался иного мнения. Он называл новую музыку реакционной не столько из-за ее тенденции удовлетворять жажду «хлеба и зрелищ», сколько из-за скатывания популярного искусства от серьезной беседы к уровню бытового трепа.

Доводы Лиама всегда заставляли задуматься, не торопиться с возражениями или согласием. После пространных дискуссий Джейку редко удавалось сохранить свое собственное мнение в первоначальном виде.

Старика ирландца будет чертовски не хватать.

За спиной раздался голос:

— Профессор Стерлинг, вы готовы?

Бикрафт возглавлял группу, шагающую по Ист-авеню в направлении комплекса естественных наук, где находилась лаборатория Лиама. Свежий холодный воздух пропитался запахом осенней листвы. Вовсю светило солнце. В постоянно затянутом тучами штате Нью-Йорк подобное явление обычно служило поводом для радости, но сегодня яркий свет казался неуместным.

Справа от них находился «Белый дом» Эндрю Диксона, названный так в честь первого ректора Корнелльского университета. За ним — корпус Рокфеллера, построенный в 1906 году на сумму 274 494 доллара, пожертвованную Джоном Д. Рокфеллером. Слева — двор факультета искусств, большое открытое пространство со статуей Эзры Корнелла посредине. Двор окружали новые и старые постройки, некоторые из них были заложены в пору основания университета в 1865 году.

За факультетом искусств и библиотекой склон крутого холма, или «библоспуск» на местном жаргоне, вел к общежитиям западного кампуса. В конце учебного года здесь по традиции происходили студенческие кутежи, после которых местный медицинский центр до отказа заполняли хватившие лишку студиозусы. За спуском и общежитиями виднелись разномастные дома и здания Итаки, а еще дальше — простор озера Каюга.

Группа повернула к фасаду из камня и стали комплекса естественных наук, стиснутому с боков корпусами Бэйкера, Кларка и Рокфеллера. Еще через пять минут они вступили в лабораторию старого ирландца. Вход охранял полицейский в форме. Формально лаборатория B24F числилась за Джейком, но на практике в ней безраздельно хозяйничал профессор Коннор. Джейк оформил ее на себя, чтобы избавить старика от хлопот и бумажной волокиты. Лиам никогда не лез в императоры, предпочитая оставаться в тени. Он напрочь отказывался принимать модель науки как вид промышленности, в котором успех достигается оравой студентов и аспирантов, пашущих без передышки и, как саранча, обгладывающих ниву до последнего колоска, ничего не оставляя другим. Даже в зените своей карьеры ведущий мировой ученый-миколог оставался белой вороной, предпочитал работать с одним-двумя студентами, не больше, блуждать в дебрях неведомого, берясь за самые бредовые, самые захватывающие идеи. Джейк подходил к делу совсем иначе. Лиам делал длинный пас — ловите! Джейк сам вел мяч до середины площадки, отвоевывая пространство шаг за шагом.

Бикрафт спросил:

— Профессор Стерлинг, есть ли здесь что-либо опасное? Взрывчатые вещества? Требующие осторожного обращения химикаты?

— Нет, здесь нет ничего особенного.

— А не особенного?

— Бутыли с реагентами, шприцы и тому подобное.

Полицейский кивнул:

— Хорошо. Отпирайте дверь.

Джейк вставил пропуск в щель электронного замка, дверь со щелчком открылась. Бикрафт повернул выключатель, свет залил прямоугольное помещение двадцать футов в ширину и сорок в длину. Лаборатория дышала порядком и тишиной. В углу на столе стоял ноутбук с темным экраном. Вдоль противоположной стены тянулись лабораторные столы и полки, уставленные пипетками, бутылками с реагентами, кюветками с образцами. Посреди комнаты тремя мандалами простирались столы «ветхого сада». Джейку они всегда напоминали гигантские картины Пауля Клее — завораживающий ковер из пятен всех оттенков зеленого и желтого цвета, разграниченных узкими проходами, по которым бегали ползунчики.

— Это то, о чем вы говорили? Какой-то там сад?

— Ветхий. Он самый. В каждой ячейке — разновидность генетически модифицированных грибов, способных расщеплять определенный тип отходов.

— Невероятно! — воскликнул Бикрафт, но Джейк заметил, что выражение лица полицейского изменилось. — Профессор Стерлинг, в таком деле, как это, очень важно действовать побыстрее. Если надо обнаружить пропажу чего-либо, то лучше это сделать раньше, чем позже. Вы меня понимаете?

— Естественно. Я согласен.

— Я хотел бы попросить вас внимательно пройтись по лаборатории и проверить каждую мелочь. Все ли на месте? Нет ли чего-либо странного? Если у вас возникнет чувство, будто что-то не так, не молчите. — Полицейский вручил Джейку пару резиновых медицинских перчаток. — Еще одна просьба: не предупредив меня, ничего не трогайте.

Джейк натянул перчатки и начал осмотр лаборатории. Бикрафт тоже принялся за работу. Профессор с удивлением заметил, как полицейский вытряхнул содержимое мусорного ведра на небольшой лист белого пластика, который достал из принесенного с собой прозрачного пакета.

— Что вы ищете?

— Черновик предсмертной записки, бумажный стаканчик с хорошими отпечатками пальцев — заранее трудно сказать. Однажды — я тогда работал в Управлении полиции Рочестера — в мусорной корзине в десяти футах от тела жертвы удалось найти квитанцию на покупку орудия убийства, оплаченного кредитной картой. Муж убитой попросту выбросил квитанцию.

Джейк вернулся к своим поискам. Дверца металлического шкафа чуть-чуть приоткрыта. Он заглянул внутрь — на полке стояла наполовину пустая бутылка виски. Рядом — два стаканчика с коричневым осадком на дне. Лиам Коннор стопкой виски отмечал любые памятные события — и хорошие, и плохие.

Из памяти на поверхность вынырнул эпизод, происшедший несколько лет назад. Джейк, возвращаясь с утренней пробежки, застал Лиама сидящим в позе «лотоса» в подворотне жилого комплекса. Рядом — бутылка в бумажном пакете.

— Это кто пожаловал? Человек-улитка? — насмешливо спросил он.

— Улитка? Да ты просто завидуешь! — улыбнулся Джейк.

Лиам окинул взглядом потную фигуру в спортивных шортах и футболке.

— Тебе-е?!

— Моим коленным суставам.

— Что правда, то правда, — признался Лиам. Боли в коленях вынудили его прекратить пробежки почти двадцать лет назад. — Каким маршрутом сегодня бегал?

— Тропой Каюга. По берегу озера, потом вдоль ручья Фолл-Крик до шоссе номер тринадцать.

— Время?

— Сегодняшнее? Час сорок пять.

— В твоем возрасте я бы перекрыл его минут на тридцать.

— Когда ты был в моем возрасте, ущелье покрывал ледник.

— А ты забавный. Человек-черепаха, но забавный.

Джейк протянул руку. Лиам, взявшись за его ладонь, поднялся с мостовой, бутылка звякнула в бумажном пакете. Ирландец выпрямился во весь свой небольшой рост, вздернул нос. Джейк был почти на фут выше. Странное ощущение — быть выше ростом человека, которого ты считаешь гигантом.

Дома Лиам вытащил из пакета бутылку виски «Кули» и два стеклянных стаканчика. Налил в каждый жидкости на два пальца.

— Что за повод? — спросил Джейк, хотя догадывался.

— Да так… подумал, что ты сегодня будешь не прочь выпить, раз заварилась такая каша.

Под «кашей» он подразумевал начало второй войны в Персидском заливе.

Джейк пытался отгородиться от телерепортажей, картин ракетных ударов по Багдаду, бело-голубых строчек новостей внизу экрана, а тут появился Лиам и включил телевизор.

— «Шок и трепет», — пробормотал ирландец. — Теперь и войну не назовут войной, всякие псевдонимы придумывают.

Джейк уже не слушал его. Одного мимолетного взгляда на видеорепортаж из зоны боевых действий хватило, чтобы внутри вылетела чека и сработала «растяжка», разбудившая бывшего солдата. Нервная чесотка перед боем, смертная тоска, адреналин. Ощущение, что его место — там, в гуще событий, плохих ли, хороших ли. Наземное наступление продолжалось уже несколько часов — лавина брони и артиллерийского огня хлынула из Кувейта, сокрушая все на своем пути. Прогресс давался легко, легче даже, чем тринадцать лет назад. Закапывать в песок целые колонны иракских солдат больше не требовалось. Те тоже кое-чему научились — например, не загораживать собственным телом дорогу чудовищной мясорубке. Настоящая схватка была еще впереди, но об этом пока никто не подозревал.

Лиам произнес тост:

— Пусть война будет короткой и закончится, не успев начаться.

Джейк прикрыл дверцу шкафа, отгоняя от себя воспоминания. Осмотревшись в лаборатории, он попытался сосредоточиться на своей задаче. Что не на месте?

Лабораторный блокнот лежал на скамье лицевой стороной вниз. Стерлинг взглянул на Бикрафта:

— Можно?

Полицейский кивнул.

Джейк осторожно взял блокнот за края и перевернул. Провел пальцем по крапчатой красной обложке. Лиам написал на ней свое имя и дату начала записей — 23 марта. Конечной даты нет. Почти все перешли в наше время с блокнотов на компьютеры, а Лиам по-прежнему предпочитал перо и бумагу.

Джейк открыл блокнот, пробежал глазами записи. Ничего особенного — описания экспериментов, названия файлов данных, списки протоколов. Но нашлось кое-что еще:

«Гаички Гамбела зимой могут терять за ночь до 10 % живой массы и обречены на гибель, если только в течение суток не найдут пищу».

Записные книжки Лиама славились среди коллег и студентов. Все норовили сунуть в них нос. Старый профессор записывал в них все на свете, не делая различий между генетическим кодом и афоризмом.

Джейк, полистав страницы, наткнулся на серию смешных рисунков. Шмель в очках и с сигарой. Пускающий пузыри паучок. Лиам передал фигурки в мельчайших подробностях и с завидным умением. Джейк перевернул еще несколько страниц. Даты в блокноте приближались к сегодняшней. Он задержался на вчерашней — 25 октября. Вот и последняя запись — несколько колонок чисел, каждая тщательно выведена аккуратным почерком его наставника.

— Нашли что-нибудь? — спросил Бикрафт.

— Пока нет.

— Посмотрите-ка сюда.

Следователь вывел на экран своего лэптопа список веб-ресурсов, которые недавно посетил Лиам.

http://www.msnbc.msn.com/

http://www.google.com/

http://www.msnbc.msn.com/

http://gene.genetics.uga.edu/

http://www.msnbc.msn.com/

http://www.letterboxing.org/

http://www.amazon.com/

http://www. rawstory.com/

http://www.nytimes.com/

http://www.msnbc.msn.com/

Джейк быстро прошелся по списку: MSNBC, Amazon… — ничего из ряда вон выходящего. Ну конечно — перед тем как спрыгнуть с моста, люди обычно читают новости и покупают книги.

Полный бред!

— Мне вот этот сайт бросился в глаза, — произнес следователь и кликнул на http://gene.genetics.uga.edu. Страница открылась.

— Это микологическая база данных, — объяснил Джейк. — Видите? Достаточно кликнуть на организме, выбрать хромосому, и можно получить генетический код.

Джейк нажал пару клавиш. На экране появилась почти бесконечная вереница генетических символов.

— Значит, этот веб-ресурс он посещал в связи с работой?

— И не один раз. Коннор занимался генетическим моделированием грибов. Переставлял гены местами, пока не получал то, что искал. В этом и состоит главное назначение «ветхого сада».

Они проверили остальные веб-сайты, но и те оказались безобидными. Никаких репортажей о самоубийствах, упоминаний о раке и депрессии, намеков на недуги или духовный упадок. Ничего о Боге, смерти и любви. Лишь обычная бытовая шелуха.

Джейк почувствовал себя в тупике, ему захотелось выскочить из собственной шкуры и увидеть окружение новыми глазами, со стороны. Ничего же не сходится! Человек, которого он знал, просто не мог совершить столь странного поступка. Никто не кончает с собой с бухты-барахты, не оставляя ни подсказки, ни намека. Он явно что-то упускал из виду, но не мог взять в толк, что именно.

Джейк в который раз осмотрел помещение. Сложенные аккуратными пачками бумаги, блокнот на лабораторном столе, грибы в «ветхом саду» — привычный мир Лиама Коннора.

Стерлинг остановился перед плантацией грибов на поверхности стола, посмотрел на ровные ряды ячеек. Что-то здесь не так — ощущение появилось и пропало, словно повеяло легким ветерком.

Когда до него наконец дошло, он поразился, как сразу этого не заметил. Джейк повернулся к Бикрафту.

— Вы ползунчиков трогали?

— Каких ползунчиков?

— Они находились здесь, в лаборатории. Десять или двадцать штук. Даже больше, если с теми, что лежали на другом столе.

— Вы о чем?

— О микроботах — крохотных устройствах, похожих на паучков. Они позволяли Лиаму оперировать десятками образцов без помощников, заменяли ему студентов-ассистентов.

— Какого они размера?

— Примерно с ноготь. Ваши люди их не брали?

— Нет.

— А раньше? Когда приходили опечатывать?

— Тоже нет. Мы внутрь даже не заглядывали — никто ничего не трогал.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Но их здесь нет. Значит, кто-то другой взял.

— Для кого они представляют ценность? Кто еще имел доступ к лаборатории?

— Только я, Лиам да несколько студентов. Не понимаю… Никто не пошел бы сюда за ползунчиками. Они явились бы сначала в мою лабораторию. Мы выпускаем микроботов сотнями.

— А что, если и в вашей лаборатории недостача?

Джейк задумался.

— Мне надо переговорить с Дейвом и Джо.

8

Корпус Даффилда нависал над двором инженерного факультета сияющей в темноте глыбой из стекла и стали. Внутри размещалась Корнелльская мастерская наноконструкций. Студенты вот уже тридцать лет называли ее сокращенно — «камээнка». Джейк взглянул на часы — 22:15. С момента обнаружения тела профессора прошло уже более двенадцати часов.

Джейк вошел в корпус Даффилда через двойные двери на северной стороне здания. Они вели в огромный атриум шириной почти в сто ярдов. В будничный день, когда сквозь высокую стеклянную крышу падали потоки солнечного света, студенты и преподаватели стояли кучками, болтали, заказывали кофе и другие напитки, сидели в расставленных вдоль стен креслах. Даже в этот поздний час в атриуме еще толпился народ, но сегодня в зале повисла тревожная тишина, словно со смертью Лиама жизнь потухла во всем кампусе.

Ряд окон в правой стене позволял заглянуть в лабораторию КМН. Внутри Дейв и Джо пересчитывали механических козявок и проверяли целостность запасов. Тщательное изучение записей Лиама вместе с показаниями Мэгги о «похоронах» ползунчика позволили установить пропажу тринадцати микроботов. Джейк со студентами больше шести часов искали их где только можно, ломали голову над тем, куда они могли деться и кому понадобиться. Может быть, студенты младших курсов решили подшутить или сам Лиам спрятал их где-нибудь для сохранности? Пока что они терялись в догадках.

Зазвонил телефон Джейка. Он взглянул на номер звонящего — Калифорния — и не стал отвечать. Мобильник трезвонил без перерыва: коллеги, репортеры, друзья — все желали знать, что случилось на самом деле. Джейк ответил на звонки небольшого числа избранных лиц. Он рассказал о пропавших ползунчиках менеджеру по стипендиям АПОИП, профессору Стэнфордского университета, прикомандированному к офису АПОИП в Арлингтоне, штат Виргиния. АПОИП оплачивало расходы лаборатории, и Джейк посчитал, что благотворителей следовало поставить в известность. Он также пробовал дозвониться до Мэгги Коннор — выразить соболезнования и спросить, как там Дилан, — но ее номер был постоянно занят.

Джейк взглянул за стекло, отделявшее его от особенного мира камээнки. Здесь Дейв и Джо колдовали над ползунчиками, вырезая их из кремниевых пластин подобно тому, как Микеланджело создавал Давида, отсекая все лишнее от глыбы мрамора. В помещении было тесно от установок проекционной литографии, аппаратов для нанесения покрытий на кремниевые пластины, старой машины для совмещения и экспонирования шаблонов — эти приборы и механизмы составляли линию сборки миниатюрных миров. КМН пользовалась стандартной технологией изготовления микросхем — печами для термического оксидирования, кислотными травильными ваннами, установками термовакуумной металлизации. Их инструментарий позволял всю «Британскую энциклопедию» разместить на кончике булавочной иголки.

В лаборатории появилась девушка в легком синем комбинезоне, синих сапожках, с белым платком на голове, немного похожая на Бет — бывшую жену Джейка. Они поженились совсем молодыми, но после возвращения Джейка с войны жизнь развела их в разные стороны. Бет переехала в Феникс, опять вышла замуж, родила ребенка — девочку по имени Оливия. Бывшие супруги говорили раз в год по телефону. У Бет новая жизнь.

Джейк некоторое время наблюдал за точными движениями девушки — держа кремниевые пластины специальным пинцетом, она осторожно опускала их в химический стакан и, нажав кнопку секундомера, полоскала в растворе. Спустя положенное время, вынимала пластину и опускала в ванночку с водой. Джейк опознал операцию и связанный с ней ритуал. Девушка очищала пластину от мельчайших крупиц пыли и грязи, так чтобы остались одни атомы кремния, закрепившиеся в кристаллической структуре. Прежде чем положить первый «мазок» на безупречный холст, с него следовало убрать все постороннее.

Студентка подняла голову, заметила профессора, вежливо улыбнулась и отвела взгляд.

Со смертью Лиама начали возвращаться черные пустоты. Прямо как после разрыва с Бет, с которой так и не возникло настоящей задушевности. Джейк чувствовал отстраненность и зыбкость, словно его внутренний и внешний мир существовали по отдельности.

Он вернулся в мыслях к Лиаму. Будучи биологом, тот тем не менее обожал удивительную безупречность технологии, рукотворные миниатюрные ландшафты невероятного уровня сложности. Лиам стоял у самых истоков первой информационной революции, дружил со всеми важными лицами — Аланом Тюрингом и фон Нейманом из Принстона, Уинером из Массачусетского технологического института. Идея создания машин, выполняющих алгоритмические программы, записанные на какой-нибудь линейной ленте-носителе, витали в воздухе еще в пятидесятые годы. Ученые все больше убеждались: сама жизнь использует модель, в которой ДНК служит лентой, а клетки — машинами, выполняющими программы. Ясно было также, что электроника способна работать по такому же принципу — единицы магнитной емкости или пакеты зарядов могли нести данные, а компьютерные микросхемы выполнять функцию процессора.

Шокли, Килби и Мур подхватили вызов. Лиам был знаком со всеми, включая Билла Гейтса и парней, создавших «Гугл». Он любил повторять, что судьба поставила его в первый ряд информационной революции и он никому не собирается уступать свое место. Старик с одинаковым азартом изучал и грибы, и прогресс в области полупроводников, следил за каждым новым шагом технологической эволюции, наблюдал, как под нее подстраивается мир.

А еще он любил ползунчиков. В то время как военные видели в них шпионов, Лиам считал микроботов солдатами новой революции. Лиам ожидал наступления второй волны, чего-то еще более грандиозного, чем переворот в информатике. Применение технологии информационного века к биологии саму жизнь превращало в инженерную дисциплину. Микрофлюидные лаборатории размером с миниатюрную схему, системы полимеразной цепной реакции — ПЦР — и установки для сборки микроползунчиков позволяли создавать живые клетки по образу и подобию компьютерных чипов, обрабатывать ДНК как двоичный код. Лиам крайне оживился, планировал начать в пределах пяти лет производство грибов с заказанными свойствами. Составил генетический код на компьютере, нажал пару клавиш — и пожалуйста! Производство новых грибов станет таким же простым, как проектирование интегральных схем. Он любил повторять, что ползунчики — пехота новой революции.

Джейк отказывался поверить, что Лиам не увидит результатов своего начинания, не порадуется, когда кто-нибудь создаст первую искусственную клетку и дети начнут обмениваться любимыми геномами в социальных сетях, а роль символа технологического совершенства перейдет от компьютерного чипа к искусственному ядру клетки.

Старого профессора не будет рядом, когда Дилан создаст свою первую бактерию с заданными свойствами.

Лиам считал, что технологии биологического синтеза захлестнут мир подобно цунами, по сравнению с которым революция в электронике покажется рябью на поверхности пруда. Даже Джейк не мог до конца представить себе масштабы грядущих перемен. Насколько изменится жизнь, когда компании вместо «мертвой» продукции начнут выпускать живые искусственные организмы? Когда хулиганистые подростки вместо взлома компьютеров, пользуясь инструментами биологического синтеза, научатся хакать то, что бегает и дышит?

Джейка против воли оставляли силы. Он попытался стряхнуть с себя смертельную усталость. Понятно было одно — новая революция преподнесет большие сюрпризы. Жизнь невозможно втиснуть в уравнения. Появятся проблемы иного порядка. Случайная мутация мельчайшего организма будет способна вызвать цепную реакцию размножения и поставить на колени самые сложные биосистемы. Вот вирус передался от обезьяны человеку, и пожалуйста — вспыхнула эпидемия СПИДа. Достаточно лихорадке Эбола вырваться из джунглей, и могут погибнуть сотни миллионов людей. Доминирующий вид Homo sapiens в два счета может оказаться в нижнем этаже иерархической пирамиды. Грядет безумная, неистовая, беспощадная война с миллиардами участников и миллионами различных сторон, и никто, даже сам Лиам Коннор, не мог бы предсказать ее исход.

Из камээнки с унылым видом вышел Джо.

— Ну? — спросил Джейк.

— Все обыскали. Перерыли мусорные баки. Проверили каждую кассету с пластинами, коробки с образцами.

— Нашли?

— Все ползунчики на месте, кроме тех, что пропали.

Джейк решил не делать зловещих выводов из отсутствия ползунчиков в лаборатории Лиама. Как бы ни крутил эту мысль в голове, с какой бы стороны ни заходил, он не мог обнаружить никакой связи между пропажей микроботов и смертью наставника. Джейк всегда следовал правилу — не искать заговора там, где происшествие, возможно, объяснялось озорством или глупой случайностью.

Но тут поступили две новости.

Первую сообщил Влад Глазман, приятель и научный коллега Джейка, русский эмигрант пятидесяти двух лет, штатный профессор информатики. Влад пригласил друга в свою лабораторию. «Выпьем, — сказал он, — за нашего погибшего друга». Джейк почувствовал, что дело не в одной выпивке. Влад знал Лиама не хуже его ученика, а возможно, и лучше.

Джейк явился в лабораторию Влада через несколько минут после полуночи. Русский успел приговорить полбутылки горилки «Немирофф» — по выражению Влада, «ядреной украинской водки». Его приземистая фигура с широкими плечами и квадратной головой словно вышла из-под пресса. Черные волосы, черные глаза, неожиданно полные, чувственные губы. Его жена, с которой он познакомился на конференции в Европе, высокая блондинка, выглядела антитезой рядом с приземистым черноволосым Владом. Семейная жизнь у них не заладилась.

Влад наполнил рюмку Джейка и задал вопрос:

— Думаешь, Коннор болел?

— Не знаю я, что думать.

Влад хмыкнул:

— Не болел — это факт.

Джейк сделал глоток. Крепкая водка хорошо пошла, обожгла гортань желанным огнем. Джейк обвел взглядом комнату. Лаборатория Влада работала на стыке наук, в ней можно было обнаружить что угодно — от «железа» UNIX и кабелей Cat5 до установок ПЦР и обычных пипеток. Каждая пядь свободного пространства была занята стопками бумаг. Влад расчистил место, внимательно разложив убранные бумаги по новым кучкам.

Потом, задержав рюмку в приподнятой руке, выпил.

— Знаешь, что я думаю?

— Буду знать, если скажешь, — откликнулся Джейк.

— У него была какая-то секретная информация.

— Какая еще секретная информация?

— И они не хотели, чтобы он кому-то рассказал.

— Они?

— Ага, они.

— Влад, ты параноик.

И это была истинная правда. Влад везде подозревал тайные козни. В Москве, работая младшим техником отвечавшего за научный шпионаж управления «Т» Первого главного управления КГБ, он по ночам на дому собирал из бесхозных деталей компьютерные процессоры. Еврейское происхождение не позволяло Владу занять более влиятельное положение, но на Западе, куда он сумел перебраться, ему уже никто не мешал развернуться. Устроившись в Корнелльский университет, он стал ведущим специалистом по асинхронной информатике, писал коды, позволявшие компьютерам разного типа находить общий язык. Пять лет назад Влад перешел в область биосинтеза, его привлекла возможность программирования самого главного кода — кода жизни. Он вкладывал в исследования собственные деньги, которые не переставали капать из темных, засекреченных источников. Влад поддерживал широкие связи с научно-исследовательскими управлениями ВМС и ВВС,[14] АПОИП и прочими китами финансирования оборонных разработок. С советских времен у него сохранилась подозрительность, ощущение, что кто-то постоянно стоит за спиной и тайком наблюдает за его действиями.

Джейк полистал лежавший сверху документ — что-то об управлении генами микроРНК. В разбросанных кругом бумагах, казалось, отсутствовал даже намек на порядок, но Влад всегда четко знал где что лежит. Джейк не один раз наблюдал, как коллега выверенным движением вытаскивал из стопки нужную статью из того или иного научного журнала, тему которой они обсуждали. Влад называл горы документов «полезными ископаемыми».

— Намекаешь, что Лиама кто-то убрал? На видео он сам прыгает с моста.

— Я ни на что не намекаю. Это водка во мне разговаривает.

— Ну, тогда давай еще поговорим.

Влад опрокинул очередную рюмку.

— Я тут побалакал с одним знакомым из АПСВУ.

— АПСВУ?

— Агентство по сокращению военной угрозы. Занимаются предотвращением распространения оружия массового поражения. — Влад прищурился, задумавшись. — Их штаб-квартира — в Форт-Бельвуар в Виргинии. Штат — несколько тысяч человек. Бюджет — два миллиарда в год.

— И кем у них работает твой знакомый?

Влад только замахал руками в ответ.

— Ну хорошо. Поговорили вы, что дальше?

— Он очень интересовался подробностями случившегося.

— Ты имеешь в виду — с Лиамом? И что ты ему сказал?

— Что знал. То есть почти ничего.

— С какой стати он спрашивал?

— Ты же любил Лиама, не так ли?

— Шутишь?! Я бы глотку за него перегрыз. А что?

— Лиам не дурак, сложная натура, вел игру на разных уровнях.

— Влад, давай ближе к делу.

— Просто я слышал, что наш добрый ирландский старичок не всем нравился. Говорят, он умел показать характер, когда надо. Год или два назад у него возник конфликт с главой Министерства внутренней безопасности и заместителем советника президента по национальной безопасности, непревзойденным господином Данном.

— По какому поводу?

— Не знаю. Мой знакомый, однако, сказал, что Коннор очень негодовал. Он… — Влад не сразу нашел подходящее слово. — Варился?.. Нет, прямо кипел от злости.

— Ты действительно не знаешь, из-за чего они поругались?

— Честное пионерское.

— Ну, а дальше что?

Влад заглянул в пустую рюмку.

— Говорят, Данн выставил Коннора из кабинета. Послал его куда подальше.

Влад еще раз разлил горилку по рюмкам.

— Ты, главное, смотри в оба. Мой знакомый очень встревожен. Эти люди в игрушки не играют.

— Ты о чем?

Влад с задумчивым видом произнес:

— О том, что я всегда чувствовал себя в твоей стране, как дома. Понимаешь? А теперь здесь начинают вводить другие правила. Времена — как там поет этот парень с плохим голосом?.. Времена — они меняются.

— Боб Дилан.

— Во-во. Правильно поет. Послушай, не пожалеешь.

Вторая новость явилась в виде телефонного звонка, заставшего Джейка в два часа ночи, на пути домой. Ученый шагал по дорожке через старое кладбище, отделявшее университет от жилых районов у подножия холма. Его фигура, как призрак, маячила меж надгробий.

Адрес звонившего на дисплее мобильника указывал на Корнелльское отделение полиции.

— Профессор Стерлинг? Прошу прощения за поздний звонок. Это лейтенант Эд Бикрафт из полиции Корнелла. Мы уже встречались сегодня.

Джейк различал посторонний звук, как будто карандашом постукивали по столу.

— Что-нибудь новое о Конноре?

Карандаш отстукивал равномерный ритм.

— Я бы не сказал… Моему начальнику только что позвонил майор Элбер из Форт-Детрика в Мэриленде.

— Из Форт-Детрика? Им-то чего надо?

— Между нами: Элбер — старший следователь по биотерроризму при НИИ инфекционных заболеваний сухопутных войск США, — Бикрафт выпалил название на одном дыхании, — интересовался, насколько мы продвинулись в расследовании смерти Лиама Коннора и не нашли ли пропавших ползунчиков.

— Зачем ему это знать?

— Майор сказал, что не имеет права раскрывать причину их заинтересованности. Дело — секретное.

— И что вы ответили?

— Следствие продолжается, ползунчики пока не обнаружены — так и сказал. — Карандаш застучал быстрее. — Профессор, я тут ознакомился с заказами, над которыми работал Коннор. Один из них привлек мое внимание. Ответственным исполнителем записан Вадим Глазман. Коннор — соавтор разработки. Ваше имя тоже в списке. Проект АПОИП номер 54756/А00.

Джейк по памяти процитировал название:

— «„Коробка с ползунчиками“ — революционный подход к биотерроризму».

— Не могли бы вы объяснить?

— В двух словах не получится.

— Хорошо. Зайдем с другой стороны — грибы в лаборатории профессора Коннора… опасны?

— Не думаю, — ответил Джейк. — Его лаборатории присвоена категория УББ-1 — уровень биологической безопасности номер один. Это означает, что никакие материалы в ней не представляют существенную угрозу здоровью.

— Странно…

— Почему?

Карандаш перестал стучать.

— Этот парень из Форт-Детрика, Элбер, распорядился опечатать лабораторию Коннора, никого не впускать и не выпускать. Обещал прислать рабочую группу завтра же утром. Что-то не похоже на УББ-1.

— Не похоже, — согласился Джейк.

— В таком случае нам следует встретиться и поговорить.

9

Орхидея смотрела на свои сжимающие руль руки в перчатках «Форциери»,[15] которые подвели ее в самый важный момент. Как она могла допустить такой промах! Ведь она изучила все уязвимые места старого профессора, его привычки, семейное окружение, не упустив ни одной мелочи. И все-таки Лиам Коннор обвел ее вокруг пальца.

Когда Орхидея наконец выдавила из него признание, он едва дышал. Сказал, что спрятал узумаки в лесу на окраине университетского городка. Она повела его туда, пропустив профессора на мост первым, сама шла следом.

И тут Лиам Коннор неожиданно бросился вниз.

Китаянка убрала одну руку с руля и забарабанила пальцами по бедру. Она не нервничала — вводила команды. В перчатки был вплетен пьезоэлектрический материал, генерирующий слабые сигналы в ответ на движения пальцев. Вдоль верхней кромки очков побежали полупрозрачные зеленые буквы: ЕДУ К ГОНЦУ.

Орхидее требовалась передышка. Гонцу придется подождать.

Женщина соединила указательный и большой пальцы, и вмонтированный в очки крохотный фотоаппарат сделал снимок дороги впереди. Выполняя условия договора, Орхидея передала заказчику всю документацию, накопленную с самого начала операции, — подробные заметки, фотографии с метками времени. Ни одна мелочь не укрылась от ее внимания. Этого требовал клиент.

Старенькая «камри» натужно урчала. Черную как сажа тьму кое-где нарушали лужицы блеклого света от расставленных вдоль дороги фонарей. В свете фар появилось здание платного хранилища личных вещей «Айдил». Китаянка свернула с шоссе номер 79, под колесами зашуршал гравий. Машина остановилась, не доезжая пару рядов до отсека, который она арендовала два дня назад и должным образом оборудовала.

Орхидея позволила себе две минуты бездействия. Прикрыла глаза, сложила руки, касаясь губ большими пальцами. Запустила процесс расслабления, восстановления равновесия.

Через две минуты она вновь обрела присущее ей хладнокровие. Протянув руку, взяла с заднего сиденья рюкзак, открыла «молнию» и проверила содержимое:

1. Инфракрасные очки D-321G.

2. Лезвие на длинной ручке «Экс-акто».

3. Восьмидюймовые садовые ножницы.

4. Шприц в сто кубиков, заправленный LSA-25.

5. Рулон медицинской марли от «Джонсон и Джонсон» в пакете для сандвичей «Зиплок».

6. Набитый льдом холодильный пакет «Зиплок».

Орхидея вышла из машины, ощущая безбрежный покой, закинула рюкзак на плечо. Ночь выдалась холодная, асфальт — в разводах снежных наносов. Она шла в полном безмолвии, очистив разум от всех мыслей, лишь пальцы выстукивали по бедру: НА ПОДХОДЕ К ГОНЦУ.

Китаянка остановилась перед отсеком номер 209. Несколько аккуратных поворотов наборного диска, и замок со щелчком открылся. Она подняла железную дверь-шторку на два фута и, нагнувшись, шагнула внутрь. Когда шторка опустилась за ней, Орхидея погрузилась в кромешную темноту. Принюхалась. Пахло деревом, металлом и — слабо — какой-то химией. Должно быть, пластик воняет. Она знала, что будут брызги, и выстелила стены, пол и потолок полимерной пленкой.

Все остальные запахи перекрывал еще один, ставший привычным для ее ремесла.

Запах смертельного страха.

Женщина нащупала в рюкзаке и надела очки ночного видения. Темнота немедленно потеряла непроницаемость. Очки третьего поколения были оснащены инфракрасным фонарем, лучи которого, невидимые для человеческого глаза, легко улавливались арсенид-галлиевым фотоприемником и микроканальной пластиной детектора. Помещение пустовало, лишь в дальнем углу лежала наплечная сумка, а к потолку был прикреплен нейлоновый канат, натянувшийся от тяжести подвешенного груза.

На канате, ровно в центре пустого пространства отсека, висел гонец — человек-кокон, завернутый в ткань так, что открытыми оставались только лицо и грудь. Орхидея поймала его несколько часов назад в подъезде Бронкса, использовав пневматический пистолет «паксармс», модель 24В, стреляющий дротиками, снаряженными фентанилом, и антидот М-5050. Фентанил давал преимущество: если жертва умудрялась сбежать до введения антидота, наступала смерть.

Гонец медленно извивался в темноте, в глазах — ужас, во рту — ком ваты, замотанный поверх клейкой лентой так, чтобы не вылетело ни звука. Охота получилась настолько простой, что не доставила никакого удовольствия; не радовало даже то, что пойманный был японцем. Он ровным счетом ничего не подозревал. Даже если его будут пытать, он не сможет сказать, по какой причине его преследовала одна из самых высокооплачиваемых наемных убийц Азии. Гонец провинился лишь тем, что носил определенное имя.

Он не мог видеть свою мучительницу, но чувствовал ее приближение. Это было заметно по тому, с каким отчаянием он начал извиваться.

Сначала Орхидея сделала укол, потом быстрыми, резкими движениями вырезала у него на груди лезвием несколько иероглифов. У японцев волосы на груди растут редко, так что ничто не нарушало четкую каллиграфию надрезов. Пленник молодой, крепкий. Кожа гладкая, упругая. По полу, словно дождевые, застучали капли крови.

Китаянка покончила с надписью, сделала фотографию своих трудов и протерла порезы медицинской марлей. Убрав нож-лезвие, она достала садовые ножницы. Связывая гонца, она согнула и спеленала клейкой лентой все пальцы на его правой руке, оставив торчащим лишь средний палец — наподобие неприличного жеста. Примерившись ножницами к суставу пальца, резко надавила.

Хрясь!

Фигура, мыча и хрюкая, затрепыхалась на канате. Кровь хлынула на покрытый полимерной пленкой пол, где быстро образовалась лужа, окруженная кругообразными дорожками капель. Действительно, точно дождь прошел.

Орхидея запалила паяльную лампу и прижгла рану. В ноздри ударил резкий запах жженого мяса.

Подняв отсеченный палец, она завернула его в марлю и засунула в мешочек со льдом. Пакет с пальцем отправился в рюкзак. Отсчитав три минуты, проверила, прекратилось ли кровотечение.

Убрала инструменты и отпечатала на бедре: ГОНЕЦ ГОТОВ.

Тело, медленно раскачиваясь, корчилось внутри кокона.

— Не переживай, — прошептала она, останавливая вращение, дотронувшись рукой до головы жертвы. — Главные события будут завтра.

День третий

СРЕДА, 27 ОКТЯБРЯ

Тайник

10

Джейк никак не мог заснуть, все ворочался и вертелся в кровати, пока окончательно не сдался. Поднявшись, он сварил кофе и принялся расхаживать по квартире. За окнами чернела ночь. В голове вертелось надоедливое воспоминание о разговоре с Лиамом во время прогулки между заброшенными бетонными бункерами бывших армейских складов Сенека. На тот момент Джейк посчитал, что старику просто захотелось излить душу.

Машина двигалась сквозь предутреннюю тьму по совершенно пустой двухполосной дороге. Навстречу лишь изредка попадались пикапы фермеров. До восхода солнца Джейк успел проехать по шоссе 96А почти тридцать миль на северо-восток от Итаки. Его окружали пасторальные ландшафты — холмы да фермы. С невысокого подъема открылся вид на цель поездки, выглядевшую в свете фар как заброшенная тюрьма: тройное ограждение скрывало, как слои кожуры луковицу, десять тысяч акров пустыря, который в былое время носил название «армейские склады Сенека».

Историю складов Джейку рассказал Лиам. Их построили по распоряжению Рузвельта накануне Второй мировой войны, Лиам тогда учился в Ирландии. Когда в Перл-Харборе запылали линкоры и Лиам пошел записываться добровольцем в британскую армию, армейские склады Сенека насчитывали пятьсот бетонных бункеров-хранилищ с припасами для американской военной машины.

После войны построили новые, еще более мощные хранилища для ядерного оружия. Лиам в это время был уже в Итаке, начинал работу, которая вскоре принесла ему всемирную известность. Склады тоже стали по-своему знамениты. В лучшие времена здесь работали больше десяти тысяч человек — целый небольшой город. Во всех Соединенных Штатах не было военного объекта крупнее. Джейк вспомнил газетные фотографии, сделанные в восьмидесятых годах, когда доктор Спок под одобрительные крики тысяч участников антиядерной демонстрации залез на забор склада, чтобы привлечь внимание общественности к хранящимся по ту сторону ограждения ядерным боеголовкам.

В наши дни объект перестал кого-либо интересовать. С развалом Советского Союза склады закрыли, а в 2000 году официально сняли с баланса. Теперь здесь безраздельно хозяйничали олени, ивовая поросль и дикие гуси. Часть земель отрядили для других целей: с одной стороны прилепилась тюрьма, с другой — центр молодежного досуга. Сама территория складов превратилась в город-призрак, бетонный мавзолей восемь миль в длину и четыре в ширину, безжизненную путаницу запущенных дорог и бункеров. Во всем штате трудно найти более оторванное от остального мира место.

Остановив машину с внешней стороны ограждения, Джейк вышел и уселся на капоте «субару». Стуча зубами от холода, он посмотрел на солнце, ползущее поверх бесконечных рядов хранилищ военного снаряжения.

Давным-давно пришедшие в запустение жуткие бетонные монолиты стояли друг от друга на расстоянии в четыреста футов. Между постройками пролегали заросшие сорной травой растерзанные дороги. Джейк как-то раз заглянул в один из бункеров — сырое затхлое место, полное плесени и гниющей листвы. Лиам утверждал, что когда-то в нем хранилось ядерное оружие. Детонаторы держали в отдельном тайном хранилище под белым зданием, замаскированным под караульное помещение.

Лиам имел связи с нынешними владельцами объекта — группой дельцов, которые планировали использовать склады для сверхнадежного размещения серверов. Он раздобыл ключ от одних из ворот и разрешение, позволяющее приезжать в любое время суток под предлогом проведения биологического эксперимента со стадом редких белых оленей, оказавшимся внутри объекта как в резервации. Тема: исследование генетической изменчивости в рамках замкнутой популяции.

Здесь, вдалеке от текущих неотложностей, в мыслях наступала ясность, говорил Лиам. Груз прошлого, подумал Джейк, все еще довлеет над объектом, не позволяет думать о пустяках. По настоянию Лиама Джейк не раз сопровождал его во время прогулок по территории складов. Они расхаживали вдоль рядов заглубленных хранилищ и болтали о том о сем.

Разговоры зачастую переходили на войны, в которых им довелось участвовать, и те, что еще могут разразиться. Картина будущего в их «магическом кристалле» не предвещала ничего хорошего. Обсуждения касались также размаха технологий и начавшейся пятьдесят лет назад революции малых величин. Системы командования, управления и информации вышли на новый уровень. Миниатюризация на глазах порождала новые приемы ведения войн. Орудия поля боя тоже меняли свой характер. Сверхмалое шло на смену огромному — тенденция дошла наконец даже до генералов.

Эпоха танков, ведущих бой на полях сражений, и реактивных самолетов — в воздухе, клонилась к закату. Войны будущего будут проходить на мизерных театрах военных действий с использованием крохотных боевых средств, бьющих с тысячи разных направлений одновременно. Бои будут протекать в компьютерных сетях, внутри человеческих тел. Виртуальные боевые действия, тучи полуавтономных микроботов наподобие ползунчиков, биологическое оружие…

Во время одной из таких прогулок Лиам рассказал своему преемнику об узумаки.

История о семерых токко и смертоносных цилиндрах поразила воображение Джейка. Лиам поведал также о японской подводной лодке с одним из семерых смертников на борту и о ее обнаружении командой с корабля ВМС США «Вэнгард». Глаза старика загорелись неистовым огнем при описании чудовищной ядерной вспышки, в одно мгновение уничтожившей без следа узумаки и, вместе с отравой, двести тридцать семь моряков.

— Уиллогби и Макартур — скоты! — горячился Лиам. — Они хотели заполучить узумаки, и у них это получилось. Никто так и не узнал о токсине. Всю грязь вместе с правдой о зверствах отряда 731 замели под ковер. А теперь этот недоносок из Совета по национальной безопасности приказал, чтобы в Детрике возобновили работы с узумаки.

Лиам саркастически усмехнулся:

— Страшно себе представить, а? Доза грибка размером меньше наперстка опаснее всего когда-либо хранившегося на этих складах оружия.

Джейк окинул взглядом бункеры и небо над ними.

11

Некролог в «Нью-Йорк таймс» занял почти целую полосу:

ЛИАМ КОННОР, ЗНАМЕНИТЫЙ БИОЛОГ, ОДИН ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЖИВУЩИХ ОТЦОВ-ОСНОВАТЕЛЕЙ МОЛЕКУЛЯРНОЙ БИОЛОГИИ, УМЕР В ВОЗРАСТЕ 86 ЛЕТ

Бенджамин Д. Ладгейт

Во вторник утром в Итаке, штат Нью-Йорк, оборвалась жизнь Лиама Коннора, нобелевского лауреата, разгадавшего тайны избирательной адаптации. О его кончине было объявлено в Корнелльском университете, где он работал и преподавал последние шестьдесят лет. Тело ученого обнаружили на дне ущелья рядом с кампусом. Обстоятельства смерти расследуются.

Коннор был современником Джеймса Уотсона и Фрэнсиса Крика, ученых, установивших строение ДНК. Он заслужил славу работами в области мобильных генетических элементов и открытием того, что ДНК находится не только в ядре, но и в других частях клетки. Полученные им новые знания произвели революцию в клеточной и эволюционной биологии.

Лиам Коннор родился в 1924 году в графстве Корк, в Ирландии. Он был шестым ребенком в семье лавочника. Его с детства привлекали растения и грибы, и Лиам, используя классификационную систему собственного изобретения, составил библиотеку-энциклопедию этих организмов. В четырнадцать лет отец привез Лиама в университетский колледж Корка (в то время носивший название Королевского колледжа), где юное дарование училось под началом профессора Шеймуса Бейли. Несколько лет спустя Лиам Коннор уже считался одним из самых многообещающих молодых биологов Ирландии. В 1943 году он вступил в брак с поэтессой, эссеисткой Эдит Соммервиль, в котором состоял до кончины жены в 2004 году.

В 1942 году Лиам Коннор поступил добровольцем на службу в британскую армию. Его направили в Портон-Даун, британский центр химического и биологического оружия, где он в течение четырех лет разрабатывал ответные меры против потенциальной угрозы, исходившей от гитлеровской Германии и ее союзников. После окончания войны ученый непродолжительное время находился в Японии. В 1946 году он эмигрировал в США и три года работал над секретным проектом по мерам противодействия биологическому оружию в Кэмп-Детрике (позднее переименованном в Форт-Детрик), что в Фредерике, штат Мэриленд.

После перехода в 1950 году в Корнелльский университет он возглавил сельскохозяйственный факультет, где начал работать над таксономией грибов. В итоге был создан насчитывающий 400 000 образцов Корнелльский гербарий патологии растений, которым ныне заведует внучка профессора Маргарет Коннор. Ученый всю жизнь путешествовал по свету в поисках новых образцов для гербария, чаще всего посещая Китай и Южную Америку.

Свой первый значительный прорыв в науке Лиам Коннор одержал в начале пятидесятых годов. Развивая идеи Барбары Макклинток, он изучал транспозоны — элементы генетического кода, способные мигрировать внутри генома. Коннор открыл свойство транспозонов «включать и выключать» гены и сделал правильный вывод, что ретровирусы являются особой формой транспозонов. Еще большим новшеством оказались его эксперименты с эндосимбиозом. Эту идею еще в 1909 году предложил русский ботаник Константин Мережковский. Коннор и биолог Линн Маргулис продемонстрировали, что главные компоненты клетки, например митохондрии, по сути, являются бактериями, обитающими внутри клетки-хозяина. Эндосимбиоз поначалу вызвал множество споров, но теперь считается одной из основ эволюции сложных организмов.

В 1960 году Коннор был избран членом Национальной академии наук, в 1972 году ему была присуждена премия Вольфа, в 1978 году — Национальная научная медаль, а в 1983 году — Нобелевская премия в области физиологии и медицины (совместно с Барбарой Макклинток). Лиаму Коннору присвоили почетную степень доктора наук семнадцать научных заведений разных стран, включая Королевский колледж Ирландии, Пекинский университет и Чикагский университет. Американская ассоциация содействия развитию науки объявила его одним из десяти наиболее выдающихся биологов двадцатого века.

В дополнение к преподавательским обязанностям Коннор стал сооснователем группы «ДЖЕЙСОН», аналитического научного центра, предоставляющего консультации ФБР, ЦРУ и военному ведомству. Как говорил помощник госсекретаря в никсоновской администрации Джон Рэнд, «Коннор — глыба. Это он убедил Никсона в 1969 году отказаться от наступательных биологических вооружений». Имя Коннора также связывают с заключением Конвенции о запрещении биологического оружия 1972 года. Коннор продолжал деятельность в этой области и в последние годы решительно возражал против возврата США к программе разработки оборонительного биологического оружия.

В то же время Коннор без устали пропагандировал конструктивное использование биотехнологий. Он активно поддерживал разработки в области биосинтеза и написал немало показательных статей для привлечения внимания конгресса. Его книга «Слияние», посвященная возникающей смычке между биологией клетки и микроэлектроникой, считается классическим трудом в своей области.

После Лиама Коннора остались дочь, трое внуков, а также правнук. Он увлеченно занимался наукой до последнего дня жизни. В прошлом году его команда победила в соревновании Агентства передовых оборонных исследовательских проектов на создание лучшего автономного микробота. Говоря словами его коллеги Джейка Стерлинга, «Лиам — истинный гений, с какой стороны ни посмотреть». Три года назад во время интервью Коннора спросили, что он считает своим самым главным достижением. Ответ: «Я над ним пока еще работаю».

Мэгги опустила газету, на глаза навернулись слезы. Синди положила ей руку на плечо. За столом воцарилось молчание — кроме них, на кухне никого не было. Остальные жильцы еще не проснулись.

Мэгги погладила газету:

— С уважением написано.

— Еще бы.

— Большую часть некролога, должно быть, заготовили еще несколько лет назад.

— Точно.

Мэгги аккуратно сложила газету и оставила на столе. Статья на первой полосе содержала меньше церемоний и смаковала домыслы о причинах самоубийства. Редакторы использовали снимок ущелья Фалл-Крик, сделанный с вертолета, на котором по обе стороны подвесного моста толпились тысячи зевак.

— Мэгги? Что с тобой?

Женщина осознала, что обхватила голову руками и сидит, уставившись в стол.

— Не могу забыть видеоролик, где Лиам бросается с моста. — Мэгги растерла лицо ладонями. — С ним была какая-то женщина. Она ключ к загадке. Лиам не стал бы прыгать без серьезной причины. Из-за Дилана не стал бы…

— О ней по-прежнему ни слуху ни духу?

— Я звонила в полицию двадцать минут назад. Ничего нового.

Мэгги вконец измучилась. Она раз шесть вставала ночью и подходила к кровати Дилана, гонимая необъяснимой потребностью удостовериться в его безопасности. Мать бросила еще один взгляд на комнату, где спал ее сын. Последние сутки мальчику пришлось нелегко — он без памяти любил прадеда. Она рассталась с отцом Дилана, Артуром Миксом, через полгода после рождения сына. Артур состоял профессором математики в Гарварде и не проявлял ни малейшего желания поддерживать отношения. Мэгги давно прекратила попытки вызвать у него интерес к сыну. Они виделись один-два раза в году, и Дилан относился к Артуру скорее как к дальнему родственнику, чем как к отцу.

Дилан — прекрасный девятилетний мальчуган, но на его долю выпало слишком много потрясений. Мэгги была безутешна, когда от рака поджелудочной железы умер ее отец и в тот же год за ним последовала мать. Ей в это время было двадцать лет. Дилану сейчас нет и половины того. Он все еще страдал от приступов безотчетной паники. Всего месяц назад ей пришлось забирать его из школы посредине дня. Дилан жаловался на боли в груди и уверял, что скоро умрет.

Его направили к детскому психологу, женщине одного возраста с Мэгги и с собственными детьми, но лечение продвигалось медленно. Психолог в случае ухудшения состояния не исключала назначения медикаментов. Мэгги надеялась, что до этого дело не дойдет.

Во входную дверь постучали.

— Кто это может быть? — удивилась Синди. Посетителям, чтобы миновать пост полиции на дороге, полагалось сначала звонить. Иначе репортеры не дадут проходу.

— Я открою, — предложила Мэгги. — Это скорее всего Мел, адвокат Лиама. Он предупредил о приезде.

На пороге и вправду оказался Мелвин Лорин с пухлой папкой под мышкой. Последний раз они виделись на похоронах жены Мелвина четыре месяца назад. Мел был почти одного с Лиамом возраста. Несмотря на сутулость, он выглядел очень высоким. Его ладони с длинными пальцами напоминали гигантских пауков.

— Мэгги, извини за вторжение.

— Вы же знаете, мы всегда вам рады. Проходите, пожалуйста.

— Я ненадолго. Мне бы не пришло в голову беспокоить тебя, если бы не обещание, которое я дал твоему деду.

Он вручил женщине объемистую папку.

