Майк Гелприн

Кочевники поневоле

Глава 1

Октябрь. Курт

Заслон покинул кочевье ранним утром. Оскальзываясь в чавкающей под сапогами октябрьской хляби, шестнадцать человек пересекли убранное картофельное поле, один за другим перемахнули через узкий мутный ручей и вышли к опушке.

Отсюда начиналась земля ноября, ничья, или, как говорил командир заслона Мартин Бреме по прозвищу Железный Мартин – нейтральная.

На опушке традиционно задержались, на минуту замерли, прощаясь перед долгим расставанием с кочевьем, с оставшимися в нём семьями и друзьями. Курт Бауэр хмуро глядел исподлобья на едва различимые отсюда кибитки. Семьи у него не было, больше не было, после того как девять месяцев назад погиб старший брат Отто. Друзей тоже не было, не сложилось как-то: мешали природная замкнутость и немногословная, мрачноватая угрюмость. Так что прощаться, по сути, было не с кем, и если из заслона Курт не вернётся, оплакивать его будет некому. Разве что пастор Клюге скажет десяток слов с амвона за упокой души раба Божьего, да склонят головы те, кто эти слова услышит.

Мартин Бреме махнул рукой, запалил смоляной факел и двинулся в глубь леса. Гуськом, в затылок друг другу, заслон запетлял вслед за ним по мшистой, пружинящей под ногами тропе.

Оранжево-жёлтый диск Сола на юге оседлал верхушки деревьев, затем утонул в них, превратив белёсую морось октябрьского утра в сумерки. Однако вскоре на востоке посветлело, а ещё через час на небосвод тусклой серебряной монетой выплыл Нце. Его лучи растолкали хмурую вязь сумерек, и Железный Мартин, затушив факел, ускорил шаг. Ветви покачивались по сторонам, шелестели полумёртвыми листьями. Небо мало-помалу из свинцового становилось бледно-серым. Тропа сузилась, потом и вовсе закончилась. Заслон рассыпался цепью. Места были знакомые, каждый год хоженые, можно сказать, обжитые.

К полудню, когда Нце умостился в зените, лес оборвался в поле. Сжатые поля шли отсюда на запад сплошной полосой, ячменные, пшеничные, ржаные. Через них, размытых ноябрьскими дождями и побитых градами, проходил самый трудный участок пути, и Мартин Бреме зычно прокричал «Привал!».

Костёр разложили на опушке, дали прогореть хворосту, сдобрили увесистыми поленьями и расселись вокруг. Толстый, с одутловатым мясистым лицом, Густав Штольц прикопал в золу полведра картошки, вбил по краям кострища вертикальные колья, приладил между ними перекладину с перекинутой через неё дужкой котелка. Адольф Хайнеке и Фриц Кох приволокли от ближнего ручья бадью с проточной водой, и Штольц, отдуваясь, принялся кашеварить.

Привалившись спиной к стволу лапчатой ели, Курт думал о Бланке, гордой девочке из раннего сентября, в которую его угораздило влюбиться, когда сопровождал в лето обоз с зерном. У Бланки были золотистые вьющиеся волосы, шальные серые глаза и ямочки на щеках. Ещё у неё были прекрасные перспективы выйти замуж за августита, а то и за человека июля, и тем самым пополнить собой число избранных, тех, кому Бог велел жить в неге и богатстве, не трудясь на полях, не добывая руду в магнетитовых шахтах и не охотясь.

В следующий раз октябрьские обозы пойдут в лето через год. Однако ещё неизвестно, кого пастор Клюге назначит в сопровождающие. Не говоря о том, что неизвестно, будет ли Курт через год жив. Отношения с людьми декабря в последнее время обострились, декабриты всё чаще атаковали октябрьские заслоны, а бывало, обходили их и добирались до самих кочевий в лютых набегах. Родителей Курта убили год назад – застрелили, когда они выбирались из горящей кибитки, а спустя три месяца в заслоне погиб брат Отто.

– Давай, парень. – Густав Штольц протянул миску с пшёнкой и шмат копчёной зайчатины. – Наворачивай, кто знает, когда удастся пожрать в следующий раз.

Курт благодарно кивнул и принялся наворачивать. Пшёнка была хороша, а мясо оказалось жестковатым. Видимо, рогатого зайца застрелили в период гона, когда запасы жира вовсю растрачиваются в бесконечных отчаянных спариваниях.

– Через десять минут выходим! – крикнул от костра Мартин Бреме. – Оружие проверьте.

Курт за ремень подтянул винтовку, протёр ветошью ствол, проверил, не прохудилась ли затыкающая его промасленная пакля. Винтовка была самым ценным его достоянием и осталась от отца. Вместе с ней Курт унаследовал четвёрку ездовых лошадей, жеребёнка, двуосную кибитку с горелым пологом, коровёнку и две поросых свиньи. На время его отсутствия хозяйство принял пастор Клюге. Он педантично составил опись, похлопал Курта по плечу и заверил, что в случае его смерти поступит с кибиткой и живностью по законам Божьим, так что Курт может не беспокоиться.

Остаток дня пробирались через раскисшую, вязкую ноябрьскую грязь. К ночи, когда Нце, завершив дневной путь по небосводу, убрался за горизонт, вышли на Ремень. Так называлась единственная на весь мир проезжая дорога, опоясывающая его с востока на запад, непрерывная, широкая, крытая щебнем и галькой. По Ремню катились на восток октябрьские кибитки, тащились сентябрьские повозки, скользили декабрьские сани и февральские волокуши, рыча и взрёвывая, неслись диковинные машины июлитов. По Ремню же шли из осени в лето возы с зерном и возвращались обратно с одеждой, утварью и оружием. Ремень прокладывали, а потом и поддерживали пригодным для передвижения люди весны. По слухам, целое кочевье позднего мая занималось исключительно дорожными работами, так что июниты, а за ними люди июля и августа перемещались по Ремню с комфортом, не трясясь на ухабах и рытвинах подобно жителям осени.

Наутро, едва позавтракав, двинулись дальше на запад и к двум пополудни достигли ноябрьского кладбища. Мартин Бреме скомандовал привал, Штольц и Хайнеке взялись кашеварить, а остальные разбрелись среди крестов, стел и надгробий. Вокруг кладбища покачивалась на ветру густо разросшаяся поросль лапчатых елей, будто исполняли деревья здесь особенный танец покоя. Тишину нарушали только шаги октябритов и редкое, робкое кукование. В декабре, по слухам, верили, что кукушка отсчитывает срок чьей-то жизни. Здесь, однако, считать ей было нечего.

Курт наломал колючих, пахнущих смолой и свежестью веток лапчатой ели и украсил ими могилу Карла и Анны Бауэр, его родителей. Опустился перед отцом с матерью на колени, на память прочитал поминальную. Достал из внутреннего кармана надетой на свитер ветровки тяжёлый, отливающий жёлтым металлический футляр. Это был портсигар – также оставшийся от отца, семейная реликвия Бауэров. Курт откинул крышку, на её внутренней стороне одно под другим были выгравированы имена бывших владельцев. Имя Карла Бауэра стояло последним. Курт криво усмехнулся – необходимости ставить своё имя не было. Детей у Курта нет, кроме него от семьи никого не осталось, завещать портсигар некому.

На дне, аккуратно завёрнутая в тряпицу, лежала сигарета. Курт берёг её именно для такого случая. Большая редкость, сигареты выменивали у июлитов из расчёта две на мешок зерна.

Прикрываясь от ветра полой брезентухи, Курт щёлкнул кремневой зажигалкой, не меньшей редкостью, чем сигарета. Как был, на коленях, прикурил, в десять затяжек добил до фильтра. Затем поднялся, с минуту, склонив голову, постоял молча и, сутулясь, пошёл от могилы прочь. Следующий раз он придёт сюда через год, если, конечно, будет к тому времени жив. На что воля и промысел Божий, как любит поговаривать пастор Клюге.

Курт пересёк октябрьский участок кладбища, сразу за ним начинался июльский. «Джек и Линда Самуэльсон», «Гари и Марша Доу», – считывал надписи с крестов и надгробий Курт. – «Питер Бенджамин Уотершор», «Кеннет, Дэвид и Гэйл Каллаханы».

В который раз он поразился мудрости Божьей. Создатель, разделив род человеческий на двенадцать месяцев, озаботился дать людям каждого из них имена, непохожие на те, что носят в остальных. В октябре Джеков, Питеров и Кеннетов нет – люди осени называют своих детей по-иному. А вот и декабрьский участок, и имена похороненных на нём отличаются и от октябрьских, и от июльских. «Иван Прохоров», «Матвей Николаевич и Светлана Андреевна Довгарь», «Макар, Марья, Ирина и Никита Ильины». Надо же…

Всего кладбищ было двенадцать, по одному на месяц. Это называлось ноябрьским потому, что лежало сейчас в ноябре. Пройдёт месяц, и оно станет декабрьским, ещё через месяц январским. А Отто лежит на февральском, до которого ещё девять месяцев пути.

Наскоро перекусив, заслон двинулся дальше. Леса по обочинам Ремня сменялись полями, те – песчаными выработками и крепями шахт. Зверья видно не было, притихло, чуя человеческий запах, а то и убралось подальше да забилось по берлогам и норам. Лишь изредка чертил вдалеке по полю петли рогатый заяц, взрыкивал где-то в лесу волковатый кабан, да лиловым шариком вспархивала из ветвей зарянка.

К вечеру местность начала повышаться, и на западе ровную до сих пор линию горизонта взбугрили горы. Там мир сужался и превращался в перешеек, с обеих сторон стиснутый грядами прибрежных холмов. И там же, в горловине ущелья, зажатого между северной грядой и южной, перегораживали путь декабритам люди октября, те, которых новому заслону предстояло сменить. И продержаться неделю, позволив октябрьской откочевке уйти по Великому Кругу дальше на восток, не опасаясь набегов зимников на тыловые кибитки.

По слухам, на этой же земле, когда на неё приходил март и делал её нейтральной, люди февраля ставили заслоны против апрелитов. Слухи, впрочем, подтвердить или опровергнуть было некому – как живут в феврале и в апреле, никто из октябритов не знал.

Последний переход – вверх по пологому склону к горловине ущелья начали на следующий день, к вечеру. Похолодало, из рюкзаков и котомок были извлечены подбитые мехом вислоухого медведя и полевой рыси куртки. А за ними – шерстяные рукавицы и заячьи ушанки. Одежда у Курта была хорошая, медведя прошлой зимой он подстрелил сам. Потом двое суток на себе волок тушу в кочевье, впрягшись в волокушу, которую смастерил из шкуры подстреленного днём раньше трирога. Пастор Клюге тогда велел откупорить бочонок ржаного пива, и каждый в кочевье пропустил в честь Курта по кружке. А на следующий день с амвона походной церкви Клюге велел считать Курта Бауэра совершеннолетним – на год раньше срока.

Пересменка прошла быстро – за считаные полчаса прежний заслон собрался, командир отсалютовал на прощание Мартину Бреме, и шестнадцать человек, один за другим растворившись в покрывающем склон подлеске, двинулись в обратный путь. Домой двинулись, в октябрь, на восток.

– Бауэр и Кох, в охранение, – отдал быстрый приказ Железный Мартин. – Остальным отдыхать!

Четырнадцать человек друг за другом втянулись в узкое жерло прорытой в склоне косогора землянки. Курт махнул рукой Фрицу Коху и выдвинулся западнее, к горловине – туда, где Ремень, переламываясь на вершине пологого склона и теряясь под ветвями растущих по обочинам лапчатых елей, уходил вниз в ущелье и дальше – в земли позднего ноября.

Кох спустился по восточному склону вниз, укрылся в корнях кряжистого выворотня. Охранение следовало нести по обе стороны – частенько декабриты на узких четырехвесельных берестяных ладьях обходили заслоны морем и нападали с тыла.

Курт постелил на землю телогрейку, прилёг на неё и умостил ствол винтовки между сучьев поваленной пряной сосны. Крепкий смоляной дух приятно щекотал ноздри и слегка кружил голову. Бодрствовать предстояло всю ночь, Курт устроился поудобнее и задумался.

Декабриты… Несколько лет назад никакой войны с ними не было. А были вместо набегов, заслонов, стрельбы и убитых ярмарки на ничьей земле, улыбчивые русые сероглазые девушки и парни с воротом нараспашку, навстречу ноябрьскому ветру. И отец ходил по рядам, весёлый, хмельной, азартно торгующийся с хитроватыми плечистыми бородачами и с ними же залихватски чокающийся, обмывая сделку. А Отто, по пояс голый, ступал в очерченный в палой листве круг для кулачного боя, октябриты криками и улюлюканьем подбадривали его, а люди декабря – своего бойца.

Отто… Он был на год старше и совсем не похож на брата, едва не полная ему противоположность. Широкоплечий, громкоголосый, круглолицый, общительный – в отца. Курт пошёл в мать, в покойную Анну Бауэр. Немногословный, как она, тонкий в кости, тоже, как она, и такой же белокожий. Теперь из всей семьи остался один Курт. Пастор Клюге не раз намекал, что неплохо бы ему присмотреть себе девушку, и даже брался сосватать Грету Браумюллер, дочку пастора из среднеоктябрьского кочевья. Курт отнекивался – Грету он видел пару раз, когда кочевья съезжались на праздник урожая, но дело даже не в том, что она ему не нравилась. И даже златовласая гордячка Бланка из раннего сентября ни при чём – Курт отдавал себе отчёт, насколько безнадёжна его годичной давности влюблённость. А дело в том, что… спроси его, он сам бы не сказал в чём. Видимо, поломалось что-то в угрюмом девятнадцатилетнем парне после смерти семьи. Курт чуть ли не физически чувствовал неисправность в молодом и сильном тренированном теле. Он не мог бы сказать, что именно пришло в негодность, но результат вполне осознавал. Стало неинтересно жить. Уныло и скучно. Повседневные дела и заботы начали тяготить, охота перестала быть в радость, даже проповеди в церковной школе, в которых пастор растолковывал, как Господь устроил мир, казались блёклыми и вызывали если не отторжение, то зевоту.

Декабритов Курт увидел под утро, едва из-за восточного края ущелья выплыл обод тускло-серебряного диска Нце. Десятки фигур метнулись ниже по склону между стволами и, укрывшись за ними, замерли. Страх ожёг сердце, огненной волной прокатился по груди и болевым спазмом стиснул желудок. Первым порывом было немедленно бежать. Курт с трудом подавил его – подставить декабритам спину означало смерть. К тому же был ещё и заслон – четырнадцать спящих, доверивших ему свои жизни.

Курт рванул затвор и выпалил в воздух. Звук выстрела прогремел сквозь подлесок, ударил в склоны гряды, отразился от них эхом, а миг спустя с востока отозвалась винтовка Коха, и Курт понял, что это означает: их окружили, и атака будет с обеих сторон.

– В цепь! – закричал за спиной у Курта выскочивший из землянки Железный Мартин. – Первое отделение – на запад, остальные за мной.

В пяти шагах слева от Курта бросился на землю плашмя Адольф Хайнеке, вывалил винтовку на ствол поваленной пряной сосны. Справа, отклячив толстый зад, вполз под развесистый черничный куст Густав Штольц. Несмотря на комплекцию и излишки веса, двигался он сноровисто и проворно.

Севернее, у подножия склона, кто-то выстрелил раз, другой.

– Не стрелять! – прокричал Штольц. – Огонь только по моей команде! Патроны беречь, мать вашу!

Наступило затишье, то самое – выматывающее нервы и душу, то, которое перед боем. Хайнеке повернул оскаленное, перекошенное страхом лицо к Курту.

– Т-ты их видел? – запинаясь, спросил он. – С-сколько их?

Курт не ответил. Декабритов он не считал, да и не успел бы посчитать, даже задайся такой целью. Однако на то, что их не меньше полусотни, мог бы поспорить. И, значит, столько же сейчас готовится к атаке с тыла. Подобраться незамеченными не удалось, но это их наверняка не остановит. Численное преимущество велико – заслону не устоять, сопротивление сомнут и подавят.

Внезапно Курт ощутил, что страх ушёл. Вместо него появилось даже некое любопытство: как это будет, когда умрёшь. И если правда то, о чём говорил пастор Клюге, то вскоре он увидит маму. И отца, и брата Отто. И они все вместе станут совершать Великий Круг, но уже не на земле, а на небесах. И не будет на них войн и болезней, а еды будет вдоволь, и всего вдоволь, и…

Курт не додумал. Десятки фигур разом отлепились от укрывающих их стволов и рванулись в перебежку.

– Огонь! – истошно заорал справа Штольц.

Больше полусотни, понял Курт. Гораздо больше. Он вскинул винтовку и выпалил по ближайшей движущейся цели. Одновременно выстрелы раздались слева и справа, а миг спустя и за спиной – обе цепи заслона огрызнулись огнём.

Курт мимолётом удивился, почему нет ответного огня. А потом стало не до удивлений. Фигуры нападающих стремительно приближались, выстрелы по обе стороны хлопали уже беспорядочно. Курт перезаряжал, стрелял навскидку, не целясь, вновь перезаряжал и стрелял опять. Он не знал, попал ли в кого-нибудь, следить за результатом стрельбы было некогда. Фигуры бегущих неумолимо приближались, нарастали, множились. Вот ближайший уже в двадцати шагах. Курт вскинул винтовку навстречу, с такого расстояния промахнуться было невозможно. В этот момент длинные светлые волосы метнулись на ветру, и он успел понять, что перед ним девушка, и рвануть цевьё в сторону и вверх, уводя от неё пулю.

– В ножи! – отбросив винтовку, раскатисто прокричал Густав Штольц. – Врукопашную, парни, покажем этой сволочи!

Курт выдернул из-за пояса нож, подобрался, метнулся из-за ствола навстречу долговязому рыжему парню в распахнутой на груди гимнастёрке. Рука с ножом описала дугу, метя в горло, но рыжий внезапно с ходу рухнул в ноги, подсёк. Курт перелетел через него, сунулся лицом в землю. Вскочил и сразу присел, выставив нож навстречу набегающему бородатому здоровяку. Сзади пронзительно заверещал Адольф Хайнеке, потом крик оборвался, и Курт, оттолкнувшись от земли, бросился на бородача. Он не успел понять, что произошло. Крестообразный взмах руками, и нож вылетел из ладони, а в следующий момент чудовищной силы удар в лицо, оторвав Курта от земли, швырнул его спиной на поваленный ствол. Боль взорвалась в голове, кровавый туман застил глаза, и сознание улетело прочь.

Глава 2

Ноябрь. Снежана

Снежана не успела даже толком испугаться. Вскинутый из-за дерева винтовочный ствол, выстрел, оттолкнувший, грудью заслонивший её Медведь, короткая рукопашная, и всё закончилось. Атакующие подавили сопротивление октябрьского заслона меньше чем за минуту.

Фрол наскоро провёл перекличку. Отряд потерял четверых, трое были ранены. По головам насчитали пятнадцать пленных, ещё один был убит, и тогда Фрол сказал, что операция удалась, и зычно крикнул: «Уходим!»

Отряд разделился. Лодочники двинулись вниз по восточному склону к подножию Северной гряды, остальные погнали пленных вдоль по Ремню на запад.

– Ну что, девочка, навоевалась? – Медведь подошёл, положил руку Снежане на плечо, усмехнулся в бороду. – Нагеройствовалась? Был бы жив твой отец, и ходить тебе с драной задницей. Он вряд ли стал бы задумываться о том, что ты уже взрослая, самостоятельная, храбрая и, увы, увы, не слишком умная.

Снежана вспыхнула. Окажись на месте Медведя любой другой, его ждала бы такая отповедь, что он живо бы пожалел о сказанном. Медведю, однако, позволялось то, что другим было заказано. После смерти отца пятилетнюю Снежану растил и воспитывал он. Он же учил грамоте, письму и основам истории и социологии. И он же заменил не только отца, но и умершую родами мать. Руку на приёмную дочь, однако, Медведь ни разу не поднимал, хотя о розгах и драных задницах в шутку рассуждал частенько.

К лагерю вышли, когда переместившийся на запад Нце коснулся нижним ободом горизонта. Лодочники опередили пеших. Успели к их приходу и установить по центру лагеря внушительный шатёр для пленных, и пригнать с пастбищ ездовых трирогов, и зажарить на вертелах наструганную ломтями тушу волковатого кабана.

– Пленных накормить, – распорядился Фрол. – Савелий, Глеб, Снежана, позаботьтесь.

– Даже не подумаю. – Снежана демонстративно повернулась к командиру спиной. – Не хватало ещё обслуживать этих поганцев.

Фрол досадливо крякнул, но смолчал. Единственная в отряде девушка была на привилегированном положении, ей позволялось то, что другому бы командир не спустил. Фрол укоризненно посмотрел на Медведя, но тот лишь развёл в ответ руками. Нрав Снежаны был прекрасно известен обоим – и приёмному отцу, и бывшему другу сердца, получившему отставку по причине недостаточной деликатности и вечной занятости.

Пленные сбились в кучу у входа в поставленный для них шатёр. Часть, скрестив ноги, уселась на землю, прочие, угрюмо потупившись, остались стоять.

Снежана подошла ближе. В вечерних сумерках лица октябритов были едва различимы, фигуры смазаны. Медведь и длинный курносый Глеб приволокли от костра берестяной поднос с жареной строганиной, поставили перед пленными, отошли в сторону.

Снежана одарила расправляющихся с пищей октябритов презрительным взглядом.

– Я бы лучше застрелилась, чем стала кормить эту сволочь, – сказала она Медведю. – Авось, не издохли бы, если бы немного поголодали.

– Ты слишком категорична, девочка. – Медведь обнял Снежану за плечи, привычно усмехнулся в усы. – На твоём месте я не стал бы сволочить всех подряд. Особенно того парня, который тебя пощадил.

– Что?! – изумилась Снежана. – Ты о чём, кто здесь меня пощадил?

– Видишь вон того, чернявого? Он легко мог бы тебя снять с двадцати шагов. Но не стал. А потом ему не повезло со мной в рукопашной.

Снежана фыркнула. Хотела бы она посмотреть на того, кому повезёт в рукопашной, доведись ему схлестнуться с Медведем.

– Что ж, познакомь меня с этим… – Снежана замялась и саркастически закончила: – Со спасителем.

Не ставший стрелять парень был худощав, узколиц и угрюм. И откровенно красив – вьющиеся смоляные волосы в беспорядке падали на чистый, высокий лоб, доставая до широких, вразлёт, бровей. Цвет глаз в сумерках было не различить, но взгляд Снежана оценила сразу – он показался ей независимым и упрямым, таким же, как у неё.

Медведь, по-прежнему усмехаясь в усы, протянул ладонь размером с приличную лопату.

– Михаил Федотов, – представился он, перейдя с декабрьского на июльский, язык, на котором разговаривали во всех месяцах. – Можно просто Медведь.

– Курт Бауэр, – по-июльски ответил октябрит, пожал Медведю руку и добавил ему в тон: – Можно просто Курт. Так и запишите, когда поведёте расстреливать.

– Вас не расстреляют, – поспешно сказала Снежана. – Правда-правда. – Она внезапно почувствовала, что краснеет: последние слова прозвучали наивно и совсем по-детски. – Меня зовут Снежана, – выпалила она. – Снежана Федотова. Медведь мой отец.

– Ладно, парень. – Медведь коротко хохотнул и размашисто хлопнул Курта по плечу. – Можно сказать, познакомились. Спасибо тебе.

Октябрит вопросительно поднял брови.

– Я видел вспышку от выстрела, – объяснил Медведь. – И видел, как ты увёл ствол. Можешь считать меня своим должником.

– А ты уже рассчитался. Вот расписка, – пленный ткнул себя в кровоподтёк на правой скуле. – Выплатил всё сполна.

Снежана прыснула. Медведь, растерявшись на миг, подхватил смех, а через секунду хохотали уже все трое.

– Веселитесь? – Сухопарый подтянутый октябрит, голубоглазый блондин с грубым, словно рубленым лицом, подошёл, выругался по-октябрьски и по-июльски продолжил: – Я бы тоже, если что, посмеялся. Правда, забавно, что завтра мы будем корчиться под пулями? Кстати, рекомендую нас повесить, я слыхал, с боеприпасами в декабре небогато. Меня можете вздёрнуть в первую очередь, я командовал этими людьми и жалею лишь, что нас задавили числом. Будь нас не шестнадцать, а сотня, и посмотрели бы, кто кому вязал бы на шеи верёвки.

– Они говорят, что не убьют нас, Мартин. – Курт растерянно посмотрел блондину в глаза. – Девушка сказала, что не собираются убивать, – поспешно добавил он. – Её зовут Снежана. А это её отец, он…

– Не собираются? – прервал Мартин. – Что же тогда вы станете с нами делать, декабриты? С собой в декабрь ведь не потащите.

– Вам скажут об этом завтра, – ответил Медведь сухо. – Пока что можете спать спокойно – вашим жизням ничего не угрожает. По крайней мере, в ближайшее время. Пойдём, Снежанка. Курт, рад был сделать знакомство.

– Один из вас вернётся к своим, – сказал Фрол пленным, едва на востоке Нце посеребрил горизонт первыми лучами. – Он передаст наши условия. Выбирайте сами, кто пойдёт.

Слова Фрола растаяли в утренней хмари, и наступила тишина.

В этот момент Снежана с удивлением осознала: она не хочет, чтобы ушёл Курт. Обозвав себя дурой, Снежана приблизилась к Фролу и встала рядом. Сейчас, в слабеющих утренних сумерках, люди октября были хорошо различимы. Светлые, черноволосые, рыжие… разные. Одни в пятнистой одежде под цвет палой листвы, другие в линялых брезентовых ветровках, третьи в подбитых мехом коротких куртках. «Обычные люди, – подумала Снежана, – такие же, как и мы».

Нет, не такие, пришла следующая мысль. Что-то было в них, отличающее и от декабритов, и от февралитов, не говоря уже о раскосых, низкорослых людях января. Миг спустя Снежана поняла, что именно. В их лицах, в их взглядах не было ненависти. Не было злости и отчаяния обречённых. Той ненависти, той злости и того отчаяния, которое запросто читалось на лицах людей зимы, особенно в последние годы.

– Каковы ваши условия? – хрипло спросил командир октябритов, которого Курт называл вчера Мартином.

– Мы не вернёмся к шатрам декабря, – ответил Фрол. – Лагерь останется здесь, на ничьей земле. Через пятнадцать дней, когда сюда придёт декабрь и земля не будет больше ничьей, наступит срок. Если к сроку наши условия окажутся невыполненными, мы умертвим вас.

– Ты так и не сказал, каковы условия.

– Мы предлагаем обменять вас, – Фрол повысил голос. – На оружие. За каждого из вас люди октября дадут двадцать боевых винтовок или тридцать охотничьих ружей, на выбор. И то, и другое с полным комплектом патронов. Мы, в свою очередь, даём слово никогда не применять это оружие против вас.

– Ты просишь слишком многого, декабрит, – выдержав минутную паузу, сказал Мартин. – За каждую винтовку мы платим людям июля по сорок мер зерна. За ружьё июлиты берут тридцать. Октябрьские кочевья никогда не пойдут на сделку. Если мы отдадим вам оружие, то умрём с голоду.

– Не умрёте. На охоту вам хватит. А на войну с нами винтовки больше не понадобятся. Ты ведь слышал меня – наши предводители дают слово, что оружие не обернётся против вас. Это значит, что наши разведчики не станут больше нападать на вас. Ни на ваши заслоны, ни на повозки и фургоны.

– Почему ты думаешь, что в октябре твоему слову поверят?

– Я не думаю, я надеюсь, что поверят. И вам тоже придётся надеяться, что поверят. Потому что другого выхода попросту нет. Вас или обменяют, или вы не будете жить.

Через час толстяку, которого звали Густавом Штольцем, оседлали ездового трирога. Второго, сменного, подвели в поводу. Толстяк с удивительной для его комплекции ловкостью вскочил в седло, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и огрел ездовика по бокам пятками. Животное, мотнув рогатой башкой, тронулось. Штольц ухватил сменного трирога под уздцы и, обернувшись, махнул на прощание рукой. Через минуту он скрылся в окружающем лагерь подлеске.

К полудню распогодилось, небо стало безоблачным, зависший в зените Нце смотрелся начищенной серебряной пуговицей на голубом мундире. Из леса доносилось щебетание ноябрянок, мелких пёстрых пичуг, живущих только в ноябре и перемещающихся вместе с ним. Было ноябрянок великое множество, стайки то и дело взлетали с еловых и сосновых ветвей и тянули на восток.

Снежана направилась к шатру, в котором содержали пленных. Огороженный кольями с натянутыми на них верёвками, он расположился точно по центру лагеря. Трое декабритов с закинутыми за спину винтовками несли сторожевую службу. А точнее, бездельничали, изредка перебрасываясь ленивыми фразами.

– Привет, красавица, – заулыбался при виде Снежаны долговязый рыжий Илья. – Мы тут с ребятами как раз спорим, вернётся тот толстомясый или пробросит своих приятелей и придётся их пристрелить.

– И на что спорите?

– Пока не решили. Будь моя воля, я бы их всех пострелял прямо сейчас. Охота же Фролу кормить этих дармоедов и охранять, чтобы, не дай бог, не сбежали.

Снежана внезапно ощутила злость. Ещё вчера она бы, не думая, согласилась. Однако сегодня мысль расстрелять пленных показалась ей дикой и подлой. Не из-за черноволосого субтильного красавчика же. Изнеженного белоручки с упрямыми глазами. Впрочем, белоручка, наверное, ни при чём: по слухам, октябриты корячились на полях не меньше, чем люди декабря – на охотах, рыбалках и ловлях. Так из-за чего же, получается, она вдруг прониклась нелепым гуманизмом?..

Снежана подняла глаза. Курт Бауэр стоял у входа в шатёр и, закусив губу, смотрел на неё. Поспешно потупился, стоило их взглядам встретиться. Затем вновь вздёрнул голову и опять посмотрел – в глаза, пристально и внимательно. И улыбнулся. Сначала несмело и едва заметно, потом, сверкнув двумя рядами ровных белых зубов, заулыбался уже приязненно, задорно и радостно. А затем, не отводя взгляда и легко ступая по крытой жухлой ноябрьской травой и палыми листьями земле, двинулся к ней.

Снежана внезапно покраснела. Она почувствовала, как жаркая волна прокатилась внизу живота, поднялась по груди, омыла сердце и схлынула, оставив его бьющимся учащённо и гулко, так, что отзывалось в висках.

– Фью, – присвистнул рыжий Илья. – Ты погляди на этого октябрьского жеребчика. Чего лыбишься?! – крикнул он Курту и шагнул вперёд, встав между ним и Снежаной. – Когда с ножом на меня сигал, не лыбился, сволочуга. Не сбей я тебя с копыт, так бы и зарезал, а, октябрьское дерьмо? Тот сопляк, твой дружок, тоже собирался меня зарезать. А потом передумал и лишь визжал, как свинья, издыхая.

Курт остановился, кровь бросилась ему в лицо, улыбка слетела, как не бывало.

– Дерьмо – это ты, – медленно и нарочито спокойно проговорил он. – И такие, как ты. Мы не сделали вам ничего плохого. Ни я, ни Адольф Хайнеке, которого ты вчера зарезал. Ни мой брат, которого такая сволочь, как ты, застрелила в прошлом году. Ни мои родители, которых убили тоже. Ты бандит и вор, ты…

Илья рванул со спины винтовку, на лету передёрнув затвор, вскинул к плечу.

Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Снежана метнулась вперёд, толкнула Илью в предплечье и в следующий миг кулаком снизу вверх подбила ствол. Треснул винтовочный выстрел, предназначенная октябриту пуля ушла в небо.

– Ты, ты… – задыхаясь, выталкивал из себя слова Илья. – Думаешь, я это так оставлю? Я…

Он осёкся. Шумно выдохнул, забросил винтовку за спину и, отмахивая рукой, зашагал прочь.

Снежана повернулась лицом к октябриту. Курт Бауэр даже не шелохнулся, он лишь презрительно кривил губы, да кровь отлила от лица, сделав его матовым.

– Что происходит? – вывернулся из-за полога командирского шатра Фрол. – Что за стрельба?

– Ничего. – Снежана уняла сбившееся дыхание. – Этот октябрит повздорил с Ильёй. Я его забираю.

– Кого? Илью? – Фрол потряс головой. – Куда забираешь? Зачем?

– Твоего Илью черти пускай забирают. Я беру этого октябрита и за него отвечаю. Хоть головой, хоть чем. Будет жить в нашем шатре, в мужской половине, гостем. С Медведем они поладят.

– Ты с ума сошла. Этот октябрит пленный, заложник.

– Фрол, – Снежана усилила голос. – Я не хочу, чтобы завтра утром его нашли мёртвым. Что почти наверняка случится, учитывая нрав твоего рыжего приятеля.

– Отставить. Пленный останется здесь. А с Ильёй я поговорю.

– Со своим Ильёй можешь говорить сколько угодно. И о чём угодно. Этого октябрита я беру под свою руку. Хочешь ты этого или не хочешь. Если моего слова недостаточно, за него поручится Медведь. Всё на этом. Пошли, Курт.

На следующее утро Медведь предложил поохотиться.

– Зимних зверей на этой земле ещё нет, – объяснил он Курту. – Они придут вслед за первыми декабрьскими кочевьями. Так что о шкуре снежного волка или ледяной росомахи и думать забудь. Однако у нас неплохие шансы настрелять зайцев или подбить дикого трирога, а то и кабана.

– Ты что же, приглашаешь меня с собой? – недоверчиво спросил Курт. – И дашь мне ружьё? Не боишься, что я пристрелю тебя и уйду в октябрь?

Медведь раскатисто расхохотался.

– Снежанка, поди сюда, – отсмеявшись, позвал он. – Послушай, что говорит этот парень. Я пригласил его поохотиться на ноябрьскую дичь вместе с нами. А он спрашивает, не опасаюсь ли я, что он меня пристрелит, и, видимо, тебя заодно. И драпанёт к себе в октябрь. Серьёзно так спрашивает. Ну, не умора?

Снежана откинула загораживающий вход в мужскую половину полог.

– Собирайтесь уже, весельчаки, – сказала она сердито. – Другой темы, кроме смертоубийства, не нашли? Ты, кстати, Курт, имел прекрасную возможность нас обоих зарезать ночью и уйти в октябрь или куда пожелаешь. Что ж не воспользовался?

– Простите. – Октябрит покраснел, сдул волосы со лба, затем улыбнулся: – Сказанул, не подумав, спросонья. Так когда мы выходим?

– Другое дело. – Снежана улыбнулась в ответ, серые глаза залучились, на щеках появились ямочки. – Выходим сразу после завтрака. Поднимайтесь. Я, пока вы тут давили подушки, зайчатины нажарила.

Из лагеря вышли, когда Нце уже преодолел половину пути от восточного горизонта к зениту. Лес, поначалу редкий, боровой, хвойный, через короткое время стал смешанным, загустел и потемнел. Гнутые сутулые берёзы пробились между строем лапчатых елей, заплели ветви с облетевшей листвой вокруг стволов пряной сосны. Местность пошла под уклон, белый сухой мох сменился ползунами и папоротниками, те – вересковыми зарослями, а они, в свою очередь, жёсткой болотной травой.

В пути молчали. Медведь грузно топал впереди, Курт в десяти шагах за ним вслед. Несколько раз он оглядывался, у Снежаны сладко ёкало под сердцем и отзывалось внизу живота, когда их взгляды встречались. Это было удивительно и совсем не так, как с Фролом или с другими парнями до него. С ними всё было просто – короткое ухаживание, недвусмысленное объяснение, этакая декларация намерений, а затем запахнутый полог шатра, неуклюжие поцелуи в темноте, торопливые объятия и быстрая, едва ли не физкультурная любовь. Это и любовью-то назвать было трудно – так, походное соитие, частица чужого тепла между вчерашней откочёвкой и завтрашней.

Снежана представила, как бы это произошло у неё с Куртом. По-другому, совсем по-другому, понимала она, закусив губу и глядя ему в спину. Он не стал бы торопиться, и она бы не стала. Он… у Снежаны внезапно закружилась голова, помутилось в глазах и внизу неожиданно стало влажно. Девушка решительно мотнула головой, отгоняя морок. Выругала себя – грубо, грязными, отвратительными словами, чтобы по сердцу, чтобы наотмашь. Не хватало только расчувствоваться, распустить слюни и сопли, да влюбиться в этого задохлика, в октябрита, во врага.

Когда, наконец, почва под ногами влажно, с хлюпаньем и чавканьем, стала пружинить, Медведь сказал, что пришли. Кабанья тропа проходила здесь – по краю болота, спускающегося на севере к проточным ручьям и заводям. По этой тропе на водопой шли матёрые секачи, трусили резвые подсвинки, гнали перед собой выводок поросые самки. Валить непременно следовало вожака, и валить сразу, наповал, чтобы не позволить ему, подраненному, с утроенной от ярости силой настичь и растерзать стрелявшего.

Остаток дня провели в молчании, давая лесной живности привыкнуть к посторонним, исходящим от людей запахам. Впрочем, кабанью тропу обитатели леса предпочитали обходить стороной, лишь дважды вдалеке сиганул через неё рогатый заяц, да пересекла, извиваясь, чёрная с зелёным отливом болотная гадюка.

Кабаны появились под вечер, когда Нце уже наполовину скрылся за горизонтом. Их недаром прозвали волковатыми – наклонив щетинистую, продолговатую башку, выставив широченный покатый лоб и поводя удлинённым сплюснутым носом, будто принюхиваясь, секач споро рысил по тропе во главе стада.

Распластавшийся на куче валежника Медведь подобрался. В пяти шагах слева застыла, уперев ствол в комель корявого пня, Снежана. Справа, из-за развесистого черничного куста, наводил на тропу ружьё октябрит.

Внезапно секач, взрыв передними копытцами землю, остановился и замер. Затем издал хриплый, каркающий рык и попятился. За спиной у него коротко взвизгнула самка.

Медведь досадливо крякнул – вожак почуял людей раньше, чем приблизился на расстояние, пригодное для верного выстрела. Теперь приходилось рассчитывать на удачу.

Два выстрела слились в один. В следующий миг вожак пронзительно заревел и шарахнулся в сторону. Рухнул грудью на землю, но тут же вскочил и, набирая скорость, понёсся вперёд по тропе.

– Стреляй, октябрит! – закричал Медведь, лихорадочно перезаряжая ружьё. – Стреляй же, в бога душу мать!

Кабан был уже в двадцати шагах. Медведь, понимая, что не успевает, рывком вскочил на ноги и вымахнул на тропу. За спиной отчаянно закричала Снежана. Медведь выдернул из-за пояса тесак и присел – сейчас секач с ходу прыгнет ему на грудь, а дальше… Треск выстрела перекрыл крик Снежаны. В следующую секунду ноги у кабана подломились, он с маху сунулся мордой в землю и покатился по ней.

Октябрит, закинув ружьё за спину, не торопясь выбрался на тропу. Подошёл к туше поверженного кабана, носком сапога поддел лобастую башку, заглянул в налитые кровью, остановившиеся зрачки.

– Готов, – сказал он, повернувшись к Медведю. – Хороший кабан, жирный.

– Ты почему не стрелял? – Снежана выскочила на тропу, в два прыжка покрыла разделяющее её с октябритом расстояние и схватила его за грудки: – Почему не стрелял, я спрашиваю?!