— Что это?

— Посмотри сама. Там есть журнал учета всех финансовых операций. И письмо тебе лично.

— Письмо?

Юрист кивнул.

— Когда он успел все это передать?

— Две недели назад. Сказал, чтобы я немедленно доставил тебе папку после его кончины. Лично. Даже заставил меня повторить обещание вслух.

Опять подступили слезы.

— Две недели назад? Не может быть! Как он себя вел?

— Как обычно. Шутил. Помнится, сказал: «Это лишь предосторожность — вдруг завтра попаду под автобус. На самом деле я вовсе не собираюсь помирать».

— Думаете, он искренне говорил?

— В тот момент я не сомневался. Сейчас — не знаю… Мэгги, я не могу ничего понять. Он так любил и тебя, и Дилана. Только о вас говорил все время. Гордился вами… — Мел замолчал. Он тоже не мог сдержать слезы.

Мэгги вытерла глаза и, пересилив себя, задала главный вопрос:

— Как вы считаете, он… готовился?

Мел покачал головой:

— Я вправду не знаю. Обычно я неплохо разбираюсь в людях, но твой дед… Когда он решал меня разыграть, я всегда попадался как дурачок. Он был способен на полном серьезе заявить, что луна сделана из мороженого, и я ему верил. — Юрист посмотрел себе под ноги, словно ответ на вопрос мог обнаружиться на досках пола. — Гордый он был. И талантливый. Старость постепенно отбирает талант. — Мел покачал головой. — Со старостью… трудно примириться. Человек мед ленно затухает. И в один прекрасный день видит, что свет в душе почти совсем угас.

— Значит, вы считаете, что он покончил с собой?

— Извини, если я что-то не так сказал. — Мел просительно тронул Мэгги за плечо.

Она отнесла папку в свою спальню и положила на незаправленную кровать. Отступила на шаг, чтобы собраться с силами. Эту папку приготовил дед. Для нее. Перед смертью.

Он, возможно, понимал, что скоро умрет.

Письмо нашлось сразу. Оно лежало в белом конверте без адреса, за исключением ее имени, выведенного знакомым почерком.

Мэгги погладила письмо, провела по буквам, написанным карандашом на белой бумаге. Она могла легко представить, как дед писал это, склонившись над столом. Никто не сочинял личных посланий лучше его. Он буквально вылепливал письмо из слов, мог заполнять целые страницы новыми научными идеями, вставляя зернышки мудрости от Йетса и Беккета, маленькие зарисовки. Чудо, а не письма!

Ей не хотелось открывать конверт. Вполне вероятно, что это последний материальный объект, оставшийся от деда. Письму суждено стать вершиной хребта, отделяющего прошлое, когда Лиам еще был рядом, от будущего, в котором его уже нет. Как трудно перевалить через этот хребет.

Мэгги отложила конверт в сторону — пусть подождет еще немного — и принялась разбирать остальные бумаги. Она нашла стопку скучных юридических документов вроде свидетельств на право владения собственностью, а также журнал учета, о котором говорил Мел. Таблица в начале журнала содержала сведения о пакетах акций, принадлежащих Лиаму Коннору, датах их покупки, начальной стоимости и показателях годового дохода в случае их реализации.

Мэгги была поражена. Лиам оказался не только блестящим ученым, но и ловким инвестором. Начав в 1950 году со стартового капитала в тысячу двести долларов, он постепенно сформировал портфель акций Ай-би-эм, «Интел», «Эппл» и — с недавнего времени — «Гугл». Если его внучка правильно разобралась в цифрах, дедовское наследство составляло несколько миллионов долларов.

Мэгги положила папку на кровать. Неужели здесь все только о деньгах? Ее сейчас не интересовали деньги и наследство.

Да, скопил он десять миллионов долларов — ну и что? Она бы отдала их все, не колеблясь ни секунды, чтобы узнать главное — почему дед лишил себя жизни.

Мэгги просмотрела остальные документы в папке, но не нашла ничего существенного.

Оставалось только письмо.

Она дрожащими руками осторожно вскрыла конверт. Сделала несколько раз глубокий вдох и выдох, стараясь успокоиться. Невероятно страшно обнаружить, что там, в этом конверте. А вдруг он на самом деле заранее решил броситься с моста?

«Перестань, — скомандовала она себе. — Возьми себя в руки!»

В конверте оказался лист тонкой желтой бумаги.

«Мэгги!

Скажи Дилану, пусть напоследок еще раз сходит на болота.

Джейк знает, куда идти.

Спроси его, где слоны сидят на насесте.

Люблю.

Дед»

12

На моего начальника давят со всех сторон, чтобы быстрее закрывал дело, — сообщил Бикрафт, когда они с Джейком поднимались на лифте новенького корпуса Уэйла — громадины площадью двести шестьдесят квадратных футов в самом центре кампуса. — Мол, запиши как самоубийство и дело с концом. Репортеры разбили целый табор перед нашим офисом. Проректор звонит чуть ли не ежечасно. Работаем в две смены, пытаясь закончить дело, но шеф все равно недоволен. Говорит, что оно с душком.

Бикрафт явился для сбора сведений о проекте «Коробка с ползунчиками». Усталость развязала ему язык. Джейк решил этим воспользоваться:

— Вы тоже так думаете?

— А как же! Воняет, да еще как! Женщину на мосту удалось найти? Нет. Ползунчиков? Тоже нет. А теперь из Форт-Детрика едут всякие молчуны.

Двери лифта открылись на третьем этаже корпуса Уэйла. Они пересекли атриум и прошли по коридору, выкрашенному в стерильный белый цвет. Молодой профессор остановился перед дверью с табличкой «Биосинтез — В. Глазман» и обычными в таком месте желто-черными наклейками, предупреждающими об опасности. Джейк приоткрыл дверь.

— Влад?

На пороге появился обитатель кабинета, перемалывающий челюстями ком жевательной резинки. Бросив курить, Влад превратился в закоренелого любителя жвачки и делал перерывы только ради выпивки.

Джейк представил их друг другу. Влад вытащил из кармана коробочку «Чиклетс» и предложил Бикрафту. Тот отрицательно покачал головой.

— В самом деле не хотите? — не отступал Влад. — С фруктовым вкусом!

Получив вторичный отказ, русский бросил горсть резинок в рот.

— Пошли, — поманил он за собой.

Они проследовали мимо вереницы лабораторных столов, уставленных инструментами для синтеза ДНК, генетического секвенирования, плазмидной трансфекции и проектирования геномов. Наконец квадратная фигура русского остановилась у длинного стола в углу.

Влад картинно вынул из кармана плексигласовую коробку размером с пачку сигарет и продемонстрировал ее Бикрафту. Внутри, напоминая миниатюрную фабрику, переплетались какие-то трубочки и компьютерные микросхемы.

— Прошу любить и жаловать — ТИЭНО! Сокращение от «технология игольного электросмачивания для наногенотипирования олигонуклеотидов».

Бикрафт только покачал головой в ответ:

— Чего-чего?

— Вы когда-нибудь видели диагностическую лабораторию УББ-4? Где производятся операции с наиболее опасными патогенами? Эдакие чудища с воздушными шлюзами и герметичными скафандрами, словно работа ведется на дне океана. По всей стране таких лабораторий наберется не более дюжины. Даже самая маленькая обходится в десятки миллионов долларов.

— Эта штучка, — ученый постучал пальцем по коробочке, — в состоянии заменить целую лабораторию такого типа. Мы впихнули весь комплекс УББ-4 в пространство длиной шесть, шириной четыре и высотой два дюйма. А стоимость изготовления — меньше тысячи долларов.

Влад взял предметное стекло и подал его Бикрафту:

— Плюньте!

— На стекло? Зачем? — удивился Бикрафт.

— Увидите!

Бикрафт плюнул. Влад сунул стекло под микроскоп, подключенный к видеомонитору.

— Допустим, есть подозрение, что вы заразились оспой. Что делать? Ага! У нас имеется ваш плевок на стеклышке. Запускаем ТИЭНО!

Влад положил коробочку рядом с предметным стеклом, взял лазерную указку и смартфон и принялся нажимать клавиши. В передней части коробочки открылась дверца, из нее выскочил и побежал по столу ползунчик. Бикрафт отступил на полшага назад.

— Управление производится микроволновыми импульсами, — объяснил Джейк. — Как в мобильном телефоне, только на другой частоте.

Влад направил лазерный луч в сторону ползунчика. На столе обозначилась красная точка. Микробот уловил сигнал и бочком подобрался к пятну света. Влад принялся передвигать его по столу — ползунчик не отставал.

Бикрафт был изумлен:

— Он что, реагирует на свет?

— На тепло, — ответил Джейк. — В микробот встроен биометрический термодатчик, который способен улавливать тепло человеческой ладони.

Влад подвел ползунчика по поверхности стола к предметному стеклу. Затем нажатием кнопки на смартфоне остановил микробота.

Увеличенное в пятьдесят раз изображение заполнило монитор. Ползунчик припал к лужице слюны, как олень к лесному ручью.

— Смотрите! — воскликнул Влад. — Ползунчик взял пробу и теперь несет ее домой.

С помощью смартфона и лазерной указки он вернул микробота к коробочке. Дверца снова открылась, и механическая тварь скрылась внутри.

— Имей мы дело с опасной средой, операцию можно проводить из соседней комнаты. Если угодно — из соседнего штата, — добавил Влад. Он подхватил коробочку и поместил ее под микроскоп. — А теперь начинается самое интересное.

Присутствующие увидели на мониторе, как ползунчик исторг из хоботка каплю жидкости. На прозрачном пластмассовом покрытии образовался мутный шарик.

— Предварительная обработка, — пояснил Влад. — ДНК отдельно, слюна отдельно.

Через минуту ставшая более прозрачной капля вновь появилась на поверхности, напоминающей блестящую серебристую траву. Под «травой» смутно просматривались очертания электронных микросхем.

— Наша проба. — Влад указал на почти идеальный шар на экране. — Капля помещена на специальный микрочип. Его поверхность состоит из множества крошечных, стоящих торчком кремниевых иголок. Каждая — меньше сотни нанометров в диаметре. Иголки отталкивают влагу, поэтому капля как бы парит над ними.

— Она, кажется, светится, — заметил Бикрафт.

— Флуоресцирует, — поправил демонстратор. — В каплю с ДНК добавлены молекулы красителя. Это они светятся.

Влад подрегулировал микроскоп, увеличивая изображение. Площадка превратилась в идеальный газончик. Рядом с ним в кремниевой основе виднелась высеченная маркировка — пятнадцать букв: АААЦГАЦТТАЦГТАТ. Влад уменьшил масштаб, показывая ряды таких же площадок, каждая — с маркером из пятнадцати букв в различной комбинации. Весь генетический алфавит состоял всего из четырех знаков — А, Г, Т и Ц.

Влад нажал несколько клавиш на смартфоне, и капля внезапно сплющилась, заполняя пространство между иглами.

— Посылаем импульс напряжения, и капля влаги насаживается на иголки.

— Его тезка Влад Дракула тоже любил сажать кого ни попадя на кол, — пошутил Джейк.

Русский искоса глянул на Бикрафта:

— Джейк неизвестно почему считает, что у него есть чувство юмора. — Нажав еще одну кнопку, он воскликнул: — Готово!

Капля вновь всплыла поверх иголок, приобретя идеальную шарообразную форму.

— Я не совсем понимаю, — сказал Бикрафт. — Какое это имеет отношение к выявлению биопатогенов?

— Капля играет роль миниатюрной пробирки, — ответил Влад. — Каждая площадка производит проверку на конкретный патоген. Я заставляю каплю останавливаться… — Он передвинул шарик жидкости на очередное поле и вновь насадил его на иголки. — Иглы связаны с короткими нитями одноцепочной ДНК. Каждая нить — генетическая последовательность, взятая из определенного патогена. Если ДНК капли совпадает с ДНК иголок, они объединяются, и две разрозненные цепи формируют двойную спираль. Если последовательности не совпадают, этого не происходит.

Ученый нажал кнопку, и капля вернулась в свою прежнюю форму.

Но тут она вдруг начала метаться по «газончикам», как обезумевшая мышь в лабиринте. Шарик подлетал к очередной площадке, расплющивался, выскакивал обратно и несся дальше, и все это с головокружительной скоростью.

Бикрафт указал на одну из площадок:

— Минутку! Почему она светится?

— Обнаружено совпадение ДНК. Это комплиментарная цепь. Они прилипли друг к другу, как любовники, а капелька покатилась дальше.

— И теперь этот участок светится?

Влад кивнул.

— Он показывает, какой патоген обнаружен. — Влад проверил буквенный маркер на микросхеме рядом со светящимся участком — ЦАЦГТГАЦАГАГТТТ. — Хм! Вирус парагриппа.

Бикрафт отшатнулся от стола.

Влад положил руку ему на плечо.

— Простуда обыкновенная.

Полицейский решил сменить тему разговора:

— Как во всем этом был замешан Коннор?

— Данная микросхема работает с вирусами. Вирусы — примитивные твари, не более чем генетический материал в белковой оболочке. Реагенты выделяют ДНК или РНК, мы делаем несколько ступеней ПЦР, амплифицируем. Однако бактерии и грибы — другая песня. Их гены помещаются внутри ядра, ядро — внутри мембраны, мембрана — внутри стенок клетки.

Джейк перебил товарища:

— Коннор разрабатывал протоколы. Он использовал ползунчиков для сбора проб, вскрытия клеток, извлечения ДНК — полного цикла подготовки. Опыты проводились в «ветхом саду». Коннор обучал ползунчиков производить всяческие генетические тесты, какие только мог выдумать. Ему было нетрудно приспособить свои методы к нашему проекту.

— Или помочь советом, — добавил Влад. — Назовешь ему тему, и он тут же вытряхнет все, что о ней знает и с чем она стыкуется: грибы, бактерии, вирусы — всю историю пандемий и их использования в качестве биологического оружия.

Бикрафт перевел взгляд на Джейка:

— Помнится, вы говорили, что Коннор не работал с опасными веществами?

— Верно, не работал. Для разработки протоколов можно использовать что угодно. Лиам брал для опытов безвредные грибы, которые выращивал в своем «саду».

— И все-таки я повторю вопрос: работал ли он с какими-либо опасными патогенами или нет?

— Нет, — ответил Джейк.

Тут же встрял Влад:

— И я не работал. Технология разрабатывается на безопасных материалах — риновирусах простуды, кишечных палочках. Все это и так присутствует в человеческом организме.

Бикрафта ответ не удовлетворил:

— А ползунчики можно использовать для опасных действий?

— Каких, например?

— Ну, не знаю… Нельзя ли их, к примеру, использовать для создания патогена вместо его выявления?

— Нет, — без запинки выстрелил Влад. — Для этого одних ползунчиков мало. Понадобится целая лаборатория.

Инспектор полиции протер глаза.

— Давайте подведем итог. Значит, пропажа нескольких микроботов сама по себе не представляет никакой опасности?

Джейк хотел было ответить, но Влад опередил его:

— Не совсем так.

Бикрафт молча просверлил русского взглядом.

Джейк понял, что сейчас произойдет. Они с Владом иногда болтали на эту тему во время поздних разговоров под выпивку — о войнах, в которых вместо солдат в бой идут насекомообразные роботы, о подростке, в юношеской запальчивости скрещивающем риновирус с оспой и убивающем полстраны.

— Предположим, что патоген уже имеется, — продолжал Влад. — Им можно начинить ползунчика, а того спрятать в пакетике «Чиклетс», потом принести и выпустить на свободу где угодно — в вентиляционный канал или под чьей-нибудь дверью. Ползунчики способны кусаться и вводить патоген в ранку. Если у вас есть какая-нибудь зараза и вы хотите ее распространить, микроботы — чертовски подходящие переносчики инфекции.

В кармане Джейка зажужжал телефон. Он выудил его и с удивлением посмотрел на имя звонившего.

— Да?

— Джейк, это Мэгги Коннор. Мы можем поговорить?

13

Таймс-сквер переполняла какофония звуков. Гигантские экраны изрыгали рекламу. На улицах — заторы из городских автобусов и желтых такси. В промежутки между ними ныряли курьеры на велосипедах. Люди на тротуарах бежали, шли, кто-то едва тащился, иные неожиданно поворачивали вспять.

Джеймс Острэнд полюбил этот район еще двадцать два года назад, когда поступил на работу в полицию. На его глазах он из неприглядного стал гламурным, сомнительные заведения со стриптизом уступили место вселенскому центру рекламы. Жена постоянно ныла, предлагая переехать в Пенсильванию, где жила ее сестра, но Острэнд не соглашался. Ему нравилась пестрая городская смесь богатства и бедности, зеленых юнцов и доходяг. Он был влюблен в Таймс-сквер. Дай время, и здесь можно повстречать самого странного чудика, какого только смогла породить фантазия Господа Бога.

К несчастью, среди них попадались ненормальные вроде этого парня.

— Да перестань ты дергаться, черт бы тебя побрал! — прикрикнул Острэнд, безуспешно пытаясь надеть наручники на молодого японца. Полицейский заметил его две минуты назад. Парень в распахнутой до пупа рубашке бежал мимо билетных касс в северном конце площади и во все горло что-то вопил о драконах, крови и тьме. Правая рука закутана в марлю. Повязка пропиталась кровью и начала разматываться.

Псих чуть не сбил с ног группу туристов, оттолкнул в сторону старушку. Он оставлял за собой кильватерную струю беспорядка, пока на его пути не встал Острэнд. Глаза вытаращены, размером с четвертак. На вид — лет двадцать пять. Хорошо одет, что не совсем вязалось с привычными представлениями. Острэнду и раньше попадались такие типы — или сумасшедшие, или с кислотными глюками. Парень явно относился ко второй группе. Все признаки указывали, что у него съехала крыша. Само по себе такое не редкость, но парень скорее похож на студента бизнес-колледжа. К тому же происшествие случилось в среду, около пяти вечера. В субботу вечером в Гринвич-Виллидже еще куда ни шло, но в среду в час пик?..

Острэнд присмотрелся к перевязанной руке. Пятна крови видны в том месте, где полагалось быть среднему пальцу. Вот незадача!

— Ты меня слышишь? — спросил Острэнд, надевая на парня наручники и усаживая на землю, стараясь не потревожить раненую кисть.

— Я кровь! — произнес японец, дико вращая зрачками.

— Как тебя зовут?

— Я кровь! Моя повелительница видит в темноте.

Господи! Это еще что?! Острэнд раздвинул полы незастегнутой рубашки. На грудь задержанного страшно было смотреть: какие-то знаки вырезаны на коже:

— Послушайте!

Острэнд не обернулся на голос за спиной. Он как завороженный смотрел на кровь, засохшую по краям надрезов. Чем это он себя так? Ножом? Лезвием?

— Послушайте!

— Отойдите!

— Посмотрите, я сделал фотографию!

Острэнд наконец повернулся к тощему, лет двадцати пяти, наголо бритому человеку.

— Какую еще фотографию?

— Той бабы, что выкинула его из машины.

— Выкинула? Ты сам видел?

Парень кивнул.

— Он в багажнике лежал. Открыла крышку, он выскочил, и она тут же уехала. Вон там остановилась! — Парень указал место.

— Марка машины?

— Не знаю. Красная. — Он поднес свой телефон поближе. — Сам посмотри. Хорошо получилось.

Острэнд взял телефон из рук прохожего. Фотография действительно удалась. Крупно, в профиль. Двадцать с небольшим лет. Азиатка. Красивая. Серая куртка, зеленая кепка.

Острэнд поднял руку с телефоном. Вверх по спине поползло нехорошее предчувствие.

— Кто-нибудь еще видел эту женщину?

14

Джейк остановил «субару» перед домом Мэгги Коннор. Взглянул еще раз на письмо — обычный лист желтого цвета, ни шапки, ни даты, лишь шесть рукописных строчек. Адвокат Лиама Коннора доставил его двадцать минут назад. Переговорив с Мэгги, Джейк вернулся в свой кабинет, где и застал юриста — высокого седого мужчину, которого видел впервые в жизни.

Тот безо всяких объяснений передал конверт. Письмо было коротким:

«Джейк, прошу тебя, возьми их под свою защиту.

Лиам».

Солнце играло в прятки с облаками, дорожку избороздили полосы света и тени. Джейку раньше не приходилось бывать в Ривенделле. Лиам познакомил его с внучкой много лет назад, и молодой ученый немедленно ощутил, что его неудержимо тянет к Мэгги. Они иногда виделись на каких-нибудь мероприятиях, да еще пару раз в лаборатории, куда внучка приходила навестить деда. Мэгги была очень красива в своей непринужденной итакской манере — полное отсутствие косметики, старенькие джинсы — и до безобразия умна. Ее имя можно было встретить во многих списках авторов публикаций о грибных культурах, ее научные выводы нередко цитировали другие ученые. Эти заслуги сами по себе могли обеспечить ей место на кафедре практически любого учебного заведения. Лиам часто говорил, что Мэгги обладает энциклопедическими познаниями, от хоккея до Хокни.[16] Но она почему-то решила свернуть с прямой академической дорожки и предпочла создание грибных шедевров в компании сына бешеной гонке за увеличением количества опубликованных работ. Джейк не мог не испытывать к ней уважения. Он был явно неравнодушен к внучке профессора, да и она, похоже, догадывалась о его интересе, но при нем никогда не подавала виду.

Примерно год назад, в жаркий день 23 июля — Джейк хорошо запомнил дату, — он, обливаясь потом после пробежки, остановился у лаборатории Лиама. Мэгги с сыном сидели у деда. Мальчик, как и мама, сразу же понравился Джейку.

Дилан, фанатично увлеченный механическими козявками, засыпал Джейка вопросами. Почему шесть ног, а не восемь? — Усложнять незачем, если для задуманного хватит шести. Сколько стоит каждый ползунчик? — Первый обошелся в несколько миллионов. Но достаточно наладить поточное производство, и штучная стоимость упадет до цены чашки кофе.

Они полчаса продолжали в том же духе, пока Мэгги не увела мальчишку.

Этой зимой Джейк и Дилан встречались почти каждую неделю. Ученый показывал мальчику орудия их ремесла — растровые электронные микроскопы, конфокальные формирователи изображения, микроманипуляторы и оптические пинцеты, заменявшие исследователям наноразмерного мира глаза и руки. Дилан впитывал знания как губка. Мальчик хорошо разбирался в том, как действуют разные механические устройства. Если бы все студенты профессора Стерлинга проявляли такое же рвение… Джейк слышал о неприятностях Дилана. Однажды он оставил мальчика одного в лаборатории и с тем случилась небольшая истерика. Джейк отнесся к происшествию с пониманием. Его самого после войны преследовали кошмары. Он поговорил с Диланом о страхах, их преодолении и о том, как важно сохранять уверенность в себе. Сумел снять стресс не хуже психолога.

После коротких встреч и разговоров с Диланом и Лиамом образ Мэгги тоже начал обрастать подробностями. Помимо работы в Корнелльском гербарии патологии растений она бескорыстно помогала службе спасения собак в Каюге. Джейк всерьез раздумывал, не пригласить ли Мэгги на свидание, но всякий раз откладывал. Он убеждал себя, что делает это потому, что она внучка Лиама Коннора. Джейк испытывал слишком большое уважение к старику и боялся испортить отношения неосторожным поступком. Но в глубине души он сознавал, что причина в чем-то другом.

Большая кухня Ривенделла не отличалась порядком — с потолка в разных местах свисали кастрюли и сковородки, плита зажата между двумя холодильниками. Первыми в глаза бросались статуэтки странных маленьких существ с заостренными ушами. Самая большая, вырезанная из дерева, стояла в углу. Две поменьше, из пластмассы, — на одном из холодильников. Время показывали часы в форме синего человечка в белых перчатках. Джейк неторопливо осмотрелся. Жилище Мэгги заметно отличалось от спартанской обстановки его трехкомнатной квартиры.

Хозяйка дома перехватила взгляд гостя.

— «Ривенделл» означает «город эльфов», — сказала она.

— Понятно. Хотя этот, — Джейк указал на часы, — строго говоря, смурф.

Мэгги почти улыбнулась.

— Я все еще в шоке, — сказал Джейк. — Опустошен — так вернее будет сказать. Он… он самый удивительный из всех людей, с которыми я был знаком.

— Дед относился к тебе с большим уважением.

— Лиам мне все уши про тебя прожужжал.

Из темного коридора появился Дилан.

— Эй! — воскликнул Джейк. — Как себя чувствуешь, герой?

— Тоскливо.

— Я тоже. Нужно быть ненормальным, чтобы не опустить нос в такую минуту.

Джейк вытащил из кармана записку Лиама и подал ее Мэгги:

— Вот, один человек принес полчаса назад.

— Кто? — спросила та, быстро заглянув в листок.

— Адвокат Лиама.

— Мелвин?

— Я не знаю, как его зовут. Представился только фамилией — Лорин.

— Он и сюда приезжал.

Мэгги протянула свою записку. Джейк сразу заметил: и бумага, и почерк те же самые. В записке Мэгги говорилось:

«Скажи Дилану, пусть напоследок еще раз сходит на болота.

Джейк знает, куда идти.

Спроси его, где слоны сидят на насесте».

— Лиам вложил письмо в папку с юридическими бумагами, — сказала Мэгги. — Наказал доставить после его смерти.

— Почему?

— Дает нам наводку. Болота — это подсказка.

— Дед постоянно об этом говорил, — вмешался Дилан, — когда мы собирались в экспедицию — играть в леттербоксинг.

— Леттербоксинг?

— Это как поиски клада, — объяснила Мэгги. — Сочетание пешего похода с разгадыванием загадок.

Дилан скривил лицо.

— Не угодно ли пожаловать на болота, леди? — проговорил он, удивительно похоже подражая интонациям деда. — Леттербоксинг изобрели на английских болотах.

— Я впервые слышу, что Лиам увлекался леттербоксингом, — сказал Джейк.

— Мы вместе увлекались, — сказал Дилан. — Это я предложил, прочитал в Интернете. Но деду тоже понравилось.

— Они с Диланом постоянно ходили в походы. Я пару раз увязалась за ними, но потом решила — двое мужчин сами справятся.

— Зато я знаю, где слон сидит на насесте, — вставил Джейк.

— На любой части насеста, — подхватил Дилан.

— Почему нельзя сидеть под слоновьим насестом? — с улыбкой спросил Джейк.

— Не стой под слоном, — выпалил Дилан.

Мэгги взглянула на Джейка.

— О чем это вы?

— О «Слоновьем насесте». Это я рассказал о нем Лиаму. Я знаю, где это место.

— Ну и где?

— В горах Соутуз, неподалеку от Стенли, штат Айдахо.

— Все равно непонятно.

— «Слоновий насест» — маршрут для скалолазания из восьми питчей.[17] Я там едва не убился насмерть. Меня одна бывшая подруга туда затащила. Канат заклинило, поднялась буря. Пока спускались, нас чуть не пригвоздило молнией. Лиам превратил название маршрута в одну из шуток про слонов — «Где слоны сидят на насесте?»

— Когда ты ему сказал?

— Во время одного нашего разговора по душам. Мы обсуждали различные ситуации на волосок от смерти. Сначала говорили о войне, потом о стихийных бедствиях. Я рассказал ему о «Слоновьем насесте», он — о том, как чуть не утонул в ущелье в Китае.

— А при чем тут леттербоксинг?

— Понятия не имею.

— Дилан, ты не…

Но мальчишки и след простыл.

Они обнаружили Дилана в его комнате. Мальчик склонился над лэптопом, пальцы быстро бегали по клавиатуре. Джейк наблюдал за ним, чувствуя, как по спине ползут мурашки. На экране компьютера виднелась страница, озаглавленная «Леттербоксинг в Америке».

— «Почтовый ящик» в леттербоксинге — это… мне трудно найти подходящее определение. Это такая коробочка, которую прячут где-нибудь в лесу. Внутри — блокнот и резиновый штампик, — попыталась объяснить Мэгги.

— Мам, вон там, на столе, такой же лежит. Мы с дедом собирались спрятать его у водопада Люсифер-Фолз.

Они нашли коробку из-под сигар, в которой лежала штемпельная подушечка в жестяной металлической банке с застежкой и небольшой резиновый штамп с деревянной ручкой. Мэгги вынула журнал регистрации и пояснила:

— Люди, которые находят «почтовый ящик», ставят отпечаток своего штампа в знак того, что они были здесь и обнаружили секретное место.

Она взяла штамп, прижала его к подушечке и сделала отпечаток на бумажном листе. На бумаге осталось изображение спирали.

— Это фирменный знак Лиама.

— Я не совсем понял.

— У каждого — свой штамп. У Лиама — спираль, у меня — гриб, у Дилана — наконечник стрелы.

— А какой в этом смысл?

— Никакого. Это всего лишь игра, приключение. Человек получает подсказки, находит «почтовый ящик» и оставляет отпечаток своего штампа в журнале.

— Хорошо, вы спрятали ящик, а где люди обнаруживают подсказки?

— Инструкции к поиску «почтовых ящиков» хранятся на этом веб-сайте. В списке их тысячи.

Джейк заглянул через плечо Дилана и наконец понял принцип игры. Информация была рассредоточена по географическим районам, штатам, округам и городам. Дилан открыл страницу центрального Айдахо.

— Похоже, дед уже вступил в игру Слоны были частью загадки. Близ Стенли в Айдахо уже заложены четыре «ящика».

Мэгги кивнула:

— Я так и знала. Он должен был оставить какое-нибудь объяснение. Я знала!

Дилан щелкнул на одном из линков.

«Спираль. LbNA № 23877

Размещен группой „Грибы и мы“

Дата закладки: 17 октября

Штат: Айдахо

Округ: Томпкинс.

Ближайший город: Стенли

Количество ящиков: 1»

— Смотри, кто заложил ящик: «Грибы и мы», — воскликнула Мэгги. — Открой подсказку.

Дилан выполнил просьбу.

Подсказка к розыску «почтового ящика»

Тропинка спрятана в лощине, она по дну ее ползет.

Ты попадешь в земельный фонд, тропа к речушке приведет.

А как увидишь лодку, бери левее, курс держи на берег.

Там дерево брюхатое растет, без листьев и без серег.

Альтернативы взвесив, по склону поднимись — дорога влево повернет.

Траву пощупай под колодой, в которой жизни больше нет.

А ты ищи иное царство, усилий не жалей, чтоб получить ответ.

Туда иди, где свадьбу правят царские особы, где тьма и свет.

Цель — пару вредных старцев — не нашел, хотя ступил уж на порог?

Тогда меж камешков ищи, не покладая рук и не жалея ног.

Пусть наступает темнота, пусть ветер пробирает до костей,

Находка победит напасти — свет озарит весь мир и всех людей.

— Думаешь, это Лиам написал? — спросил Джейк.

— Похоже на его стиль, — согласилась Мэгги. — Он любил писать подсказки в виде дурашливых стишков. Но с какой стати он отсылает нас к «почтовому ящику» в Айдахо? Нам что, теперь в Айдахо ехать?

— Что такое «земельный фонд»? — не отрываясь от экрана, спросил Дилан.

— Боже мой! — всплеснула руками Мэгги. В ее глазах зажегся огонь. Она протянула руку поверх плеча Дилана и нажала кнопку «Печатать». В углу ожил струйный принтер.

— Что такое? — спросил Джейк.

— «Почтовый ящик» не в Айдахо! Он в нескольких милях отсюда!

Они оставили машины на небольшой стоянке рядом с ручьем в лощине Эллис-Холлоу. У дороги стоял знак с надписью «Земельный фонд-заповедник Фингер-Лэйкс».

— Лиам с Диланом часто здесь бывали? — поинтересовался Джейк.

— Мы все здесь часто бывали, — сказала Мэгги. — Лиам состоял советником в правлении фонда Фингер-Лэйкс. Я и Дилан выполнили здесь несколько проектов под маркой «Грибы и мы». Места — прекрасные: леса, ущелья, ручьи. Все это — собственность земельного фонда. Общая площадь — более ста акров. Когда-то здесь находились охотничьи угодья индейцев-каюга.

Тропа петляла по подлеску, низкое солнце нарезало длинные тени. Мэгги прочитала второе двустрочие:

— «А как увидишь лодку, бери левее, курс держи на берег. Там дерево брюхатое растет, без листьев и без серег». У перекрестка троп лежит старая полусгнившая лодка. До нее отсюда примерно четверть мили. Дилан, когда был маленький, любил в ней играть.

— Он молодцом держится.

— Умеет не подавать виду — чисто конноровская черта. Но ему нелегко принять смерть прадеда — я ведь вижу. Ему больно, и он не знает, как быть дальше. Совсем как я.

Дилан сражался, как лев, чтобы пойти вместе с ними, но Мэгги и слушать не захотела. Она не представляла, какую находку они обнаружат, но, прежде чем показывать сыну, хотела взглянуть на нее сама.

Меж деревьев дул легкий ветерок, заставлявший ветки тереться друг о друга и издавать странное поскрипывание. Джейк передал разговор с полицией Корнелла, сообщил, что из Форт-Детрика едут люди расследовать гибель Лиама и обыскивать его лабораторию. Он также упомянул замечание Влада насчет способности ползунчиков переносить патогены.

— Как ты думаешь, он мог держать в своей лаборатории вредоносные грибы? — спросил Джейк.

— Не исключено. Существуют тысячи смертельных штаммов. Грибы чаще всего питаются мертвечиной, но некоторые разновидности не прочь ускорить процесс и сами создают себе еду Пришли, — сказала Мэгги, заметив в тени на обочине тропинки сломанную лодку. Мэгги прихватила с собой фонарик, она поводила лучом по гнилому дощатому боку. Тропа раздваивалась — часть продолжалась прямо, другая ветка уходила в левую сторону. Мэгги свернула налево. Джейк, не отставая, шел следом. Через несколько сотен ярдов они наткнулись на ручей. Отсюда тропинка поднималась на небольшой холм, верхняя точка которого оказалась с левого бока. Мэгги остановилась и посветила вокруг фонариком. Лес поглощал свет без остатка. Она перечитала записку:

— Брюхатое дерево?

— Вон там, видишь? — указал Джейк. — На полпути к вершине холма.

Он сошел с тропы и взбежал вверх по склону к странного вида голому дереву с гнутым стволом. Изгиб напоминал выступающий живот.

Мэгги догнала спутника.

— Не иначе оно. Дерево брюхатое, без листьев и без серег.

Она прочитала следующую подсказку:

— Траву пощупай под колодой, в которой жизни больше нет.

Под деревом лежал почти полностью разложившийся ствол валежника. Мэгги подошла ближе, у нее вдруг вспотели ладони. Женщина провела пальцами по зеленому и коричневому мху, облепившему ствол снаружи, постучала по дереву костяшками пальцев. Раздался глухой звук.

— Полый, — заметила Мэгги. Она встала на колени и направила луч фонарика внутрь ствола. Сердцевина полностью сгнила. Рассеянный свет не очень далеко проникал в канал поваленного дерева. Ствол изгибался, отчего дальняя часть его нутра оставалась в темноте. Женщина сунула пальцы во влажную, гниющую древесную массу.

— Ай! — взвизгнула она и отдернула руку.

— Что случилось?

— Там что-то пошевелилось.

— Что?

— Скорее всего какой-нибудь червяк или жук.

Она снова засунула руку в ствол до самого плеча.

— Пусто.

Джейк прочитал следующие строчки:

— «А ты ищи иное царство, усилий не жалей, чтоб получить ответ.

Туда иди, где свадьбу правят царские особы, где тьма и свет.

Цель — пару вредных старцев — не нашел, хотя ступил уж на порог?

Тогда меж камешков ищи, не покладая рук и не жалея ног».

— Погоди, — сказала его спутница. — Я, кажется, поняла, в чем дело.

— В чем?

— Сколько царств существует в живой природе?

— Если не ошибаюсь, шесть? Царство растений, царство зверей, царство бактерий, царство грибов. А еще какие?

— Архебактерии и одноклеточные. Видишь, о чем Лиам говорит дальше? О свадьбе царских особ, объединении двух царств. Мне кажется, он имел в виду лишайники. Лишайник — это симбионт, наполовину гриб, наполовину водоросль. Гриб, как заправский садовник, поставляет водорослям воду и минералы. Водоросль, в свою очередь, посредством фотосинтеза вырабатывает пищу для гриба. Другими словами — симбиотическая связь между двумя царствами.

Джейк наконец понял:

— Свадьба царских особ.

Мэгги кивнула.

Джейк медленно покачал головой:

— По-твоему, Лиам хотел, чтобы мы нашли лишайник?

— Выходит, так.

На дальнейшие поиски ушло не более пяти минут. Мэгги присела на корточки перед кучкой камней. Она приподняла верхний камень и показала его Джейку, он был покрыт крапинками иссохшей поросли, похожей на старую краску, — местами рыжей, местами желтой. Между пятнами лишайника ветвились трещины. Их сетка напоминала растрескавшееся дно пересохшего водоема.

— Два вида коркового лишайника, — заметила Мэгги. — Если они натыкаются друг на друга, то выделяют химические вещества, отталкивающие соперника, как своеобразный барьер. Черные участки между ними — ничейная земля. Обе стороны отказались от вторжения на чужую территорию. Два взаимосвязанных, но индивидуальных организма.

Мэгги разобрала покрытые лишайником камни и обнаружила под ними квадратную металлическую коробку.

Она поднялась, вертя предмет в руках. Джейк посветил фонариком. В таких жестянках школьники носят с собой завтрак. На боку тронутой ржавчиной коробки был изображен пес Скуби-Ду.

На ресницах Мэгги заблестели слезы:

— Эта коробка не попадалась мне на глаза уже несколько лет.

— Она твоя?

Мэгги кивнула:

— Дед подарил, когда мне было лет шесть.

Дрожащими пальцами она открыла застежки.

Внутри в полиэтиленовом пакете лежал какой-то твердый диск. Она осторожно положила его на ладонь. На поверхности диска различались три светящихся мазка разного цвета.

— Выключи фонарик, — попросила она.

— Ух ты! — воскликнул Джейк. — Светится!

Свет пульсировал, становясь то сильнее, то слабее. Предмет словно дышал.

Мэгги осторожно открыла пакет. Диск оказался куском дерева с тремя пятнами мохнатой грибковой поросли, напоминавшей плесень на буханке хлеба. Но эта «плесень» светилась тремя разными цветами — красным, зеленым и желтым. И форма плашек тоже была разная. Одна — желтый гриб, вторая — зеленый наконечник стрелы, третья — красный паучок. Ползунчик, догадалась Мэгги.

Все понятно: символы обозначали ее, Дилана и Джейка. Она повернулась к спутнику со слезами на глазах. Три символа пульсировали, как живые.

«Пусть наступает темнота, пусть ветер пробирает до костей,

Находка победит напасти — свет озарит весь мир и всех людей».

— Джейк?

— Почему он выбрал эти цвета?

— Зеленый — флуоресцирующий белок, ген, взятый у медузы. Красный… — Она запнулась, ощутив ком в горле, повернулась к спутнику, потом опять перевела взгляд на три символа. Слезы потекли по ее щекам, точно дождевые капли по окну. — Как же так? — произнесла Мэгги прерывающимся голосом. Ее начало трясти от дрожи, словно зажатая внутри скорбь стремилась вырваться наружу сквозь кожу. — Дед, эх, дед! Неужели это все, что ты нам оставил? Вставил пару генов в гриб, чтобы сделать светлячок? Зачем?!

— Жаль, если так, — тихо сказал Джейк.

Мэгги посмотрела вдаль, на лес, словно Лиам прятался в его зарослях.

— Это ты так решил попрощаться с нами? И все? Больше нечего было сказать?

15

Тиш Пэйдж валилась с ног от усталости. Для «неотложки» день выдался относительно спокойным, но Тиш заступила на смену еще двенадцать часов назад. Выходу на работу предшествовал марафонский загул по ночным клубам, закончившийся сексом, слаще которого она, пожалуй, еще не испытывала. Ее помешанный на гонках бойфренд не давал ей передышки. Не будь он таким симпатяшкой, она давно бы его выставила. Когда Тиш возвращалась со смены, он сидел дома, иногда голый, иногда одетый как на парад, но неизменно готовый предложить сумасбродный план действий, от которого из головы моментально вылетали все мысли об иглах и крови. В какое бы время она ни притащилась — обычно это случалось часа в два ночи, — он всегда ждал как штык, словно вообще не спал. Тиш начала подозревать, что он не бросает ее лишь потому, что работает она по странному для остальных людей, но вполне нормальному для «неотложки», графику. Кто-то же должен быть с ним рядом, пока весь остальной мир спит.

— Доктор Пэйдж? Тут один нетипичный пациент.

Она заставила себя подняться и пройти в пункт сортировки. Пациент азиатской внешности был привязан к каталке обвитым вокруг пояса стабилизирующим ремнем. С ним возилась стажерка по фамилии Кастер.

— Что с ним?

— Мы пока точно не знаем. Какая-то женщина выбросила его на Таймс-сквер из багажника машины. Орал в «скорой», как ненормальный, успокаивающее пришлось колоть несколько раз. Весь запас, говорят, на него потратили.

Пэйдж осмотрела пациента. Судя по внешности — японец. Правая рука перебинтована, в крови.

— Что с рукой?

— Лишился среднего пальца. Рана свежая — не больше двух суток. Кто-то отрезал ему палец, потом грубо прижег рану.

Доктор наморщила нос, ощутив в воздухе резкий, как от мочи, запах.

— Чуешь?

— Ага. Это от него так воняет. Похоже, запах исходит от пота.

— Показания?

— В пределах нормы за исключением температуры — слишком низкая, всего 96,5 по Фаренгейту.[18] Почему — не могу понять. Мы сделали обычные в таком случае токсикологические анализы, но пока ничего конкретного. Не иначе какой-нибудь кустарный наркотик. Чего бы он ни наглотался, приплющило его нехило. Вот, полюбуйся.

Стажерка сдернула покрывало, открывая взору грудь пациента, изрезанную странными значками, смахивающими на китайские иероглифы. За прописной буквой Т следовали три горизонтальные черты, потом еще одна.

— Видишь потеки крови вокруг раны? Успели засохнуть. То есть прошло достаточно много времени. Думаешь, он сам себя искромсал?

— Нет, — ответила Пэйдж. — Надрезы на удивление чистые. Кто-то постарался на совесть. Он слишком не в себе, чтобы самому справиться. Как переводится, знаешь?

— Ясуки, техник из радиологического отделения, говорит, что первая часть — это номер 731. Вторая строка на китайском означает «дьявол».

Пэйдж нахмурилась.

— Говоришь, его женщина выбросила? Может быть, какие-нибудь садомазохисты?

— Если так, меня не приглашайте.

Доктор начала физический осмотр. Парень молодой, крепкий. Никаких точек от уколов. Обычно у наркоманов, даже начинающих, имеются отвисшие участки кожи и синяки, а у этого — ничего подобного. Пэйдж неуверенно постучала ногтем по зубам.

Она как будто что-то припоминала, но никак не могла поймать мысль. Скорее всего дело в номере. Она взглянула на Кастер.

— Погугли 731.

— Зачем?

— Сделай, как я говорю.

Пощупала пульс — медленный, стабильный. Зрачки? Как блюдца и совершенно не реагируют на свет. Но откуда знать, что тому причиной — принятый препарат или успокаивающее, которым пациента накачали медбратья. Кастер склонилась над компьютером, перебирая клавиши.

— Вот это да! — вдруг воскликнула она.

— Что там?

— Некий отряд 731 существовал во время Второй мировой войны.

Стажерка умолкла и принялась читать текст на экране.

— Чего замолчала?

— Это была японская база исследования биологического оружия. — Она вернулась к чтению, у нее отвисла челюсть. — Господи! Ты только послушай! Они использовали китайцев, как подопытных кроликов. Американских и русских военнопленных тоже. Их начальника, Сиро Исии, называют японским доктором Менгеле.

Пэйдж застыла на месте.

— Говоришь, использовали людей для испытаний биологического оружия?

Стажерка кивнула:

— Дальше — хуже. Предупреждение во всю страницу: «Фотоматериал на данном веб-ресурсе крайне тяжел для восприятия. Если вы слишком впечатлительны, откажитесь от просмотра».

Кастер нажала клавишу.

— Боже мой!

Пэйдж заглянула через ее плечо. На черно-белом фото японский доктор стоял у стола для аутопсии. На столе — распоротое, вскрытое человеческое тело.

— Подпись прочитала? Они производили вскрытия на живых людях!

— Вскрытие живьем? Странно. Почему я об этом никогда не слышала?

— Откуда мне знать. Эти гады чем только не занимались — сибирской язвой, чумой.

— Опа! Пошевелился! — воскликнула Пэйдж. Пациент освободился от ремня и приподнялся на локте, стараясь повернуться на бок. Доктор и стажерка вдвоем схватили его, и тот лег на живот. Прошло несколько секунд, тело японца снова обмякло.

— Пошли, — распорядилась Пэйдж, забыв про усталость. — Надо сделать полный анализ крови.

Кастер присвистнула:

— Смотри-ка!

На спине пациента в области поясницы виднелась свежая татуировка с номером телефона: 800–232–4636.

Пэйдж учащенно задышала, словно ей не хватало воздуха. Все нервы натянулись, как проволока.

— Что делать будем? — спросила Кастер.

— Набери этот номер.

Кастер сняла трубку телефона и нажала несколько кнопок. Через секунду она опустила трубку. Ее лицо стало серым.

— Чей?

— Санитарно-эпидемиологического надзора.

Пэйдж выпрямилась, как струна.

— Никому не покидать помещение! Сию минуту опечатать все двери!

16

Джейк и Мэгги стояли на заднем крыльце, облокотившись на поручни, и смотрели в темноту. Вернувшись из лощины, мать показала светящиеся грибы Дилану. Тот с серьезным видом осмотрел поросль, пульсирующую красным, зеленым и желтым светом. Он вспомнил, как прадед рассказывал ему два месяца назад, что последняя Нобелевская премия в области химии была присуждена за использование флуоресцирующих белков — их гены можно вставлять в любой организм, и тот начинает светиться. Прадед обещал продемонстрировать открытие Дилану. Вот, наверное, и продемонстрировал.

Мэгги с помощью Дилана уговорила Джейка остаться. Соседки по дому и два их бойфренда — Джозефина, Эрик, Иветт, Синди и Брайан — ужинали за общим столом. Все пили вино, наливая его вместо бокалов в баночки из-под джема. Джейка увлек их разговор — смесь душевной теплоты и юмора, горечи и надежды. Ему нравилось их непоказное, внимательное сочувствие к Мэгги и Дилану. Джейку казалось, что он тоже член семьи, хотя и не связан с ними узами крови. Он знал, что родители Мэгги умерли, а тетка и двоюродные братья приедут только к похоронам.

После ужина Джейк и Мэгги отделились от других, вышли на крыльцо, набросив зимнюю одежду и держа в руках кружки с горячим чаем. Они почти целый час обменивались историями о Лиаме, и с каждой из них чувство утраты становилось все сильнее. Последнюю байку рассказала Мэгги — о том, как Лиам взял ее с собой в поход за грибами в национальный парк Тремана, в нескольких милях на западе от Ривенделла.

— Мне было тогда шесть лет, — вспоминала Мэгги. — Веришь или нет, но я нашла новый вид грибов. Лиам назвал его моим именем.

— Правда?

— Cordyceps margaretae. Он вырабатывает иммунодепрессанты, которые используют при пересадке органов. Я даже получаю небольшие отчисления за авторские права, — со смехом сказала она. — Дед, конечно, все нарочно подстроил, но так и не признался. Только приговаривал, что в жизни не встречал таких везучих девочек.

Открылась дверь, и появился Дилан, а за ним — Черепашка. Оба растворились в темноте двора, их очертания едва угадывались в бледном лунном свете. Дилан остановился под лампочкой над входом в теплицу, сложил ладони горсткой и дунул в них. Потом торжественно вскинул руки и разжал пальцы, словно отпуская выдох на свободу. Через несколько секунд он опустил руки и скрылся в теплице.

От Мэгги не укрылось озадаченное выражение на лице Джейка.

— Это он распространяет дыхание.

— В каком смысле?

— Интересная подробность — вдох и выдох каждого человека содержит в себе вдох и выдох любого другого человека.

— Что-то я не совсем…

— Тебе известно, сколько молекул газа содержится в одном вдохе-выдохе?

— Сейчас подсчитаем. Плотность воздуха в тысячу раз меньше воды, значит…

Мэгги улыбнулась.

— Не торопись, я помогу. Примерно десять в двадцать второй степени, что равняется количеству вдохов-выдохов во всем мире.

— Ясно…

— Следовательно, когда Дилан делает выдох, кто-то другой где-нибудь в мире вдыхает по крайней мере одну молекулу газа из выдоха Дилана.

Джейк взвесил гипотезу в уме.

— Значит, можно сделать и обратный вывод — каждый наш вдох содержит молекулу воздуха, которая уже содержалась во вдохе-выдохе любого обитателя Земли в любое время.

Собеседница кивнула.

— Мне почему-то от этого не по себе.

— Я не удивлена.

— Это ты Дилана научила?

— Лиам.

Над головой пролетела стая диких гусей. На юг потянулись, подумал Джейк, а вслух сказал:

— Твой дед был огромный человечище, один из немногих в мире, с кого я брал пример.

Мэгги повернулась к спутнику:

— Он очень тебя уважал, Джейк. Считал тебя крайне порядочным.

— Скорее всего потому, что он сам бывший военный. Служил в другой армии, воевал на другой войне, но какая разница. Ветеран всегда поймет ветерана.

— Не только поэтому.

Джейк не нашелся что ответить. Он стал молча наблюдать, как Дилан в теплице поливает растения из лейки.

— Можно тебя кое о чем спросить? — осторожно начала Мэгги. — Я давно размышляла над этим вопросом.

— Давай.

— Почему ты поступил на военную службу?

— Тебе правду сказать?

Мэгги усмехнулась:

— Нет, соври что-нибудь.

— Хорошо, совру — хотел заработать денег на продолжение образования.

— А правда тогда что?

— Я считал, что так надо.

Она подумала и кивнула.

— Дед то же самое говорил, когда его спрашивали, почему он пошел на войну. Ирландцы ведь терпеть не могли британцев, те их прижимали к ногтю восемь веков подряд. Иные называли деда предателем. — Мэгги бросила на Джейка быстрый взгляд. — Каково было там?

— На войне в заливе? Первое, что вспоминается, — это песок. Он был везде — в волосах, постели, оружии, пище. Скрип песка на зубах перестаешь даже замечать. Мы просидели в пустыне шесть месяцев. Я служил в инженерных войсках, в сорок шестом батальоне, приданном Первой пехотной дивизии. Строили мосты, военные городки, дороги. Инженерам и саперам скучать не приходилось. Мы были заняты делом — постоянно работали, разбивали полевые лагеря, улучшали дорожное покрытие, чистили дороги после песчаных бурь. Воякам приходилось хуже. Они просто сидели и ждали, когда позовут в бой. Рыли индивидуальные окопы, их засыпало песком, они опять рыли. Не жизнь — ад. У них пошли глюки, причуды.

— Как долго ты там пробыл?

— Почти все шесть месяцев. Стояла адская жара. С приближением даты наступления биологическую тревогу стали объявлять каждые несколько дней. Завоет сирена — положено надевать защитные костюмы. Ни один не сомневался, что у Саддама припасены бациллы сибирской язвы и бог знает что еще. Поэтому никто не жаловался — надевали костюмы, противогазы и потели как миленькие. Страшно хотелось стащить с себя чертову резину и в то же время боязно, что какой-нибудь микробик найдет лазейку в дефектном клапане и достанет тебя. Потом — р-раз! — один за другим посыпались приказы. Начинаем выдвижение, переходим границу с Кувейтом. Велено переть напролом, уничтожая все, что встанет на пути. Но иракцы успели понастроить траншей и блиндажей под накатом из песка. Тот еще геморрой! Их взрывали, но на все бомб не хватало. Поэтому было решено послать бронированные бульдозеры, сделать проход, а в него запустить механизированные части, чтобы обойти линию обороны с тыла. Кому-то в голову пришла светлая идея — а что, если наступать одними бульдозерами? Грубо, но блестяще. Почему бы и нет? Зачем тратить пули на иракцев, если можно попросту закатать их в песок? Нужна лишь большая лопата. Идея отправилась наверх по командным инстанциям и вернулась обратно в виде приказа подготовить бульдозеры. — Джейк покачал головой. — Знаешь, инженеры привыкли быть в стороне. Мы же дороги строим, это не то же самое.

— Какой ужас!

— Не говори. У иракцев не было никаких шансов на спасение. Некоторые смекнули, что к чему, и дали деру. Оставшихся просто накрыло песком, как крабов прибоем. Хуже всех пришлось тем, кто сообразил, что происходит, но только поздно. Они выскакивали ярдах в тридцати перед щитом бульдозера, но убежать не успевали. Приказ дали конкретный — только вперед и никаких остановок.

Никогда не забуду одного их солдата. Он бросился на меня в атаку. На вид — лет пятнадцать всего. Побежал на бульдозер с дурацким пистолетиком, стрелял в щит. Даже не пытался в меня прицелиться, просто палил в щит, и все. Кричал что-то. Я ничего не слышал — двигатели рычат, вокруг черт знает что творится, но он сам как на ладони. Его тоже накрыло песком, как и всех остальных. — Джейк покачал головой. — Давай сменим тему, а?

— Конечно-конечно. Извини.

Но разговор дальше не пошел. Они просто смотрели в ночь, прислушиваясь к словам, долетавшим с кухни.

Впереди в темноте хлопнула дверь. Дилан с Черепашкой вышли из парника. Джейк внимательным взглядом проводил их до дома.

— Как там помидоры? — спросила Мэгги, когда ее сын поднялся на крыльцо.

— Почти готовы. Скоро можно будет собирать.

Она притянула Дилана к себе, поцеловала в лоб.

— Молодец! Иди готовься ко сну.

Дилан повернулся к Джейку и протянул руку:

— Спокойной ночи.

Они обменялись чинными рукопожатиями. Мальчик нагнул голову и скрылся в доме. Мэгги, проводив его взглядом, вздохнула и с благодарностью посмотрела на Джейка, но тут же смутилась и отвела глаза.

Ее спутник улыбнулся.

— Теперь я хочу задать вопрос.

— Давай!

— Насчет распространения дыхания. Сколько потребуется времени, чтобы молекулы газа перемешались по всему миру? Как быстро наше дыхание сможет дойти, например, до Китая?

— Десять лет. Весь воздух на планете полностью перемешивается в течение одного десятилетия. — Мэгги потупила взор, обняла себя за плечи. — Пока почти все дыхание Лиама еще здесь, вокруг нас.

Джейк кивнул, закончив:

— Но с каждым днем его становится все меньше.

Они опять замолчали, глядя во тьму. Джейк украдкой бросил взгляд на профиль стоящей рядом женщины. Ее волосы слегка шевелил ветер. Когда умирает близкий человек, все личные отношения переживают встряску, перестройку — жизнь не допускает вакуума. Скорбь помогает заполнить пустоту.

Джейку захотелось встать ближе, почувствовать тепло ее тела. Он наклонился в сторону Мэгги, их плечи соприкоснулись. Та неотрывно смотрела в сторону леса, но Джейк не чувствовал в ней напряжения. Он накрыл руку Мэгги, покоящуюся на перилах, своей ладонью.

— Знаешь, дело не в одном Дилане, — начал он.

— Знаю. Но только…

В кармане Джейка зазвонил телефон.

— Извини, — сказал он.

Мэгги высвободила руку.

— Ничего страшного. Ответь на звонок.

Джейк достал мобильник. У него тревожно забилось сердце.

— Это Бикрафт, — сообщил он Мэгги и нажал кнопку приема. — Алло?

— Профессор Стерлинг? Приезжайте немедленно! Это связано с пропавшими микроботами.

— Вы их нашли?

— Да, но не все. Нам только что позвонил судмедэксперт из Онондаги. — Бикрафт помедлил. — Все-таки лучше будет, если вы сами сюда приедете.

Джейк с Мэгги переглянулись.

— Скажите хотя бы, где их нашли.

— Мы только что получили отчет о вскрытии. Четыре ползунчика обнаружены в желудке Лиама.

17

Лоуренс Данн сделал ход. Нащупав в деревянной чашке черный камешек, он с резким щелчком поставил его на доску для игры в го. Данн старался излучать державную уверенность, но на самом деле ход был продиктован отчаянием.

Его соперница, закусив нижнюю губу, смерила взглядом положение фишек на доске, поделенной на клетки. Кроме двух игроков, в номере мотеля «Номер шесть» никого не было. Желтые стены украшали картинки собак и уток. Визави Лоуренса сидела обнаженной, скрестив ноги, на кровати. Он, тоже неглиже, восседал напротив.

Его спутница поставила на доску гладкий белый камешек.

— Вот черт! — вырвалось у Данна.

Широкая женская улыбка осветила унылое помещение.

— Ага, попался! — Она рыбкой нырнула вперед и повалила любовника на постель. Фишки разлетелись в стороны.

Данн перевернул ее на спину, наслаждаясь видом сверху. Он позволял себе два увлечения, две игры — независимо от того, выигрывал или проигрывал: партии в го и игрища с любовницей. Ее звали Одри Кэндор, до замужества — Пистер. Они познакомились десять лет назад в Йельском университете, где его будущая пассия ходила на лекции Данна по теории игр и геополитике. Родом из Лонг-Айленда, Одри была дочерью дельца с Уолл-стрит и малоизвестной киноактрисы восьмидесятых годов. Потом она вышла замуж за сына богатого французского дипломата, но все эти годы не прекращала тайно встречаться с Данном. Лоуренс по-своему тоже был привлекателен, обладал щегольским шармом, но Одри была просто неотразима.

Он склонился над ней, разглядывая гладкую белую кожу и черные как угли глаза. Губы в розовой помаде — Одри хорошо изучила его вкус. Взяв с постели черный камешек, он осторожно положил его на сосок любовницы. Та хихикнула.

— Давай убежим, — предложил он. — Наш самолет сделает аварийную посадку на островке в Тихом океане, будем жить, питаясь фруктами и ягодами. Я смастерю ловушку на дикого кабана.

Одри улыбнулась.

— Пусть лучше самолет сделает вынужденную посадку на острове, где продают органические продукты.

— Ты меня недооцениваешь. Во мне дремлет дикий зверь.

— Меньше слов, лучше докажи делом, — предложила она, притягивая его к себе.

Совсем некстати постучали в дверь.

— Что еще?!

— Господин Данн? Нам передали, что вы не отвечаете на звонки на ваш мобильный телефон. Вам помощник звонит.

— Проваливай прочь! — огрызнулся он. Телефон был выключен умышленно. — Освобожусь через двадцать минут.

— Сэр? Он сказал, что с вами срочно желает переговорить Лэнсер.

— Что за черт! — воскликнул Данн, мгновенно позабыв о затерянном тихоокеанском острове.

У входа в мотель стоял черный лимузин с заведенным двигателем. Два агента секретной службы ждали у открытой дверцы. Через три минуты Данна по секретной связи прямо из машины соединили с президентом Соединенных Штатов.

— Лоуренс?

— Слушаю, господин президент.

— Немедленно приезжайте на Манхэттен.

Данн сидел в лимузине, мчавшемся с эскортом мотоциклистов под оглушающие гудки к национальному аэропорту Рональда Рейгана. Тревога не отпускала его.

В голосе президента звучал испуг, его фирменное самообладание треснуло, как ореховая скорлупа. Они неплохо изучили друг друга. Когда нынешний президент отправился в рискованный поход на Белый дом, Данн одним из первых выступил в его поддержку и работал у него советником по азиатскому региону. Кандидат одержал сокрушительную победу, удивившую даже самых преданных сторонников, и новоиспеченный глава государства хотел вознаградить Данна должностью помощника советника по национальной безопасности, но тот не любил докучливости прессы, предпочитая реальную политику показухе.

Данн говорил по телефону с заместителем директора ФБР, Уильямом Карлайлом, который передавал характеристику жертвы, подобранной на Таймс-сквер:

— Возраст — двадцать два года, японец. Кто-то накануне отрезал ему средний палец и прижег рану. Речь бессвязная, бредит, явно находится под влиянием галлюциногенов, но каких именно — пока не установлено.

— Что мы о нем знаем?

Карлайл говорил, словно читал по бумажке.

— Студент Колумбийского университета, специализация — на искусстве, а точнее — на скульптуре, небольших поделках из кусочков проволоки. Приехал из Токио. В биографии — ничего необычного. Отец — младший дипломат в японском посольстве в Оттаве, мать — поэтесса. Задержанного сейчас опрашивают наши сотрудники. Пока не удалось установить ничего неординарного за исключением одного момента. Ты готов? Парня зовут Хитоси Китано.

Прошла секунда, прежде чем Данн понял, что не ослышался. Он сразу же вспомнил восьмидесятипятилетнего японца, доживавшего свои последние дни в тюрьме.

— Хитоси Китано? Не может быть!

— Может!

Данн все еще не верил. По причинам, о которых Карлайл не имел ни малейшего понятия, Данн предпочел бы, чтобы имя Хитоси Китано не всплывало нигде, кроме списка заключенных тюрьмы Хэзлтон.

— Между ними есть какая-то связь?

— Нет. По крайней мере мы не смогли ничего обнаружить. Никаких контактов не прослеживается. Либо совпадение, либо…

— …черт бы его побрал, предупреждение.

18

Джейк открыл ключом дверь своей квартиры и шагнул в темную комнату. Постоял немного в прихожей, прислушиваясь. В трубах старого здания постукивало. Щелкнул и загудел компрессор холодильника. Все как всегда? Если бы так.

В отчете о вскрытии без утайки говорилось, что Лиама пытали. Язык приклеен к основанию рта. На одежде обнаружены волокна, из каких сделаны смирительные рубашки. В желудке находилось четыре микробота, ткани покрыты тысячами мелких порезов, вызвавших сильное внутреннее кровотечение. Патологоанатом сказал, что если бы Лиам не бросился с моста, то умер бы от потери крови.

Кошмар приобрел совершенно иное измерение. Дело у полиции забрало ФБР, женщина на мосту была объявлена в национальный розыск. Федералы даже собирались дать ориентировку на девять микроботов, которые пока не удалось обнаружить. Теперь их разыскивала не группа студентов и полиция кампуса, но весь правоохранительный аппарат страны. ФБР беспокоило, что ползунчики могли оказаться частью крупномасштабного акта биологической агрессии. У Бикрафта состоялась беседа с генералом Арвеником из Форт-Детрика, который обещал прислать завтра утром целую группу сотрудников.

Возвращаясь из полицейского участка, Джейк и Мэгги почти не разговаривали. Внучка Лиама была вне себя от негодования и почти все время плакала.

— Кто мог такое сделать? — то и дело повторяла она. — Зачем было пытать старого человека? Ведь он и мухи не обидит.

Джейк, видя ее в таком расстройстве, и сам смертельно страдал. Он крепился из последних сил.

Машина остановилась на гравийной дорожке рядом с домом. Ривенделл был погружен в темноту. Джейк проводил спутницу до двери.

— Мэгги, давай я останусь у тебя на ночь.

— Не надо. Я сама как-нибудь. Мне нужно побыть одной. Надо подумать, что теперь сказать Дилану.

— Я посплю в машине, постерегу.

Мэгги вымученно улыбнулась.

— Спасибо, Джейк. Ты и так много для меня сделал. На развилке дежурит полицейская машина. Со мной ничего не случится. Езжай домой.

— Ты совершенно уверена, что…

Она поцеловала его в щеку.

— Езжай. Завтра поговорим.

Джейк включил телевизор посмотреть, нет ли чего нового о деле Лиама по Си-эн-эн. Канал передавал сводку погоды — в северных районах пошел снег.

Джейк прошел в спальню, зажигая по дороге свет. Достал из кармана записку:

«Джейк, прошу тебя, возьми их под свою защиту.

Лиам».

Смысл написанного теперь стал яснее. До него с опозданием дошло, что профессор стремился сблизить Джейка и Дилана с самого лета. Он не раз приводил правнука в лабораторию своего ученика, оставляя их наедине. Готовил в лице Джейка замену себе.

«Возьми их под свою защиту». На что он, черт побери, намекает? Защиту от чего или кого? Выходит, он знал, что кто-то замышляет против него недоброе? Тогда почему никого не предупредил?

Джейк сходил в кладовку и достал солдатский ранец, к которому не прикасался много лет. Он вытащил его на середину комнаты, оставляя за собой дорожку песка. В пустыне от него не было никакого спасения — песок проникал повсюду.

Больше всего Джейка раздражала его сыпучесть. Выроешь окоп — стенки тут же обрушатся. Поднимется ветер — тебя сразу же начинает заносить. Через два года после войны Джейку попалась книга, которая точно передавала его ощущения, — «Женщина в песках» японского писателя Кобе Абе. Джейку снились кошмары — будто песчаные стены рушатся, погребая его под собой. Можно копать без передышки день за днем, но песок все прибывает. Он и сейчас чувствовал себя, словно погребаемый заживо.

В уме зародилась, постепенно укрепляясь, шальная мысль. Джейк вспомнил рассказ Лиама о супероружии японцев и потоплении в Тихом океане корабля со всеми матросами на борту. Вполне вероятно, что смерть профессора и похищение ползунчиков связаны с тайной Лиама — препаратом узумаки. Коннор взял с Джейка клятву, что тот никому ничего не скажет. С истории о токсине так и не сняли гриф секретности, она оставалась одной из последних официальных тайн давно минувшей войны. Джейку тогда показалось, что ирландцу просто захотелось поделиться пережитым, как часто бывает со старыми людьми. А что, если тут замешано кое-что посерьезнее? Может быть, женщина пытала Лиама, чтобы выведать какие-то секретные сведения?

Мэгги не могла заснуть, хотя в доме стояла абсолютная тишина. Прошел час, прежде чем она собрала вместе разбегающиеся мысли. Ее преследовали воображаемые картины страданий деда. Он корчился в агонии, кричал…

Она явно сглупила, отправив Джейка домой. Мысли о нем вызывали смущение, нарушали привычный покой. Дилан подружился с Джейком, она же никак не могла перестать нервничать в его присутствии. Не время сейчас заводить новые отношения. Боже, как это все пережить?!

Мэгги заставила себя успокоиться, навести порядок в мыслях. Перед ней на столе лежала папка, оставленная Мелом Лорином. Рядом — инструкции к поиску «почтового ящика» и кружок со светящимися, мигающими грибковыми фигурами — гриб, наконечник стрелы и ползунчик.

Дед не покончил с собой — в этом теперь можно не сомневаться. Он действительно бросился вниз, но лишь потому, что хотел вырваться из-под контроля своей похитительницы. По крайней мере такое объяснение — страшное, но рациональное — имеет смысл. А «почтовый ящик», светящиеся грибы тогда к чему? Они тоже не случайность, он явно оставил близким подсказку накануне гибели. Значит, они что-то упускают из виду. Лиам где-нибудь оставил дополнительный намек.

Вот только какой? Мэгги вновь просмотрела материалы в папке, оставленной юристом. Кроме записки о «почтовом ящике», ничего необычного. «Думай, Мэгги Коннор, думай! Включи логику!» Если Лиам оставил еще одну подсказку, здравый смысл подсказывал, что она должна обнаружиться в самом конце проделанного ими пути.

В результате поисков они обнаружили деревяшку со светящимися грибами. Мэгги поднесла ее к лампе. Дед просверлил в боку деревянного кружочка три отверстия и вставил тонкие стеклянные трубки с культурами грибов, на случай если поросль на поверхности не взойдет. Теперь это показалось ей странным. С какой стати он так беспокоился, чтобы грибы выжили?

Три символа мигали разноцветными огоньками. Мэгги внимательно осмотрела их, пытаясь обнаружить какие-нибудь водяные знаки, тайную надпись — хоть что-нибудь. Лиаму пришлось серьезно потрудиться, чтобы заставить грибки мерцать в столь четкой последовательности. Трюк — биологический контур обратной связи — был ей известен. Сначала необходимо экспрессировать зеленый флуоресцентный белок, взятый у медузы Aequorea victoria, затем данная экспрессия генерирует ген-супрессор, который «отключает» белок. Красные и желтые грибы использовали тот же принцип, лишь белки были разными. Лиам и прежде устраивал подобные шутки. Он был мастером генетических метаморфоз.

Мэгги остановила взгляд на зеленом наконечнике стрелы, символе «почтового ящика» ее сына. Длинный сигнал, потом короткий. Неравномерно как-то мерцает. Созданная Лиамом цепь работала с заметными перебоями.

Да нет! Какие там перебои. Это же повторение кодового сигнала!

Мэгги вспомнила детство. Они с дедом играли в телеграф, выстукивали сообщения азбукой Морзе. Потом она и Дилана научила передавать морзянкой свое имя.

Красный — один длинный сигнал, два коротких.

Зеленый — длинный, потом короткий.

Желтый — длинный, короткий, потом опять длинный.

Боже! Уж не зашифровал ли он буквы из имени правнука? Прошла еще секунда, и скрытый смысл точек и тире открылся ее сознанию.

Мэгги схватила деревянный кружок с грибами. ДНК! Догадка осветила разум, как вспышка молнии. Она схватила инструкцию.

Тропинка спрятана в лощине, она по дну ее ползет.

Ты попадешь в земельный фонд, тропа к речушке приведет.

Первая буква в начале строки — или А, или Ц, или Т. Взятые вместе, первые буквы строк читались как ТТАТАТАЦТТ. Последняя буква в строке — либо Г, либо Т: ТТГГТТТТГГ.

Первые и последние буквы образуют две короткие генетические последовательности.

Это же праймеры — начало и конец генетической цепи!

Мэгги завороженно смотрела на светящиеся грибы. Лиам спрятал сообщение в грибах — в этом не оставалось никаких сомнений. Он зашифровал послание в их геноме.

Джейк проснулся на диване одетым, его разбудил звонок телефона. Заснул, как провалился в черную дыру, где не было места сновидениям. Рука нащупала мобильник на кофейном столике. Шесть тридцать утра. Джейк узнал номер, но код города — 202 — означал, что звонили из Вашингтона.

— Алло?

В трубке раздался женский голос:

— Профессор Стерлинг? Не кладите трубку. С вами через минуту будет говорить заместитель советника по национальной безопасности.

Секретарша отключилась.

Лоуренс Данн? Вундеркинд от внешней политики, один из немногих предсказавший и быстрый развал СССР, и не менее быстрый подъем Китая? Джейк встречался с Данном всего лишь раз, на приеме научного совета Министерства обороны, незадолго до того, как последнего назначили замом советника по нацбезопасности. Данн умел себя подать, производил впечатление исключительно умного человека, но Джейку он все равно не понравился. Опыт бывшего военного подсказывал, что гражданских лиц в составе органов национальной безопасности легко заносило в опасную сторону. Людям, которым не доводилось порезаться самим, нельзя доверять жонглировать ножами над головами других. Данн был из числа таких жонглеров.

— Профессор Стерлинг?

— Слушаю.

— Лоуренс Данн. У меня сейчас дел невпроворот, так что не будем ходить вокруг да около. Вы работали бок о бок с Лиамом Коннором, верно?

— Да.

— Он когда-либо упоминал о человеке по имени Хитоси Китано?

— Это тот, что миллиардер? Нет. А что?

Наступило молчание.

— Нужно, чтобы вы приехали в Форт-Детрик. Не откладывая.

— Зачем?

— Сейчас нет времени на объяснения. Наш сотрудник позвонит и организует ваше прибытие.

— Хорошо, но зачем такая…

— Профессор Стерлинг, я тороплюсь, но хотел бы лично подчеркнуть один момент. На сегодняшний день любые беседы между вами и Лиамом Коннором являются секретными сведениями, которые надлежит обсуждать только с уполномоченными на то лицами. Вам понятно?

В дверь Джейка постучали. Он двинулся к ней, прижимая телефон к уху.

— Я бы не сказал, что мне все понятно. Почему вы…

— Прошу вас, профессор, не спорьте. Мы все обсудим при личной встрече.

Звонивший отключился.

Джейк открыл дверь.

На пороге стояла Мэгги, в руках — инструкции к поиску «почтового ящика» и деревяшка со светящимися грибами. Она устала, замерзла и была напугана.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала она.

День четвертый

ЧЕТВЕРГ, 28 ОКТЯБРЯ

Китано

19

Сопровождаемый компанией агентов секретной службы и личных секретарей, Лоуренс Данн небрежно кивнул офицеру нью-йоркской полиции. Полицейские оцепили несколько кварталов вокруг больницы «Бельвю», от Второй авеню на востоке до Ист-ривер на западе и от 25-й улицы на севере до 30-й — на юге. Часы на смартфоне показывали 06:49. Лучи восходящего солнца высветили верхние этажи небоскребов Мидтауна. Данн только что прибыл из муниципалитета. Мэр, его люди и Управление по чрезвычайным ситуациям делали все возможное, чтобы не допустить паники и подготовиться к наихудшему варианту развития событий. Данн сбежал из мэрии, как только предоставилась возможность.

По пути в больницу он позвонил Стерлингу. По рекомендации Данна, после его стычки с Коннором два года назад, ФБР приглядывало за стариком, на случай если тот кому-нибудь проболтается об узумаки. Против него не обнаружилось никаких улик, но прогнозы подсказывали, что наиболее вероятным доверенным лицом старого профессора мог стать Джейк Стерлинг. Данн понадеялся, что истину можно будет узнать позже, когда Стерлинг прибудет в Детрик. Оставалось установить, где находится второе лицо, кому Лиам Коннор мог доверить тайну, — Мэгги Коннор.

Через квартал возник еще один, более плотный заслон, на этот раз из военных. Яркий свет прожекторов превратил раннее утро в полдень. Отряд реагирования на химические и биологические инциденты действовал точно по инструкции — перекрыл доступ в больничную палату, установил воздухонепроницаемый шлюз и ввел карантин на остальной территории больницы. Комплекс оперативных мер, призванный остановить распространение узумаки, был внедрен в основном стараниями Данна. Шесть лет назад, до того как он начал работать в Совете национальной безопасности, правительство не принимало угрозу узумаки всерьез. Грибок держали под замком, и в 1972 году, когда Никсон отказался от применения биологического оружия, споры запечатали в контейнере. В 1979 году Джимми Картер упрятал их еще дальше, передав контейнер в руки женщины — Франсез Латтерелл, похоронив его в Министерстве сельского хозяйства, организации, решавшей сугубо гражданские задачи. Последние двадцать лет споры хранились в охлажденной герметичной стальной камере.

После настойчивого лоббирования со стороны Данна, других политических тяжеловесов и группы ведущих экспертов по биологическому оружию печати с камеры сняли, и началась вторая жизнь узумаки. В лаборатории четвертого класса, самой надежной среди тех, что использовались специалистами по сорнякам из МСХ, на основе грибка вывели культуру и секвенировали ДНК. Узнав об этом, Коннор пришел в бешенство. Он ворвался в кабинет Данна, накричал на него, обозвал систему контрмер ящиком Пандоры. Если об этом пронюхают китайцы, разойдутся не на шутку. Узумаки способен вызвать гонку биологических вооружений между двумя державами, еще более шизоидную, опасную и разрушительную, чем гонка ядерных вооружений с Советами несколько десятилетий назад.

Коннор ошибался. Китайцам нельзя верить — в этом Данна никто не мог разубедить. Программа срочных мер противодействия — виртуозный ход. Две из семи японских субмарин с цилиндрами узумаки на борту так и не были обнаружены. Одна, по некоторым сведениям, затонула на недосягаемой глубине где-то между Гавайями и Калифорнией, но куда делась вторая, никто не знал. И неизвестно еще, что китайцы раскопали на территории отряда 731. Достаточно обнаружить одну-единственную уцелевшую спору. Вырастить из нее гриб — не уран обогащать: для этого не требуются ни высокотехничные центрифуги, ни импортированный урановый концентрат, ни макеты гражданских предприятий для обмана наблюдения со спутников. Китайцы могли давным-давно воссоздать узумаки. Может статься, что Америка будет пребывать в полном неведении вплоть до того дня, когда препарат пустят в действие. Китайцы способны передать его Северной Корее, Северная Корея загнать Аль-Каиде, а те — выпустить в крупном американском городе.

Это может стать крупнейшей — и последней — для человечества террористической атакой!

Данн спешил к вертолету, лопасти которого уже начали вращаться. Свита по его приказу приотстала. Вертолетную площадку устроили прямо посреди шоссе. Машину заправили и подготовили к полету в Форт-Детрик. Воздушное пространство в радиусе пятидесяти миль по маршруту следования очистили от всех летающих объектов и на прикрытие подняли пару истребителей-перехватчиков.

Данн заметил Сэди Толофф, руководителя исследовательских работ отдела зарубежных сорняков МСХ и начальницу программы мер противодействия узумаки в Форт-Детрике. Он хорошо знал Сэди. Ее черты — привлекательная внешность, подстриженные под «пажа» светлые волосы — выглядели несколько эксцентрично и не дотягивали до классического канона красоты. Фигура жилистая и щуплая, как у дохлого интеллигента, но впечатление обманывало — в колледже Сэди бегала на средние дистанции и держала себя в отличной форме. Свою докторскую диссертацию по совместной эволюции носителя и патогена у злаковых растений она защитила двадцать лет назад. Данн был знаком с сотрудницей много лет, лично утвердил ее последнее повышение по службе, а четыре года назад даже недолгое время ходил в ее любовниках. Они быстро поняли, что не подходят друг другу. Для обоих работа затмевала все остальное. Когда ветер перенес через Атлантический океан из Африки споры цитрусовой гнили, первыми на угрозу отреагировали Толофф и ее команда. В узком кругу посвященных ее называли королевой узумаки.

Перекрикивая шум лопастей, Толофф деловито доложила:

— Контейнер для опасных материалов с тройной герметизацией содержит образцы крови, слюны и кала, взятые у жертвы с Таймс-сквер, а также пробы воздуха на предмет обнаружения спор. Индивидуальные контейнеры запечатаны внутри камеры из молибденовой стали, способной выдержать любой удар, кроме разве что ящерного взрыва. Если вертолет упадет, герметичность камеры не нарушится, что бы ни случилось. — Сэди махнула в сторону четырех человек, несущих контейнер: — Двое из НИИ инфекционных заболеваний сухопутных войск и двое из моей команды в МСХ. — Она нахмурила брови. — Вояки считают спецов по сорнякам чуть ли не пидорами. Простить не могут, что командовать парадом назначили не их.

Данн кивнул. НИИ инфекционных заболеваний СВ США занимался смертельными для человека патогенами вроде оспы и лихорадки Эбола. Министерство сельского хозяйства боролось с завезенными извне патогенами растений. Им редко доводилось взаимодействовать, однако узумаки затрагивал интересы обеих организаций.

— До драки пока не дошло? — спросил Данн.

— Все только начинается. Кровь еще прольется.

— Ты выглядишь измученной.

— Со мной все в порядке. Но я буду себя лучше чувствовать, когда прибудем в Детрик. — Сэди потерла лоб ладонью. — Что творится, Лоуренс? Сначала эта сумасшедшая убила Коннора, потом вколола нечто чертовски похожее на узумаки японскому мальчишке и выбросила его на Таймс-сквер. Где она взяла препарат?

— Понятия не имею. Мы пока не установили, кто она такая. Ее могли подослать китайцы, но действий в одиночку тоже нельзя исключить.

— Зачем ей было убивать Коннора?

— Старик многое знал об узумаки. Может быть, она хотела вырвать информацию под пыткой — как правильно использовать препарат, какие у нас есть меры защиты.

Толофф покачала головой:

— Это невероятно! С внучкой Коннора кто-нибудь говорил?

— Ты с ней знакома?

— Мир грибников невелик. Мы все друг с другом знакомы.

— К сожалению, мы ее пока не нашли. Она уехала из дома сегодня утром, и с тех пор ее никто не видел.

К ним подошел пилот.

— Разрешите обратиться? Вылет через две минуты.

Данн взглянул на разгоняющийся вертолетный ротор. Надо бы сесть и подумать в спокойной обстановке, без телефонных конференций и планерок, только где взять время?

— Сколько времени займет полет?

— Примерно полтора часа. Полетите с нами?

20

Джейк быстро ехал по дороге, огибавшей университетский городок. Присыпанные снегом улицы и дорожки непривычно безлюдны, на въездах — посты полиции. Обычно в это время — двенадцать минут девятого — уже начинались первые лекции.

Джейк продолжал путь на восток по шоссе номер 366 мимо университетских садов с ровными рядами яблонь. Иней разрисовал поля узорами, белые ветки сверкали в лучах фар. Пасторальная красота навевала умиротворенность, словно утро ничем не отличалось от других.

Рядом на месте пассажира сидела Мэгги со светящимися грибами на коленях. Вид — деловитый, сосредоточенный и целеустремленный, но в то же время отстраненный, словно вокруг нее выросла невидимая стена.

Сзади Влад Глазман держал в правой руке забытый кусок фруктового пончика. Влад всегда садился на заднее сиденье по причине, которую либо не мог, либо не хотел объяснить. Десять минут назад Джейк буквально выволок его из постели, налил в стеклянную банку чуть теплого кофе, который нашел на плите, и схватил из холодильника пончик. Влад, мягко выражаясь, не любил вставать рано, и, чтобы прийти в себя, ему требовались лошадиные дозы кофеина и сахара. Он наотрез отказывался читать утренние лекции. Подъем раньше одиннадцати утра в его глазах приравнивался к преступлению.

Джейк подождал, пока Влад подзарядится и нейроны в мозгу приятеля заработают на полную мощность, после чего рассказал об открытии.

Влад промолчал, казалось, целую вечность. Наконец он проглотил остатки кофе и наклонился вперед.

— Если я все понял правильно, это Коннор рассказал тебе о японском супероружии, как там его…

— Узумаки.

— Вот-вот. Гриб, способный погубить весь мир, спрятали в маленьких латунных цилиндрах и раздали семерым японским воякам.

— Все верно.

— И тут вдруг лично тебе звонит Данн и заводит — ты совершенно уверен — разговор об узумаки. Однако ты ни сном ни духом не упоминаешь в разговоре с ним о других грибах — светящихся. Тех, что вы нашли под кучей камней.

— Тоже верно.

— Новый гриб, возможно, содержит тайное сообщение в своем геноме. — Влад облизал с пальцев остатки фруктового желе. — С ума сойти. Не история, а часы с кукушкой.

— Влад, кончай. Эта женщина пытала Лиама, чтобы тот все рассказал.

— Знаю, знаю. Но он спрыгнул с моста и ничего не выдал. — Русский ученый потер виски ладонями. — И ты во все это веришь? На полном серьезе?

— Да.

Влад сделал глубокий вздох и качнул головой:

— Тогда я тоже верю.

Джейк и Мэгги не хотели втягивать Влада, но не могли обойтись без помощи человека, имеющего выход на генетическую лабораторию. Кампус оцепили, и доступ к Корнелльскому центру биоресурсов, где Мэгги обычно производила секвенирование ДНК, был закрыт. Джейк вовремя вспомнил, что Влад однажды упоминал о приятеле с генетической лабораторией на дому.

— Помните, что мой знакомый из Агентства по сокращению военной угрозы говорил о стычке между Данном и Коннором? — произнес с заднего сиденья Влад. — До него дошли слухи о секретных разработках биологического оружия в НИИ инфекционных заболеваний СВ США и Министерстве сельского хозяйства. О них знал лишь очень узкий круг лиц. Теперь все сходится. Вот почему Коннор так разбушевался. Должно быть, создавали какой-нибудь комплекс мер противодействия.

— Зачем Лиаму было волноваться по этому поводу? — спросила Мэгги.

— Ясно зачем, — ответил Влад. — Твой дедушка еще в пятидесятые годы открыл закон Коннора — принцип оборонной асимметричности. Изобретение средства защиты равняется созданию оружия.

— Что-то я не понимаю.

— Во время вьетнамской войны мы, то есть вы, американские военные, собирались тайно использовать в Лаосе бациллы оспы. Спросите, почему? Американцам делались прививки, а северным вьетнамцам нет. Оспа являлась эффективным оружием, потому что у нас имелось средство защиты, которого не было у вьетнамцев.

— Точно так же дело обстояло с узумаки, — подхватил Джейк. — До появления пенициллина в Японии японцам ничего не угрожало. А вот американцам узумаки нес погибель. Потом пенициллином стал пользоваться весь мир, и узумаки стал одинаково опасен для всех.

— Правильно! — воскликнул Влад. — Но если бы наши ученые в Форт-Детрике нашли противоядие…

— …то по закону Коннора узумаки снова превратится в оружие, — закончил Джейк. — На этот раз мы бы контролировали его применение до тех пор, пока, разумеется, оставались единственными в мире владельцами противоядия.

— Идеально! Шах и мат!

Мэгги покачала головой:

— Это же чистое безумие! Неужели Лиам всерьез опасался, что США способны применить биологическое оружие?

— Еще как опасался! — с жаром сказал Влад. — Коннор наблюдал за развитием событий с пятидесятых годов до наших дней. И не только во Вьетнаме. Один из планов вторжения на Кубу предусматривал боевое применение ботулина. В те дни председатель Объединенного комитета начальников штабов Лайман Лемницер агитировал за этот вариант, как записной сумасшедший. Существовал также план заражения гидрокостюма Фиделя Кастро ядовитым грибком. Оперативные наработки исчислялись сотнями.

— Все это происходило десятилетия назад, — возразила Мэгги.

— В мире все движется по кругу. Сильные ослабевают. Слабые набирают силу. Напуганные люди неразборчивы в средствах.

— Но у кого сегодня достанет мощи, чтобы напугать нас до такой степени?

— Если глядеть глазами Лоуренса Данна, то у Китая, — возразил Джейк. — Данн — параноик с правым уклоном. Вся его репутация основана на китайской угрозе. Он убедил половину администрации, что к 2015 году китайцы превзойдут нас в военной сфере.

Мэгги, нахмурившись, откинулась на спинку.

— Однако Лиам, даже имея полное представление об узумаки, все равно выступал против замыслов Данна. Это не объясняет, зачем понадобилось его пытать. Допустим, он все рассказал — какой ей прок от подобных сведений?

— А что, если она из Гуанбу, китайской секретной службы? — предположил Влад. — Уж кто-кто, а они поверят, что США разрабатывали вариант нанесения первого биологического удара.

— Но ведь мы силы добра, разве не так? — спросила Мэгги.

Влад мрачно ухмыльнулся:

— Так принято считать, но некоторые живут по своим понятиям.

Машина свернула направо и остановилась на стоянке университетского гербария патологии растений.

— Вот мой второй дом, — сказала Мэгги. — Мы раньше занимали помещения в корпусе биологии, в главном городке, но нас оттуда выжили. Никому больше нет дела до реальных образцов. Все только и говорят, что о геномике.

Джейк вышел из машины и внимательно осмотрел окрестности. Мэгги ключом открыла входную дверь. Вдоль здания шла гравийная дорожка, с трех сторон его окружали поля, чуть дальше виднелся лес. Безлюдность внушала Джейку тревогу. Солдатская сметка подсказывала, что лучшего места для засады не найти.

Влад вывалился с заднего сиденья. Он задрал штанину на левой ноге и достал из носка короткоствольный пистолет.

— Я пока здесь побуду, — предложил он. — Посторожу.

Приемная выглядела свежо и приветливо, посетителей манили диваны и кресла.

— Сюда, — скомандовала Мэгги, подводя Джейка к двери за стойкой. Она вела в большое помещение, тридцать футов в ширину и сто в длину, заставленное унылыми бурыми стеллажами. Комната смахивала на безликий заводской бокс с бетонным полом. В ней витал какой-то странный запах.

— Уютно тут, — съязвил Джейк.

— Помещение не для этого предназначалось, — ответила Мэгги. — Здесь раньше держали хищников. В прошлом году прислали рабочих, они демонтировали клетки, почистили полы пескоструйным аппаратом, и мы переехали. — Она постучала костяшками пальцев по металлическому стеллажу. Звук отозвался эхом. — В каждом шкафу — тысячи разложенных в соответствии с их типом образцов грибной флоры. В общей сложности — больше четырехсот тысяч.

— Грибной мавзолей, — пошутил Джейк.

— Можно и так сказать.

Мэгги провела спутника в небольшую лабораторию с микроскопами и оборудованием для подготовки и проверки образцов. Она соскоблила несколько крошек светящегося грибка на кусочек белой фильтровальной бумаги.

— Знаешь, как это делается? Когда-нибудь сам занимался молекулярной биологией?

— Нет. Я больше по части кремния.

— Никаких особых премудростей. Это коммерческий комплект для извлечения ДНК. Сначала растираем гриб в буферном растворе, — Мэгги взяла ступку и пестик, — чтобы разрушить клетки. Затем с помощью химикатов отделяем белки и извлекаем ДНК.

Нам требуется обнаружить ГРП, или, как мы его называем, «генетическое руководство пользователя» данного грибка — искусственно удлиненную ДНК, вставленную в геном. Лиам, чтобы изменить организм, всегда использовал ГРП, чтобы другие могли определить, какие были произведены генные модификации, что они дают и кто их автор. Если уж корежить молекулярное программирование организма…

— …то лучше подписаться под содеянным, — закончил за нее Джейк.

— Я вижу, он тебе рассказывал о ГРП.

— Только в общих чертах.

— Хорошо, тогда вот тебе курс для продвинутого пользователя. Чтобы извлечь информацию, достаточно иметь короткие генетические последовательности в начале и конце ГРП, которые называют праймерами. Лиам включил их в инструкцию по поиску «почтового ящика» в виде начальных и последних букв каждой строки. Если есть праймеры, решение задачи становится совсем легким. Справится даже физик.

Джейк наблюдал за четкими, экономными движениями женщины — ни одного лишнего жеста. У него возникло странное ощущение, похожее на дежа-вю. Точно такие же движения были у Лиама, когда тот работал в своей лаборатории.

— Я тут вот о чем подумала, — вновь заговорила Мэгги. — Этот гриб узумаки, который японцы использовали в качестве оружия, должно быть, появился откуда-то еще.

— В смысле?

— Японцы не могли вырастить его на пустом месте. Они где-то обнаружили его готовым.

— Может быть, он водился только в Японии?

— Вряд ли. Растения-носители и паразиты всегда эволюционируют вместе. Кажется, Лиам говорил, что этот грибок поражает кукурузу? Кукурузный грибок следует искать там, где растет кукуруза, — в Мексике, Южной Америке. А теперь слушай — мой дед провел массу времени в этих местах. Изучал, как грибные споры переносятся птицами и мигрирующими бабочками. Например, данаида монарх каждый год совершает полеты за тысячи миль из США до самой Мексики. Но Лиам так ничего и не опубликовал. Из-за этого я всегда принимала его за идеалиста. А вдруг он искал что-нибудь еще, связанное с узумаки, о чем не хотел мне говорить?

— Думаешь, если он сделал открытие, то закодировал информацию о нем в ДНК?

— Не исключено. — Мэгги поднесла к свету маленькую микроцентрифужную пробирку с прозрачной жидкостью. — Готово! Можно секвенировать.

Через несколько минут они вышли на улицу. Влад с пистолетом в руках ждал у машины.

— Все спокойно? — спросил Джейк.

— На меня напал фазан, но я отбился.

Мэгги вручила Джейку пробирку с ДНК.

— Вы двое поезжайте, а я останусь. Без меня обойдетесь.

— Как? Почему?

— Хочу проверить сигналы тревоги службы здоровья животных и растений Министерства сельского хозяйства. Нет ли чего похожего на узумаки? Если обнаруживают опасный патоген, об этом всегда объявляют. В гербарии у меня остались все записные книжки, которые Лиам вел во время путешествий. Я хочу просмотреть его записи из Южной Америки, особенно Бразилии.

— Я не собираюсь оставлять тебя здесь одну, — заявил Джейк.

— Женщина, которая преследовала Лиама, давно уехала. Она в Нью-Йорке, Бельвю.

— Какая разница! Ты не…

— Оставайся со мной, если хочешь. Поможешь искать. Влад сам может отвезти ДНК.

Влад покачал головой:

— Увы! Я не умею водить.

— Он даже пассажиром ездить боится. А к самолету не подойдет и на пушечный выстрел. Поехали с нами.

— Джейк, я здесь как в крепости. Всего две двери, и обе армированы сталью.

Джейку идея не понравилась, но он видел в глазах Мэгги непреклонную твердость деда. Она не уступит, если только Джейк не затолкает ее в машину силой и не свяжет по рукам и ногам.

— Отдай ей пистолет, — предложил Джейк.

Влад передал оружие Мэгги.

— Смеешься? Я ни разу в жизни не стреляла.

— Это очень просто, — откликнулся Влад. — Как фотоаппарат — направляешь на объект и жмешь на спуск.

21

Вертолет с опасным грузом на борту летел на высоте трех тысяч футов над окрестностями города Фредерик в штате Мэриленд. Данн смотрел в иллюминатор на ряды домов и пересечения улиц с утренними пробками. Восемь утра — час пик. Данн невольно подумал, какой безумец решил разместить центр биологической войны, место хранения самых опасных веществ, когда-либо созданных человеком или природой, в Форт-Детрике. Такой объект не должен мозолить глаза, место ему — где-нибудь в пустыне или каньонах Южной Дакоты. А он находится посреди второго по величине города штата, всего в пятидесяти милях от Вашингтона. Если узумаки вырвется на свободу, командный пункт по борьбе с угрозой волей-неволей придется устроить в Детрике.

Вертолет заложил вираж над караульным помещением у северных ворот базы. Внизу проплыл «микрофон» — стальной шар высотой в четыре этажа, который в пятидесятые и шестидесятые годы использовался для проверки эффективности рассеивания и распыления боевых биологических веществ. Начиная с сороковых годов двадцатого века Детрик служил главным центром исследования химического и биологического оружия в США, но с запретом на биологическое оружие в 1972 году потерял свое значение. Теперь он — в немалой степени стараниями Данна — переживал новый период стремительного роста. Двойной прокол — атака летчиков-смертников 11 сентября и бациллы сибирской язвы, обнаруженные в почтовом конверте, — вернули биотерроризм на повестку дня Совета по национальной безопасности. На участке в тысячу двести акров новые здания росли не по дням, а по часам, образуя самый крупный в Штатах сгусток лабораторий третьей и четвертой степени биологической безопасности. Среди них находился и руководимый Толофф абсолютно секретный объект по исследованию и разработке мер противодействия узумаки.

Толофф сидела впереди, отдавая распоряжения наземной команде по встрече груза. Второй пилот отстегнул ремни и подошел к сиденью Данна. Он опустился на колено и прокричал поверх рева двигателей:

— Сэр, мне приказано передать вам сообщение из офиса советника по национальной безопасности, ничего не искажая: «Бери свою задницу в руки и немедля двигай в Белый дом».

Данн не смог сдержать улыбку. Его начальник, советник по национальной безопасности Марвин Алекс, был ветераном вашингтонских коридоров власти. Он служил в Госдепе и Минобороны и при демократах, и при республиканцах. Забористые выражения считались у него частью «стандартной операционной процедуры».

— Прикажете передать ответ, сэр?

— Скажите, что пожму ему руку через два часа.

Данн уже распорядился запустить протокол и — серию нарастающих мер на случай вспышки эпидемии. Пока наличие узумаки в организме японского мальчишки не подтверждено, они находились на второй ступени. Согласно ее протоколу, Центр по контролю заболеваний и профилактике, НИИ инфекционных заболеваний СВ США и прочие федеральные агентства с длинными названиями без шума начинали подготовку к реагированию в полном масштабе — словно гигантский зверь пробуждался от спячки накануне великой битвы в Армагеддоне.

Данн открыл лэптоп и вывел на экран две фотографии молодой китаянки. Одна — с камеры наблюдения на мосту в Корнелльском университете. Другая была сделана случайным свидетелем на Таймс-сквер.

«Кто же ты такая?»

Два года назад Данн вместе с небольшой группой экспертов по биологическому оружию и эпидемиологов отработал несколько максимально неблагоприятных вариантов развития событий с применением узумаки: террористы завладевают одним из потерянных цилиндров либо китайцы раскапывают патоген в Харбине и решают нанести обезоруживающий удар. В отсутствие эффективной терапии или вакцины, на разработку которых уйдут месяцы, если не годы, число погибших даже в случае распространения узумаки из одной точки могло составить несколько миллионов. Катастрофу вселенских масштабов способен вызвать даже агент-одиночка.

Данн соскочил с сиденья, как только вертолет коснулся земли у главного корпуса НИИ инфекционных заболеваний СВ США. Толофф уже выкрикивала приказы наземной команде. Данн проводил взглядом тележку с герметичным контейнером и быстрым шагом отправился вслед за Толофф к святая святых Форт-Детрика.

Сэди указала на здание из красного кирпича впереди.

— Через час будем точно знать, насколько глубоко мы увязли в дерьме. Вскроем камеру в зоне третьей категории, потом опечатанные контейнеры с образцами переправят в зону четвертой категории. Я буду руководить всеми дальнейшими действиями оттуда.

Данн взял ее за руку.

— Я через пару минут буду на проводе с президентом. Он потребует дать прогноз, каким бы тот ни был.

Сэди промолчала. Ее искаженное от напряжения лицо говорило само за себя.

22

За окнами машины проплывал один полуразрушенный дом за другим. Дворы завалены брошенными сельхозинвентарем, автодеталями и стиральными машинами. Дорога Баффало-роуд пролегала всего в десяти милях от Итаки, но казалось, что они попали на другую планету. В центре штата Нью-Йорк по-прежнему обитала сельская беднота с редкими вкраплениями пришедших в упадок поселков промышленных рабочих. Итака выглядела аномалией, университетской Меккой, собравшей у северной оконечности Аппалачей двадцать тысяч высоколобых ученых-преподавателей и представителей богемы.

Влад наклонился вперед.

— Не гони. Я хочу дожить до старости.

— Скорость нормальная, — возразил Джейк. Он бросил взгляд на спидометр — семьдесят миль в час. Ничего страшного, если только за гребнем холма не попадется навстречу трактор.

— Ну что тебе стоит? — канючил Влад. — Из меня правда получится хороший пенсионер.

Джейк, не отпуская педали газа, промчался мимо заброшенной фермы — дырявая крыша дома просела, окна заколочены прогнившими плитами ДСП. Стопка ржавых колесных дисков рассыпалась во дворе, словно жетоны для покера по игорному столу. Позади дома виднелся элеватор с обрушившейся передней частью — наружу, как ребра доисторического животного, торчали железные обручи.

— Что заставляло людей жить здесь, когда можно было найти другое место? — спросил Джейк.

— Здесь можно пострелять — никто не помешает. — Влад любил оружие. Однажды полиция Корнелла арестовала его, получив анонимный звонок, что какой-то чудак открыл пальбу в ущелье Каскадилья.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил его полицейский.

— Стреляю по камням.

— Почему?

— Камни не стреляют в ответ.

Влад похлопал Джейка по плечу.

— Теперь точно тормози. Приехали.

Джейк остановил машину за новеньким черным «кадиллаком-эскалэйдом». Дальше шли пешком. Между каменными ступенями проросли сорняки. На первый взгляд дом Харпо ничем не отличался от окружающих. Во дворе, как и у соседей, громоздился всякий хлам, но технологический уровень отбросов выглядел совсем другим — компьютерные серверы, неисправные мониторы. Некоторые предметы Джейк вообще не смог опознать — они походили на обломки оборудования, которое он видел в биолабораториях: центрифуги, нагреватели, термоциклеры. Он с удивлением обнаружил даже синтезатор ДНК.

— Не стоит говорить им, зачем нам понадобился анализ. Согласен? — спросил Джейк.

— Не волнуйся. Он и спрашивать не станет.

В дом вела новенькая дверь. Джейк догадался по коричневому виниловому покрытию, что дверь сделана из арматурной стали. Помимо обычного замка с круглой ручкой вход охраняли два ригельных запора и небольшая камера наблюдения в черном сетчатом колпаке.

Дверь открылась прежде, чем они успели постучать. На пороге появился здоровенный широкоплечий детина. На нем были тренировочные штаны, желтые резиновые сандалии и футболка с рекламой кембриджского бара «Плуг и звезды». В руке верзила держал батончик «Сникерс».

При взгляде на него легко было понять, откуда он приобрел кличку Харпо,[19] — голову украшала похожая на парик копна кучерявых светлых волос.

— Это и есть Джейк? — спросил парень. — Тот, что делает ползунчиков?

— Он самый.

Парень пригласил их в дом широким, компанейским жестом, выглядевшим странно на фоне нешуточных мер безопасности. Он одной рукой приобнял Джейка за плечи.

— Я тащусь от твоих малышей роботов. Вот бы достать парочку! Продашь? Я пытался вымутить их у Бориса Баденова,[20] — кивнул он на Влада, — но он не поддается.

Посерьезнев, Харпо снял руку с плеча Джейка.

— Нет, правда, ты подумай. Можно хорошо заработать — двести баксов за штуку, как нефиг делать. Технофилы только о них и говорят. А если научишь микроботов отплясывать «макарену» под запись, можно снять в пять раз больше. Ну, что скажешь? Договоримся?

Джейк отказался немного резче, чем хотел. Он и без того был на взводе. Ему не терпелось закончить секвенирование ДНК и вернуться к Мэгги.

Харпо и не подумал обижаться.

Внутреннее убранство дома находилось в резком контрасте с видом, открывавшимся с улицы. В гостиной много света и довольно чисто, но совершенно никакой мебели. Вместо нее комната была заставлена компьютерными серверами, по большей части черного цвета.

— «Блейд-систем с7000» от «Хьюлетт-Паккард» не угодно? — спросил Харпо, похлопав по отключенной серверной стойке. — Дешево отдам. Мне они больше ни к чему. Я тут раньше интеллектуальным анализом данных занимался. Мы составляли профиль клиента, анализируя его блуждания по Интернету, но теперь этим все занимаются. Хочешь снять сливки, будь первым. Продавай то, чего не предлагает никто другой. — Парень улыбнулся. — Как я сейчас.

— И что ты продаешь?

— Ты слыхал о «рынке тщеславных изданий»? К примеру, ты написал книгу, а крупные издательства воротят нос. За определенную плату издательство для честолюбивых авторов твою книгу напечатает тиражом в сто, тысячу экземпляров — сколько оплатишь. Автор раздает их друзьям и знакомым, корчит из себя корифея. Я тоже обслуживаю честолюбцев, но публикации делаю в ДНК.