– Пусти. – Курт, сделав резкое движение, вырвался, поправил одежду. – У вас что, по-другому охотятся?

– Как это «по-другому»?

Октябрит пожал плечами.

– У нас убивает зверя тот, кто на подстраховке, – пояснил он. – Как правило, самый искусный и меткий охотник, с крепкими нервами и твёрдой рукой. Я думал, вы решили оказать мне честь, поставив страховать. А оно вот, оказывается, как.

Снежана потупилась, затем вскинула голову, посмотрела Курту в глаза.

– Извини, – сказала она тихо. – У тебя что, железные нервы?

– Да какие железные, – октябрит улыбнулся. – Войлочные, как у всех. Но мне приходилось охотиться, много. С Отто, с братом. Отто всегда стоял на подстраховке. – Октябрит запнулся, улыбка слетела с лица. – Пока был жив, – добавил он секунду спустя. – Отто убили год назад. Ваши. В заслоне.

– Ладно, парень. – Медведь враскачку подошёл, положил руку Курту на предплечье. – Я рад, что всё так обошлось. И сожалею об Отто. Так что ж, выходит, что я снова твой должник?

– Нет уж. – Октябрит сделал испуганные глаза, и Снежана прыснула. – Отдавай свои долги кому-нибудь другому. С меня достаточно одной расписки.

Медведь хохотнул, размашисто хлопнул октябрита по плечу и, отвернувшись, подмигнул Снежане.

– Отличный парень, – сказал он по-декабрьски. – Вижу, тебе он нравится, ну ладно, ладно, нечего сверкать тут глазами. Что стоите? – прикрикнул он, перейдя на июльский. – Шкуру снимать кто будет, древний старикан или вы, молодые-здоровые?

На следующий день втроём отправились на болото за клюквой. До заката Нце ползали на коленях по кочкам, перекликаясь и распугивая недовольных вторжением бледных аспидов и чёрно-зелёных гадюк. А на следующее утро отправились на рыбалку, но, отойдя от лагеря на пару километров, Медведь сказал, что устал, что за молодыми ему не угнаться и что вообще рыбачить не любит. Он повернул назад, и Снежана с Куртом остались вдвоём.

Они двинулись на юг, навстречу золотисто-оранжевым лучам Сола. Взбирались на вершины холмов. Спускались в распадки. Затем бежали, взявшись за руки, через покрытые жухлой травой и мёртвыми стеблями сжатых злаков поля. Продирались сквозь лесные завалы в чащобах. И Курт узнавал места, через которые проходил месяц назад, и тринадцать месяцев назад, и двадцать пять. А Снежана узнавала те, через которые проходила она, и тоже год назад, и два, и три года назад, только на месяц позже Курта. А потом был широкий, с мутной водой ручей, и переброшенное через него бревно, и это бревно узнали оба. И Курт вспомнил, как свалился с него, когда ему было всего четырнадцать, а Снежана расхохоталась и призналась, что падала с этого бревна дважды. И там, на берегу ручья, под шалый посвист ноябрьского ветра, октябрит прижал девушку к себе и поцеловал.

Мир качнулся у Снежаны под ногами, зашатался, закрутился и поплыл. Потом полетел. Помчался, унося её с собой. Она упала на снег, и мир содрал с неё одежду и слил воедино с этим черноволосым октябрьским парнем. А потом мир взорвался, и он уронил голову, зарывшись лицом в белизну её волос.

Ноябрь швырял в них порывами злого морозного ветра, но Снежане было не холодно, а потом и вовсе стало жарко. Курт оказался совсем неопытным, и она сначала растерялась, но потом завелась так, что перестала осознавать, где она и что она, с ума сходя от его движений и ласк.

– Я у тебя что, первая? – спросила Снежана, когда они, наконец, выбились из сил.

– Да, – сказал октябрит. – И последняя тоже.

Она не стала уточнять, что он имел в виду, только крепче прижалась к нему, и они пролежали так, обнявшись, ещё с полчаса. Потом Снежана с трудом поднялась, её шатало, и Курт, стоя на коленях, поддержал и помог одеться.

Они двинулись к лагерю, но на полпути октябрит остановился и взял девушку за руку.

– Снежана, – сказал он, – я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она отшатнулась. Она усиленно заставляла себя забыть, пока была с ним. Гнала это от себя. Не желала думать об этом. И вот теперь оно вернулось. И встало между ними, разорвав то, что было, отбросив их друг от друга. Перед Снежаной стоял враг.

– Ты хоть понимаешь, что сказал? – с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, проговорила она. – Ты в своём уме, октябрит?

– Да, – твёрдо ответил он, – в своём. Я заберу тебя. К себе, в октябрь. Бог разделил людей на двенадцать месяцев, он…

– Что? – Снежана опешила. – О чём ты? Какой ещё бог?

И тогда он принялся рассказывать. Снежана слушала и не могла поверить своим ушам. Он попросту ничего не знал. Не знал о мире, в котором живёт. Она в ужас приходила от того, какую жуткую, страшную, отвратительную ахинею вбили ему в голову. Он был не глуп, нет. Он был крайне, абсолютно, патологически невежествен.

– Создатель разделил людей на двенадцать месяцев, – втолковывал Курт. – Избранным, любимым месяцам Он велел жить в лете, прочим – в осени, весне и зиме. Потом люди ноября и марта восстали против Него, и Он уничтожил их месяцы, создав ничьи земли и отделив, таким образом, людей зимы от остальных. С тех пор так и повелось. Мы кочуем против хода Нце на небосводе и за год совершаем Великий Круг, оставаясь в своих месяцах. Люди апреля вспахивают поля. Люди мая сеют, сажают овощи, возделывают фруктовые сады. Сентябриты и октябриты жнут, собирают урожай и отсылают его людям весны и лета в обмен на оружие, одежду и утварь. Вы, люди зимы, рыбачите и промышляете дичь. И лишь три летних месяца не охотятся, не работают на полях и не добывают металлы в рудниках и копях. Они любимы Богом, созданы для высших целей и служат Ему, живя в неге, праздности и богатстве.

– Поразительная, редкостная чушь! – в сердцах бросила Снежана. – Значит, нас, людей зимы, тоже, по-твоему, создал бог?

– Конечно, – подтвердил октябрит. – В милости своей он не обошёлся с вами так, как поступил с ноябритами и мартами. Да, он обрек вас на суровое испытание – вечно жить под тусклым светом Нце среди снегов и льдов. Но он не истребил вас, а позволил совершать Великий Круг так же, как и прочим.

– Курт. – Снежана заглянула октябриту в глаза. – Неужели ты этому веришь? Неужели ты… вы все… Скажи мне, как называется наша планета.

– Что? – переспросил октябрит. – Как называется что?

– Ты и этого не знаешь. Как называется наш мир?

– Боже мой, – сказал Курт. – Как ему называться. Земля, естественно.

Глава 3

Апрель. Франсуа

Дождь начался вечером, шёл всю ночь, а под утро превратился в грозу. Гремело и сверкало так, будто Господь приговорил к расстрелу головное, боевое кочевье раннего апреля.

Запахнувшись в длинный, до пят, плащ, по брови натянув капюшон и упрятав ладони в рукава, командир кочевья, лейтенант Франсуа Мартен откинул полог повозки, выругался и спрыгнул на землю. Был Франсуа высок ростом, мускулист и широк в плечах. Ещё были у него тонкий с горбинкой нос, густые сросшиеся брови и карие глаза на выразительном, породистом, слегка скуластом лице. Больше у Франсуа Мартена ничего существенного не было, если не считать трёх сотен подчинённых ему бездельников и головорезов да полудюжины скаковых лошадей. Всем прочим лейтенанта обеспечивала казна, а излишки легко и быстро уходили на приятельские попойки и кутежи.

Аббат Дюпре ждал лейтенанта у коновязи, мрачный, сутулый, похожий на сложившего крылья нахохлившегося грача.

– Может, отложим до завтра, святой отец? – стараясь вложить в голос побольше почтительности, спросил Франсуа. – А то дождина такой, прости господи, что товар подмочим. Да и ребята станут ворчать и отлынивать.

– Пресечь леность солдат – ваша обязанность, лейтенант Мартен, – сухо сказал аббат. – А что до товаров – Господь даст, не подмокнут. А если даже подмокнут, невелика беда, февралиты не станут привередничать.

– Один день погоды не сделает, – попытался уговорить священника Франсуа. – К тому же мы этот день легко наверстаем на марше. А что до солдат – не стоит их раздражать без нужды, святой отец, характеры у ребят непростые, сами знаете.

Аббат склонил голову и задумался. Характеры у этих головорезов действительно непростые и, попросту говоря, скверные. В ранний апрель стекались бездельники, проходимцы и лодыри, от которых в родных кочевьях сочли за благо избавиться. Так что лейтенант, тоже изрядный плут, выпивоха и выжига, по сути, прав. Однако существовал ещё один фактор.

Скрестив на груди руки, аббат взвесил «за» и «против». Портить отношения с вояками Мартена ему не хотелось. Однако вызвать недовольство доставивших товары июньских снобов хотелось ещё меньше. Дюпре уколол взглядом из-под капюшона щегольскую, запряжённую шестёркой вороных повозку, в которой прибыли июниты. Если кто-нибудь из них доложит в июль, что священник не справляется, этого священника запросто могут взять к ногтю. Лишить сана и отправить горбатиться на посевную, а то и в шахты, забойщиком. А на его место поставить другого, сговорчивого, даром что Богу молиться в апреле желающих хватает.

– Выходим сегодня, – жёстко сказал аббат. – Извольте распорядиться. Во славу Господа нашего.

– Аминь. – Франсуа Мартен повернулся и, разбрызгивая грязь, двинулся к сержантской повозке. – Дюжарден, Коте, Артуаз! – заорал он, приблизившись. – Подъём, черти сонные! Трубить построение, через два часа мы выходим.

Через два часа, впрочем, выйти не удалось. Пока запрягали, пока вытаскивали застрявшие в грязи телеги и брички, пока расталкивали мертвецки пьяного сержанта Дюжардена, времени утекло порядком. На Ремень выбрались за полдень. Дождь не стихал, лил и лил, мешая струи с вязкой суглинистой почвой, прибивая едва народившуюся молодую траву и проникая под плащи, комбинезоны и гимнастёрки.

На Ремне обоз растянулся на милю. Франсуа, нахлёстывая жеребца, гнал его по обочине вдоль неровной вереницы возов, телег и фур, пересчитывал, сбивался, бранился вслух и пересчитывал заново. И брички с зерном, принятой накануне у июнитов по описи, в результате не досчитался. Не успевший протрезветь Дюжарден неумело оправдывался, но по выражению его лупоглазой продувной рожи, по бегающему мутному взгляду Франсуа безошибочно определил, что бричка ночью была угнана, доставлена в соседнее кочевье и обменяна там на самогон.

К вечеру дождь наконец стих. На юге Сол растолкал тучи и теперь выглядывал в просвет круглым оранжево-жёлтым глазом. Франсуа приказал распрягать и, пряча взгляд, путано отчитался перед аббатом Дюпре. Пропажу брички святой отец воспринял с присущим ему стоицизмом – закатил глаза, выматерился по-апрельски и помянул нечистого, после чего отпустил лейтенанта, добавив, что непременно доложит о происшествии в июнь. Мысленно послав аббата до непотребной матери, Франсуа приказал становиться лагерем.

Телеги с добром сбили в кучу на повороте Ремня, провинившийся Дюжарден отправился их невесть от кого охранять, остальные разожгли костры, и сержант Амбуаз, аккомпанируя себе на гармонике, затянул «Прощай, Мари». От костров поднимался дымок, едва заметный в сумерках, и лица сидящих вокруг расплывались в мареве. Расплывался и запах съестного, мешаясь с дымом и духом влажной апрельской земли. Песенка Амбуаза, голоса балагурящих о том и о сём солдат, конское ржание, поскрипывание упряжи – привычный вечерний шум лагеря казался сегодня особенно уютным, всегдашним и незыблемым. Словно всегда было так и будет ещё, будет из года в год и дальше, дальше, уже без Амбуаза, без Дюжардена, без самого Франсуа…

– Я вот думаю, – подсел к Франсуа наголо бритый, вислоусый Антуан Коте. – Какой во всём этом смысл?

– В чём «в этом»? – Лейтенант поворошил веткой поленья в костре.

– Вот смотри. – Коте оглянулся, убедился в отсутствии посторонних ушей и на всякий случай перешёл на шёпот: – Из июня нам гонят зерно, фрукты, одежду, лекарства, так? Всё это идёт в обмен на звериные шкуры и рыбу. Больше у февралитов ничего нет, правильно?

– Правильно. И что с того? – Франсуа сплюнул в костёр.

– Пойдём дальше. Два пункта. Первый – не стань мы менять, зимники довольно быстро околели бы с голоду. И второй – рыба куда ни шло, но кому кроме самих февралитов нужны эти шкуры? В летних месяцах тепло, там их носить не станут. И получается, что от этих зимников одна головная боль, передохни они все, никто бы плакать не стал. А с ними цацкаются, жратву на них переводят, снадобья, тряпки. Раньше и оружие им поставляли, хорошо хоть сейчас одумались. Ты как считаешь, лейтенант, зачем всё это? Ради сотни-другой вонючих шкур?

Франсуа, сам неоднократно задававшийся тем же вопросом, ответа не знал. Проповедям аббата Дюпре о человеколюбии, альтруизме и Божьих заповедях он не верил. Пускай этой чепухой и ахинеей тешатся недоумки, гнущие хребты на пахотах и посевных – человеку, у которого голова на плечах, подавай объяснение поправдоподобней. Значит, нужны шкуры зимних зверей в июле, нужны для чего-то чрезвычайно важного, чего-то, о чём он, Франсуа, не догадывается, потому что не видит общей картины. А видит лишь то, что происходит в его месяце, в апреле, да ещё фрагменты из февраля. На ничьей, мартовской, земле не происходит решительно ничего, поэтому она не в счёт.

– Знаешь что, Антуан, – сказал Франсуа сержанту, – когда вернёмся, подкачусь я, пожалуй, с этим вопросом к июнитам. Спрошу, что такого особо ценного в шкурах. Под первачок спрошу, с уважением, и посмотрим, что мне ответят. Есть у меня среди них пара знакомцев, не дураков выпить на дармовщинку. В общем, парней, с которыми можно делать дела.

Сержант кивнул. Делать дела лейтенант Мартен умел. Это благодаря его оборотистости в кочевье водилась и приличная еда, и выпивка, а иногда из раннего апреля заезжали в гости весёлые и сговорчивые девочки.

Отпустив сержанта, Франсуа расстелил под развесистыми ветвями лапчатой ели спальник, закутался в него, укрылся плащ-палаткой и задумался. Вопросов, ответы на которые он не знал, но хотел бы знать, было множество. Например, что было до того, как две тысячи шестьсот тринадцать лет назад Господь сотворил мир. Ответ на этот вопрос тщательно замалчивался, священники отделывались общим словечком «пустота»: либо скрывали, либо, что скорее всего, не знали сами. Далее: как жили люди тогда, сразу после сотворения? А через тысячу лет? Через две? На эти вопросы ответов также не давалось, их заменяла фраза «так было испокон». Как именно было испокон, впрочем, не объяснялось. Равно как не существовало объяснений множеству вопросов не столь глобальных. К примеру, откуда берётся оружие и патроны к нему, одежда, домашняя и церковная утварь, детские книжки с картинками – другими словами, всё, поставляемое в апрель из летних месяцев. Согласно заповедям Божьим люди лета не трудятся и не воюют, а заняты исключительно восславлением Господа. Тогда где же и кто же производит все эти предметы? И, главное, как?

Взять хотя бы кольцо, доставшееся Франсуа от матери и передающееся мужчинами их рода возлюбленным, а потом, когда те становились жёнами, старшим сыновьям в день совершеннолетия. Кольцо было массивным, сработанным из тяжёлого жёлтого металла, с врезанным в него белым граненым камнем. Франсуа носил кольцо на безымянном пальце левой руки, камнем вниз, иначе свет, им отражённый, запросто слепил глаза. Однажды Джим Меллон, парень из июня, который к Франсуа вроде бы благоволил, предлагал десяток ездовых лошадей и две скаковые в обмен на кольцо. А ещё намекал, что вдобавок, возможно, удастся выхлопотать персональное позволение на переселение в лето. Франсуа тогда отказался, хотя позже не раз сожалел об этом. Однако было в нём нечто, не позволившее расстаться с кольцом, это нечто Франсуа полагал за слабость и совершенно неуместную для человека его рода занятий романтичность. Откуда взялось кольцо, кто его сработал и из какого металла, было неизвестно. Также неизвестным оставалось, как оно попало в семью Мартен – об этом не знали ни родители Франсуа, ни родители их родителей. Оставалось предположить, что так же, как и всё прочее – испокон.

Далее, продолжил размышления Франсуа, как получилось, что живность, населяющая их мир, подчиняется заповедям Божьим только отчасти. Да, зимние звери кочуют так же, как и люди, перелётные птицы исправно тянут себе на восток. Апрельник, бестолковая водяная крыса, исправно сплавляется по ручьям, оставаясь в своём месяце, в позднем марте апрельника почти не увидишь. Говорят, и в других месяцах есть подобная живность, где земноводные, где грызуны, где птицы. Но вот если взять, к примеру, зайцев… Рогатые твари явно никуда не перемещаются и не спешат, а живут себе спокойно во всех месяцах, роют норы, выводят потомство, спариваются. Так же, как волковатые кабаны, клыкомордые бобры, лысые когтеносцы, травяные коты, бледные аспиды. Получается, что Господь, наделив мир законами и порядком, о некоторых его обитателях позабыл. Или сделал для них исключение. Вопрос – почему.

Франсуа ещё долго не мог заснуть и, ворочаясь в спальном мешке, размышлял. Крамольная мысль, та, которую он гнал от себя и которой страшился, всё чаще и чаще приходила ему в голову. В этот раз лейтенант, стиснув зубы, додумал её до конца. Если предположить, что Бога нет… Франсуа содрогнулся от чудовищности подобной ереси, но усилием воли заставил себя тянуть мысли дальше. Так вот, если предположить, что никакого Бога нет, то, получается, священники попросту врут. И то, что происходит вокруг – вовсе не промысел Божий, а следствие чьей-то деловой и, прямо скажем, недоброй воли. Тогда выходит, что этот «кто-то», запустив раз кочевья по Великому Кругу, привёл мир в движение, а теперь сидит где-то и пожинает плоды. А остальные, получается, пляшут под его дудку. И ещё получается, что ноябриты и марты, те, кого Господь, а на самом деле тот умник, покарал, знали о нём нечто такое, что привело к их истреблению.

Стоп, осадил себя Франсуа. А были ли они, ноябриты и марты? Если да, то куда же, например, подевались их языки? Всего языков десять, по количеству заселённых месяцев, и люди каждого из них знают хотя бы несколько слов из соседских. Сам Франсуа неплохо понимает майский и может объясниться с людьми февраля. Как же вышло, что из мартовского языка не осталось ни слова?

Заснул лейтенант уже под утро, и снился ему горбатый уродливый карлик, с нехорошей ухмылкой вращающий ручку заводного волчка.

Следующие две недели двигались маршевым ходом, с каждым днём отдаляясь от апрельских кочевий и углубляясь в землю марта. Диск Сола незаметно, по дюйму, опускался к южному горизонту, и каждая новая ночь была ненамного, но темнее предыдущей. Только путь Нце по небосводу оставался неизменным – он ежедневно исправно всходил на востоке и так же исправно закатывался на западе, разделяя сутки на две равные половины.

Постепенно похолодало. Исчезла молодая трава, по утрам землю подмораживало тонким хрупким ледком, вскоре после восхода Нце стаивающим. Рядовому Моншери выпала удача – удалось подстрелить дикого трирога, животное зимнее, сплошь заросшее шерстью, с тремя серпообразными, витыми, загнутыми назад рогами. В март трироги забредали редко, а в апрель и вовсе никогда. Людям зимы их удалось приручить, и поговаривали, что выжить в зиме удаётся во многом именно поэтому. Мяса трирога отряду хватило на двое суток, так что сэкономивший на консервах аббат Дюпре перед строем благословил Моншери и объявил ему благодарность.

Вечерами и на дневных привалах аббат не забывал читать проповеди. О том, как Бог создал мир и дал ему свет, расположив на южной части небосвода горячий и светлый диск Сола. О том, как запустил вокруг мира тускло-серебристый холодный Нце. Как покрыл мир водой и сотворил морских тварей и рыб. Рассёк воду полосой суши и поместил на неё тварей земных, а за ними и человека, созданного по образу и подобию своему. И, наконец, разделил род человеческий на двенадцать колен и повелел каждому жить в своём месяце и трудиться во благо Его и тех избранных, которых возлюбил Он.

Франсуа вполуха слушал аббата и исподтишка, невзначай, бросал взгляды на лица солдат. Воодушевления на них он не заметил. Каждый переваривал эту жвачку в сотый, в тысячный раз, она давно набила оскомину, стала привычной и неизбежной, как утреннее построение. Отторжения на лицах, впрочем, лейтенант не заметил тоже. Скрывать чувства его братия была не обучена, на продувных разбойничьих рожах явственно отражались и радость со злостью, и приязнь с ненавистью. Похоже, ересь приходит в голову ему одному, думал Франсуа, что, впрочем, неудивительно – он умнее любого здесь и, возможно, всех вместе взятых.

На восемнадцатый день похода высланная вперёд разведка, вернувшись, сообщила, что видела отблески костров. Это означало, что февралиты близко, и теперь предстояло держать ухо востро. Торговля торговлей, а приятельских чувств друг к другу поздний февраль с ранним апрелем не питали. Если угодить в засаду, вполне можно остаться и без товара, и без лихих голов. Франсуа отдал приказ о переходе на военное положение, потом приказал разбить лагерь и выставить выдвижные посты.

Парламентёры прибыли на следующее утро. Закинув за плечо шест с примотанным к нему белым полотнищем, по Ремню, ступая уверенно и твёрдо, шагал седой белобородый старик. По обочинам, отставая на несколько ярдов, шли ещё двое.

– Артуаз, Коте, за мной. – Франсуа не стал утруждать себя сооружением белого флага. Закинув на шею походную простыню, он вымахнул на дорогу и в сопровождении сержантов двинулся навстречу гостям.

По мере приближения Франсуа разглядывал февралитов. Старика он узнал сразу – Конрад Линдстрем, предводитель тылового февральского кочевья. Боевого, так же, как и головное апрельское, поэтому с Конрадом были они, можно сказать, коллегами.

Высокого плечистого парня по левую руку от Линдстрема Франсуа знал также. Его звали Бьёрн Йохансон, по слухам, был он снайпером и человеком лихим и бесстрашным. Лейтенант перевёл взгляд направо и едва не сбился с шага. По обочине лёгкой, пружинистой походкой двигалась девушка. И дело было даже не в том, что февралиты послали парламентёром девушку – зимних красавиц на торгах Франсуа видел немало. А в том, что…

Франсуа шагнул вперёд раз, другой и замер на месте, за его спиной застыли оба сержанта. Он не мог оторвать взгляда от лица девушки, чувствовал, что краснеет, ощущал себя полным дураком, неуклюжим и неотёсанным солдафоном. Девушка была… Франсуа мотнул головой, откашлялся и взял себя в руки. Ну да, красивая, заставил он себя думать о февралитке отстранённо. Тоненькая, изящная, русоволосая, не то что краснощёкие и пышнозадые, кровь с молоком, апрельские пейзанки. Хотя… что с того, мало ли на свете русоволосых худышек.

Пауза затягивалась, один из сержантов за спиной хмыкнул. Идиот, выругал себя Франсуа. Тоже мне, любовь с первого взгляда, не хватало только, чтобы солдаты за глаза над ним посмеивались.

Лейтенант вновь двинулся вперёд и в пяти шагах от старика остановился.

– Франсуа Мартен, – представился он по-июльски, как того требовал воинский этикет. – Это Антуан Коте и Рене Артуаз.

– Меня ты знаешь, – проворчал старик, мишуру и церемонии он не жаловал. – Бьёрна, сдаётся мне, тоже. Девушку зовут Хетта Йохансон. Давай к делу, Мартен.

Хетта Йохансон, повторил про себя Франсуа и вдруг почувствовал, как нехорошо и слякотно сделалось на душе. Фамилия такая же, как у Бьёрна. Выходит, жена. Он бросил быстрый взгляд на лица обоих, и в следующий момент от сердца отлегло. Не жена, сестра, понял Франсуа – парень и девушка были похожи. Одинаковые карие глаза, тонкие, слегка вздёрнутые носы, ямочки на подбородках. Какое тебе дело до их отношений, выругал себя лейтенант. Сестра, жена, да хоть двоюродная бабка, тебе-то какая разница.

Следующие полчаса ушли на подробное обсуждение предстоящих торгов. Оговорили время открытия, продолжительность и количество купцов с обеих сторон. Перечисление деталей отвлекло Франсуа, но стоило парламентёрам распрощаться и двинуться по Ремню на восток, его мысли вернулись к девушке. Франсуа молча стоял и смотрел ей в спину, пока февралиты не скрылись за поворотом. Очнулся он, лишь когда Антуан Коте с силой хлопнул по плечу, выводя из оцепенения.

Торги открыли тем же вечером. Четыре волокуши на полозьях, запряжённые могучими одомашненными трирогами, вывернулись из-за поворота Ремня. Пройдя сотню ярдов, встали. Возчики спрыгнули с дышел, принялись расшпиливать.

Франсуа махнул рукой. Телеги и брички с товаром потянулись навстречу волокушам февраля. Аббат Дюпре, держа коня в поводу, шагал вровень с головной бричкой. Франсуа двигался за ним следом.

На первых февральских волокушах была рыба. Копчённая на кострах, засоленная, замаринованная, завяленная…

– Пять связок горбатого нырка, – нудным голосом перечислял лохматый востроносый февралит в заношенной кацавейке. – Четырнадцать посолов морской собаки, одиннадцать – лупоглазого большерота, двадцать шесть – шершавой камбалы.

Аббат Дюпре скрупулёзно записывал перечень в извлечённый из походного планшета блокнот. Когда вернутся в апрель, опись вместе с выменянным товаром надлежит передать июнитам, под расписку.

Франсуа, стоя от аббата по левую руку и скрестив на груди руки, вглядывался в мартовский лес. Где-то там, в зарослях кустарника, за корягами, в укрытиях между стволами, таились февральские снайперы. Кто знает, сколько февралитов сейчас упираются взглядом ему в лоб через прорезь прицела. Впрочем, их не больше, чем схоронившихся в укрытиях апрельских солдат, взявших на мушку февральских купцов. Безопасность торгов, как обычно, обеспечивали стволами. Тотальное человеколюбие, в точности, как завещал Создатель. Возможно, и та девушка, Хетта, сейчас вдавила приклад в плечо и человеколюбиво целит зрачком ствола лейтенанту в гортань. При воспоминании о девушке, даже таком вот, брутальном, у Франсуа ворохнулось под сердцем. Девушка была точно такая, что грезилась ему по ночам, под качку переваливающейся через ухабы повозки и перезвон бубенцов с конских сбруй.

Рыба ушла в обмен на зерно, картофель и яблоки. Гружённые обменянным товаром волокуши потащились на восток, телеги покатились на запад. Через час и те, и другие сменились на новые.

Торги продолжались до заката Нце и возобновились на следующее утро, с его восходом. К полудню рыба у февралитов закончилась, появились первые волокуши со шкурами. Аббат Дюпре, до сих пор лениво позёвывавший от рутинной скуки, взбодрился, стал глядеть веселее и властно покрикивать на солдат, чтоб не мешкали.

Франсуа, всё так же скрестив на груди руки, равнодушно смотрел на переливающуюся чёрным, рыжим, серебристым и голубоватым пушнину.

– Снежный волк, ледяная росомаха, лазурный барсук, крапчатый горностай, – расхваливал шкуры февральский купец, растягивая их руками, поглаживая и взъерошивая мех.

– За росомаху на выбор мешок зерна, комплект фарфоровой посуды или две упаковки с пилюлями, – строго объявил аббат Дюпре. – За волка полмешка зерна, полкомплекта посуды или одну упаковку.

– Побойся своего бога, священник. – Высокий статный февралит шагнул вперёд. – Пять лет назад за росомаху ты давал четыре мешка пшеницы. Год назад – два с половиной. В прошлый раз – два. Ты, видно, хочешь, чтобы люди зимы перемёрли с голоду или загнулись от цинги? Пользуешься тем, что ты единственный покупатель? А как же твой бог, а, святоша? Который велел возлюбить ближнего своего.

– Господь говорит со мной устами избранных своих сыновей, – проговорил Аббат Дюпре безразлично. – Не я назначаю стартовую цену – её спускают мне из летних месяцев. Я лишь покорный слуга избранных и орудие в их руках, а значит, в руках Божьих.

– Я в этом не сомневался, – февралит усмехнулся презрительно. – Слуга избранных, говоришь? Ты попросту чёрная тряпичная кукла. Вы все куклы, штафирки, которыми вертят, как пожелают. Я бы не стал жить, окажись на твоём месте – не стал бы потому, что так жить постыдно. Я бы…

– Довольно! – Аббат Дюпре вскинул руку. – Ты либо принимаешь мою цену, либо я данной мне властью прекращаю торги.

– Дрянь, – сказал февралит брезгливо. – Какая же всё-таки дрянь. Да не ты, не переживай, слуга божий, ты всего лишь мелкая сошка, никто, говорящий ценник. Так же, как этот вот служака, – февралит кивнул на Франсуа. – Тебе велят снижать цены – ты снижаешь, ему стрелять и резать – он стреляет и режет. Ладно, торговаться, как я понимаю, бессмысленно?

– Верно понимаешь, – Дюпре кивнул. – Цены на пушнину твёрдые.

– Разгружайте, – обернувшись к волокушам, крикнул своим февралит. – Пускай подавятся.

С этого момента торги пошли быстрее. Волокуши одну за другой подтаскивали, угрюмо разгружали, не считая, сваливали на них выменянный товар, разворачивали и угоняли прочь. Вскоре Франсуа устал от людского мельтешения, от душного кровавого запаха недублёной кожи, от неизменного выражения брезгливости напополам со злостью на лицах людей зимы. Хотелось выпить, надраться так, чтобы вдрабадан, чтобы в хлам, так, чтобы перестать думать о том, что он участвует в жестокой и дурной постановке.

Франсуа взглянул на аббата Дюпре, тот, высунув от усердия язык, прилежно писал в блокнот.

– Заканчивайте без меня, – категорично заявил лейтенант. – Пойду, не по себе мне.

Не слушая возражений слуги Божьего, он обогнул телегу с наваленными на неё тюками с тряпьём и двинулся поперёк Ремня к лесу. Он уже готовился махнуть с обочины в придорожный кустарник, когда внезапно услышал за спиной девичий голос. Франсуа резко обернулся – Хетта Йохансон, подбоченившись, что-то выговаривала аббату. Лейтенант скорым шагом заспешил к ним, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

– …даже не думайте, что я стану щадить ваши так называемые чувства! – кричала Хетта в лицо священнику. – Вы, прикрываясь вашим богом, вашим идолом, которого нет и никогда не было, обрекаете невинных людей на смерть. У нас в кочевье второй год не родятся дети. У нас приходит в негодность оружие. У нас кончаются патроны. У нас болезни, хвори, того и гляди, начнутся эпидемии, у нас…

Хетта внезапно осеклась. В следующий момент слёзы брызнули у неё из глаз и потекли по щекам. Священник, не меняясь в лице, безучастно глядел на февралитку. Франсуа подскочил, оттолкнул аббата, встал между ним и девушкой. На секунду их взгляды встретились, и лейтенанта ожгло болью и ненавистью.

– Пойдём, Хетта, – Бьёрн Йохансон ухватил сестру за предплечье, потянул за собой. – Что толку метать бисер перед апрельскими свиньями.

– Постой! – неожиданно крикнул Франсуа и шагнул вслед. Февралит обернулся, презрительно скривил губы. – Подожди. – Лейтенант вдруг отчётливо понял: от того, как он сейчас поступит, будет зависеть что-то чрезвычайно важное, что-то такое, что может изменить всю его жизнь, и не только его. Он не знал, что именно это «что-то», не представлял и не ведал.

Три человека, замерев, разглядывали друг друга. За спиной неразборчиво бормотал аббат Дюпре. Решение пришло внезапно, Франсуа сам не знал, как и откуда. Он сорвал с пальца кольцо, то самое, фамильное, от матери. И, сделав последний разделяющий его с февралитами шаг, протянул девушке. Белый прозрачный камень, поймав луч Нце, брызнул всполохом света.

Снизу вверх заглядывая лейтенанту в глаза, Хетта робко протянула руку. Кольцо скользнуло в её ладонь. Хетта опустила глаза и несколько секунд заворожённо смотрела на него. Затем вновь подняла взгляд. Боли и ненависти в нём больше не было. А было нечто такое, от чего у Франсуа вдруг перехватило дыхание и заколотило в груди.

Медленно, очень медленно, Бьёрн отступил назад. Обхватил девушку за плечи. И едва заметно кивнул. Франсуа кивнул в ответ. Февралит, всё так же обнимая сестру за плечи, повернулся спиной и повлёк её прочь.

Глава 4

Ноябрь. Курт

Курт слушал, что говорила ему Снежана, и не слышал. Слова, каждое само по себе, были знакомы и понятны. Слова складывались во фразы, и всякая в отдельности была понятна тоже. Но не вместе. Собранные вместе, фразы удирали от Курта, ускользали, отторгались не желающим принимать их сознанием. Он оглядывался, пытаясь уцепиться за что-то понятное, ясное, прочное. Поваленный ствол дерева, на котором сидела Снежана, подшёрсток жухлой травы, красно-бурая палая листва, раздвоенная пряная сосна знакомых очертаний… Вот они, привычные и с детства знакомые кусочки жизни – на прежнем месте.

– Наша планета, наш мир – не Земля, – ровным размеренным голосом проговаривала фразы Снежана. – Слово «Земля» – наверняка безграмотный перевод ваших священников, видать, им так удобнее было перетолковать древний эпос. Наш мир называется Террой, и это не та планета, на которой жили наши предки. Здесь схожие с исконной Землёй сила тяжести и состав атмосферы. Но всё остальное разное. У этой планеты два светила – дальнее, дневной Сол, и ближнее, ночной Нце. Планета вращается вокруг Сола, а Нце вращается вокруг неё. Неужели вас ничему этому не учили?

– В школах октября не учат ереси, – заносчиво ответил Курт. – А то, что ты говоришь – ересь.

– Значит, астрономия – это ересь, – в до сих пор ровном голосе Снежаны появился сарказм. – Фенология, надо понимать, тоже. И времена года, по-твоему, меняются по божьему велению, не так ли?

Курт подтвердил, что именно так.

– Разумеется, как же иначе, – сказала Снежана с издёвкой. – То, что Терра вращается вокруг собственной оси, есть, я догадываюсь, ересь в квадрате. А то, что в отличие от исконной Земли полный оборот совершается не за день, а за год – в кубе. И, разумеется, в ваших школах ничему этому не учат. Так?

Снежана замолчала. Курт, потупившись, молчал тоже. Он не понимал. Не мог, не хотел понять. Он знал арифметику, которую преподавал пастор Клюге, и начальную математику, которой учил проведший в кочевье два года августит со странным именем Профессор. В квадрате означало умножение числа на себя. В кубе – такое же умножение, но проделанное дважды. Однако как можно умножить на себя ересь?..

– Ладно, – сказала Снежана примирительно. – Позволь, я преподам тебе урок. Всего один, по истории. Постарайся дослушать и отнестись непредвзято. Но прежде ответь: какой, по-твоему, сейчас год?

– Почему «по-моему»? – смущённо переспросил Курт. – Год один для всех – две тысячи шестьсот тринадцатый от дня сотворения.

– Да, как же, – язвительно проговорила Снежана. – Со дня сотворения невесть чего. Две тысячи шестьсот тринадцатый год сейчас на исконной Земле, и отсчитывают его вовсе не от сотворения, которого никогда не было, а от рождества человека по имени Иисус Христос, которого некоторые народы почитают сыном божьим.

– Что значит «некоторые народы»? Жители определённых месяцев?

– Народы означает народы. Ты на каком языке со мной говоришь?

Курт пожал плечами.

– На июльском, – сказал он. – Я ведь не знаю декабрьского, а ты не говоришь на языке октября.

– «Не знаешь, не говоришь», – передразнила Снежана. – «На июльском». Язык, на котором мы общаемся, называется английским. Мой язык – русским, а твой – немецким, неужели ты не знаешь даже истории собственного народа? Ты ведь немец, Курт. Вдумайся, не позор ли для немца не знать историю Германии?

– Не понимаю, о чём ты говоришь. Что значит «немец»?

– Это твоя национальность, Курт. И твоего отца. И матери. И твоих предков. Германия – это страна, в которой немцы жили. Не на Терре, а на той, изначальной Земле, их родине. Что, опять не понимаешь?

– Нет.

– Сейчас поймёшь. Поверишь ли вот только, не знаю. Думаю, вряд ли. Ладно… Истории этой планеты всего лишь сто пятьдесят местных лет. Столько прошло с тех пор, когда здесь высадились поселенцы. Большая партия, десятки тысяч человек. Они начали обживать Терру, но потом произошёл конфликт, и те, в чьих руках было оружие, захватили власть и подавили сопротивление. Они создали учение о боге и двенадцати месяцах. Слепили вместе Ветхий и Новый Заветы, перекроили их, переврали и приспособили под себя. Они же придумали Великий Круг. На этой планете единственный материк, он опоясывает её с востока на запад и омывается с обеих сторон океанами. За год планета оборачивается вокруг своей оси, каждая её точка, кроме полюсов, совершает круг. И мы, потомки тех, первых поселенцев, обречены по кругу ходить. С той же скоростью, с какой оборачивается планета и меняются времена года. Нас превратили в кочевников, Курт, в цыган, в бездомных в буквальном смысле этого слова. Разделили по национальному признаку, и тех, которые покорились, выставили в весну и в осень и заставили работать. Нас, непокорных, вышвырнули в вечную зиму. С запада нас преследуют, давят люди апреля, с востока – подпираете вы, октябриты. И тем, и другим летние месяцы поставляют оружие. Видимо, они торгуют с другими мирами, и звёздные корабли приземляются у тех, которым есть что предложить. А у нас нет оружия, Курт, только то, что удалось захватить в бою у вас или выменять у апрелитов на звериные шкуры. У нас нехватка пищи и витаминов. У нас цинга. У нас…

– Это неправда! – закричал Курт. – Этого не может быть. Тебя одурачили, ваши священники, они…

– У нас нет священников, – прервала Снежана. – Зато сохранились историки. Медведь, мой приёмный отец, один из них, он учил меня так же, как многих моих сверстников. Мы проигрываем борьбу за существование, Курт, нас становится меньше и меньше. Мы гибнем на охотах и ловлях, мрём от болезней и ран, у нас почти не осталось врачей, а те, что остались, давно деградировали. Рождаемость с каждым годом падает. Дети всё чаще и чаще появляются на свет нежизнеспособными, многие болеют, умирают в младенчестве. Через десять лет, если ничего не изменится, нас не станет. У нас лишь одна надежда – остановиться, прекратить, прервать бесконечную гонку по кругу. Поэтому мы дальше не пойдём, Курт. Мы встанем в феврале, дождёмся марта и с оружием в руках встретим людей апреля.