— Как это?

— А так: публикация с помощью ДНК способна увеличить тираж до астрономических размеров. Любое сообщение можно закодировать в ДНК, пропустить через ПЦР и отправить заказчику миллиард экземпляров. — Харпо поднес к свету небольшую склянку с прозрачной жидкостью: — Этот шедевр отправляем сегодня.

— Глупости! Кто станет платить за такую ерунду?

— Заказчиков — пруд пруди: несостоявшиеся поэты, новеллисты. Одна женщина заказала шесть миллиардов экземпляров своей поэмы, по одному для каждого обитателя Земли. Вонючая, кстати, получилась субстанция, хотя там и шла речь о каллах да лилиях. Еще один двинулся умом на религии — попросил закодировать Нагорную проповедь. Носит с собой маленький пульверизатор, как для одеколона. Где ни появится — побрызгает. Я таким образом распространяю мир и радость, говорит. А мне что? Деньги-то идут.

Харпо провел их по коридору мимо двери в туалет и входа в другую комнату, где, как понял Джейк, когда-то находилась главная спальня. Дверь сняли с петель и заменили рядами прозрачных занавесок из пластика.

— Это от пыли, — пояснил их провожатый. — А вот и мой домашний заводик.

Джейк оторопел. Он ожидал увидеть какие-нибудь химические стаканы и пробирки, но открывшаяся ему картина поражала воображение. Бывшую спальню превратили в биолабораторию, оснащенную по высшему стандарту. Вдоль стен выстроились лабораторные столы с черным покрытием, над ними — ряды новеньких, сверкающих шкафов. На столах — стандартные инструменты современной биологической лаборатории: центрифуги, пипетки, шюттель-аппараты и шеренги реагентов. Если бы не кое-какие кустарные устройства, Джейк мог подумать, что находится в одной из сотен лабораторий Корнелльского университета. Как если бы гигантский кран вытащил целую комнату из корпуса технологии естественных наук и перенес ее на Баффало-роуд.

— Сколько же вы на все это угрохали?

— Не больше сорока штук, почти все добыто через «Доув-бид», интерактивный аукцион промышленного оборудования. Если дождаться, пока крякнется какая-нибудь биотехнологическая фирма, можно скупить оборудование по дешевке. Конечно, не сравнить с халявой во время обвала «Телекома» несколько лет назад, но тоже неплохо. Остальное сам сделал. Это ж не ядерный реактор. Циклер для ПЦР — та же мультиварка, если разобраться. — Харпо повернулся к Владу: — Ну что, русский засранец? Надеюсь, ты привел повелителя роботов-козявок не для того, чтобы я оживлял его прозу?

— Готов потрудиться? — спросил Влад, держа в поднятой руке пузырек с ДНК, взятой из светящегося гриба Лиама. — Нужно секвенировать.

— Концентрация?

— Неизвестно.

— Гомогенность?

— Понятия не имею.

— Длина цепи?

— Не знаю.

— Но последовательность праймеров хотя бы имеется?

Влад утвердительно кивнул.

— Сроки?

— Прямо сейчас.

Харпо взял пузырек и повернулся к Джейку:

— Значит так, приятель. Двести баксов в час плюс расходные материалы. Хронометраж без бумаг. Оплата — наличными. Никаких чеков, карт «Виза» или «Мастеркард». И Боже упаси предлагать «Американ экспресс».

23

Первое упоминание об узумаки, которое Мэгги нашла в записных книжках Лиама, было датировано 1953 годом. Она сидела на бетонном полу гербария, разложив вокруг дедовские тетради. Мэгги нашла их в кладовке, где хранились личные записи всех светил микологии. Картонные ящики громоздились до потолка, в воздухе витал аромат медленно, но неотвратимо умирающей бумаги. Женщина нашла коробки с тетрадями деда, вытащила из кладовки и теперь с трепетом в сердце перебирала, разыскивая заметки о путешествиях в Южную Америку и Бразилию. Записные книжки были сложены не по порядку, приходилось открывать и читать каждую.

По сторонам возвышались ряды семифутовых стеллажей с образцами грибной флоры. Сильно пахло нафталином, от которого дохли табачные жуки — заклятые враги архивариуса. Ее дед любил копаться в этих шкафах, провел здесь полвека. В гербарии хранились все его находки, сотни обнаруженных и классифицированных им образчиков. Профессор исколесил весь мир в поисках новых видов грибов. Почти в каждом уголке мира у него имелся знакомый эксперт-миколог — иногда ученый, иногда обычный фермер. Но чаще всего он летал в Бразилию. Как-то раз он взял с собой семнадцатилетнюю Мэгги. Внучка поразилась, увидев, сколько у деда знакомых. Казалось, друзья ждали его повсюду, в каждой провинции, да не просто друзья, а отменные знатоки местной грибной флоры.

Бразилия запомнилась и по другой причине. В Сан-Пауло проживало почти миллион выходцев из Японии. В городском районе под названием Либердад ей показалось, что она вдруг очутилась на Дальнем Востоке. Лиам объяснил причину: в 1907 году Япония и Бразилия подписали договор, положивший начало переселению обедневших японских крестьян в Южную Америку для работы на кофейных плантациях. Мэгги видела потомков этих работников, которые превратились в самую крупную японскую диаспору в мире.

Запись, привлекшая внимание Мэгги, находилась на тридцать второй странице блокнота, помеченного 1953 годом. Дед писал в ту пору уверенным и четким почерком, у него еще не начали дрожать руки. Мэгги, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, принялась читать описание открытия:

«8/28/53

Спиралевидная морфология, поражает посевы в окт. — нояб., пускает корни на стерне кукурузы, оставшейся после снятия урожая. Фермеры его боятся. Говорят, из-за него в душу проникают духи. Духи? По их объяснениям, грибок вызывает галлюцинации и безумие.

Похоже, это он и есть. Предположительное название: Fusarium spiralis».

Мэгги пропустила тщательное описание фенотипа и попытку таксономии, или определения места данного вида в царстве грибов. Концовка записи все связывала воедино.

«Я спросил, не приезжали ли сюда японцы. Старик из деревеньки близ Порто-Алегре сказал, что небольшой отряд японцев побывал здесь в 1939 году. Сначала они распространили среди японских эмигрантов сообщение, предлагая деньги за необычные либо опасные организмы, в частности вредителей культурных растений. Гости назвались представителями японского Министерства сельского хозяйства, но им никто не поверил. Жители деревни заметили, что японцы ничего не смыслят в кукурузе и фермерстве. Методы культивации их тоже не интересовали. Они, однако, спрашивали, не болеют ли здесь люди.

Прошел слух, что приезжие — военные. Я спросил, брали ли они пробы. Крестьянин сказал, что брали. Наполнили сотнями образцов целый сундук. Довольные были. Крестьянину японцы не понравились — жестокие, говорит, бессердечные».

Мэгги полностью ушла в чтение, Вселенная съежилась до размера блокнотной страницы. Когда раздалась трель мобильника, она подскочила от неожиданности.

Звонил Джейк.

Мэгги рассказала ему о находке. Джейк сообщил, что Харпо с Владом выводят последовательность и через час должны закончить работу. Пообещал перезвонить еще раз.

Мэгги ввела название гриба — Fusarium spiralis — в поисковую строку базы данных грибной флоры. Полный ноль. В базе данных об этом виде не обнаружилось никакой информации. Лиаму всегда доставляло удовольствие находить новые интересные экземпляры грибов и делиться открытиями с коллегами, но этот он почему-то сохранил в тайне.

Женщина сделала еще одну попытку выяснить, не записал ли открытие на свое имя кто-либо другой. Ответ пришел быстро. Вид под названием Fusarium spirale в 2002 году зарегистрировал бразильский ученый, доктор Альберто Чагас из университета Сан-Пауло в соавторстве с доктором Сэди Толофф из Министерства сельского хозяйства США.

Сэди Толофф?!

Сотрудница МСХ не подходила под определение близкой подруги Мэгги, тем не менее они были знакомы и уважали друг друга, не один год обменивались мнениями по научным и организационным вопросам. Сэди, в отличие от многих других микологов, не увлекалась поисками новых видов. Спрашивается, каким ветром ее занесло в Бразилию, где она открыла новый чудной гриб?

Ответ напрашивался сам собой — она искала то же самое, что и Лиам.

Резкий щелчок заставил Мэгги вздрогнуть всем телом. Но это всего-навсего включился обогреватель. Мэгги не могла избавиться от чувства, что за ней следят, но приписывала его избытку адреналина или боязни. Подержав в руках пистолет Влада, она отложила его в сторону.

«Не пугайся, подруга, займись делом», — приказала она себе.

Мэгги прочитала описание Fusarium spirale. Гриб водился на севере Бразилии, поражал кукурузу и питательную среду других злаков. Вырабатывал сильные микотоксины: обычный фумонизин под названием В1, нефротоксин, поражающий почки, и еще один, похожий по составу на ЛСД, который находят в Claviceps, или спорынье. При попадании в организм микотоксины вызывали ряд симптомов — от маниакальности и галлюцинаций до закупорки кровеносных сосудов в конечностях, которая приводила к гангрене. Местные фермеры как один боялись даже подойти к «спиральке».

Гриб действительно был вреднющий, но не страшнее десятка других похожих видов, способных вырабатывать микотоксины. Что же в нем такого особенного? По словам Джейка, Лиам считал узумаки самым опасным патогеном, с которым он когда-либо сталкивался. Откуда взялись его смертоносные качества? Как японцы умудрились изменить природу грибка, если в то время о генетике никто даже не слышал?

Порыскав в базе данных, она нашла первую подсказку. Fusarium spirale оказался необычным субчиком, он обладал способностью к диморфии. Диморфические грибы могли существовать в двух совершенно разных морфологических состояниях, проявлять себя в совершенно непохожих друг на друга фенотипах наподобие гусеницы и бабочки. Глядя на них, ни за что не скажешь, что они относятся к одному и тому же виду.

В зависимости от среды Fusarium spirale мог быть спиралью, которая поражала и поедала кукурузу на полях. Эта форма гриба производила токсины, отпугивающие врагов, и размножалась половым путем, выпуская в воздух миллиарды спор, которые потом разносило ветром и осадками.

Вторая форма была намного проще — одноклеточный дрожжеобразный организм. Он быстро рос в жаркой, влажной среде — например, в организме теплокровных млекопитающих. Поселялся в пищеварительном тракте людей и птиц и был бесполым, размножаясь простым делением. Несмотря на быстрый рост, грибок оставался относительно безвредным и не выделял ядовитых токсинов, которые присутствовали в спиральной форме, потому что преследовал простую задачу — путешествовать внутри носителя, не вызывая дискомфорта, пока не появится возможность покинуть хозяйский организм с фекальными массами и начать новый жизненный цикл в спиральной форме.

Мэгги, рассматривая картинки спиралевидных образований, попыталась составить в уме полную картину. Как все-таки японцам удалось превратить этот гриб в оружие?

Диморфизм. Две формы. Одна смертельна, другая нет. В голове зашевелилась мысль, начатки понимания того, каким образом обычный грибок превратили в безжалостного убийцу.

Мэгги решила рискнуть и позвонить Сэди Толофф. Номер нашелся в старой потрепанной записной книжке, которую она, к счастью, не выбросила. Последний раз они встречались несколько лет назад на конференции в Торонто. Тем не менее Мэгги решила довериться коллеге.

Женщина открыла крышку мобильника и набрала номер. После первого же звонка связь оборвалась.

Она нажала отбой и попробовала еще раз. Ничуть не лучше. Что происходит с чертовой связью? Может быть, сеть перегружена из-за событий в больнице?

Мэгги попыталась дозвониться с обычного телефона в приемной. На этот раз после четырех сигналов линия переключилась на голосовую почту.

Мэгги оставила короткое сообщение:

— Это Мэгги Коннор. За меня не беспокойся. Все еще не могу поверить, что Лиам погиб. Мне нужно поговорить с тобой о Fusarium spirale. Перезвони, я все объясню.

Она повесила трубку. Обогреватель побурчал и отключился. В помещении стало тихо, как в склепе.

Внезапно Мэгги почувствовала себя страшно одинокой. Хоть бы Джейк вернулся поскорее!

24

В лаборатории Харпо царил хаос. По столам были разбросаны использованные наконечники пипеток и секвенирующий гель. Влад с Харпо закончили полимеразную цепную реакцию и теперь с помощью геля Сэнгера рассчитывали цепи. Они использовали обратную транскрипцию — технологию двадцатилетней давности. Джейк представлял себе порядок действий, но наблюдать за самими действиями не то же самое. Все равно что сидеть в старой монтажной комнате Голливуда с кусочками пленки, развешанными по стенам, следя за тем, как режиссер с помощником пытаются вылепить сюжет из отдельных кадров.

Влад уронил кювету и выругался по-русски.

Джейк заметил, что, несмотря на внешнее спокойствие, коллег буравят сомнения.

— Что-нибудь случилось?

— Немного напортачили, — ответил Харпо. — Удалось получить всего лишь фрагмент. Но мне кажется, я знаю, в чем загвоздка. Необходимо понизить температуру циклирования.

— Долго еще?

— По крайней мере час.

Джейк в раздражении расхаживал по дому. Он остановился у окна в задней части дома, посмотрел на лес, который подступал к самому двору. По участку бродила старая красавица гончая, собака с огромными ушами и черными пуговицами глаз. Она остановилась перед будкой с именем Дюк, написанным поверх входа, вздернула хвост и посмотрела на Джейка. Гавкнув для приличия, собака села и принялась чесать ухо задней ногой.

Интересно, подумал Джейк, разыскивает ли его АНБ. Ему заказали место на рейс из Итаки, самолет улетел несколько часов назад. Если проверить голосовую почту на домашнем телефоне, наверняка обнаружатся сообщения с требованиями объяснить, куда он запропастился. Джейк решил пока не проверять, подождать еще немного.

По правую руку в стеклянном шкафу хранилась коллекция оружия Харпо. В основном охотничьи ружья, но военные штучки тоже имелись. Джейк узнал по гладким очертаниям винтовку «М16» и чуть ниже пистолет «М9» в черной кобуре. Перед ним был гражданский вариант личного оружия, которое Джейк носил на боку во время армейской службы. Пистолет так и остался у него — лежал на самой верхней полке в кладовке его квартиры. Джейк доставал его каждые несколько месяцев, чистил и смазывал, не потому, что собирался им воспользоваться, но просто из присущего солдату уважения к оружию.

Всего три дня назад жизнь шла своим чередом. Три дня назад он проверял контрольные и подумывал, как выкроить часок для спортзала. Он мог зайти к Лиаму в лабораторию. Окажись там Дилан, они с мальчиком могли бы придумать новый трюк для ползунчиков. Но теперь Лиам мертв, замучен теми самыми ползунчиками, а Джейк находился в биолаборатории на чьем-то дворе и ждал, когда парень по прозвищу Харпо с прической, напоминающей клоунский парик, расшифрует последнее сообщение старого профессора, сообщение, спрятанное в геноме гриба, оставленного под кучкой камней в лесу.

Джейк достал телефон и позвонил Мэгги. После шести гудков включилась голосовая почта. Он наговорил сообщение и снова позвонил. Не отвечает. Какого черта?! Он говорил с Мэгги всего полчаса назад, она похвасталась успехами, сказала, что нашла в дневниках Лиама запись, которая явно связана с узумаки. Куда она могла уйти?

Позвонив в справочную службу, он узнал рабочий номер Мэгги. После четырех гудков аппарат тоже переключился на голосовую почту. Чей-то еще женский голос сообщил, что он попал в гербарий Корнелльского университета, и предложил различные варианты связи. Джейк набрал «ноль» и оставил еще одно сообщение с просьбой незамедлительно перезвонить.

Черт! Где она может быть? И если покинула гербарий, почему не позвонила? Наверное, что-то случилось. Может быть, она дома?

Он позвонил в Ривенделл.

Никто не ответил — ни автоответчик, ни голосовая почта.

Что происходит? Ведь соседка Мэгги Синди должна быть дома, присматривать за Диланом.

Джейк подумал, не известить ли полицию, но потом еще раз взглянул на «беретту М-9» в коллекции оружия. До гербария всего пятнадцать минут езды. Джейк достал пистолет и вынул из кобуры. Дальность прицельной стрельбы не больше пятидесяти метров. Иногда дает осечки, но в целом надежное оружие. Проверил магазин — полный, пятнадцать патронов.

Он вышел к Владу и Харпо с пистолетом в руке.

— Харпо, мне нужно взять пушку напрокат.

— Решил понарушать законы?

— Шутки в сторону. Я не могу дозвониться до Мэгги.

— Что-нибудь случилось? — спросил Влад.

— Не знаю. Как только закончите последовательность, позвоните мне на мобильник. Если я сам не перезвоню через полчаса, вызывайте полицию.

Выйдя на улицу, Джейк связался с лейтенантом Бикрафтом из полицейского участка Корнелла. Бикрафт явно удивился, услышав его голос:

— Профессор Стерлинг? Где вы? Люди из Детрика…

— Могу я попросить вас об одном одолжении? Пошлите, пожалуйста, кого-нибудь домой к Мэгги Коннор. Никто не отвечает на телефонные звонки, хотя дома должна находиться Синди Шарп. Она осталась присматривать за Диланом, сыном Мэгги.

— Джейк, где вы? У вас какие-нибудь неприятности?

— Я буду на связи. Пошлите машину к дому Мэгги.

— Что проис…

Джейк повесил трубку.

25

Сделав несколько быстрых движений пальцами, Орхидея проверила телефонный номер. На дисплее, вмонтированном в очки, высветилось имя: «лейтенант Бикрафт, полиция Корнелльского университета».

Она прослушала разговор между Джейком Стерлингом и Бикрафтом. Орхидея вставила «жучки» в мобильники Мэгги и Джейка, что позволяло подслушивать разговоры и даже управлять их телефонами. Модифицированные сим-карты были установлены в обоих мобильниках несколько недель назад, еще до того, как она захватила Лиама Коннора. В таком деле нужен полный контроль над средствами сообщения. Прослушки сослужили отличную службу. Несколько минут назад внучка профессора пыталась соединиться с Толофф из Детрика. Орхидея отключила телефон Мэгги.

Глобальная система местоопределения подсказывала, где в данный момент находится телефон Джейка. Его хозяин начал движение с адреса на Баффало-роуд.

Не иначе спешит на выручку подружке.

Отлично!

Орхидея подогнала почтовый фургон «Федерал экспресс» задом вплотную к входной двери Ривенделла и на минуту задумалась. Вот-вот сюда нагрянет полиция, но у нее оставалось достаточно времени. Она зашла в дом, вытащила труп женщины — Синди Шарп — за дверь и бросила в машину. Фургон Орхидея угнала из гаража в Пенсильвании неделю назад. Она тщательно прикрыла заднюю дверцу, заперла ее на замок и обошла вокруг машины.

Запустив двигатель, китаянка еще раз проверила местоположение Джейка. Он возвращался в гербарий патологии растений тем же путем, каким уехал оттуда. От цели его отделяли пятнадцать минут пути, Орхидею — пять.

Она развернула почтовый фургон и начала спуск по гравийной дорожке. Из грузового отсека фургона раздался детский писк.

Орхидея глянула через плечо. Дилан Коннор был прикован к стене наручниками, рот заклеен лентой. Мальчишка пытался носком ботинка написать на пыльном окне фургона призыв о помощи.

Не ребенок, а вундеркинд. В прадедушку пошел.

Орхидея остановила машину, нашла веревку и связала мальчику ноги.

— Без фокусов! — приказала она, стерев пальцами надпись на стекле.

Фургон свернул на главную дорогу. Ее беспокоил звонок Мэгги коллеге. Что, если Мэгги догадалась воспользоваться другим телефоном? А если дозвонилась?

Орхидея отстучала на бедре серию команд.

Пусть голова у людей из Детрика заболит о другом.

26

Синьтао Лу не ложился всю ночь и вымотался до предела, работая над последней серией. Он изучал физику в аспирантуре Мэрилендского университета в Колледж-Парке, но его все больше интересовала электротехника и он собирался перейти на другой факультет.

Студент опустил кассету с пластинами в травильную ванну, где фтористоводородная кислота должна была выполнить последний этап изготовления устройства. Каждый кремниевый чип имел набор микроскопических отверстий размером не больше вируса. Проходя через отверстия, сверхтекучий гелий должен проявлять когерентные колебания, чувствительные к абсолютному движению Земли относительно звезд. Если, конечно, руководитель дипломной работы его не разыгрывал. Синьтао мучили сомнения — идея казалась ему бредовой. Неужели, если протравить несколько дырок в кремнии и охладить его до абсолютного нуля, действительно можно обнаружить собственное вращение планеты относительно всей Вселенной?

Надоевшая мысль отзывалась в мозгу тупой болью, вдобавок он не вылезал из белого защитного комбинезона — «кроличьего костюма» — и не покидал стерильно чистую лабораторию целые сутки. Обеспыленную среду поддерживало множество сухих воздушных фильтров под потолком. От их непрерывного басового гудения ныли кости.

Студент окинул взглядом оборудование. В помещении, кроме него, почти никого не оставалось. Большинство ушли на вызвавший фурор семинар по солнечным элементам на основе углеродных нанотрубок. Через несколько минут семинар закончится, и стерильная зона снова заполнится людьми. Машины для электронно-лучевой литографии работали без остановки — спрос на них оставался неизменно высоким. Очередь стояла и на другие машины — испарители, установки для ионного и кислотного травления. Все присутствующие носили белые «кроличьи костюмы» — униформу на фронте борьбы с частицами пыли и омертвевшей кожи.

Синьтао начал собирать вещи, он почти закончил.

Раздался писк.

Странно. Звук доносился от камеры плазменной очистки. Студент сразу заметил неладное. Он не раз сиживал перед камерой, ожидая, когда закончится обработка образца. Вид стены позади камеры намертво отпечатался в его зрительной памяти — две вертикальные медные трубки, подающие воду на охлаждающий элемент.

Теперь трубок было три.

Студент подошел и потрогал третью трубку. Она слегка вибрировала.

Неизвестно почему, Синьтао охватил ужас. Он не отрываясь смотрел на трубку несколько минут, а затем начал озираться в поисках других сотрудников.

К его удивлению, трубка снова пискнула — звук тихий, как от электрического будильника в соседней комнате. Студент отдернул руку и быстро попятился, думая о необходимости рассказать кому-нибудь о находке.

Он не успел отойти далеко — взрывная волна сбила его с ног.

Старший эксперт ФБР по контртерроризму Леон Соломон проделал недалекий путь от здания Эдгара Гувера в будке неприметного фургона. Заслоны из полицейских машин, оранжевых дорожных конусов и желтых оградительных лент не подпускали толпу слишком близко к руинам, Помимо сотен местных пожарных и полицейских, на место успели прибыть двенадцать агентов ФБР. Толпа все росла, привлекаемая неудержимой жаждой поглазеть на разрушения. Иные стояли, в шоке разинув рот. Другие странно суетились, словно пьяные от ажиотажа. Еще бы — ЧП случаются не каждый день!

Соломону с его места открывалась полная панорама разгрома. Окна в здании вынесло вместе с рамами, мостовая усыпана битым стеклом и бетонной крошкой. Фасад здания вспучился, от него в центральной части отошел и повис на арматуре кусок стены. Стервятники с телевидения — со всех трех каналов — были тут как тут. Над головой кружили два вертолета. Нервные, взбудораженные журналисты были готовы наброситься на любое официальное лицо. Нью-йоркской прессе карантин в больнице Бельвю объяснили острым респираторным синдромом — ОРС. Полная ерунда, конечно, и многие репортеры это почуяли: на борьбу с ОРС силы реагирования на химические и биологические инциденты не посылают. А теперь, всего сутки спустя, взрыв в Мэрилендском университете.

Соломона буквально трясло от тревожного возбуждения. Университет — идеальный очаг диссеминации заражения. Здесь учились студенты со всего мира, которые, случись кризис, постараются побыстрее вернуться домой. Спасатели, студенты, профессора бросятся на помощь пострадавшим, надышатся патогеном и разнесут его сначала по кампусу, потом по городу, стране и всему миру. Если кто-нибудь решил распустить заразу, лучшего способа не придумать.

Когда Сэди Толофф получила по электронной почте сообщение от анонима, взявшего на себя ответственность за взрыв, все начали орать как ненормальные, стараясь перекричать друг друга. Директор ФБР требовал немедленно оцепить университет и эвакуировать весь район Колледж-Парк. На Манхэттене им повезло — тревога оказалась ложной. Результаты анализов пришли из лаборатории Толофф в Детрике пятьдесят минут назад. Пацана с Таймс-сквер зарядили амидом лизергиновой кислоты, одним из первичных психотропных алкалоидов, выделяемых узумаки. Однако алкалоид, обнаруженный в организме юноши, был фармацевтического качества, скорее всего его вводили шприцем. Все генетические маркеры свидетельствовали, что это не гриб. Парень не инфицирован узумаки. Он будет жить. Инцидент на Таймс-сквер — не более чем хитроумный отвлекающий маневр.

В ЦРУ, изучив сводку на загадочную азиатку, предположили, что она имеет отношение к ультранационалистической антияпонской группировке вроде «Солнечного света 731» или «Черного меча». Радикалы в Китае пришли в бешенство, когда Соединенные Штаты отказались выдать Хитоси Китано правосудию как военного преступника. Цээрушники считали, что она разыгрывает спектакль, пытается привлечь внимание общественности.

Соломона их доводы не убедили.

Внутри здания он встретил начальника местной пожарной команды и контуженого директора корпуса. В главном атриуме — бедлам. Деревянные обломки, битое стекло, стулья, куски перил и труб рассыпаны по земле. Один из стеклянных окон-фонарей разбит вдребезги. Главный пожарный поманил их за собой:

— Заряд был установлен вон там.

Соломон вошел в помещение и двинулся прямиком к эпицентру взрыва, выискивая взглядом среди обломков предмет, о котором говорилось в сообщении электронной почты. Начальник пожарной команды попутно посвящал его в подробности. Как удалось установить, взрывчатка была замаскирована под кусок трубопровода. К счастью, студент, который ее заметил, выжил, хотя и лишился руки и обоих глаз. Он сообщил, что труба начала издавать странный звук. Очевидно, подрыв осуществляли дистанционно.

Но Соломона интересовало не устройство бомбы, а другой предмет, который пока никто не успел заметить, потому что его засыпало обвалившейся штукатуркой. Он лежал и поблескивал в лучах фонариков спасателей именно там, где, согласно сообщению, и должен был находиться.

Чертов латунный цилиндр!

27

Мэгги начала догадываться, каким способом Fusarium spirale удалось превратить в смертельное биологическое оружие.

Во время Второй мировой войны генетика только-только зарождалась. До экспериментов Херши-Чейз с бактериофагом Т2 в 1952 году не было уверенности, что ДНК несет в себе генетическую информацию. Даже при сегодняшних технологиях сплайсинга и дайсинга геномов создание генетически модифицированного организма остается невероятно трудной задачей.

Зато ученые отряда 731 сумели найти хороший образец.

Fusarium spirale вел себя относительно безобидно, пока обитал в кишечнике, но становился страшно агрессивным, попадая на растущую кукурузу. Чтобы превратить его в чудовище, достаточно внести беспорядок в его генетическую программу — выключить пару генов и включить пару других, чтобы выделял токсины в организме человека, а не на кукурузе. Догадка потрясла Мэгги. Человек носил внутри себя целый завод химического оружия и собственную смерть.

Теперь Мэгги смогла проследить весь путь до конечного продукта. Очевидно, японские ученые вызвали мутации, используя химикаты или радиацию, потом испытали полученные образцы на людях. Отобрали наиболее токсичные, вывели штамм. Безжалостным садистам, готовым испытывать яды на живых людях, биотехнология ни к чему.

Мэгги почувствовала, как рассеивается облако тумана, окружавшее образ деда, как складываются в понятную картину разрозненные кусочки мозаики. Лиам приехал в Детрик вскоре после окончания войны. Он сам никогда не распространялся о своей работе, но кое-что удалось выудить из бабки Эдит. Мэгги много времени проводила с Эдит в последние месяцы ее жизни и любила слушать бабушкины рассказы о прошлой жизни. Они отвлекали Эдит от болей, которые та испытывала в процессе лечения. По ее словам, Лиам сам настоял на переезде в Мэриленд, желая продолжить работу в Кэмп-Детрике. «После войны его как подменили, — рассказывала бабушка. — Ему начали сниться кошмары. Хлебнул, должно быть, лиха! Страшно себе даже представить!»

Теперь Мэгги была готова поспорить, что в своих кошмарах дед видел Fusarium spirale.

«Бум! Бум!» Мэгги подскочила от звука гулких ударов. Кто-то лупил во входную дверь.

Она двинулась в сторону приемной. Может быть, Джейк?

«Бум!»

Но почему он сначала не позвонил?

Мэгги остановилась, достала телефон и откинула крышку. На главном дисплее нет символа сообщений. Она нажала кнопку хранилища голосовой почты и с удивлением обнаружила, что ей звонили семь раз. Все звонки от Джейка и поступили за последние полчаса. Почему тогда она не услышала сигнала? Наверное, какая-то неполадка.

Удары в дверь стали громче и раздавались теперь непрерывно: «Бам-бам-бам!» Мэгги, радуясь, что все-таки не отказалась от оружия, вытащила пистолет Влада.

— Джейк? — позвала она из приемной, стоя перед входной дверью и направляя на нее пистолет. — Это ты?

Удары прекратились.

Наступила мертвая тишина. Сердце неистово колотилось.

Мэгги заставила себя подойти к окну. На стоянке ни одной машины.

Она прислонилась к стеклу, пытаясь разглядеть площадку с другой стороны входной двери, но под таким углом ничего нельзя было увидеть. Поле зрения перегораживала оконная рама.

Внезапно из-за двери раздался голос:

— Мам?

— Дилан?

В ответ — молчание.

— Дилан?!

Мэгги быстро открыла засов и повернула ручку. В голосе сына прозвучал испуг, даже ужас.

Дверь распахнулась ей навстречу, ударив в грудь. Мэгги даже не поняла, каким образом оказалась лежащей на спине, оглушенная, с потолком перед глазами. Затылок разламывался от боли. Правая рука подвернута и зажата под туловищем. Мэгги тряхнула головой, чтобы прийти в себя, приподнялась.

Прямо перед лицом, дюймах в шести — не более, она увидела направленный ей в лоб ствол.

Джейк остановил машину у обочины дороги, ведущей к гербарию, не доезжая до здания добрых двести ярдов. Взял с пассажирского сиденья «беретту», снял с предохранителя.

Бывший солдат подбежал к корпусу сбоку, чтобы его не увидели из входной двери. Он подошел к ней вплотную, сердце чуть не выскакивало из горла. Дверь была приоткрыта.

Мэгги не оставила бы дверь открытой.

С бешено бьющимся сердцем Джейк протиснулся через дверной проем в приемный зал, водя пистолетом по сторонам, готовый открыть огонь. Оружие всегда поднимает ставки в игре. Раз уж показал, что у тебя в руках орудие смерти, изволь применить его, когда понадобится.

В помещении — ни души, телефонная трубка снята с рычага.

С другой стороны приемной, за армированной металлической дверью, начинался собственно гербарий с рядами стеллажей. Туда трудно проникнуть незамеченным — с таким же успехом можно нарисовать на груди знак мишени.

Но ничего не поделаешь. Другого пути нет.

Джейк осторожно приоткрыл дверь. Главное освещение выключено, свет поступает лишь из задней части комнаты. Четыре ряда коричневых стеллажей, напоминающих костяшки домино, высотой семь футов и четыре в ширину. Стерлинг напряг слух, потом шагнул внутрь. Заняв позицию за ближайшим шкафом слева, он постарался успокоить и выровнять дыхание. Если кто-то прятался внутри, он не мог не услышать Джейка. Лучше прикинуться дурачком.

— Мэгги, ты здесь?

Никто не ответил.

— Мэгги?

Откуда-то из середины комнаты послышался шелест. Джейк выглянул из-за стеллажа, пистолет наготове, палец на спуске. Он заметил в темном проеме между стеллажами человеческую фигуру.

Господи! Да это ж Мэгги. Рот залеплен клейкой лентой, руки за спиной. Связана, с кляпом во рту.

Джейк поднял пистолет и начал осторожно продвигаться вдоль левой стены.

Но тут зазвонил его телефон.

Джейк вытащил его и взглянул на дисплей. Вместо номера звонящего появилась надпись: «ОТВ ИНАЧЕ ЕЙ КОНЕЦ».

Джейк продвинулся еще немного, не упуская Мэгги из виду. Нажал кнопку приема.

— Ты сделаешь для меня одно одолжение, — сказал женский голос. Спокойный, низкий. Говорили с акцентом; Джейк был уверен, что с китайским. Он уловил легкое эхо, словно звонившая говорила внутри большого помещения — очевидно, хранилища. Акустика в нем была сложная, звук преломлялся, отражаясь от стен и стеллажей. Джейк был уверен, что она где-то здесь, внутри, но не мог определить, где именно. В таком случае их отделяло друг от друга не более ста футов.

Джейк попытался мыслить рационально. Скорее всего звонившая стояла на другом от Мэгги конце комнаты. Логично обойти ее слева, вдоль стены.

— Ты кто такая? — спросил он в трубку, прислушиваясь к эху.

— Можешь звать меня Орхидеей.

— Что тебе нужно?

— Со временем узнаешь, но не сейчас. Посмотри на свой телефон.

Джейк заметил, как на дисплее одна за другой появляются цифры, словно он набирал номер. Набор прекратился на предпоследней цифре. Номер был ему знаком, он принадлежал Владу.

— Ты сейчас вот что сделаешь. Скажешь ему, что все в порядке. Мол, мисс Коннор не отвечала, потому что в ее телефоне села батарея. Ты понял? Потом спросишь, как идет поиск. Когда он ответит, отреагируй нормально, без странностей. Потом положишь трубку. Все понял?

— А что взамен?

— Ничего. Не подчинишься — я ее убью. Твоя линия у меня под контролем, я разъединю тебя раньше, чем ты успеешь сказать что-нибудь не то. Ты понял?

Джейк потихоньку продвигался вперед, надеясь, что испорченная акустика скроет его маневр. Он обогнул еще один стеллаж, держа пистолет в одной руке, телефон в другой.

Никого.

Какого черта! Где же она?

Появилась последняя цифра. Пошел вызов номера.

Влад ответил на втором звонке:

— Джейк?

Джейк с пистолетом на изготовку приблизился к очередному стеллажу.

— Джейк? У тебя все в порядке?

Он выглянул из-за стеллажа, приготовившись стрелять. Опять никого.

— Да, не волнуйся. Как продвигается секвенирование?

— Что с ее телефоном?

— Батарея сдохла.

За очередным стеллажом тоже никого.

— А с обычным телефоном что?

— Не знаю. Может быть, она не подходила.

— А ты ее разве не спросил?

— Нет. Влад, все хорошо. Что ты узнал о последовательности?

Влад ответил не сразу.

— Ты не врешь, что у вас все хорошо?

— Влад, не нуди. Последние дни были тяжелыми, все вымотались.

Джейк продолжал обход — оставалось проверить всего три стеллажа. По его расчетам, женщина должна быть где-то здесь.

— Мы почти закончили. Дай нам еще полчаса.

Послышалось легкое поскрипывание резины. Обувь! Звук доносился с другой стороны шкафа. Он посмотрел направо. Мэгги все еще в поле зрения. Звук производила не ее обувь.

Наступил момент истины. Сейчас он быстро выскочит из-за шкафа и сразу же откроет огонь на поражение.

Джейк набрал полную грудь воздуха. Он выключил звук на телефоне и бросил аппарат между стеллажами. Мобильник ударился о дальнюю стену. Стерлинг выскочил из-за угла, держа пистолет обеими руками, в готовности разнести голову Орхидеи на куски.

Перед ним стоял, глядя на него большими, как блюдца, глазами, Дилан. При мысли о том, что́ он едва не натворил, у Джейка подогнулись ноги и задрожали руки. Еще доля секунды, и он бы выстрелил.

Джейк ослабил палец на спуске. Колени отказывались ему служить.

За спиной раздался голос:

— Положи пистолет на пол. Медленно.

28

Латунный цилиндр доставили в Детрик меньше чем за час.

Из соседнего безопасного помещения Данн наблюдал по видеосвязи за тем, как Толофф взяла и повертела цилиндр пальцами в защитных перчатках. Она находилась внутри лаборатории четвертой категории, одетая в скафандр с подачей воздуха извне, точь-в-точь как астронавт на лунной поверхности. Видеокамеры на объекте работали без остановки, но обычно их использовали только для архивирования. Однако сегодня картинку транслировали в реальном времени для множества больших шишек, наблюдавших за каждым движением Сэди с различных ступенек иерархии системы национальной безопасности. Смотрел начальник Детрика, генерал по фамилии Арвеник, смотрел директор ФБР. Данн допускал, что к каналу подключили даже президента.

Группа спецов по вооружениям и судебных экспертов-материаловедов уже потыкали и ощупали цилиндр со всех сторон. Он был такого же размера, что и контейнеры, снятые с японских подводных лодок. Когда его наклоняли, внутри цилиндра перекатывалось что-то похожее на твердый шарик. Магнитно-резонансную томографию не проведешь — металлические стенки отражают радиоволны. На рентгеноснимках ничего не видно. Последовал короткий ожесточенный спор о том, что делать дальше, но в конце концов все согласились — проще вскрыть чертов сюрпризец. Вскрытие поручили Толофф. На видеомониторе Данн наблюдал, как Сэди дрожащими пальцами отвинчивает крышку цилиндра, по ее лицу за стеклом скафандра бежали ручейки пота. Камера приблизила затянутые в перчатки руки.

— Не поддается, — пожаловалась Толофф. Ее кисть слега дернулась. — Пошло. Отвинчивается.

Данн напрягся, словно сам стоял в лаборатории рядом с подчиненной. Цилиндр могли заминировать. Массу оценили по толщине стенок, которую измерили ультразвуком. Результаты измерений не исключали наличия внутри взрывчатки.

Толофф сняла крышку, осторожно опустила ее на стол и только тогда заглянула внутрь.

— Ни хрена себе! — вырвалось у нее. Она осматривала предмет внутри цилиндра несколько секунд, затем повернулась к камере. — Вы не поверите, что я нашла.

Сэди расстелила на столе салфетку и осторожно вытряхнула из цилиндра его содержимое.

Незнакомка любит пошутить, подумал Данн.

На салфетке лежала кость, фаланга человеческого пальца. Лоуренс сразу понял, откуда она взялась. Наверняка та самая недостающая часть пальца, отрезанная у японца с Таймс-сквер.

— Тут что-то написано, — сказала Толофф. — Сделайте наезд камерой.

Сообщение было высечено мелкими, едва разборчивыми буковками:

КИТАНО ЗАПЛАТИТ

Иероглифы в конце фразы — Данн умел читать по-китайски — означали «орхидея».

29

Операция прошла как по маслу. Орхидея заставила Джейка заклеить самому себе рот изоляционной лентой и пустила его первым, чтобы не видел ничего, кроме дороги впереди. Она вывела пленников через заднюю дверь в обход места, где Джейк бросил свой пистолет. Группа покинула здание не привлекающим внимания путем через рощу с задней стороны гербария. Солнце еще не зашло, но стояло уже низко, ветки отбрасывали тени, пересекающие островки снега, точно потеки черной краски.

До ближайшей дороги — несколько сотен ярдов. Если кто-нибудь заметит их издали, то примет за группу людей на пешей прогулке.

Мэгги шла второй, держа возле себя Дилана. Джейк слышал, как она плачет. Орхидея расспрашивала ее по ходу о том, где спрятан узумаки. Мэгги несколько раз повторила, что не знает.

Нервы Джейка напряглись до предела. Он мысленно представил себе, как ситуация будет развиваться в том или ином случае, и концовка всякий раз не обещала ничего хорошего. Если Орхидея вознамерилась завладеть узумаки, он должен ей помешать. Чего бы это ни стоило.

— Впереди, видишь? — обратилась к нему Орхидея. — Двадцатью градусами левее.

У обочины стоял белый фургон почтовой службы с надписью «ФедЭкс».

— Через заднюю дверь, — скомандовала она.

Джейк открыл скрипнувшую дверцу.

Мэгги вскрикнула и заслонила собой Дилана от страшной сцены. На полу фургона брошенной куклой лежало тело молодой женщины. В ее голове зияло пулевое отверстие. Пол фургона покрыла липкая кровь.

— Залезай, — сказала Орхидея. Джейк подчинился. В ноздри ударил запах железа. Он узнал женщину по курчавым рыжим волосам — Синди, соседка Мэгги по Ривенделлу.

Орхидея указала на правую стенку:

— Надень!

Со стены свисал ремень — толстый, черный, оканчивающийся пластмассовой коробкой размером с книгу карманного формата. Джейк обернул ремень вокруг поясницы. Он догадался, для чего тот предназначен.

Орхидея постучала пальцами по бедру, посылая команду.

Пояс на Джейке загудел, пятьдесят тысяч вольт ударили в позвоночник. Джейк упал на колени, сжимая ладони в кулаки и скрипя зубами.

— Это лишь предупреждение, — заметила Орхидея. — Если включу на полную мощность, отбросишь коньки. — Она указала на труп Синди: — Вытащи ее из машины. Брось в лесу. Закидай чем-нибудь, чтобы не сразу нашли.

Джейк выполнил приказание и взвалил на плечо безжизненное тело. Он старался не обращать внимания на прикосновение холодной липкой кожи, на страшную белизну мертвых рук. Внезапно налетело воспоминание — он за рычагами бульдозера, зарывает в песок иракских солдат, словно они не люди, а дерьмо в лотке кошачьего туалета. И тут он замечает торчащую из песка кисть, сжимающую ботинок. Бедняга, видимо, не успев толком проснуться, бросился бежать и схватил первое, что подвернулось под руку.

«Кончай!» — приказал себе Джейк, усилием воли заставляя себя сосредоточиться на ситуации. Он понимал свою задачу. Солдат внутри его понимал. Китаянку нужно остановить любой ценой.

Джейк опустил Синди на опавшую листву, осмотрелся по сторонам. Расстояние приличное, можно попытаться сбежать или хотя бы привлечь внимание. Лес выходил на оживленную дорогу. Джейк украдкой глянул через плечо на фургон. Дилан плакал, Мэгги пыталась его утешить. Орхидея наблюдала за действиями пленника, приставив пистолет к голове Мэгги. Не повышая голос, но достаточно внятно китаянка скомандовала:

— Назад!

30

— Наблюдаемый почти два часа не менял позу, — сообщил Стэн Роббинс, агент, назначенный присматривать за Китано.

Роббинс и Данн сидели в защищенном от прослушивания конференц-зале Совета национальной безопасности в административном блоке Эйзенхауэра, уродце площадью шестьсот квадратных футов через дорогу от западного крыла Белого дома. На подвешенном к потолку экране — видеоизображение, передаваемое в реальном времени из камеры Хитоси Китано в федеральной тюрьме строгого режима Хэзлтон, штат Западная Виргиния.

Данн впервые встретился с Китано более двадцати лет назад, когда был мало кому известным профессором Йельского университета. Старого японца привлекла докторская диссертация Данна, посвященная распаду Советского Союза — тогда еще только воображаемому — и подъему Китая. Хитоси Китано к тому времени стал одним из самых богатых людей Японии. Их дружба оборвалась год десять месяцев назад, когда восьмидесятитрехлетнего Китано заключили в Хэзлтон. Последние шестьдесят лет его жизни начались и закончились отсидкой в американской тюрьме. Данн настоял, чтобы ФБР следило за каждым шагом Китано в заключении. От Роббинса требовалась не только постоянная бдительность, но и масса канцелярской отчетности. В распоряжении ФБР двенадцать тысяч агентов — не обеднеют. Когда речь шла о Китано и узумаки, Данн не позволял ни малейших послаблений.

Видеокамера наблюдения за Китано помещалась в плафоне под потолком. Метка времени показывала четыре часа сорок одну минуту пополудни. Почему он ведет себя так странно? Данн много дал бы за возможность проникнуть в мысли заключенного.

Лоуренс осмотрел пространство камеры. Три книги на настенной полке.

— О чем книги?

— Одна о голубиных гонках.

— Он давно увлекается голубями, — согласился Данн. — Больше всего его интересуют состязания на длинных дистанциях. Два года назад, непосредственно перед посадкой в тюрьму, один из его голубей выиграл двенадцатую южноафриканскую гонку в Сан-Сити с призовым фондом в один миллион долларов — самое престижное соревнование голубеводов в мире.

— Молодец, что тут скажешь. Вторая книга — «Учреждения, индустриализация и экономические показатели Японии: концепция „стаи летящих гусей“ как объяснение догоняющего развития» Терутомо Озавы. Я читал. Автор выдвигает теорию под названием «ганкоу кейтай».

— Концепция «стаи летящих гусей» Канаме Акамацу как модель взаимодействия экономик Азии, — подхватил Данн. — Китано считал, что азиатские страны будут развивать свою экономику по принципу гусака, летящего за вожаком, то есть другие нации — Китай, Корея, Малайзия — устремятся к светлому будущему, ведомые Японией. А третья книга о чем?

— Автор — Юкио Мисима. «Солнце и сталь: искусство, действие и ритуальная смерть».

Данн кивнул:

— Китано боготворит Мисиму.

— С какой стати ему преклоняться перед обычным писакой?

— Из-за его особенной смерти. Мисима покончил с собой в 1970 году. В свои сорок пять лет он успел стать культовой фигурой. Мисима взял в заложники командующего японскими силами самообороны и произнес с балкона в Токио речь, призывая к возврату под власть императора. Пытался поднять на бунт японских военных. Когда не получилось, вернулся в дом и выпустил себе кишки.

— Зачем он это сделал?

— Считал, что Японию в конце войны оскопили. Фанатично верил в Бусидо — «Путь воина». Китано приобрел меч, которым секундант Мисимы отрезал ему голову, и который повесил на стену в своем кабинете.

Данн перевел взгляд на старика в камере. Тот сражался за военную победу Японии, но в последние годы уповал не только на силу, но и на богатство. Он помог восстановить промышленную базу своей страны и требовал, чтобы военные играли более заметную роль в японском обществе. Путь к возрождению родины, по его мнению, одинаково определяли и йены, и меч. Но в наши дни Япония сдает позиции. Из пучины истории появился новый дракон — Китай.

Данн знал биографию Китано, как свою собственную. Шестьдесят четыре года назад, после событий на борту «Вэнгарда», Китано поместили в камеру морской гауптвахты в Гонолулу Тихоокеанское командование ВС США сбилось с ног в поисках остальных субмарин с содержащими узумаки латунными цилиндрами на борту. За несколько лет удалось обнаружить пять из семи цилиндров, четыре — сразу после войны, включая тот, что заразил команду «Вэнгарда», пятый — в 70-х годах в подводной лодке, затонувшей у берегов южной Калифорнии. Остальные два, если они вообще существовали, пропали без следа.

Китано продержали в камере размером с кладовку несколько месяцев, как держат в клетке разъяренного, обезумевшего зверя. Его допрашивали с пристрастием, грозили трибуналом и казнью за военные преступления. Китано клялся, что рассказал все, что знал, назвал имена всех токко, передал информацию об их целях. На него продолжали давить, пока Макартур не заключил сделку с Сиро Исии. В мае 1947 года, в обмен на судебную неприкосновенность, Сиро Исии передал десять тысяч страниц записей о полученных отрядом 731 «результатах исследований» — сведения о биологическом оружии, включая узумаки. Преследование членов отряда 731 прекратилось, Китано освободили.

Выйдя на свободу, Китано влился в круг ветеранов отряда 731, занявших высокое положение в японской медицине и фармацевтической промышленности. Он стал сооснователем «Зеленого креста», фармакологической компании, которая развернула бурную деятельность в послевоенной Японии. «Зеленый крест» создал одно из крупнейших в стране хранилищ консервированной крови, и Китано здорово обогатился. Но в 80-е годы он внезапно вышел из состава учредителей компании, продав свою долю за двести с лишним миллионов долларов. Вскоре «Зеленый крест» оказался замешанным в скандал с продажей крови, зараженной вирусом ВИЧ. Тысячи японцев умерли от СПИДа после переливания некачественной крови.

Китано забрал деньги и уехал в Соединенные Штаты. Он профинансировал несколько биофирм, недавно созданных в Ла-Джолле и на севере, в Кремниевой долине. Некоторые из них обернулись золотой жилой, и к середине 90-х собственные средства Китано оценивались в пять миллиардов долларов. В последнее десятилетие прошлого века капитал Китано увеличился еще больше благодаря капиталовложениям в несколько интернет-компаний в сфере здравоохранения. Его внимание привлекли потенциал Интернета и рекламная шумиха вокруг него. Он вывел активы из Кремниевой долины в 2000 году, незадолго до обвала фондовой биржи. Китано загребал наличность лопатой и озирался вокруг в поисках нового бума.

После событий 11 сентября такой бум наступил. Инвестиционный фонд «Китано-груп» вложил деньги в ряд новых военных компаний, предугадав, что повадки вашингтонской администрации не позволят ей раздувать бюрократический аппарат и она направит денежные потоки в частный сектор. Фонд инвестировал средства в компании, которые снабжали военных всем на свете, от систем интеллектуального анализа данных до персонала. Китано лично надзирал за инвестициями фонда в биотехнологические фирмы, особенно те, что были связаны с мерами противодействия биологическому терроризму. Он имел большой куш во всех крупных предприятиях этой сферы, от «Дженезис» до «Ди-эн-эй биосистемс». Китано также начал скупать биотехнологические компании в Японии, Корее и Китае, создавая азиатскую сеть, призванную стать фундаментом экономического прогресса в регионе, по мере того как на пьедестале наиболее передовой технологии кремниевую микроэлектронику вытеснял биосинтез.

Японский магнат не просто вкладывал деньги в новые предприятия, а осторожно развивал связи с американскими внешнеполитическими ястребами, в том числе Лоуренсом Данном. Китано основал три неоконсервативных прояпонских научно-аналитических фонда, в одном из которых Данн бил баклуши в промежутках между правительственными должностями в Вашингтоне и периодами преподавания в университетах. Они прекрасно сработались и успешно строили оборонительный вал против китайской экспансии. Но конечно, наибольшим успехом стало избрание нынешнего проамерикански и антикитайски настроенного президента Соединенных Штатов.

Китано помог Данну отложить приличную сумму на черный день и постепенно довести ее до неприличной. Он также познакомил Данна с новыми удовольствиями, которые открываются перед людьми, наделенными большими деньгами и властью. Большинство коллег Данна старались держаться от Китано на безопасном расстоянии. Всякие истории и слухи о его роли среди японской военщины во время Второй мировой войны не прекращались даже сейчас. Биография Китано притягивала Данна, как свет ночную бабочку. За два десятка лет между ними сложились профессиональные и личные отношения, основанные на взаимном недоверии и любви к дорогому виски и дорогим женщинам.

Китано стоял во главе огромной финансовой империи. К нему прислушивалось самое могущественное правительство на планете. Он имел все, что только пожелает.

И тут старик дал маху.

Китано сидел в середине камеры совершенно неподвижно, как статуя.

— Он знает, что за ним наблюдают? — спросил Данн.

— Если и знает, не подает виду — ни разу даже не посмотрел вверх, ни одного подозрительного движения. — Роббинс покачал головой. — Странно все это. С утра вел себя как обычно.

— Покажите.

Роббинс нажал пару клавиш, и на втором экране появилось изображение с меткой времени 07:22. Китано приседал, делая физические упражнения.

— Каждое утро — полчаса физкультуры. После этого читает, пока не откроют доступ в комнату отдыха. Смотрит там телевизор. В этом помещении тоже есть видеокамера. Минутку — я выведу на экран утреннюю запись.

Картинка сменилась. Метка времени теперь показывала восемь часов четыре минуты утра. Китано в одиночестве сидел в кресле, уставившись, словно в трансе, на экран телевизора. Остальные заключенные держались поодаль, явно предпочитая не приближаться.

Данну не требовалось объяснять причины подобной осторожности. Вскоре после прибытия в Хэзлтон один из заключенных, посчитав японца немощным стариком, стащил его обед. Китано никак не отреагировал. Но через два дня жену этого парня, работавшую официанткой в Ист-Фишкилл, штат Нью-Йорк, избили до неузнаваемости. Труп пришлось идентифицировать по ДНК. Днем позже и самого заключенного нашли мертвым, со вспоротым животом. У Китано имелось неоспоримое алиби — он даже не покидал свою камеру. Никакие улики не связывали японца с двумя происшествиями, но остальные заключенные теперь сторонились его, как зачумленного.

Данн переключил внимание на экран телевизора. Китано смотрел телепередачу с напряженным вниманием.

— Что он смотрит?

— Минутку. — Роббинс нажал еще несколько клавиш, и экран разделился пополам. Теперь на правой стороне шли новости Си-эн-эн с той же меткой времени, что и на половинке Китано.

Си-эн-эн передавали репортаж из больницы Бельвю. Его вела симпатичная светловолосая дикторша с губами бантиком.

— Что она говорит? Звук включить можно?

— Конечно.

Громкий голос ворвался в комнату, и Роббинсу пришлось убавить громкость.

— …опроверг, что это каким-либо образом связано с инцидентом, который произошел сегодня с молодым японцем на Таймс-сквер, однако анонимный источник — сотрудник больницы — подверг это утверждение сомнению. Японец по имени Хитоси Китано, который оказался студентом Колумбийского университета, лишился среднего пальца на правой руке…

Китано фыркнул, услышав свое имя. Окружающие уставились на старика.

— Эй, это ж про тебя! — выкрикнул кто-то. — Китано! О тебе по телику говорят.

Узник поднялся, но пошатнулся, ему пришлось ухватиться за стул, чтобы не упасть. Он стоя досмотрел новости до конца, после чего решительно направился вон из комнаты. Остальные заключенные поспешно расступились перед ним в стороны.

— Вот и все, — констатировал Роббинс, снова включая изображение из камеры Китано. — Вернулся к себе, включил радио на волну новостей и с тех пор не пошевелился.

Данн вспомнил одну беседу с японцем почти десятилетней давности. Ни до, ни после в жизни Данна не было бесед важнее.

Тридцатишестилетний знаток внешней политики и семидесятипятилетний миллиардер обсуждали геополитические последствия применения биологического оружия, попивая, по обыкновению, дорогой скотч. Оба считали, что биологическая война фактически неизбежна. Технологии развивались с такой быстротой, что раньше или позже биологические атаки станут обычным делом между противниками.

Европа и Япония, разумеется, не применят подобные вооружения против Америки. У Советов имелись огромные запасы биологического оружия, но СССР, слава Богу, испустил дух.

Собеседники пришли к общему выводу, что китайцы пустят такое оружие в ход не колеблясь. Им даже угроза не нужна. Данн считал, что единственным способом избежать биологического нападения являлся «мир по-американски». Надо обезглавить коммунистическое руководство Китая и заменить его на послушное Америке.

Но как это сделать? Что остановит китайский каток, пока он не успел разогнаться?

Они ходили некоторое время вокруг да около, пока Данн не сказал прямо — надо применить узумаки.

Собеседники согласились друг с другом, что, как только США создадут противоядие, узумаки станет логичным решением проблемы.

Хотя прошло десять лет, Данн помнил беседу почти слово в слово.

— Где бы вы его выпустили? — спросил японец.

— Один из вариантов — в Харбине. Как если бы строительные работы разворошили могильник. Или чуть южнее, у биологического исследовательского центра китайского министерства сельского хозяйства. Пусть думают, что растяпы, работавшие с Узумаки, сами случайно его выпустили.

— Наподобие советского инцидента с сибирской язвой под Свердловском в семьдесят девятом?

— Точно.

Они вместе начали импровизировать, воображая дальнейшие шаги. Узумаки расползается по стране, границы закрывают. Все остальные государства, испугавшись эпидемии, прекращают туризм и сворачивают торговлю с Китаем. Власть Коммунистической партии и так ослабла, она держалась на двух подпорках — национальной гордости и обещаниях экономического роста. В один миг лишившись благосостояния, обозленные бессилием правительства перед распространением жуткой заразы, люди взбунтуются — сначала в сельской местности, потом в городах. Через несколько недель рухнет Госсовет, в стране наступит хаос. И тут на сцену выйдут объединенные американо-японские силы. Опираясь на противоядие и штыки, они быстро наведут порядок.

Если США смогут разработать антидот, то, по идее Китано и Данна, Штаты могли бы свалить Китай когда угодно. Между американцем и японцем сложилась тайная связь, которая только росла по мере укрепления Китая. Японское чудо-оружие еще могло изменить ход истории. Им казалось, что они играют в азартную игру под названием «Как разорить самую многонаселенную державу мира».

Но Китано неожиданно повел игру по другому сценарию.

Первый, не совсем внятный доклад поступил к Данну из ЦРУ. Консорциум сельскохозяйственных инвесторов из Центральной Америки и Азии приобрел десять тысяч акров плодородной земли в Бразилии в четырехстах милях от того места, где Толофф обнаружила Fusarium spirale. На этом участке, вложив несколько миллионов долларов, они построили научно-исследовательский институт генетики культурных растений и опытную сельхозстанцию под названием «Сан-Агра». В институт завезли десятки ученых с докторскими степенями по растениеводству и генетике грибных культур. Все они работали и жили не выходя из института. Задачей исследований объявили разработку новых штаммов генетически модифицированной кукурузы для стран Восточной Азии. С виду вполне логично — кукуруза стала важной культурой повсюду на азиатском континенте. Китай — второй по объему производитель и потребитель кукурузы в мире. Северная Корея при Ким Ир Сене попала в полную зависимость от ее урожаев. Однако несложное расследование вскрыло новые тревожные подробности. Во-первых, ученые «Сан-Агры» не публиковали работ, не просили субсидий и не подавали патентных заявок. Кроме того, одним из видов, которые они изучали, оказался редкий грибок Fusarium spirale — выбор сам по себе странный, так как за пределами четырех бразильских провинций об этой пакости никто не слышал и для восточноазиатских рынков она не представляла ни малейшей угрозы. Но больше всего тревожило то, что инвестиционная группа оказалась лишь фасадом. Более девяноста процентов вложенных в проект денег поступило от некоего японского инвестора, миллиардера Хитоси Китано.

Недобитый самурай начал разработку узумаки в частном порядке.

Данн не видел иного выхода — пришлось принимать жесткие меры. Но и он попал в ловушку — Китано запросто мог его спалить. Пока они годами вели беседы о Китае, Данн делился секретной информацией, и теперь его могли привлечь к ответу по закону о защите государственной тайны. Передача иностранцу информации с грифом «Не подлежит разглашению представителям иностранных государств» сама по себе тянула на государственную измену, не говоря уж о планах свержения иностранного правительства. За такое могли дать очень длинный срок, если не высшую меру.

Данн снабжал Китано секретными сведениями, в ответ тот делился инсайдерской информацией об определенных японских акционерных компаниях. Хитоси мог рассказать федеральным обвинителям, как Данн, попивая его виски, выбалтывал секретные сведения государственной важности, приумножая личное состояние на спекуляции акциями азиатских компаний.

Данна могло спасти только одно — американское правительство отчаянно не хотело привлекать внимание к узумаки. О японском оружии судного дня все еще не знал никто, кроме узкого круга лиц, отвечающих за безопасность государства. Работы, которые Толофф вела в Министерстве сельского хозяйства, были совершенно секретными, недоступными для иностранцев. Если до Китая дойдет хотя бы слух, что США втихомолку готовят мощнейшее биологическое оружие, которое к тому же было создано отрядом 731 и испытывалось на китайцах, Пекин придет в ярость.

Данн прекрасно понимал, что организации, действующей с таким размахом, как та, что принадлежит Китано, невозможно удержаться в рамках закона. Лоуренс накопил достаточно компромата на японца, и, когда тот в очередной раз приехал в Штаты, судебные исполнители арестовали его за уклонение от налогов. Суд совершили быстро и безукоризненно. В суде Китано не раскрыл рта и даже не пытался что-либо предъявить в свою защиту.

И неудивительно. На личной встрече накануне суда Данн пригрозил Китано пустить в ход самый главный компромат, который имелся у американца. «Замахнешься на меня — потом не обижайся, — сказал он японцу. — Мы закроем программу разработки узумаки, а потом все, что имеем на тебя, передадим в китайское Министерство госбезопасности — записки Исии, фотографии, расшифровку разговоров, все улики, обличающие тебя в пытках и геноциде гражданского населения Китая. Подождем, пока они как следует распалятся, и выдадим тебя как военного преступника».

Китано не нашелся что ответить. Оба собеседника хранили молчание почти минуту. Наконец японец спросил:

— А ты не боишься, что я все расскажу китайцам?

— Ты, видимо, не совсем понял. Кто поверит японскому военному преступнику и массовому убийце, пытающемуся спасти свою шкуру? Если сможешь, отбейся от обвинения в неуплате налогов, но «Сан-Агру» закрой немедленно! Оставь узумаки в покое!

Роббинс насторожился:

— Смотрите-ка, зашевелился.

Китано поднялся и подошел к маленькому столу. Он снял с полки одну из книг, вырвал страницу без текста, взял ручку и принялся что-то писать.

— Мы отсюда сможем прочитать? — спросил Данн.

— Слишком далеко. Сейчас попробую…

Китано передвинул стул на середину пола, прямо под камеру видеонаблюдения, встал на него и поднес страницу к объективу.

— Вот черт! Он знает, где камера, — воскликнул Роббинс.

Данн пропустил восклицание мимо ушей. Он как зачарованный уставился на записку:

«Я могу тебе сказать, кто она».

31

Харпо диктовал последовательность, Влад Глазман печатал. Они закончили второй цикл ПЦР и диэлектрофореза полчаса назад и теперь записывали генетическую последовательность светящегося гриба. Хозяин дома считывал с бэнда показания — последовательности, составленные из символов А, Ц, Т и Г, — а Влад вводил их в компьютер.

Харпо замолчал и шумно вздохнул.

— Все? — спросил Влад.

— Все.

Русский ученый просмотрел цепочку букв:

ГАЦТЦГАЦТАГЦТАГЦААТТАЦТГАТЦАГЦАТТТТЗЦЦЦААТГЦАГЦАТТТТЦГАЦТГАЦЦЦГАЦТЦ-

ГАЦТАГЦТАГЦААТТАЦТГАТЦАГЦАТТТТSЦЦЦААТГЦАГЦАТТТТЦГАГЦАААТЦАГАЦТЦГАЦТ-

АГЦТАГЦААТТАЦТГАТЦАГЦАТТТТБЦЦЦААТГЦАГЦАТТТТЦГАГАЦТЦГАЦТАГЦТАГЦААТТА-

ЦТГАТЦАГЦАТТТТSЦЦЦААТГЦАГЦАТТТТЦГА…

Строчки заполнили три страницы.

— Пропусти через переводчика.

Влад нажал ряд клавиш, отправляя запись в несложную программу-переводчик под названием «Вавилонский ген», которая преобразовывала генетический код в буквенно-цифровой формат. Каждый триплет соответствовал букве алфавита: ААА означало А, АЦА — Б и так далее. Эту систему перевода когда-то предложил сам Коннор.

«Вавилонский ген» справился с задачей, и на экране появился текст:

«Узумаки — чрезвычайно опасный вид грибка Fusarium spirale, превращенный в боевое поражающее вещество. Оно обладает высокой вирулентностью и распространяется спорами, способными выживать в организме человека, птиц и сельскохозяйственных растений…»

— Ни фига себе! — воскликнул Харпо.

Влад ничего не слышал, поглощенный чтением подробного описания узумаки и попыток старого ученого найти противоядие. Мало того — Лиам признавался, что сохранил у себя один из цилиндров с узумаки. В сообщении имелись географические координаты тайника.

— Хреново! — констатировал Влад. — Хреново в квадрате!

Он нажал кнопку «Печатать». Рядом с компьютером ожил лазерный принтер и выплюнул лист желтой бумаги с откровениями Коннора.

Харпо схватил листок:

— Надо отправить кому-нибудь: в Центр контроля инфекционных заболеваний, ФБР ЦРУ — хоть куда-нибудь.

Влад откинул крышку мобильника и набрал номер Джейка. После единственного гудка номер отключился.

Он повторил попытку — тот же результат. Взглянул на индикатор приема — сигнал сильный. В чем тогда дело?

Вдруг раздался тихий хлопок. Ученый ощутил брызги на щеке и повернулся на месте.

Харпо оседал на пол. У него не было затылка.

Джейк услышал два выстрела, потом еще четыре с коротким интервалом. Он сделал отчаянную попытку высвободить руки из наручников. Профессор сидел на пассажирском сиденье почтового фургона, прикованный цепью к приваренному к полу машины кольцу. Рот залеплен куском пластыря телесного цвета.

Наручники из матированной нержавеющей стали с прорезиненными внутренними ободами, соединенные гибкой лентой из армированного пластика, не боялись никакого нажима. При попытке сломать их первыми сломаются кости у того, на кого они надеты.

Джейк наблюдал за домом Харпо, стараясь заметить какие-либо признаки движения внутри. Раздался еще один выстрел. Ученый дернул сложенными руками, пытаясь ослабить кольцо в полу, но куда там.

Джейк заметил движение. Влад вышел из-за угла дома, волоча правую ногу. Он, очевидно, был серьезно ранен и подскакивал на одной ноге. В руке — желтый листок компьютерной распечатки. Он отчаянно пытался довести до конца задуманное, и с каждым прыжком гримаса боли все больше искажала его лицо.

Джейк попытался крикнуть, предупредить.

Влад не замечал, что Орхидея стояла прямо у него за спиной.

— Владимир, — позвала Орхидея и сделала паузу, ожидая, пока тот повернется.

Первая пуля вошла в шею жертвы чуть выше кадыка. Рот Влада открылся, напоминая букву «О», но из него не вылетело ни звука. Русский рухнул без движения, хрипя и плюясь кровью.

Орхидея склонилась над телом. Желтый листок трепетал в пальцах, подрагивающих от непроизвольных нервных сокращений.

Китаянка опустилась на колено, приставила пистолет к виску Влада и добила его вторым выстрелом.

Подождав, пока тело перестанет дергаться, она разжала мертвые пальцы и забрала листок.

Выпрямилась. Ее собственные руки тоже дрожали. Сейчас выяснится, победила она или проиграла.

Орхидея прочитала текст. Ответ содержался в четвертом абзаце.

Она бросила взгляд на Джейка. В глазах пленника — ненависть.

Какая разница. Ему тоже скоро конец.

Орхидея аккуратно свернула лист бумаги и спрятала его в карман. Она могла забрать узумаки через пару часов. Пройдет еще несколько дней, и она доведет дело до конца — отправит Китано на тот свет, выпустит токсин и получит столько денег, сколько запросит.

Ее лицо впервые за долгое время исказилось непривычной гримасой — Орхидея улыбалась.

32

Данн сверлил взглядом сидящего по другую сторону стола Китано. Японец отвечал тем же. Кроме них в комнате находился лишь специалист ФБР по допросам Феликс Картер. Никаких адвокатов, помощников и охранников. Сведения, добытые таким путем, не представляли ценности для официального следствия, их нельзя использовать в суде — Китано настоял, чтобы эти гарантии дали в письменном виде. Он соглашался раскрыть важную тайну лишь в обмен на полную неприкосновенность.

Старость подточила организм Китано, хотя держался он молодцом. От японца остались кожа да кости. Глазные яблоки пожелтели, зрачки почернели и остыли, создавая контраст с ярко-оранжевым арестантским комбинезоном. На Лоуренсе был темно-синий костюм в тонкую полоску от Хантсмена, портного с Сэвил-Роу, стоимостью три тысячи долларов. В гардеробе Данна висели еще три таких же костюма. Когда он впервые повстречался с Китано, верхом роскоши для американца считался костюм от «Брукс бразерс». Теперь миллиардер и политик-выскочка поменялись местами — один взлетел на вершину богатства и власти, другой неудержимо катился вниз.

Китано выдвинул еще три условия. Во-первых, потребовал, чтобы Данн сам явился на встречу. Тому не надо было объяснять причину. Китано держал в руках серьезные козыри и мог запросто ими воспользоваться.

Второе условие выглядело странным. В своей сельской усадьбе в Мэриленде, севернее Вашингтона, он держал большую голубятню. Попав в тюрьму, японец позаботился, чтобы за птицами круглосуточно ухаживал специально нанятый смотритель. Хитоси Китано потребовал, чтобы ему предоставили ничем не ограниченный, регулярный доступ к голубям.

Третье условие выглядело криком отчаяния, выражало примитивный инстинкт самосохранения. Это можно было понять по видеозаписям бесед Китано с фэбээровцами. Данн изучил жесты и мимику Китано настолько хорошо, как если бы тот был его отцом. Японец объявил, что женщина приехала по его душу. Старик не сомневался, что она попытается его устранить. При этих словах тело Китано напряглось, ладони сжались в кулаки — все признаки смертельного испуга налицо.

Китано потребовал, чтобы американцы ни при каких обстоятельствах, как бы их ни шантажировали, не предавали его в руки китаянки.

В соседней комнате группа экспертов по ведению допросов анализировала спектр речевых сигналов, изменения размера зрачков и электропроводимость кожи Китано. Выводы об уровне стресса заключенного немедленно сообщали Феликсу Картеру.

Агент ФБР зачитал перечень происшествий, вызванных действиями китаянки. Данну не доставило удовольствия выражение шока на лице японца, когда тот услышал о жертве, доставленной в больницу Бельвю, и иероглифах «Дьявол 731», вырезанных на груди парня. Такая же реакция последовала на сообщение о надписи «Китано заплатит», вырезанной на обнаруженной внутри цилиндра костяшке пальца.

До сегодняшнего дня Китано был вынужден помалкивать об их выгодной, но запретной дружбе, рискуя навлечь на себя по крайней мере столько же неприятностей, как и Данн в случае разоблачения. Но теперь японская крыса заручилась неограниченным иммунитетом от судебного преследования.

Допрос начался с простых вопросов — о личных пристрастиях Китано, его деловых интересах. Ответы помогли техникам в соседней комнате выделить контрольные параметры. Затем наступила очередь вопросиков поинтереснее — например, об оставленном на Таймс-сквер человеке. Данн внимательно наблюдал, стараясь не пропустить ни одного жеста допрашиваемого.

Китано сохранял внешнюю невозмутимость и отвечал односложно.

Наконец фэбээровец кивнул Лоуренсу, предлагая перенять эстафету.

— Ну что, Хитоси? — начал Данн. — Говори. Ты знаешь, кто эта женщина? Или просто мутишь воду?

Китано встретился с ним взглядом.

— Вы обнаружили на теле жертвы татуировку — цветок орхидеи или что-либо похожее?

— Да.

— Орхидея — ее имя.

— Орхидея, говоришь? А ты откуда знаешь?

— Я узнал ее на фотографии.

Китано был прав. Первая действительно ценная информация о женщине поступила меньше часа назад. Имя, вырезанное на костяшке пальца, вызвало панику в пекинской резидентуре ЦРУ.

— Кто она такая? — спросил Данн.

— Мастер своего дела. Хорошо известна среди китайских правых. Ходят слухи, что взрыв в японском храме Ясукуни в прошлом году — ее работа. И убийство Кабави тоже.

— Кабави?

— Консерватор, депутат японского парламента. Возглавлял движение за очищение учебников истории от нападок на императора. Ваша пресса назвала бы его ревизионистом. Он отрицал, что бойня в Нанкине и принудительный набор «женщин для утешения» среди кореянок — реальные события.

— Зачем ты нужен Орхидее?

— Многие знают о моем прошлом, о том, что происходило в Харбине. Тот, кто ее нанял, жаждет мести.

— На кого она работает?

— Ходят слухи об одном китайском миллиардере. Он люто ненавидит японцев.

— Фамилию знаешь?

— Миллиардеров в Китае — как грязи. В 2003 году не было ни одного, теперь — сотни. Внезапно свалившиеся на голову власть и богатство — опасная штука. Они делают явными сокровенные желания и тайные предрассудки. От таких людей можно ожидать чего угодно.

«Тебе ли не знать», — подумал Данн, а вслух спросил:

— Зачем Орхидея пытала Лиама Коннора?

Вопрос произвел резкую перемену в мимике и жестах допрашиваемого. Словно защитный панцирь уверенности в себе дал трещину. «Похоже, мы подбираемся к самому главному», — подумал Данн.

В комнате наступила тишина. Лоуренс начал опасаться, не хватила ли старика кондрашка.

Наконец Китано заговорил:

— Ты слышал, что случилось в 1946 году, после того как был уничтожен «Вэнгард»? О моей схватке с Коннором на борту «Северной Дакоты»?

В дверь постучали, и она тут же открылась. На пороге стоял атташе Данна. Он вручил начальнику записку с одним-единственным словом — «срочно».

Лоуренс вышел в коридор. Зам ждал за дверью.

— Что на этот раз?

— В Итаке рядом с местом работы Мэгги Коннор обнаружен труп застреленной женщины. Сама Мэгги Коннор пропала, и никто не знает, где она сейчас. Ее сын тоже пропал. Из полиции сообщили, что в доме был пожар. Еще один произошел в глухомани, населенной всяким отрепьем. Однако в развалинах дома пожарные обнаружили остатки суперсовременной биотехнологической лаборатории. Внутри найдены два трупа, оба — с огнестрельными ранениями. Один из погибших — профессор Корнелльского университета, друг Джейка Стерлинга.

— Со Стерлингом кто-нибудь связался?

— Его тоже нигде не могут найти.

— Что-о? Разве он не в Детрике?

— Он так и не прибыл.

— Почему мне не доложили?

Помощник промолчал.

— Здесь что, приют для безголовых простофиль? Почему не приехал Стерлинг?

— Я не знаю, сэр.

Данн вернулся в комнату для допросов, дрожа от ярости. Он различал цепочку недобрых предзнаменований, темную паутину опасности, которую кто-то плел вне его досягаемости. Слишком много вопросов требовали немедленного ответа.

— Хватит ходить вокруг да около, Хитоси. Почему Орхидея убила Коннора?

Китано поднял правую ладонь, показывая недостающий палец:

— Она ищет маленький латунный цилиндр размером со среднюю фалангу пальца. Работая в отряде 731, я вживил такой же в свой палец. Я собирался извлечь его, но Коннор меня остановил. Он забрал капсулу. Мне не хотелось истекать кровью, не выполнив прежде своего задания. Я — седьмой токко.

Данна озарило:

— Коннор забрал цилиндр, говоришь? Он все это время прятал образец узумаки у себя?

— Да.

Лоуренс, словно оглушенный, откинулся на спинку кресла. Сообщения из Итаки, исчезновение Мэгги Коннор — все складывалось в общую картину. В груди Данна заворочался холодный ком.

33

Джейк вел почтовый фургон по шоссе номер 96А — тем же маршрутом, которым ехал предыдущим утром. Фургоны с маркировкой «ФедЭкс» встречаются на дорогах настолько часто, что превратились в элемент ландшафта, как придорожные столбы. Облачись президент страны в форму «ФедЭкс», его никто бы не узнал.

Орхидея сидела на корточках за водителем, держа его на мушке. Дилан и Мэгги, связанные, с заклеенными упаковочной лентой ртами, лежали в задней части фургона. Орхидея подсказывала маршрут, сверяясь с сообщением Лиама на желтом листке бумаги, который она забрала у Влада. Джейк не знал, о чем в нем говорилось, но не сомневался, куда их направляет китаянка. Впереди, в нескольких минутах езды, оставались лишь армейские склады Сенека.

Джейк различал Мэгги и Дилана в зеркало заднего вида. Орхидея приковала их к стенке фургона такими же сверхсовременными наручниками, что были прежде надеты на его руки. Орхидея управляла ими электронными сигналами, которые посылала, отстукивая пальцами команды на бедре. Таким же образом она контролировала электрошок, вмонтированный в пояс Джейка. В перчатках, очевидно, был встроен какой-то датчик, позволявший ей управлять всеми находящимися рядом электронными устройствами.

Джейк постарался запомнить серии касаний.

В свете фар появилась изгородь. По команде Орхидеи Джейк поставил фургон вплотную к запертым воротам.

— Надень! — Она бросила ему пару наручников.

Джейк подчинился, но застежку закрыл неплотно.

Орхидея пробежала пальцами по бедру, и наручники затянулись до боли в кистях.

Она бросила ему армейскую саперную лопатку. Джейк поймал ее одной рукой. Орхидея ввела с бедра новую команду, и Джейк подскочил на месте. Тело пронзил электрический разряд. Он вышел из пояса и прекратился так же неожиданно, как начался.

Джейк хватал ртом воздух, сердце неистово колотилось.

— Не забывайся, — напомнила Орхидея.

Они шли по дороге вдоль бесконечной вереницы маячивших в сумерках бункеров, похожих на зловещих неуклюжих тварей. Джейк возглавлял группу, Орхидея следовала в сорока футах за ним, ведя перед собой Дилана. Мэгги осталась лежать в фургоне — она быстро отключилась, когда китаянка ввела ей какую-то гадость. Орхидея оставила за стеклом написанную от руки записку «Эвакуатор уже вызвали».

Джейк составил подробный мысленный перечень инструментов соперницы. Он украдкой наблюдал за ней — и в машине, и сейчас. За плечами китаянки — небольшой рюкзак, в руке — «глок». На лице — толстые, плотно прилегающие очки ночного видения. А еще перчатки с сюрпризом. Достаточно сделать несколько движений пальцами, и его пронзит электрический шок. Точно так же она управляла наручниками. Джейк успел заметить, что серия из двух касаний указательным пальцем, трех безымянным и трех большим затягивала наручники, касания в обратной последовательности по идее должны ослабить кольцо.

Если броситься на нее — оглушить или убить, — наручники можно снять, но от пули не увернешься. Кроме того, она могла выстрелить не в него, а в Дилана.

Через каждые сто футов возникал очередной заброшенный бетонный бункер. Они миновали двенадцать штук. Джейк напрягал внимание, стараясь не упустить ни одну подробность, ни один звук. В отдалении послышался гогот. Лиам говорил, что по ту сторону заросшего деревьями гребня холма есть пруд, на который прилетают дикие гуси.

Дорогу перед ними пересек белый олень. Он, словно призрак, проплыл в темноте — тело белесое, как луна. Когда в 1941 году склады обнесли забором, их территория превратилась в западню для крупной стаи оленей, в которую затесались несколько редких белых особей. За несколько лет охрана выбила почти всех животных с бурой шкурой, но белых почему-то не трогала, и те мирно паслись между бункерами. Теперь на территории армейских складов Сенека обитала самая крупная популяция белых оленей в мире. Простое следствие правил эволюции, экологии и этики: что посеешь — то пожнешь.

Лиам несколько раз приводил сюда Джейка под предлогом наблюдения за белыми оленями. Старик разбрасывал куски каменной соли, чтобы потом собрать оставленные языками оленей образцы ДНК. Джейку затея старого ирландца казалась странной, ведь биология не его область знаний и он не занимался исследованиями популяций. Белый олений мех удивительно красив, но не представлял собой загадки для генетиков.

Теперь Джейк понял — вовсе не олени привлекали Лиама на складах Сенека. База с кучей бункеров находилась в безлюдном месте — вот в чем дело! На расстоянии многих миль — ни души. Лиам однажды упомянул, что весь гигантский объект охраняется единственным сторожем.

Лучшего места, чтобы спрятать опасный патоген, не найти.

— Стой! — крикнула сзади Орхидея и приказала держать правее. Видимость улучшилась — вышла луна. Бетонные бункеры отсвечивали в темноте блеклыми пятнами.

Джейк бросил взгляд через плечо — Орхидея толкала перед собой насмерть перепуганного мальчишку. Она сверила положение по координатам на ручном Джи-пи-эс. Триангуляция в пространстве и времени производилась с помощью четырех спутников, подвешенных в двенадцати тысячах миль над земной поверхностью. Очевидно, Лиам записал долготу и широту тайника. Орхидея замедляла ход всякий раз, когда проверяла координаты, что случалось теперь почти на каждом шагу.

— Поверни направо под углом сорок пять градусов.

Джейк подчинился. Впереди — одна трава высотой в пояс. Меж стеблей виднелись куски бетона.

— Здесь?

— Еще двадцать метров.

Джейк отсчитал двадцать широких шагов, продираясь через переплетенные ветки кустов и траву. Остановился в положенном месте.

Сначала он не мог разглядеть ничего, кроме сорняков и кустарника, но потом его взгляд привлек бетонный обломок размером с тарелку. Рисунок на поверхности обломка — исходящие из одной точки три загибающиеся линии — едва различался в лунном свете. Спираль!

— Пришли, — произнесла Орхидея, взглянув на листок с сообщением Лиама. — Отодвинь и копай.

Джейк поднял кисти в наручниках.

Китаянка указала пистолетом на стоящего рядом Дилана. У него руки тоже были схвачены оковами.

— Начнешь хитрить — пристрелю мальчишку.

Орхидея постучала пальцами по ноге, и наручник на правом запястье Джейка раскрылся.

Джейк зафиксировал в памяти серию касаний, управлявшую командой. Он взял лопатку и принялся за работу.

Десять минут спустя на глубине около трех футов лезвие лопаты наткнулось на бетон. Джейк расчистил поверхность от земли.

— Выкапывай! — приказала Орхидея.

Еще через пять минут Джейк извлек бетонную отливку, формой напоминающую увеличенную винную пробку около фута в диаметре, два фута в длину и весом фунтов пятьдесят. В верхнюю часть «пробки» был вделан кусок арматуры, заменяющий ручку.

— А я-то думала, что тайник в одном из бункеров. Почти все обыскала, — сказала Орхидея.

Джейк догадался — бункеры служили наводкой, но в действительности лишь отвлекали внимание. Лиам спрятал узумаки в совершенно неприметном месте, в зарослях бурьяна. Орхидея не нашла бы его и за сотню лет. Так вот в чем заключался секрет, за сохранение которого старый профессор заплатил жизнью.

— Дай сюда! — приказала Орхидея.

Вход в бункер закрывала массивная железная дверь десять футов высотой и толщиной, как в банковском сейфе. Она была заперта на здоровенный металлический засов с цифровым замком. Орхидея зачитала код с желтого листа бумаги. Джейк открыл запор и повернул ручку. К его удивлению, дверь распахнулась легко и без скрипа. Внутри темного бункера Джейк заметил какое-то странное мерцание. Свет нарастал и опадал, напоминая сердцебиение.

— Заходи, — сказала Орхидея.

Оказавшись внутри, Джейк сразу понял, откуда исходил свет. Стены покрывала красная, зеленая и желтая биолюминесцентная поросль. Их облепляли такие же грибы, какие Лиам оставил в «почтовом ящике».

— Ступай к задней стене, — приказала Орхидея.

Она повернула выключатель, и под сводом зажглись лампы.

Бункер напоминал половинку полого цилиндра двадцать футов в высоту и сотню футов в длину или разрезанную вдоль и пополам субмарину. Пол — голый, чисто выметенный бетон. Но в отличие от тех бункеров, которые Джейк осматривал вместе с Лиамом, этот выглядел более обжитым. Вдоль стен тянулись ряды столов. На одних размещались химические стаканы, пипетки и оборудование покрупнее, на других — лотки со светящимися разноцветными грибами. В бункере пряталась уменьшенная, облегченная версия корнелльской лаборатории Коннора. Очевидно, старый ученый собирал ее по частям не один месяц, а то и год, все время делая вид, что ездит наблюдать за белыми оленями.

Орхидея распорядилась опустить бетонную «пробку» на пол. Китаянка придерживала Дилана, наставив пистолет ему в висок.

Мальчик, широко раскрыв глаза, уставился на странное кресло в центре помещения. Оно было сделано из армированного углепластика и напоминало суперсовременный электрический стул. К ножкам и подлокотникам крепились ленты с застежками. Картину довершало жуткого вида непонятное приспособление с винтами и струбцинами.

Рядом стоял небольшой металлический столик. Джейк заметил на нем микробота.

Через секунду до него дошло — именно здесь пытали Лиама.

Дилан смотрел на кресло как завороженный. На его лице отразился смертельный страх. Он, видимо, тоже догадался о предназначении жутких устройств. Мальчика трясло от ужаса.

Он бросился к двери.

Орхидея одной рукой поймала мальчика и отшвырнула на ящики с мерцающими грибами. Он упал на пол, сверху на него обрушились лотки.

Джейк сделал шаг навстречу Орхидее.

— Не тронь его, не то я…

Орхидея коснулась бедра, и позвоночник Джейка прошило молнией. Он рухнул на пол в конвульсиях, ничего не видя перед собой.

Боль наконец отпустила, и через несколько секунд Джейк сумел принять вертикальное положение.

Дилан, облепленный частичками грибков, сидел спиной к стене. В лице — пустота, отрешенность, словно мальчишка, каким его знал и любил Джейк, куда-то исчез.

— Веди себя тихо, — сказала китаянка Дилану, — не то пристрелю.

Орхидея сделала жест в направлении куска бетона:

— Расколи.

Джейк медленно поднялся на ноги, схватил бетонный тайник и с силой бросил его об пол. От болванки откололся маленький уголок. Вторая попытка тоже не принесла успеха. С третьего раза бетонная «пробка» ударилась об пол под углом и чисто раскололась на две части, открыв потайную ячейку внутри. В ней помещался детский надувной шар.

Фокус старых мастеров-строителей — если нужно сделать полость внутри бетона и облегчить конструкцию, при заливке раствора спрячь внутри надутый воздушный шарик.

Джейк достал шар, заметив, что в нем лежит какой-то предмет.

Резина была старая, непрочная и расползлась от малейшего прикосновения. Внутри обнаружилась прямоугольная металлическая коробка размером с книгу карманного формата. На вид — из титана. Коробка ничем не выделялась, кроме едва заметного шва на боку и небольшой, размером с кредитную карточку, панели сверху. Когда Джейк дотронулся до нее, панель ожила, стала матово-белой.

На дисплее появились слова:

ВВЕДИТЕ № 1

Орхидея подумала и сказала:

— Дотронься до панели правым указательным пальцем.

Джейк выполнил приказание. Слова на дисплее погасли, вместо них появилась новая надпись:

ЛИЧНОСТЬ № 1 УСТАНОВЛЕНА

ВВЕДИТЕ № 2

Орхидея скомандовала:

— Дай коробку Дилану.

Джейк понял: Лиам запрограммировал шкатулку так, чтобы ее могли открыть только он и Дилан. Наверно, Мэгги своими отпечатками пальцев тоже смогла бы ее открыть.

Он поднес коробку к мальчику, чьи руки все еще сковывали наручники.

Дилан бросил на него испуганный взгляд.

— Держись, — сказал Джейк. — Никогда не знаешь, кто прячется в чернике.

Дилан вроде бы понял. Джейк заимствовал фразу из шутки про слонов.

Мальчик дотронулся пальцем до панели на коробке.

Надпись на дисплее поменялась в очередной раз:

ЛИЧНОСТЬ № 2 УСТАНОВЛЕНА

Джейк отступил назад. Раздался щелчок. Он открыл крышку.

Внутри лежал латунный цилиндр не длиннее дюйма, вдавленный в слой серой глины. Размерами он напоминал чернильную капсулу для заправки перьевой авторучки. Джейк догадался, что перед ним. Лиам рассказывал о японских токко, переносивших узумаки в небольших латунных цилиндрах.

— Положи на стол, — сказала Орхидея. — Вон туда.

Джейк, пропустив команду мимо ушей, аккуратно извлек цилиндр из глины. В середине имелось небольшое углубление — резьбу нанесли на обе половинки и потом свинтили их вместе. Если развинтить капсулу и выпустить содержимое наружу, погибнут миллионы людей.

— Профессор Стерлинг!

Джейк поднял глаза на Орхидею. На ее лице проступило возбуждение. Если действовать, то прямо сейчас, когда та ослабила внимание.

— Положи цилиндр на стол и соедини наручники.

Джейк посмотрел ей в лицо, крепко-накрепко зажав капсулу в правой руке.

— Положи! — повторила она, целясь из пистолета ему в голову.

Джейк ответил:

— Не положу!

Всякий настоящий солдат, словно спасательным канатом, привязан к пониманию себя как части чего-то большего. Такая связь — надежный якорь в бурных водах, незыблемая точка координат, позволяющая действовать во имя общего блага, чего бы то ни стоило, отбросив в сторону любые страхи и колебания. Для одних это отношения с конкретным человеком — женой, отцом или матерью, ребенком. Для других — идея, вера в правоту дела. Для Джейка спасительной была мысль, что мытарство солдат — и своих, и противника — предотвращает страдания многих других людей. Он держался за нее во время войны в Заливе, а когда война закончилась, помогла ему вернуться к нормальной жизни.

Солдат без внутреннего якоря — бомба замедленного действия. Стоит такому уйти со службы, освободиться от жесткого распорядка дня и уставного подчинения, и его начинает кружить. Мрак в глазах Орхидеи говорил, что она способна пойти на что угодно. Она, не моргнув глазом, в упор расстреляла Влада. С невообразимой жестокостью пытала Лиама. Такой уморить миллионы людей, начав эпидемию, все равно что муху прихлопнуть.

Цилиндр не должен попасть в ее руки.

Джейк взглянул на Дилана. Мальчик наблюдал за сценой с внимательной сосредоточенностью. Он был страшно напуган, но все еще реагировал на окружение. Дилан сообразил, что сейчас должно что-то произойти, и приготовился.

— Давай сюда! — повторила Орхидея. — Иначе ему конец!

— Хорошо, — ответил Джейк. — Лови!

Он бросил цилиндр.

Время словно замедлило ход в четыре раза. Орхидея непроизвольно вскинула свободную руку — настолько ей хотелось поймать желанный объект. Но цилиндр оказался вне ее досягаемости. Джейк бросил его не китаянке, а мальчику.

Орхидея на долю секунды ослабила внимание и отвернула дуло пистолета чуть в сторону. Чтобы не потерять равновесие, ей пришлось сделать лишнее движение. Когда человек пытается выполнить два действия одновременно, часто оба не получаются. Орхидея развернула пистолет в сторону Джейка и нажала на спуск, другой рукой поспешно набирая на бедре команду электрошока.

Попытка делать два дела сразу заняла чуть больше времени, чем ушло бы на каждое по отдельности. Джейку хватило и пол секунды. Краем глаза он заметил, что Дилан поймал цилиндр. Тут же грохнул выстрел. Пуля свистнула мимо правого уха профессора.

Джейк протаранил китаянку всем корпусом, и они грохнулись на пол. Пистолет отлетел в сторону. Джейк изловчился и ударил соперницу в скулу, почувствовав, как под кулаком хрустнула кость. Тело китаянки обмякло, руки вытянулись по бокам.

Жах! Электрический разряд ударил в него как молот, нервы зашкалило. Несмотря на фейерверк в голове, Джейк старался не поддаваться, сохранять ясность мысли. Каждую клеточку организма словно лизали языки пламени.

Он схватил китаянку за правую кисть и отогнул назад ее пальцы, сломав как минимум один. Рыча, скрипя зубами, стараясь не потерять сознание, он тыкал ее вывернутой кистью в ногу, пытаясь воспроизвести череду касаний, останавливающую электрошок. Он почти потерял способность четко мыслить и принялся колотить рукой женщины о ее бедро. Хотя Джейк сжимал кисть изо всех сил, Орхидея извивалась, как уж, и могла вот-вот вырваться.

— Беги-и, Дилан, беги-и! — выдавил он, брызгая слюной из непослушного рта. Зубы стучали, желудок сводило судорогами. Джейка вырвало.

Ни один из соперников не желал уступать. В голове у Джейка осталась одна-единственная мысль: «Давить! Давить! Давить!» В дальних закоулках сотрясаемого электрическим током мозга он представлял себя питоном, душащим пойманную добычу.

Джейк не мог сказать, как долго он продержал китаянку мертвой хваткой, получая один за другим удары током. Несколько секунд? Или минут? Он лишь чувствовал, как по ветвям нервов непрерывно разбегаются нокаутирующие импульсы.

Неожиданно Орхидея высвободилась из его хватки. Он потянулся за ней, но руки, как лапы умирающего паука, свело дугой. Все мышцы сократились одновременно, по всем нервам прокатился очередной залп разрядов. Он уже не видел Орхидею. Не видел ничего, кроме вспышек ослепительного белого света.

В мозгу билась единственная мысль-приказ: «Беги»!

Дилан побежал.

Он выскочил из бункера, сжимая в кулаке латунный цилиндр. Понесся по дороге со всей прытью, на какую был способен, в том направлении, где осталась его мать.

Через несколько сотен ярдов мальчик сообразил, что именно этого от него ожидала Орхидея. Он нырнул в промежуток между бункерами у правой обочины. Стебли сорняков секли и хватали за ноги, в боку начало колоть. Он понимал, что производит много шума, но главное сейчас — уйти подальше. На следующем перекрестке нужно свернуть налево, к почтовому фургону. Как быть? Бежать по дороге? Или лучше по траве?

На расстоянии раздался лязг закрываемой двери бункера. Кто из нее вышел? Джейк? Орхидея?

Пусть это будет Джейк! Ему захотелось броситься назад, навстречу другу.

А если не Джейк?

Дилан опять изо всей мочи устремился вперед. До него донесся звук шагов и шелест травы.

Не иначе Орхидея! Джейк окликнул бы.

Мальчик посмотрел на латунный цилиндр в руке и понял, что ему предстоит выполнить самую важную в жизни задачу. Такого испытания еще не выпадало на его долю и, возможно, никогда не выпадет.

Цилиндр не должен достаться Орхидее. Надо спрятаться.

Большая металлическая дверь бункера справа от него была приоткрыта на несколько дюймов. Первобытный инстинкт подсказывал укрыться в «пещере». Он нагнулся и с трудом пролез внутрь.

В бункере стояла кромешная темнота, не то что в хранилище, освещенном грибками.

Мальчик хотел прикрыть за собой дверь, но шум мог его выдать. Надо отойти подальше внутрь. Все будет хорошо, уговаривал он себя, бункеров много — она не сможет проверить каждый.

Дилан сделал несколько шагов, уходя в темноту.

В хранилище было сыро, внутрь натекла вода. В воздухе витал ощутимый запах плесени. Мальчик шел, вытянув перед собой руки, пока не уперся ими в заднюю стену. Полоска лунного света, падавшего в приоткрытую дверь, осталась далеко позади.

Дилану было холодно и жутко, он сел на корточки, напряженно прислушиваясь и стараясь не дышать. Ни звука — лишь где-то ритмично капала вода. Ему хотелось съежиться так, чтобы никто-никто не смог бы найти его.

Он никогда прежде не видел столь абсолютной темноты.

Если бы не она, Дилан так бы и не заметил крохотные точки, мерцавшие на рукаве, — одежду все еще облепляли крупицы светящихся грибов.

Орхидея, надев очки ночного видения, осматривалась по сторонам в поисках каких-либо следов мальчишки. Она придерживала поврежденную правую кисть левой рукой. Сукин сын сломал ей два пальца. Китаянка била его ногами, пока тот не потерял сознание, потом схватила рюкзак и торопливо натолкала в него светящихся грибов Коннора, соскребая их с металлических лотков.

Китаянка включила установленный у входа электронный контроллер механизма самоликвидации — серии воспламеняющихся зарядов, расположенных в наиболее уязвимых точках бункера. Разрушение лаборатории Коннора с самого начала входило в ее планы. Через две минуты внутри не останется ничего живого, все наследие Коннора превратится в пепел. А заодно и Джейк.

Оставалось разобраться с мальчишкой.

У него имелась фора, а территория складов необъятна. Если он додумается спрятаться, ей ни за что не найти его в оставшееся время. На обыск всех бункеров уйдет не один день. У нее же каждая минута на счету. Скоро раздастся взрыв, он привлечет кучу народу. Нужно успеть найти цилиндр, вернуться к фургону и покинуть опасную зону.

Не усложнять! Где главное звено?

Орхидея осмотрела пустую дорогу впереди и позади себя. В какую сторону побежал мальчишка?

В глаза бросилось нечто необычное. В ее инфракрасных очках сигнал был похож на слабые крохотные вспышки.

То появится, то пропадет. Как светлячок в траве. Китаянка сняла окуляры, но без них ничего не могла разглядеть. Свет был настолько слабым, что его можно было увидеть только через очки.

Орхидея подошла поближе и обнаружила прилипший к травинке крохотный кусочек гриба. Это он издавал слабое мерцание.

Женщина растерла растительную массу обтянутым перчаткой пальцем. Грибы прилипли к одежде мальчишки — вот оно что!

Она внимательно осмотрела траву вокруг. Через несколько секунд обнаружилось еще одно пятнышко света, потом еще одно — словно кто-то шел и ронял светящиеся хлебные крошки.

Идти по такому следу — одно удовольствие.

Сознание медленно возвращалось к Джейку. Его словно избили на наковальне, при попытке сесть каждый мускул содрогался от боли. В помещении стояла темнота, нарушаемая только слабым свечением грибов и красным огоньком у двери.

Как долго он пролежал в отключке? Трудно сказать. Он попытался мысленно восстановить события. Память не слушалась, напоминала путаный, бессвязный кошмар. Но через несколько секунд мысли перестали вертеться и заняли положенные места. Он откопал тайник, извлек цилиндр, вступил в схватку.

Дилан!

Джейк вскочил на ноги и попытался открыть дверь. Он надавил на нее корпусом — с внутренней стороны не было ручки, — потом с разбега ударил в дверь плечом. Махина не сдвинулась даже на дюйм.

Должно быть, заперта снаружи. Через дверь отсюда не выбраться.

Он повернулся к источнику мигающего красного света рядом с запертой дверью. Таймер. Оставалось сорок пять секунд.

Вот черт! Джейк служил в сорок шестом инженерно-саперном батальоне и привык иметь дело со взрывными устройствами. Бывший солдат сразу понял, что таймер отсчитывает время до взрыва. Три точки под цифрами говорили о наличии трех зарядов.

Джейк схватил устройство. Проводов нет — значит, управляется радиосигналом.

— Черт! — воскликнул он. Эхо заметалось под сводами бункера. Джейк был знаком с конструкцией таймера. С началом отсчета включалась схема неизвлекаемости. После взвода таймер посылал шашкам непрерывный сигнал. Когда сигнал прекращался, происходил взрыв. Если отключить или разбить таймер, он перестанет подавать сигнал, и заряды взорвутся безо всякой задержки.

Можно еще попытаться обезвредить сами шашки.

Первая нашлась быстро — приклеена лентой в углу за дверью. Заряд прикрывала пластмассовая оболочка. Такой не обезвредишь, не вызвав срабатывание.

Джейк осмотрелся в поисках укрытия в полутемном помещении.

Таймер продолжал отсчитывать время до взрыва.

Оставалось сорок секунд.

В бункере должна быть какая-нибудь вентиляция. Джейк осмотрел верхнюю часть стен. В заднюю стену был вделан фильтр тонкой очистки воздуха. Джейк придвинул стол, вскочил на него и вырвал из стены коробку фильтра. За ней открылся узкий бетонный канал. На первый взгляд трудно определить, сможет ли он в него пролезть. В дальнем конце канала — металлическая решетка. Похоже, чугунная. Времени, чтобы снять ее, нет.

Тогда пусть работу выполнит взрывчатка.

Джейк забросил первый заряд в вентиляционный канал, поискал остальные. Второй нашелся в дальнем углу помещения. Он зашвырнул его вслед за первым. Но где же третий? Он бросил взгляд на таймер. Оставалось десять секунд.

Девять, восемь…

Черт бы его побрал, где же он?!

Джейк опрокинул столы, но третьей шашки нигде не было. И тут его осенило. Орхидея так и так установила бы один из зарядов в вентиляционном канале, чтобы взрыв в трех точках создал избыточное давление и температуру, превратив бункер в адскую мышеловку, сжигающую и расплющивающую все, что оказалось внутри.

Только вот загвоздка — он не заметил заряда в канале.

Пять секунд, четыре…

Джейк схватил с пола коробку фильтра и оторвал заднюю панель.

Три.

Две.

Вот он! Джейк выдернул из коробки фильтра шашку и, закинув ее в отверстие вентиляционного канала, нырнул за перевернутый стол.

Дрожащий в углу Дилан услышал взрыв.

Все его тело ходило ходуном. Больше всего ему хотелось заплакать навзрыд, закричать, заголосить, чтобы хоть кто-нибудь откликнулся. Но мать связана и напичкана медикаментами. Джейк? Что с ним — неизвестно. Дилан молился про себя, чтобы его взрослый друг оказался где-нибудь поблизости, но понимал, что рассчитывать на это не стоит. Джейк сам бы его окликнул. Лишь один человек будет искать его молча — эта женщина, Орхидея.

Снаружи раздались шаги.

Дилан поднес к глазам цилиндр. От него надо как-нибудь избавиться. Джейк оказал ему доверие, посчитав, что он сам догадается и все сделает как надо.

Шум капель. Куда стекает вода?

Дилан вспомнил устройство бункера, в который он однажды заходил. В середине пола имелся дренажный сток. Такой должен и здесь быть.

Мальчик прополз на четвереньках в направлении воображаемого центра помещения.

Что делать? Проглотить цилиндр? Если она узнает, что он сделал, она может… Дилан содрогнулся. Если не глотать, тогда что?

Тут Дилан понял, что прятать сам цилиндр вовсе не обязательно. Опасность притаилась внутри цилиндра. А что, если его опорожнить и отдать ей пустой цилиндр? Как она узнает, что в нем уже ничего нет?

Он попытался отвинтить крышку. Резьба поддалась. В прямоугольнике лунного света у входа в бункер мелькнул темный силуэт. «Не трусь», — приказал себе мальчик.

Силуэт замер в освещенном квадрате. У двери стояла Орхидея.

Мальчик поспешно открыл крышку цилиндра и опрокинул его над стоком, чтобы вылить содержимое.

В чем дело?

Ему показалось, что в цилиндре ничего нет.

Он постучал половинкой по полу — никакого эффекта.

Вторая половинка со звоном упала на бетон и откатилась в сторону.

Неужели пустой? Может быть, кто-то успел извлечь содержимое раньше? С какой стати дед прятал бы пустой цилиндр?