Курт не помнил, как дотащился до лагеря. То, что он услышал, было невозможно, немыслимо. Это было чудовищно. Этого попросту не могло быть.

Он недвижимо, опустив голову и закрыв руками лицо, просидел в шатре до вечера. Медведь пару раз пытался завести разговор, Курт не отвечал. Потом Медведь ушёл, а явившись вновь, рывком оторвал Курта от земли и выволок из шатра наружу.

Было морозно, северный ветер кашлял из леса надсадными порывами, будто страдал одышкой.

– Уходи, октябрит, – сказал Медведь. – Забирай Снежану и уходи. Я отвязал пару ездовых трирогов, отогнал их вон в тот перелесок и подседлал. Утром скажу Фролу, что ты их угнал и похитил девушку. Давай, парень, не теряй времени, уходите прямо сейчас.

– Она не пойдёт со мной, – сказал Курт.

– Пойдёт. Я прикажу, она не посмеет ослушаться – я вырастил её и воспитал, кроме меня у неё никого не осталось. Ты – хороший парень, правильный, ты её вытащишь. Мы здесь все смертники независимо от того, вернётся твой друг с оружием или нет. Хотя мне изначально было ясно, что не вернётся.

– Тогда не пойду я, Медведь, – проговорил Курт. – Не пойду, даже если ты её уговоришь. Ты бы поступил так же на моём месте. Ты не ушёл бы, зная, что твоих друзей и сородичей через несколько дней казнят. Так и передай ей. Жить в вашем шатре больше не стану. Спасибо тебе за гостеприимство. И вообще за всё.

Курт повернулся и зашагал к центру лагеря, туда, где в общем шатре содержали пленных.

Медведь, теребя бороду, исподлобья глядел ему в спину. Утром он разыскал рыжего Илью и отвёл в сторону.

– Я слыхал, у тебя были проблемы с одним из пленных? – спросил Медведь. – С тем, который потом несколько дней гостил у меня.

– Проблемы не у меня с ним, а у него со мной, – усмехнулся Илья. – Точнее, одна проблема. В том, что я проживу ещё какое-то время, а он – нет. И если его через неделю не шлёпнут, то я об этом позабочусь.

– Слушай меня внимательно, – спокойно сказал Медведь. – Шлёпнут пленных или не шлёпнут, не твоего ума дело. Но если не шлёпнут и с парнем по твоей вине что-то случится, ты переживёшь его на сутки, не больше. Ты понял?

Кровь бросилась рыжему в лицо, кулаки непроизвольно сжались. Он тяжело задышал, но смолчал.

– Ну, и прекрасно, – Медведь хохотнул и приятельски хлопнул Илью по плечу. – Я был уверен, что мы поладим.

На следующее утро выпал снег – Курт видел его впервые в жизни. Белый до боли, похожий на пух, он покрывал землю, деревья, шатры и палатки, придавая всему ненастоящий, игрушечный вид. Будто нутро детской куклы, подумалось Курту. К полудню снег стаял, но под вечер пошёл опять и укутал белым одеялом лагерь. До появления головных декабрьских кочевий оставалась всего неделя, а на день раньше истекал назначенный пленным срок.

– Ну, как было в гостях? – подсел к Курту Мартин Бреме. – Не обижали?

– Не обижали.

– Что ж выгнали? Или сам ушёл?

Курт не ответил. Воспоминания о том, что произошло днём раньше, и о том, что в тот же день было сказано, терзали его, мучили не позволяющей думать головной болью и стесняли дыхание в груди.

– Скажи, Мартин, – неуверенно начал Курт. – Люди зимы согрешили перед Господом, и он назначил им наказание, так? Однако в чём именно они согрешили, в заповедях не говорится. Ты как считаешь, почему?

– Нашёл пастора. – Железный Мартин пожал плечами. – Откуда мне знать. Да и какая разница, почему и как?

– Мне кажется, есть разница. Я думаю, что Господь… – Курт замолчал.

– Ну, продолжай. Что Господь?

– Я думаю, он ошибся.

Мартин крякнул.

– Когда и если вернёмся, – сказал он, – я попрошу пастора Клюге тобой заняться. Ему и расскажешь об этом. А мне не стоит, парень.

Остаток дня прошёл мучительно. Слова Снежаны «они создали учение о боге и двенадцати месяцах. Слепили вместе Ветхий и Новый Заветы, перекроили их, переврали и приспособили под себя» не шли из головы. И не шла из головы она сама. Длинные светло-русые волосы, ямочки на щеках, тугое шелковистое тело, высокая грудь. И ещё сбитое дыхание, запрокинутое лицо, обнимающие его руки, распахнутые, сжимающие его бёдра ноги. К вечеру Курт уже не верил, что всё это было на самом деле, а не пригрезилось, как бывало, когда в его сон являлась Бланка из раннего сентября.

Он промучился, не сомкнув глаз, всю ночь. К утру провалился, наконец, в сон, но не проспал, наверное, и часа – очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс за плечо.

– Вставай уже, парень, – монотонно бубнили над ухом. – Там тебя спрашивают.

– Кто спрашивает? – Курт рывком поднялся, опёршись на руки, сел. В глазах мутилось, тощее усатое лицо Фрица Коха расплывалось в душной темноте шатра, смазывалось, щерилось, будто морда раздавленной крысы. – Кто меня спрашивает? – повторил Курт и почувствовал, как сердце вдруг, словно приготовившись к прыжку с места, замерло. А потом, оттолкнувшись от рёбер, с маху бросило себя на грудину.

– Девица спрашивает, – забормотал Кох. – Здоровенная такая, белобрысая, злющая как…

Курт недослушал, поэтому остался в неведении, как именно злюща Снежана. Оттолкнув Коха, он вскочил и ринулся на выход. Девушка ждала его у огораживающей шатёр изгороди из натянутых на колья верёвок. Посмотрела Курту в лицо и немедленно отвела взгляд.

Он шёл к ней, оскальзываясь на снегу, и не знал, как удаётся сохранить равновесие, потому что сердце наносило гулкие увесистые удары изнутри и норовило сбить с ног, а сами ноги не слушались, подламывались в коленях и не желали держать. Он брёл с опущенной головой и добирался до изгороди долго, очень долго, а когда, наконец, добрался, вцепился в ближайший вбитый в землю кол, чтобы не свалиться, и поднял взгляд.

С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, не двигаясь, не мигая и, наверное, не дыша. Потом Снежана сделала шаг вперёд, Курт, оторвавшись от спасительного кола, шагнул навстречу. Миг спустя он прижимал её к себе, и мир закачался вдруг у него под ногами. А ещё через миг их губы встретились.

Кто-то из декабритов, хакнув, выругался за спиной, кто-то другой присвистнул, они не обратили внимания – посторонние звуки для них перестали существовать. А потом Снежана, ухватив Курта за руку, потянула его к лесу.

И мир плыл у них под ногами, и раскачивался, и кренился, и наваливался на них жаркими отчаянными валами, и захлёстывал их этими валами с головой. Мир кричал их голосами, сжимал в объятиях их руками, и их телами делал из двух одно. А ещё мир взрывался в них и, ненадолго перестав качаться и крениться, отпускал, но потом вновь начинал плыть, и подхватывал их, и на волнах уносил за собой.

– Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, – сказала Снежана, когда мир, наконец, взялся за ум и перестал вести себя неадекватно.

– Много их было? – Курта это «ни с кем» резануло по сердцу. – Ну, которых…

– Немного. За три года четверо. Мне ведь уже двадцать два, милый, я взрослая девочка. Но сейчас мне кажется, что не было никого. И ничего.

– Ничего и не было, – твёрдо сказал Курт. – Только мы с тобой. Ты… – Он осёкся.

– Что «я»? Договаривай.

– Позавчера Медведь говорил со мной. Он велел нам с тобой уходить в октябрь. Обоим. Сказал, что ты не ослушаешься его.

– Медведь ошибся. Есть вещи, в которых он надо мной не властен. Только я не вижу смысла это обсуждать. Хотя бы потому, что ты отказался.

– Отказался. Но если случится так, что… Если вернётся Густав Штольц. С оружием. И нас отпустят. Ты пойдёшь со мной?

Снежана отстранилась. Долго и пристально глядела Курту в глаза, затем сказала:

– Я не пойду. Во-первых, из тех же причин, что и ты – не оставлю своих умирать. Во-вторых, что я буду делать там, в октябре? Молиться несуществующему идолу, которым вас дурачат июльские ловкачи?

– Не говори так, прошу тебя. Ты заблуждаешься, вы все заблуждаетесь. Бог есть, Он создал всё живое на Земле… Хорошо, пусть будет на Терре. Он дал людям законы, поступив с ними по разумению своему. Только с вами…

– Что «с нами»? – Снежана хмыкнула.

– С вами Он поступил несправедливо.

Следующие три дня они уходили в лес каждое утро. Соединялись и не могли оторваться друг от друга. Они больше не разговаривали ни о Боге, ни о спасительном бегстве в октябрь. Они лишь наслаждались каждой проведённой вместе минутой, каждым мгновением, и отказывались думать о том, что будет дальше.

А оно, это «дальше», приближалось неумолимо и неминуемо. Сол уже на три четверти скрылся за южным горизонтом, через два дня, с приходом декабря, ему предстояло закатиться за него полностью. А Густав Штольц так и не вернулся.

Не вернулся он и когда настал срок. Поутру пленных вывели и выстроили на опушке. Кромка леса чернела резными зубьями на светлеющем небе. Снег белел равнодушно и торжественно. Конвойные декабриты молчали.

– Попрощаемся, парни, – спокойно сказал Железный Мартин. – Я горжусь, что мне выпала честь командовать вами. Умрём достойно, братья.

Курт, поддерживая под локоть ослабевшего Фрица Коха, смотрел на окруживших их декабритов. Ни Медведя, ни Снежаны среди них не было. Курт задумался, хотел бы он увидеть её ещё раз, перед смертью, но не успел решить, да или нет.

– Уходите, – сказал высокий плечистый командир декабритов, которого звали Фролом. – Мы отпускаем вас. Передайте своим: набегов на кочевья октября больше не будет. Так что можете без опаски горбатиться на своих полях и молиться, кому вы там молитесь. Оружие мы вам не отдадим, не обессудьте. Всё, теперь уходите. Пошли, ребята, – бросил он, отвернувшись. – Затея с ними была неудачная, признаю. Не думал, что эти горе-вояки так легко бросают своих. Зря не думал. Пошли.

Следующие полдня Курт, механически переставляя ноги, плёлся в арьергарде уцелевшего заслона на восток. Когда Нце оказался в зените, он остановился. Привалившись спиной к стволу пряной сосны, долго смотрел остальным вслед и слушал отдаляющиеся и затихающие голоса. Когда они смолкли, развернулся и решительно пошагал на запад. Потом перешёл на бег.

Глава 5

Июль. Джерри

Геликоптер набрал высоту, прошёл над прибрежными скалами, над лесом, затем над засеянным пшеничным полем, оставил позади и внизу яблоневые сады и, наконец, достиг Ремня. Описав полукруг, пилот привёл корпус параллельно дороге и дальше потянул вдоль неё, на восток.

Джерри Каллахан, глава клана Каллаханов, третьего по значимости в правящей пятёрке июльских кланов, рассеянно поглядывал в иллюминатор. На северном побережье Джерри провёл два дня. В одиночестве, прислуга не в счёт, не мозолить глаза хозяину обслуживающий персонал умел. Джерри бродил нагишом по узкой галечной косе, лениво плавал в зажатой между косой и берегом бухте, покуривал в потолок сборного пластикового бунгало, установленного для него под нависшим над водой выступом прибрежного холма. И, как обычно, думал. Думать было над чем, отношения в пятёрке, и без того непростые, в последнее время резко обострились. Количество проблем, которые необходимо решить, и решить срочно, перевалило за дюжину. И было похоже на то, что по каждой из них интересы кланов разнятся, а значит, следует ожидать дальнейшего обострения, результат которого нелегко предугадать. И уж точно обострение случится после оглашения составленного Джерри плана. Плана по решению важнейшей из всех насущных проблем, той, которая ставила под угрозу само существование республики Терра и её населения.

Геликоптер прошёл над рядами припаркованных к обочинам Ремня оранжевых трейлеров. Оранжевый был цветом Уотершоров, клана, занимающегося безопасностью республики, второго по влиятельности в пятёрке. Его глава, краснолицый, стриженный бобриком Гэри Уотершор, в июле появлялся нечасто – в основном пропадал в июньских казармах и августовской академии, где, по слухам, с охоткой преподавал военное дело и флиртовал с офицерскими дочками. В июль Гэри приезжал на своём чудовищном, похожем на горбатую черепаху джипе лишь в случае необходимости. Сейчас такая необходимость возникла: собрание правящей пятёрки, первое из длинной череды предстоящих, назначено на сегодняшний полдень и требует присутствия без исключения всех.

В трёх милях восточнее к опушке примыкающего к Ремню леса прилепился двухцветный палаточный городок, похожий сверху на яркую мозаику. Голубые островерхие палатки клана Самуэльсонов соседствовали с покатыми жёлтыми, в которых жили Риганы.

Самуэльсоны ведали внутренней экономикой – снабжением и распределением. Непрерывный грузопоток, идущий по Ремню, курировали они. Они же распоряжались августовскими мобильными складами и июньскими оружейными арсеналами. Главу клана, неказистого, плешивого и близорукого Дэвида Самуэльсона, остальные за глаза называли Бухгалтером. Был он педантичным и въедливым до крайности формалистом, подчинённая ему канцелярия задыхалась от потоков входящих и исходящих циркуляров, отчётов и докладных. Дело своё, однако, Бухгалтер знал до тонкостей, любил лично вникать в каждую мелочь и держать под личным же контролем весь грузопоток республики до последней телеги.

Длинный и тощий, морщинистый Оливер Риган курировал жизнь духовную. Риганы занимались вопросами религии, образования и общественного здоровья. Августовские школы, семинарии и академия возглавлялись ими. Они же отвечали за лояльность и преданность населения весенних и осенних месяцев. И они же заботились о развлечениях июльской элиты. Сам Оливер был желчен, сварлив, недавно избавился от пятой по счёту жены и сейчас активно подыскивал новую – его эмиссары присматривали подходящую кандидатуру во всех месяцах.

В двух милях восточнее самуэльсоновских и ригановских палаток геликоптер пошёл на снижение. Через десять минут он описал над дорогой дугу, свернул вправо, пролетел сотню ярдов и завис над обширной лесной прогалиной. Затем мягко опустился на траву. Здесь, на прогалине, начинались и уходили дальше в чахлый подлесок, а за ним в поле пластиковые разборные жилища клана Каллаханов. Были они всех оттенков красного – от бледно-розового до бордового и пурпурно-алого – словно большая клумба раскинулась на июльской земле.

Вертолётчик выскочил из кабины, сбросил надувной трап. Джерри, не касаясь поручней, легко сбежал по нему на землю. Был он самым молодым из пятёрки и, в отличие от прочих, холостым и бездетным. Это обстоятельство влекло за собой определённые трудности – передать власть и главенство над кланом в случае скоропостижной смерти ему было некому. Впрочем, умирать Джерри не собирался, тем более скоропостижно. Ловкий, крепко сбитый, с отменным, несмотря на курение, здоровьем, Джерри Каллахан рассчитывал прожить вдобавок к своим тридцати шести ещё, по крайней мере, столько же. Обременить себя семьёй он успеет, а пока можно распоряжаться собой целиком и полностью, без оглядки на требовательных и капризных домочадцев.

Клан Каллаханов занимался внешней торговлей – импортом и экспортом. Экспортный товар был всего один – тот, ради которого четыре раза в год приземлялся в июль транспорт межзвёздной бартерной компании «Галактико». На этот товар компания вот уже сто пятьдесят лет держала монополию. Пушнина, шкуры уникальной, не обитающей нигде более кочующей фауны зимних месяцев. Серебристый и чёрно-бурый, огненно-рыжий и крапчатый, голубоватый и изумрудно-палевый мех зимних зверей нарасхват разбирали модные дома на десятке обитаемых планет. А потом за чудовищные, бешеные, огромные деньги муфты, горжетки, пелерины, манто растекались по частным заказам и аукционным торгам. Даже шляпки и сумочки, украшенные драгоценным мехом, ценились чуть ли не на вес золота. В обмен компания импортировала всё. Автомобили и топливо, коллекционные вина и деликатесы, оружие и боеприпасы, одежду и утварь. В подписанном почти сто пятьдесят лет назад контракте так и говорилось – «всё, что пожелает правительство вольной республики Терра в пределах обменной стоимости поставляемых ею товаров».

Собрание пятёрки по традиции проводилось на территории клана Доу – самого многочисленного и влиятельного из пяти. У Доу не было зоны ответственности – клан попросту занимался всем, и его глава Джон Доу контролировал всё: и экономику, и внешнюю торговлю, и военные дела, и образование, и религию, и медицину. Был он среднего роста, невзрачный и неприметный, с лишённым интонаций ровным, едва не механическим голосом и невыразительным взглядом блёклых водянистых глаз. На заседаниях пятёрки Доу всегда высказывался последним, и ему принадлежал решающий голос, если остальные разделялись поровну. Он считался президентом независимой республики Терра, а фактически был её монархом, с передаваемыми по наследству властью и полномочиями.

Джерри Каллахан прибыл на заседание пятёрки последним – остальные четверо уже сидели в кожаных креслах вокруг массивного, красного дерева, стола. Установлен стол был, как всегда, на природе – под тентом, натянутым меж стволов могучих лапчатых елей со срубленными нижними ветками. Лучи зависшего в зените Сола под тент не проникали, уединение обеспечивала личная охрана Доу, образовавшая на расстоянии в двести ярдов круг безопасности.

– Садитесь, Джерри, – обычным невыразительным голосом предложил Джон Доу. – Что ж, теперь все в сборе. У каждого из нас было время обдумать предложения и материалы по предыдущей сессии. Давайте по порядку. Первый вопрос – освоение островов. Высказывайтесь.

Джерри привычно скрестил на груди руки. Каждая новая сессия традиционно начиналась с обсуждения вопросов, оставшихся нерешёнными на предшествующей. Проект освоения северного архипелага, отстоящего от материка на добрую сотню миль, обсуждался не первый десяток лет. Без видимых сдвигов – проект требовал немалых средств и затеян был ещё отцом Дэвида Самуэльсона, ныне покойным. Выгод проект не сулил никаких и фактически лишь обеспечивал правящей элите резиденцию и убежище на случай переворота, революции или гражданской войны. Ни того, ни другого, ни третьего, впрочем, не ожидалось, поэтому проект лежал под спудом и упоминался лишь традиционно, для порядка, чтоб помнили.

– Моё мнение не изменилось, – пригладив плешь, проскрипел Бухгалтер. – Готовь сани летом, так, кажется, говорят в декабре. Может случиться, что всем нам придётся перейти на оседлую жизнь, кто знает, чем обернётся завтра, в особенности учитывая то, что происходит сейчас. Я за освоение. Коррективы в смету в соответствии с текущим моментом внесены. Желаете ознакомиться?

– Если будет на то большинство голосов, ознакомимся. – Джон Доу осушил стакан с ледяной водой. – Есть ещё желающие поддержать проект?

Желающих не нашлось. Приобретение океанских судов, набор и обучение судовых команд, строительство на островах, содержание на них постоянного контингента обслуги и прочее, и прочее, означало отказ от реальных жизненных благ. К тому же это означало усиление клана Самуэльсонов, а значит, ослабление позиций остальных. Риган и Уотершор дружно проголосовали против, и Джерри секунду спустя присоединился.

– Моего голоса не потребовалось, – констатировал Доу. – Решение откладывается. Вопрос следующий – благоустройство дороги.

Асфальтировать Ремень и съезды с него предлагали давно. Обсуждали эту идею неоднократно, однако дальше обсуждений дело не шло. Стоимость проекта была немалой, длительность тоже, и хлопоты он сулил изрядные. Тем не менее состояние дороги было вопросом важным. И не только оттого, что от тряски страдали июльские зады, а в основном потому, что снижалась интенсивность грузопотока.

В мае дорогу латали, и летние месяцы передвигались по ней с относительным комфортом. Однако августовские мобильные склады и арсеналы размолачивали щебень, крошили гальку, и после них состояние Ремня вновь становилось критическим. Гружённые овощами и фруктами, зерном и рудой повозки осенних месяцев проваливались в рытвины, ломали оси на ухабах и застревали в грязи. Потоку товаров, идущему через весну, пока он добирался до мая, приходилось ещё тяжелее.

– Я тут кое-что подготовил. – Бухгалтер сноровисто извлёк из лежащей перед ним толстой картонной папки бумаги с отпечатанными на них цифрами. – С деталями вы можете ознакомиться позже, но в общем и целом так: предлагаю бросить на поддержание дороги ещё одно кочевье. Только не майское, а сентябрьское. Снимем его с шахт, а дефицит металла компенсируем импортом. Понадобятся инженеры – на первое время, пока Оливер не подготовит новых, заберём часть из мая. Мои сметчики сделали калькуляцию, за четыре года проект должен окупиться.

– А что, толково, – после долгой паузы сказал Оливер Риган. – Инженеры не вопрос. А с этими шахтами вообще надо что-то решать. Мы ведь давно подумывали, что, возможно, имеет смысл добычу попросту прекратить. А занятых в забоях и кузницах бросить на поля.

– Это нерентабельно. – Дэвид Самуэльсон в очередной раз пригладил редкие пряди. – Импорт металла обойдётся дорого, а с провизией у нас пока что баланс. Но ради дороги пойти на увеличение импорта стоит. Как, собственно, я вам и доложил.

– Я «за», – без излишних раздумий заявил Гэри Уотершор.

– «За», – кивнул Риган.

– Поддерживаю. – Джерри выбил из пачки сигарету и, щёлкнув зажигалкой, затянулся.

– Принято, – ровным голосом подытожил Джон Доу. – Следующий вопрос. Состояние армии. Докладывайте, Гэри.

Джерри Каллахан, лениво покуривая, вполуха слушал отчёт главы занимающегося безопасностью клана. Армия… Две дюжины июньских кочевий и полтора десятка августовских. Разленившиеся, изнывающие от безделья обжоры и выпивохи. Плюс августовские офицеры, выпускники академии. Ещё большие лоботрясы и сибариты, их, правда, хотя бы немного. На ничего не производящую, зато активно потребляющую армию уходило столько же ресурсов республики, сколько на два осенних и два весенних месяца, вместе взятых. Армия была болевой опухолью, распухшей, раздувшейся. Нахрапистой, жадной и ненасытной бездонной прорвой.

С закатом Нце первый день сессии закончился. Джерри выбрался на Ремень и в задумчивости побрёл по обочине. Сол, как всегда, зависал в зените, изредка выглядывая из-за быстрых перистых облаков и снова прячась за ними. Девушки из клана Доу, напоминающие в своих коротких платьях стайку разноцветных бабочек, запускали с придорожной поляны воздушных змеев. Запах земли, горячей, распаренной, мешаясь с ароматом полевых цветов, щекотал ноздри.

Было удушливо жарко, как всегда в любом дне июля. Вечная жара была основной и весьма серьёзной неприятностью, которую жителям лета приходилось терпеть в обмен на в остальном безбедное существование. Жилища глав кланов и их ближайших родственников были оборудованы питающимися от мобильных генераторов кондиционерами. Июлитам попроще приходилось довольствоваться общественными охладителями, так назывались временные сборные здания, куда всякий мог зайти, чтобы перекусить и развлечься, а заодно и отдохнуть от жары.

Мимо Джерри, рыча и взрёвывая, прошёл джип Уотершора. Гэри небрежно помахал рукой в открытое водительское окно. Джерри в ответ кивнул. Отношения между ними, и без того натянутые, станут враждебными сразу после того, как Джерри изложит свой план. Этого не избежать, а значит, придётся готовиться к возможным сюрпризам.

Сюрпризы ожидались исключительно неприятные. Уотершоры славились мстительностью и злопамятностью. В клане поговаривали, что преждевременной смертью Кен Каллахан, отец Джерри, во многом обязан Уотершорам. Умер Кен внезапно – не проснулся утром на третий день сессии, на которой обсуждалось его предложение сократить расходы на армию. Доставленные из августа врачи лишь разводили руками и, пряча глаза, бормотали нечто невразумительное. Но едва они отбыли восвояси, по клану пробежало, пронеслось, прошелестело слово «яд».

Вернувшись на территорию клана, Джерри приказал камердинеру разыскать кузена Уэйна. Уэйн Каллахан, сухощавый, подтянутый, невозмутимый, исполнительный, был его правой рукой и в отсутствие Джерри управлял делами клана. Разыскивать кузена не пришлось, через пять минут он уже постучал в дверь и, получив приглашение войти, застыл на пороге.

– Садись, Уэйн, – Джерри кивнул на кресло. – У нас ожидаются неприятности. По-видимому, серьёзные.

– Насколько серьёзные?

– Думаю, что весьма. Возможно, меня попытаются убрать. Возможно, и тебя за компанию, и ещё человек пять, из ключевых.

– Могу я спросить кто?

– Ты уже спросил. Я ожидаю конфликта с Уотершорами.

Обычно спокойное, невозмутимое лицо Уэйна напряглось, брови съехались вместе, уголки губ поползли вниз.

– Не лучший выбор врага, кузен, – осторожно сказал он. – Уотершоры злопамятны и опасны.

– Если бы мог, выбрал бы кого другого, попроще, – усмехнулся Джерри. – Однако боюсь, что выбора у меня нет. А значит, и у тебя.

– Понял. Я подберу ребят, охранять тебя будут круглосуточно. Я думаю, шесть человек хватит, разделим их на три смены.

– Подбери, подбери. И вот что. – Джерри непроизвольно понизил голос: – Лучшая атака – нападение, так, кажется, говорят в зиме? Отправь надёжных людей в август, пускай выезжают прямо сейчас, в крайнем случае, поутру. В третьем арсенале найдут Андреса Альвареса, ты запоминаешь?

– Конечно, – Уэйн кивнул.

– Это наш человек, прикормленный. Пускай ребята получше запрячут то, что он им выдаст, и без промедления гонят сюда.

– Этот Альварес знает, что выдать?

– Знает, на подобный случай с ним существует договорённость. Ты всё понял, Уэйн?

– Да. Не волнуйся, кузен, сделаю как надо. Посмотрим ещё, кто кого устранит.

– Ну, и прекрасно. – Джерри хлопнул Уэйна Каллахана по плечу. – Выполняй.

На следующий день собрались рано. До полудня занимались мелочёвкой, потом отобедали и перешли к делам более насущным.

– Серьёзный инцидент в позднем октябре, – промокнув губы салфеткой, сообщил Уотершор. – И довольно тревожный. Декабриты атаковали пограничный заслон на нейтралке. Успешно атаковали. Но людей убивать не стали, а взяли в плен, заложниками.

– Как это? – недоумённо заломил бровь Риган. – Что значит «заложниками?»

– То и значит. Угнали их в декабрь и потребовали за каждого по двадцать, что ли, стволов. Сроку поставили две недели. В случае необмена грозились всех расстрелять.

– Ну, и? – Джон Доу недовольно насупился. – Чем кончилось?

– Оружия декабритам не дали. Пока святые отцы судили да рядили, пока молились, пока совещались, срок вышел.

– И что, октябритов расшлёпали? – заинтересованно спросил Риган.

– Не знаю, – пожал плечами Уотершор. – Какая, собственно, разница?

– Есть разница, – ответил за Ригана Джон Доу. – Неизвестно, чего там эти заложники наслушались. Крамола имеет свойство распространяться. Так что лучше бы их там постреляли.

– Ничего страшного, – Оливер Риган снисходительно улыбнулся. – Не берите в головы, господа. Когда этнос агонизирует, инциденты неизбежны, они всего лишь неприятная закономерность. Через два года никакой крамолы не останется, так что беспокоиться о подобных вещах не придётся.

– Мне бы вашу уверенность, Оливер, – проворчал Джон Доу. – Два года. Как бы они не растянулись надолго. И вообще, не нравится мне то, что происходит в зиме. И генеральный план с каждым днём нравится всё меньше и меньше. Я начинаю раскаиваться, что отдал за него голос. Слишком рискованно, господа, слишком, и теперь мы в этом убеждаемся. Сначала война между октябрём и декабрём, сейчас заложники. Что будет дальше?

Вопрос повис в воздухе, был он риторическим, и отвечать на него было некому. Генеральный план приняли четыре года назад, тремя голосами против двух. Джерри Каллахан и Дэвид Самуэльсон голосовали против. Сессия тогда затянулась, Риган и Уотершор с жаром отстаивали преимущества плана, ими же и разработанного.

Преимущества, несомненно, были. Зимние месяцы вот уже полтораста лет сидели в вельможных июльских задах острой и неприятной занозой. Ресурсов они поглощали немерено и ничего не производили, кроме охотничьей добычи. И неважно, доказывали Риган и Уотершор, что на этой добыче держится экономика республики. Чтобы добывать шкуры зимних зверей, совсем не обязательно в зиме жить. Отстрелом зверя могут заниматься октябрьские и апрельские вахты. Июньские солдаты, если на то пошло. Небольшие партии, которые стартуют в декабре и пойдут сквозь зимние месяцы против хода Великого Круга на запад. И будут идти, пока не окажутся в апреле. Вахты можно запускать непрерывно, таким образом, добыча лишь увеличится, а затраты на неё окажутся минимальными.

Для осуществления генерального плана от людей зимы предстояло избавиться. Сначала в течение пяти-шести лет ослабить их, а потом единовременным ударом уничтожить. И проделать это так, чтобы сократить перерыв в поставках пушнины до минимума.

План осложнялся тем, что численность населения зимы была неизвестна, боеспособность – тоже, да и вообще неизвестным оставалось, по сути, всё, в зиме происходящее. Отрезанные от прочих нейтральными землями ноября и марта, непокорные, нелояльные к июльской элите, люди декабря, января и февраля вот уже полтораста лет представляли собой угрозу. Потенциальную, но могущую в любой момент стать реальной. Оливер Риган частенько говорил, что, найдись в зиме способный объединить население трёх месяцев энергичный и идейный вожак, и ситуация станет чревата тотальной гражданской войной и полным развалом экономики. Покончить с проблемой правящие кланы июля мечтали давно, однако до сих пор сделать этого не удавалось – люди зимы упорно не хотели ни вымирать, ни деградировать, ни даже установить с летом какое-либо подобие дипломатии. Также не признавали они и церковь, направленных в зиму выпускников ригановской семинарии в декабре не приняли и бесцеремонно изгнали. Вытолкали вон, наказав никогда не появляться впредь, если дорожат жизнью. Точно таким же образом февралиты обошлись с июльскими дипломатами.

– Поступила информация из апреля, – сообщил Бухгалтер. – Последние торги прошли успешно. Снижение расценок воспринято, как и ожидалось, негативно, но обошлось без инцидентов. Однако аккредитованный в боевом кочевье священник, некий Дюпре, сообщает, что, вероятно, следует ожидать обострений. Возможно, на следующих торгах стоит усилить апрелитов июньской ротой, а то и двумя. И вообще, господа, если позволите, моё мнение таково: в ближайшее время нам следует ожидать неприятностей. Каждая убывающая последовательность имеет предел. При его достижении, как правило, происходит кризис. В нашем случае он может обернуться социальным взрывом. Думаю, что в зиме понимают, к чему идёт дело, и вместо локальных стычек мы можем получить организованный отпор. И войну, господа. На два года раньше, чем мы предполагали.

– Им нечем воевать, Дэвид, – пренебрежительно бросил Уотершор. – Уже сейчас нечем. Оружие у них на исходе, боеприпасы согласно расчётам – тоже. Даже если они затеют войну завтра, с нашей стороны это будет блицкриг. Да, конечно, не обойдётся без жертв, которых через пару лет можно было бы избежать. И без некоторого упадка в товарообороте. Однако подобные вещи – последствия любой войны. Да и потом, война – лишь один из возможных исходов. По моему мнению – маловероятный. Скорее всего, им придётся попросту сдаться на милость.

Джерри закурил, глубоко затянулся и откинулся в кресле. Сдаться на милость означало уничтожение мужчин и ассимиляцию женщин среди населения осенних и весенних месяцев. Об этической стороне вопроса, похоже, никто и не заботится, по крайней мере, в обсуждениях её тщательно избегали. Даже Самуэльсон, вместе с ним голосовавший против плана Уотершора – Ригана, поступил так лишь потому, что боялся экономического спада, а вовсе не из-за неприятия геноцида.

– На милость, говорите? – Джон Доу едва заметно улыбнулся. – По самым грубым прикидкам, сколько в зиме способных к сопротивлению мужчин?

– Тысяч двадцать, – быстро ответил Уотершор. – Может быть, двадцать пять. Но оружия у них нет. Хорошо, если одна винтовка на троих. А то и меньше. Ну, ещё охотничьи ружья. А через два года не останется вообще ничего. Мои парни одолеют их без боя.

Джерри откашлялся. Пора, лучшего момента ему не дождаться.

– Я хочу кое-что предложить, – сказал он и почувствовал, как тонкая струйка пота пробежала от затылка вниз по спине. – Кое-что, над чем работал последние месяцы. Вот здесь, – Джерри извлёк из планшета стопку бумаг, – подробности и детали. А пока позвольте на словах.

– Говорите, – кивнул Джон Доу.

– Вкратце план сводится вот к чему. Людей зимы мы оставляем в покое. Армию расформировываем. Превращаем вояк в шахтёров и дорожных рабочих. Заселяем ими ноябрь и март. Освободившуюся рабочую силу в осени используем на полях. В бумагах – подробные планы переселения и перепрофилирования. Там же калькуляции по сметам и суммарный баланс. Общая выгода от проекта в деталях расписана в приложении. Она, по самым скромным подсчётам, колоссальна.

Джерри замолчал, и наступила пауза. Сказанное ещё не дошло до собравшихся, не воспринялось, пока оно только шокировало. Лысина Бухгалтера покрылась каплями испарины, но он вопреки привычке не донёс до неё платок. Оливер Риган звучно сглотнул, поперхнулся слюной и закашлялся. Красное от загара лицо Уотершора стало багровым. Лишь Джон Доу остался, как всегда, невозмутим и бесстрастен.

Джерри смотрел на лица остальных и чувствовал, как неприязнь, испытываемая с того дня, как стал одним из них, перерастает в нечто большее – в злость, возможно, в ненависть. Кто из четверых сейчас думает о жизнях десятков тысяч людей зимы. Да никто. Каждый лихорадочно осмысливает, как реализация предложенного плана отразится на будущем. В лучшем случае, в расчёт берутся интересы лояльных месяцев и республики в целом. В худшем – только собственные и своего клана.

Гэри Уотершор внезапно поднялся на ноги. Кровь отхлынула от лица, из багрового оно стало обычного красно-кирпичного цвета. Тонкие, в нитку, губы растянулись в улыбке, широкие ноздри раздулись.

– Отличная идея. – Уотершор подцепил двумя пальцами стопку бумаг с деталями плана, небрежно сунул под мышку. – Я бы сказал, замечательная. Вы молодец, Джерри. Хорошо постарались. Мне нужно время на ознакомление с подробностями, я думаю, нам всем нужно. Предлагаю расстаться до завтра.

– Поддерживаю. – Джон Доу встал. – Мне тоже нужно время. До свидания, господа.

Уотершор шутливо отдал честь, повернулся и размашисто зашагал к Ремню. Джерри Каллахан проводил его взглядом, закурил и неспешно двинулся вслед. Ему пришло в голову, что сейчас он, возможно, идёт по стопам своей смерти.

Глава 6

Август. Ловкач

Пыльные августовские тополя выстроились вдоль Ремня, отгораживая ровные шеренги палаток военной академии, неприметные медицинские трейлеры, блёклые жилые бунгало академической профессуры. Буйных, сочных красок и запахов июня и июля в августе не было – конец лета придавал благообразия и спокойствия всему и всем.

Под стать августу выглядел и Энрике Гарсия. Глядя на него, нелегко было предположить, что за благообразной, добродушно-доброжелательной внешностью прячется жёсткая и порой жестокая сущность. Невеликого роста, улыбчивый и приветливый толстячок больше походил на выпускника семинарии, чем на штатного исполнителя клана Уотершоров по кличке Ловкач.

В свободное от основной деятельности время Ловкач посещал академию, где числился референтом на кафедре социологии. В социологии он совершенно не разбирался, но этого и не требовалось. Никаких обязанностей в академии Энрике Гарсия не исполнял и не собирался, а лишь проводил там полтора-два часа в день, присматриваясь к студентам на предмет отбора перспективных в возглавляемую им команду. Занималась команда самыми разнообразными делами – от поведенческого контроля до выявления неблагонадёжных, наказания проштрафившихся и устранения неугодных.

Спать Ловкач обычно ложился под утро, незадолго до восхода Нце, а просыпался за полдень. Ночью он работал. Не потому, что по роду деятельности ему пристало вершить нечистые дела в тёмное время суток – в августе тёмного времени суток попросту не было. А в основном потому, что с делами предпочитал разбираться в одиночестве и не любил прерываться из-за того, что кому-то вдруг приспичило срочно с ним повидаться. Ночь уходила на изучение отчётов от членов команды, а точнее, от агентуры, аккредитованной во всех месяцах кроме зимних, и на составление сводной справки, которую Ловкач ежедневно отсылал в июль, хозяину. Звали его хозяина Гэри Уотершор.

Ловкача Гэри ценил, доверял ему и услуги его оплачивал щедро, так что позволить себе тот мог довольно многое. Жил Ловкач во вместительном, оборудованном импортной техникой и с роскошью обставленном трейлере. Питался при академии в специальной, доступной только узкому кругу ресторации. Одевался щегольски, курил раритетные сигары, пил не менее раритетный виски двадцатилетней выдержки и иногда принимал у себя молоденьких девочек с сентябрьских кочевий.

Правая рука Ловкача, долговязый и носатый Хуан Родригес по кличке Дылда, постучался в дверь трейлера под вечер. Молча помялся на пороге, затем пересёк завешанную коврами, заставленную видео– и звукотехникой гостиную и уселся в массивное кожаное кресло у стены.

– Что-нибудь случилось, голубчик? – Ловкач вопросительно поднял брови.

Благостная, приязненная, с вкрадчивыми елейными интонациями речь была частью имиджа Ловкача, он никогда не грубил, не сквернословил и не повышал голоса.

– Ничего особенного, шеф. – Дылда прокашлялся. – Если не считать того, что ребята сфоткали в сентябре приличную девочку. Возможно, вас заинтересует. Взгляните.

Подручный, не вставая, протянул стопку фотографий.

– Очень симпатичная девочка, очень. Кто ж такая? – Ловкач пролистал снимки, отобрал два, упрятал во внутренний карман, остальные вернул Дылде.

– Некая Бланка Мошетти. Двадцать лет, помогает родителям на полях. По словам парней, цаца и недотрога. Судя по всему, девственна. Как вам она, шеф?

– Хороша, весьма хороша, – Ловкач одобрительно кивнул.

У девушки, запечатлённой на фотографиях, были длинные золотые волосы, серые глаза, маленький слегка вздёрнутый носик и родинка-завлекалочка на правой щеке.

– Прикажете доставить?

– Прикажу, пожалуй. – Ловкач улыбнулся уголками пухлых губ на круглом, одутловатом лице. – Впрочем, постой-ка, голубчик.