Поверхностное натяжение — вот в чем дело! Дед учил, что насекомые способны скользить по воде за счет поверхностного натяжения жидкости. По этой же причине очень трудно, например, осушить влагу в узких скальных трещинах. Лиам продемонстрировал опыт с соломинкой диаметром не больше этого цилиндра. Если внутрь соломинки поместить воду, она не выльется наружу, сколько ни тряси.

Оставалось единственное средство — отрицательное давление.

Жидкость надо высосать.

«Ну же, смелее!»

Силуэт Орхидеи показался в дверном проеме.

— Не двигаться! — приказала она.

Дилан приложил половинку цилиндра к губам и втянул в себя воздух. В рот хлынула солоноватая жидкость. Он выплюнул ее в сточное отверстие и продолжал отплевываться, чтобы полностью очистить рот.

Мальчик дрожал от смертельного испуга. Он пошарил вокруг в поисках второй половинки цилиндра.

Придя в себя, Джейк обнаружил, что не различает звуков.

Взрыв оглушил его, в ушах звенело, череп раскалывался от адской боли. Джейк прочистил горло и обнаружил, что едва слышит собственный голос.

Главное, жив.

Джейк закашлялся, попытался встать. Воздух — как кипяток. В бункере клубился дым. Ничего не видно, каждый вдох обжигал легкие. Джейк нащупал вентиляционное отверстие, схватился за края и влез в канал. Горячий бетон опалил ладони. Почти задыхаясь, он прополз вперед, выдавил остатки чугунной решетки и, как мешок с булыжниками, шмякнулся на землю с высоты десяти футов.

Нет ничего слаще этого первого полного вдоха, наполнившего легкие свежим воздухом.

Джейк опять закашлялся, сплюнул. Грудь все еще жгло, руки покрылись пузырями ожогов. Бывший солдат, шатаясь, подошел ко входу в бункер, но там никого не было.

— Дилан! — крикнул он все еще непослушным голосом.

Джейк побежал по дороге между бункерами.

— Дилан!

На первом перекрестке — ни души. Лишь бесконечные ряды бетонных страшилищ. Джейк напряг слух, но не смог различить ни звука. В голове гудел пчелиный рой.

В высокой траве с правой стороны от дороги мелькнула тень. Обозначилась фигура — кто-то бежал ему навстречу.

Это же Дилан!

Джейк бросился навстречу и сгреб мальчишку в охапку. Тот заливался слезами.

— Ты цел?

Дилан что-то ответил, но Джейк не расслышал — все звуки заглушало пчелиное жужжание в черепе.

— Цел?

Дилан кивнул в знак согласия.

— Где она?

Мальчик ответил, но Джейк опять не услышал.

— Где? Пальцем покажи!

Дилан что-то говорил, но теперь помогал себе руками. Он указал на край складской территории, где они оставили почтовый фургон.

— Жди меня здесь! — выкрикнул Джейк.

Дилан проводил Джейка взглядом.

Он опять остался один в темноте.

Ему вдруг стало очень холодно, он задрожал и застучал зубами. На языке все еще ощущался солоноватый привкус.

День пятый

ПЯТНИЦА, 29 ОКТЯБРЯ

Разносчики инфекции

34

Ливай Браун любил тишину. В шестом часу утра небо, за исключением редких звезд, зияло черной пустотой. Свет одинокого фонаря освещал детскую площадку на берегу Дженеси-ривер почти в самом центре Рочестера. До появления первых матерей с детьми оставалось полчаса. Хотя район не самый благополучный, ограбления в столь неурочный час можно было не опасаться. Ни один уважающий себя бандит не станет работать в такую рань, да еще и в такой холод. Значит, никто не помешает провернуть сделку.

Ливай заметил клиента издалека — тот приближался с северной стороны. Одет с иголочки, лет сорока — видимо, один из старших менеджеров «Кодака», достиг всего, чего хотел, и теперь ищет, чем бы заглушить бессмысленность бытия.

Курьер никогда не вступал в разговоры — просто отдавал один-два пузырька с мелкими разноцветными таблетками и получал деньги. Он быстро пересчитал — восемьсот долларов.

Сделка состоялась.

Ливай подождал, пока клиент скроется из виду, удовлетворенно поглаживая банкноты в кармане.

Где-то далеко завыла полицейская сирена.

Курьер повернулся и собрался уходить, как вдруг заметил на скамье какой-то предмет. Женская сумочка. Да еще и без хозяйки!

Такие сумочки — из красной кожи, маленькие, с наплечным ремнем — любили носить совсем юные девушки.

Ливай взял сумку в руки. «Молния» расстегнута. Он заглянул внутрь и заметил пачку банкнот. Большущую пачку.

Протянув руку за деньгами, он наткнулся на что-то острое.

— Ой!

Отпрянул, уронив сумочку на землю.

Посмотрел на палец и увидел две капельки крови. Кровь, хотя он вытер ее, обнажив два крохотных пореза, снова выступила из ранки.

Какого черта?!

Ливай опустился на колени и вытряхнул содержимое сумки на землю.

Сирены завывали уже ближе.

Деньги, несколько авторучек, тюбик бальзама для губ, презерватив в упаковке. Он поднял пачку банкнот.

Из нее на асфальт выпал и засверкал в лучах восходящего солнца маленький предмет. Браун сначала принял его за кусочек хрусталя или стекляшку, но тут заметил металлические отростки. Скорее похоже на компьютерный чип.

— Это, никак, ноги? — вслух произнес Ливай.

Он ткнул в предмет концом авторучки. Тот вдруг ожил и отбежал назад, встав на задние лапки, словно приготовился к схватке.

Сирены звучали совсем громко. Между зданиями промелькнуло несколько машин с включенными мигалками.

Брауном овладела конкретная мысль: «Пора делать ноги!»

Вертолет UH-60 «Блэк хок» приблизился на бреющем полете. За штурвалом сидел капитан Джеймс Макнэйр из десятой горно-стрелковой дивизии. Майор Арчер Рикс из второго батальона десятой бригады армейской авиации стоял у открытой двери. Он любил вертолет, как собственного дитятю. Машина поднялась в воздух в Форт-Драме и на крейсерской скорости пересекла озеро Онтарио — с момента взлета не прошло и двадцати минут. Приказ был настолько же четким, насколько необычным — обнаружить паука-робота. Если найдут сами или кто-то из местных, механическую зверушку надлежало поместить в контейнер для опасных биологических веществ и эвакуировать с такой быстротой, чтоб чертям тошно стало.

Рикс увидел внизу парк — квадратный, обсаженный рядами деревьев. В парке ни одной живой души. Местная полиция уже перекрыла прилегающие дороги. Рикс насчитал восемь машин с мигалками.

— Майор, смотри!

Рикс в инфракрасные очки заметил фигуру бегущего из парка вдоль берега реки человека.

Рикс тронул гарнитуру шлема и доложил командиру бригады в Форт-Драме, стараясь не налегать на образные обороты речи, помня, что их разговор слушает высокое начальство.

— Наблюдаю гражданского, пытается скрыться в пешем порядке.

— О Боже! — откликнулся незнакомый майору голос. — Задержать! Немедленно задержать!

Ливай удирал со всех ног. Он не понимал, что происходит. Явно что-то нешуточное и недоброе. До ушей донесся странный звук — «шурх-шурх-шурх» — сначала едва слышный из-за полицейских сирен, но быстро нараставший.

Беглец поднял глаза. Из-за деревьев выплыла и зависла прямо над головой грозная туша вертолета. Ветер чуть не сбивал с ног, закручивал спиралями листву на деревьях.

Ливай замер на месте, бросил деньги на землю. Банкноты разметало вихревым потоком.

С небес загрохотал голос:

— Не двигаться!

35

Об успешном перехвате Лоуренсу Данну доложили, когда его «таун-кар» въезжал в ворота Кэмп-Дэвида. Сорок минут назад по спутниковому телефону от Орхидеи поступил не поддающийся пеленгации звонок. Она передала координаты парка в Рочестере, штат Нью-Йорк, где, по ее словам, выпустила зараженного узумаки ползунчика. Экипаж «Блэк хока», вызванного из Форт-Драма, задержал человека, обнаружившего микробота. Полиция штата оцепила квартал, на место выехал отряд реагирования на биологические и химические инциденты.

Служба охраны, прежде чем впустить Данна, обыскала всю машину. По настоянию начальника секретной службы президент и кризисная группа переехали на базу МТО ВМС «Термонт», как официально именовался Кэмп-Дэвид. Причина была проста: в сотне футов от Белого дома ежедневно проходили тысячи людей; достаточно одному из них выпустить в воздух споры грибка, и их могло затянуть в воздухозаборники вентиляционной системы. Кэмп-Дэвид — изолированный участок площадью сто восемьдесят акров в горах Кэтоктин — находился в шестидесяти милях севернее Вашингтона. Объект стерегли, как никакой другой в мире. Охрана состояла из отборных, специально обученных морских пехотинцев. Генеалогию каждого проверяли до седьмого колена, чтобы все предки были белыми гражданами США по рождению. В Кэмп-Дэвид никто не смог бы пробраться незамеченным.

Заместитель директора ФБР, самодовольный коротышка по имени Уильям Карлайл, уже поджидал Лоуренса в главной зоне. В одной руке он держал запечатанный конверт девять на двенадцать дюймов, в другой — видеодисплей.

Сначала он вручил Данну конверт.

— Мы установили личность Орхидеи, — произнес Карлайл. — Ее настоящее имя — Ланфэнь Вонг.

Данн вскрыл конверт, раскрыл папку и вытащил из нее фотографию. На него смотрела молодая красивая женщина в форме Народно-освободительной армии Китая.

— ФБР завело на нее досье, — продолжал Карлайл. — Все вкалывают не покладая рук. У меня около пятидесяти агентов занимаются только ей одной — прочесывают архивные записи, отслеживают кредитные карты, телефонные звонки и все такое. Пока удалось установить лишь предысторию. Иностранная подданная, жила в Шанхае, служила в китайской армии. Приехала в США в 2000 году, училась в Государственном колледже Уэйна на инженера. Невероятно умна, с первого же курса — круглая отличница, но завела себе вредную привычку обижать других. На втором курсе, поругавшись с преподавателем, занизившим ей оценку на один балл, сломала ему руку.

После этого подписала контракт с «Блэкуотер».

— Разве «Блэкуотер» принимает на работу иностранцев?

Замдиректора ФБР кивнул:

— Только для операций за пределами США. Однако с ней никто не смог сработаться. Продержалась у них год, расстались со скандалом. Говорят, в 2003 году несколько сотрудников пытались ее изнасиловать на задании в Африке. Одного она убила, другому сломала хребет. Сбежала от ареста в Китай. После этого ничем себя больше не проявляла.

— Когда вы получили эти сведения?

— Двадцать минут назад.

— Почему никто не заметил ее появления в США?

— Программа идентификации по лицам ее не распознала. Это объясняется шрамами на ее лице — она поменяла форму лица и стала неузнаваемой для компьютеров. Как говорят ребята из АН Б, у нее теперь совершенно другой эйгенфэйс.[21]

— И что, с 2003-го ничего нового?

— Четыре года назад аннулировала кредитную карту «Бэнк оф Америка».

— И это все?

— Все. Трясем всех, кто ее знал. Разбираем всю ее жизнь в Штатах по косточкам. Может быть, повезет — кто-нибудь случайно заметит или сама решит вернуться на старую лежку.

— А как насчет ее политических взглядов? Антияпонских?

— Вот тут незадача. Она не совсем, оказывается, китаянка. На четверть — японка.

— Да ну!

— Ага. Родилась в Нанкине. Накануне войны ее бабушку изнасиловал японский солдат. То есть мать ее была полукровкой. К ней относились как к человеку третьего сорта. И так же — к дочерям. Печать японской крови ничем не смыть. Именно поэтому наша фигурантка приехала в Соединенные Штаты.

— Есть новость еще убойнее. Полчаса назад в офис ФБР в Калиспелле, штат Монтана, поступил мейл с прикрепленным видеороликом. По нашим сведениям, сообщение отправили с веб-ресурса под названием «Пещера времени». У них можно ввести сообщение и заказать отправку на определенную дату и время.

— Ну и?..

— Один умник из АНБ хакнул веб-сайт. Отправку сообщения оплатили ворованной кредиткой. Текст набран вчера поздно вечером. Откуда — установить не удалось или просто невозможно. Ник пользователя — держись! — «тестикула».

— Тестикула?

— Шутит она так. «Орхидея» по-гречески «орхис». Это же слово означает мужское яичко. Наверно, по аналогии с формой корней цветка, смахивающих на отвисшие яйца.

— Она нас за них держит.

— Точно, — не стал спорить Карлайл. — Она поставила три условия. Во-первых, никаких сообщений в прессе. Во-вторых, деньги — десять миллионов сразу, остальные потом. В-третьих, требует выдать ей Хитоси Китано. Приложила обвинительный акт, обличающий Китано в совершении военных преступлений против жителей Харбина. Убийства, пытки, биологические эксперименты — полный набор. Торговаться, говорит, не намерена. Если будем умничать, заряженный узумаки микробот в парке Рочестера — только начало. У нее наготове, говорит, целая армия.

— Какая еще армия?

— Приготовься, я сейчас испорчу тебе настроение. — Замдиректора ФБР нажал кнопку на видеодисплее, и на экране появилось изображение азиатки, с головы до ног одетой в черное. Лицо ни с кем не спутать — Орхидея. Камера наехала на распрямленную ладонь в перчатке, на поверхности которой лежали две половинки латунного цилиндра.

— Должно быть, это тот самый баллончик, который она забрала у правнука Коннора, — заметил Карлайл. — О нем еще Стерлинг говорил.

Камера через несколько секунд отъехала, и Орхидея вновь предстала на экране в полный рост. Другой рукой она осторожно держала на весу большой, почти совершенно прозрачный стеклянный шар размером с пляжный мяч.

— Это еще что?

— Погоди. Сейчас увидишь.

Картинка увеличилась.

— О-о, черт! — вырвалось у Данна. — Не может быть!

Внутри шара, топча друг дружку, словно пчелы в улье, кишели ползунчики.

36

Крыло в Детрике, отведенное под изолятор, прозвали «кутузкой». Оно состояло из семи палат, в каждой — по кровати и окну, выходящему в зал наблюдения. Посетители из зала могли связаться с пациентами в изоляторе по телефону. Джейку сказали, что «кутузка» почти все время пустовала в ожидании редких инцидентов внутри лабораторий четвертого класса безопасности, когда кто-нибудь нечаянно порежет перчатку или нарушится герметичность отсека и возникнет возможность заражения патогеном четвертой степени опасности — лихорадкой Эбола либо марбургской вирусной болезнью.

Джейка положили в одну из палат еще в четыре утра. Дилан находился в соседней. Где была Мэгги, никто не знал.

Известие о взрыве на армейских складах Сенека привлекло внимание всех, начиная с местной пожарной команды и кончая ЦРУ. Власти — от полиции до ФБР — засыпали наполовину оглохшего Джейка вопросами; он пытался отвечать, как мог. Кричал в ответ, чтобы те отправили всех сотрудников на поиски фургона с эмблемой «ФедЭкс», в котором находилась связанная Мэгги. Его уверяли, что блокпосты на дорогах уже выставлены и район прочесывают вертолеты. Однако поиски пока ни к чему не привели.

По секретной линии связи Джейк рассказал все, что знал, Данну и генералу Энтони Арвенику, командиру базы Форт-Детрик. Через час Джейка и Дилана запечатали в костюмы-скафандры и эвакуировали на вертолетах. Как только они поднялись в воздух, налетели бомбардировщики и закидали территорию складов на милю вокруг зажигательными бомбами. Небо полыхало адским оранжевым пламенем. Джейк различал внизу белых оленей, со всех ног удиравших от огненного прибоя.

Они сели поздно ночью на базе ВВС Эндрюс. Оттуда конвой машин доставил их в Форт-Детрик, где Джейка и Дилана поспешно затолкали в отдельные палаты «кутузки». Их почти непрерывно на что-нибудь проверяли. Джейка мяли и щупали, у него взяли громадное количество крови, образцы слюны и даже соскобы с поверхности легких, из-за чего ему пришлось давиться эндоскопом. Его накачали противогрибковым препаратом амфотерицином.

Потом начались опросы под запись. Джейк терпеливо раз за разом повторял историю и отвечал на вопросы, несмотря на боль в перевязанных руках и жжение в легких. Возможность собраться с мыслями появилась лишь полчаса назад. Анализ ДНК-маркеров, проводившийся в соседней лаборатории четвертого класса безопасности, должен был прояснить его участь к одиннадцати утра.

Часы показывали без десяти одиннадцать.

Джейк ходил туда-сюда, как зверь в клетке. В ушах все еще стоял дикий звон, но слух постепенно приходил в норму. Если верить старшему врачу Альберту Роскоу, жилистому человеку лет пятидесяти пяти с пергаментной кожей и незамутненными голубыми глазами, восстановится ли слух полностью, станет ясно через день.

Джейка мало волновала перспектива глухоты или ожоги на ладонях. Его мысли неотступно возвращались к Дилану, попытке отважного мальчишки избавиться от узумаки. Дилан открыл цилиндр, высосал содержимое из одной половинки и выплюнул его на пол бункера. Но Орхидея настигла его прежде, чем тот успел сделать то же самое с другой половинкой.

Мальчик наконец заснул. Джейку разрешили поговорить с ним по телефону два часа назад. С таким же успехом вместо нескольких футов их могли разделять сотни миль.

Они говорили долго, в основном о Мэгги. Дилан очень переживал из-за матери. Джейк старался не впускать в себя тревогу понапрасну. Он и так думал о Мэгги слишком часто, больше всякого разумного предела. Кроме оказания моральной поддержки ее сыну, он ничем не мог ей сейчас помочь.

Доктор Роскоу перечислил симптомы отравления человеческого организма узумаки. У них имелись записи показаний очевидцев о событиях на борту эсминца «Вэнгард», а также протоколы опытов отряда 731. Оказалось, кое-какие испытания проводились также на заключенных американских тюрем в конце пятидесятых — смертникам предлагали рискнуть, согласившись на инъекцию неизвестного препарата в обмен на камеру попросторнее и еду получше. Симптомы проявлялись в течение одного дня — падала температура, усиливалась потливость, появлялась лихорадочная энергия и неуемный зуд. Потом — визуальные галлюцинации и полное разрушение личности, отчего человек превращался в буйнопомешанного.

Джейк чувствовал себя нормальным. Никаких намеков на симптомы. Однако сердце разрывалось от страшного предчувствия. Доктор Роскоу затребовал историю болезни Дилана от участкового врача в Итаке. За последние полгода Дилан дважды получал пенициллиновые антибиотики, последний раз — пять недель назад. Засыпая, Дилан пожаловался, что у него кружится голова и он потеет.

В зале за перегородкой поднялся гвалт. Джейк вскочил на ноги. Через два больших окна он хорошо видел, что происходит в главном коридоре. По нему вели человека в скафандре, в каких перевозили самого Джейка и Дилана. Он успел рассмотреть лицо пленника — симпатичный парень среднеамериканской внешности, не старше тридцати, насмерть перепуган.

Вскоре в зале наблюдения появился Роскоу и поднял трубку телефона, жестом предлагая последовать его примеру.

— Что случилось? — спросил Джейк.

— Одного из ваших ползунчиков нашли в Рочестере, на детской площадке в парке. Предполагается, что он начинен узумаки.

— Она сделала из микроботов разносчиков эпидемии.

Роскоу кивнул.

— Мы отрабатываем наихудший сценарий, хотя этого парня задержали всего через десять минут после контакта с вектором. Персонал, который участвовал в его задержании, тоже помещен в карантин.

— Через десять минут? Как вы умудрились прибыть на место так быстро?

— Откуда мне знать. Не волнуйся, мы с ним разберемся. У меня есть для тебя новость. Анализы показали, что набор фрагментов ДНК и культуры у тебя отрицательные. Ни в легких, ни в желудке следов узумаки не обнаружено. Ты чист как стеклышко. Подержим тебя в карантине еще пару дней для надежности. Но все говорит о том, что ты не заразился.

— А Дилан?

Роскоу замялся.

— Его анализы еще не закончены.

— Почему? Мои-то уже готовы?

— В образец, взятый из легких Дилана, попали посторонние примеси. Придется брать новый.

— Посторонние примеси? В лаборатории четвертого класса безопасности?

Роскоу явно скрывал правду.

— Вы что-то знаете, но не хотите мне говорить!

— К тебе, кстати, посетители пришли.

— Какого черта! Говорите, что с Диланом!

— Джейк, дайте нам закончить анализы. Мы всё скоро узнаем. Встречайте гостей.

Посетителями оказались мужчина и женщина в военных мундирах.

— Полковник Дэниел Уилер из НИИ инфекционных заболеваний сухопутных войск США, — представился один. — А это майор Мелисса Лакспер.

— Я эксперт по электронике с базы ВВС Райт-Паттерсон в Дейтоне. Занимаюсь изучением ползунчиков и мер борьбы с ними, — сказала Лакспер. — Орхидея запрограммировала микробота в Рочестере таким образом, чтобы он реагировал на тепловой сигнал переходом в атаку. Мы проверили регистры запоминающего устройства и нашли в них введенную ею программу.

— Орхидея, похоже, хорошо разбирается в ползунчиках, — продолжал Уилер. — Мы хотим проверить, не взломала ли она вашу компьютерную систему.

— Ей ни к чему ее взламывать. Мы выложили инструкцию пользователя в свободный доступ на странице Википедии. Ее подготовил мой студент Джо Сюй.

— Синь-Цзян Сюй? — переспросил Уилер. — Он задержан ФБР.

— Задержан? На каком основании?

Полковник отмахнулся от вопроса.

— Опишите чувствительность ползунчиков к электромагнитным импульсам, — попросила Лакспер. — Электроника когда-нибудь перегорает?

— Случается, а что?

— Мы пытаемся установить, нельзя ли их обезвредить электромагнитным импульсом.

— Вы всерьез рассчитываете пустить в ход ЭМИ-оружие? Взорвать ядерный заряд в верхних слоях атмосферы? Вы заодно «обезвредите» приличную часть электронных сетей связи по всей стране.

— У нас есть заряды уменьшенной мощности. Не ядерные. Способные вырубить всю электронику в заданном районе — от отдельного здания до целого города.

— Вы действительно рассчитываете обезвредить микроботов с помощью ЭМИ?

— Мы надеялись услышать ответ на этот вопрос от вас.

— Описание цикла производства микроботов вы тоже выложили в Википедии? — спросил Уилер.

— Конечно. Полный комплект. Файлы САПР с фотошаблонами всех уровней. Подробное описание производственных операций.

Лакспер кивнула, скривившись, как от боли.

— Вот где она их достала, — сказала майор, обращаясь к своему спутнику.

— Достала? Мы — научно-исследовательская лаборатория, существующая на федеральные субсидии. Все наши открытия — в свободном доступе. В этом нет ничего противозаконного. А теперь объясните, за что арестован Синь-Цзян Сюй.

— Он гражданин Китая.

— Ну и что?

— Он мог передать схемы…

— Я же вам сказал: они доступны абсолютно всем. В них нет ничего такого, чего бы… — Разрозненные кусочки мозаики наконец сложились в голове Джейка в общую картину. — Почему вас, собственно, так волнуют схемы конструкции ползунчиков?

— Потому что два месяца назад женщина, по описанию напоминающая Орхидею, разместила заказ на тайваньском заводе интегральных схем «Юнафаб». Это предприятие специализируется на нестандартной электронике и электромеханических микросистемах. ЦРУ наблюдает за ним с 2007 года. Выяснилось, что они берутся за любую работу, включая заказы от военных кругов и террористических групп. Две недели назад заказанная партия изделий была отгружена китайской компании «Стар технолоджиз». Об этой фирме нет никаких данных, но зато удалось заснять саму отгрузку.

Майор положила фотографию на стол и пододвинула к Джейку. Снимок был сделан с большого расстояния, но он сразу узнал женщину на фото.

— Орхидея, — произнес он. — Вы полагаете, это она заказала партию микроботов?

— Мы не полагаем — мы знаем.

Майор показала Джейку второе фото, на котором Орхидея держала на ладони наполненный ползунчиками стеклянный шар.

После расспросов, занявших целый час, Джейк остался наедине со своими мыслями. Они рассмотрели ситуацию под всеми возможными углами зрения. В микроботах использовался стандартный набор кремниевых микросхем, которые были маловосприимчивы к ЭМИ, потому что не имели торчащих проводков, способных сыграть роль антенны. За последние десять лет военные провели серию высокоточных испытаний, бомбардируя переносные электронные приборы и лэптопы электромагнитными импульсами. Теперь они собирались проверить воздействие ЭМИ на ползунчиков в лаборатории Джейка в Корнелльском университете. Если повезет и получится выявить сильный электромагнитный резонанс, то на определенной частоте ползунчики начнут воспринимать сигнал, как антенна. В таком случае можно будет создать бомбу с заданными свойствами, поражающую электронику на нужной частоте.

У военных имелся наготове четкий план действий. Однако Джейк хорошо знал, что события не всегда развиваются согласно плану. Если замысел не сработает и ползунчики выпустят грибок, последует катастрофа.

Джейку вспомнилось изречение Уильяма Ослера, одного из основателей современной медицины: «У человечества есть три главнейших врага: лихорадка, голод и война. Из них самый великий, самый ужасный — это лихорадка».

Ослер имел возможность наблюдать разрушительную силу Первой мировой войны. Шестнадцать миллионов погибших, включая триста тысяч в одном Вердене. Шестнадцать миллионов за четыре года. Но эпидемия гриппа в 1918 году за считанные месяцы унесла в несколько раз больше жизней, чем вся мировая война.

И дело не только в количестве смертей. Биологическая угроза в клочки разрывает ткань общества. Война со всеми ее ужасами мобилизует народ, сплачивает его на борьбу с общим противником. Лихорадка — враг совершенно иного типа. Она наносит удар изнутри, заставляет человека сторониться других людей, избегать прикосновения к окружающим предметам. Джейк испытал это на собственной шкуре во время войны в Персидском заливе. Когда объявляли химическую и биологическую тревогу и солдат залезал в защитный костюм, он чувствовал себя одиноким и бессильным внутри пропитанного собственным потом кокона.

Какая там воинская доблесть — одни мучения. Отвага бесполезна против бактерий, грибковых спор или вирусов, незаметно попадающих в организм с водой, воздухом или прикосновением. Проявления смелости нелепы, если опасность невозможно даже увидеть. Никто не написал мемуаров, посвященных жертвам гриппа в Америке. Больные страдали и умирали в безвестии, а после их смерти все постарались побыстрее забыть о наваждении.

Эпидемия, вызванная узумаки, будет похлеще вспышки гриппа 1918 года и по числу жертв, и по клинической природе. Грипп поражал тело, узумаки превращал человека в буйного психа, который в лучшем случае кончал с собой, а в худшем — начинал убивать других. Эпидемия узумаки превратит жизнь на Земле в ад.

Джейк расхаживал по палате, подавляя желание садануть кулаком по плексигласовой оконной перегородке. У Орхидеи теперь тысячи ползунчиков. Она сможет выпускать их пачками в сотнях мест одновременно. Даже если всего несколько штук успеют выпустить заразу, все будет кончено. Он как-то раз видел схему перемещения людей, основанную на отслеживании сигналов с их мобильных телефонов. Толстые пучки линий связывали Лос-Анджелес, Чикаго, Нью-Йорк, Бостон и Сиэтл. Линии потоньше веером проникали в каждый закоулок. Достаточно заразить всего несколько человек, и они понесут болезнь дальше — на работу, в школу, в местный супермаркет, полетят на самолете в Калифорнию навестить друзей. В считанные дни узумаки окажется повсюду. Если это случится, эпидемию уже не остановить.

Финита ля комедия.

Доктор Роскоу постучал по оконному стеклу. У него был убитый вид.

Джейк взял трубку телефона с выскакивающим из груди сердцем. Он вспомнил о Мэгги, которая сейчас была далеко от сына.

— Говорите.

Роскоу сделал глубокий вдох, посмотрел в пол, потом на Джейка. Разговор мужчины с мужчиной.

— Мы получили результаты анализов Дилана. Мне очень жаль. Диагноз — неутешительный.

37

Мэгги плавала в холодной непроницаемой тьме. Она попыталась усилием воли вынырнуть из темноты, снова стать самой собой, но не могла ощутить даже движения собственных рук.

Дилан. Ее мысли занимал Дилан. Мальчику было шесть лет, когда они отправились в Тоганнок-Фолз искать наконечники стрел.

Дилан спросил, кто такой Тоганнок, она рассказала, что тот был индейцем-делавэром. Ирокезы захватили его в плен и сбросили в водопад, который потом был назван его именем.

Дилан долго простоял у водопада, глядя в ущелье, словно индейского вождя сбрасывали вниз у него на глазах.

— А если я упаду туда, ты меня спасешь?

— Можешь не сомневаться, малыш.

Искра, неясное ощущение, словно серебристая рыба махнула хвостом в лунном свете.

Больно!

Болела левая нога. Мэгги не могла вспомнить почему. Дыхание вырывалось толчками, грудь что-то сжимало, не хватало воздуха.

Дилан, где Дилан?!

Мэгги моментально очнулась, открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света. Налетела тошнота. Она закрыла глаза, сжала зубы и, тяжело дыша, подавила рвотный импульс. Тошнота перевалила через пик и схлынула. На этот раз Мэгги лишь чуть-чуть приоткрыла глаза, постепенно впуская свет и процеживая его через ресницы до тех пор, пока не смогла воспринимать его в полную силу.

Она была привязана к столу, приподнятому под углом тридцать градусов. Над головой — высокий круглый свод. Его поддерживали металлические, крашенные белой краской балки. Мэгги попыталась сесть, но обнаружила, что грудь стягивает серая эластичная лента, а кисти прикованы к столу наручниками.

Пленница осмотрелась вокруг. Впереди — два рабочих стола. На одном теснились электронные принадлежности — осциллоскоп, паяльники, катушки проволоки. Второй совершенно пуст. Над столом с крючка в стене свисали две маски. Мэгги узнала в них противогазы.

Она дернулась, пытаясь освободиться от оков, и до отказа повернула голову налево, стараясь разглядеть, что находится рядом. В десяти футах на шкафу лежал пистолет с необычным, увеличенным стволом и пара похожих на баночки с мятными таблетками цилиндров, из которых торчали иголки. Пистолет-транквилизатор. За ним маячила стеклянная сфера диаметром около двух футов.

Мэгги повернула голову направо и похолодела от ужаса. На металлическом столе рядом с ее головой, почти вне пределов поля зрения, маячили пять микроботов. Ладонь страха наотмашь хлестнула ее по лицу.

Рядом с ползунчиками на квадратной салфетке, как в кабинете зубного врача, лежал пинцет и еще какие-то инструменты.

Мэгги, вне себя от ужаса, забилась в своих оковах.

Со стороны лестницы хлопнула дверь. Прозвучало десять шагов.

Пленница, чувствуя прилив ледяного страха, увидела перед собой Орхидею.

— Очухалась, — отметила та равнодушным тоном. На ней был плотно прилегающий черный костюм и черные перчатки. Волосы подстрижены коротко, по-мужски. На лице вроде как следы побоев. Одна щека превратилась в сплошной синяк. Пальцы правой руки примотаны пластырем друг к другу.

— Где Дилан? — прохрипела Мэгги пересохшим горлом.

Орхидея взяла бутылку с водой.

— Открой рот, — скомандовала она и плеснула Мэгги на язык воды.

Та сглотнула, закашлялась, но влага ослабила резь в горле.

— Где мой сын?

Орхидея вместо ответа поднялась и подошла к столу в дальнем конце комнаты. Она вернулась с одним из противогазов, висевших на стене. Большая прозрачная пластина служила лицевым забралом, по бокам маски торчали фильтры, смахивающие на обрезанные слоновьи бивни.

Китаянка, наклонившись над Мэгги, заглянула ей в глаза.

— Что тебе известно об узумаки?

— Сучка! Где мой сын?

В зрачках Орхидеи сверкнули искры гнева. Она отвела руку и основанием ладони ударила Мэгги в грудь, прямо в солнечное сплетение. Та охнула от брызнувшей фонтаном боли, ей показалось, что тело раскололось пополам. В глазах заплясали черные мушки. Мэгги испугалась, что ее сейчас вырвет.

— Дам тебе один совет, — сказала Орхидея. — Приятного будет мало в любом случае. Но сделать так, чтобы мучений было меньше, в твоей власти. А теперь отвечай на вопрос. Что тебе известно об узумаки?

Мэгги все еще не могла отдышаться, в грудине пульсировала боль. Отказываться отвечать не было видимого смысла.

— Я впервые услышала о токсине только вчера.

— Как средство попадает в организм?

— Через пищеварительный тракт, насколько я знаю.

Орхидея кивнула:

— Правильно. Через желудок. Это один путь. Но есть и другой. Ты о нем слышала?

— С воздухом через легкие. В виде спор.

— Верно.

Орхидея размеренными и аккуратными движениями надела противогаз на лицо Мэгги и затянула ремешки сзади, чтобы сидел плотнее. Сунув пальцы под резину, она проверила подгонку.

— Выдохни! — приказала китаянка. — Очень важно, чтобы противогаз сидел плотно. Выдохни как можно сильнее. Живо!

Мэгги сделала быстрый выдох, отчего грудь пронзила новая волна боли. Маска слегка раздулась, но не пропустила воздух.

— Теперь вдохни и выдохни еще раз. С силой!

Мэгги выполнила команду. Маска опять набухла, но герметичность не нарушилась.

— Молодец.

Орхидея придвинула стол с ползунчиками и присела рядом на стул. Она сомкнула кончики пальцев на правой, раненой руке и пошевелила ими. Последний с правого края микробот подбежал, перебирая лапками, и нырнул в раскрытый наготове пинцет.

Мэгги наблюдала за ее манипуляциями с холодящим душу ужасом.

Аккуратным, точным движением Орхидея подхватила микробота щипчиками. Свободной рукой она осторожно приподняла край противогаза и всунула пинцет под резиновую оболочку, оставив ползунчика на щеке Мэгги. Та попыталась тряхнуть головой, сбросить с себя механическую тварь, но у нее ничего не получилось. Лапки микробота лишь поранили ее кожу.

— Не на-а-адо!

Мэгги задрожала всем телом.

— Господи! Прекрати! Я тебе и так все рассказала.

— Да нет. Дело совсем не в этом. Ты не можешь рассказать мне ничего нового.

— Тогда зачем это все?

— Я хочу получить подтверждение.

Мэгги дышала, как в горячке.

— Подтверждение чему?

Она изо всех сил пыталась освободиться от оков, но не могла их даже сдвинуть с места. Ползунчик навис над левым глазом. Женщина принялась мысленно уговаривать его уйти прочь.

Орхидея опять пошевелила пальцами. Ползунчик отбежал чуть в сторону, его лапки вонзались в кожу, как рыболовные крючки. Мэгги зажмурилась, готовясь встретить неотвратимую муку. Ей приходилось видеть, как ползунчики рассекали обрезки выделанной кожи на мелкие кусочки. Ее собственная кожа для них все равно что бумага.

— Готова? — спросила Орхидея.

Мэгги заставила себя открыть глаза.

— Да пошла ты…

Орхидея улыбнулась, потом дважды быстро сжала ладонь в кулак.

Мэгги скривилась, но вместо болезненной рези ее органы чувств уловили короткое шипение, словно кто-то брызнул из пульверизатора. Воздух под маской вдруг помутнел.

Мэгги заморгала и закашлялась. Ползунчик без движения сидел на ее щеке, уцепившись лапками за кожу.

Что это было?

Глаза Мэгги и Орхидеи встретились. Китаянка еще раз улыбнулась.

Противогазы обычно надевают, чтобы фильтры не пропускали вредоносные частицы внутрь. Но этот не выпускал их наружу.

— С воздухом через легкие, говоришь? — спросила Орхидея.

Это был не туман, а споры узумаки!

38

Главные члены Совета национальной безопасности собрались в конференц-зале Лавровой резиденции Кэмп-Дэвида.[22] Настроение — серьезное, никто не болтал о пустяках, не шутил и не пикировался. Лоуренс Данн занял кресло у торцевой стены.

Длинный узкий зал со скошенным потолком был обит панелями из натурального дерева. В середине стоял деревянный стол длиной тридцать футов. С одной стороны стола тихо переговаривались президент, глава его администрации и советник по национальной безопасности. Главы Госдепартамента, Министерства финансов и Министерства обороны, а также председатель Объединенного комитета начальников штабов разместились напротив. У дальнего края сгрудились директор национальной разведки, министр национальной безопасности, директор ФБР, руководитель Центра санитарно-эпидемического надзора и командир Форт-Детрика. Ряды кресел вдоль стен обычно занимали чиновники рангом пониже, но сегодняшняя встреча не была обычной. На заседание позвали только самых важных лиц. Данн был единственным из замов, приглашенных на встречу, да и то попал на нее лишь по личному распоряжению президента.

Сам он вошел в зал в одиночку, излучая властность, давая понять всем остальным, кто тут главный. Имея голливудскую внешность и состояние в несколько миллиардов долларов, сделанное на посту генерального директора интернет-империи, он позиционировал себя на выборах в роли поборника перемен, дорожащего исключительно народными и ничьими больше интересами, обещал вернуть Америку к славным временам, когда она безоговорочно считалась экономическим вожаком мира. Президент любил батончики с карамельной начинкой и спорт, время от времени меняя их виды. С недавних пор его увлек гандбол. Он также любил выглядеть спокойным и вальяжным на людях, но, когда требовалось, умел подчинить присутствующих своей воле.

Президент по очереди выслушал отчеты о последних событиях. Первым выступил министр национальной безопасности Майк Рирдон, грузный мужчина с невыразительными чертами лица и дубленой кожей, скорее похожий на водителя-дальнобойщика, чем на государственного чиновника.

— Мы пока держим прессу в узде. Запустили слух, что Бюро по контролю за алкоголем, табачными изделиями и огнестрельным оружием обнаружило на территории складов в Сенеке посевы марихуаны и сожгло их зажигательными бомбами. Мол, проводилась крупная операция по борьбе с наркотиками. Журналистам обещали, что скоро последуют новые аресты.

— Связь с происшествием в Рочестере кто-нибудь заметил?

— Мы им первыми все разжевали — в Рочестере проводилась часть операции, перехват партии наркотиков на пути в Канаду.

Вторым докладывал Алекс Грасс, глава Центра санитарно-эпидемиологического контроля, опрятно одетый человек с сонным выражением лица.

— У Дилана Коннора проявились симптомы, понизилась температура тела. Он пока адекватно реагирует на внешние стимулы, но уже испытывает слуховые галлюцинации.

— А парень, задержанный в Рочестере?

— Положительный диагноз. Как и у офицера из Форт-Драма, который его задержал. Насчет остальных пока не знаем.

— Вы совершенно уверены, что мы имеем дело с узумаки?

— Несколько лабораторий независимо друг от друга проверили образцы по разным протоколам. Я лично контролировал анализы в центре, Толофф — в Министерстве сельского хозяйства, люди Арвеника — в НИИ инфекционных заболеваний. Все испытания дали положительный результат — три сигмы.[23] Это, вне всяких сомнений, узумаки.

В зале наступила полная тишина, нарушаемая только бормотанием настенных телеэкранов.

Президент вызвал командира Форт-Детрика, генерала Энтони Арвеника. Генерал отвечал за оперативное реагирование на массовую вспышку отравлений.

— Нам не приходится сомневаться, господин президент, — начал тот загробным голосом, — что китаянка действительно завладела узумаки и тысячами микроботов. Варианты развития событий — от плохого до худшего, от худшего до кошмарного.

— Начните с плохого.

— Плохой вариант нам уже продемонстрировали. Ползунчиков выпускают в общественном месте, они кусают кого попало. Но где и когда — нам по крайней мере известно. Скверно, но по крайней мере отсутствует элемент неожиданности. В этом случае мы способны ограничить ущерб небольшой территорией. Разницу между десятками и тысячами погибших будет определять направление ветра.

Худший вариант — если она выпустит микроботов в крупном населенном центре тайком — например, засунет ползунчика в вентиляционный канал здания и он там выпустит споры. Ничего не подозревающие посетители разнесут заразу по всему городу за считанные дни. Если успеем вовремя заметить, можно ввести жесткий карантин, что в масштабах целого города само по себе тихий ужас. Паника может начаться такая, что трудно вообразить.

— А что же тогда кошмар?

— Выброс патогена в тысяче пунктов одновременно. Если у нее хватит узумаки, чтобы зарядить всех ползунчиков, она сможет выпустить их различными способами по всей стране. Например, отправить по почте в каждый крупный город, чтобы те одновременно выскочили из тысяч конвертов. Если она сделает что-либо в этом роде, у нас не останется никаких шансов на спасение.

Ни один человек в зале не произнес ни звука.

— Каковы наши действия?

— Помимо удовлетворения всех ее требований, выбор невелик. Лучше всего остановить ее до того, как она выпустит микроботов.

— А если ошибемся с перехватом?

— Противогрибковые средства, похоже, не действуют. Частная компания «Дженесис» разработала прототип вакцины. Она еще не готова, но мы все равно испытаем ее на людях. Вакцина, однако, не противоядие. Она не способна остановить грибок, если тот уже попал в организм. Возможно, получится предотвратить вторую волну, но не более.

Президент кивнул, его сложенные на столе руки даже не шелохнулись. Данн попытался прочитать выражение на лице своего главного начальника.

— Господин президент, — сказал он, поднимаясь.

— Говорите, Лоуренс.

— Воздействие на здоровье людей — только начало. Каким бы скверным оно ни оказалось, дальнейшие последствия значительно хуже. Страна будет отрезана от внешнего мира. Перестанут летать пассажирские самолеты. Никто не сможет ни въехать, ни выехать. Произойдет обвал на фондовой бирже, по сравнению с которым 1929 год покажется детской забавой. В считанные дни начнется нехватка всего на свете — пищи, медикаментов, воды, — потому что остановится вся торговля. Мы превратимся в страну «третьего мира». Финансовый центр планеты переместится в Лондон или скорее даже в Гонконг. Объединенные Нации…

— Мне ясна картина того, что может произойти, — оборвал его президент и повернулся к Арвенику: — Больше вам нечего доложить?

Генерал отрицательно покачал головой:

— Хорошего — нет. Нам известно, что антибиотики делают человека восприимчивым к заражению. Можно ввести на них запрет, но тем самым мы подпишем смертный приговор тысячам людей. Не говоря уже о бактериологических эпидемиях, которые начнутся по всей стране. Но даже такие меры могут не подействовать.

— Почему?

— Мы предполагали, что риску подвергнутся лица, принимавшие антибиотики общего назначения в последние несколько недель. Согласно этим расчетам, количество жертв эпидемии может составить несколько сотен тысяч человек. Но последствия, как считает Сэди Толофф из Министерства сельского хозяйства, могут оказаться намного хуже.

Данн насторожился. Ему не докладывали, что имеется обновленный прогноз.

— Толофф воссоздала данные, полученные Коннором. Сорок ученых под ее началом — микологи, эпидемиологи, специалисты по кишечно-желудочным заболеваниям — прочесали его дневники и опубликованные работы. Теперь ясно, что он искал противоядие от узумаки.

— Короче можно? — не выдержал Данн.

— Господин президент, — продолжал Арвеник, подчеркнуто игнорируя помеху, — нам давно было известно, что узумаки заразен для людей, недавно принимавших антибиотики, из-за того что последние уничтожают колонии полезных бактерий в пищеварительном тракте. Однако в аппендиксе человека обитает — и это Сэди Толофф установила на основании записей Коннора — одна особенная бактерия, которая способна поглощать узумаки. Она поедает грибок как паразит, фактически действуя как бактериальная иммунная система.

— И эта бактерия имеется у большинства людей? — поинтересовался президент.

— Не совсем так. Большинство когда-то имели ее. Но после десятков лет использования антибиотиков бактерия, вполне возможно, почти полностью прекратила свое существование в человеческой популяции. После приема антибиотика она гибнет и восстанавливается крайне медленно.

Никто не проронил ни слова и даже не пошевелился.

— Генерал Арвеник, как вы оцениваете возможные потери?

— Допустим, если за один день заразится один человек и каждый день этот человек будет заражать еще одного, то через месяц в профессии получаем пятьсот миллионов жертв.

Лоуренсу показалось, что из зала в один миг выпустили весь воздух.

39

С утренней передачей в руках Уолли Азертона оказалась большая упаковка шоколадных шариков с молочно-солодовой начинкой. Уолли был «дальнобойщиком» — отсидел двадцать два года. Оставалось еще четыре. В тюрьме Хэзлтон он крутил мелкий бизнес — зарабатывал на посредничестве, обменивая сигареты на хавчик, контрабандное бухло на журналы с голыми девками. Если давали хорошую цену, мог и мобильник передать. Сделки в основном были грошовыми, но иногда перепадала возможность срубить по-крупному.

Недавно ему предложили самое выгодное в жизни дело.

Первый контакт состоялся два месяца назад. С тех пор Уолли тщательно готовил почву. Деньги уже капали на банковский счет в его родном Толедо в штате Огайо. Он рассчитывал выйти на свободу миллионером.

Азертон завернул коробку конфет в простыню, сунул наушники-капельки «айтач» в уши и отправился в прачечную. По дороге Марвин Гэй нараспев спрашивал его «Что происходит?».

В прачечной Уолли положил коробку на складной столик, вскрыл ее и высыпал конфеты. Сладкие шарики, подпрыгивая, раскатились по столу, но невысокий бортик помешал им упасть на пол. Интересно, что за штука такая солодовое молоко? — подумал Уолли.

Он проверил шарики один за другим, пока не нашел нужный. В этом никакого молочка не было и в помине. Шарик был сделан из пластмассы и облит шоколадом, чтобы не отличался от других в коробке. Единственная разница — в размере, он был чуть-чуть крупнее настоящей конфеты. Уолли сунул шарик в рот, обсосал шоколад, обтер тряпкой, достал спрятанное в подошве лезвие и аккуратно надрезал оболочку.

Та треснула, как яичная скорлупа. Внутри оказалась странная механическая козявка-паучок. Уолли предупредили о ней заранее. На спине паучка была приклеена миниатюрная видеокамера, меньше которой Азертону не доводилось видеть, — не больше точки на игральном кубике. Он наклонился, чтобы рассмотреть диковину поближе, потом взглянул на «айтач» и увидел собственную физиономию на дисплее.

Уолли взобрался на стол и начал отвинчивать шурупы на крышке вентиляционного канала. Работая, он размышлял о том, имеют ли машины хотя бы примитивное понимание мира. Ведь они способны передвигаться, реагировать на команды и менять направление движения. Какое-то подобие разума у них должно быть, хотя до свободы воли еще далеко. Уолли считал свободу воли интересной темой. Он был уверен, что однажды машины начнут выносить собственные суждения и делать собственный выбор. Пока это время не наступило, но скоро наступит.

Козявка не имела собственной воли. Она выполняла команды богатого немногословного сукина сына, который отвалил за услугу миллион четыреста тысяч долларов. Паучок — инструмент его воли. В этом смысле Уоллес Азертон мало чем отличался от механической козявки.

Заключенный в точности выполнил распоряжение — положил микробота в вентиляционный канал и развернул в нужном направлении. Затем нажал кнопку программного приложения на «айтач», и ползунчик скрылся в темном канале. Уолли направлял его бег, водя пальцем по дисплею. Из канала доносился едва слышный металлический цокот маленьких лапок.

В ушах Уолли он отзывался звоном золотых монет.

Китано погрузился в воспоминания, в уме полыхало яркое пламя. Данн появится только через час. Можно вспомнить былое, пока он не пришел. С возрастом настоящее все больше теряло очертания, становясь похожим на сон, а прошлое проступало все резче. Как если бы реальным было только прошлое, а настоящее — лишь иллюзией. Подлинный Китано все еще жил, присматривался и ждал своего часа в 1945-м.

К лету всем стало ясно, что война с американцами на Тихом океане проиграна. Токко были последней, обреченной, героической попыткой Японии внести перелом в войну с империалистами Запада. Машины из стали не справились с задачей. Оставалась последняя надежда — на машины из плоти. Тысячи юных японских воинов отправились на свое последнее задание без права на возвращение, чтобы нанести удар в сердце врага, управляя самолетами, катерами, торпедами. На Западе их называли другим японским словом — «камикадзе», или «божий ветер». Так в Японии прозвали тайфуны, которые в тринадцатом веке уничтожили флот монгольских захватчиков.

Но даже «божий ветер» не остановил американцев.

Жаркий август не предвещал ничего хорошего на севере Китая. За северной границей накапливались для удара советские войска. Повсюду царил хаос. На Хиросиму и Нагасаки сбросили какую-то новую бомбу, которая в считанные секунды превратила оба города в руины. СССР перешел в наступление, легко вскрывая боевые порядки Квантунской армии. Не оставалось почти никаких надежд на спасение. Противник мог захватить базу отряда 731 через несколько дней.

Поступил приказ — ликвидировать всех оставшихся пленных и уничтожить все официальные записи.

В комнате собрались восемь человек. Старший по чину, генерал Сиро Исии, которому в то время было пятьдесят три года, понимал, что «город ужаса» скоро обратится в прах. Китано стоял рядом с начальником. Остальные шестеро добровольцев-токко — сплошь юнцы, не старше двадцати лет. Исии был их командиром и отцом, он лично несколько месяцев надзирал за их подготовкой. Генерал обходился с ними бесцеремонно, даже грубо. Но в этот день его лицо светилось торжественной гордостью. Исии открыл деревянную шкатулку из кипариса и с уважительным поклоном вручил каждому солдату по цилиндру.

Эти шестеро понесут в себе последнее, самое страшное дыхание «божьего ветра» — дыхание узумаки.

Больше надеяться не на кого.

Каждую порцию узумаки запечатали в латунный баллончик, размером и формой напоминающий сигару. Две половинки соединялись резьбой, стык герметизирован воском. В полированной кипарисовой шкатулке, в специально вырезанных углублениях, лежало шесть одинаковых цилиндров. И шкатулку, и баллончики изготовили самые лучшие ремесленники японской императорской армии. Раз в месяц цилиндры извлекали и заменяли на новые, потому что ученые отряда 731 продолжали работать и совершенствовать патоген. Шкатулка хранила последние, наиболее совершенные плоды их работы.

Для Китано, седьмого токко, изготовили особый цилиндр такого размера, чтобы уместился внутри фаланги пальца.

Пока остальные шесть смертников плыли на подводных лодках к своим целям, он, согласно приказу, должен был затаиться и ждать. Токко могли потерпеть неудачу, у него же не имелось права на ошибку. Китано предстояло проникнуть в мир врага и дождаться подходящего момента. Ему разрешили сознаться во всем, чтобы завоевать доверие, потом найти подходящую точку где-нибудь на севере. Он изучил все маршруты миграции пернатых и «птичьи базары». Перелетные птицы — идеальные переносчики узумаки. Они способны в считанные дни растащить ядовитый грибок по всей стране.

Все бы так и вышло, не встань на его пути Лиам Коннор.

Уолли остановил ползунчика напротив пятого вентиляционного ответвления, ведущего к камере старого психа Китано. Заключенный подправил положение микробота, нацелив объектив вниз. Изображение на дисплее было не больше ногтя большого пальца, но тем не менее сидящий на нарах, уставившийся в пространство старый хрыч был хорошо виден.