Он замолчал. Дылда, хорошо изучивший привычки шефа, терпеливо ждал. Ловкача не звали бы Ловкачом, не держи он на уме множества хитроумных комбинаций. И раз шеф задумался, то наверняка сейчас обмозговывал одну из них.

– Знаешь что, друг мой, – сказал, наконец, Ловкач. – Ты передай, пожалуйста, мальчикам, чтобы девочку не трогали и присмотрели за ней. Пускай понаблюдают с недельку, а отчёты присылают мне ежедневно. В особенности мне любопытно знать об отношениях нашей красотулечки с родителями. Ну, и c братьями-сёстрами, если у неё они есть. А там, так сказать, посмотрим. Возможно, я найду достойного и уважаемого человека, кому можно будет девочку сосватать.

Красивыми девочками интересовался друг и соратник хозяина Оливер Риган. А может, и не соратник, и даже не друг, такие подробности Ловкача не интересовали. В основном потому, что дружба в июле всегда была явлением временным и в любой момент могла обернуться враждой. Так или иначе, возможности оказать хозяину услугу Ловкач никогда не упускал, какого бы рода услуга ни была. А девочка откровенно красива, фигуриста и, по всему видать, знает себе цену. Риган стар и вдов, зато могущественен. Вполне возможно, она его заинтересует. И, таким образом, Риган окажется у хозяина в долгу, а тот, в свою очередь, будет обязан ему, Ловкачу. С учётом того, что добра хозяин не забывает, вырисовывается неплохая комбинация.

– У тебя всё, голубчик? – осведомился Ловкач.

– Есть интересная новость из позднего октября. Заложники вернулись. Помните, шеф, декабриты взяли полтора десятка пленных? Хотели обменять на оружие, но им отказали.

Ловкач укоризненно покачал головой. Вопрос, помнит ли он то, что непосредственно касалось работы, был неуместен.

– Простите, шеф, – поспешил загладить оплошность Дылда. – Подробности таковы: из шестнадцати человек вернулось четырнадцать. Один был убит при атаке на заслон, и ещё один, некий Курт Бауэр, решил не возвращаться.

– В каком, позволь спросить, смысле не возвращаться? – опешил Ловкач. – Он что же…

– По словам командира заслона, этот Курт влюбился в декабритку и остался с ней. Он сирота, родители погибли, близкие родственники тоже. Местный священник, некий Клюге, заочно отлучил его от церкви, имущество распределил внутри кочевья.

– Понятно, понятно, святой отец поступил правильно. Что ж, боюсь, их счастье будет недолгим, – горестно посочувствовал влюбившемуся октябриту Ловкач. – Что по остальным?

– Со слов того же Клюге, с ними все в порядке. Они исповедовались, все остались тверды в своих убеждениях и вере. Командир у них хорош – тёртый парень, бывал в переделках, толковый и преданный. Зовут Мартин Бреме, тридцать четыре года, женат, двое детей, в кочевье пользуется авторитетом. Прозвище – Железный Мартин – весьма красноречивое. Я думаю, стоит присмотреться к нему, шеф, возможно, он нам подойдёт.

– Возможно, возможно, – задумчиво протянул Ловкач. – Толковый, тёртый и преданный, говоришь? Что ж, я согласен, передай, будь так любезен, в октябрь, чтобы присмотрелись. Что-нибудь ещё?

– Нет, шеф.

– Ну, тогда сделай милость, ступай.

Выпроводив Дылду, Ловкач плеснул в хрустальный бокал дымчатого «Чивас Ригал», пригубил, посмаковал во рту, затем мелкими глотками отправил в горло. Уселся в массивное, с витыми ножками кресло красного дерева и разложил перед собой бумаги – отчёты агентов из апрельских и майских кочевий.

Углубиться в материалы, однако, не удалось. Условный стук в дверь – два длинных удара и три коротких оповестил, что прибыл курьер из июля, от хозяина.

Депеша, курьером доставленная, была зашифрована и снабжена грифом «Особой важности». Это означало, что надлежит бросить все дела и переключиться на то, что велит хозяин. Выпроводив курьера, Ловкач взялся за расшифровку. С полчаса он скрупулёзно переводил цифры в буквы и составлял буквы в слова. Когда, наконец, содержание депеши стало явным и Ловкач с ним ознакомился, он долгое время просидел в прострации, пытаясь собраться с мыслями. Когда это, наконец, удалось, поднялся, наполнил бокал «Чивас Ригалом» до краёв, залпом его опростал, нашарил в ящике стола сигару, закурил и откинулся в кресле. Он осознавал, что от того, как ему удастся справиться с поручением хозяина, зависит его дальнейшая судьба. А возможно, не только его судьба и даже не только самого хозяина, а всей республики в целом. И также осознавал, что в случае, если справиться не удастся, он, Ловкач, проживёт крайне недолго. Его попросту устранят, как носителя смертельно опасной информации, и устранят незамедлительно. Ловкач вновь наполнил бокал, осушил, с силой раздавил в пепельнице окурок раритетной сигары и усилием воли заставил себя сосредоточиться. Сейчас, впервые за всю свою долгую и удачливую карьеру, он пожалел о том, что не остался заурядным, ни во что не впутывающимся армейским лейтенантом, которому никогда не пришлось бы принимать к исполнению то, что предлагалось в депеше.

А предлагалось в ней в кратчайшие сроки разработать операцию по устранению трёх человек. Имена этих людей, каждое по отдельности, внушали трепет, а собранные вместе вгоняли в ужас. Джон Доу, Дэвид Самуэльсон и Джерри Каллахан. Ловкача передёрнуло от осознания, на кого ему предстоит замахнуться. На разработку операции отводилась неделя, по её истечении предстояло составить план и согласовать его с хозяином. И, в случае одобрения, приступить к реализации.

Глава 7

Декабрь. Курт

Снег укутал землю декабря плотным и тяжёлым белёсым покрывалом. Именно белёсым, не белым – в тусклом свете Нце мир потерял яркость цветов и красок, нахмурился, посуровел, стал угрюмым и мрачным. Сол навсегда скрылся за горизонтом, теперь с закатом Нце наступала полная темнота и тянулась она ровно половину суток – до следующего восхода.

Выбравшись из шатра затемно, Курт Федотов сбросил меховую парку, скинул вслед за ней рубаху и нещадно растёрся снегом. Натянул рукавицы, отодрал от наста примёрзшую к нему за ночь пару беговых лыж, повозился, прилаживая крепления, и, как был, по пояс голый, рванул от шатра на юго-восток. С полчаса он, яростно отталкиваясь от снега заострёнными на концах лыжными палками, безостановочно гнал вокруг лагеря по мёрзлой скрипучей лыжне. Затем махом свернул и ещё минут двадцать, не давая себе роздыха, шёл по целине. Вновь вымахнул на лыжню и, пройдя с полмили, повернул к лагерю.

Снежана к возвращению мужа успела вскипятить клюквенный чай и разогреть на костре оставшуюся со вчерашнего зайчатину. Расправлялись с ней втроём – к завтраку подоспел одетый по-походному Медведь. Чай пили уже впопыхах, под ворчание Медведя о том, что в молодые годы следует быть порасторопнее. Затем Курт навьючил на плечи тяжеленный рюкзак со снастями, Снежана упаковала в свой жестянки с наживкой, и все трое, надев лыжи, двинулись на север, к океану.

Центр лагеря пересекли, когда серебряный обод Нце едва появился над лесом. Отсюда и окрест концентрическими кругами расходились островерхие шатры декабря, его первого, боевого кочевья. Было их несколько сотен, больших, семейных, и малых, холостяцких и вдовых. Кочевье просыпалось. Над шатрами уже вились дымки. Мужчины, щурясь спросонья, выбирались из жилищ наружу, за руку здоровались с соседями, кряхтя и ухая, умывались в снегу. С десяток девушек и молодых женщин, сгрузив в сани жестяные вёдра, собирались на дойку. Молоко трирогов было густое, жирное, с него сцеживали сливки, сбивали сметану. Добавляя закваску, превращали в простоквашу, ряженку и варенец.

Курт оглядывался. Он ещё не привык к виду декабрьского кочевья. Женщины, занятые хозяйством, мужчины-охотники, дети, бегающие с визгом между шатрами. Так же, как в октябре. И не так. Октябрьские кибитки были добротными и нарядными. Декабрьские жилища казались ветхими, на шатрах виднелись швы и заплаты. Утварь была по большей части не июльской, а самодельной – из дерева, бересты, кости. Игрушек у декабрьских детей Курт не заметил, да и самих детей было мало. А ещё лица. Лица у декабритов были другие.

По словам Медведя, ещё пять лет назад людей в кочевье было в полтора раза больше. Еды хватало, из апреля и октября бесперебойно поступали товары, и можно было, хоть и довольно скудно, но жить. Многое изменилось за последние годы, после того как июльским указом запретили ярмарки на ноябрьской земле и стали вздувать цены на апрельских торгах. Снизились, а затем почти иссякли поставки лекарств, фруктов и овощей. Вовсе прекратились поставки оружия. В зимние кочевья пришла цинга, вслед за нею пожаловал голод. Стали умирать старики, а дети – рождаться слабыми и хилыми. С каждым годом ситуация становилось всё хуже, а цены на летний товар продолжали неуклонно расти.

– Здорово ночевали, – приветствовал Медведь вооружившегося топором и собирающегося колоть дрова Фрола. – Порыбалить с нами не желаешь? Если соберёшься по-скорому, мы подождём.

– Здравствуй, Медведь, – Фрол заулыбался, перехватил топор левой рукой, а правую протянул для рукопожатия. – И ты, красавица, – подмигнул он Снежане. – Курт, дружище, рад тебя видеть. Как дела?

– Как сашша бела, – по-русски ответил Курт.

Снежана прыснула. Акцент у выучившего десяток расхожих декабрьских фраз Курта был чудовищным.

– Карашо смёца, кто смёца паследный, – укоризненно произнёс Курт.

– «Паследный, наследный», – передразнила Снежана. – Говори лучше по-июльски. Так что насчёт рыбалки, Фрол?

– А пошли. – Фрол с маху воткнул топор в покрытый снежной пылью деревянный чурбак. – Подождите, я мигом.

Через пять минут двинулись на север вчетвером. На окраине лагеря Фрол отобрал у Курта рюкзак, и тот, выдвинувшись вперёд, принялся прокладывать лыжню, остальные пристроились следом.

Уминая поскрипывающий, похрустывающий под ногами наст, Курт думал о Боге. Он так и не смог отказаться от своей веры и лишь скорректировал её под давлением ставших неоспоримыми фактов. Создатель перестал быть для него святым и непогрешимым, а мир, сотворённый им, – справедливым и честным. Медведь, а за ним Снежана уверяли, что вскоре Курту предстоит переход от количества усвоенной информации к качеству, и тогда он станет если не атеистом, то агностиком. Пока что, однако, переход задерживался, и Курт стоически сносил сарказм в голосе жены, когда речь заходила о теологии и связанных с ней предметах. Эта тема была единственным камнем преткновения между ними, зато во всём остальном они ладили идеально. Строптивая и своенравная Снежана теряла и строптивость, и своенравие, стоило мужу заглянуть ей в глаза. А ночами они любили друг друга – так же страстно, пылко и неистово, как в первый раз, и у Курта по-прежнему кружилась голова и плыла земля под ногами.

Декабрь заканчивался, уже десять кочевий сошлись и встали лагерем неподалёку друг от друга. Ждали ещё три из позднего декабря, а вслед за ними должны были появиться январские. Затем ещё два месяца, и люди зимы соберутся вместе. Настанет март, за ним придёт апрель, а дальше… Дальше не брался загадывать никто. Ни Медведь, ни сухонький седой старичок Андрей Андреевич, который руководил декабрьским кочевьем так же, как пастор Клюге – октябрьским, и которого, в отличие от пастора, называли старостой. Не брался предсказать результат апрельского противостояния и Ларс Торнвальд – февралит, которого в прошлом году на всеобщих зимних выборах избрали президентом и командующим.

Через час после выхода из лагеря лес сменился заснеженным полем, за ним потянулись засаженные ровными рядами деревьев яблоневые сады. Затем местность пошла под уклон, в снегу появились чёрные пятна проталин, и ветер с океана с посвистом погнал позёмку. Вдали со склона невысокого холма неспешно спускалась стая снежных волков. Заметив людей, вожак замер, затем свернул и повёл сородичей прочь.

– Пускай жируют, – буркнул в бороду Медведь. – Волкам теперь будет раздолье.

Раздолье волкам и прочей зимней живности, непригодной в пищу, наступило две недели назад, когда приказом по кочевьям запретили на неё охоту. Тратить боеприпас теперь позволялось только в случае опасности для жизни либо при необходимости завалить барсука или кабана, в пищу.

К берегу вышли, когда Нце подобрался к зениту. Море было величественным – огромным как небо, холодным как металл, и живым, беспокойным, тревожным. Низкие, пенистые грязно-серые волны лизали береговую гальку. Ветер шалил в кронах прибрежных елей; резко, отрывисто вскрикивал, описывая круги над водой, сахарный альбатрос. Медведь вывалил на землю наломанную в пути охапку хвороста, разжёг костёр. Фрол приладил наполненный снегом котелок на планку, перекинутую между вбитыми в грунт кольями. Снежана расстелила на земле видавшие виды шкуры со свалявшейся шерстью, и все четверо расселись вокруг огня. Курт обнял жену за плечи, притянул к себе и, ни к кому персонально не обращаясь, сказал по-июльски:

– В октябре не ловят рыбу и не охотятся на морского зверя. Лодок и шаланд у нас… – Курт запнулся, – у них нет. Но на берегу мне приходилось бывать – забредал во время охоты, да иногда, в тёплые дни, приходил с родителями и братом подышать морским воздухом. Я вот что хочу сказать: несколько раз с северного берега я видел сушу на горизонте. Однако никто в октябре не знал, что это за земля и насколько она велика. Да и мало кого это интересовало. Однако сейчас я подумал, нельзя ли добраться дотуда на лодках.

– Там острова, Курт, – медленно произнёс Медведь. – Сотни островов, тысячи. Целый архипелаг, уходящий далеко на север. В некоторых местах до ближайшего острова меньше суток ходу на вёслах. Сам я не бывал там ни разу, но кое-кто из наших дотуда догребал. Это опасно, очень – случись шторм, обратно можно не вернуться. Были, которые не возвращались. Многие думали, что на острова возможно переселиться и жить там. Оседло, в каждом времени года, как живут люди во всех цивилизованных мирах, кроме нашего, проклятого. Однако… – Медведь замолчал.

– Что «однако»? – подбодрила Снежана. – Ты никогда не говорил мне об этом.

– Не было случая, поэтому не говорил. Да и смысла не было. На тех островах, до которых удалось добраться, жить невозможно. Они небольшие, без пресной воды, почти без растительности. Зверей нет, лишь иногда приземляются перелётные птицы. Возможно, на дальних островах, тех, что ближе к северу, по-другому. Но до них не добирался никто – слишком далеко, да и опасно. Там намного холоднее, чем здесь, и океан частично покрыт ледяной коркой. А частично – дрейфующими льдами. Попасть в ледоход – верная смерть, лодки попросту затрёт. Кроме того…

– Постой, – прервал Медведя Фрол. – А ведь может так статься, что у нас не будет другого выхода. Если нас одолеют, мы можем попробовать спастись на островах. Те, кто уцелеет, конечно.

– Об этом уже думали. Я говорил с Андреем, они обсуждали такую возможность, когда предводители кочевий собирались на совет старост. Был план – сколотить лодки и плыть туда. Всем. План отклонили.

– Почему отклонили?

– По многим причинам. Во-первых, может возникнуть паника. Во-вторых, бегство может превратиться не в исход, а в массовое самоубийство, если флотилия угодит в ураган. В-третьих, неизвестно, есть ли хоть один остров с пресной водой. А если есть, сколько времени уйдёт на его поиски. И в-четвёртых… – Медведь сделал паузу, – в-четвёртых, даже если мы найдём подходящие острова, июлиты в два счёта могут нас там уничтожить.

– Как это уничтожить? – не понял Курт. – Им попросту не добраться дотуда.

– Им и не надо. Достаточно взорвать над островами бомбу помощнее.

– Что взорвать?

– Бомбу, бомбу. У тебя не хватит знаний, чтобы понять, что это такое, их и у меня не хватает. Бомба – это штука, которая при взрыве способна истребить жизнь вокруг себя в большом радиусе. Что, непонятно?

– Нет, – признался Курт. – Откуда в июле бомба и как они её взорвут, если до островов не добраться?

– Не добраться вплавь. А по воздуху проще простого. У них наверняка есть летательные аппараты, управляемые или автоматические. В летописях первых поселенцев сказано, что в августе имеются десятки забитых под завязку оружием арсеналов. Думаю, они сохранились и по сей день.

– Я был в августе, – задумчиво проговорил Курт. – Один раз, когда сопровождал в лето обоз с зерном. Видел огромные четырехосные повозки с колёсами в полтора человеческих роста. Я тогда решил, что эти повозки – жилища августитов, одно на много семей. Но теперь думаю, что они и есть арсеналы, о которых ты говоришь.

– Я вот чего не понимаю, – протянул Фрол. – Если всё так просто, почему им не взорвать свою бомбу здесь? Избавились бы от нас одним махом, и всё.

– Здесь они ничего взрывать не станут. – Медведь сплюнул. – На этой земле им жить, когда сюда придёт лето. Не говоря о том, что здесь вместе с нами погибнут зимние звери. На нас им наплевать, мы и живы-то до сих пор лишь благодаря зверью… Ладно, поговорили, и достаточно. Снежанка, готовь снасти. Пойдём, парни.

Медведь поднялся и двинулся вдоль берега на восток, туда, где береговая линия вдавалась глубоко в сушу, образовывая бухту. Здесь, вытащенные из воды и перевёрнутые кверху днищами, стояли аккуратными рядами десятки гребных лодок. Медведь нагнулся и рывком вздёрнул нос ближайшей. Курт с Фролом ухватились за корму, втроём они поволокли судно к воде.

– Грести когда-нибудь приходилось? – Медведь распутал тесёмки, крепящие к борту вёсла.

Курт отрицательно покачал головой.

– Садись тогда на нос.

Медведь забрался в лодку, опустился на банку и приладил вёсла в уключины. Фрол столкнул судно в воду, запрыгнул на корму.

Следующие два часа ставили сети, натягивали перемёты и спускали на воду деревянные калабахи с притороченной к ним наживкой, которые называли кружками. Затем Медведь сказал, что достаточно, и лодка направилась к берегу.

Костёр потух. Снежана растерянно тормошила не прогоревшим суком золу.

– Я подумала, – сказала она, едва остальные приблизились, – что Курт прав. Мы должны снарядить экспедицию на острова. Человек десять-пятнадцать. Впереди три месяца, за это время они успеют обернуться в оба конца. А оставшиеся будут мастерить лодки.

– Хорошо подумала? – насмешливо спросил Медведь. – Эти десять-пятнадцать человек запросто погибнут в пути. В лучшем случае, вернутся восвояси ни с чем. Мы даже не знаем, сколько отсюда до ближайшего острова. Относительно близко острова были четыре месяца назад. Вот тогда и надо было думать.

– Тогда решения о противостоянии ещё не было? – сердито спросила Снежана. – А то, что надо было думать, ты прав. Вот ты бы и думал. Мы об этих островах, считай, ничего не знали. А сейчас…

– Что сейчас? Послать на смерть полтора десятка молодых парней? Ради эфемерного шанса удрать?

– Ради реального. И почему только парней? Я пойду вместе со всеми.

– Никуда не пойдёшь.

– Пойду непременно. И вообще, ты мне теперь не указ, – Снежана задорно улыбнулась, – у меня есть собственный муж. Она обернулась к Курту. – Правда, милый?

– Правда, – сказал Курт твёрдо. – У тебя есть собственный муж, который и подтверждает: ты никуда не пойдёшь. Нечего, нечего дуться, – смягчил он голос. – А по сути Снежана права, Медведь. Экспедиция необходима.

– И я так считаю, – согласился Фрол. – Я её и возглавлю. Полдюжины отчаянных парней я наберу. Глеб, Савелий, Пётр, Илья, – принялся он загибать пальцы. – Коля Суров. Может быть, наберу даже десяток.

– Одиннадцать, – прервал Курт. – Меня записывай. Грести я научусь.

Ночь провели, улёгшись вокруг тлеющего костра и завернувшись в пошитые из барсучьих шкур спальные мешки. Неподалёку шелестели волны, ветер высвистывал о чём-то тревожном. Курт долго не мог заснуть. Обняв за плечи прильнувшую к груди, едва слышно посапывающую Снежану, он думал о предстоящей разлуке с ней.

Медведь, хотя и спорил накануне довольно долго и настойчиво, под конец сдался и согласился с тем, что экспедиция необходима. В результате решили идти на четырёх лодках, по три сменных гребца на каждую. Людей Фрол обещал подобрать. Если повезёт, то экспедиция обернётся недели за две-три. Если повезёт меньше – за месяц. Оставался ещё вариант, что не повезёт, по словам Медведя, самый реальный из всех. Тогда экспедиция не вернётся, и двенадцать человек сгинут, похороненные на морском дне ураганом или затёртые дрейфующими льдами.

Курт крепче прижал Снежану к себе. Умирать не хотелось. Очень не хотелось умирать, особенно теперь, когда появилось, ради чего жить. И ради кого. Хотелось любить, быть любимым, вырастить детей, в общем, всего того, что хочется людям. Всем и каждому, во всех временах года. Складывалось, однако, так, что жить не дадут. А дадут только умереть, тем путём или иным. И, значит, придётся умирать.

Утро выдалось хмурым. Серебряного диска Нце было не видать за сплошными, выкрасившими небо в тёмно-серый цвет тучами. Снег пошёл ночью, сначала редкий и вялый, к утру он усилился, а затем и повалил сплошной колкой белёсой крупой.

Вытаскивать сети и снимать перемёты начали, едва снег пошёл на убыль. Курт никогда не видел столько живой рыбы. Неживой, впрочем, он тоже видел немного – лишь ту, что выменивал на ярмарках отец в те времена, когда ещё были ярмарки.

– Морская собака, – прокомментировал Медведь, снимая с перемётного крючка рыбину с квадратной зубастой пастью на широкой лобастой морде. – Хороша в посол и на вялку, на уху, однако, не годится. Уха – это рыбный суп, – объяснил он Курту. – А вот лупоглазый большерот, тоже в засол. Шершавая камбала, отличная рыба, жирная, почти без костей.

– Странные названия, – удивлённо улыбнулся Курт.

– Обычные. Так называли рыб, да и не только рыб, зверей тоже, первые поселенцы. По аналогии с земным видом, на который местный похож внешне или поведенчески. А чтобы отличить от земного, добавляли прилагательное. Правда, большинство видов и пород, особенно видов и пород рыб, не изучено и названия не имеет. Среди первых поселенцев были биологи и ксенобиологи. Они начали изучать флору и фауну этого мира, но закончить не успели – помешал конфликт и захват июлитами власти. Не знаю, остались ли ещё биологи. Если остались, то только в летних месяцах, хотя я думаю, что их нет и там. Профессия нерентабельна, а значит, власть имущим непригодна. Так что мы живём в мире, который не знаем, и с каждым днём деградируем всё больше: теряем знания, эрудицию, навыки. В зиме это особенно явственно, мы вынуждены учить новые поколения сами, без специалистов, без методистов, по сути, без учителей. Знания передаются от отца к сыну, но не подкреплены ни теорией, ни практикой, а потому прививаются и усваиваются плохо. По слухам, в лете есть учебные заведения, где готовят специалистов. Вопрос, в каких отраслях они специализируются. Я боюсь, что в основном в одной – в военной. Вот взять, к примеру, эту рыбу. – Медведь вытянул из бьющейся в сетях чешуйчато-серебристой кучи одну, уродливую, похожую на раздувшуюся пиявку. – Что она тебе напоминает?

– Червя. – Курт осмотрел рыбину, брезгливо поморщился и сплюнул на землю. – Только не червяных размеров.

– Это, судя по всему, и есть некое подобие червя. Нечто среднее между рыбой и земноводным. Однако в пищу этот вид не годится, мясо его отдаёт тухлятиной и, скорее всего, содержит токсины. – Медведь размахнулся и швырнул червеобразную рыбину в воду. – И таких здесь немало, только описать их и классифицировать некому. Ладно, давай работать. Рыбу надо разобрать, из полосатых ершей сварить уху. Снежанка этим займётся. Остальное рассортировать, выпотрошить, камбалу ещё и почистить.

Уха, сдобренная горстью разваристой ячменной крупы, которую Медведь назвал перловкой, оказалась вполне съедобной. Крупа сохранилась ещё с тех времён, когда декабриты торговали с октябрём на ярмарках. Расходовали её бережно, но, несмотря на экономию, запасы перловки в кочевье, так же, как и прочих импортированных из осени товаров, подходили к концу.

Уху потребляли под мутную, шибающую сладковатым духом жидкость, которую Медведь назвал клюквенным самогоном. Она оказалась в несколько раз крепче октябрьского шнапса, у Курта с трёх глотков закружилась голова и растеклась слабость в коленях.

Фрол затянул декабрьскую песню, тягучую и надрывную. Снежана подхватила, её голос, глубокий, грудной, слился с хриплым баритоном Фрола. Медведь принялся басом подтягивать, и Курт сам не заметил, как втянулся и стал повторять за ними звучные, певучие декабрьские слова.

– Вьетер глою ньебо кроит, – старательно выводил Курт, – вьихры сньежныи крутья.

Внезапно он почувствовал, что знает, о чём песня. Знает, несмотря на то что не понимает в ней ни слова. И местный ветер, задувающий с моря и с посвистом метущий злую белёсую позёмку, и бурые, насупленные, застившие небо облака были такими же, как на далёкой, полтораста лет назад покинутой предками родине.

«Поздравляю, – с сарказмом сказал себе Курт. – Ты, кажется, поверил в родину предков. Предсказания Снежаны стали сбываться. Ты, приятель, становишься агностиком».

Глава 8

Апрель. Франсуа

Месяц прошёл со дня окончания последних торгов, а Франсуа Мартен, по утрам отрывая листок перекидного календаря, всякий раз подсчитывал, сколько осталось до следующих. Сбивался, бранился молча и вслух, пересчитывал и с проклятиями плёлся на утреннее построение.

– Что с тобой, лейтенант? – несколько раз подъезжал с вопросом Антуан Коте, критически разглядывая похудевшего и осунувшегося Франсуа. – Хандришь, что ли? Давай вечерком зарядимся чем-нибудь покрепче, да и махнём во вторую декаду по девкам. Возьмёшь ту, ядрёную, как её, Софи, настоящая чертовка и по тебе сохнет. Проведёшь бурную ночку, хандру как рукой сотрёт.

Франсуа отнекался раз, второй, на третий махнул рукой и велел запрягать. У маркитанта из соседнего кочевья взяли три галлона ячменной водки в обмен на годовалого жеребёнка, растолкали вечно пьяного Дюжардена, дали опохмелиться, усадили на козлы, и крытая брезентом повозка понеслась по Ремню на запад.

Трое суток безостановочно, меняя друг друга на козлах, тряслись по дорожным ухабам и рытвинам. Апрельская земля пробуждалась от зимней спячки, на полях начиналась пахота. Крестьяне кочевий первой декады вереницами гнали по полям запряжённых в плуги коней, пройдя поле, откочёвывали к следующему. Вторая декада боронила, третья потом удобряла, подготавливая почву для майской посевной.

Картина была обыденной, привычной для глаза, заурядной. Франсуа тоскливо разглядывал цветастые сарафаны и платья боронящих наравне с мужчинами крестьянок и постоянно возвращался мыслями к февральской девушке по имени Хетта. До сих пор разменявший третий десяток лейтенант думать не думал, что он, жёсткий, резкий и изворотливый прагматик, способен вот так – влюбиться с первого взгляда. И не только с первого, но, возможно, и с последнего тоже, кто знает, придётся ли ещё раз увидеть стройную тёмно-русую февралитку. А если даже придётся, то что с того. Выкрасть девушку? Вырвать из зимы, отбить у родни, возможно, у жениха или друга. Забрать в апрель, жениться на ней. Даже если она согласится, что дальше? В апрельском боевом кочевье женщин нет, не положено, а значит…

Франсуа не додумал, лишь заскрипел зубами от бессильной ярости. Проклятье. Горбатиться на полях он не станет, ишачить в забоях тоже. Он умеет только одно: командовать солдатами. И получается, что выхода нет, не бежать же ему в февраль.

Кочевье, куда они к концу третьего дня, наконец, прибыли, называлось Провансом. Слово ничего не означало, так же, как множество других, которыми апрелиты именовали свои кочевья – Бретань, Бургундия, Нормандия, Эльзас, Шампань… Аббат Дюпре уверял, что названия эти древние, и дали их согласно завету господню очень давно. На вопрос, как давно, Дюпре традиционно отвечал: испокон веков.

Ячменная водка пришлась провансальским девушкам по вкусу. Бурная ночь, которую обещал Антуан Коте, вполне удалась, если не считать того, что, проснувшись поутру в объятиях краснощёкой, плотно сбитой черноглазой Софи, Франсуа вдруг почувствовал себя так, будто совершил бесчестный поступок, почти предательство. Идиот, выругал он себя, не хватало только хранить верность женщине, которую видел два раза в жизни и больше, вполне возможно, не увидишь.

– Доброе утро, милый. – Софи, пробудившись, улыбнулась лейтенанту, сочно чмокнула в губы. – Тебе понравилось?

– Да, – ответил Франсуа искренне. – А тебе?

– Спрашиваешь. – Девушка откинула одеяло, продемонстрировав смуглые полные груди с острыми тёмно-вишнёвыми сосками. – С тобой не то, что с нашими неотёсанными олухами.

Франсуа передёрнуло. Разумеется, у Софи своя жизнь, в которой ему отведена лишь временная, эпизодическая роль. Однако осознание того, что приходится делить женщину с другим, а скорее, с другими, да ещё и преподнесённое явно, без обиняков, напрямки, покоробило лейтенанта. Настроение, и так в последний месяц неважное, испортилось окончательно.

– Одевайся, – коротко бросил Франсуа. – Я пока пойду, прогуляюсь.

– А может быть?.. – Софи на ощупь нашарила его запястье, потянула вниз и водворила ладонь у себя на лобке. – Может быть, ещё разок?

– Потом как-нибудь.

– Что значит «как-нибудь»? – Девушка надула губки. – Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, но я не в настроении.

– Понятно. – Софи оттолкнула от себя лейтенантскую руку. – У тебя есть другая.

– Какая ещё «другая»? – недовольно буркнул Франсуа. – Да и, в конце концов, тебе это должно быть безразлично.

– Вот как? – Софи уселась на постели, свесила ноги на дощатый пол апрельской жилой повозки. – Безразлично, говоришь? Думаешь, девушке всё равно, когда её называют чужим именем во время любви?

– Что значит чужим? – удивился Франсуа.

– Ты называл меня именем другой женщины! – Софи вскочила. – Я сначала подумала, что это ласковое слово на каком-нибудь языке. Но теперь вижу, что это имя. Женское имя. Ты называл меня Хеттой! Так зовут женщин февраля. Ты завёл себе февралитку!

Франсуа не стал оправдываться. Насупившись, он вымахнул из повозки наружу, едва не свалился, поскользнувшись на куче конского навоза, выругался и отправился разыскивать сержантов. Было прохладно и сыро, небо заложило тучами, и рядил мелкий косой дождь, насыщая воздух промозглой стылой водяной взвесью. Издалека доносился надсадный собачий лай.

Кочевье Прованс уже пробудилось. Мужчины, перекидываясь шуточками и посмеиваясь, запрягали коней. Женщины уже покончили с дойкой и теперь хворостинами гнали на выпас домашнюю скотину. Дети, как обычно, путались у отцов под ногами. Кто-то, невидимый за утренней суетой, бранил, отчаянно грассируя, некую Шарлотту. Брезгливо огибая конские яблоки, просеменил вдоль повозок аббат в чёрной сутане. Ему кланялись, просили благословить, аббат неразборчиво бормотал в ответ.

Антуана Коте разыскивать не пришлось – он уже поджидал лейтенанта, опершись широченной спиной о коновязь и утирая бритую голову носовым платком.

– Ну, как спалось? – улыбнулся Антуан, отвалился от коновязи и двинулся Франсуа навстречу. – Или совсем не спалось? Моя девчонка задала мне перцу, утром еле глаза продрал. Ну, ничего, нынешней ночью поквитаюсь.

– Нынешней не будет, – угрюмо бросил Франсуа.

– Как это не будет?

– А так. Мы убираемся восвояси. Надоело. – Франсуа огляделся в поисках Дюжардена. – Где этот чёртов бездельник?

– Постой, лейтенант. – Лицо Антуана Коте посуровело. – Давай поговорим. Мы с тобой ведь не просто двое служак, мы ещё и друзья. Хорошо, пускай будет приятели. Мне не нравится то, что с тобой происходит, Франсуа. Ты сильно изменился со времени последних торгов. И изменился не в лучшую сторону. Расскажи мне, в чём дело, возможно, я смогу помочь.

– Да ни в чём, – Франсуа устало отмахнулся. – Или в чём. Ты вот никогда не задумывался, для чего всё это?

– Что значит «всё это»?

– Для чего мы живём. Почему нас гоняют по кругу, как жеребцов на выводке. Вперёд, только вперёд, на восток, опять вперёд, не останавливайся. Какого чёрта затеяно всё это мельтешение? Какого дьявола людей разделили? Почему нам запрещено жить в других месяцах? Почему мы должны непрестанно двигаться? Что будет, если я не захочу больше двигаться? А, например, сниму повозку с колёс, прикопаю её в землю, коней пущу пастись и буду жить на одном месте. И не только я, ты тоже. Да и вообще все. Жить на одном месте, где захотим, понимаешь? И с кем захотим. Заниматься тем, что по душе, а не тем, что велят.

– С аббатом не хочешь поговорить? – Антуан Коте нахмурился. – Не нравится мне это, лейтенант. Одно дело, я понимаю, рассуждать, для чего нужны звериные шкуры и почему цацкаются с февралитами, вместо того чтобы их извести и жить спокойно. Я и сам не дурак побрюзжать, я многого не понимаю и не одобряю. Но то, что говоришь ты – извини, дружище, абсурд. По кругу люди движутся испокон веков, согласно заветам Господа. Так положено, заведено и, значит, правильно. «Жить на одном месте», – распалившись, передразнил лейтенанта Коте и фыркнул. – А чем ты будешь заниматься, живя на одном месте, ты подумал? Воевать и торговать будет не с кем. Тебе придётся заниматься всем, мой лейтенант. Всем, чем занимаются в других месяцах. Не только боронить и пахать. А ещё сеять, сажать, удобрять, собирать урожай, доставлять его. Впрочем, тогда некуда будет доставлять. Охотиться, что ещё… Рыбачить, править дорогу. Хотя дорога, получается, тогда особо и не нужна. В общем, глупости всё это, дружище. Давай лучше веселиться. Придумал тоже: возвращаться обратно после одной только ночи. Или, может, у тебя попросту не сложилось с Софи?

– В том числе, – буркнул Франсуа.

– Так бери мою Луизу, – Антуан хохотнул. – Давай поменяемся, с меня не убудет, и с неё тоже. Да и она, мне сдаётся, будет не против. Утрёт нос подружке, ко всему. Хочешь, можешь пойти и трахнуть её прямо сейчас, пока сонная.

Франсуа задумчиво и привычно потёр палец, на котором носил фамильное кольцо. Кольца больше не было, а привычка осталась. Пойти, что ли, на самом деле, растормошить белокурую анемичную Луизу, погонять её по узкой повозочной койке в отместку затеявшей ссору Софи. Или не в отместку, просто урвать пригоршню чужой ласки. В конце концов, обет верности он никому не давал, и ему не давали тоже. Внезапно на душе стало тоскливее прежнего, как-то брезгливо стало, тягостно. Чужие нелюбимые женщины… Чужие мимолетные ласки… Чужие…

– К чертям, – сказал Франсуа твёрдо. – Не хочу. Надоело. Осточертело. Обрыдло. Ступай, разыщи Дюжардена, и будем запрягать. Хотя ладно, пойдём, разыщем его вместе.

Дюжардена удалось обнаружить в приземистой, крашенной зелёным с белым повозке, где он звучно храпел, развалившись в одиночку прямо на полу.

– Забирайте своего хряка, – наморщив носик, сказала невысокая рыжеватая девушка, выглянув из повозки наружу. – У-у-у, боров, – досадливо протянула она, презрительно окинув взглядом храпящего вояку. – Лишь бы глаза залить.

Пока расталкивали, пока извинялись и оправдывались перед хозяйкой повозки, пока на скорую руку завтракали, потом запрягали, тучи с неба исчезли, явив миру неподвижный оранжевый диск Сола на юге и неторопливо плывущий с востока на запад серебряный Нце. Запахло весенней прелью и печёным хлебом, в лесу принялись перекликаться апрельские птицы, в поле ржанул запряжённый в плуг жеребец.

На обратном пути молчали. Сержанты осуждающе поглядывали на Франсуа, но вслух недовольства прерванным отдыхом не высказывали. Повозка шла ходко, привычно трясясь на ухабах и оставляя позади поля, придорожные сады и перелески.

Заняла обратная дорога дольше, чем потратили в пути до кочевья Прованс. Дольше на сутки – за время лейтенантского отсутствия боевое кочевье продвинулось на расстояние суточного перехода на восток.

На подъезде закутавшегося в брезент и задремавшего Франсуа разбудил Антуан Коте.

– Взгляни, лейтенант, – хмуро пробормотал он. – Похоже, у нас гости. Видимо, разминулись с ними, пока ночевали в этом Провансе.

Франсуа откинул брезент, приподнялся на локте, выглянул из повозки наружу и выругался. Вдоль Ремня рядами выстроились пёстрые щегольские дилижансы, в которых передвигались июниты. Было экипажей необычайно много – в десятки раз больше того количества, которое обычно прибывало из июня, сопровождая возы с обменными товарами. Июниты жгли по обочинам Ремня костры, зычно перекликались из примыкающего к дороге перелеска, людской речи вторило конское ржанье.

Нахмурившись, Франсуа принялся пересчитывать июньские дилижансы, но, добравшись до полусотни, плюнул и считать прекратил.

– А ну-ка, останови, – велел он сидящему на козлах Дюжардену. – Езжайте дальше сами, меня не ждите, дойду пешком.

Франсуа ступил с повозки на землю, перепрыгнул придорожный кювет и, широко отмахивая шаги, направился к ближайшему кострищу, вокруг которого расселись с полдюжины июнитов.

– Лейтенант Франсуа Мартен, – представился он. – Командир первого боевого кочевья апреля. С кем имею честь?

– Здорово, лейтенант, – не утруждая себя вставанием, произнёс дородный вислоусый июнит в сдвинутом набекрень кепи, украшенном гусиным пером. – Ты не по адресу. Тебе надо к капитану Гордону, это там, – июнит махнул рукой на восток. – Он в головной карете, в капитанской. Найдёшь легко, она самая большая из всех и крашена в оранж. А не найдёшь, так спросишь. С нами тебе говорить нечего, мы рядовые. Сказали передислоцироваться в апрель – отмаршировали в апрель. Завтра скажут в октябрь – пойдём в октябрь.

– А вставать при обращении к старшему по званию вас в июне не учили? – стиснув от злости зубы, бросил Франсуа.

– Не хами, лейтенант, – лениво отозвался вислоусый. – Это для твоей деревенщины ты старший по званию, а для нас ты никто. Ступай себе с богом, если не хочешь нажить неприятностей.

Франсуа усилием воли сдержал гнев. С полминуты он мерился с вислоусым взглядом. Тот не сморгнул, лишь скривил в издевательской улыбке губы.

– Как ваше имя, рядовой?

– Не твоё дело. Моё имя тебе без надобности.

У костра заржали.

– Без надобности, говоришь? – Франсуа усмехнулся в ответ и хохотнул в тон июнитам: – Ну, поглядим.

– Погляди, погляди.

Франсуа повернулся к июнитам спиной и зашагал прочь. Его колотило от негодования, кровь прилила к лицу, и ладони сами собой сжались в кулаки. Вымахнув на Ремень, лейтенант скорым шагом пошёл по обочине вдоль вереницы июньских карет. Через пару минут вереница закончилась. Массивный оранжевый дилижанс расположился на придорожной поляне. За ним длинной изогнутой цепью уходили по полю к горизонту зашпиленные возы с товаром.

Рослый, краснощёкий и плечистый здоровяк в щегольском, зелёном с красными галунами офицерском мундире и с тростью в руке распахнул дверцу оранжевого дилижанса. Лениво спустился на землю, неторопливо двинулся лейтенанту навстречу. В пяти шагах остановился и, небрежно поигрывая тростью, принялся изучающее его разглядывать.

– Лейтенант Франсуа Мартен. С кем имею честь?

– Капитан Роджер Гордон. Вольно, лейтенант. Что-то вы выглядите не как солдат, а, скорее, как оборванец.

Франсуа усилием воли подавил гнев. Однако июньскому капитану он не подчинялся и пренебрежительный тон с издёвкой спускать был не намерен.

– Зато вы выглядите прекрасно, капитан, – язвительно проговорил Франсуа. – Ни за что бы вас не принял за военного, если б не знал. Скорее, за парикмахера или маркитанта.

– Вот как? – Приезжий удивлённо поднял брови. – Вы считаете возможным мне хамить, лейтенант Мартен? Нате-ка, ознакомьтесь.

Июнит извлёк из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Франсуа. Лейтенант хмуро развернул лист. Это был приказ о назначении капитана Гордона командиром объединённых июньских и апрельских боевых подразделений на время торгов и вплоть до их окончания. Капитан Гордон оделялся соответствующими полномочиями, а лейтенант Мартен вместе со своими людьми поступал в его распоряжение.

Франсуа угрюмо козырнул.

– Виноват, – сказал он. – Разрешите идти?

– Ступайте. И глядите там. Ваши люди распустились, лейтенант. За неполные сутки, что мы здесь, я видел дюжину разгильдяев, не удосужившихся побрить морды. И столько же удосужившихся, но не побрить, а нажраться, причём в хлам. На построении их шатало, я видел собственными глазами. Так вот, лейтенант, под вашей командой этот сброд волен делать всё что угодно. Но под моей ничего подобного я терпеть не намерен. Если увижу кого-нибудь пьяного, оборванного, с двухдневной щетиной – шкуру спущу. И с него, и с вас. Так своим людям и передайте. Теперь всё, ступайте, и не забудьте в первую очередь привести в порядок себя. Стыдно, лейтенант. Не мне – вам должно быть стыдно за свой внешний вид.

Франсуа повернулся кругом и двинулся прочь. Он кипел от гнева. Объяснять июньскому пижону, что с дороги не успел переодеться, лейтенант не стал.

На следующее утро на построении Франсуа зачитал июньский приказ перед строем. Затем, скомандовав вольно, сказал:

– Не связывайтесь, ребята. Неприятностей от июньских задир нам не надо – держитесь от них особняком. Надеюсь, побриться и полмесяца воздержаться от пьянки любой из вас сумеет.

На марш вышли через трое суток. Аббат Дюпре, хмурый, озабоченный, с надвинутым на глаза капюшоном, торопил, подгонял людей и бранился пуще обычного. Над ним тоже поставили начальство – остролицый надменный июнит отец Уильям недовольно поджимал губы, пенял аббату на отсутствие прилежания у паствы и грозился доложить в августовский синод.

По Ремню двигались обычным порядком, если не считать того, что арьергард теперь подпирали две июньские роты. Капитан Гордон, лениво похлопывая тростью по бокам вороного тонконогого жеребца, неспешно ехал вслед за последним возом с товаром, кривил презрительно губы и глядел свысока. Франсуа сдерживался, стараясь не попадаться июниту на глаза. До сих пор это удавалось, и обходилось без нежелательных инцидентов. Однако когда Нце уже заваливался к горизонту и объявили привал, таковой инцидент возник.

Четверо суток сержант Дюжарден умудрился прожить без выпивки, и это окончательно испортило его нрав, и так достаточно вздорный. На привале, с отвращением собирая в лесу хворост, Дюжарден наткнулся на троих июнитов, которые явно так же отправились за хворостом, как и он. Однако в отличие от трудяги Дюжардена, охапки сухих еловых и берёзовых веток июниты свалили в кучу, а сами, усевшись вокруг неё, пустили по кругу внушительную бутыль с прозрачной жидкостью.

Дюжарден, естество которого от подобной картины взыграло и восстало против доводов рассудка, вывалил свою охапку на землю и, представ перед пришлыми, потребовал поделиться. При этом он расправил немалой ширины плечи и продемонстрировал весьма внушительные, заросшие буйным волосом кулаки.

Июниты, то ли понадеявшись на численное преимущество, то ли потому, что половина прозрачной жидкости из бутыли уже переселилась в их желудки, понимания не проявили. Уважения они не проявили тоже и предложили Дюжардену убираться откуда пришёл и впредь не появляться, если хочет ещё пожить.

В случившейся непосредственно после этого неосмотрительного предложения драке победа за явным преимуществом досталась апрелиту. Два разбитых носа, одна свороченная на сторону челюсть и три подбитых глаза об этой победе явно свидетельствовали. Проводив каждого из противников прощальным пинком под зад, Дюжарден завладел бутылью, наскоро её опорожнил и пришёл в завсегдашнее, благостное расположение духа. Доперев хворост до лагеря и вывалив охапку в костёр, он сообщил, что намерен немного вздремнуть, каковое намерение немедленно осуществил, захрапев ещё прежде, чем улёгся на подстеленную кем-то из подчинённых лошадиную попону.

Подремать как следует, однако, не удалось. Не прошло и получаса, как богатырский сон оказался прерван отрядом из полутора дюжин июньских солдат во главе с капитаном и тощим священником с брезгливым выражением надменного лица.

Дюжардена на глазах у оторопевших апрелитов растолкали ногами и за шкирку оторвали от попоны. Не разобрав спросонья, что происходит, тот лишь тряс нечесаной башкой, пытаясь избавиться от застрявших в волосах еловых игл, и часто моргал голубыми, навыкате глазами.

– Этот? – спросил командир июнитов, вполоборота оглянувшись на пришедших с ним.

– Так точно, сэр, – ответил коротышка с подбитым глазом и распухшим багровым носом. – Этот самый.

– Понятно. – Июнит брезгливо поморщился: – Расстрелять!

Беднягу Дюжардена схватили под руки и на глазах у его солдат поволокли к ближайшей берёзе.

– Лейтенант! Лейтенант! – на ходу кричал Антуан Коте, подбегая к костру, возле которого, неспешно отхлёбывая из плошки, сидел Франсуа. – Там Дюжардена убивают.

– Что?! Как убивают?! – Франсуа вскочил.

– Расстреливают.

– Что-о-о?!

Франсуа опрометью понёсся в ту сторону, откуда доносились отрывистые слова команды на июльском. Прыжком вымахнул из подлеска на поляну. Расстрельная команда уже выстроилась в линию, июниты взяли винтовки на изготовку.

– А ну, прекратить! – с ходу заорал Франсуа. – Прекратить, я сказал!

– Вы забываетесь, лейтенант. – Капитан Гордон шагнул навстречу Франсуа. – Здесь командую я. Этот человек затеял драку, избил моих солдат. Кроме того, он пьян. Впрочем, я не намерен вам больше ничего объяснять. Товсь!

Июниты вскинули приклады к плечу.

– Отставить! – Франсуа рванул из кобуры револьвер, вскинул на вытянутых руках, навёл Гордону в грудь. Сзади, шумно дыша, сдёрнул с плеча винтовку и передёрнул затвор сержант Коте. Апрелиты, до сих пор оторопело сидевшие у костра, повскакали на ноги, расхватали составленное горкой оружие.

– Вы в своём уме, лейтенант? – Капитан Гордон отчаянно побледнел и сделал шаг в сторону, скрывшись за спинами своей ощетинившейся ружейными стволами команды. – Вы понимаете, что затеяли, лейтенант Мартен? Это бунт. Я доложу в июль, вам это дорого обойдётся!

– Докладывайте хоть самому господу богу, – со злостью выплюнул из себя слова Франсуа. – Или поручите святому отцу, у него получится сноровистей. А сейчас – убирайтесь отсюда, если не хотите, чтобы мы вас перестреляли. Вы поняли, как вас там, Гордон?! Убирайтесь!

– Он не простит, – устало сказал Антуан Коте, когда спины июньских солдат исчезли в окружающем поляну перелеске. – Он правду сказал, Франсуа – тебе это может дорого обойтись.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего. Хотя… – Коте исподлобья заглянул лейтенанту в глаза.

– Что «хотя»? Договаривай, раз уж начал.

– Можно было бы его… – Коте сделал паузу и провёл большим пальцем правой руки по горлу. – Шлёпнуть. И списать на февральскую вылазку.

– Шлёпнуть? – задумчиво повторил Франсуа. – Можно было бы… Только дела это не решит, вместо него донесёт священник.

Коте откашлялся.

– И его тоже, – сказал он твёрдо. – За компанию.

– Ты всерьёз? – Франсуа оторопел.

– Я абсолютно серьёзен. Хочешь, возьмём грех на душу? Вдвоём с Дюжарденом мы их сделаем. Можно сегодня ночью.

Франсуа выдохнул, посмотрел на Антуана в упор.

– Спасибо, дружище, – сказал он. – Поверь, я оценил то, что ты предложил. Ещё как оценил. Не надо никого шлёпать, пускай живут. Выкручусь как-нибудь, и не из таких переделок выкручивался.

– Ладно, дело твоё. – Коте насупился. – Только я бы, ни секунды не раздумывая, спустил обоих. Командиры, мать их. Видал, как эти июньские неженки перетрусили, едва оказались на мушке? Я думал, в штаны себе наложат. Не удивлюсь, если кто и наложил. Вояки… Интересно, кто-нибудь из них знает, куда нажимать, чтобы из ствола вылетела пуля.

– Знают, знают, – пробормотал Франсуа. – Обучены. Хотя воевать им там, конечно, не с кем. Однако в июле, видимо, предвидят, что торги будут напряжёнными, иначе не прислали бы этих клоунов. Толку от них, правда… Но это дело десятое. Что-то затевается, Антуан. Нехорошее что-то. И, сдаётся мне, в первую очередь пустят под огонь не этих оловянных солдатиков, а нас. А февральские парни, в отличие от этих, в штаны не наложат.

– Знаешь, командир, – Антуан Коте хохотнул, – был бы мой выбор, я охотней стал бы драться с этими, чем с парнями из февраля. Не потому, что с ними проще. А оттого, что февралиты мне даже где-то симпатичны. А июньские бездельники – нет.

– Сказать по правде, я тоже, – признался Франсуа. – У меня они, кроме отвращения, ничего не вызывают. Зато отвращение – в полный рост. Напополам с брезгливостью.

Один за другим потянулись походные дни. Сол привычно снижался к южному горизонту, ночи становились темнее и холоднее, оскудела, а потом и вовсе сгинула молодая трава, исчезли почки с берёз.

К середине второй недели похода Франсуа приказал высылать разведку. Партия за партией уходили на сутки вперёд и возвращались, не обнаружив ни февральских заслонов, ни торговцев. Это было странно, традиционно торги проходили на ничьей земле на равном расстоянии от февраля и апреля. Когда и третья неделя истекла, Франсуа скрепя сердце отправился в арьергард и разыскал капитана Гордона.

– Мы пересекли рубеж, – сказал он. – Обычно февралиты встречали нас в середине марта. Иногда разница составляла сутки, реже – двое. Теперь же мы углубились в землю марта на целые три недели. Ещё семь дней марша, и начнётся февраль. Я думаю, зимники решили не проводить торги. Не знаю, по какой причине.

– Вы уверены? – спросил Гордон обеспокоенно.

– Практически уверен. Хотя, конечно, всякое возможно. Например, не набрали достаточного количества шкур к сроку. Или не наловили рыбы. Однако за бытность мою командиром кочевья такая ситуация случилась впервые.

– И что вы предлагаете делать?

– Я? – Франсуа удивлённо поднял брови. – Ничего. Вы командир, вам и решать.

– Вы советуете идти дальше?

– Простите, – сказал Франсуа бесстрастно. – Позвольте повторить: я ничего не советую. Я лишь сообщил вам, что через неделю, если мы будем маршировать в том же темпе, начнётся февраль. И так как торгов, очевидно, не будет, наше появление там, вероятно, расценят как нападение. Со всеми вытекающими последствиями.

– Вот как? Что мешает вам выслать вперёд разведку?

– Мне ничего не мешает. Разведчики и так уже уходят на полтора суток вперёд. Скоро, однако, и это станет затруднительно. Ещё неделя, и света Сола больше не будет. Это значит, что ночью станет абсолютно темно, и передвигаться без факелов или фонарей станет невозможно. А факельщики и фонарщики, как вам наверняка известно – отличные мишени. Я не собираюсь посылать своих людей на убой.

– И тем не менее вам придётся это проделать, – Гордон усмехнулся. – Не сгущайте краски, лейтенант, войны с февралём нет, с чего это февралиты станут убивать ваших солдат. Я хочу убедиться в том, что торги отменены намеренно, а не из-за досадной случайности. Ваши разведчики достигнут февраля, лейтенант, и переговорят с зимниками. Мы будем их ждать.

– Почему бы вам не послать своих людей, капитан?

– Это не вашего разумения дело. Исполняйте.

Последнюю разведывательную партию, на самой границе февраля и марта, лейтенант Мартен решил возглавить лично. Уходили утром по первому, скрипящему под сапогами снегу, который нанёс за ночь промозглый ветер. Лошадиные копыта скользили по белой крупе, кони недовольно ржали, и вслух роптали люди. По Ремню двигались, пока не стемнело. Едва видный на горизонте краешек оранжевого диска Сола с каждым часом становился всё меньше, эфемерней, и, наконец, исчез. За час до заката Нце Франсуа скомандовал остановку. Люди спешились и, держа коней под уздцы, нетерпеливо смотрели на командира в ожидании приказа.

Франсуа, однако, пребывал в нерешительности. Можно было зажечь фонари и продолжить движение в их свете, рискуя нарваться на февральские пули. Можно было заночевать в лесу, чтобы продолжить движение назавтра. А можно было завернуть оглобли. Франсуа прикинул «за» и «против». Он отдавал себе отчёт в том, что возглавил партию в тайной надежде увидеть Хетту. И также отдавал себе отчёт в том, насколько эта надежда мала.

– Я пойду вперёд, – наконец решил он. – Со мной двое добровольцев, все прочие останутся здесь и будут ждать нашего возвращения. Если не вернёмся через трое суток, оставшиеся уходят обратно на восток. Итак, добровольцы?

Вперёд шагнули все восемнадцать разведчиков. Франсуа улыбнулся.

– Не сомневался в вас, ребята, – сказал он. – Ты, Моншери. И ты, Жерар. Вы идёте со мной. Сержант Артуаз остаётся за старшего.

Всю ночь, не давая ни себе, ни коням передышки, двигались по Ремню на восток, в коридоре пряных сосен, плотными рядами сомкнувшихся по обочинам. Фонари тускло освещали заснеженную дорогу, выхватывая из темноты зловещие белёсые пятна, пляшущие в такт конскому топоту. Франсуа колотил озноб, ему было страшно и, глядя на ощерившиеся, напряжённые лица Рене Моншери и Анри Жерара, он понимал, что в своём страхе не одинок.

К утру, когда на севере разогнал темноту тускло-серебряный диск Нце, всадники немного приободрились. Вскоре Франсуа приказал гасить фонари. Теперь шли по Ремню вереницей, лейтенант впереди, конь Моншери отставал на полтора корпуса, Жерар замыкал.

Февралитов они обнаружили, когда Нце уже подкатывался к зениту, а вернее сказать, февралиты обнаружили их.

– Стоять! – по-июльски выкрикнули из-за дорожного поворота. – Стоять на месте, если жизнь дорога!

Франсуа осадил коня. Спешился.

– Оставайтесь здесь, ребята, – бросил он и, вытянув из кобуры револьвер, протянул Моншери: – Подержи пока. Я поговорю с ними.

Подняв вверх руки, Франсуа двинулся на голос. Он шагал по обочине и явственно чувствовал, как его грудь разглядывают сейчас в перекрестье прицела. Страха, однако, не было, страх ушёл, остался позади, потерялся в чёрной февральской ночи.

За поворотом дороги лейтенанта ждали двое молодых парней с винтовками за плечами. Ни того, ни другого Франсуа раньше не видел.

– Лейтенант Мартен, – представился он, застыв в десяти шагах от февралитов. – Можете не опасаться меня, я безоружен.

– Нам нечего опасаться, лейтенант, – строго сказал тот февралит, что стоял слева. – Тебе пока тоже. Сколько вас?

– Трое. За нами в полутора сутках пути никого нет.

– Верю. Зачем пожаловал?

– Узнать, что случилось.

– Ты не знаешь, что случилось, лейтенант?

Франсуа промолчал.

– Растолкуй ему, Свен, – попросил тот, что стоял справа.

– Нечего растолковывать. – Свен сплюнул в снег. – Возвращайся к своим, лейтенант, и передай, что торгов больше не будет.

– Вообще не будет?

– Вообще.

– Могу я спросить почему?

– А ты уже спросил, – февралит внезапно дружелюбно улыбнулся. – Я слыхал о тебе, – добавил он. – От Бьёрна Йохансона, тот говорил, что ты отличный парень, и вообще, он сожалеет, что вы по разные стороны марта. Ты знаешь Бьёрна, лейтенант?

– Знаю, – Франсуа кивнул. – И его сестру Хетту Йохансон тоже.

– Не мудрено, – хохотнул Свен. – Красивая девочка. В общем, так, приятель, передай своим – вы нас достали. Знаешь, что такое «достали»? Это означает, что мы не станем иметь с вами больше никаких дел. Если июльским вельможным господам нужны звериные шкуры, пускай приходят и попытаются их забрать. Силой, потому что по-другому мы не отдадим. Всё понял? Так и передай. А теперь ступай отсюда, приятель. И больше не возвращайся.

Глава 9

Июль. Джерри

Головной седан притормозил и свернул с Ремня на неровную колдобистую грунтовку. Она вела к обширному незасеянному полю, отстоящему от дороги на полторы мили. Таких полей на всей планете было четыре, одно находилось сейчас в январе и лежало под снегом, два других – в октябре и апреле. Каждое использовалось раз в год – как космодром, когда наступал август. В августе на поле приземлялся торговый корабль компании «Галактико», и происходил обмен.

В головном седане на пассажирском сиденье подобрался Уэйн Каллахан, начальник службы безопасности клана Каллаханов и кузен главы клана Джерри. Неделю назад клан перешёл на военное положение в связи с конфликтом с Уотершорами, и Уэйн усилил охрану, ввёл круглосуточные вахты телохранителей, которым раздал вывезенное из августовских арсеналов оружие. Сам Уэйн носил в боковой кобуре восемнадцатизарядный пистолет-автомат, а в подмышечной – ещё один, тоже автоматический, только девятизарядный. Полторы дюжины подчинённых ему родственников разной степени дальности довольствовались наплечными автоматами системы «Гроза», менее удобными в обращении и более громоздкими, зато с улучшенной кучностью стрельбы и повышенной дальнобойностью.

Джерри Каллахан следовал за головным седаном в массивном, крашенном под бронзу джипе. Он сидел за рулём сам, охрана расположилась сзади. Джерри не любил автомобильной езды, предпочитая перемещаться на геликоптере, однако четырежды в год, во время обмена, вынужден был залезать под раскалённую Солом бронзовую покатую крышу. Обмен требовал его личного присутствия и зачастую дипломатических способностей – переговоры с представителем компании всегда были делом достаточно сложным.

Два под крышу гружённых шкурами зимних зверей трейлера шли впритык за джипом, за ними цепью по двое – дюжина мотоциклистов.

На окраине поля крытая щебнем оборвалась, седан и джип сдали в перелесок, тягачи протащили трейлеры по целине и, пройдя сотню ярдов, встали.

Джерри выскочил из машины наружу. Сол, как всегда, стоял в зените, пекло немилосердно, трава на опушке перелеска поникла под зноем.

Кузен Уэйн отослал половину команды в круговое охранение, оставшейся половине приказал ставить палатки и длинными размашистыми шагами двинулся к Джерри.

– На сегодня всё, – сказал Уэйн, проводив взглядом оседающий к горизонту Нце. – Можно отдыхать до утра.

Джерри кивнул. На обмен он приезжал традиционно за сутки, ночь проводил в лесу, высыпался, вдыхая терпкую смесь ароматов смолы, мха и хвои, вставал с восходом, и следующие несколько дней было уже не до отдыха. Наутро прибывали из августа мобильные склады, затем начиналась разгрузка трейлеров, а к вечеру грузовоз «Галактико» заходил на посадку и начинался обмен, который и продолжался двое суток, а то и дольше, если по ходу возникали проблемы.

Джерри долго не мог заснуть. В палатке было прохладно, работал запитанный от джипового генератора кондиционер, из леса наносило привычные терпкие запахи, мешающиеся с духом жареной зайчатины, которую охрана запекала на вертелах на костре. Гортанно покрикивали лесные птицы, стрекотали цикады в ветвях, и обычно под эту гамму спалось глубоко и сладко. Сегодня, однако, сон упорно не шёл. Мысли о том, что республика балансирует на краю пропасти, и он, Джерри, вместе с ней, не давали покоя. Неверный шаг, и на нём всё закончится. Впервые за несколько последних лет Джерри пожалел, что не успел жениться и оставить наследника. Умри он или погибни, и в клане почти наверняка разразится внутренняя война, которая может закончиться крахом, распадом клана и физическим устранением новых лидеров, тех, кто рискнёт принять власть после его смерти. А потом и гибелью всего, ослабленного, раздробленного междоусобицей клана Каллаханов.

Нависшую над ним, преследующую его опасность Джерри ощущал чуть ли не физически. Она была во всём – и в прощальном умильно-масленом взгляде Ригана, и в нахмуренных бровях и нарочитой небрежности рукопожатия Уотершора, и ещё в чём-то или в ком-то неуловимом, скользком, вкрадчивом, чьё незримое присутствие Джерри постоянно ощущал.

Мобильные августовские склады прибыли с восходом Нце. Две бригады грузчиков опорожнили трейлеры, рассортировали и разложили на подводах звериные шкуры. День прошёл в ожидании, а под вечер на восточном горизонте появилась яркая жёлтая точка. До заката она росла, затем превратилась в диск, обросла прочертившим небо огненным хвостом и по пологой параболе прыгнула вниз. На космодром обрушился яростный, чудовищный рёв. Он нарастал, силился, пока корабль кормой не коснулся земли и столб пыли не смешался с продуктами сгорания топлива в посадочных двигателях. Рёв пошёл на убыль, затем и вовсе утих, зато поле окуталось непроницаемой для глаза пылевой взвесью. Когда она, наконец, рассеялась, показалась гигантская стела корабля с мигающими по всей длине неоновыми бортовыми огнями. Затем мельканье неона пошло на убыль, а потом и вовсе прекратилось, из корпуса корабля выдвинулся и врос в землю бесформенный блестящий покатый срез, вскоре принявший твёрдые очертания и превратившийся в трап. Когда колебания трапа унялись, над ним раскрылся тёмный, продолговатый, вытянутый по вертикали овал, и оттуда на ступень шагнул человек в салатно-зелёном комбинезоне. Человек сбежал вниз, у основания трапа замер. Джерри, махнув рукой своим, чтобы оставались на местах, двинулся ему навстречу.

Он шёл по жухлой, спалённой зноем траве и думал о том, что его спина – прекрасная мишень для снайпера. Он понимал, что убивать его здесь и сейчас не будут – слишком рискованно и может поставить под угрозу всю дальнейшую внешнюю торговлю. Умом понимал, а подсознание противилось рассудку и требовало не шагать на глазах и на виду у всех через открытое пространство, а немедленно искать укрытие, затаиться в нём и не вылезать, пока не будет выставлен круг безопасности и кузен Уэйн не скажет, что можно. Затаиться и спрятаться он, однако, не мог – традиции требовали личной встречи капитана грузовоза и главы клана, отвечающего за внешнюю торговлю республики. Те же традиции требовали идиотского ритуального рукопожатия и взаимных заверений о чистоте намерений. После чего партнёрам предстояло провести в обществе друг друга двое суток, стараясь по возможности выторговать лучшую цену за свой товар и сбить цену визави.

Капитана торгового корабля компании звали Христофором Папандреу. Джерри имел с ним дело уже пятый год и знал как человека решительного, но в то же время хитрого и изворотливого. За сделки Папандреу полагался от компании процент, тем больший, чем большую выгоду тот умудрялся извлечь.

Обменявшись рукопожатиями, наградив друг друга дружелюбными улыбками и скороговоркой пробормотав дежурную фразу о взаимном уважении и честности, Джерри и Христофор поднялись по трапу и один за другим нырнули в овальное отверстие в корпусе.

– Прошу вас, мой друг. – Капитан пропустил гостя вперёд и, проследовав за ним по безлюдному, ярко освещённому коридору, распахнул дверь кают-компании. – Садитесь, – Христофор указал на ближнее из двух кресел, стоящих по бокам массивного, крытого белой скатертью стола. – Коньяк, ром, виски? Есть прекрасный «Блэк лэйбл».

– Виски, пожалуй.

Прилизанный юркий стюард в салатной униформе за минуту заставил стол закусками, откупорил строгой формы граненую бутыль, разлил её содержимое по бокалам и исчез.

– С чего начнём? – Христофор пригубил и взглянул на Джерри поверх обреза бокала, наполовину наполненного тёмной дымчатой жидкостью.

– С Нце, как обычно, если не возражаете.

– Как вам будет угодно. Никак не могу привыкнуть к вашему названию местной луны. Даже выговорить его бывает трудновато. Слушаю вас.

– К сожалению, было принято решение не платить за него больше, – сказал Джерри.

Капитан удивлённо поднял брови:

– Решение не платить? Как прикажете вас понимать?

– Текущий контракт истекает через полтора года. Мы не собираемся его продлевать.

Фотонный излучатель был установлен на Нце той же компанией «Галактико» сразу после образования монополии. Он производил достаточно света и тепла, чтобы поддерживать жизнь в зимних месяцах и не давать омывающему материк океану замёрзнуть. Работал излучатель на урановых двигателях, нуждающихся в ежегодной подзаправке топливом. Обычно республика платила компании за пять лет вперёд, и срок очередного платежа как раз наступил.

На этот раз, однако, контракт решили не продлевать. От населения зимы планировали избавиться, а охотничьи партии могли немного и помёрзнуть, чтобы отогреться потом в лете.

– Что ж, – бросил Христофор бесстрастно. – Не продлевать – значит не продлевать. Однако позвольте вопрос: вы отдаёте себе отчёт, что прекращение работы излучателя неминуемо приведёт к массовой гибели населения?

Джерри вздохнул.

– Это внутреннее дело республики, – сказал он. – Я не хотел бы его обсуждать.

– Разумеется, разумеется, – поспешно проговорил Папандреу. – Я не собираюсь лезть в вашу внутреннюю политику. Ни в коей мере. Однако как представитель компании я обязан заботиться о бизнесе, надеюсь, вы понимаете. Поэтому позвольте ещё один вопрос: уверены ли вы, что отказ от контракта на обслуживание лунной техники не приведёт к снижению объёма поставок? Или даже, боюсь сказать, к прекращению их?

– Мы склонны полагать, – произнёс Джерри жёстко, – что на поставках это не отразится. Ещё вопросы?

– Никаких! – Христофор примирительно поднял вверх руки. – Раз вы гарантируете, что бизнес не пострадает, то никаких. Мы лишь немного подкорректируем обменный тариф, и нет проблем.

– Простите, что значит «подкорректируем»?

– Опустим обменный эквивалент. Думаю, что на небольшую величину. Процентов, возможно, на семь. Или на восемь. Я произведу калькуляцию и завтра назову вам точную цифру.

– Простите, – Джерри ошеломлённо потряс головой. – Из каких соображений вы собираетесь это сделать?

– Из элементарных, друг мой. В цивилизованном мире подобные соображения известны каждому. Впрочем, вы несколько оторваны от цивилизации. Компания заключила субконтракт с другой – той, что обслуживает излучатель на вашей луне. Теперь же контракт придётся прервать и, следовательно, выплатить неустойку. Так как он прерывается фактически по вашей инициативе, то, естественно, вам и нести некоторые убытки. Впрочем, не очень значительные.

– Восемь процентов вы называете не очень значительными убытками?

– Ну, это ведь не восемьдесят. И вообще, друг мой, на фотонный обогреватель у вас уходило сорок процентов товара, не так ли? Теперь вы можете на освободившиеся ресурсы набрать больше техники, предметов роскоши или чего угодно на ваше усмотрение. Да и потом, если надумаете возобновить контракт, «Галактико» всегда к вашим услугам.

Христофор Папандреу замолчал. Его смуглое, правильной формы лицо было невозмутимо. Взгляд карих разбойничьих глаз спокоен. Улыбка – приветлива и доброжелательна. Лишь те, кто хорошо знал Христофора, могли бы сказать, что он, судя по некоторой, не бросающейся в глаза постороннему бледности, изрядно раздосадован и разгневан. Джерри, впрочем, к числу знатоков непростого капитанского характера не относился и, следовательно, ни досады, ни гнева у того не заметил.

Христофор Папандреу прекрасно представлял, что означает отказ в продлении контракта на излучатель. Сильные этого мира решили избавиться от неугодных слабых. И заменить этих слабых на других. Ни до сильных, ни до слабых дела Христофору не было. А вот в том, что вместе с жизнями зимников на карту ставится поголовье пушных зверей, он себе отчёт вполне отдавал. За сто пятьдесят лет зверьё привыкло к новым условиям, приспособилось. Резкое ухудшение климата, вполне возможно, приведёт к вымиранию и исчезновению видов. И если так, то он, Христофор Папандреу, окажется не у дел, а его нажитое горбом состояние – под угрозой.

– Что ж, давайте продолжим, – предложил Джерри, прерывая паузу.

– Разумеется. – Улыбка Папандреу стала ещё доброжелательней и дружелюбней. – Мы пока можем заняться техникой и электроникой. Или, если пожелаете, я приму заказы на будущие поставки.

Техникой и электроникой занимались часа четыре, заказами ещё час.

– Прощаюсь с вами до вечера, – поднялся Джерри. – Пойду распоряжусь о погрузке и немного посплю.

– Счастливчик. – Христофор поднялся с кресла, подошёл к двери, предупредительно её распахнул. – Мне удастся выспаться, лишь когда это всё закончится. Сюда, прошу вас. До вечера, мой друг, я велю Полу приготовить что-нибудь вкусное к вашему приходу.

Когда Джерри добрался до палаток, на поле всё уже пришло в движение. Корабль открыл трюмные шлюзы, и из них сейчас интенсивно сгружали импорт – продукты производства развитых планет. Авто– и электромобили съезжали по аппарелям самостоятельно, коробки с электроникой и бытовой техникой спускались по лентам транспортёров и автопогрузчиками складывались в штабеля. Минут пять Джерри завороженно наблюдал за разгрузкой и невольно сравнивал инопланетную технику с дикарскими, едва ли не варварскими, технологиями родной планеты. Хотелось скрипеть зубами от злости. Хотелось рушить и крушить. А также расправиться с теми, кто сто пятьдесят лет назад всё это затеял. И плевать было на то, что у истоков цивилизации, которую и цивилизацией-то назвать было сложно, стояли его предки. Их вина не меньше, чем всех остальных власть имущих. Нищих нуворишей планеты Терра, названной так в честь материнской планеты Земля. Но только Землёй Терра не была, а была лишь её уродливой, скукоженной тенью.

Джерри начал составлять текст отчёта об изменении тарифов, предназначенный для остальных членов пятёрки. Он добрался уже до заключительных фраз, когда полог палатки без предупреждения распахнулся, и в неё, кряхтя, отдуваясь и утирая с лысины пот, ввалился Дэвид Самуэльсон. Джерри застыл с открытым ртом – кого он меньше всего ожидал сейчас увидеть, так это Бухгалтера. Обмен в сферу деятельности клана Самуэльсонов не входил, и присутствовать на нём им не полагалось.

– Дайте воды, – попросил Бухгалтер, отдышавшись. – Жуткая жара снаружи, как вы её здесь терпите?

Джерри машинально распахнул дверцу автономного портативного рефрижератора, нашарил на полке бутылку минеральной, скрутил пробку и заозирался в поисках стакана.

– Не надо, – прервал поиски Бухгалтер. – Давайте её сюда.

Джерри протянул бутылку. Дэвид Самуэльсон запрокинул горлышко ко рту и стал жадно и шумно пить.

– В чём дело? – спросил Джерри, когда бутылка, наконец, опустела.

Бухгалтер оглянулся, подтянул складной шезлонг с гнутыми ручками, кряхтя, уселся на него и вытянул ноги. Посмотрел на Джерри в упор.

– Джона больше нет с нами, – просто сказал он.

– Что?! – опешил Джерри. – Как это «нет с нами»? А где он? Что вы имеете в… – Джерри запнулся.

– Я имею в виду, что сегодня утром Джон Доу был убит, – отчеканил Бухгалтер. – Застрелен неизвестным, скончался на месте. Стрелял, видимо, снайпер, с большого расстояния, издалека. Следов никаких не нашли.

– О, господи!

– Господь здесь ни при чём. Я думаю, мы оба знаем, чья это работа. И знаем, что работник предполагает делать дальше. Мне относительно повезло: когда это случилось, я должен был находиться рядом с Джоном, но он утром прислал курьера и отложил встречу. Я думаю, что жив исключительно поэтому. И когда летел сюда, я, кстати, воспользовался вашим геликоптером и вашим пилотом, думал, что, вполне возможно, не застану вас в живых.

Джерри потряс головой. Он был ошеломлён, сказанное ещё не воспринялось, не улеглось, он ещё не понимал, что произошедшее означает. Потом, когда вещи постепенно начали доходить до него и ошеломление пошло на спад, Джерри поднялся, выглянул из палатки наружу и велел срочно разыскать кузена Уэйна.

– Я должен сделать некоторые распоряжения, – оглянулся он на Самуэльсона. – Касательно нашей с вами безопасности и конфиденциальности разговора.

Бухгалтер кивнул. Безопасность и конфиденциальность с сегодняшнего дня становились заботой номер один.

Уэйн Каллахан не заставил себя ждать. Джерри поманил его рукой и шагнул внутрь палатки.

– Это мой человек, – сказал он нахмурившемуся Бухгалтеру. – Абсолютно надёжный. Пока вы здесь, вашей безопасностью, как и моей, будет заниматься он.

Дэвид Самуэльсон оценивающе осмотрел Уэйна, кивнул, соглашаясь.

– У нас неприятности, кузен, – продолжил Джерри. – Задействуй всех. Круглосуточная охрана для меня и моего гостя. В радиусе полумили от нас не должно быть ни одного постороннего. Начальникам складов прикажи срочно подготовить список персонала. Любой новый человек, подчёркиваю, любой, должен быть немедленно изолирован и отправлен в август. Любой подозрительный – тоже. С настоящего момента и вплоть до особого распоряжения по клану объявляется военное положение. Обязать всех мужчин носить оружие. И быть готовыми им воспользоваться.

Обмен, как обычно, продолжался двое суток. Когда он, наконец, закончился, и грузовоз «Галактико» покинул планету, а мобильные склады убрались обратно в август, плана действий Каллахан с Самуэльсоном ещё не выработали.

– Завтра похороны, – задумчиво сказал Бухгалтер. – На них придётся присутствовать. Не думаю, что Гэри решится на силовую акцию на кладбище. Однако бесконечно скрываться от него мы не можем. Если он решил нас достать, то рано или поздно достанет. Междоусобную войну мы не выдержим – армия в два счёта нас подавит. Значит, остаётся договариваться.

– Многое зависит от того, что предпримет молодой Доу.

– На него надежды нет, – Бухгалтер махнул рукой. – Сколько ему, двадцать два, двадцать три? Уотершор живо подомнёт сосунка под себя. А если не подомнёт, отправит вслед за отцом.

Джерри задумчиво покивал. Джона Доу-младшего он видел от силы раза три, в лучшем случае – четыре. Благоприятного впечатления юноша не произвёл. Худосочный, прыщавый, нервный, с бесцветными, выгоревшими на солнце волосами и бескровным анемичным лицом. Покойный, конечно, дал сынку подходящее образование, и нужными для управления республикой знаниями тот обладал. А вот обладал ли нужными качествами, было неизвестно. И будет неизвестно ещё долгое время. В то время как качества Гэри Уотершора известны достаточно хорошо.

– Договориться, вполне возможно, не удастся, – подвёл итог размышлениям Джерри. – Не исключено, Риган с Уотершором думают, что справятся без нас.

– А вы считаете, не справятся?

– В первое время точно нет. Экономика, если не станет вас, сразу рухнет. Если не станет меня, импорт на какое-то время прекратится, компания будет проверять надёжность новых партнёров. Да и потом, неизвестно, будет ли, что экспортировать. И будет ли кому. Если развалится экономика, в осенних и весенних кочевьях начнётся голод. Он может привести к самым что ни на есть дурным последствиям, включая неповиновение, восстания и бунты.

– На этот случай у них останется армия.

– Которую тоже необходимо кормить. Когда не станет чем, армия, вполне возможно, тоже взбунтуется.

– Так вы полагаете, что Уотершор пойдёт на переговоры с нами?

– Думаю, да. Только толку от этих переговоров немного. Ничто ему не помешает договориться с нами на словах, а потом нас убрать. Хотя… – Джерри посмотрел на Самуэльсона в упор: – Знаете, Дэвид, мне кажется, вы напрасно связываете своё имя с моим. Вы ему не опасны, и вас он не тронет, речь идёт лишь обо мне. Теперь, когда Джона нет, единственная угроза его власти – я. Да и причина тоже во мне. Не предложи я этот план с зимниками, и Джон был бы жив, и мы бы с вами здесь не сидели.

– Я поддержал вас, когда голосовали против первого плана. Собирался поддержать и с этим. Но обстоятельства изменились. Я думаю, вы должны отказаться от этого плана, Джерри. И довести свой отказ до всеобщего сведения. Сейчас не время быть принципиальным. И думать надо не о планах, а о собственной шкуре.

– А как насчёт республики?

– И о ней, конечно, – невозмутимо ответил Бухгалтер. – Наши с вами жизни – залог существования республики. И её преуспевания. Нас не станет – вполне возможно, с нами умрёт и она. Диктатуры этот мир не выдержит, он и так слишком субтилен и слаб.