Не дай Бог ошибиться, подумал Уолли. Китано — японец старой закалки. Если все получится как надо, Уолли разбогатеет. Если нет, можно заказывать место на кладбище.

Заключенный пошевелил пальцами. Паучок проскочил сквозь решетку и крохотным листочком спланировал вниз. Пол на изображении закружился, быстро приближаясь.

40

Замдиректора ФБР сидел напротив Данна в бронированном лимузине с пуленепробиваемыми стеклами. Они едва обменялись парой слов за последние пятнадцать минут. Говорить было не о чем.

Машина неслась по шоссе I-68 со скоростью выше девяноста миль в час, впереди и сзади — эскорт полицейских из Западной Виргинии, с включенными фарами, но без сирены. В десяти милях позади остался аэропорт Моргантаун, в шести милях впереди ожидало федеральное исправительное учреждение Хэзлтон. Справа от Данна на сиденье лежал ящик из прозрачного пластика с двумя голубями Китано. Остальных птиц загрузили в багажник.

Хитоси ждет. Ему уже сообщили. Он потребовал личной встречи с Данном.

Лоуренсу предстояло уговорить японца пойти на попятную.

Военные предложили простой план: заплатить Орхидее деньги, передать ей Китано и взорвать обоих к чертовой матери.

Лоуренс вспомнил тот момент, когда в последний раз виделся с Китано вне тюрьмы. Он встретился со стариком в его поместье неподалеку от Вашингтона. Жилище, по стандартам миллиардеров, выглядело скромным. Усадьба — скопище построек в стиле модерн с косыми крышами и стеклянными переходами между зданиями — оседлала вершину холма.

Помощник Китано, тоже японец, провел Данна в главный дом. В интерьере — бамбуковых полах и белых стенах — сквозила пустота, нарушаемая лишь редкими абстрактными картинами и коллекцией японских мечей. Говорят, самураи опробовали мечи, разрубая сложенные поленницей тела казненных преступников. Китано фанатично любил холодное оружие. Как и всякий японец, он боготворил клинок. Данну пришла на ум цитата из Ницше: «Всякий убийца жаждет счастия ножа».

Задняя стена, целиком сделанная из стекла, открывала вид на десять акров аккуратного газона и ухоженного сада. Данн мысленно представил, как хозяин дома стоит на вершине холма и, поглаживая голубиную грудку, смотрит на раскинувшиеся внизу просторы.

Однако уже в то время Китано испытывал серьезные неприятности. Ему запретили выезд из страны и предъявили обвинение в неуплате федеральных налогов. Империя японского воротилы истекала кровью. Инвесторы забирали свои вложения, партнеры по бизнесу разбегались кто куда. В мире Китано — искусно выстроенной реальности — образовалась глубокая рана, и Данн прекрасно отдавал себе отчет, что это он всадил один из нанесших ее ножей.

Данн шагнул в открывшуюся перед ним раздвижную дверь. Погода в тот осенний день была прохладная, но солнечная. Рядом с Китано на столе из тика стояли два бокала, бутылка скотча и блюдо с паштетом. Данн заметил по этикетке, что это «Макаллан» особой выдержки 1945 года. Десять тысяч долларов за бутылку.

— Прошу, — позвал старик миллиардер.

Данн налил виски в бокал. Китано подбросил голубя в воздух:

— Смотри.

Птица описала четкий круг и сделала кувырок в воздухе. Потом повторила сальто-мортале еще два раза, прежде чем вернуться на руку хозяина.

— Для гонок не годится, но зато какая красота.

— Что, новая порода?

— Где там! Это короткоклювый английский турман, порода, известная много столетий. О них еще Чарлз Дарвин писал.

Китано направился к голубятне, Данн последовал за ним. Слово «голубятня» плохо выражало характер места. Скорее это был голубиный дворец в миниатюре. На стеклянных полках размещались гнезда, каждое — как отдельная квартирка со своей пищей и водой. Китано вернул английского турмана в ячейку и появился с другой птицей:

— Это гонный голубь. Вон там к большому дереву в конце поля привязана красная тесемка. Смотри.

Китано подбросил птицу в воздух, и та устремилась к дереву.

— Попробуй паштет из мацутакэ и лесных орехов. В Японии сейчас сезон сбора грибов в сосновых лесах. Мой повар приготовил особое блюдо. Он замачивает грибы в крови. — Китано зачерпнул паштет металлической ложкой, намазал на сухарик, откусил кусочек и приготовил еще одну порцию, для Данна. Пряный вкус заворожил Лоуренса. Он был обязан Китано многими своими изысканными, дорогостоящими увлечениями. Японец открыл перед ним новые горизонты.

Данн заметил, что тот смотрит в небо. Проследив его взгляд, он увидел крупную птицу, кружащую на большой высоте.

— Ястреб? — спросил Лоуренс.

— Сокол. Я хищников тоже держу.

Голубь летел к ним с красной тесемкой в клюве, не замечая опасности. Сокол, почти не шевеля крыльями, завис над голубем. Наступило молчание.

Наконец Китано сказал:

— Мы же договорились.

Данн с бесстрастным лицом отпил придающий уверенности глоток виски.

— Это было давно.

— Потребность в действиях по-прежнему существует.

Китано выглядел спокойным и умиротворенным, но Данн знал, что это не так.

— Хитоси…

— Мы собирались вместе изменить мир. Вместо этого ты отправляешь меня в тюрьму.

— Ты сам виноват.

— Не оскорбляй меня! За обвинениями стоишь ты, и ты же способен отозвать их в любую минуту.

— Хитоси, ты не оставил мне выбора.

Китано впился в Данна взглядом.

— Насколько вы приблизились к созданию противоядия?

— Нет никакого противоядия. Забудь. Все кончено.

Японец перевел взгляд на сокола:

— Он способен пикировать со скоростью сто восемьдесят миль в час. Сокол атакует столь стремительно, что жертва не успевает ничего заметить и как-либо отреагировать.

На глазах Данна сокол сложил крылья и пулей ринулся вниз, все больше набирая скорость с приближением к добыче. Все было кончено в долю секунды. Хищник ударил в голубя, и тот словно взорвался в воздухе.

— Отзови обвинения, иначе я тебя убью.

Данн осторожно опустил бокал и посмотрел прямо в глаза бывшему приятелю.

— Ты решил, что я испугаюсь, увидев, как сокол расправился с чертовым голубем? — Он покачал головой. — Если сумеешь оправдаться, валяй. Узумаки — вопрос национальной безопасности. Только пикни, и я тебя посажу под замок безо всякого суда с такой быстротой, что сам не заметишь. — Данн взял паузу. — Выдача тебя китайцам по обвинению в геноциде — тоже вариант.

Лоуренс растолковал японцу, что к чему.

— Ты без меня не справишься, — возразил тот. — Как только я заполучу узумаки…

— Ты ошибаешься, Хитоси. Справлюсь, и еще как. Президент теперь на моей стороне. Как только Детрик разработает противоядие, мы сможем сами в любую минуту разделаться с Китаем.

— Ты хочешь сказать, что обсудил вопрос с самим президентом?

— Придет время, и я введу его в курс дела.

Китано сменил направление разговора:

— Япония выступит против любой незаконной…

— Мы уже связались с японским правительством. Их вполне устроит, если ты пропадешь без следа. Ты у них, как бельмо на глазу, обломок прошлого, о котором им не хочется вспоминать. Видишь ли, здесь я сокол, а не ты.

Так закончилась их дружба. Китано остался нем, как могила. Он проиграл дело и сел в тюрьму. «Сан-Агру» разгромили.

Теперь Китано никому не нужный старик в клетке. Его дни сочтены. Что бы ни произошло с Орхидеей, японца нельзя оставлять в живых — в этом президент полностью согласился с Данном.

Через двадцать минут эскорт приблизился к тюремной камере японца. Старик, выпрямившись и закинув назад голову, стоял посредине помещения сердитый, недовольный. Из-за спины Данна появилась тележка с голубиной клеткой. Китано даже не глянул в ее сторону — он в упор смотрел на Лоуренса.

— Оставьте нас, — сказал Данн охраннику.

Когда охрана ушла, Китано ткнул пальцем в клетку и сказал:

— Я надеялся, что мне позволят вернуться в поместье и насладиться полетом моих любимцев.

— Ты же понимаешь — в настоящий момент на это никто не пойдет. Ты хотел увидеть своих голубей? Вот они! — Данн перешел в атаку. — А теперь я объясню тебе план дальнейших действий. Ты выводишь нас на Орхидею. С тобой будет морпех из спецвойск, его задача — доставить деньги. На банкноты нанесена совершенно не поддающаяся обнаружению углеродная метка. Сначала мы применим оружие на основе ЭМИ, загасим всю электронику, в том числе микроботов Орхидеи. После устранения главной угрозы уничтожат саму китаянку. Мы не собираемся брать ее живьем. Сделав дело, летим на вертолете обратно.

Данн накрыл ладонью клетку с голубями.

— Тебя и твоих голубей посадят на рейс до Осаки. Гуляй на все четыре стороны!

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что я говорю правду.

Один из голубей в клетке тряхнул крыльями.

— Я хочу получить письменное помилование от президента за все прошлые преступления, — сказал Китано.

— Уже почти готово. Если согласишься сотрудничать, — не моргнув глазом соврал Данн.

— Когда начало операции?

— Мы ждем нового сообщения от Орхидеи. Скорее всего завтра утром.

Китано посмотрел на птиц в неволе, провел пальцем по замку на дверце клетки и шагнул вперед, оказавшись лицом к лицу с Данном.

— Ты вызываешь у меня омерзение, господин Данн.

Лоуренс не отвел взгляда, не позволяя оппоненту одержать даже моральную победу.

Но тут Китано сделал то, чего Лоуренс никак не ожидал. Японец плюнул ему в лицо.

— Ах ты, сукин сын! — воскликнул Данн.

Китано, нагнув голову, бросился вперед, по-обезьяньи царапая лицо Данна ногтями. Старый арестант оказался на удивление крепким. Данн никак не мог оторвать его от себя, пришлось позвать на помощь.

В камеру вбежал громадный охранник и схватил Китано за шею. Он отшвырнул старика назад, и тот тряпичной куклой осел у стены.

Второй охранник склонился над Данном и спросил, не ранен ли он. Лоуренс отрицательно покачал головой, хотя чувствовал на языке привкус крови. Он был шокирован. Кровь сочилась из шеи. Первый охранник взял Китано в «стальной зажим». Голуби, разволновавшись, кричали и хлопали крыльями внутри клетки.

Данн наконец пришел в себя и поднялся. Вытерев кровь с лица рукавом пиджака, он сказал:

— Надеюсь, что Орхидея разрежет тебя живьем, как вы резали пленников в Харбине.

Он повернулся и вышел, оставив за спиной старика и верещащих голубей.

41

В комнате — кромешная тьма. Мэгги очнулась в поту, с колотящимся сердцем. Ей приснился жуткий-прежуткий кошмар. Она стоит в широком поле, Дилан отступает от нее все дальше и дальше к обрыву. Мэгги порывается бежать следом, догнать и не может пошевелиться. Пытается крикнуть, предупредить об опасности, но горло не слушается, словно обратилось в камень. Ее охватывает отчаяние и дикий ужас оттого, что сына невозможно ни окликнуть, ни остановить.

Мэгги постаралась успокоиться, отогнать от себя картину грозящей сыну смертельной опасности. В замкнутом пространстве под маской противогаза воздух был сырым и затхлым. По щекам текли холодные слезы. Где-то поблизости послышался клекот гусей, эхом отразившийся от сводов.

Мэгги догадалась, откуда берутся кошмары. Токсины узумаки — химические родственники ЛСД, мощного наркотика, — бьют по мозгам с еще большей силой. Алкалоиды бомбой взрывались в мозгу, порождая дикие приступы галлюцинаций. В семнадцатом веке в Массачусетсе болезнь ржи вызвала вспышки безумия, обернувшиеся знаменитыми судебными процессами над салемскими ведьмами. Зараженных женщин предали смерти. Похожие вспышки летом 1789 года во Франции вылились в безудержные, остервенелые погромы, положившие начало Великой французской революции.

Однако знать причину явления — одно, а реальный, жуткий процесс личного погружения в безумие — совсем другое, он был страшнее любых фантазий. Мэгги осталась наедине с самой собой внутри погружавшегося в черный туман разума.

Опять нахлынули галлюцинации. Послышался скрип, словно кто-то царапал ногтями бетон. Разум с готовностью подсказал происхождение звука, хотя источник оставался вне поля зрения. Помещение было набито трупами, которые, как пауки, шевелили конечностями. Десятки мертвых тел устилали весь пол далеко внизу. Мертвецы жаждали схватить ее, но не могли дотянуться.

Мэгги принялась ритмично дергать правой рукой, чтобы вытащить ее из железного кольца наручников, стараясь в то же время удержать разбегающиеся мысли и сосредоточиться на задаче. У нее с детства были узкие руки, вдобавок в шестнадцатилетнем возрасте она попала в автомобильную катастрофу, в которой сломала правую кисть в двух местах. Большой палец так толком и не сросся. Он укладывался в ладонь, не выступая над ее краем. Сложив руку конусом, Мэгги могла просунуть ее в самые узкие отверстия. Она пыталась высвободить кисть из оков с самого момента пленения.

«Ну, Мэгги, еще чуть-чуть!»

Кожа цеплялась за металл, боль пронзала, как от прикосновения к сухому льду, но в то же время помогала сознанию не поддаваться кошмару.

Все остальное — бред! Главное — тянуть, не останавливаться!

Металлический скрежет.

Джейк балансировал на границе сна и яви. Он наконец задремал, но сон был непрочным — слишком много мыслей крутилось в голове.

Звук повторился, и еще через секунду Джейк понял его природу, а поняв, немедленно проснулся.

Это отпирали железную, похожую на люк отсека субмарины дверь, отделявшую палату Джейка от внешнего мира.

Дверь распахнулась, и на пороге появился доктор Роскоу. Значит, карантин сняли.

— Что-нибудь с Диланом?

— Нет, не волнуйтесь. Следуйте за мной.

— Что случилось? Сколько сейчас времени?

— Четыре утра.

Их ждали два человека в полевой военной форме.

— Пошли. Поговорим на ходу, — произнес один из них, высокий чернокожий американец — очевидно, старший по званию. — Я полковник ВВС Джон Лексингтон, временно придан разведуправлению Министерства обороны. А это майор Роберт Олтэйр, сухопутные войска. Мы члены оперативной группы. Что вам известно о требованиях Орхидеи?

— Ничего.

— Она выдвинула два условия — передать ей Хитоси Китано и деньги. Денег должно быть столько, чтобы унес один человек. Сегодня утром мы собирались доставить Китано в условное место. Его должен был сопровождать морской пехотинец с деньгами.

— Почему вы говорите о планах на будущее в прошедшем времени?

— Орхидея в последнюю минуту передумала, — включился в разговор Олтэйр. — Или пытается нас запутать. Предложила, чтобы деньги нес другой человек, кто-нибудь, кому дорога судьба Мэгги Коннор и кто не сможет действовать хладнокровно.

— Она потребовала прислать вас, — сказал Лексингтон. — Вас нужно подготовить, а времени в обрез.

Последний день

СУББОТА, 30 ОКТЯБРЯ

Токко

42

— Каждая банкнота весит примерно один грамм, — объяснил майор Олтэйр, держа пальцами бумажку в сто долларов. — Тысяча банкнот — килограмм. Вы понесете в сто раз больше — сто тысяч банкнот общим весом около двухсот фунтов.

Джейк взглянул на стопки наличности и сделал мысленный расчет. Десять миллионов долларов. Не бог весть какие деньги, если учесть, сколь высоки ставки.

— На сотню бумажек мы поставили метки, — продолжал майор. — Все равно что горсть иголок в стоге сена. Каждый час одна из меток самоликвидируется, посылая сигнал, принимаемый спутниковой системой. По одной метке в час, и так — сто часов подряд. Должно хватить на четверо суток с гаком.

— А она не заметит метки? — спросил Джейк.

Олтэйр подал Джейку ассигнацию:

— Вот вам меченая банкнота. Попробуйте обнаружить.

Джейк прощупал бумагу, сложил ассигнацию в несколько раз, развернул, посмотрел на свет, но не заметил ничего особенного.

— Красота! Ни одного элемента из кремния или металла. Антенной служат переплетенные углеродные нанотрубки не толще нити паутины. Они проходят вдоль края банкноты, их не берет ни одна технология обработки изображений. Рентген или радиочастотный сканер тоже бессильны.

Электроника на углеродных элементах начала вытеснять кремний, отметил про себя Джейк.

— Логические схемы на чем?

— На пентаценовых транзисторах. Характеристики низкие, но для нашего дела сгодятся. Высокочастотный графеновый транзистор управляет антенной. Все это запитывается от электрохимического источника, состоящего из капли аденозин-трифосфата. Кругом один углерод и ничего больше. Осталось вас подготовить, — закончил Олтэйр.

Десять минут спустя Джейк лежал на спине в операционной. Над ним склонился врач с металлическим инжектором.

— В левый или правый? — спросил доктор, нацеливая четырехдюймовую иглу.

— В левый.

— Сейчас ужалит. Главное, не двигайте головой.

Врач вставил иглу в пространство между левым глазным яблоком и веком. Медленно нажал на поршень, вводя под кожу следящее устройство.

Майор Олтэйр внимательно наблюдал за действиями доктора.

— Принцип тот же, что у меток на деньгах, но есть небольшие отличия. Антенной служит оптический нерв. Датчик и источник питания выглядят, как кровеносные сосуды.

Мы раньше вживляли их в руку, но магнитно-резонансная томография иногда их засекала. В глаз лучше. Глаз — область сложных контрастов для систем обработки изображения. За глазным яблоком расположено множество различных тканей и происходит масса всяких процессов. Нашего маленького следопыта невозможно засечь.

Джейк следил за собой, чтобы не вздрогнуть от укола. Он почувствовал, как игла елозит в пространстве за глазным яблоком, и вспомнил Исаака Ньютона, который втыкал швейные иглы между глазом и костью в попытке выяснить, как устроено человеческое зрение. Псих он, этот Ньютон.

Доктор выдернул иглу. Джейк с облегчением вздохнул и, быстро моргая, поднялся. Бог с ними, с уколами; главное — из «кутузки» выпустили. Он мог бы сойти с ума, праздно сидя в палате, в то время как Мэгги находилась в плену у садистки, а Дилан медленно умирал всего в нескольких футах по соседству. В душе Джейка горел огонь, жажда мщения. В первую очередь надо спасти Мэгги и Дилана, потом уже разделаться с Орхидеей.

— Потрогайте пальцем, — предложил Олтэйр. — Чувствуете твердую крупинку? Это пусковая растяжка. Если потянуть за нее, она пошлет импульс — ощущение такое, как будто в голову саданули ногой. На мгновение может даже потемнеть в глазах.

Майор объяснил прочие подробности. Полковник Лексингтон наблюдал с другого конца комнаты.

— Все понятно? Устройство расположено в тепленьком местечке, прямо у кровеносного сосуда. Сигнал можно подать только двумя способами — или дернуть за растяжку, или…

— …если отдать концы.

— Верно. Эпидермальные ткани быстро остывают после остановки сердца. Датчик сработает при падении температуры ниже 33,3 градуса, то есть примерно через одну-пять минут после летального исхода — в зависимости от толщины жирового слоя и окружающих тканей. Если потянете за растяжку, все произойдет еще быстрее — через десять секунд, не больше. Спутники произведут триангуляцию, и подмога прибудет в считанные минуты.

— А точнее?

— Это не ваша забота. Главное — пошлите сигнал, когда все окажутся в сборе. Сначала весь район накроет электронно-магнитным импульсом. Потом уже появляемся мы и эвакуируем вас. Джейк, план вам ясен? Увидите Орхидею — тяните за растяжку, и мы тут же прибудем на место.

— Понятно.

— Да, чуть не забыл. Когда дернете, постарайтесь задержать Орхидею хотя бы на несколько минут. Она не должна уйти с места дальше, чем, скажем, на двести метров. Вы меня поняли?

Джейк посмотрел майору в глаза и утвердительно кивнул. Все ясно. Они могут решить не посылать людей вообще и обойтись одними бомбардировщиками.

— Задача вам понятна? Вы служили в армии, так что никакие ошибки и оправдания не принимаются.

— Так точно, сэр, — ответил Джейк, повинуясь старому армейскому рефлексу.

43

Данн, заседая с президентом и членами национального совета безопасности в конференц-зале Кэмп-Дэвида, отчего-то страшно потел. Слово взял председатель Объединенного комитета начальников штабов, тонкий как жердь морпех по имени Стенли Нарри:

— Господин президент, пора принимать решение: либо мы отправляем Стерлинга и Китано, либо даем отбой.

Чернокожий директор ФБР, бывший сенатор от штата Иллинойс, тоже поднялся.

— Господин президент, у Стерлинга подходящий психологический профиль. Бывший военнослужащий. Психически выдержан. Низкие показатели потенциального неповиновения. Единственная оговорка — он хорошо знает Мэгги Коннор, был связан с ее семьей, но, разумеется, именно поэтому его выбрала Орхидея.

Наступило молчание. Данн наблюдал, как государственные мужи пытались удержать мир от падения в пропасть. Он никак не мог привести мысли в порядок, почти всю ночь накануне заседания провел без сна. Не иначе стресс. Лоуренс никогда прежде не реагировал на стресс столь странным образом, давление обстоятельств обычно придавало ему дополнительную энергию. Но с другой стороны, никому из присутствующих раньше не доводилось смотреть в лицо такой опасности.

Данн поймал себя на том, что почесывает руку. Кожа зудела, словно под ней ползали муравьи.

Президент обратился к председателю Объединенного комитета начальников штабов:

— Стенли, доложите обстановку.

— Все имеющееся в наличии ЭМИ-оружие поднято в воздух, зона охвата, за исключением нескольких отдаленных районов, почти полная. Если потребуется что-нибудь сжечь, мы сумеем выйти на цель за двадцать минут. Собрали все зажигательные боеприпасы МК-77, даже старые вьетнамские бомбы сняли с консервации со складов в Фолбруке. У нас также имеются тяжелые боеприпасы фугасного действия — самые мощные в неядерном арсенале. Радиус поражения — несколько футбольных полей. Если дело дойдет до бомбежки, я рекомендую ТБФД, господин президент. Промах исключен. Эту систему называют «мамой всех бомб».

— А как насчет наземных сил?

— Их выдвижение займет больше времени. В зависимости от места — час, в лучшем случае — полчаса.

Откашлялся директор АНБ.

— Извините, что перебиваю. Первая метка сработает через десять секунд. Девять, восемь, семь…

Данн поднял глаза на экран с картой восточной части США. Когда метка пошлет импульс, сам сигнал и место, откуда он получен, засекут спутники. Еще секундой позже информация появится на экране.

— Пять, четыре, три, один.

На мгновение установилась тишина, потом синяя мигающая точка появилась на побережье, у северной оконечности мыса Кейп-Код. Вид со спутника уменьшился в масштабе, береговая линия приблизилась, обозначились сгустки пригородов и запутанный узел бостонской транспортной развязки.

Данн узнал Чарлз-ривер с как попало разбросанными корпусами Массачусетского технологического института на одном берегу и районом Бэк-Бэй — на другом. Он почувствовал внезапный приступ тошноты. Изображение, достигнув максимального разрешения, перестало увеличиваться.

Синий огонек мерцал в самом центре Бостона, на Бикон-Хилл, в двух кварталах от Масс-авеню.

— Они ждут приказа.

— Ну что ж, — сказал президент, — выше нос! Теперь уже поздно мандражировать. Сейчас станет горячо!

События недолго развивались по плану.

Как было условлено, Джейк Стерлинг сидел за рулем серебристой «тойоты-камри» 2006 года, Китано — на пассажирском сиденье. От Джейка и его кураторов не укрылось, что «камри» — самая популярная автомобильная марка в Америке, а серебристый — самый популярный цвет.

В Бостоне наступало тихое субботнее утро. По небу плыли редкие облака. Сводка погоды обещала появление холодного воздушного фронта после обеда. С клена у обочины дороги, кружась, опадали листья.

Следуя полученным несколько часов назад указаниям Орхидеи, они прибыли на стоянку в Бойлстоне. Мобильный телефон, накануне присланный в Детрик по почте, лежал в машине. Шпики из Лэнгли в поисках хоть каких-нибудь улик обнюхали его со всех сторон, словно это был не телефон, а Розеттский камень. Мобильник разобрали, проверили каждый компонент, диод и ВЧ-фильтр, но в телефоне не оказалось ничего особенного — обычная дешевая мобила с номером.

Как и ожидалось, вскоре раздался звонок. Джейк ответил. Синтезированный голос распорядился, чтобы они покинули многоэтажную автостоянку и переехали на такую же в противоположном конце города. Трубку повесили, не ожидая ответа. Джейк выполнил указание в полной уверенности, что разговор прослушан и команда наблюдения уже отправилась к новому месту.

Он то и дело поглядывал на Китано. Лицо старика ничего не выражало, как у мертвого. После потасовки с Данном оно было заклеено пластырем. Японец жутко потел, источая кислую вонь. Разговоры ради соблюдения приличий не входили в планы Джейка, и он вел машину молча.

Полковник Лексингтон попросил держать ухо востро со старым японцем. Китано сидел в машине не по своей воле — его, как барана, везли хищнице на заклание, и он запросто мог дать деру. Лексингтон хотел приковать Китано наручниками к Джейку, но Орхидея запретила брать с собой какое-либо оружие, веревки, часы и прочие посторонние предметы.

Через десять минут они подъехали к стоянке. Джейк взял из автомата парковочный талон, въехал под шлагбаум и начал по спирали спускаться на нижние этажи.

Они проезжали третий этаж, когда раздался новый звонок. Джейк ответил.

— Поставь машину на первое свободное место, — приказал голос.

Джейк выполнил команду.

— Идите пешком на четвертый этаж. Там стоит красный «торас» с мичиганским номером. Когда сядете в него, опустите щиток от солнца.

Они нашли машину. Джейк достал из-за щитка записку:

«Выйти из машины.

Вернуться на первый этаж.

Найти серый фургон и сесть в него через заднюю дверь».

Внутреннее оборудование фургона напоминало что-то среднее между мобильной службой ремонта компьютеров и машиной «скорой помощи». В углах на кронштейнах установлены две видеокамеры. Посредине грузового отсека свисал лист ламинированной бумаги с инструкциями на каждый этап операции.

Первый этап — раздеться догола. Джейк и Китано разделись. На Джейке остались только бинты. Он осторожно размотал их. На воздухе заживающие ожоги закололо мелкими иголками.

Второй этап — они сложили всю одежду и личные вещи в два металлических ящика, поставили их в шкафчики у задней стенки кабины и заперли на висячие замки.

Третий этап. Следуя инструкции, Джейк взял машинку на батарейках и постригся наголо. Передав машинку Китано, он повернулся к камере. Китано состриг свои жидкие седые пряди. На его лице отражалась оскорбленность старика, вынужденного выставлять напоказ свое голое немощное тело. В душе Джейка шевельнулось сочувствие к японцу. На иссохших руках оставались только кожа да сухожилия. Но ученый тут же вспомнил о Харбине, отряде 731, пытках и опытах.

Джейк отвернулся, рассматривая в зеркале заднего вида собственный коротко остриженный череп. Как будто ему опять девятнадцать лет, он только-только записался в армию и еще не попробовал вкус смерти.

Четвертый этап — встать перед белой панелью в боковой стенке фургона. Джейк догадался, что за ней спрятан какой-то медицинский сканер. Майор Олтэйр заверил, что углеродное следящее устройство не обнаруживается никакими системами, но Джейку все равно было не по себе. Инженеры всегда безоглядно верят в непогрешимость своего последнего изобретения. Взять, к примеру, Икара — тот тоже уверовал, что способен летать, пока не грохнулся оземь.

Пятый, шестой и седьмой этапы — обоим надеть одинаковые джинсы, темные очки и красные рубашки. Покинуть фургон. Взять с собой деньги. Сесть в «фольксваген-гольф» через три места от фургона. Дальнейшие инструкции — за солнцезащитным щитком.

Джейк с Китано сели в «гольф». Профессор опустил щиток.

«Открыть бардачок».

В бардачке лежал единственный предмет — айфон.

Джейк взял телефон в руки, дисплей немедленно зажегся. На экране — инструкции о маршруте дальнейшего движения. Первое указание гласило:

«Оставить деньги на стояночном месте».

Деньги? Оставить?

Джейк вышел из машины и опустил сумку с банкнотами на асфальт. Китано внимательно наблюдал за ним с пассажирского сиденья. Профессор вернулся, включил передачу, выехал с площадки задним ходом и двинулся по серпантину рампы к выходу.

Сто неуловимых меток остались на пустой стоянке.

44

Орхидея в одиночестве шла к избушке. Солнце пробивалось сквозь деревья, снег слепил глаза. Воздух холоден и свеж — одно наслаждение дышать им после подземного убежища. Очень скоро она будет далеко-далеко от этого места, где пахло так, словно здесь уже поселилась смерть. Мэгги Коннор осталась в подвале. Связанная, она безудержно дрожала последние полчаса. Внучка-зазнайка выглядела теперь таким же ничтожеством, как ее знаменитый дед после пытки. При том, что Орхидея еще толком ее не пытала.

Китаянка переступила через порог бревенчатого дома, держа под мышкой лэптоп и свернутый белый хитон. Она опустила ношу на пыльный пол посреди комнаты. Развернув белое полотнище, она достала короткий меч «танто» и японский пистолет «папа намбу» времен Второй мировой войны. Проверив магазин, Орхидея приподняла незакрепленную половицу и спрятала под ней пистолет. Аккуратно опустив доску на место, она накрыла ее свернутым хитоном и положила сверху меч.

Женщина села на пол, скрестила ноги и включила компьютер — нетбук «Леново» со встроенной картой беспроводной связи. Подключившись к системе, она проверила координаты Джи-пи-эс, передаваемые с «фольксвагена». Автомобиль покинул Бостон и направлялся на север по заданному ею маршруту. Система включала в себя программу распознания голоса и следила за всеми полицейскими частотами, но пока что все перехваченные разговоры не имели отношения к действиям Орхидеи.

До настоящего момента все шло по плану.

Она кликнула на сжатом файле с полной цифровой информацией об узумаки, пробежала по папкам, помеченным большими буквами: TS.NOFORN.[24]

В них хранились секретные материалы, которые она с большим риском и затратами собирала много лет. Документы свидетельствовали, что после войны США в одностороннем порядке вырастили смертоносный грибок. В Форт-Детрике под началом заместителя советника по национальной безопасности разрабатывалась программа жестких мер противодействия. Файлы подтверждали: когда Соединенные Штаты закончат создание противоядия от узумаки, у них в руках окажется биологическое оружие огромной поражающей силы.

Орхидея нажатием клавиши запустила наиболее порочащую улику — аудиоклип с записью разговора между Данном и Китано. «Таков закон Коннора. Узумаки превратится в супероружие, как только в Детрике разработают противоядие» — это голос Данна. От сонограммы не отвертишься. Попался, сукин сын!

А это — голос Китано: «Где бы вы его выпустили?»

Данн: «Один из вариантов — в Харбине. Как если бы строительные работы разворошили могильник. Или чуть южнее, у Биологического исследовательского центра китайского Министерства сельского хозяйства. Пусть думают, что растяпы, работавшие с узумаки, сами случайно его выпустили».

Китано: «Наподобие советского инцидента с сибирской язвой под Свердловском в семьдесят девятом?»

Данн: «Точно».

Этого хватит. Правительство Китая придет в ярость.

Она ввела личные адреса электронной почты послов Китая и Японии, а также высших военных чинов в китайском Министерстве госбезопасности и штаб-квартире японской военной разведки, прикрепила файл с документами и нажала кнопку «Отправить».

45

Данн не сводил глаз с карты на экране. Прошел ровно час, поступил новый сигнал. Опять из крытой стоянки. Никаких изменений.

За деньгами никто не явился.

Заканчивался второй час ожидания, до подачи очередного сигнала оставалось всего несколько секунд.

Бип! Точка появилась на карте. Никто не проронил ни слова.

Первым молчание нарушил директор ФБР:

— Не понимаю. Деньги на месте. Два часа прошло, а за ними никто не приехал. Я предлагаю послать людей.

— Да, — согласился президент. — Действуйте.

Данн попытался сосредоточиться, но мысли разбегались. «Два часа, и ничего… Как я мог ему поверить?..» Иногда Лоуренсу казалось, что он парит под потолком и наблюдает за происходящим в зале с расстояния. Но потом его словно охватывал паралич, столбняк, мысли превращались в кислоту, разъедающую ткани мозга. Что, черт побери, с ним творится?

В зал вошел глава администрации президента.

— Господин президент, в китайском и японском посольствах происходит нечто странное.

— Что там еще?

— Посол Китая вне себя от гнева. Он требует немедленной аудиенции с вами. И посол Японии тоже.

— Джордж, и мы тут не в бирюльки играем. Пошли кого-нибудь, пусть послушает с умным видом.

— Оба посла настаивают, что США нарушают Конвенцию ООН 1972 года о запрещении биологического оружия; говорят, что мы разрабатываем наступательное боевое средство под названием узумаки.

Зал провалился в тишину. Данну показалось, что на нем запылала кожа.

— Они так и сказали — узумаки?

— Да, господин президент. За последний час правительства Китая и Японии получили сообщения от Орхидеи. Мы пока не знаем, о чем в нем говорится, но ясно одно — она информировала их об узумаки.

Президент не открывал рта целую минуту. Его лицо перекосило от раздражения и беспокойства.

— Что за черт?! Я ничего не понимаю. Зачем она это сделала?

— Есть еще одна новость, господин президент. По нашим данным, часть персонала обоих посольств оставили работу и бросились прямиком в аэропорт, чтобы успеть на рейсы в Пекин и Токио. Прошел слух, что она уже выпустила узумаки.

46

Джейк и Китано продолжали путь на север. На дисплее айфона появлялись команды, указывающие направление движения. Маленький кружок обозначал положение их автомобиля на электронной карте. Под ее нижним обрезом, по мере продвижения вперед, появлялись новые и новые инструкции. Джейк положил телефон на приборную доску, чтобы было легче следить за маршрутом.

Они подъезжали к канадской границе, проходящей восточнее озера Онтарио. Район носил название Тысяча островов. Здесь Сент-Лоуренс-ривер разливалась вширь и распадалась на сотни рукавов, прокладывая дорогу среди тысячи восьмисот клочков суши, напоминавших корабли на якорной стоянке, обтекаемые ленивым потоком. Шел легкий снег. Октябрь еще не кончился, но в дверь уже стучала зима. В северных широтах снег мог выпасть в любое время после сентября.

Выехав из Бостона, спутники не обменялись ни словом. Маршрут задавал айфон. В основном они двигались по дорогам местного значения, пролегавшим по западной части Массачусетса, захватили кусок Вермонта, потом штата Нью-Йорк, перевалили через Адирондакские горы и теперь приближались к Уотертауну. Джейк несколько раз включал радио, надеясь услышать какие-нибудь важные новости. Китано всякий раз тут же выключал его без каких-либо объяснений.

Четыре дня! Всего четыре дня прошло с того момента, когда психопатка с цветочным именем пустилась в беспредел. В итоге Лиам мертв, Влад мертв, Мэгги в неволе, а Дилан смертельно болен.

Четыре дня!

У Джейка ныло все тело, напоминая об электрошоке, которым китаянка чуть не убила его полтора дня назад. Правое ухо болело, он все еще плохо им слышал. Роскоу сказал, что слух, возможно, никогда окончательно не вернется.

Джейк знал, чем рисковал, но на плечи ему давили тревога и чувство вины за Дилана. Сердце разрывалось при мысли, каким храбрецом оказался мальчишка — сбежал от Орхидеи; рискуя собственной жизнью, попытался избавиться от узумаки. Какой страшной ценой пришлось заплатить мальчику за собственную храбрость. Джейк чувствовал, что в этом есть и его вина. Это он подталкивал пацана к мысли о необходимости быть храбрым и преодолевать страхи. Теперь Дилан расплачивается за советы взрослого друга. А мальчишке всего-навсего девять лет. Последняя встреча с ним перед отправлением в Бостон далась тяжело. Джейк стоял перед палатой Дилана, глядя через стекло, с трубкой телефона в руке.

— Я плохо себя чувствую, — едва слышным голосом произнес мальчик. — Мысли меня не слушаются.

Джейк наобещал с три короба. «Я привезу назад твою маму, все будет хорошо», — говорил он. Джейк заставлял себя верить в собственные слова, чтобы Дилан тоже поверил. — Держись, малыш.

Доктор ждал наготове со шприцем. Сразу же после отъезда Джейка медики планировали погрузить Дилана в искусственно вызванный сон. Больше врачи ничем не могли ему помочь. Джейк неимоверным усилием воли сдерживал ощущение бессилия перед злом. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким слабым.

Профессор много месяцев пытался избежать признания очевидной истины — после возвращения с войны больше всего на свете его влекло к Мэгги и Дилану. Любое иное будущее отказывалось складываться в четкую картину. Фантазия, однако, разбилась вдребезги, не успев даже приблизиться к исполнению, сменилась реальностью, в которой Мэгги — пленница Орхидеи, Дилан смертельно болен, а он сам выполняет функции послушного шофера, везущего на казнь престарелого военного преступника.

Джейк сделал усилие, чтобы отряхнуться от дурных мыслей. Он чувствовал себя разбитым и выгоревшим, но все равно жаждал действия. Сочетание досады, злости и мучительного беспокойства ставило его в опасное положение, увеличивало вероятность ошибки. Любому солдату это чувство знакомо, как ощущение личного оружия в руках. Если не дать ему выход, напряжение съест изнутри. Джейк не раз наблюдал медленное, исподтишка, но верное действие скопившегося внутри напряжения. Месяц за месяцем в пустыне солдаты не видят ничего, кроме песка, ждут момента, когда начнут убивать — или они, или их, надевают и снимают чертовы костюмы химзащиты. Какое освобождение получить наконец приказ, прийти в движение! Как только это происходит, вся атмосфера мгновенно меняется. Разум становится острым как бритва, краски — яркими и четкими. Такой солдат справится с любой задачей.

— Наступил кризис, — внезапно произнес Китано, когда они проехали город Хэммонд в нескольких милях от канадской границы.

Джейк подскочил от неожиданности, машина вильнула. Задние колеса крутнулись юзом, на мгновение потеряв сцепку с дорожным покрытием. Шоссе было безлюдным — только лес по обеим сторонам. Они проехали последний десяток миль, не встретив ни одной машины.

— Какой еще кризис?

— В Японии. Кризис мужчин. Примерно две трети молодых мужчин превратились в сосоку-данси.

— Я понятия не имею, что это такое.

— «Сосоку-данси» — это «травоядные» мужики. — Китано покачал головой. — Мягкотелые ничтожества. Их больше не интересует война. Даже женщины их не интересуют. Они копаются в саду, покупают безделушки для дома. По заказу «Мацусита» маркетологи провели опрос. Оказывается, сорок процентов этих так называемых мужчин мочатся, садясь на унитаз.

Китано умолк. Джейк скосил глаза. Лицо японца осунулось, зрачки сузились. Ногти непрерывно царапали кожу.

— Министерство обороны Японии считает положение кризисным, — вновь заговорил он. Травоядные постепенно берут верх, скоро некому будет воевать. Министерство вынуждено тратить миллиарды долларов на создание роботов, способных защитить Японию. — Китано мрачно зыркнул на Джейка. Его глазные белки пожелтели. — Мне стыдно быть японцем.

Джейк переключил внимание на дорогу. У рыболовного магазина с опущенной дверью-жалюзи стояла пустая машина полицейского патруля. Джейк почувствовал на себе взгляд Китано — будто тень набежала.

— Это временная мода. Пройдет. В следующем году все как один запишутся на кикбоксинг, — ответил он японцу.

— Нет. Ты не прав. Никакая это не мода. Это война.

— Какая еще война?

— Какая, говоришь? — Китано хитро улыбнулся. — Та самая, единственная. Ваши войны — детские забавы.

Небо впереди было серым, как шифер. Все, что попадалось навстречу, имело давно отживший вид — дома, машины. На холме неподалеку над деревьями торчала вышка сотовой связи — единственное свидетельство, что они не провалились через неведомую складку времени на десятки лет назад в прошлое.

Единственная, значит. Третья мировая. Последняя схватка лоб в лоб, всех со всеми, не на жизнь, а на смерть, по принципу «победителю достанется все». Война, которую самые могучие державы мира вели ради собственного выживания. Не стычка ради стратегических выгод. Не конфликт из-за нефти или союзников. Война на истребление. Таких столкновений мир еще не видел.

Война оставила отпечаток и на Америке, придала ей самодовольства и уверенности в своих силах, которых хватило на полвека мирового господства. Японии выпала участь побежденной стороны.

Джейк подъехал к перекрестку со знаком «стоп» со всех четырех сторон. На дорогах не видно ни одной машины.

— Это было давно, — наконец ответил он.

Китано покачал головой.

— Несколько десятилетий — не время для Японии. Мой народ быстро не прощает. Нас сплачивает наша память. — Он прикрыл веки. Джейк заметил, что под мышками Китано расползаются пятна пота. Японец, похоже, испытывал смертельный страх.

— После войны, — продолжал он, — мы стали ничтожеством. Американцы нас кастрировали. Они опустили императора, приравняли его к обычному смертному. Навязали свои законы, переделали Японию по собственному образу и подобию. Янки конфисковали наши боевые мечи. Те, кто хотел поддержать традицию, были вынуждены использовать тупое оружие из незакаленной стали. — Китано скорчил гримасу и плюнул на пол. — Они хотели, чтобы мы слушались их, как дети родителей. — Японец снова начал яростно скрестись. На его руках появились алые расчесы. Еще немного, и он пустит себе кровь.

— Эй, не усердствуй! — сказал Джейк. — Ты чем-то болен?

Китано вдруг замер, наклонил голову и внимательно прислушался.

— Ты слышишь этот звук? Как будто кто-то стучит в дверь?

Джейк напряг слух. Двухполосное шоссе было сложено из бетонных плит с зазорами между секциями. Шины постукивали, когда машина проезжала по стыкам.

— Слышу, а что?

— Тебе обо мне много рассказали?

— Достаточно.

— Я не был великим воином. Обычный инженер, техник. Как и ты, Джейк. Ведь ты управлял бульдозером, не так ли?

— Откуда ты знаешь? — удивился Джейк.

Китано пропустил вопрос мимо ушей.

— Я хочу рассказать тебе одну историю. Не о себе. Это история одного из токко. Он тоже услышал звуки наподобие стука колес по дороге — тук-тук, тук-тук. Похоже на слово «токко». Их собирались отправить на последних уцелевших подводных лодках японского флота к побережью США, где они должны были нанести удар с помощью узумаки. Для Японии не было никого важнее этих верных слуг императора. Их отобрали из уже сформированных отрядов смертников за беззаветную преданность. Ты можешь это понять?

— Нет.

— Я и Сейго Мори учились в Токийском университете. Почти всех камикадзе набрали из студентов Токийского университета — самых умных, самых лучших представителей нации. Приехали военные, нас построили. Спросили: «Кто желает пойти добровольцем? Кто готов принести себя в жертву ради Японии?» Сейго изучал французскую литературу. Он был романтиком, но вышел из строя.

Его определили в отряд смертников номер 232. Эскадрилья Сейго получила приказ атаковать американцев на Окинаве. В отряде — одни юнцы. Летали на жутких самолетах. Почти все стоящее посбивали, остались одни отребья. Сейго носил сеннинбари — обережный пояс, вышитый руками тысячи женщин. Его мать просидела на перекрестке несколько дней, пока не созвала достаточное количество помощниц. Он также носил при себе ханайоме нингё — куклу-невесту.

Джейк пытался уследить за канвой повествования, но Китано перескакивал с одного на другое безо всякой связи.

— Сейго оставил письмо, адресованное старшей сестре, в котором рассказал, как провел свой последний день. Я прочитал письмо в 1954 году. Она мне его показала. В нем говорилось, что эскадрилья провела последний вечер в чайной. Они пили, шутили, смеялись. Утром каждый стал лицом к своему городу и запел песню о родине. Каждого пилота мучили сомнения, но когда их боевые машины вышли на рулежку, всю неопределенность как рукой сняло. На аэродром пришли местные девушки, махали летчикам веточками сакуры, провожая в последний путь. Пилоты знали, что погибнут, и гордились этим. Они были последней надеждой народа.

Сейго писал, что счастлив и ощущает себя живым как никогда. Он страстно желал внести свой вклад в спасение родины и отправиться в объятия смерти. «Ради спасения отца, матери и сестренки от белых дьяволов», — писал он.

Самолеты поднялись в воздух после рассвета. И тут Сейго услышал какой-то стук в носовой части. У него все опустилось внутри. Двигатель! Сейго целую неделю возился с ним, чтобы тот дотянул до цели на мерзком топливе, которым их снабжали. Он старался, как мог, но, по сути, был обречен на неудачу с самого начала. Самолет просто не смог бы преодолеть сто пятьдесят миль до цели. Хотя бы до базы дотянул.

Мой приятель потом рассказывал, как он кричал, проклинал все на свете и бил кулаками по приборной доске. Его товарищи-смертники ушли вперед и вскоре скрылись в облаках. Они были ему как братья — настоящих он не имел — и приготовились погибнуть в одночасье с ним. Как невыносима мысль, что ему придется оставить их, но другого выхода не было. Он вернулся.

Приземлившись, Сейго побежал в казарму. К счастью, рядом никого не оказалось. Он остался наедине со своим позором. Наступил самый черный день в его жизни, он подвел и семью, и державу. Но больше всего он подвел других токко. Сейго потом говорил, что он как бы умер. Семья по крайней мере уже считала его погибшим. Его лишь успокаивала мысль, что скоро он сядет в другой самолет и снова вылетит на таран американского боевого корабля. Однако судьба распорядилась иначе. Вместо этого его вызвали в Харбин. Теперь понимаешь, почему он оказался среди избранных?

— Нет. Не понимаю.

— Он доказал, что готов к смерти. Сейго Мори был очень смелым человеком. Хотел тут же сесть в другой самолет и снова подняться в воздух. Но будучи токко, он согласился ждать, превратившись в ходячего мертвеца, потому что так было нужно. Он не сосоку-даней, не травоядный.

Узкая асфальтированная дорога уходила вправо, стрелка на айфоне показывала, что Джейк должен свернуть. Сделав еще несколько поворотов, они оказались на дороге с гравийным покрытием. Джейку не понравились разговоры Китано. От старика исходила угроза, а кроме того, от него воняло потом. Накопленная внутри агрессивность вот-вот могла перехлестнуть через край. А чешется как! Кожу чуть не до крови расцарапал.

Китано боится, решил Джейк. Надломился. Надо смотреть за ним в оба. Чего доброго, попытается сбежать, а то и напасть, как бы нелепо это ни звучало. Джейк его не винил. Орхидея зверски пытала Лиама, застрелила Влада и Харпо, убила соседку Мэгги. Она и Джейка пыталась прикончить. Оставалось только гадать, что она сделает с Китано, если доберется до японца.

Джейка отвлекала злоба старика и его рассказы о войне в тот момент, когда нельзя было забывать о реальном противнике. Главная цель — Орхидея. Вот о ком нужно сейчас думать. В ста милях к северу находились практически безлюдные дебри и так называемая «северная дыра» — территория, не перекрываемая ни одним спутником системы Джи-пи-эс. Спутники висели преимущественно над экваториальными районами, по мере продвижения на север их сигнал все больше слабел.

Джейк потрогал растяжку — тоненький проводок, вживленный под глазом. С внешним миром его связывало лишь следящее устройство, которое могло вскоре отказать.

Дорога круто повернула налево и начала петлять по голому зимнему лесу. Джейк посмотрел на часы. Они провели в пути почти восемь часов. В небе сгущались тучи.

На дисплее появился адрес: дом 25, Гилс-стрит. Впереди, на некотором отдалении от обочины, возникла вереница коттеджей, в которых зимой никто не жил. Стекла в окнах выбиты, у дверей уже намело снежные заносы. За домами в просветы между деревьями Джейк заметил синюю гладь воды. Течение Сент-Лоуренс-Ривер было столь медленным, что река скорее походила на усеянное тысячами островков озеро. Граница с Канадой пролегала посередине реки.

Джейк проверил название улицы и номера домов со стороны речного берега и быстро нашел нужный адрес — непримечательный дом с надстройкой, потемневшей коричневой деревянной обшивкой и ярко-синей, не в тон, дверью. Джейк подъехал к гаражу на две машины. На засыпанной снегом дорожке остались четкие отпечатки протектора.

— Я должен был нанести последний удар, в случае если шесть токко потерпят неудачу, — продолжал бубнить Китано. — Мне приказали держать при себе узумаки, пока не наступит подходящий момент.

— Но только вот незадача — Коннор отобрал у тебя отраву, — заметил Джейк. Он выбрался из машины и приблизился к выходящему на улицу окну, в то же время не упуская из виду Китано. Джейк посмотрел сквозь стекло. В утробе дома было темно и пусто.

Китано присоединился к нему на крыльце — движения быстрые, порывистые. Его взгляд метался по сторонам, словно японец чуял невидимую опасность. Вконец, должно быть, сбрендил.

Джейк сошел с крыльца и осмотрел гараж. В нем стоял фургон с надписью «ФедЭкс». Задняя дверь открыта. Кругом ни души.

Вернувшись к машине, Джейк взял в руки айфон. Стрелка проходила через дом и указывала на воду. Под картой — одно-единственное слово: «Лодка».

Они обошли дом сзади. Посредине двора лежала перевернутая кверху килем деревянная гребная шлюпка.

Подлодкой обнаружились две теплые куртки с капюшонами.

Джейк подал одну Китано, вторую натянул на себя. Подготовил лодку к спуску на воду, перевернув ее в рабочее положение и подтянув к берегу. Китано извинился и отошел к кустам помочиться. Джейк не спускал с него глаз.

Прошло еще несколько минут. Джейк греб, направляя лодку поперек течения. Ладони жгло и от прежних ожогов, и от холода. Опускаясь с неба белым саваном, шел снег. Они плыли посреди полного безмолвия, нарушаемого лишь скрипом деревянных уключин и тихими всплесками погружающихся в воду весел.

Китано сидел на корме лодки, на виду у Джейка. Старик наконец замолчал, съежился под курткой. Джейк с облегчением сосредоточился на своих мыслях, но ни одно движение Китано не ускользало от его напряженного внимания.

Дисплей телефона замигал и потух. Карта исчезла. Появились два слова: «Стоп. Ждать».

Джейк поднял весла, лодку начало сносить течением. Они находились посредине широченного неспешного потока, за сотни ярдов от ближайшего острова. Холод стоял нестерпимый. Китано шевелил губами, не произнося, однако, ни звука.

Джейк осмотрелся вокруг. Вода. Бело-серые облака. Белизна снега на берегу. Прозрачные тени от безлистных деревьев. Чего они ждут? Другую лодку? Он поиграл веслами в воде, чтобы согреться. Хоть бы Дилану не пришлось много страдать. Мэгги с ума сойдет, когда узнает. Ничто ее не утешит. Если сама еще жива. Джейк попытался представить себе благополучное окончание событий, но разум отказывался в него поверить.