Джерри Каллахан закрыл глаза и посидел с минуту молча. До чего же мы дошли, думал он с горечью. Третье и четвёртое по значимости лица республики сидят подобно загнанным крысам в норе и рассуждают, как уцелеть. Даже не думая о том, чтобы показать зубы. А между тем…

– Вы правы, Дэвид, – сказал Джерри вслух. – Давайте попробуем договориться.

Сосновый гроб был тяжёл. Джерри основательно натрудил правое плечо, пока они вчетвером тащили этот гроб по заросшей чертополохом кладбищенской аллее. Сол, как всегда, палил безбожно, на небе не было ни облачка, и когда добрались до отрытой на июльском участке могилы, все четверо взмокли и тяжело дышали. Бухгалтер, как обычно, утирал платком лысину. Уотершор тяжело сопел, а Риган побледнел больше обычного и, собрав морщины на лбу в пучок, пытался отдышаться.

Тягучие утробные звуки траурного марша колотили в барабанные перепонки и, смешиваясь с рыданиями вдовы и всхлипами близких родственников, производили настоящую какофонию. Потом марш стих, и стали слышны только звуки плача и всхлипы. Июньский священник с костистым надменным лицом выбрался из толпы сопровождающих и гнусавым бабьим голосом принялся нараспев читать отходную.

– Ца-а-а-арствие бо-о-ожие, – тянул священник. – Покойному рабу бо-о-ожьему Джо-о-о-ону. Ца-а-а-…

– Отец Уильям, – внезапно перебил молитву пронзительный, едва не визгливый голос. – Довольно! Посторонитесь-ка.

Священник замер с открытым ртом, надменность и спесь слетели с его лица. Часто мигая, отец Уильям оторопело смотрел на приближающегося к нему тощего нескладного юнца с выгоревшими на солнце волосами. Джерри, стоически намеревающийся терпеть отпевание до конца, был ошеломлён не меньше слуги божьего. Молодой Доу, старший сын убитого, тот самый нервный прыщавый дистрофик, выглядел сейчас серьёзно и внушительно.

– Господа, – выкрикнул молодой человек, отодвинув, едва не оттолкнув, отца Уильяма в сторону. – Церемониймейстер не предоставил мне слова на похоронах моего собственного отца. Я намерен исправить результат его забывчивости. Молитвы над телом отца я отменяю.

Вот тебе и Доу-младший, оторопело подумал Джерри. Впрочем, уже не младший, младшим он перестал быть три дня назад. Что он затеял, однако, и для чего… Джерри переглянулся с Самуэльсоном. Бухгалтер помотал головой в знак того, что также ни черта не понимает.

– Мой отец был атеистом, – продолжил между тем сын покойного. – Поэтому не будем осквернять его память мольбами к субстанции, в существование которой он не верил.

Джерри Каллахан и Дэвид Самуэльсон переглянулись вновь. Выходку этого юнца можно было расценить по-разному. И как невротическую реакцию на потерю близкого человека, и как продуманную смелую акцию, заявку на то, чтобы с ним считались, и как откровенную глупость.

– Позвольте, Джон, мальчик мой. – Гэри Уотершор шагнул вперёд. – Вы переволновались. Немудрено: такая потеря, мы все скорбим вместе с вами. Однако ваш отец, а я знал его очень коротко, веровал в бога. – Уотершор приблизился и, протянув руку, положил её юноше на предплечье. – Поэтому сегодня, в день траура…

Молодой Доу рванулся и выдернул руку. Лицо его исказилось, покраснело, брови сошлись, кадык на тощей мальчишеской шее задёргался.

– Господин Уотершор, – произнёс Джон медленно, чуть ли не выдавливая из себя слова. – Сегодня после похорон вы расскажете мне об этом. Так же, как и о многом другом. Я назначаю на сегодня внеочередную сессию Большой Пятёрки, которая будет продолжаться до тех пор, пока я полностью не войду в курс дел, которые вёл мой отец. Вы, господин Уотершор, поможете мне. То же самое относится к вам, господин Каллахан. И к вам, господа Риган и Самуэльсон. У вас, надеюсь, нет возражений? А пока что позвольте мне и моей семье проститься с отцом. Без вашего вмешательства, господа, его смерть – наше дело, семейное. Потом, когда мы закончим, вы, если пожелаете, можете отдать покойному последний долг как государственному мужу. А сейчас мы будем прощаться с ним как с безвременно ушедшим главой семьи Доу. Иди сюда, мама.

Джерри Каллахан коротко поклонился и отступил назад.

– Вот это да, – оторопело протянул Бухгалтер, ретировавшийся с площадки перед гробом вслед за Джерри. – Он знает, – шепнул Бухгалтер, оглянувшись. – Знает, кому обязан смертью отца. И знает, что тот знает, что он знает.

– Я тоже так думаю. Пойдёмте отсюда, Дэвид. Мы присутствовали при довольно любопытном событии – только что мальчишка заявил о себе как о фигуре, способной на поступок. С ним придётся считаться, после отповеди Уотершору у меня в этом сомнений нет. Всем нам придётся считаться, а Уотершору теперь – особенно.

– Вот-вот. – Бухгалтер утёр лысину. – Какое-то время ему будет не до нас. Однако мальчик слишком резво начал. Так он может не дожить и до завтрашнего утра.

– Вряд ли. До завтрашнего наверняка доживёт. И вообще доживёт до той поры, пока Уотершор не разберётся, что к чему, и не поймёт, можно ли с мальчишкой совладать. Слова, которые он произнёс, ничего не значат. И вообще слова ничего не значат. Значат – только дела.

На этот раз на внеочередную сессию Джерри Каллахан ехал на джипе в сопровождении кортежа с охраной. Ехать было всего три мили, но пешие походы остались в прошлом. Поравнявшись с территорией клана Доу, Джерри притёр джип к обочине Ремня, приоткрыл водительское окно и не спеша выкурил сигарету. Вылез наружу, махнул рукой сидящему на пассажирском сиденье бежевого седана кузену Уэйну. Собрался уже было сойти с Ремня на ведущую в клан Доу тропу, но остановился – с востока донёсся гул автомобильных моторов.

Джерри приложил ладонь козырьком ко лбу. Из-за поворота показался жёлтый автомобиль, за ним второй, третий. Кортеж, оставляя за собой пылевой шлейф, стремительно приближался. Джерри решил дождаться. Жёлтый был цветом Риганов, и переброситься с Оливером парой слов о происшедшем на похоронах было делом совсем нелишним.

В сотне ярдов от Джерри головной автомобиль притормозил. Водитель выскочил, обогнул капот и распахнул пассажирскую дверцу. Джерри по обочине двинулся навстречу, но внезапно остановился и замер. Вместо Ригана из машины на дорогу спрыгнула девушка. Джерри едва сдержал удивлённый возглас: девушка была чудо как хороша. Высокая, стройная, с вьющимися золотистыми волосами до пояса.

Джерри двинулся навстречу, переводя удивлённый взгляд с лица девушки на тощую долговязую фигуру Ригана, степенно покидающего следовавший за головным седан.

– Бланка, дорогая, – проскрипел Риган, поравнявшись с девушкой. – Позволь представить тебе моего хорошего друга и коллегу Джеральда Каллахана. А это Бланка Мошетти, моя знакомая.

– Очень приятно, – улыбнулась Бланка. – Оливер много о вас говорил.

«Я примерно представляю, что он говорил», – подумал Джерри. Он поклонился, путаясь в словах, пробормотал мудрёный комплимент, выпрямился. Акцент явно выдавал в девушке сентябритку. Последняя, пятая по счёту, жена Ригана была из мая, предыдущая из октября. Что ж, похвальное разнообразие, мысленно усмехнулся Джерри. Однако надо же, какой похотливый старый кобель.

– Погуляй здесь, дорогая, – повернулся к девушке Риган. – Я бы с удовольствием составил тебе компанию, но, увы, важные государственные дела не позволяют этого сделать.

– У вас тоже важные государственные дела, мистер Каллахан? – лукаво улыбнулась девушка.

– Да, к сожалению.

– Ну, и ступайте, – надула губки Бланка. – Хороши мужчины, которые спокойно бросают дам на произвол судьбы ради каких-то там государственных дел.

– Дорогая, это ненадолго, – елейным тоном принялся увещевать Риган. – Час-полтора, от силы два, и я сразу к тебе вернусь, вот увидишь.

– Возвращайтесь скорее, Оливер, я буду по вам скучать.

Шагая вслед за Риганом по ведущей в клан Доу тропе, Джерри думал, показалось ли ему или удалось поймать выражение брезгливости напополам с отвращением на лице Бланки, когда та произносила последнюю фразу.

– Как она вам? – обернувшись, осведомился Риган.

– Очень хороша, – ответил Джерри искренне. – Однако вы представили её как знакомую. Я думал, девушка ваша невеста.

– Всему своё время, – самодовольно хохотнул Оливер. – Сказать вам по секрету, я ещё её и не пробовал. Понимаете, это вам не какая-нибудь распущенная июньская штучка. А чистая, я бы даже сказал, немного наивная сентябритка. Разумеется, я оказал ей честь, пригласив погостить у себя в июле. И могу рассчитывать, так сказать, на ответную любезность, прежде чем решать, хочу ли просыпаться с ней рядом ежедневно, а не от случая к случаю. Однако спешить ни к чему, пускай девчонка сначала привыкнет к здешней жизни.

– Садитесь, господа, – хмуро предложил молодой Доу и кивнул на кожаные кресла по бокам массивного стола красного дерева. Стол традиционно был установлен под навесом, натянутым на стволы тенистых лапчатых елей. – Напитки сейчас принесут. А пока я хочу услышать, как обстоят дела.

– Убийцу вашего отца ищут, Джон. – Гэри Уотершор вздохнул. – Пока, к сожалению, никакой конкретики. Есть, однако, версия, что снайпер, – Уотершор сделал паузу, обвёл взглядом всех четверых по очереди, – прибыл к нам из зимы.

– Из зимы?! – запальчиво переспросил Доу. – Не верю! Это просто чепуха. Как он это проделал?!

Уотершор поморщился. Покойный Джон Доу никогда не сказал бы «чепуха» и не выразил недоверия вслух.

– Августовский следователь считает, что снайпер остался в лесной землянке, когда его кочевье ушло по Великому Кругу. И прожил в ней полгода, дожидаясь лета. За это время он подготовился, продумал план преступления и пути отхода. Сейчас он, по версии приданных следствию сыскарей, движется на запад навстречу зиме и находится в одной из двух первых декад августа. Если сыскари не ошибаются, то убийце не уйти – кочевья о нём оповещены. Даже если ему удастся покинуть август, его задержат в осенних месяцах.

– Вот как? – молодой Доу хмыкнул. – И на каких основаниях следователь считает убийцу зимником?

– На довольно очевидных основаниях, Джон. Возможно, он пошёл на убийство из личной мести или из ненависти. А скорее всего, не из личной, а был заслан. Фактически мы находимся с зимой в состоянии войны, хотя и не объявленной. Так что убийство первого лица республики, очень вероятно – осознанная акция с их стороны.

– Война с зимой, говорите? – Джон Доу потупился. – Отец не посвящал меня в подробности. Что ж, надеюсь, это сделаете вы, джентльмены.

– Насколько подробно вы хотите знать обстоятельства отношений с зимниками, Джон? – спросил Джерри.

– Во всех деталях.

– Что ж… Давайте, я начну. С истории, если позволите. Боюсь, правда, что изложение займёт довольно много времени.

– Я никуда не спешу, – усмехнулся Джон Доу. – И, думаю, вы, джентльмены, тоже.

Джерри говорил, прерываясь лишь, чтобы закурить или осушить стакан воды, два с половиной часа.

– Существуют два плана, – сказал он в завершение. – Текущий и тот, который предложил я незадолго до кончины вашего отца. Согласно тому, который осуществляется сейчас, с зимними месяцами в течение полутора лет покончат, и добычей пушнины будут заниматься охотничьи бригады из октября и апреля. Согласно новому военные действия прекращаются, зимников мы оставляем в покое, а дефицит в бюджете покрываем за счёт расформирования армии и перепрофилирования военных. План расписан в подробностях, материалы вот здесь.

Джерри аккуратно выложил на стол папку. Джон Доу потянул её к себе, раскрыл, растерянно пробежал глазами пару первых страниц.

– Я ознакомлюсь, – сказал он, сглотнув. – Правильно ли я понимаю, что реализация плана будет зависеть от моего голоса?

– Не напрямую, – быстро проговорил Уотершор. – Это слишком важное дело, чтобы решать его простым голосованием, Джон. Ваш голос мы, безусловно, учтём, но…

– Вы не только учтёте его, – прервал молодой Доу жёстко. – Вы, господа, будете им руководствоваться.

Наступила пауза. Жаль, подумал Джерри, очень, очень жаль. Мальчишка поначалу держался вполне пристойно и даже подавал надежды. Вплоть до того, как произнёс последнюю фразу, фактически открыто бросив вызов всем четверым. Заявив, что собирается играть в пятёрке главную роль и предписывать остальным. Ничего у него не получится, он только что вынес себе приговор.

– Джон, – мягко попытался образумить юнца Бухгалтер. – Ваш голос, безусловно, ценен для нас. Однако преимущества над остальными он не имеет. Несмотря на то что клан Доу традиционно возглавляет пятёрку, ни о каком единоначалии не может быть и речи. Постарайтесь понять меня правильно, прошу вас. Это, уверяю вас, в ваших же интересах. Так же, как в наших общих.

Джон Доу покраснел, насупился. На тощей мальчишеской шее задёргался кадык.

– Я подумаю над вашими словами, – выпалил он. – Мне нужно время, чтобы ознакомиться с документами. Жду вас всех завтра, в то же время.

Пока шли в затылок друг другу по ведущей к Ремню тропе, молчали.

– Надеюсь, юноша остепенится, – хмуро сказал, выбравшись на дорогу, Риган. – Иначе трудно ему придётся.

– Не столько ему, сколько нам с ним, – заметил Самуэльсон. – Что ж, господа, до завтра.

Бухгалтер пошагал к ожидающему его автомобильному кортежу. Уотершор, не прощаясь, направился в противоположную сторону, через мгновение взревел мотором и двинулся навстречу его монстроподобный джип.

– Видимо, вечером будет гроза, – задумчиво произнёс Риган.

Джерри задрал голову. Нце уже завалился за горизонт. Ветер гнал с юга облака. Первые, пока ещё робкие, перистые, белили неподвижно зависший в зените оранжевый диск Сола. Северная часть неба пока оставалась чистой, но южный горизонт уже сплошь заволокло тёмно-серым.

– Жаль, – продолжил Риган. – Я намеревался свозить вечерком Бланку к океану. Вот, кстати, и она.

Джерри оторвал взгляд от наползающих на Сол облаков. Бланка приближалась к ним по обочине. Стройная, легконогая, дерзко красивая. На секунду Джерри представил её вдвоём с Риганом. В постели. Его передёрнуло, контраст был не из приятных. Несчастная девочка, подумал он. Стоит ли июльская роскошь перспективы делить постель с Риганом. Впрочем…

Джерри стиснул зубы и заставил себя успокоиться. В конце концов, у него хватает собственных забот, и проблемы малознакомой девицы его не касаются. Так же, как не касается старческая похотливость Оливера.

– Прогулка отменяется, дорогая. – Риган показал на надвигающийся с юга грозовой фронт. – Придётся провести вечер под крышей. Ничего, я прикажу откупорить бутылку старого выдержанного вина. Бьюсь об заклад, такого тебе пробовать не доводилось.

– А вы любите вино, Джерри? – неожиданно спросила девушка.

– Я?.. – Каллахан замялся. – По правде сказать, я не знаток. Хотя, разумеется, хорошее вино от неважного отличить могу.

– Да? Оливер, дорогой, вы ведь с Джерри друзья? И я подумала, почему бы вам не пригласить его в гости? Если он, конечно, не против.

Хорошенькие друзья, подумал Каллахан. Можно сказать, смертельные. Ловко эта Бланка распорядилась сегодняшним досугом «дорогого жениха». Интересно, как он будет выкручиваться.

– Э-э… – Риган закашлялся. – Да, конечно. Прекрасная мысль. Джерри, разумеется, приходите, буду рад видеть вас. Впрочем, двери моего дома на колёсах всегда открыты для вас, и без всякого приглашения, вы же знаете.

– Спасибо, Оливер, – поблагодарил Джерри. – Однако я… – он замялся, подыскивая предлог для отказа. – Я…

Каллахан осёкся. Он поймал взгляд девушки, и в нём Джерри почудилось… Да что там почудилось, он мог бы поклясться, что прочитал в её глазах просьбу, если не мольбу.

– С удовольствием, – сказал он. – Буду счастлив нанести вам визит. В конце концов, наши предки говорили, что друзья и существуют для того, чтобы ходить друг к другу в гости…

Риган недаром называл свой трейлер домом на колёсах. Это и вправду был дом – роскошный, с шикарной гостиной, спальнями и даже миниатюрной, стилизованной под старину мансардой под крышей.

Сколько же в это вбухано, думал Джерри, пока с деланым восторгом нахваливал интерьеры и встроенную технику. По сравнению с жилищем Оливера Ригана пластиковый раскладной домик Каллахана выглядел бедняцкой избушкой.

– Давайте сядем за стол, – предложил довольный произведённым на гостя впечатлением Риган. – Бланка, дорогая, сюда, пожалуйста. Джерри, если вас не затруднит, откройте шампанское.

Стол оказался под стать жилищу. Джерри невольно сглотнул слюну при виде заставляющих его блюд. Сам он в еде был неприхотлив, да и считал неэтичным питаться лучше сородичей из своего клана. Риган, очевидно, эту точку зрения не разделял.

Полдюжины бутылок с нарядными этикетками. Импортированные с десятка планет фрукты. Копчения, соления, сыры. Блюдо с икрой неведомых рыб. Блюдо с запечённым в яблоках рогатым зайцем. Блюдо со сладостями. Ещё одно.

За ужином Риган был великолепен. Он непринуждённо шутил, сплетничал, играя голосом, рассказывал нескромные анекдоты. Не забывал подливать вино и накладывать на тарелки пищу. И также не забывал отпускать комплименты даме.

Джерри изредка вставлял в пространные речи Ригана короткие реплики. Бланка молчала. Каллахан постоянно ловил на себе её взгляд, внимательный, изучающий. И было в этом взгляде что-то ещё, Джерри долго не понимал, что именно, а понял, лишь когда Риган на секунду отвернулся, чтобы отдать распоряжение прислуге сменить тарелки. Джерри едва не поперхнулся зайчатиной – ему показалось, что девушка ожгла его взглядом – уже не внимательным и изучающим, а…

Молящим, понял Джерри в следующее мгновение. Чёрт побери, она смотрела на него так, будто беззвучно просила о чём-то. О чём-то важном, крайне важном для неё и необходимом.

– Вам нехорошо, дорогая? – Риган прервал на полуслове очередной анекдот. – Вы выглядите немного не так, как всегда.

– Нет-нет, я прекрасно себя чувствую, – девушка поспешно улыбнулась. – Хотя знаете, здесь, возможно, жарковато.

– Ох, прошу простить. – Риган поднялся. – Сейчас будет прохладней.

Он повернулся спиной и направился к встроенному в стену регулятору микроклимата. В следующую секунду Бланка быстро протянула руку и мгновенно её отдёрнула. Бумажный прямоугольник упал Каллахану на колени.

Он прочитал записку, едва распрощавшись с хозяином, уселся на пассажирское сиденье поджидавшей его машины.

«Ради Господа Бога нашего, – значилось на сложенном вчетверо бумажном листке, – заберите меня отсюда!».

Джерри перечитал строку три раза, прежде чем обратил внимание на ещё одну, в самом низу листа: «Вас хотят убить».

Эта информация определённо новостью для него не была. Разве что с той точки зрения, что девчонке из сентября знать её не полагалось. Однако от просьбы Джерри перекосило. С чего эта Бланка решила, что он станет принимать в ней участие? И мало того что принимать, но и фактически пойдёт из-за неё на открытый конфликт с Риганом. Неужели несколько заинтересованных взглядов, которыми он оделил девушку, заставили её поверить, что она нашла в нём защитника? Рыцаря, ради прекрасной дамы готового рискнуть жизнью. Неожиданно накатила злость. Каллахан сам не знал, на кого: на сентябритку ли, на Ригана или на себя самого. Скорее, последнее, понял он, когда почувствовал, что принял-таки содержание записки близко к сердцу.

– Ты в порядке? – озабоченно повернулся к Джерри сидящий за рулём кузен Уэйн. – На тебе лица нет!

– В порядке, – механически ответил Каллахан. – Поехали.

Дождь лил всю ночь и к утру зарядил с новой силой. Крупные тяжёлые капли под аккомпанемент ветра монотонно барабанили по пластиковой крыше. Джерри проснулся рано и с полчаса лежал на спине, недвижно уставившись в потолок. Его хотят втянуть в историю. Выручать красавицу из лап чудовища, под стать сюжетам древних саг. С той разницей, что чудовище о двух ногах и официально называет Джерри своим другом.

А ты уже втянут, сказал кто-то бесстрастный внутри него и усмехнулся. Ты уже на мушке, и неважно, за одно прегрешение с тобой собираются расправиться, или за несколько сразу. Вопрос лишь в том, сумеет ли клан тебя защитить, и только в этом.

Допустим, возразил Джерри своему второму «я». Однако подобными рассуждениями можно оправдать любое деяние. Сегодня ты выкрадешь девицу у Ригана, завтра дашь пощёчину или плюнешь в лицо Уотершору и спрячешься под защиту клана. Послезавтра, может быть, решишь их опередить. И что дальше?

А ничего, понял Джерри через мгновение. У тебя попросту развязаны руки. К чертям дипломатичность и этику, которыми руководствовался до сих пор. Вообще к чертям. Тебя хотят уничтожить, и ты привычно обдумываешь планы защиты и стараешься не разворошить яму со змеями. А она уже разрыта без тебя, её раскурочили другие. Змеи выбрались на поверхность, и первая из них уже запустила жало. Пока не в тебя, ты – следующий. Так какого, собственно говоря, чёрта!

Джерри резко сел на постели. Осознание того, что положение жертвы его больше не устраивает, было настолько явственным, что он почувствовал облегчение. Через секунду рассмеялся. Семь бед, один ответ, пришла в голову декабрьская поговорка. Довольно защищаться, посмотрим, как господам соратникам понравится, когда выползшие из раскуроченной ямы змеи обратят внимание на них самих.

Джерри рассмеялся в голос. Ко всему, то, что он собрался проделать, приятно само по себе. Девчонка действительно хороша. Слишком хороша для Ригана, во всяком случае. Возможно…

Джерри не стал додумывать. Наскоро оделся и выглянул в окно. Двое парней из клана Каллаханов несли сторожевую службу. Один, нахохлившись под дождём, расхаживал вдоль пластикового фасада его жилища, другой примостился под козырьком на крыльце. Каллахан приоткрыл дверь и велел звать кузена Уэйна.

– Подбери ребят, – велел он ему. – Человек пять, надёжных. Хотя хватит и четырёх. Сегодня днём они посадят в машину и привезут сюда одну сентябритку. Я беру её под свою защиту. Жить будет в клане, распорядись поставить для неё шатёр. Нет, лучше раскладное бунгало. Выделишь ей охрану. Охранять так же тщательно, как меня.

Уэйн кивнул:

– Я понял, кузен. Могу спросить, что за девушка?

– Ты видел её вчера. На Ремне, она приезжала с кортежем Ригана.

Уэйн присвистнул:

– Опасное дело, кузен.

– Не опаснее, чем все прочие. Выполняй!

В три пополудни автомобильный кортеж клана Каллаханов притёрся к обочине Ремня. Джерри лениво покуривал в окно и ждал. Через пару минут из-за поворота вывернулись автомобили Ригана.

Джерри подмигнул Уэйну, выбрался наружу и неспешно пошёл навстречу. Поклонился Бланке, пожал руку Оливеру. Вдвоём они свернули с дороги на тропу, ведущую к клану Доу, и углубились в лес.

– Чёрт! – Джерри остановился. – Проклятье, я забыл папку с бумагами. Окажите любезность, друг мой, передайте остальным, что я минут на десять задержусь.

Не став ждать ответа, Джерри развернулся и быстро двинулся по тропе назад. Вымахнул на дорогу, разглядел в двухстах ярдах на обочине девушку. Размашисто зашагал к ней, затем перешёл на бег.

– Через полчаса! – запыхавшись, бросил он. – За вами приедет машина. Ни о чём не спрашивайте, садитесь, как только распахнут дверь.

Бланка ахнула, затем стремительно покраснела.

– Спасибо, – выдохнула она. – Боже мой, вы не пожалеете, клянусь! Вас хотят убить. В августе есть человек. Страшный человек, его зовут Ловкач. Он держал меня взаперти, пока за мной не приехали из июля. Я вам всё расскажу, он… они…

Джерри не дослушал. Развернулся, побежал обратно. Через пятнадцать минут он уже садился в кресло за столом под навесом.

– Нашли бумаги? – поинтересовался Риган.

– Да, конечно, вот же я простофиля.

– Ерунда, просто рассеянность.

– Вы закончили, господа? – поинтересовался Джон Доу.

Остальные четверо разом повернули к нему головы. Что-то не так, подумал Джерри, что-то не так в вопросе, который юнец задал.

– Тогда позвольте мне кое-что сказать, – продолжил Джон.

Доу замолчал и взглянул в глаза каждому из четверых по очереди.

Голос, понял Джерри. Голос изменился, он больше не был мальчишеским, из него исчезли эмоции. Молодой Доу сейчас говорил голосом своего отца – бесцветным и невыразительным. Намеренно бесцветным, и невыразительным тоже намеренно.

– О чём вы хотели сказать, Джон? – помог Бухгалтер.

– Два часа назад я получил информацию из апреля, – так же невыразительно проговорил Доу. – Февралиты отменили торги.

– Как отменили?! – ошарашенно переспросил Риган.

– Без объяснения причин. Офицер боевого кочевья, некий Мартен, на свой страх и риск побывал в позднем феврале и говорил с людьми из их заслона. По словам Мартена, торгов больше не будет. Ни при каких расценках.

– Это ерунда, Джон, – сказал Уотершор спокойно. – Обычный блеф, когда хотят набить себе цену. Им не просуществовать без поставок. Даже до следующих торгов не просуществовать. У них и так болезни, цинга, медикаменты на исходе. А без поставок будет совсем туго – начнут массово умирать дети, за ними взрослые. Вот увидите, на следующих торгах они будут как шёлковые.

– А если не будут, Гэри? – нарушил наступившую после слов Уотершора тишину Бухгалтер. – Если следующие торги не состоятся, как и эти? Мы рискуем контрактом с «Галактико», если не поставим товар. Думаю, всем понятно, что означает подобный риск?

Уотершор опустил глаза, с минуту посидел молча.

– Что ж, – сказал он наконец, – наши расчёты не вполне оправдались.

– Ваши расчёты, вы хотели сказать, – поправил Бухгалтер.

– Наши общие, – проговорил Уотершор твёрдо. – Мы думали, что кризис наступит через полтора года, но он начался раньше. Ничего страшного. Значит, мы покончим с этой бандой заблаговременно. Нет худа без добра, господа, так, кажется, говорят у них в зиме? Я сегодня же составлю план операции. Впрочем, он составлен уже давно, необходимо лишь подкорректировать с учётом текущего момента.

– И каков он, план операции? – прежним бесцветным голосом спросил Доу.

– Мы атакуем их. С двух сторон. Часть августовских боевых подразделений перебросим в ноябрь. Воевать они практически не будут – только оттянут на себя силы мятежников и перекроют им пути к отступлению. Зато элитные июньские кочевья и остаток из августа мы бросим в март, там у нас будет ударный кулак. Возьмём зиму в клещи и удавим. Бескровно, к сожалению, не получится, армия понесёт потери. Но мы к ним готовы. Зато покончим с этим делом раз и навсегда.

– Сколько времени займёт боевая операция? – Доу повернулся к Уотершору.

– Полагаю, немного. Передислокация армии возьмёт месяц. Собственно боевые действия – неделю, от силы две. Три, если очень не повезёт. В любом случае, это будет блицкриг. У них практически нет оружия, а к тому, что есть, недостаточно боеприпасов. На неделю-другую, возможно, хватит. Но не больше.

– Будут другие предложения, господа?

– Мы должны послать дипломатов, – быстро сказал Джерри. – В декабрь и в февраль. В настоящем положении они не посмеют прогнать послов. Я считаю, мы должны предложить компромисс.

– Понятно, – Доу усмехнулся. – Мне кажется, джентльмены, голосовать в данном случае бессмысленно. Каждый из вас знает, как распределятся голоса. Поэтому… – Доу сделал паузу и закончил: – Я предлагаю объединить оба предложения. Отправляйте своих дипломатов, мистер Каллахан. А вы, господин Уотершор, стягивайте в нейтральные земли военных. Тогда если дипломатия не поможет, заговорят пушки. Так или иначе, к следующему обмену зимний товар должен быть у нас.

Глава 10

Декабрь. Курт

Попутного, южного ветра ждали трое суток. Он задул ночью, через три часа после заката Нце. Ещё через час двенадцать человек встали на лыжи. Курт обернулся, Снежана стояла, держась за полог шатра, и, закусив привычно губу, глядела на него. Курт нагнулся, сбросил крепления, подбежал, обнял.

– Ни пуха ни пера, – тихо сказала Снежана по-декабрьски.

– К чьёрту.

Ещё минут пять они простояли, обнявшись и не проронив ни слова. Затем Курт оторвался от жены, поцеловал в кончик носа, в губы и размашисто зашагал прочь. Встал на лыжи, махнул рукой на прощание и помчался догонять остальных.

С восходом Нце четыре лодки спустили на воду. Длинный курносый Глеб и немногословный плечистый Иван принялись устанавливать мачту, затем крепили на неё парусину, пока Курт, уперев весло в дно, удерживал лодку на месте.

– Готовы? – зычно крикнул из утреннего сумрака Фрол.

– Да, – отозвался Глеб.

– Отчаливаем.

Курт, навалившись на весло, оттолкнул лодку от берега. С минуту стоял, лицом ловя порывы южного ветра, потом уселся на банку. Судёнышко набирало ход, по правую руку рос из воды серебряный Нце. Описал над головами круг и убрался на запад сахарный альбатрос.

До полудня шли ходко, на головной лодке Илья одну за другой затягивал песни, аккомпанируя себе на странном деревянном инструменте с натянутыми на длинный вычурный гриф витыми металлическими шнурами. Инструмент назывался гитарой, Снежана как-то сказала, что за шнурами Илья ездил на февральские торги и отдал за них апрелиту целый воз вяленой рыбы.

– На судне бунт, над нами чайки реют, – доносилось с головной лодки.

Курт заворожённо слушал. В перерывах между песнями Глеб переводил их содержание на июльский. Особенно Курту пришлась по душе одна, про волков.

– Эту песню написал великий русский поэт, – объяснил Глеб. – Его звали Владимир Высоцкий, он жил в двадцатом веке, за шестьсот лет до нас, на исконной Земле. В песне есть особое, заключённое в слова свойство, почти волшебство – каждый, кто её слушает, или почти каждый, чувствует себя тем, о ком она. Волком. И понимает, что песня эта про него самого и про его стаю – про тех, кто рядом с ним.

– Может Илья спеть её ещё раз? – спросил Глеба Курт.

– Конечно. Попроси его.

Курт сглотнул. Илья был единственным человеком в кочевье, с которым они обходили друг друга стороной и, не здороваясь, отворачивались, когда сталкивались лицом к лицу.

– Как называется песня?

– «Охота на волков».

– Спой «Охоту на волков» ещё раз, пожалуйста! – крикнул Курт в сторону головной лодки.

– Легко, – донеслось оттуда после короткой паузы. – Для нашего друга фашиста исполняется… Исполняется для фашиста…

– Что такое «фашист»? – обернулся к Глебу Курт.

– Не обращай внимания, – неожиданно смутился тот. – Илья шутит.

– Я бы хотел всё же знать.

– Фашистами русские называли немцев. Давно, примерно в те времена, когда жил Высоцкий. Тогда была страшная война между нашими народами. Медведь знает про это в подробностях, я лишь помню, что фашисты напали на Россию. Внезапно, исподтишка.

– Сейчас тоже война, – тихо сказал Курт. – И тоже нападения, внезапные, исподтишка. С той только разницей, что на октябритов нападаете вы. Хотя мне, наверное, следует говорить «мы». Прости, у меня в голове всё уже смешалось.

– Ничего, – криво усмехнулся Глеб. – Как смешалось, так и размешается. Тем более что уже никто ни на кого не нападает. А скоро и нападать будет некому.

– Идёт охота на волков, идёт охота, – хриплым голосом запел Илья. – На серых хищников, матёрых и щенков. Кричат загонщики и лают псы до рвоты…

В час пополудни исчез из виду южный берег. Ещё через пару часов ветер пошёл на убыль, а вскоре и вовсе стих. Глеб с Иваном сняли парус, приладили в уключины вёсла.

– Погляди пока, – сказал Курту Иван. – Тут главное, чтобы слаженно.

Он уселся на банку в затылок Глебу, поплевал на ладони и взялся за вёсла. Следующие два часа без передышки гребли на север.

– Давай сменю, – предложил Глебу сидящий на носу Курт.

– Сдюжишь?

Курт кивнул. Декабрьское слово было незнакомым, но догадаться, что оно означает, труда не составляло. Он поднялся и, придерживаясь за борт, переместился на скамью рядом с Глебом, которую декабриты почему-то называли банкой. Иван на минуту перестал грести, и Курт с Глебом поменялись местами.

– Рукавицы надень, – велел Глеб. – А то ладони мигом сотрёшь.

Ладони Курт стёр до кровавых мозолей даже в рукавицах, не прошло и часа после того, как сел на вёсла.

– Ничего, – сказал, осмотрев его руки, Иван. – Все через это проходят. На вот.

Иван разорвал бумажную обёртку и извлёк из неё рулончик тонкой марли.

– Ещё из старых запасов осталось, – пояснил он. – Когда торговали с вами, выменял. У нас, парень, с медициной труба. Ладно, посиди пока на носу, пускай руки отдохнут. Мы с Глебкой привычные.

Когда Нце преодолел большую часть дневного пути и завис над западным горизонтом, с головной лодки прокричали «Суши вёсла!». Через пять минут четыре судёнышка сошлись и заплясали на малой волне, метрах в трёх друг от друга.

– Как стемнеет, зажжём факелы, – велел Фрол, хлебнув из фляжки и передав её Илье. – Ночью пойдём так: один на вёслах, двое спят, потом меняются. Геройствовать не надо – полчаса-час отмахал, передал следующему.

– Думаешь, к завтрему доберёмся? – спросил, утерев губы тыльной стороной ладони, Илья.

– Кто его знает. Обратного хода всё равно уже нет.

Курт стянул рукавицу и опустил в ледяную воду пальцы. Вытащил руку, лизнул. Вода была горько-солёная, едкая, с затхлым привкусом тины. Курт сплюнул за борт.

– А холоднее стало, ребята, или мне кажется? – спросил, поёжившись, Глеб. – Пока грёб, не чувствовал, а теперь аж до костей морозит.

– Зипун надень, – посоветовал Фрол. – Ясное дело, что холоднее. Мы, считай, километров сто к северу отмахали.

– Сто километров не расстояние, – степенно сказал усатый рассудительный Савелий. – Не в километрах дело. Дед мой говорил, что климат зависит от излучения Нце.

– Понятно, что зависит, – согласился Фрол. – С закатом ещё холоднее станет.

– Я не про то. Дед говорил, что лучи Нце падают на землю не равномерно. Он это от своего отца слышал, моего прадеда, тот в этих вещах разбирался. Якобы… – Савелий задумчиво покусал длинный вислый ус и замолчал.

– Ну, что «якобы»? Договаривай.

– Якобы Нце, по дедовым словам, излучает направленно. Только на материк и прилегающие воды. А это говорит о том, что излучение – искусственного происхождения. И если так, то завтра будет приличный мороз.

– Ладно, завтра и увидим, – улыбнулся Фрол. – Ерунду твой дед говорил, Савка, ты извини уж. Откуда искусственному излучению взяться? На Нце никто не живёт. Там атмосферы, и той нет. А если бы даже и жили, то какой смысл им нас обогревать?

– Не знаю какой, – развёл руками Савелий. – Дед, однако, говорил… хотя ты всё равно ведь скажешь, что ерунда, – он вновь замолчал.

– Давай уже, излагай, – рассмеялся Фрол. – Скажу не скажу – заранее гадать не стану.

– Дед считал, что на Нце установлен аппарат, который излучает энергию, когда проходит над зимними землями, и отключается, едва их минует.

На этот раз рассмеялся не только Фрол, но и все остальные.

– И откуда там твой аппарат взялся? – отхохотав, спросил Илья. – Господь бог сподобил? Это объяснение хорошо для весенних придурков. Или для осенних. Вон, расскажи фашисту, ему придётся по душе.

– Ещё раз назовёшь меня фашистом, – медленно проговорил Курт, глядя Илье в глаза, – и я тебя пристрелю.

– Что?! Что ты сказал?

– А ну, тихо! – Фрол побагровел. – Вы, оба. Надоело. Услышу в другой раз, посадим обоих в лодку, и плывите, куда хотите. Хоть стреляйте друг друга там, хоть миритесь, но в команде свары не будет. Ясно, нет?

Наступила тишина. Фрол подождал немного, но желающих высказаться не оказалось.

– Так или иначе, – резюмировал Фрол, – нам сейчас не до теорий твоего деда, Савка. Давайте, парни – на вёсла. До заката гребут по двое, затем как договорились.

Едва стемнело, Иван пробрался на нос и зажёг факел, пропитанный смолой пряной сосны. Притёр ствол факела в паз, закрепил и свернулся калачиком на дне лодки. Глеб, кряхтя, улёгся на корме, и Курт сел за вёсла.

– Как устанешь, сразу буди, – велел Глеб и через минуту захрапел. – Или как невмоготу станет, – добавил он, пробудившись, и захрапел вновь.

Невмоготу стало, едва Курт сделал первую сотню гребков. Стёртые до крови ладони раздирало болью. Она вламывалась в запястья, корёжила руки и полыхала в крови. Стиснув зубы и едва сдерживая стоны, Курт отчаянно работал вёслами. Ещё минуту, и разбужу Глеба, навязчиво думал он, отмахивая гребок за гребком. Минута проходила, наступала другая, за ней следующая. Вёсла потяжелели, сейчас они весили, казалось, по центнеру каждое. Взмах, ещё взмах, ещё…

Курт не знал, сколько времени он провёл, отмахивая гребки. Глеба он позвал, лишь когда вёсла, вырвавшись из рук, шлёпнули лопастями по воде, и поднять их не оказалось никакой возможности. Проковыляв на корму, Курт рухнул на постеленный на дно ватник, накинул сверху другой и мгновенно заснул.

Пробудился он от грохота. Рывком сел, заозирался по сторонам. Факел на носу догорал, его свет метался по ошеломлённым лицам напарников. Впереди и справа ревело, грохотало и обрушивалось что-то громоздкое, страшное.

– Что это?! – с ужасом в голосе спросил Иван.

Ему никто не ответил. Глеб бросил вёсла и, застыв, смотрел в ту сторону, откуда налетали на них чудовищные грохот и рёв.

– Сворачиваем! – заорал откуда-то слева Фрол. – По двое гребцов – на вёсла! Живо, парни, живо, ну!

Иван метнулся на банку, они с Глебом принялись отгребать от источника звука прочь. Следующие полчаса гребцы надрывали жилы, выкладываясь до треска в костях. Шум постепенно становился тише, затем и вовсе смолк, и Фрол из темноты крикнул «Табань!».

– Это лёд, – в наступившей тишине крикнул с третьей по ходу лодки Савелий. – Там ломались льдины. Ночью грести нельзя, можем угодить в дрейфующие льды, оттуда не выбраться.

– Стоять на месте мы тоже не можем, – сказал Фрол спокойно. – Будем двигаться дальше, только придётся поменять режим. Один на вёслах, другой на носу смотрящим, третий спит. Ничего, ребята, потерпите до утра, недолго осталось.

Утро Курт встретил на носу лодки. Нце посеребрил горизонт на востоке, затем явил из-за него верхний обод своего диска. Темнота разом рассеялась, превратившись в сумерки. Теперь с каждой минутой становилось светлее, и, когда посветлело окончательно, сразу с двух лодок хором закричали «Земля!».

Курт вгляделся. Впереди, прямо по ходу, была суша. По правую руку она загибалась косой далеко на юг. По левую обрывалась в воду. Сначала Курт подумал, что ночью они шли параллельно берегу, но мгновением позже с этой мыслью расстался.

– Это не земля, – сказал негромко Иван. – Это кромка льда, парни. Сплошного, а там, слева, видать, протока.

– Будем плыть, сколько сумеем, – распорядился Фрол. – Если не увидим земли, пристанем ко льду. Вытянем лодки и дальше пойдём пешком.

Через полчаса, обогнув ледяную кромку, четыре судёнышка вошли в протоку. Теперь лёд был по обе руки, суровый, застывший, неподвижный. Иногда то справа, то слева раздавался давешний грохот. В первые несколько раз Курт инстинктивно ёжился, потом привык. Протока постепенно сужалась, лёд по обе стороны надвигался на лодки, но впереди всё ещё была вода, и Фрол приказал двигаться дальше. Через час, однако, створ между стенами льда впереди сошёлся.

– Причаливаем, – распорядился Фрол. – Двигаемся осторожно, медленно. Вон туда, – Фрол указал вытянутым веслом влево по ходу. – Там, похоже, что-то вроде площадки.

Через десять минут Курт с Глебом притёрли лодку ко льду. Иван, держась за весло, перевалился через борт, лёг на льдину плашмя, откатился от кромки.

– Держит? – спросил Глеб тревожно.

– Вроде держит.

Иван встал на колени, затем осторожно поднялся. Постоял на месте, попрыгал.

– Прочный, – сказал он. – Разгружаемся.

Через час лодки одну за другой втянули на лёд, волоком оттащили от кромки на сотню метров.

– Разделимся, – решил Фрол. – Трое пойдут на север, ещё трое на северо-восток и столько же – на северо-запад. Последние трое останутся здесь, при лодках. Жратвы возьмём на четверо суток. Два дня туда, два обратно, не больше. Если через два дня не обнаружите суши – поворачивайте вспять. Если обнаружите – обследуйте и тоже поворачивайте. Так, и вот что, – Фрол обернулся к Петру, третьему члену экипажа его лодки. – Поменяйся-ка с Куртом, Петя. Пойдёшь с Иваном и Глебом на север. А вы двое, – Фрол бросил взгляд на Курта, потом на Илью, – со мной. Надо, в конце концов, наводить в команде порядок.

Лёд, поначалу ровный и лишь у воды слегка припорошенный, вскоре стал бугриться, топорщиться, ощетинился острыми зубьями торосов, покрылся толстым ковром снега. Скорость передвижения заметно упала, а к закату Нце и вовсе сошла на нет. На ночь, завернувшись в спальные мешки, улеглись на снегу и поднялись, едва рассвело.

– Надо возвращаться, – хмуро сказал Илья. – Нечего тут искать. С такой скоростью хорошо, если пройдём за день пять-шесть километров.

Фрол задумчиво оглядел унылую, однообразную местность.

– До полудня будем двигаться вперёд, – сказал он решительно. – Не увидим земли – повернём обратно.

Землю они увидели за час до полудня. На горизонте, сначала едва различимый, размытый, появился остроконечный холм. Поначалу они даже не поняли, что это именно холм, приняв коническую возвышенность за гигантский торос. А когда поняли, Фрол радостно заулыбался и велел наддать.

– Часа за три дойдём, – сказал он. – Заберёмся на вершину, оттуда, возможно, удастся увидеть другие острова. Осмотримся, потом вернёмся к лодкам и будем решать, что делать дальше.

С каждой сотней метров холм принимал всё более чёткие очертания и увеличивался в размерах. Затем стал виден берег, полого поднимающийся изо льда. Торосы исчезли, снежный покров истончал, и идти стало гораздо легче. Под конец, когда до подножия холма остался какой-нибудь километр, все трое уже почти бежали.

Несчастье случилось в полусотне метров от берега. Спешащий к нему впереди остальных Фрол вдруг резко взмахнул руками и вскрикнул. В следующий момент лёд под его ногами раздался и разошёлся по сторонам рваной трещиной.

Илья, споткнувшись, упал и покатился по льду к образовавшейся полынье, в которой уже исчез Фрол. Илья рухнул в неё, погрузился с головой, через секунду вынырнул и бросился грудью на кромку льда, немедленно под ним обвалившуюся.

Курт, распластавшись на льду, пополз к полынье. Вокруг него зигзагами разбегались хвостатые трещины. Илья снова вынырнул, он задыхался, судорожно хватал воздух распяленным ртом.

– Держи! – Курт сорвал со спины винтовку, обеими руками вцепившись в ствол, протянул Илье приклад. Надрываясь от натуги, стал вытаскивать, одновременно отползая назад. Дважды лёд под Ильёй обламывался, и тот вновь уходил под воду. С третьего раза Курт, вложив в рывок последние силы, выдернул его. Ухватившись за рукав, стал тянуть. Оттащил метров на двадцать, и силы кончились. Курт упал лицом в снег, секунд пять лежал, не в силах пошевелиться. Собрав всё, что в нём оставалось, перевернул Илью на спину. Тот был без сознания, глаза у него закатились, и из прокушенной губы стекала на подбородок кровь.

Курт сорвал с себя ватник, уложил на него напарника и, задыхаясь, волоком потащил в обход полыньи к берегу. Сколько времени тащил и как удалось дойти, он не запомнил. Вытянул на берег, пошатываясь, побрёл обратно, к рюкзакам. Подобрал, навьючил на себя оба и на заплетающихся ногах вновь двинулся к берегу. Полоснул по тесёмкам ножом, выудил со дна флягу с самогонным спиртом. Запрокинул ко рту, в три глотка ополовинил. Затем лезвием разжал Илье зубы и поднёс ему горлышко к губам.

Дальнейшее происходило словно в забытье, и как рубил чахлое гнутое дерево, а потом непослушными руками разводил костёр, Курт не помнил. Как стаскивал с так и не пришедшего в сознание Ильи одежду – не помнил тоже. И не помнил, как натягивал на него новую, сухую. В памяти осталась лишь неимоверная, навалившаяся на тело усталость и вкус талого снега на губах.

К утру у Ильи начался жар. Он впал в беспамятство, к полудню вынырнул из него и долго молчал, глядя на Курта налитыми кровью глазами. Затем вновь потерял сознание. Заговорил только к вечеру, с трудом разлепляя опухшие, обнесённые простудой губы.

– Уходи. Вдвоём мы не дойдём. Я не дойду.

Курт задумчиво кивнул:

– Не дойдёшь. И трое суток здесь один не протянешь.

– Видимо, не протяну. Неважно, спасибо тебе. Теперь уходи.

Курт подумал, затем отрицательно покачал головой.

– Подожду до завтра, – сказал он. – Время ещё есть.

– Завтра ничего не изменится. Уходи сейчас.

Курт, не отвечая, поднялся. Постоял, затем, развернувшись, пошёл в глубь острова. Добрёл до подножия островерхого холма и стал забираться по пологому склону. На вершине огляделся. Непрерывная цепь островов уходила на северо-запад и терялась на горизонте. Холмистых и плоских, крошечных и довольно приличных размеров, покрытых лесом и лишённых всякой растительности.

Оскальзываясь на снегу, Курт спустился к подножью. Илья, лёжа на спине у костра, тяжело, с хрипом дышал.

– Что там? – не открывая глаз, спросил он.

– Острова. Целая страна островов. Безлюдная, безжизненная. Ни птиц, ни зверья. По крайней мере, здесь: иначе были бы следы.

– Понятно.

Илья замолчал. Вскоре он вновь потерял сознание – на долгие трое суток. Несколько раз Курт начинал лихорадочно собираться. Умирать вдвоём не было смысла. Никакого. И всякий раз расшнуровывал тощий рюкзак с остатками провизии и брёл рубить хворост. Потом кипятил на костре снег и насильно поил напарника, вливая кипяток сквозь стиснутые зубы.

– Дурак, – сипло сказал Илья, очнувшись на исходе третьего дня. – Ты дурак, парень.

Курт кивнул. Он был согласен.

– В кармашке рюкзака леса, – просипел Илья. – Крючки там же. Надо пробить во льду прорубь, иначе загнёмся.

– Как пробить?

– Колом. Свалить дерево и вытесать его из ствола. Заострить. Какой же ты всё же дурак.

Курт не ответил. Засунув за пояс единственный на двоих топор, он двинулся тесать кол.

Глава 11

Август. Ловкач

Гэри Уотершор нечасто удостаивал Ловкача личным визитом, предпочитая передавать указания и приказы с курьерами. На этот раз, однако, он заявился персонально.

– Я доволен вами, Энрике, – покровительственно похлопав Ловкача по плечу, сообщил Уотершор. – Прекрасная работа. Исполнитель надёжный?

– Вполне, вполне, – осклабился Ловкач. – Некто, с вашего позволения, Мартин Бреме, его подобрали в октябре, на дальнем кочевье. Верный человек, весьма опытный, решительный. Бывший, должен сказать, полевой командир. Кстати, как раз он и возглавлял группу, которая побывала у декабритов в плену, помните ли ту историю?

Уотершор, которого Ловкач принимал у себя, пригубил выставленный хозяином элитарный виски и надолго задумался. Ловкач терпеливо ждал: по части комбинаций и интриг гость не уступал ему самому, а то и превосходил в этом.

– Верный, говорите, и опытный? – прервал, наконец, молчание Уотершор. – Где он сейчас?

– С вашего позволения, в своём кочевье. Я распорядился отправить его назад непосредственно после операции э-э… операции с господином Доу.

– Разумно, – похвалил Уотершор. – Что ж, думаю, этот человек вполне нам подходит. Значит, так: вскорости в декабрь будет отправлена делегация, можно сказать, дипломатическая миссия. К сожалению, её подбирают в клане Каллаханов. Я, однако, попробую настоять, чтобы этого человека, как его…

– Мартин Бреме, – услужливо подсказал Ловкач.

– Чтобы этого Бреме включили в состав делегации. В декабре он, в отличие от прочих, бывал, унёс оттуда ноги целым и невредимым, возможно, успел познакомиться с кем-нибудь из местных, в общем, в какой-то мере он там свой. Теперь ваша задача – декабрьская миссия должна провалиться. Как бы то ни было, но должна. Вам понятно?

Ловкач кивнул, ему было понятно. «Должна провалиться» означало, что надлежит организовать провокацию, и его роль – продумать детали и проинструктировать исполнителя.

– Будет сделано, хозяин, – поклонился он. – Однако верность верностью, а исполнителя надобно наградить. Я, осмелюсь сказать, обещал ему офицерскую должность в июне. В перспективе, разумеется.

– Конечно. – Уотершор извлёк из кармана миниатюрный блокнот и сделал в нём пометку. – Я позабочусь об этом. Как только Бреме вернётся, переведём его в июнь. Теперь далее: девчонка, которую сосватали моему другу. С ней проблемы.

Ловкач вопросительно поднял брови.

– С красивыми девочками часто бывают проблемы, – осторожно сказал он.

– С этой – особенно. Она в один прекрасный день взяла и сбежала.

– Как это, позвольте, сбежала?! – ошарашенно переспросил Ловкач. – Куда?

– Неподалёку. Девчонка сейчас живёт у Каллаханов. Возможно, в качестве подруги главы клана. Господин Риган остался недоволен. А если сказать точнее, он попросту вне себя от ярости.

– Это ужасно, просто ужасно, хозяин, – обескураженно развёл руками Ловкач. – Прикажете девочку э-э… устранить?

– Вы считаете, имеет смысл? – исподлобья взглянул на Ловкача Уотершор.

Ловкач мобилизовался. На девчонку он возлагал надежды, но если хозяин прикажет убрать, выхода у него не будет – девчонка умрёт.

– Я думаю, особого смысла нет, – с напускной небрежностью ответил Ловкач.

– Вот и я думаю так же, – к его облегчению, задумчиво проговорил Уотершор. – Убирать следует не её. Я, по всей видимости, ошибся, когда решил начать с Доу.

Ловкач благоразумно воздержался от комментариев. Начать с Доу предложил он, хозяин лишь утвердил разработку. Каллахан – связующее звено с внешним миром. Если его не станет, неизвестно, как к этому отнесутся в «Галактико». Кроме того, с его смертью может возникнуть проблема со всем кланом: наследников нет, зато налицо полдюжины кузенов, которые, вполне возможно, в борьбе за власть вцепятся друг другу в глотки. И кто знает, чем это всё закончится.

Хозяин, безусловно, прекрасно представляет связанные с устранением Каллахана проблемы. И наверняка понимает, что идти на эту акцию лишь для удовлетворения ригановских амбиций, мягко говоря, неразумно.

– В любом случае, – Уотершор поднял голову, – ошибки существуют для того, чтобы их исправлять. Мы на пороге критической ситуации, когда все средства хороши. В общем, так. Через девять с половиной недель должен состояться обмен. К этому времени у нас либо будет что предложить «Галактико», либо нет. Если не будет, то и посредник не нужен. Ясно ли я изложил?

– Предельно ясно, хозяин.

– Тогда подготовьтесь.

Когда рёв мотора уотершоровского джипа стих вдали, Ловкач нацедил себе на три пальца «Чивас Ригал», залпом опорожнил бокал и решил сегодня больше не работать. Он выбрался из трейлера наружу, осмотрелся, вдохнул полной грудью тёплый августовский воздух.

Обитатели кочевого академгородка спали. Профессура – в разборных добротных бунгало, установленных по окраинам лесных полян. Сошка помельче тоже в бунгало, только видом попроще, а убранством и удобствами поскромнее. Студенты-богословы и военные – во вместительных просторных шатрах, прочие – в палатках-распашонках, где с трудом удавалось протиснуться между тюками и коробками со скарбом, чтобы вытянуть ноги.

Ловкач потянулся, лениво почесал в затылке и подмышками и неспешно двинулся вдоль рядов бунгало. Миновал палаточный городок, за ним вишнёвый сад, по меже пересёк картофельное поле и углубился в примыкающий к Ремню подлесок.

Шум он услышал издали, а когда выбрался на дорогу, увидел и его источник. По Ремню, против хода Великого Круга, на запад шла августовская армия. Катили кареты, дилижансы, подводы с боеприпасами и амуницией, офицеры ехали по обочинам верхом, перешучивались, смеялись в голос.

С полчаса Ловкач наблюдал за перемещением войск. Точной численности их не знал даже он, со всеми своими связями. Тысяч пятнадцать штыков, может быть, двадцать, если сложить боеспособное население июня с августовским.

Ловкач, хотя специалистом в военном деле не был, вполне отдавал себе отчёт, что для победы над зимниками армии может оказаться недостаточно. Превосходство в вооружении, конечно, значительное, но у обороняющихся перед атакующими всегда есть преимущество – стабильные огневые позиции. И ещё – отсутствие альтернативы: обороняющимся предстоит победить или умереть.

Ловкач развернулся и пустился в обратный путь. Он прекрасно понимал, что результат войны напрямую отразится на нём самом. Если уничтожить зимников не удастся, то логически из этого вытекает довольно многое.

Поражение в войне и разгром армии будут означать и поражение клана Уотершоров. А значит, и политическое фиаско его главы. Что, в свою очередь, будет означать и конец для него, Ловкача, и для созданной им организации. А раз так…

Раз так, то необходимо подстраховаться. Вдобавок к плану устранения Каллахана составить ещё один. Противоположный. Какой из двух будет осуществлён, покажет время. Если альтернативный, то Ловкач попросту поменяет хозяина и останется на прежней позиции. Деловые и преданные люди всегда в цене.

Альтернативный план Энрике Гарсия начал разрабатывать месяц назад, одновременно с заказанным хозяином основным. Сентябритке Бланке Мошетти отводилась в этой разработке одна из главных ролей.

Вернувшись к себе, Ловкач без лишних раздумий завалился спать и пробудился лишь за полдень. Выбрался из трейлера наружу, понаблюдал дневную суету – академгородок готовился к очередной откочёвке – и неспешно побрёл в ресторацию для избранных, где неизменно столовался. Отобедав, совершил неспешный дневной моцион, возвратился восвояси и до вечера отдыхал. Рабочий день у Ловкача наступал с закатом, и этот не стал исключением. Начался он с визита ближайшего подручного, долговязого и носатого Хуана Родригеса по кличке Дылда.

С полчаса Дылда получал инструктаж, затем откланялся и отправился собираться. Ему предстояла поездка в октябрь, длительная, с поручением. В арьергардном, боевом кочевье октября Дылде надлежало подготовить агента к операции. Агента звали Мартином Бреме, а операция относилась к разряду деликатных и весьма ответственных. Впрочем, деликатным было каждое второе поручение Ловкача, а уж ответственным – каждое первое.

Следующие четыре недели Ловкач прилежно работал. Дел хватало, и забот с хлопотами тоже. Однако и к тому, и к другому, и к третьему Энрике Гарсия давно привык, так что текущие занятия были для него, по сути, рутиной, которая на исходе четвёртой недели внезапно закончилась. Новость, привезённая из октября Хуаном Родригесом по кличке Дылда, была крайне важной, самой важной, наиважнейшей.

– Поначалу я не поверил, шеф, – докладывал Дылда. – Но потом…

– Ошибки быть не может, голубчик? – спросил Ловкач, насупившись. – С этих, если позволишь, армейских может статься. Выпили, к примеру сказать, хорошего октябрьского шнапсу и вместо разведки завалились себе, осмелюсь предположить, к крестьянским дочкам.

– Не может, шеф, – Дылда отрицательно покачал головой. – Когда армейская разведка вернулась ни с чем, я отправил вторую партию, из местных. Земли декабря пусты, шеф, по крайней мере, до третьей декады. Парни едва не околели, никто из них не забирался в зиму так далеко.

Ловкач отпустил подручного. Ещё через час он на служебном пикапе уже вовсю пылил по Ремню на восток. С выехавшим навстречу Гэри Уотершором Энрике встретился на границе с июлем.

– Они остановились, хозяин, – доложил Ловкач. – По-видимому, около полутора месяцев назад, с тех пор, как прекратились набеги на октябрьские кочевья. Сейчас, надо полагать, остановилась уже и первая декада января, а вторая, осмелюсь предположить, на подходе.

Уотершор долго молчал, размышляя. Что означает «остановились», было понятно обоим. Зимние кочевья одно за другим прекращали движение по Великому Кругу и объединялись теперь в единый фронт.

Глава 12

Апрель. Франсуа

По возвращении в кочевье Франсуа запил. Пил беспробудно, сначала на пару с сержантом Дюжарденом, а затем и с кем придётся или вовсе в одиночку. Службу он, сказавшись больным, забросил, и построения теперь проводил сержант Артуаз. Аббата Дюпре, вознамерившегося вернуть заблудшую душу на путь истинный, Франсуа обругал матерно и велел на глаза больше не появляться.

– Вы делаете ошибку, лейтенант, – упорствовал Дюпре. – О вашем поведении наверняка доложат в июль, если уже не доложили. Не я. Поверьте, найдутся желающие.

Франсуа, морщась от головной боли, потянулся к бутыли с яблочной водкой. Сорвал тряпичную пробку, нацедил в стакан. Залпом его опорожнил, выдохнул, занюхал засаленным рукавом служебного мундира.

– Убирайтесь, святой отец, – сказал он устало. – Молитесь Господу Богу, спасайте души, но не лезьте в те из них, которые в спасении не нуждаются.

Дюпре, укоризненно покачивая головой, удалился, а Франсуа занялся бутылью вплотную. Через полчаса он был уже мертвецки пьян и сидел недвижно за походным столиком, навалившись на него локтями, а налитыми кровью глазами уставившись на фургонный полог.

Так прошла неделя, другая, третья… Серые, кургузые дни стали похожи друг на друга, а вскоре и вовсе слились в один. На откочёвках Франсуа методично напивался в фургоне, в промежутках между ними – не менее методично, только на воздухе. В свободное от пьянства время он отсыпался и, едва пробудившись, принимался за выпивку вновь.

На исходе очередной откочёвки прохрапевшего весь путь лейтенанта растолкал Антуан Коте.

– Опохмелись, – буркнул Коте и поднёс на треть наполненный бокал с янтарно-жёлтым крестьянским вином. – Там тебя разыскивают.

Франсуа, с трудом разлепив глаза, потянулся к бокалу. Приподнявшись на топчане, осушил. Закашлялся, бранясь, отплевался. Наконец свесил ноги на пол и, подперев кулаком подбородок, уставился на сержанта:

– Кто разыскивает?

– Какие-то июльские шишки. Только что прикатили, велели тебя найти, хоть из-под земли вырыть.

– Июльские? – озадаченно переспросил лейтенант. – Им-то что здесь надо?

До сих пор июлиты визитами в апрель не баловали. А точнее говоря, за последний десяток лет не было их, этих визитов. Ни единого.

Франсуа поднялся, его качнуло, сержант поддержал под локоть, не дав упасть. Вывел из фургона наружу, двое рядовых подтащили бадью с водой. Франсуа нагнулся, его окатили по пояс, растёрли суровым полотенцем.

– Ну как? – заботливо спросил Коте, когда лейтенант отдышался.

Франсуа пожал плечами.

– Очухался вроде, – поёжившись на ветру, бросил он. – Пойду одеваться. Где они?

Сержант махнул рукой в сторону дороги.

– Даже с Ремня съезжать не стали, – пояснил он. – Распрягли только наскоро. Пойдёшь?

– Куда деться.

Приехали июлиты двумя каретами, запряжёнными четвёрками лошадей. С минуту Франсуа стоял, привалившись к сосновому стволу на опушке примыкающего к Ремню подлеска, любовался породистыми, не чета апрельским, холёными конями. Затем неспешно пересёк дорогу и направился к разложенному на обочине костерку.

– Лейтенант Франсуа Мартен, – доложил он, вытянувшись, поднявшемуся навстречу от костра мужчине лет тридцати, одетому в щегольской алый кафтан с позолотой.

– Франсуа? – переспросил июлит и вдруг приятельски улыбнулся и протянул руку. – Я – Патрик Каллахан. Наслышан о тебе. Это ведь ты рискнул шкурой и дошёл до февраля чуть ли не в одиночку? Я бы на твоём месте гордился таким поступком, уважаю. Ну, присаживайся, приятель. Эй, Рич, тащи лейтенанту шезлонг. Выпьешь со мной, Франсуа?

Лейтенант ошарашенно кивнул, затем пожал июлиту руку. Такого он никак не ожидал. Он представлял себе людей июля надутыми и напыщенными снобами, холёными бездельниками и белоручками. Этот же выглядел по-иному. Как свойский парень, понял Франсуа через мгновение. Патрик Каллахан вёл себя так, будто родился и жил не в элитном июле, а в соседнем кочевье. Плечистый, жилистый, краснощёкий. Русые волосы нечёсаны и свободно падают на лоб, доставая до бровей. Хорошая, открытая дружеская улыбка. И такой же взгляд. Франсуа мог бы побиться об заклад, что июлит не играет в рубаху-парня, снизошедшего к нижестоящим с облачных высот. Он, похоже, и на самом деле был именно таким – весёлым, жизнерадостным и дружелюбным.

– «Джонни Уокер», – сказал Патрик, приняв у рослого, кровь с молоком, здоровяка, которого назвал Ричем, бутылку с дымчатой жидкостью. – Виски, лейтенант, спорим, что такого здесь не держат? Садись с нами, Риччи, – обернулся он к здоровяку. – Это мой брат, – хохотнул Патрик. – Младшенький, та ещё оглобля. Так что, Франсуа, приговорим на троих это зелье?

– Я, собственно… – замялся лейтенант, – в общем-то с удовольствием. Только, если позволите…

– Эй, ты это брось, дружище, – ткнул Франсуа кулаком в грудь здоровила Рич. – «Если позволите», – передразнил он. – Позвольте, с вашего позволения, позволить вам не позволить. Мы тут все на «ты», приятель, как и подобает приличным людям. Не люблю виски, – поведал он. – По мне октябрьский шнапс не в пример лучше. Это всё Пат, ему подавай что покрепче и поизысканнее. Ладно, давайте, что ли. Твоё здоровье!

Рич выдохнул, залпом опрокинул в рот содержимое наполненного до краёв фужера, крякнул, поморщился и потянулся к жестяной банке с цветастой крышкой. Ловко взрезал крышку ножом, отогнул и, отхватив приличный кус от розоватой, покрытой янтарным желе консервированной ветчины, принялся азартно уплетать.

Франсуа пригубил из своего фужера, посмаковал во рту тёплый, золотистый с дымком напиток, обжёг горло, проглотив.

– Классная штука, – похвалил виски Патрик. – Скажи, Франсуа? Ладно, приятель, тут такое дело. Мы с Ричем отправляемся прямиком в февраль. И, по чести сказать, боимся не донести дотуда задницы.

– В февраль? – переспросил лейтенант ошеломлённо. – Вы? Зачем вам туда?

– Это я тебе объясню, – улыбнулся Патрик. – По дороге. Я хотел бы, чтобы ты поехал с нами, Франсуа.

– С вами? Зачем?

– С тобой у нас больше шансов унести оттуда задницы, – вновь улыбнулся Патрик. – По крайней мере, есть надежда, что нас не пристрелят ещё на подходе, а потом лишь задумаются, не напрасно ли укокали. Так что, согласен? Это не приказ, ты можешь отказаться, приятель. Если откажешься, дурного слова от меня не услышишь.

– Да я как-то… – замялся Франсуа. – Несколько неожиданно…

– Значит, согласен, – сделал вывод из лейтенантского замешательства Патрик. – Давай ещё по одной, пока этот обормот Рич, который якобы не любит виски, всё не выдул. У нас мало времени, дружище. Поедем с ветерком, двумя экипажами. Те бездельники, что во второй карете и сейчас дрыхнут, останутся здесь. Вместо них возьмём тебя и кого-нибудь из твоих парней, кто понадёжнее. Есть тут надёжные парни?

– Есть, – подтвердил Франсуа механически. – Надёжные есть. Но мне надо собраться, Патрик. Оставить пожитки, распорядиться насчёт лошадей.

– Ерунда, – отмахнулся июлит. – Те двое, которых мы оставляем здесь, всё сделают. Не волнуйся за пожитки, приятель. Доедем с ветерком, жратвы полно, выпивки, – Патрик подмигнул, – тоже. Для полного счастья не хватает сговорчивых девочек, но почему бы ребятам нашего с тобой толка не подцепить таковых в феврале?

Лейтенант едва не поперхнулся «Джонни Уокером». И вправду, почему бы, подумал он. Почему бы не подцепить в феврале девочку. Только не какую-нибудь сговорчивую, а вполне определённую.

– Сколько у меня есть времени? – спросил лейтенант, поднявшись. – Чтобы захватить самое необходимое и подобрать напарника.

– Времени почти нет, – вздохнул июлит. – Надо спешить. Так что чем быстрее управишься, тем лучше. За пару часов успеешь?

– Успею, – сказал Франсуа решительно. – Пары часов вполне достаточно.

На восьмой день пути по нейтральной мартовской земле Сол утонул за горизонтом, теперь дорогу днём освещал Нце, а ночью – хитрые устройства, которые Патрик назвал прожекторами. Крепились прожекторы к передкам карет и светили за счёт не менее хитрых устройств, называемых батареями. На привалах батареи вытаскивали из экипажей на свет – Патрик объяснил, что от лучей Нце они подзаряжаются.

На утренних и вечерних привалах перебрасывались шутками, обменивали деликатные июльские анекдоты на ядрёные апрельские. Быстро выяснили, что девки – они везде одинаковые, особенно если раздеть, и апрельские крестьянки ничем не хуже августовских учёных штучек.

– Была у меня одна, – ополовинив бутылку с пришедшим на смену виски коньяком, рассказывал здоровила Рич. – Августитка, августейшая, можно сказать, особа. Так представьте, парни, к утру, когда выметался от неё, я еле волочил ноги и только и мечтал, как бы поскорее удрать. А едва удирал, так начинал думать, как бы побыстрее вернуться обратно. Целый год продолжалось, я думал, подохну.

– И что, расстались? – поинтересовался Антуан Коте, которого Франсуа выбрал в напарники.

– Угу, – Рич усмехнулся невесело. – Однажды рванул я в август загодя, хотя должен был на следующий день, и её застал. И ладно бы с мужиком. То есть оно, конечно, с мужиком, но не совсем.

– Как это «не совсем»? – вопросительно поднял брови Коте.

– Да так. Есть там один. Эдакий мужичок-паучок. Одно прозвище чего стоит – Ловкач. В общем, выяснилось, что краля моя не столько по мне сохла, сколько наушничала этому Ловкачу, о чём я болтал, когда был под мухой. – Рич замолчал и махнул рукой.

– Ну, так чем дело кончилось? – подбодрил Франсуа.

– А ничем. Августовские дела. Лучше о них не знать.

Лейтенант насупился. Братья Каллаханы ему импонировали. Будь они апрелитами, он с удовольствием водил бы с ними дружбу. Только вот… Стоило речи зайти о делах, хоть немного связанных с политикой, между людьми апреля и июлитами вырастала стена. Оба брата враз замолкали, когда разговор уходил от привычных мужских тем и съезжал на отношения между месяцами. А когда отмолчаться не удавалось, старались отделаться шутками или общими фразами.

– Так в чём всё же заключается наша миссия, Пат? – спросил Франсуа на исходе девятого дня.

До сих пор эту тему тщательно замалчивали, а при попытках её коснуться Каллаханы уводили разговор в сторону. Патрик попытался отвертеться и в этот раз, однако Франсуа был настроен решительно.

– Я хочу получить ответ на этот вопрос, – сказал он твёрдо. – Правдивый. Мы оба хотим, – покосился Франсуа на напарника. – В конце концов, каждый имеет право знать, за что рискует.

Антуан Коте молча кивнул.

– Ладно, – Каллахан стал серьёзен. – Я расскажу вам. Мы с вами – дипломатическая миссия. Задача миссии – уговорить февралитов возобновить торги. Найти с ними компромисс, выгодный для обеих сторон. Ты удовлетворён, дружище?

– Нет, – отрицательно покачал головой Франсуа. – Не удовлетворён. Я проводил торги с зимниками много лет подряд. Сначала им поставляли, среди прочего, оружие, потом перестали. Затем июль стал снижать расценки на зимний товар и продолжал снижать, пока обменные цены не превратились в кабальные. Не мудрено, что в результате торги прекратились – у людей зимы иссякло терпение. Когда я был в феврале с разведкой, мне так и сказали: «Вы нас достали!» Мне кажется, ситуация вполне логичная – расценки не устроили одну из сторон, и она прервала отношения, не так ли?

– Всё гораздо сложнее, Франсуа, – вздохнул Патрик Каллахан. – Намного сложнее. Ни к чему вам это знать. Я и сам знаю лишь малую толику. Да и если я начну объяснять, вы не поймёте.

– Мы постараемся понять, – ответил Франсуа за обоих.

– Давайте договоримся так, ребята, – улыбнулся Каллахан. – Если миссия увенчается успехом, мы вам расскажем. Даю в том честное слово. Более того, чтобы вы представляли важность задачи: если миссия будет успешной, я своей властью заберу вас обоих в лето. Отправлю в академию, подучиться. И потом пристрою в июне на хорошие должности. Или в августе. С главой клана это оговорено.

– С каким главой? Какого клана? – автоматически спросил Франсуа. – Постой…

Он замолчал. До лейтенанта дошло, что именно ему только что предложили. Шанс, который выпадает раз в жизни счастливчикам, тем, кому несказанно повезло. Франсуа переглянулся с сержантом – Антуан Коте подобрался, подался вперёд.

– Спасибо, – проговорил он хрипло. – Вы не пожалеете, если сделаете это для нас.

– Ну, и ладно, – заулыбался Каллахан. – Я тоже думаю, что не пожалеем.

– Постой, – Франсуа заглянул июлиту в глаза. – Я – человек прямой. Поэтому спрошу сразу. Если миссия провалится, предложение теряет силу и отменяется?

– Не отменяется, – Каллахан отвёл взгляд. – Откладывается. Если нам не удастся добиться успеха дипломатией – будет война. Вам придётся в ней участвовать, парни. Возможно, и нам придётся. И чем это всё закончится – неизвестно.

На десятое утро пошёл снег. К полудню он повалил вовсю, и к вечеру дорога стала для карет непроезжей. Патрик велел распрягать и дальше передвигаться верхом, ведя запасных коней в поводу. На них нагрузили поклажу – провизию и запасную одежду, с тем и тронулись.

– Долго ещё? – спросил Рич Каллахан, когда вечером, наконец, спешились и разожгли костёр.

– Сутки. – Франсуа бросил на снег лошадиную попону, уселся на неё, скрестив ноги, протянул ладони к огню. – Возможно, чуть больше. Возможно, меньше. Так или иначе, теперь мы можем догнать их в любой момент.

Догнали февралитов к следующему полудню, а вернее, не догнали, а попросту на них напоролись, когда свернули за очередной поворот.

Ехавший в голове Франсуа осадил коня – полтора десятка вооружённых мужчин перегораживали дорогу в ста шагах впереди по ходу. Лейтенант оглянулся – за спиной из леса на Ремень один за другим вымахнули ещё полдюжины.

Франсуа спрыгнул с коня. Демонстративно поднял вверх руки и двинулся февралитам навстречу. Десяток стволов целили ему в грудь, он едва не физически чувствовал, куда войдут пули через секунду после залпа.

Страх, до сих пор сдерживаемый, упрятанный глубоко вовнутрь и подавляемый беспечной болтовнёй на привалах, воспрянул, вырвался из убежища и охватил лейтенанта. С каждым шагом, приближающим его к зимникам, страх разрастался и множился, порождая слабость в коленях, дрожь в руках и холод, сковывающий, сжимающий сердце.

В десяти шагах от февралитов Франсуа остановился. Опустил руки, заткнул их за пояс, чтобы унять дрожь, застыл.

– Кто таков? – От группы зимников отделился коренастый приземистый старик с обветренным грубым лицом и колючим взглядом.

– Лейтенант Мартен, апрельское головное кочевье. Со мной сержант того же кочевья Коте и два июлита – браться Патрик и Рич Каллаханы.

– Что?! – У старика от удивления поползли вверх брови. – Июлиты, ты сказал?

Франсуа кивнул.

– Какого чёрта им здесь надо?

– Подожди, Свейн, – прервал старика плечистый высокий парень. Он, единственный из февралитов, был без шапки, длинные рыжеватые волосы развевались на ветру. – Я знаю этого человека. Ты предводительствовал на торгах, правильно? – обратился он к Франсуа.

Лейтенант сглотнул слюну. Продолжение фразы напрашивалось: «ты предводительствовал мошенниками, значит, получай пулю». Страх достиг апогея, Франсуа чувствовал, что от смерти его отделяет всего шаг.

«Скажи им, что ты ни при чём, – властно заорал внутренний голос. – Что тебя заставили. Ты и в самом деле ни при чём, расценки устанавливал не ты. Да и руководил не ты, руководил Дюпре, аббат».

– Я возглавляю боевое кочевье, – подавил своё второе «я» Франсуа. – Можешь считать, что торги тоже возглавлял я.

– А не ты ли был в феврале с разведкой недель шесть назад? – встрял, вывернувшись из-за спины старика Свейна, круглолицый курносый паренёк.

– Тоже я, – признал лейтенант.

Он вгляделся и узнал собеседника. Это тот сказал тогда на границе февраля и марта «Вы нас достали!».

– Свейн, – повернулся курносый паренёк к старику. – За этого человека ручается Бьёрн Йохансон. Бьёрн говорил, с ним можно иметь дело.

– Дело? – переспросил Свейн. – Интересно, какое. Ладно, допустим. Так с чем вы пожаловали к нам, апрелит?

– Я всего лишь проводник, – быстро сказал Франсуа. – Июлиты попросили нас с сержантом сопровождать их. У них есть к вам предложение. Дипломатическое, они парламентёры.

Старик неожиданно расхохотался.

– Вот как, – отсмеявшись, сказал он. – Дипломатическое предложение, надо же. До сих пор мы гнали святош из весенних месяцев взашей. Они тоже называли себя парламентёрами. И всех это устраивало, какая с нами может быть дипломатия. А теперь, значит, июльских ханжей так припекло, что они решили явиться лично, рискуя отморозить вельможные задницы. Вот что я тебе скажу, лейтенант Мартен, или как там тебя. Отправляйтесь-ка вы восвояси и благодарите своего несуществующего бога за то, что унесли ноги.

– Погоди, Свейн. – Верзила с длинными рыжеватыми волосами наклонился к старику и зашептал ему на ухо.

С минуту Свейн молчал, раздумывая и уставившись в снег под ногами. Затем поднял голову.

– Возвращайся к своим людям, лейтенант, – сказал он хмуро. – Пускай спешиваются. Пойдёте за нами, коней поведёте в поводу. Мы выслушаем вас.

К февральскому кочевью шли по протоптанной в снегу узкой тропе след в след. В пути молчали, тишину нарушал лишь скрип подошв и конских копыт по упругому насту, да изредка доносившийся из леса далёкий, протяжный и тоскливый звериный вой.

– Пускай для них разобьют шатёр, Оле, – обернувшись к верзиле, прервал молчание старик Свейн, когда вышли на опушку. – И отправь кого-нибудь в середину декады. Пускай разыщут Бьёрна и разузнают, какого чёрта тот ручался за этого парня. Хотя нет, лучше, если Бьёрна они захватят с собой и привезут сюда. Вам придётся погостить у нас, – бросил Свейн парламентёрам.

– Хорошо, – впервые заговорил Патрик Каллахан. – Только прошу учесть, почтенный – времени у нас крайне мало.

– Это у вас его мало, – усмехнулся Свейн. – А у нас впереди всё время мира. Оле, проводи их, пусть, пока ребята ставят шатёр, посидят где-нибудь у костра.

Вот оно какое, зимнее кочевье, думал Франсуа, оглядываясь по сторонам по пути к костру. Ровные ряды расставленных на одинаковом расстоянии друг от друга шатров с протоптанными между ними тропинками. Обширная, свободная от снега площадка по центру. Пахнет дымом, жареным мясом и ещё чем-то особенным, резким, шибающим в ноздри звериным духом. Молчаливые, насупленные мужчины. Глядящие исподлобья и тоже молчаливые женщины, одетые в такие же, как мужчины, тяжёлые меховые шубы. Детей не видать вообще, и даже детских голосов не слыхать, не то что в апрельских крестьянских кочевьях, тонущих в разноголосице.