Опять подал голос Китано:

— С оккупацией Японии душа народа попала в заточение. Мы это отрицали. Умудрились воссоздать себя по шаблону, заданному завоевателями, словно птица, обитающая внутри грудной клетки чудовища. Каждое утро птица просыпается и занимается своими делами. Но вскоре перед ней открывается ее реальная судьба. Она живет во тьме, в рабстве. У нее нет другой цели, кроме как переваривать хозяйскую пищу. Птица превратилась в паразита.

Глаза старика горели, как угли. В уголках рта белыми комочками свернулась слюна.

— Когда до птицы доходит истина, она поначалу молча соглашается, принимает судьбу как есть. Я тоже принял. Как и нынешние мужчины Японии, бараны травоядные. Они — пичужки, живущие в клетке, которую им смастерила Америка. Никогда не видели другой жизни. Никогда не воевали. Ни разу не пробовали вкуса крови.

Но прутья клетки ржавеют. Скоро Америка и себя не сможет защитить, не говоря уж о Японии. Птичке пора что-то делать. Настало время вылететь из тьмы к свету солнца. Япония должна сбросить оковы и занять свое место гордой и грозной нации среди других народов.

У Джейка по спине пробежали мурашки.

— О чем ты мелешь?

— Знаешь, как мы вас зовем? Белых? «Батакусай» — «промасленные люди». Вы отвратительные твари, не способные даже толком помыться. Вы трусы. Только суньтесь, мы вам покажем. Голландцы пришли нас покорять — мы их побили, потом французов, англичан… В конце концов наша отвага и безразличие к смерти и вам принесут погибель. Ваш век закончился. Наш только начинается.

— Ты сумасшедший. У Японии нет даже настоящей армии. Ваша конституция запрещает ее иметь.

— Это ваша конституция. Ее написал Макартур. Она не имеет надо мной силы. Армии Востока — Китая и Японии — уже сравнялись по численности с армией США. К тому же мы способны поставить под ружье в пять раз больше. Наш военный бюджет удваивается каждые пять лет. Не успеете оглянуться, как он станет больше американского. Экономический рост Китая превосходит ваш на порядок. У вас подкашиваются ноги, а тем временем Китай, следуя примеру Японии, поднимается с колен. Вы же не дурак, господин Стерлинг. Вы все видите. Скоро вы превратитесь в карликов. Китай будет туловищем, Япония — головой.

— Китай и Япония не переносят друг друга.

— В море бывают приливы и отливы. Народы Европы враждовали веками. Китай и Япония тоже воевали друг с другом за право первенства. Но теперь мы объединимся.

Джейк почувствовал, что от Китано прямо-таки пышет жаром. Он горел огнем. Вдалеке послышалось жужжание, и через минуту над водой появился какой-то летательный аппарат. Он был слишком мал для самолета.

Аппарат пролетел прямо над их головой, сделал вираж и описал круг. Джейк признал в нем беспилотник, или БЛА, возможно, один из RQ-2 «Пайонир», которые ВМС запускали во время первой войны в Персидском заливе. Джейк имел не одну возможность рассмотреть их поближе: машинки эти были размером с человека, несколько футов в поперечнике, размах крыльев — футов пятнадцать. Обычно их использовали для разведки. Аппарат в небе над ними выглядел более современным. Наверное, модель поновее — RQ-7 «Шэдоу». Но что здесь делает беспилотник?

— Ты знаком с историей камикадзе? — спросил Китано, не обращая на летательный аппарат ни малейшего внимания. — «Камикадзе» означает в переводе «божий ветер». Так назвали два гигантских тайфуна, которые уничтожили флот монгольского хана Кублая в 1274 году и еще раз в 1281 году. Монголы пришли завоевывать Японию. Они заплатили жизнью за свою самонадеянность. Тех, что уцелели после шторма, добили японские воины. Ни один гайджин[25] не осмелился повторить подобную авантюру в следующие семьсот лет, пока не пришли американцы — «батакусай», последнее воплощение провонявших маслом. Когда их — вас — уничтожат, никто больше не осмелится угрожать Японии.

В холодном неподвижном воздухе медленно кружились снежинки.

— Бред собачий, — сказал Джейк. — Чего ты такое несешь?

— Позволь задать тебе один вопрос. Если Америка вдруг обнаружит, что китайцы заполучили узумаки сразу же после окончания войны и никому ничего не сказали, — чем это обернется? Что, если они вбухали миллиард долларов и построили исследовательский центр с единственной задачей — найти противоядие от узумаки, а некий высокопоставленный китайский чиновник вслух обсуждает план первого удара по США, от которого погибнут миллионы людей, и его слова тайком записали на пленку? О чем ты тогда подумаешь? Разве ты не сделал бы все возможное, чтобы остановить китайцев?

— Кончай загадки загадывать.

— Нет, ты ответь! Ты бы попытался их остановить?

— Разумеется.

— А если бы их остановил и привлек к ответу кто-то другой? Разве такой человек или страна не стали бы твоими союзниками? Даже если в прошлом они были твоими врагами?

— Ты долго будешь ходить вокруг да около?

— Несколько часов назад Орхидея отправила в посольства Китая и Японии набор секретных файлов. Они содержат документы и звукозаписи, подтверждающие, что Соединенные Штаты готовятся нанести биологический удар по Китаю. Тайный, коварный, гнусный план — узумаки как средство свержения китайского правительства. При этом погибнут сотни тысяч, если не миллионы ни в чем не повинных китайских жителей.

Слова полоснули Джейка как кнутом. Его озарила внезапная догадка.

— Ах ты, сукин сын! Это ты нанял Орхидею!

Разум связал воедино сотни нитей, создав полную картину происходящего. Прыжок Коннора с моста. Выстрел в голову Владу. Дилан в палате изолятора. И за всем этим стоит Китано!

— Ты заплатил Орхидее, чтобы она вытащила тебя из тюрьмы. Ты все это устроил, лишь бы оказаться на свободе. — Джейк занес весло, как дубину. — Ну-ка говори, где Мэгги!

Китано угроза не испугала.

— США шестьдесят лет держали узумаки в секрете. Они скрыли преступления отряда 731, лишь бы сохранить свою драгоценную тайну. А теперь лихорадочно работают над защитными мерами, которые позволят превратить узумаки в оружие первого удара. У меня есть документальные подтверждения.

— Бред сивой кобылы. Тебе никто не поверит. Документы можно подделать. Думаешь, если ты все это скажешь, в Китае тебя сразу полюбят? Скажут «давай дружить» лишь потому, что ты вылез с безумной теорией заговора США против Китая?

— Китайцы мне в ноги поклонятся за месть белым дьяволам.

— За какую еще месть? Ты что, черт возьми…

Китано перебил его:

— До тебя, я вижу, все еще не доходит? Все кончено. Узумаки уже выпущен, его не остановить.

47

Данн украдкой вышел в обитую деревянными панелями комнату, которая служила ему временным кабинетом в Кэмп-Дэвиде, прижимая мобильник к уху и оживленно переговариваясь со своим помощником Полом Уэллером. Из тюрьмы Хэзлтон начали поступать недобрые новости.

— Семнадцать охранников взяли больничный, — сообщил Уэллер. — Заключенные взбудоражены. Начался бунт.

— Из-за чего?

— Никто не знает. Все как с ума посходили. Начальник тюрьмы говорит, что видит подобное впервые в жизни.

— Установите причину.

Данн швырнул телефон на стол. Кожа чесалась как обожженная. Он попытался успокоиться, но мысли словно пропускали через мясорубку еще до того, как он успевал их зафиксировать. Поле зрения рассекали полосы света.

Данн сел за стол и налил воды из кувшина. Руки тряслись так, что он едва удерживал стакан.

— Со мной что-то не так, — вслух произнес он. Утверждать обратное не было больше никакой возможности. Вдруг мысли поползли в разные стороны, как будто покинули мозг и обратились в пауков, бегающих поверх черепа. Только что он был Лоуренсом Данном, существом из костей и плоти, заместителем советника по национальной безопасности президента самой могущественной страны мира, и вот уже он рыхлая смесь праха, воды и песка.

— Ходячий труп, — произнес чей-то голос.

Данн в изумлении посмотрел наверх. Прошла минута, прежде чем до него дошло, что фразу произнес он сам. Он сидел в кресле за столом, перед ним лежал его смартфон, но в то же самое время он стоял у стены и смотрел на себя, сидящего. «У меня какой-то нервный срыв», — подумал Данн.

Другой Данн не спускал с него глаз. Теперь он был гниющим трупом, с которого кожа сползала, как старая краска. Другой Данн повторил гулким, как со дна колодца, голосом:

— Ходячий труп.

Лоуренс закрыл глаза. Другой Данн никуда не делся, подстерегал в темноте.

«У меня крыша едет», — подумал Лоуренс.

Резко нахлынула тошнота. Он затряс головой, блики света замелькали, словно трассирующие пули. Стены кабинета начали вздыматься и опадать, как бока гигантского животного.

«Тюрьма! — вспомнил Лоуренс. — В тюрьме тоже все сошли с ума».

Мысли бросило назад, к Китано — старик сидел на полу камеры, в уголках его рта скопилась слюна.

Телефон на столе зазвонил, извиваясь, как живой. Данн заставил себя ответить на звонок.

На проводе опять был Уэллер. В его интонации сквозила паника.

— Они все перевернули вверх ногами в камере Китано. У него был телефон, чертов мобильник. Один из охранников признался, что тайком пронес. Японец постоянно обменивался с кем-то текстовыми сообщениями. Лоуренс, он обо всем был в курсе! Знал наперед все предстоящие события, какие будут выдвинуты условия, — абсолютно все. Но это еще не самое худшее. Китано, вырезав часть страниц, сделал в одной из книг тайник. В нем обнаружен завернутый в записку микробот. В записке лишь одна фраза: «Сокол наносит удар».

Данн уронил телефон. Кабинет пульсировал красно-коричневым цветом. Данн с трудом удерживал мысли под контролем. По стенам потекла кроваво-красная жижа. Посмотрев вверх, он увидел складывающего крылья сокола.

Данн в попытке скрыться от хищной птицы выскочил из кабинета. Задрав голову, он заметил, что не просто потолок, но само небо охвачено пламенем. Огненные языки прожигали дыры в мироздании. Из образовавшейся воронки вынырнул пикирующий самолет «токко», он падал, объятый оранжевым пламенем, плавясь и принимая облик сначала сокола, потом раскаленного меча. Заорав благим матом, Данн, ничего не слыша, бросился бежать. Он бежал и кричал, пока его не перехватила охрана из морпехов.

Лоуренс обнаружил себя лежащим на полу, к которому его прижимали мускулистые руки. Вокруг него собрались президент, члены кабинета, начальники штабов и все остальные. Люди в форме, с регалиями власти. Бомбы, ракеты и спутники больше не помогут. Наступает конец света. И все это по вине Китано.

48

У Мэгги оставалось мало времени.

Она все еще пыталась вытащить кисти из наручников. В двух футах на столе лежал пинцет, которым Орхидея вчера всунула под противогаз ползунчика. Никудышное, конечно, оружие, но, если добраться до него, возможно, и пинцета хватит.

Кожа на правом запястье лопнула и сдвинулась назад. Кровь сыграла роль смазки между плотью и металлом. Еще несколько минут, и рука освободится. Главное, чтобы Орхидея не пришла раньше.

Мэгги почти вытащила руку.

Лишь бы китаянка не помешала.

Последние двенадцать часов Мэгги провела на адской карусели. Сначала ее охватило какое-то безумие, потом невероятным образом она снова обрела здравомыслие. Орхидея заразила ее узумаки и оставила на ночь в полной темноте. Мэгги провела четыре бесконечных часа в растущем исступлении, пытаясь докричаться из-под противогаза, не позволить дотянуться до нее мертвецам.

Потом Орхидея вернулась и включила свет, на мгновение рассеяв злобных призраков. Мэгги выпустила очередь проклятий, каких никогда в жизни не произносила вслух. Она выла, осыпая Орхидею нецензурной бранью, с хрипом перечисляла все способы, какими бы хотела лишить ее жизни. В душе Мэгги проснулся демон, в котором она не узнавала саму себя.

Орхидея порылась в рюкзаке. Женщина остановила поток ругани, только когда заметила предмет, который китаянка держала на ладони. Это был пузырек, наполненный светящимися грибами деда.

Орхидея достала щепоть разноцветных нитеобразных грибов и смешала их с какой-то жидкостью в пробирке. Втянув раствор в шприц, она сделала укол в живот Мэгги.

Потом отвернулась и ушла.

Дикий озноб продолжался еще несколько часов. Перед внутренним взором Мэгги ползунчики в клочья раздирали ее сына, мертвяки хватали ее руками. Но через некоторое время она заметила перемену — галлюцинации начали слабеть.

Непреодолимая чесотка, жажда убивать, трупы — все это с каждым часом отодвигалось все дальше и дальше. Орхидея иногда возвращалась и внимательно наблюдала за движениями Мэгги. Она измеряла температуру и брала кровь на анализ, оставляя пробы в небольшом холодильнике.

Ее мучительница была явно довольна результатами.

Видимо, все дело в светящихся грибах.

— Молодец твой дедушка, — сказала Орхидея.

Мэгги вспомнила мерцающий грибок на деревяшке — секрет, спрятанный Лиамом в «почтовом ящике». Так вот что им полагалось найти! Ее дед изобрел противоядие от узумаки.

Он создал антидот против самого страшного биологического оружия в мировой истории. Глубочайшее почтение, чрезвычайная гордость и восхищение дедом, перемешанные с чувством облегчения, до отказа заполнили душу внучки. Старик в одиночку справился с задачей, которая оказалась не по зубам целой ораве ученых из Форт-Детрика.

Но внутреннее ликование продолжалось недолго. Постепенно оно сменилось осознанием мрачной истины — антидот теперь в руках Орхидеи.

По закону Коннора противоядие — тоже разновидность оружия.

Мэгги потянула руку на себя изо всех сил, не обращая внимания на жгучую боль. После очередного яростного рывка кисть выскользнула из кольца наручника. Мэгги растопырила пальцы. Мышцы слушались, хотя и потеряли чувствительность.

Наверху, на лестничной площадке открылась дверь.

Мэгги схватила со стола пинцет и быстро опустила руку в прежнее положение, словно та все еще была прихвачена наручниками.

Женщина сделала усилие, чтобы замедлить дыхание.

Второго шанса не представится.

Орхидея спустилась с пистолетом на изготовку — она всегда так делала. Китаянка смерила Мэгги взглядом, сунула пистолет в кобуру на поясе за спиной и застегнула клапан.

Пока Орхидея доставала из упаковки новую иглу и прикрепляла ее к шприцу, Мэгги старалась удерживать дыхание под контролем. Опять собирается брать кровь на анализ.

Мэгги повторила про себя порядок действий, опасаясь потерять выдержку и броситься вперед очертя голову. Наконец Орхидея повернулась к ней со шприцем в руке, подошла ближе… все движения такие же, как раньше.

Надо дождаться подходящего момента. Рано, рано, рано…

Китаянка вдруг остановилась на полпути, удивленно посмотрев на пол.

О, черт! Не иначе заметила капавшую с запястья кровь.

Орхидея посмотрела прямо в глаза Мэгги. Та поудобнее перехватила пинцет, зажав его в кулаке, как ледоруб.

Пора! Резко взмахнув рукой, Мэгги вонзила острый конец пинцета в лицо обидчицы.

Та вскрикнула и отпрянула вправо. Это движение решило исход схватки. Мэгги отпустила пинцет и протянула руку за пистолетом на поясе Орхидеи. Но, извернувшись, та блокировала доступ к оружию. По случайности или повинуясь инстинкту, китаянка лишила Мэгги последней надежды на спасение.

Орхидея сделала шаг назад. Пинцет торчал из ее щеки. Вместо пистолета рука Мэгги хватанула воздух.

— Я тебя убью! — рявкнула Орхидея. Из раны по лицу струилась кровь. Китаянка выдернула пинцет и отшвырнула его прочь.

Сузив глаза, тяжело дыша, она отошла еще дальше. Потом взяла кусок веревки, подскочила к Мэгги и, накинув веревку на ее высвобожденную руку, потянула вниз. Мэгги сопротивлялась, но соперница оказалась намного сильнее.

Связав жертву, Орхидея приподняла на руке стеклянный шар. Мэгги в ужасе заметила, что он наполнен ползунчиками. Китаянка перекинула через подпотолочную балку катушку тонкой проволоки и подвесила шар в нескольких дюймах от лица Мэгги.

Пошевелив пальцами, Орхидея пробудила маленьких тварей к жизни. Они забегали внутри шара, как разозленные пауки в банке. Тысячи острых как бритвы лапок неистово царапали по стеклу, издавая противный скрип.

Орхидея схватила со стола молоток и занесла его над стеклянным шаром — глаза широко раскрыты, зубы оскалены. Ее всю трясло от злости.

— Твой сын заражен узумаки. Ты не знала? Теперь уже, наверное, кончается. Он умрет до того, как я доставлю противоядие в Китай и Японию. Ждешь своего спасителя Джейка? Я пущу ему пулю прямо в лоб.

Мэгги попыталась вырваться из пут. Орхидея наклонилась над ней, скалясь, как дикое животное.

— Приготовься к финалу. Твой защитник — труп. Сын сошел с ума. Узумаки распространяется по стране. — Она слегка постучала молотком по стеклу. — Стоит мне разбить шар, и они попадают на тебя, выколют тебе глаза, залезут в твой чертов череп и сожрут твои мозги. А я буду смотреть и наслаждаться твоей смертью!

49

— Где Мэгги? — требовательно спросил Джейк, держа Китано за горло. — Говори, сукин сын! Куда вы ее дели?

— Убьешь меня, Мэгги Коннор тоже погибнет, — ответил Китано. Он указал на телефон: — Тебе звонят.

— Говори немедленно!

— Я тебе не завидую, — сказал Китано с внезапным просветлением в глазах, словно демоны на минуту отпустили его. — Ты тоже токко, но твоя жертва ничего не стоит. Так у тебя на роду написано. Возьми телефон.

Джейк оттолкнул японца и схватил айфон.

Экран заморгал и пробудился к жизни. Джейку показалось, что его с размаху ударили в грудь ногой. Весь дисплей заполняло лицо Мэгги, ее глаза панически метались из стороны в сторону, рот заклеен пластырем. Над головой висит стеклянный шар, наполненный микроботами. Внутри копошились тысячи механических козявок.

Из трубки послышался голос Орхидеи:

— Ты ведь эксперт, Джейк? Как долго она протянет?

— Только попробуй, и я…

Орхидея оборвала его на полуслове:

— Даю тебе пятнадцать минут на доставку Китано. Следуй за беспилотником. Если через пятнадцать минут не появишься, твоей подружке конец.

Тропа взбиралась вверх по склону, и Джейку пришлось волочить, а потом и вовсе нести Китано. Беспилотник нарезал круги в нескольких сотнях ярдов над головой. Они причалили к большому острову, с берега которого вверх вела узкая каменистая тропа. Лодка осталась далеко внизу. Горячка охватила Китано пуще прежнего. Он дрожал от холода и бредил то по-английски, то по-японски.

— Я шестьдесят лет пробыл мертвым, — говорил он. — Мать подарила мне саван, отслужила панихиду. С тех пор я превратился в скелет. Бродил по земле шестьдесят четыре года, стремясь к обладанию отбросами, поедая отбросы, окружая себя отбросами. Призрак был очень голоден.

— Замолчи, — прикрикнул Джейк. Китано отказывался говорить о Мэгги и начале эпидемии узумаки. Иногда в его словах появлялся определенный смысл, но по большей части он выкрикивал сбивчивые бредовые обвинения, связанные с войной.

Джейк теперь уже не сомневался, что Китано заразился. Все симптомы налицо: потливость, дурной запах, маниакальный бред. Но если он в сговоре с Орхидеей, то как мог подцепить заразу? Неужели Орхидея подставила японца?

Как бы то ни было, если болен Китано, то и Джейк, возможно, тоже. Ученый пока ничего не чувствовал, но прошло еще не так много времени.

Тропа стала шире и повернула влево, деревья начали редеть и окончательно расступились. Джейк оказался на вершине скалистой гряды, описывающей сплюснутую с боков дугу. Над потоком, который срывался со скалы внушительным водопадом, был перекинут подвесной мостик. Устремляясь вниз, вода рассыпалась на туман и мелкие брызги. Старые планки моста поскрипывали под ногами. В ста футах под мостом виднелся окруженный с трех сторон высокими стенками и соединенный с Сент-Лоуренс-ривер марш. Повсюду сидели дикие гуси. Сотни птиц неожиданно с клекотом взмыли в воздух — серая стена машущих крыльев — и одновременно заложили вираж. Китано уставился на них, как загипнотизированный.

Проследив взгляд японца до тысячи удаляющихся точек, Джейк почувствовал, как у него холодеет нутро. Он ни разу не видел тысячи, десятки тысяч гусей в одном месте. Земля закачалась у него под ногами. Китано и Орхидея выбрали место со знанием дела.

Быстрее, надо идти быстрее.

— Хватит с меня отбросов, — бормотал Китано. — Я готов принять смерть, исполнить свое предназначение.

Японца сотрясал озноб. Трудно было сказать, сколько он еще протянет.

Между деревьями показалась красная дверь бревенчатого дома.

Волоча за собой Китано, Джейк устремился к постройке. Сердце чуть не выскакивало из груди.

Беспилотник кружил в небе, как хищная птица.

Джейк добежал до двери и рывком потянул ее на себя. Замка нет, только щеколда.

Внутри избушка была почти совершенно пуста, только пыль да паутина по углам. В середине на полу лежала аккуратно свернутая ярко-белая одежда. Поверх нее — короткий японский меч с резной деревянной ручкой. Клинок из полированной стали был короче рукояти.

Увидев меч, Китано рванулся вперед, но Джейк отпихнул его. Старик неуклюже завалился на пол.

Джейк поднял меч. На деревянной рукоятке оттиснут какой-то японский символ. С какой стати он здесь оказался?

Китано как завороженный смотрел на меч.

— Дай сюда.

— Где Орхидея? Где Мэгги?

— Дай мне меч.

Взяв клинок, Джейк вышел наружу, тщательно осмотрел окрестности. На краю просеки маячил вход в землянку. У входа в нее на снегу виднелись следы.

— Отдай мне меч! — умолял за спиной Китано.

Джейк схватил японца и потащил его по заснеженной тропинке ко входу в землянку. Остановившись на секунду, он ухватился за тонкую ниточку, вживленную под левым глазом. Как только он дернул ее, тело тряхнуло, как от удара током, словно он прикоснулся к оголенному проводу под напряжением. Перед глазами поплыли круги, но Джейк тут же взял себя в руки.

Через десять, самое большее пятнадцать минут посыплются бомбы. Надо успеть до появления самолетов.

50

Приставив меч к спине Китано, Джейк спускался вниз по круто уходившим под землю ступеням и озирался в поисках Орхидеи.

Снизу послышался жалобный стон. У него чуть не остановилось сердце.

Мэгги!

Джейк наконец увидел ее. Внучка профессора Коннора лежала привязанная к столу, с залепленными пластырем губами. Чуть выше ее лица висел стеклянный шар. Внутри копошилась серебристо-черная масса — ползунчики, которые шуршали, словно стая саранчи в поле. Свет падал только на центр комнаты, углы утопали в темноте. Орхидеи нигде не было видно.

Подняв голову и заметив Джейка, Мэгги попыталась крикнуть, отчаянно забилась и засучила ногами.

Стоя в темноте под лестницей, Орхидея спокойно наблюдала через выломанный подъем ступени за медленно спускающейся парой. Джейк вел впереди себя Китано, прикрываясь им как щитом. Не поможет ему эта хитрость. Орхидея устроила засаду у него за спиной.

Она подождала, пока Джейк спустится к подножию лестницы и его затылок окажется прямо перед ней, и только тогда вышла из укрытия и взяла цель на мушку. Она предпочитала стрелять жертвам в лицо, чтобы видеть выражение, с которым они испускают дух.

— Джейк Стерлинг, — окликнула она.

Услышав голос Орхидеи, Джейк моментально пригнулся и крутнулся на месте. Пуля по касательной задела его лоб.

Вторая пуля попала в небольшой деревянный стол с покрытием из формики, за который он нырнул. Меч со звоном упал на пол. Раздались еще четыре выстрела. Пули вырывали щепки из крышки стола.

Китано кое-как поднялся на ноги, схватил меч и побежал вверх по ступеням.

Выставив перед собой стол как щит, Джейк бросился на Орхидею. Та быстро выпустила еще две пули в упор, они насквозь пробили и дерево, и пластмассу. Вторая пуля угодила Джейку в плечо, но, прошив стол навылет, потеряла большую часть энергии. Джейк врезался в китаянку, опрокинув ее навзничь. Пистолет с лязгом отлетел в сторону. Джейк бросился за ним и успел первым.

Он развернулся, перекатился на другое место и сделал выстрел по Орхидее, которая успела достать из кобуры на лодыжке короткоствольный револьвер. Фонтан крови брызнул из ее правого предплечья. Невероятно, но она удержала равновесие и быстро выпустила три пули, заставив Джейка укрыться за шкафом. Эхо грохота выстрелов смолкло. Тишину нарушал лишь шорох, издаваемый ползунчиками.

Справа Мэгги отчаянно пыталась развязать путы. Над ней покачивался стеклянный шар.

Стараясь не обращать внимание на боль в плече, Орхидея выжидала момент, чтобы сделать прицельный выстрел. Она знала, что превосходит соперника в боевом опыте, но зато у того был пистолет помощнее и запас патронов побольше. Значит, надо поменять правила игры.

Микроботы скребли стенки шара металлическими лапками. Заметив, что Мэгги дергается в своих оковах, Орхидея мысленно оценила позицию Джейка.

«Сейчас ты у нас о другом забеспокоишься», — подумала она.

Китаянка прицелилась в шар и нажала на спуск. Стеклянная оболочка треснула.

Джейк мгновенно понял, что у него остался последний шанс спасти себя и Мэгги. Он выстрелил, чтобы не дать Орхидее покинуть укрытие, и бросился к Мэгги. Движимый яростью, страхом и волей к победе, он в прыжке поверх тела Мэгги схватил шар, молясь про себя, чтобы тот не раскололся. Если разобьется, ползунчики искромсают его в лоскуты.

От рывка тонкая проволока оборвалась. Джейк с шаром полетели на пол. Поворачиваясь в воздухе, чтобы упасть на спину, он держал шар над собой, как ребенка, не отпуская в то же время пистолет.

Он почти задыхался, но, не теряя ни секунды, швырнул шар по высокой дуге в сторону Орхидеи и послал вдогонку пулю.

Стеклянная сфера взорвалась в воздухе.

Джейк услышал, как Орхидея сначала охнула от неожиданности, потом протяжно закричала.

Отчаянно пытаясь стряхнуть с себя тысячи маленьких бритв, Орхидея вскочила на ноги и принялась палить в сторону Джейка из револьвера, пока курок не защелкал вхолостую. У нее кончились патроны. Она отбросила пистолет в сторону и схватилась за лицо.

По телу Орхидеи из тысяч глубоких порезов струилась кровь. Она зашаталась и привалилась к стене, но под неустанной атакой ползунчиков медленно съехала на пол. Китаянка лишилась глаз, кровь залила все ее лицо. Крики вскоре ослабли, резкие движения сменились спазматическими подергиваниями, потом и они прекратились.

Джейк подошел к Мэгги и осторожно отлепил пластырь от ее рта. Она тут же спросила:

— Дилан заразился?

Джейк утвердительно кивнул.

— Я не смог помочь. Но сначала нам надо выбраться отсюда. Через несколько минут это место разбомбят к чертовой матери.

— Джейк, противоядие от узумаки существует.

51

Когда они поднялись наверх, Китано и след простыл. Мэгги, стоя у входа в избушку и пользуясь компьютером Орхидеи, пыталась установить контакт с внешним миром.

— Он защищен паролем. Я не могу войти в систему.

Мэгги была напугана и измучена, правая рука в крови и ссадинах, но полна решимости спасти сына. Они перерыли рюкзак Орхидеи. Телефона там не оказалось, зато нашлись десятки пузырьков со светящимся грибком — противоядием от узумаки. Джейк отказывался поверить — надо же, антидот существует! Обнаруженная в рюкзаке записка на желтой бумаге окончательно развеяла последние сомнения. В ней содержалось расшифрованное сообщение Лиама, из-за которого Орхидея убила Влада.

У Джейка появилась робкая надежда — забрезжил шанс на спасение. Мэгги жива. Дилана можно вылечить. Китано с Орхидеей собирались передать антидот китайцам и японцам, когда эпидемия охватит Америку. Но теперь антидот у них с Мэгги.

Они побежали — Мэгги впереди, Джейк с рюкзаком следом. Еще несколько минут, и они переправятся через подвесной мост на другую сторону холма, вне зоны бомбежки.

Китано покрепче обхватил рукоять меча для сеппуку.

Последними остатками воли он цеплялся за мысли, не позволявшие безумию спутать его планы. Солдаты появились еще утром, плыли у него над головой. Поначалу они — тысячи призраков юных японцев-токко, отдавших свои жизни, чтобы остановить американцев, — лишь молча наблюдали за его действиями. Теперь духи сгрудились вокруг него, распевая старые гимны — более реальные, чем мост, на котором он стоял, и оружие в его руках.

Китано вынул короткий меч из ножен, солнце слепило глаза, отражаясь от серебристого лезвия. Он обернул верхнюю часть меча полотном и взялся за клинок, остановив взгляд на деревьях. Китано сделал три резких вдоха-выдоха. Разум должен быть ясным, тело готовым. Рассчитывать приходилось только на себя. Рядом нет кайсаку — секунданта, который отрубит голову, когда боль станет нестерпимой.

Джейк и Мэгги выбежали из рощи на открытое пространство. От подвесного моста их отделяло двадцать ярдов.

На середине моста, в белых церемониальных одеждах и с мечом в руках, стоял Китано. Заметив их, он медленно вставил меч в ножны и достал из складок одежды пистолет. Выстрел заставил Джейка и Мэгги отступить под защиту деревьев.

— Другая дорога есть? — спросила Мэгги.

— Не знаю. За пятьдесят ярдов отсюда была развилка.

Джейк встретился глазами с Мэгги. Оба поняли, что замышлял Китано.

— Господи! Гуси! Это основной маршрут их миграции.

Джейк бросил ей рюкзак.

— Я его остановлю. Уходи как можно дальше. Никого и ничего не жди.

— Джейк!..

— Обними за меня Дилана, — попросил он, бросая Мэгги прощальный взгляд.

Джейк заметил в небе приближающиеся самолеты. До бомбежки оставались считанные минуты. Необходимо отвлечь Китано на это время, иначе старый токко довершит свою миссию через шестьдесят четыре года после первой попытки. Этот псих собирался покончить с собой и положить начало самой страшной в истории эпидемии. Если заразить диких гусей спорами, они за сутки разнесут их по всему северо-востоку, а за неделю — по всей стране. Через месяц эпидемия будет бушевать повсюду на планете.

— Все кончено, — произнес Джейк, выходя из леса с выставленными перед собой ладонями. — Орхидея мертва. Она не доставит противоядие в Японию. Если ты выпустишь узумаки, Япония получит только эпидемию, без антидота.

Китано прицелился в Джейка.

— Это моя судьба.

Джейк бросился к японцу, но чуть не упал, когда в него ударила первая пуля. Зверская боль пронзила плечевой сустав. Джейк не остановился.

Вторая пуля прошла мимо, но третья подкосила ноги. Он, хромая, добрался до входа на мост. Еще выстрел. На этот раз обожгло бок.

Джейк упал.

Звук первого выстрела заставил Мэгги на секунду остановиться.

Послышались новые выстрелы.

Мэгги продолжила бег, едва различая дорогу от нахлынувших слез. Споткнувшись о корень, она упала, оцарапала руки и лицо, уронила рюкзак. Заметив пятна собственной крови на снегу, она на секунду замерла, но тут же схватила свою ношу. Только она может вынести противоядие с острова. Если не она, сына не спасет никто.

Мэгги услышала еще один выстрел.

Без антидота Дилан умрет, а возможно, и тысячи, миллионы других людей.

Женщина устремилась вперед, но тропинка вдруг резко закончилась отвесным обрывом. Сердце провалилось куда-то вниз. Спуститься не удастся. Западня!

Мэгги взглянула в небо. Самолеты так близко. Убежать не получится. Ее жизнь вот-вот оборвется — она это понимала, — но можно ли как-то передать противоядие на большую землю?

Пусть наступает темнота, пусть ветер пробирает до костей,

Находка победит напасти — свет озарит весь мир и всех людей.

Вспомнив поэтическое завещание Лиама, Мэгги трясущимися руками открыла рюкзак и посмотрела на пузырьки с мерцающим грибком. Нашла желтый листок, жадно впилась глазами в последнее послание деда.

— Лиам! Господи, какая же я…

Джейк чувствовал, как из него по капле уходит жизнь.

Мысли начали путаться, память выхватывала отдельные сцены. Джейк у смертного одра матери за день до ее кончины, она касается губами его щеки. Вот он в окопах посреди иракской пустыни — наблюдает, как бульдозеры сгребают песок в огромные кучи. От рыка двигателей содрогается воздух. Бульдозеры все ближе, вгрызаются в землю, угрожая похоронить его заживо. Ему показалось, что он слышит голос Мэгги, видит, как она бежит к Дилану с противоядием, но ее вдруг накрывает черная пелена.

Силясь подняться на ноги, Джейк заметил, что Китано наполовину свесился с моста, меч торчал из его тела под прямым углом. Старик выпустил себе кишки. На белом шелковом хитоне в районе живота расползалось яркое, алое пятно.

Джейк поднялся на ноги и подошел к залитому кровью Китано. Поздно! Тело старика скользнуло через край и с плеском упало в воду. Через мгновение его снесло в водопад. Китано победил.

У Джейка от боли подкосились ноги. Небо расчертила белая полоса. Каждый натужный вдох и выдох словно отдаляли его все больше от внешнего мира. Джейк прикрыл глаза, полоснула, но тут же ослабла боль. Заглушились все чувства. Шум реки утих, превратившись в невнятное бормотание.

52

Мэгги попыталась поднять его на ноги:

— Джейк, ну пожалуйста…

Тот едва шевелил губами.

— Мэгги, ступай. Ты должна успеть…

Она посмотрела на самолеты, которые теперь летели прямо над их головой. Сколько времени у них осталось? Двадцать секунд?

Она лихорадочно открыла пузырьки и высыпала светящееся содержимое за край моста. Обливаясь слезами, она пыталась растолковать Джейку, какой совет обнаружила в записке Лиама:

— Флуоресцирующий гриб является противоядием, которое распространяется распылением…

Лиам создал средство борьбы с узумаки, действующее так же, как и сам токсин. Его разнесут дикие гуси.

Красные, желтые и зеленые нити-светлячки, паря, опустились в воду. Через несколько секунд их всех унесло в водопад. Мэгги сберегла последний пузырек для Дилана.

Обняв Джейка, она подтащила его к краю моста. Дышит ли? Господи, как определить? Мэгги накрыла друга своим телом. Какая холодная у него кожа! Их лица почти соприкасались. Она принялась раскачивать мост и в одно мгновение, все еще сжимая Джейка в объятиях, оказалась под водой. Ледяной поток потащил их к водопаду. Мэгги держалась за Джейка с таким отчаянием и силой, которых в себе не подозревала.

Через несколько секунд две сцепившиеся фигуры вынесло на гребень водопада и перетащило через край. В тот же момент небо взорвалось, их столкнула вниз чудовищная, как удар великанского молота, взрывная волна.

Падая, Мэгги успела услышать оглушительный ураганный рев над головой. Небо покраснело, закрутилось огненными водоворотами, словно по нему текла еще одна река — из пламени. Потом они словно налетели на стену. Врезавшись в поверхность воды у подножия водопада, Мэгги и Джейк погрузились в пучину. Оглушенную, потерявшую ориентацию женщину бросало и швыряло в бурных водах, она перестала понимать, где верх, а где низ.

Наконец, отплевываясь и кашляя, Мэгги всплыла на поверхность.

Джейка нигде не было видно. Вокруг кипела белая пена, шум водопада заглушал ее крики, оранжевое пламя над головой полыхало, словно наступил конец света.

53

Первый военный отряд, переброшенный из Форт-Драма, обнаружил Мэгги на отмели — трясущуюся от холода, со сломанной рукой. Она передала им пузырек с антидотом и объяснила открытие Лиама. Потом лишь повторяла: «Где Джейк? Вы должны найти Джейка!»

Солдаты нашли ее приятеля в прибрежных камышах. Очевидно, он сумел из последних сил выползти на берег. Пулевые ранения промыло водой, кожа побелела от потери крови. У него нашли едва заметный пульс, но вскоре и тот прекратился. Спасатели принялись за работу, начали делать искусственное дыхание.

— Нет, Господи, не умирай, — шептала Мэгги. — Пожалуйста. Ну чего тебе стоит.

Сердце Джейка остановилось при погрузке в вертолет. Он потерял больше сорока процентов крови и не подавал признаков жизни, но медики не сдавались, и пульс вернулся. Сверху поступило указание отправить вертолет в Форт-Детрик, где имелись специальные карантинные условия.

Раны Мэгги тоже обработали. При падении в водопад она сломала руку. В кисти, которую она вытащила из кольца наручника, тоже обнаружили перелом. После того как ее руку поместили в петлю на груди, Мэгги просидела остаток пути рядом с носилками.

— Держись, Джейк, — умоляла она. — Держись!

В Детрике Мэгги немедленно отправили в «кутузку». Два часа спустя ей разрешили поговорить с Диланом через стекло изолятора. Доктора ввели ему антидот. Мэгги усилием воли заставила себя не раскисать при виде ее напичканного лекарствами и почти ничего не соображающего сына. В момент просветления он спросил о Джейке:

— С ним все будет хорошо?

— Не знаю, Дилан. Давай молиться и надеяться.

Ни в первый, ни во второй день никто не решался давать прогнозы о состоянии Джейка Стерлинга. На третий день пациент открыл глаза. На четвертый попросил воды. Вскоре Мэгги разрешили сидеть у его постели и держать его за руку, пока он спал. Мэгги хлюпала носом, точно ребенок, и сама не могла объяснить себе почему.

ГОД СПУСТЯ

Самая мелкая тварь

Вспышка узумаки стала далеким воспоминанием. Ранние симптомы проявились у сотни человек в тюрьме Хэзлтон и Кэмп-Дэвиде. Сотни других очагов возникли на путях перелетов гусей вдоль побережья Атлантики и Миссисипи, но благодаря последнему подарку Лиама Коннора человечеству — грибку, который Мэгги выпустила вслед за узумаки, — ни один из очагов не вылился в настоящую эпидемию. Антидот разошелся по всей стране, как рукава реки, берущей начало из маленького родника. Грибок Лиама Коннора быстро и прочно обосновался на полях Северной Америки. Позднее споры занесло в другие страны, грибок прижился везде — от Африки до Австралии, от Франции до Фолклендов.

Лиам вывел антидот из полезных бактерий, обитавших в кишечнике людей, ни разу не принимавших антибиотики. Это средство переключало генетический рубильник, превращая Fusarium spirale из смертельной в относительно безобидную одноклеточную форму, которую Лиам впервые обнаружил в Бразилии пятьдесят лет назад. Лиам позаимствовал у спирали несколько генов и вставил их в светящийся гриб, способный распространяться таким же путем, как узумаки. Человеку достаточно было вдохнуть незначительное количество грибка. Мэгги окрестила антидот Fusarium spero по аналогии с латинским высказыванием «Dum spiro, spero» — «Пока дышу, надеюсь».

ФБР установило, что Китано шпионил за Лиамом много лет. Узнав, что тот оборудовал лабораторию в складах Сенека, он нанял Орхидею и поручил ей доставить антидот правительствам Китая и Японии. Сам Хитоси Китано, последний токко, рассчитывал погубить Америку.

Но на пути Китано неожиданно встал Джейк Стерлинг, как раньше это сделал Лиам Коннор.

Противоядие оказалось несовершенным, оно действовало только непосредственно после заражения. Из трехсот семидесяти двух случаев заболевания, зарегистрированных до обнаружения антидота, летальными оказались двадцать девять. Лоуренс Данн был в их числе. Заместитель советника по нацбезопасности протянул три недели, но так и не очнулся от безумия. Он кричал, ругался и умолял прикончить его, пока не умер.

Слушания ООН по вопросу узумаки, проведенные через несколько месяцев после кризиса, привлекли к себе внимание всего мира. Свидетельские показания Мэгги и Джейка собрали у телевизоров более трех миллиардов человек. Люди требовали перемен, и все крупные державы вновь сели за стол переговоров, чтобы ввести более жесткие ограничения на программы разработки биологического оружия.

Лиама Коннора похоронили на маленьком кладбище в Эллис-Холлоу, рядом с его любимой женой Эдит. Прессу на похороны не пустили. Жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло, хотя не обошлось без изменений. Джейк по-прежнему преподавал в Корнелльском университете и конструировал микроботов, но попутно запустил новый проект по разработке индивидуальных протезов для солдат-инвалидов, вернувшихся из Ирака и Афганистана. Он лично ездил к ветеранам, выслушивал их истории, примерял и подгонял протезы. Для Джейка эти встречи были сродни психотерапии. Он возвращался из медцентра в Сиракузах потрясенным, но наполненным жаждой жизни. Возможно, со временем к нему присоединится Дилан. Мальчик становился с каждым днем спокойнее, приступы панических атак почти прекратились.

Мэгги начала собственное дело, в которое вложила те без малого восемьдесят миллионов долларов, что оставил ей Лиам. На окраине бывших складов Сенека она строила живой гербарий — гигантский вариант «ветхого сада», в котором планировала разместить всех обитателей царства грибов. Грибы — одна из наиболее удивительных, разносторонних и мощных форм жизни, и в то же время нет организма загадочнее. Девяносто пять видов грибов все еще не классифицировано, их генетическое устройство и морфологические вариации не изучены. Мэгги собиралась закончить эти исследования. Когда ее саму зароют в землю, царство грибов перестанет быть загадкой.

Небольшая экспедиция отправилась в путь наблюдать закат солнца.

Впереди шли Дилан с Черепашкой, за ними — Мэгги. Джейк замыкал процессию. Лучшая точка для наблюдения находилась в конце длинной пешеходной тропы, пролегающей через государственный заказник Тримэн — одно из любимых мест прогулок Лиама и Эдит, который входил в состав большого пешего маршрута вокруг озер Фингер-Лэйк и водопада Люсифер-Фолз.

Они остановились на небольшом утесе. Черепашка обнюхивала землю. Вокруг возвышались могучие деревья, листва отражала последний свет угасающего дня.

— Populus tremola, — продемонстрировал свои познания в ботанике Дилан. — Деда их любил.

Джейк протянул руку, его пальцы переплелись с пальцами Мэгги. Они сыграли свадьбу месяц назад, поставив столы во дворе Ривенделла и созвав кучу гостей. Поначалу Мэгги не принимала его ухаживания, но после того, как поняла, что их разделяли всего лишь пустые страхи, быстро сдалась. Страх, если сорвать с него покров таинственности, — самая слабая эмоция. Любовь куда сильнее.

Джейк часто размышлял о себе. После войны его брак распался, и в душе словно что-то разладилось. Он всех сторонился. Теперь причины стали ему понятны. Он ждал момента, когда сможет быть вместе с Мэгги и Диланом. Именно они вернули ему ощущение полноценности жизни.

Семья стояла над кукурузным полем, ожидая, когда уходящее за горизонт солнце заиграет самыми яркими красками. Закат с этой точки всегда представлял собой потрясающее зрелище. С наступлением сумерек зажигались миллионы грибков. Красные, желтые, зеленые — они светились, как разноцветные звезды. Чудо-гриб Лиама Коннора распространился по всему миру, как если бы великий ученый в последний раз набрал полные легкие воздуха и выдохнул его повсюду на планете.

Джейк взъерошил волосы Дилана.

— Если бы Лиам был жив и мог это видеть…

— Он и так жив, — ответил мальчик.

Джейк вспомнил старую ирландскую пословицу, которую очень любил Лиам: «Самая мелкая тварь переживет человека».

На глаза Мэгги навернулись слезы.

— Ну что же ты? — обратилась она к сыну. — Начинай отсчет.

Дилан кивнул.

— Готовы? Три, два, один…

Они все вместе сделали глубокий вдох, втягивая в себя память о Лиаме Конноре, задержали воздух насколько можно и выдохнули Лиама обратно в мир, чтобы вдыхать его еще и еще раз.

Выражение признательности

Мои блестящие редакторы Сюзан Кэмил и Дана Айзаксон заслуживают всяческой благодарности за их терпение, мудрость и знание дела. Джейн Джелфман любая задача была по плечу. Она постоянно поддерживала меня морально и творила одно чудо за другим. Благодарю также остальных членов рабочей группы в «Рэндом Хауз» и «Джелфман Шнайдер», в особенности Ной Икер, Кэти Глисон, а также Кэти Макгоуэн из «Кертис Браун».

Кэти Ходж, профессор микологии Корнелльского университета и куратор Корнелльского гербария патологии растений, служила источником вдохновения и несчетного количества удивительных фактов о грибах. Пол Грисуолд провел ознакомительный тур по ныне закрытой территории армейских складов Сенека. Начальник полиции Корнелла Кертис Острэндер ответил на мои вопросы, что произошло бы, если б всемирно известный профессор спрыгнул с висячего моста кампуса. Доктор Нина Шишкоф из НИИ инфекционных заболеваний в Форт-Детрике также предоставила много полезных советов и фактов. Капитан Ларри Олсен из ВМС США помогал мне по военно-морской части. Эд Стакер прекрасно выполнил первую редакцию.

Мои родители Джо и Мэри Макьюн, а также родители жены Роберт и Джуди Уайзер были внимательными читателями и вдохновителями, как и остальные члены клана Макьюнов, Арвеников и Уайзеров. Мои дед и бабка, Бадди и Мэри-Джейн Лоринс — земля им пухом, — тоже немало меня вдохновляли. Благодарю Корнелльский университет за предоставленную свободу пуститься в мой донкихотский поход и всех моих студентов, аспирантов и коллег, читавших ранние варианты книги. Многие другие тоже читали, советовали, ободряли и критиковали на протяжении нескольких лет, в том числе Джессика Шерберг, Джейн Миллер, Барб Пэриш, Дебби Лев, Роб Костелло, Элен Пристовски, Лесли Йорк, Джош Уотерфол, Ким Харрингтон и чудесные люди из «Бэкспейс». Спасибо вам всем.

Наконец, эта книга посвящается моей без памяти влюбленной в психологию жене Сюзан Уайзер, азартному редактору и спасателю собак (посетите www. cavugadogrescue.org). Временами ты критиковала, неизменно поддерживала и всегда оставалась моей.

Примечания

1

Название программы США по разработке атомного оружия. Руководил созданием плутониевых и урановых бомб Дж. Р. Оппенгеймер. Две из первых трех бомб были сброшены на Хиросиму (6 августа 1945 г.) и Нагасаки (9 августа 1945 г.). — Здесь и далее примеч. ред., если не помечено иначе.

2

Буквенное обозначение ускорения свободного падения.

3

Химера в генетике — мозаичный организм, включающий клетки, ткани и органы разных организмов. — Примеч. пер.

4

Из стихотворения «Плавание в Византию» Уильяма Б. Йетса (пер. с англ. Г. Кружкова). — Примеч. пер.

5

Ривенделл, или Раздол, — эльфийское поселение в книге «Властелин колец» Дж. P. P. Толкина. — Примеч. пер.

6

Хвойное дерево, произрастающее в Северной Америке.

7

В оригинале DARPA — Defense Advanced Research Projects Agency — Агентство по управлению перспективными исследовательскими проектами в области обороны; создано в 1958 г. и является частью Министерства обороны США.

8

Калифорнийский технологический институт.

9

Имеется в виду двадцатипятицентовая монета.

10

Марка домашнего пылесоса-робота.

11

Леттербоксинг (досл.: закладка письма в ящик) — смесь поискового азарта, навыков ориентирования на местности и умения решать головоломки (ключи-подсказки нередко предлагаются в форме загадок). Игра была изобретена Джеймсом Перротом в 1854 г. и популярна в Англии, США и Новой Зеландии. — Примеч. пер.

12

«Буря и натиск» — романтическое движение в немецкой литературе и поэзии конца восемнадцатого века, для которого был характерен надрыв чувств и повышенная эмоциональность. — Примеч. пер.

13

Американская рок-группа, основанная в 1965 г. После выступления на знаменитом фестивале Вудсток заняла прочное место в рок-музыке. Распалась в 1995 г. после смерти ее создателя Джерри Гарсии.

14

Имеются в виду научно-исследовательские организации, занимающиеся биологическими, химическими, радиологическими, ядерными и информационными исследованиями; финансируются Министерством обороны США.

15

Очень дорогая итальянская марка одежды и аксессуаров из кожи.

16

Хокни Дэвид — английский художник, один из ведущих представителей поп-арта.

17

Термин скалолазания, означающий вертикальный участок скального маршрута между двумя страховочными пунктами — базами. — Примеч. пер.

18

Приблизительно 36,3 °С.

19

Прозвище американского комика Артура А. Маркса, члена комедийного квинтета «Братья Маркс», популярного в 30–40-е гг. прошлого века. — Примеч. пер.

20

Советский шпион, персонаж комикса и мультфильма «Рокки и Бульвинкль». — Примеч. пер.

21

Математическая проекция, выделяющая из двухмерного изображения индивидуальные, неповторимые черты человеческого лица и создающая его трехмерную модель для машинного опознания; используется в различных биометрических системах. — Примеч. пер.

22

Официальные здания Кэмп-Дэвида носят названия деревьев — Кленовая, Березовая и прочие резиденции. — Примеч. пер.

23

Правило трех сигм: вероятность того, что случайная величина отклонится от своего математического ожидания на большую величину, чем утроенное среднее квадратическое отклонение (сигма), практически равна нулю. — Примеч. пер.

24

Top Secret/No Foreigners. Совершенно секретно/Не подлежит передаче иностранным государствам. Гриф секретности, используемый правительством США. — Примеч. пер.

25

Иноземец (яп.).

Content

Пол Макьюэн
Спираль

ТИХИЙ ОКЕАН, МАРТ 1946 ГОДА

ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

День первый ПОНЕДЕЛЬНИК, 25 ОКТЯБРЯ Ползунчики в «саду»

1

2

День второй ВТОРНИК, 26 ОКТЯБРЯ Грибы и мы

3

4

5

6

7

8

9

День третий СРЕДА, 27 ОКТЯБРЯ Тайник

10

11

12

13

14

Подсказка к розыску «почтового ящика»

15

16

17

18

День четвертый ЧЕТВЕРГ, 28 ОКТЯБРЯ Китано

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

День пятый ПЯТНИЦА, 29 ОКТЯБРЯ Разносчики инфекции

34

35

36

37

38

39

40

41

Последний день СУББОТА, 30 ОКТЯБРЯ Токко

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

ГОД СПУСТЯ Самая мелкая тварь

Выражение признательности

Примечания