Ночевали в просторном и высоком, в полтора человеческих роста, шатре. Франсуа долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, думал. Его догадки о том, что зимний товар жизненно необходим летним месяцам, подтвердились. Только вот почему он необходим, лейтенант по-прежнему не знал. И что именно собирались предложить зимникам июлиты, не знал тоже.

Это выяснилось на следующий день, к вечеру, когда в их шатёр, дыша паром с мороза, вошли трое. Франсуа обменялся рукопожатием с Бьёрном Йохансоном, кивнул Свейну, третьего он не знал.

– Я – Ларс Торнвальд, – представился этот третий, среднего роста седой февралит с покатым волчьим лбом и глубоко запавшими стального цвета глазами. – Общим решением населения я возглавляю объединённый фронт зимних кочевий. С кем имею честь?

Ларс Торнвальд опустился на покрывающее землю матерчатое полотнище и уселся, скрестив ноги и уперев в колени сжатые мозолистые кулаки. Через секунду его примеру последовали Свейн и Бьёрн, а за ними и Франсуа с Антуаном Коте. Оба июлита остались стоять.

– Меня зовут Патрик Каллахан. Это мой брат Ричард. Мы официально представляем правительство республики.

– Это какое же правительство? – саркастически спросил Торнвальд.

– Правительство республики Терра.

– Мы такого правительства не знаем.

Патрик Каллахан неожиданно улыбнулся той самой дружеской и располагающей улыбкой, которой приветствовал Франсуа при знакомстве в апреле.

– Что, если мы не будем цепляться к словам, господа? – предложил июлит. – Если вам не нравится термин «правительство», я не против его заменить. Тогда, с вашего позволения, мы представляем здесь попросту население летних месяцев, так же, как вы представляете население зимних. Договорились?

– Что ж, будем считать, что договорились, – в тон Патрику ответил Ларс Торнвальд. – И что именно население летних месяцев хочет от нас?

– Я официально уполномочен, – Патрик обвёл взглядом всех троих февралитов поочередно, – предложить вам контракт. Длительностью в один год, по истечении этого срока обе стороны будут вольны продлить его или аннулировать. Позвольте огласить условия. Мы предлагаем возобновить торги. Расценки на зимний товар возвращаются на уровень четырехлетней давности. Вероятно даже, цифры будут несколько увеличены по отношению к прежним. В случае вашего согласия обозы с товарами выйдут к вам безотлагательно. Для ускорения процесса мы также готовы направить обозы в февраль и в декабрь одновременно. А также поставить первую партию товара авансом, полагаясь на ваше честное слово.

Патрик перевёл дух, улыбнулся.

– Это всё, – подытожил он и вновь стал серьёзным. – За исключением одного пункта.

– Какого же? – после минутной паузы осведомился Бьёрн Йохансон.

– Договор не распространяется на оружие. К сожалению, в том числе на мое личное, в летних месяцах в настоящее время его дефицит. Мы не сможем поставлять вам оружие в течение действия контракта. То же касается боеприпасов. Все прочие товары, включая медикаменты, предметы одежды, провизию и утварь, мы готовы поставлять в прежних или больших, чем прежде, объёмах.

– Ловко, – криво усмехнулся Свейн. – А через год, значит, дефицит оружия в летних месяцах прекратится? И вы начнёте его поставлять?

– К сожалению, на этот вопрос я не могу ответить, – развёл руками Каллахан. – И потому, что не уполномочен, и потому, что попросту не знаю.

– Зато я знаю, – сказал Свейн твёрдо. – Ваш контракт – элементарная затяжка времени, июлит. Вы ждёте, когда мы окончательно обессилим, и тогда будете диктовать свои условия. Хотя… скорее, не будете, а попросту нас перебьёте. А пока кидаете нам подачку, потому что от прекращения торгов вас припекло, не так ли?

Кровь бросилась Патрику в лицо. Он опустил голову и с полминуты простоял молча. Затем поднял глаза.

– Ваши обвинения отчасти справедливы, – медленно проговорил он. – Я отдаю себе отчёт в том, что оружие вам жизненно необходимо. Однако не в моей власти вам его предложить. Так же, как не во власти другой миссии, которая ведёт сейчас переговоры в декабре.

– Вот как? – Торнвальд встал на ноги и вслед за ним поднялись остальные. – Значит, вы пытаетесь протащить свой так называемый контракт с двух сторон? Откажут на западе, так, может, согласятся на востоке? Спешу вас уверить – это напрасный труд. Но не суть. Что будет, если мы откажемся?

Каллахан вздохнул, скрестил на груди руки.

– Война, – бросил он коротко. – В этом случае будет война.

– Что ж, спасибо за откровенность, – Торнвальд коротко поклонился. – Мы оставляем вас, господа. До завтра. Через сутки в это же время мы уведомим вас о принятом решении.

На выходе Бьёрн Йохансон обернулся и поманил Франсуа рукой.

– Тебя хочет видеть моя сестра, – сказал он, когда выбрались из шатра наружу. – Помнишь её?

– Конечно, – Франсуа вздрогнул и невольно покраснел. – Где она?

– В походной палатке. Пойдём, провожу.

Ступая вслед за Бьёрном через обложенную кострами площадку по центру кочевья, Франсуа беспорядочно думал о том, что через каких-нибудь пару минут всё решится. Спроси его, что именно «всё», он навряд ли мог бы дать вразумительный ответ. И, несмотря на это, понимал особым, внутренним чутьём, что от того, как сложится разговор с Хеттой, будет зависеть вся его дальнейшая жизнь.

«Или не будет, – встрял вдруг внутренний голос. – Она, возможно, плохо помнит, кто ты такой, а о встрече попросила из вежливости».

Франсуа, споткнувшись, чудом удержал равновесие и замер на месте. «Проклятье», – подумал он. Всё это время он подсознательно думал, что февралитке небезразличен. Даже строил связанные с ней иллюзорные планы. «Идиот, – выругал себя лейтенант. – Она наверняка о тебе и думать забыла».

– Эй, ты что встал? – обернулся к Франсуа Бьёрн. – Забыл чего?

– Нет, не забыл. Послушай, твоя сестра… Хетта… Я тут подумал, она помнит, кто я? Ну, если ты знаешь это, конечно.

– Ну, ты дурачина, – озадаченно протянул Бьёрн. – Помнит, скажешь тоже. Она мне все уши тобой прожужжала. Едва узнала, что ты был в феврале. Когда ты здесь был, месяц назад?

– Полтора.

– Ну да, полтора. Так когда узнала, набросилась на меня: почему, мол, я не велел ребятам, как прибудешь, сразу вести к ней. Можно подумать, – Бьёрн с досадой покачал головой, – я должен был знать, что ты заявишься.

– Правда? – подался к нему Франсуа. – Это не выдумки, то, что ты сейчас сказал?

Бьёрн стянул рукавицу и покрутил указательным пальцем у виска.

– Вы с Хеттой, сдаётся мне, одного поля ягода, – сказал он. – Одна дурёха проревела трое суток подряд, уверяя, что кто-то отмахал верхом месяц ради того, чтобы с ней поздороваться. Другой дурень спрашивает, не выдумки ли это. Ладно, пойдём. Серую палатку видишь? Да-да, вон ту, в стороне. Вот туда и ступай. Давай, давай, а я пока погуляю.

На негнущихся ногах Франсуа пошагал к миниатюрной серой палатке. Несмотря на февральскую стужу, а то и вопреки ей, лоб у него взмок от пота, а сердце гулко ухало в грудину, словно намеревалось её пробить.

– Хетта, – позвал Франсуа тихо, оказавшись, наконец, от палатки в пяти шагах.

Полог откинулся, девушка выглянула и ахнула. Через секунду она уже была снаружи. Замерла, недвижно глядя на Франсуа ставшими вдруг влажными глазами. Затем сделала робкий шажок к нему, другой. Рванулась, бросилась вперёд и упала лейтенанту на грудь. Белого меха шапочка слетела, длинные тёмно-русые волосы рассыпались по плечам.

Лейтенант подхватил девушку, прижал к себе, замер с нею в руках.

– Хетта, – шептал он ей куда-то поверх волос. – Хетта, ну что же вы…

Он не помнил, сколько они так простояли. Пришёл в себя лейтенант, лишь когда февралитка оторвалась от него, положив руки на плечи, заглянула в глаза. Слёзы рисовали зигзаги у неё на щеках.

Франсуа нагнулся, неловко поцеловал девушку в солёные от слёз губы, вновь прижал к себе, затем отстранил.

– Я так ждала вас, – проговорила февралитка тихо. – Это… – Она, стянув рукавицу, разжала ладонь, на безымянном пальце брызнуло сполохом света кольцо. – Это…

– Оно принадлежало моей матери, – быстро проговорил Франсуа. – А до неё – матери моего отца. Мужчины моего рода дарили его женщинам, которых звали в жёны.

– Вы… Вы хотите сказать?..

Франсуа кивнул. Сейчас он готов был забрать эту девушку и увезти с собой. Куда угодно, хоть на край света, а там будь что будет.

– Я заберу вас, Хетта. Заберу с собой. Уедем в апрель, в июнь… – лейтенант говорил бессвязно, мысли метались, кружили голову. – Мне обещали там вид на жительство. В июне, там, где всегда лето. Мы с вами… если миссия закончится успешно. Мы…

– Она не закончится успешно, Франсуа, – вскинув голову, воскликнула, почти крикнула февралитка. – Не закончится, – повторила она тихо.

– Почему? – вскинулся лейтенант. – Эти парни из июля, они предлагают контракт. И товары. На год, на льготных условиях. За год всё может измениться!

– Товары? – быстро переспросила девушка. – Какие товары?

– Любые. Медикаменты, одежду, – принялся перечислять Франсуа. – Предметы быта, инструменты, домашнюю утварь, провизию. Фрукты, овощи, яго…

– А оружие? – перебила Хетта. – Они предлагают нам оружие?

– Нет, – Франсуа потупил взгляд. – Предлагают всё, кроме него. Говорят, что с оружием в летних месяцах сейчас плохо.

– Вы верите в это?

– Не знаю, – Франсуа покраснел, ему неожиданно стало стыдно. – Хетта, боже мой, о чём мы с вами сейчас говорим? Давайте уедем отсюда. Уедем прямо сейчас. У меня отличные кони. Подседлаем их, в сутках пути отсюда, прямо на дороге стоит экипаж. Через три дня мы будем в апреле. Хетта, прошу вас! Я вас увезу! Я… я….

Лейтенант осёкся. Схватил девушку за плечи, привлёк к себе.

– Я люблю вас, – сказал он глухо. – И хочу, чтобы вы стали моей женой.

Они стояли на морозе, обнявшись – долго, очень долго. Лейтенанту казалось, что они стояли так целую вечность. Отблески февральских костров метались в ночи, по-разбойничьи посвистывал ветер, и тревожно куковала из леса невидимая птица, та, что отсчитывала людям сроки по декабрьской легенде.

«Я не поеду с вами», – услышал Франсуа.

– Почему же? Почему не поедете?! – Лейтенант отстранил девушку, затем опустился перед ней на колени. – Вы… вы не верите мне?

– Верю. – Февралитка тяжело вздохнула, запустила ладони лейтенанту в волосы. – Я не могу бросить своих, Франсуа. Не могу! Без оружия мы обречены, все до единого. Уехать отсюда с вами было бы бегством, предательством.

Франсуа не помнил, как добрался до отведённого парламентёрам шатра. Он брёл через зимнее кочевье подобно сомнамбуле, не разбирая дороги, не откликаясь на голоса и не видя перед собой ничего.

– Что с тобой, лейтенант? – подскочил Антуан Коте. – Лейтенант!

Франсуа не ответил. Ночью он не сомкнул глаз и забылся тяжёлым сном лишь под утро. Через час его растолкал Рич Каллахан.

– Собираемся, – мрачно бросил он. – Живо! Быстрее, ну же, вставай!

– Что случилось? – вскинулся Франсуа.

– Нам надо уносить ноги, – ответил за брата спешно натягивающий на себя одежду Патрик.

– Что значит уносить? Почему?

– Плохие дела, – скороговоркой бормотнул Патрик. – Только что приходил твой приятель. Этот, как его, Бьёрн. Наших парламентёров в декабре расстреляли!

Глава 13

Острова. Курт

Илья вернулся с рыбалки хмурый и злой.

– Плохо дело, дружище, – сказал он, вывалив на снег три большие рыбины и пяток помельче. – Остался последний крючок, а без них мы покойники.

– С ними тоже, – ответил Курт безучастно.

На острове они прожили тринадцать дней – Курт каждое утро делал зарубку на корявом стволе дерева неизвестной породы. Первую неделю Илья не вставал, и Курту приходилось его кормить неумело зажаренной на костре рыбой. Ловить её толком он так и не научился и за неделю извёл восемь крючков из десяти. Оставшиеся два пришедший наконец в себя Илья берёг, по собственным словам, как зеницу ока. И один таки не уберёг.

Рыбу ловили в продолбленной во льду лунке в десяти метрах от восточного берега. И в сорока от того места, где погиб Фрол. При ловле привязывались верёвкой к ближайшему стволу – на случай, если лёд под ногами обломится.

– Не иначе, по дну тёплое течение проходит, – ворчал Илья, мелкими осторожными шажками семеня к лунке. – Как у Заячьей губы. Есть такое место, оно сейчас в мае. Так в декабре мы там, бывало, купались. Представляешь, холодина кругом, а вода как трироговое молоко сразу после дойки.

Курт разрыл снег и хозяйственно пересчитал упрятанную под него рыбу. Хватить её должно было недели на полторы. На две, если как следует затянуть ремни. На две с половиной максимум.

– Допустим, пока есть крючок, мы наловим ещё столько же, – сказал он. – До весны всё равно не протянем.

Илья задумчиво кивнул. До весны оставалось два с половиной месяца. Достаточно, чтобы срубить на берегу плот, перевязав брёвна нарезанной из одежды тканью. Плот предполагалось спустить на воду, едва сойдёт лёд. И тогда, если повезёт… Только вот до весны и до ледохода надо было ещё дожить. И по всему выходило, что дожить не удастся.

– Нужно идти, – сказал Курт. – От острова к острову, на запад, по направлению к лету. Возможно, найдём протоку.

– Будем уставать, – возразил Илья. – И жратвы понадобится больше. Сдохнем только раньше, вот и всё.

– У тебя есть другие предложения?

– Откуда? – Илья пожал плечами. – Были бы, давно бы уже предложил.

– Тогда как только истратим крючок, уходим.

Крючок вместе с обрывком лесы рыбина утащила под лёд на следующий день. Молча собрались, взвалили рюкзаки на спины.

– Пустая затея, – пробормотал под нос Илья. – Ладно, пошли.

Трое суток, перебираясь по льду от острова к острову, упрямо двигались на запад. С закатом Нце разводили костёр от головешек, которые несли с собой, укутав в сплетённый из древесной коры короб. С восходом вставали, делили на двоих очередную рыбину и двигались дальше.

– С утра заберёмся на вершину, – сказал Илья, укладываясь на ночлег у подножия островного холма.

– Зачем? Время только потеряем.

– А мы что, торопимся? – Илья усмехнулся. – Если протока есть, мы её с вершины увидим. Хотя готов побиться об заклад, что не увидим ровно ничего.

Биться об заклад Курт не стал, и напрасно, потому что увидеть – они увидели. Правда, совсем не то, что ожидали.

– Вот это да, – ахнул Илья, преодолев последний участок склона и выпрямившись на вершине.

Он проморгался, протёр глаза и взглянул на запад опять. Выругался, протянул руку, помогая Курту подняться. С минуту оба стояли молча, глядя на поднимающийся на горизонте к небу дымок. Затем, когда, наконец, удостоверились, что им не мерещится, спешно принялись спускаться.

– За сутки дойдём, – сказал запыхавшийся Илья, когда оказались у подножия.

– Подожди. – Курт уселся на брошенный на снег рюкзак. – Ты уверен, что там люди?

– А кому ж там быть?

– Возможно, молния ударила в дерево, и оно загорелось.

Илья почесал в затылке и опустился на свой рюкзак.

– Я никогда не видел молнии, – сказал он. – Только слыхал о них. Молнии были у вас, в октябре, когда лил дождь. Зимой молний не бывает. И дождя не бывает – только снег. Там люди, Курт, и неизвестно ни кто они такие, ни как нас встретят.

– Кто такие, я, наверное, догадываюсь, – проговорил Курт. – Я часто думал, куда девались ноябриты и марты. После того, как Господь их покарал. Не могли же они все помереть в одночасье. Я думаю, те из них, кто уцелел, сели в лодки и достигли архипелага.

– Глупости это, – Илья сплюнул. – Никаких ноябритов и мартов не было. И бога никакого тоже не было. Впрочем, – он махнул рукой, – с тобой об этом говорить бесполезно. Надо идти. Двигаться придётся ночью, так, чтобы приблизиться к ним, пока спят. А там посмотрим, кто это такие. Так что давай-ка ещё немного пройдём, а там поспим до заката. Костёр разжигать нельзя, заметят. Значит, рыбу придётся жрать сырую. Ничего, небось, не отравимся.

Заснуть, как предлагал Илья, не удалось – не позволили разыгравшиеся у обоих нервы. Давясь, проглотили по рыбине, потом маялись от нетерпения, пока Нце неторопливо плыл по небосводу на запад. Когда он, наконец, закатился, прождали ещё час – для верности. И в полной темноте двинулись дальше. Илья, который различал в ночи предметы – впереди, Курт – отставая на три шага, след в след.

Вскоре они почуяли запах дыма, а за ним и ударивший в голову аромат жаренного на огне мяса. Запахи становились всё сильнее, всё осязаемее, и наконец Илья сказал, что различает в темноте очертания жилища.

– Это не шатёр, – прошептал он, ухватив Курта за плечо. – Это больше похоже на снятый с колёс большой фургон. Или даже на два фургона, составленных вместе.

– Никакой это не фургон, – прошептал в ответ Курт. – В детстве я читал древние книги, когда их привозили в кочевье из августа. Эта постройка называется домом. Она никогда не стояла на колёсах и никуда не двигалась. Дом построили на том же месте, где он стоит сейчас.

– А вот ещё один, – выдохнул Илья. – Смотри, слева от этого. Чёрт, ты не разглядишь. Неважно, я вижу другой дом, поменьше. И ещё. Делать нечего, придётся идти туда. Должно быть, здесь целое кочевье, нам всё равно не справиться, если задумают худое. Давай дождёмся рассвета и постучимся в дверь.

– В какую дверь?

– В первую попавшуюся.

В дверь стучать не пришлось. Едва восточный горизонт посветлел, из ближайшего строения наружу выбрался человек. Постоял, позёвывая и потягиваясь, на крыльце, затем неторопливо спустился на землю, обернулся и, увидав в двадцати шагах незнакомцев, застыл. В утренних сумерках разглядеть его лицо Курту не удалось, отчётливо была видна лишь падающая на грудь седая и длинная, едва не до пупа, борода.

– Здравствуй, добрый человек, – крикнул Илья по-июльски. – Мы пришли с миром.

Бородач попятился, споткнулся о ступени крыльца и едва не упал. В следующий момент он повернулся и опрометью метнулся вовнутрь строения, которое в древних книгах называлось домом.

Прорезанное в стене дома прямоугольное отверстие посветлело – видимо, внутри запалили факел или свечу. Через минуту дверь вновь отворилась, и на пороге появились трое – к бородачу присоединились два вооружённых дубинками молодых парня.

– Мы пришли с миром, – вновь крикнул Илья на июльском. – С миром, – повторил он по-декабрьски.

Троица на крыльце ответила молчанием.

– Мы мирные люди, – крикнул Курт по-октябрьски. – Мы не причиним вам вреда.

– Немец? – шагнул с крыльца бородач. – Ты говоришь по-немецки? С какого вы острова?

Курт откашлялся.

– Мы не с острова, – сказал он. – Мы с тобой говорим на одном языке, но у нас его называют октябрьским.

– Вот оно что, – протянул бородач. – Вот, значит, вы откуда. Лизхен! – зычно крикнул он. – Иди сюда!

На крыльце появилась женщина, наряженная в длинную, до пят, шубу.

– Вот это да, – протянул Илья. – Ты посмотри-ка. Что за мех такой?..

Курт вгляделся. Шуба была небесно-голубого цвета, с чёрными звездастыми кляксами по всей длине. О зверях с таким мехом Курт не слыхал.

– Лизхен, собирай на стол, – велел бородач. – Разбуди девочек, пускай помогут. Ступай к Бурмейстерам, Людвиг, – обернулся бородач к старшему из парней. – Буди всех, скажи, чтобы шли сюда. Отто, передашь то же самое Фрезенбургам. Как вас зовут, парни?

– Курт Федо… – Курт замялся. Фамилия жены, которую он взял в декабре, здесь явно вызовет вопросы. – Курт Бауэр и Илья Суханов. Илья не говорит по-октябрьски. Извините, я хотел сказать, по-немецки.

– Венгр? – оглядел Илью бородач. – Болгарин? Поляк?

– Он из декабря, – ответил Курт. – Русский.

– Чудеса, да и только, – поскрёб бороду островитянин. – Ладно, что ж это мы… Проходите в дом, парни. Меня зовут Иоганн Цвайберг. Лизхен моя жена, а Людвиг и Отто – сыновья. Дочери ещё спят. Да уж… Не думал я, что на старости лет повидаю таких гостей…

Курт чувствовал, что ещё немного, и он лопнет, а Лизхен всё носила и носила на стол, исчезая в прорезанном в полу люке и появляясь вновь с уставленным яствами деревянным подносом. Курт не знал, что это были за яства. Ни зелёных, продолговатых, хрустящих на зубах овощей, ни сочных ярко-красных, ни вязких фиолетовых в октябре не водилось. Замысловатой формы сладких орехов не водилось тоже. Не говоря о плодах и ягодах десятка разных форм и расцветок.

После того как со стола, наконец, убрали, в просторную комнату, которую Иоганн называл гостиной, набилось человек двадцать, враз сделав её тесной. Тощий кадыкастый Фрезенбург привёл трёх курносых сероглазых дочерей-погодков, похожих друг на друга, словно все три были близняшками. Сыновей у Фрезенбурга не было, а жену прошлым летом унесла хворь, и он теперь поднимал девочек в одиночку. Фрезенбург уселся на грубо сколоченный табурет в углу и изучающе переводил взгляд с Курта на Илью и обратно, словно решал, какой из них больше подойдёт его старшей.

Основательный плечистый Фриц Бурмейстер на руках принёс свою престарелую мать, бережно усадил в кресло. Вслед за Бурмейстером в гостиную чинно вошли пятеро его детей, мал мала меньше. Шестого, полугодовалого Дитриха, дородная краснолицая фрау Бурмейстер прижимала к груди.

– Добро пожаловать, – пробасил Бурмейстер, усаживаясь рядом с матерью, – на славный остров Мюнхен.

Жили на острове вот уже лет шестьдесят, с тех пор, как сюда с севера пришёл, отделившись от семьи, дед Иоганна Цвайберга с молодой женой и выводком ягнят. Он сколотил сруб, который следующие поколения расширили, надстроили и превратили в дом с шестью спальными комнатами, погребом и верандой. Он же поставил хлев. И он же окрестил новое поселение Мюнхеном. Год спустя по соседству с Цвайбергами поселилась чета Фрезенбургов. А ещё через десяток лет на остроносой пироге приплыли с запада Бурмейстеры.

Сколько в Северном архипелаге островов, не знал никто. Поговаривали, что десятки тысяч, а может, и сотни. Однако пригодными для жизни были из них немногие. Каждой весной на архипелаг обрушивались штормы, каждой осенью – ураганы и тайфуны. Большинство островов они захлёстывали целиком, и жить можно было лишь на тех, которые окружающие их холмистые собратья укрывали от природных катаклизмов. Мюнхен был как раз одним из таких – небольшим, уютным, способным прокормить два десятка человек и две сотни дойных животных, называемых кучерявыми овцами.

Летом овцы паслись на подветренных склонах соседствующих с Мюнхеном островных холмов. Зимой их загоняли в хлева, стригли, доили и кормили запасённым с ранней осени сеном. Ещё мюнхенцы выращивали овощи на миниатюрных вспаханных участках земли, называемых грядками. Собирали с деревьев плоды и орехи, с земли – съедобные грибы и сочные ягоды. Ловили в разделяющих острова протоках рыбу и били появляющегося по весне морского зверя с голубоватым в чёрных пятнах окрасом. Зверя этого называли синим моржом, из шкур его шили одежду, мясо коптили и вялили на зиму, а из жира изготавливали свечи.

Часть урожая мужчины зимой уносили на запад и на север, где проходили межостровные ярмарки. На ярмарках плоды и ягоды менялись на изделия из железа и меди, производимые на островах, богатых месторождениями металлов. Там же молодёжь присматривала себе женихов и невест.

К северу и западу от Мюнхена селились немецкие семьи, а сотня островов, на которых они жили, называлась Германией. Дальше на север были Швеция и Дания, на запад – Франция, Россия, Китай. На восток – Италия, Болгария и Венгрия, а что дальше – мюнхенцы представляли плохо.

Ни о каком Великом Круге на островах не знали и знать не хотели. Об избранных господом летних и наказанных им зимних месяцах – тоже. По передаваемой от отца к сыну легенде, предки островитян переселились с материка, где людей заставляли ходить кругами, как цирковых лошадей. Что такое лошади и почему цирковые, на островах не ведали, но поговорка сохранилась и тоже передавалась из поколения в поколение. На Мюнхене цирковой лошадью считалось упрямое вымершее животное, смрадное и нечистое, наподобие шелудивой овцы.

Жизнью своей островитяне были довольны. Когда приходил срок, парни сватали на ярмарках девушек, те рожали детей, и новые семьи, отделяясь от родителей, уходили из отчего дома искать пригодные для жизни места. Оседали на них и строили дома. Возделывали, где было возможно, землю, охотились, рыбачили, разводили скот. О сущности бытия здесь не задумывались, осенью, летом и весной трудились, зимой в ожидании новой весны отсыпались и проводили время в домашних хлопотах.

– Так что делать думаете? – спросил Курта Иоганн Цвайберг после того, как соседи, обещав непременно прийти вечером, откланялись. – До апреля поживёте у нас, места много. По хозяйству поможете, хлев вон давно собираемся чинить, руки всё никак не доходят. Ну, а потом?

– Апрель – это слишком поздно, герр Иоганн, – за двоих ответил Курт.

– Просто Иоганн, без герра.

– Хорошо. Нам надо вернуться обратно ранней весной, Иоганн, ждать мы не можем.

– Почему?

Следующие полчаса прерываемый удивлёнными возгласами Цвайберга и его сыновей, Курт рассказывал, почему они не могут ждать.

– Ты сумасшедший, парень? – спросил Иоганн, когда Курт закончил. – Не в своём уме? Вернуться туда, где из людей делают дойных овец, чтобы там и издохнуть? Поразительное скудоумие, ты уж извини. А твой друг, он тоже хочет вернуться и сдохнуть?

– Тоже, – кивнул Курт. – Тут дело не в желании, Иоганн. И не в скудоумии. Дело в долге. К тому же у меня в декабре осталась жена. Вернее, сейчас уже в январе. А у него – родители и сёстры. Да и потом…

Курт осёкся и замолчал. Он гнал от себя мысли о Снежане, наверняка считающей его мёртвым. И гнал мысли о том, что, вернувшись, запросто может не застать её в живых. Так же, как и всех прочих. Это при том, что вернуться вопреки всему удастся.

– Жена… – задумчиво проговорил Цвайберг. – Как давно ты женат?

– Два месяца. Её зовут Снежана.

– Как-как? – переспросил Иоганн. – Это не немецкое имя.

– Имя декабрьское. Я хотел сказать, русское.

– Вот оно как. – Цвайберг потеребил бороду. – У вас там принято брать в жёны чужачек?

– Она не чужачка! – воскликнул Курт запальчиво и осёкся. – Нет, не принято, – сказал он тихо. – В других месяцах может быть, не знаю. Но октябриты всегда женились и выходили замуж за своих. Это у меня так получилось.

Пока Курт рассказывал об октябрьском заслоне, пленении, освобождении из плена и решении остаться в зиме, Иоганн молчал. Лизхен и сыновья молчали тоже. А старшая дочь, стройная черноволосая Габриэла, под конец всплакнула и, устыдившись слёз, выскочила из гостиной в свою комнату.

– Лодку-то мы вам смастерить можем, – задумчиво проговорил Цвайберг, когда Курт замолчал. – Пирога тут не годится, нужна шлюпка, четырехвесельная. Лодку можем, – повторил он. – Только не доплывёте ведь. А если доплывёте, будет уже поздно. Лёд тронется в конце марта, до середины апреля и думать нечего плыть – затрёт. А после начнутся штормы. На вёслах не дойдёте – потонете. Под парусом – только если очень повезёт. К тому же неизвестно, куда вас вынесет. Гиблое дело вы затеяли, парни.

– А если сейчас? – вскинулся Курт. – Срубить лодку и подтащить на руках на юг – туда, где кончается лёд. И, дождавшись попутного ветра, сразу отплыть, под парусом.

Цвайберг покрутил головой.

– Знаешь, сколько отсюда до ближайшей воды? – спросил он. – Трое суток ходу, если налегке и на лыжах. Да ещё тонкий лёд по пути. Полыньи, там, где проходят течения. Даже если лодку мастерить ближе к воде и потом недели две волоком… Запросто можно угробиться. Не пойду и сыновей не пущу, вы уж не взыщите, парни. А насчёт жены… – Иоганн замялся. – Твоя-то ждёт ли тебя? Тем более, если считает покойником. И потом – женятся на своих, парень. Через неделю начнутся ярмарки, погляди, может, и найдёшь кого по себе. А не найдёшь – у Фрезенбургов три дочери. Да и у нас с Элизабет, – Иоганн бросил взгляд исподлобья на жену, – тоже две. Габби уже пора замуж. Да и Эльза, считай, на выданье. Ладно, молчу, молчу, – отмахнулся он от покрасневшей Лизхен. – В общем, парень, мы тут живём по-простому. Время есть, оглядишься. И об этом своему скажи, русскому. В двух сутках хода на северо-восток лежат острова, где живут его соотечественники. На ярмарке они тоже будут, во множестве.

– Нам надо вернуться обратно, Иоганн, – сказал Курт твёрдо. – Нам обоим.

– Ладно, как знаете. – Цвайберг поднялся. – Поживите у нас, оглядитесь. А там посмотрим, может, и вернёмся к этому разговору.

Двое суток Курт с Ильёй отъедались и отсыпались, отвыкали от набившего оскомину вкуса жареной рыбы. Пили парное овечье молоко, закусывая ядрёными, хрустящими на зубах плодами, которые хозяева называли яблоками и которые на яблоки были вовсе не похожи, так же, как не похожи ни на какие другие фрукты. На третий день помогали мюнхенцам чинить хлев, настилали досками пол, утепляли стены. Под вечер вернулись усталые, дышащие паром с мороза.

– Я вот думаю, – сказал Илья, сбросив с плеч заскорузлый, со свалявшейся овечьей шерстью рабочий тулуп. – Как так вышло, что они живут лучше нас?

– Ты считаешь, лучше? – буркнул Курт.

– Конечно. Я до этого даже не представлял, что может быть какая-то другая жизнь, не кочевая. Что можно жить в доме и не думать о том, что завтра опять в дорогу. И не думать о том, что тебя хотят извести. Получается, что тогда, полтораста лет назад, были люди, сделавшие правильный выбор. Не оставшиеся тащить на шеях июльское ярмо, а пустившиеся в путь в поисках лучшей жизни. И эту жизнь нашедшие. Интересно, что об этом говорят ваши святоши.

– Ничего не говорят, – Курт пожал плечами. – Думаю, что об островитянах попросту никто не знает. Нет, конечно, в лете знать могут. Только нам от этого ни тепло, ни холодно.

– А как же бог? – спросил Илья язвительно. – Он-то наверняка должен был знать. Избранным сыновьям своим эта сволочь велела жить в лете, непокорных низвергла в зиму, так?

– Не богохульствуй, – привычно одёрнул напарника Курт и внезапно сник.

О боге он не думал очень давно, с тех пор, как они на четырёх лодках покинули материк. Даже почти и не вспоминал о нём. Создатель, его заветы, двенадцать месяцев, три из которых были избранными и властвовали, а остальные трудились во благо их – всё это отошло на второй план, а возможно, и дальше, отступило перед необходимостью бороться за жизнь и выжить.

Пора расстаться с иллюзиями, сказал себе Курт. И не прятаться за мифы, созданные умниками, чтобы одурачить глупцов. Бога нет, а если и был когда-то давно, то был он совершенно не таким, каким его представляли пастве. Вместо творца была лишь злая воля, разделившая людей на сильных и слабых, чтобы сильные повелевали слабыми к пущей своей выгоде. И были люди, из-под власти этой воли ускользнувшие, бежавшие от неё и в результате ставшие независимыми. Теперь он оказался среди них и может у них остаться навсегда, забыв то, что было в прошлой жизни, да и эту прошлую жизнь как таковую.

Не может, понял он в следующий миг. Так же, как не смог бросить тогда и оставить умирать Илью, который даже другом ему не был. Не может бросить ставших ему близкими людей.

На следующий день Иоганн сказал, что настало воскресенье, а значит, пришла нужда отстоять утренний молебен и поститься до вечера.

– Молебен? – изумился Курт. – Вы что же, верующие?

– Разумеется, – кивнул Иоганн, – мы добрые христиане. Кирхи, правда, у нас нет, молебен придётся стоять у Фрезенбургов на веранде, но настанет весна, и поплывём на Гамбург, это большой остров отсюда к северу. Там стоит настоящая кирха, и пастор Баум будет читать проповеди и исповедовать.

– Постой, Иоганн, – смутился Курт, – какие проповеди? Ты что же, хочешь сказать, что вы верите в Создателя, разделившего людей на двенадцать месяцев и заповедавшего летним месяцам жить в неге и довольстве, а прочим – трудиться во славу их?

Цвайберг от удивления захлопал глазами.

– Боже, какая дурость, – сказал он, придя в себя. – Это что же, вас мало того, что запрягли как лошадей в ярмо, так ещё и заставили верить в эту ересь? А о настоящем Создателе ты не слыхал? И о Сыне Божьем не ведал?

Курт отрицательно покачал головой.

– И этот твой русский невежественен так же, как ты, и тоже верует в ложного бога?

– Нет. Декабриты вообще ни во что не верят.

– Это ужасно, – вздохнул Иоганн. – Вера побуждает людей жить в мире и согласии друг с другом. И неважно, католик ты или протестант, лютеранин или православный. Бог един для всех. Увы, я не пастор и Слово Божье знаю плохо. Но безверие – это беда, парень. А еретическая вера в ложного бога – тем более. Ничего, настанет весна, я поговорю с пастором Баумом, он…

Иоганн осёкся и замолчал. Весна настанет наверняка, только где будет к тому времени этот парень.

До полудня стояли молебен. Фрезенбург заунывно и неразборчиво бубнил молитву, Курт понял из неё хорошо если десятую часть.

– А я вообще ничего не понимаю, – озорно улыбнулась Габриэла, когда молебен закончился. – Ну и что, понимать не обязательно, надо сердцем чувствовать.

Она внезапно смутилась и убежала. Курт озадаченно посмотрел ей вслед и отправился к поленнице. До вечера, пока продолжался пост, они с Ильёй по очереди кололи дрова. Габриэла, тонкая в кости и лёгкая на ногу, несколько раз пробегала мимо, улыбалась украдкой и прятала взгляд.

На следующий день стали готовиться к ярмарке. Иоганн придирчиво осматривал в погребе припасы. Его сыновья волокли наверх то, что решено было обменять на ярмарке, и сваливали в снег рядом с неуклюжими с виду санями с широкими полозьями. Курт с Ильёй грузили, перевязывали, потом все вместе помогали сложить товар Бурмейстерам и Фрезенбургам.

На следующее утро, с восходом Нце, тронулись. Габриэла и Эльза, меняясь, шли впереди на коротких широких лыжах, мужчины, по очереди впрягшись в постромки, волокли сани.

– Собак бы завести, – мечтательно вздыхал Иоганн. – Можно было бы выменять на ярмарке щенков. Тогда бы и сани на себе тягать не пришлось. Жаль, жрут много, сволочи. А некоторые наши, кто побогаче, держат псов. И венгры держат, почти все. И болгары. У них там охота хорошая. К нам заплывают только моржи, а севернее всякое морское зверьё водится.

– Какое зверьё? – заинтересовался Илья, которому слова Цвайберга Курт перевёл.

– А поди знай какое. Я их в жизни не видел, только шкуры. На ярмарке будут, поглядишь.

До ярмарки добрались на вторые сутки, к ночи. Илье она живо напомнила родное кочевье. Цепочки костров на островном берегу, шатры из звериных шкур, составленные вместе сани. Смех, ленивая брань, разноголосица. Только в отличие от декабрьских кочевий, перекликалась ярмарка на разных языках, и единого, на котором бы говорили все, среди них не было.

Ночевать улеглись в сноровисто расставленном Иоганном шатре – вповалку, завернувшись в моржовые шкуры. Курт мгновенно с устатку заснул, а пробудился под утро оттого, что почувствовал на себе чьё-то дыхание. Открыв глаза, он различил в темноте склонившуюся над ним Габриэлу.

– Ты что не спишь? – спросил Курт шёпотом.

Габриэла едва слышно охнула, отшатнулась, а в следующий момент оказалась вдруг рядом и, уткнувшись Курту в шею лицом, часто задышала.

– Ты что? – оторопело выдохнул Курт.

Девушка не ответила и прижалась теснее. Её горячее дыхание едва не опалило подбородок, жаром прошлось по щеке.

– Обними меня, – прошептала на ухо Габриэла. – Пожалуйста.

Курт ошеломлённо распахнул шкуру, в которую укутался, засыпая. Девушка юркнула под неё, прижалась, обхватила рукой. С минуту они пролежали молча, у Курта внезапно перехватило дыхание, с силой заколотилось сердце, жар зародился в паху, нарастая, прошёлся по животу и растёкся по всему телу.

Габриэла прижималась всё теснее и дышала всё чаще. Её тонкая, почти детская рука прошлась по спине, пальцы вплелись Курту в волосы. В следующий момент она поцеловала его в подбородок – неловко и неумело.

Слева внезапно заворочался, затем закряхтел Иоганн. Габриэла в руках у Курта застыла, замерла, стараясь сдержать порывистое дыхание. Замер и он, сам ещё не вполне сознавая, что с ними произошло, да и произошло ли.

Иоганн, кряхтя, сел. Помотал головой спросонья, затем, стараясь не шуметь, поднялся и двинулся на выход. Распахнул полог, постоял, глядя на звёзды, и шагнул в ночь.

– Он скоро вернётся, – прошептала на ухо Габриэла. – У меня голова кружится, кажется, сейчас улетит.

Курт, стиснув зубы, заставил себя отодвинуться. Рывком сел, выдохнул, молча поднялся на ноги. Не оглядываясь, пошёл к выходу. Нашарил рядом с пологом валенки. Не разбирая чьи, сунул в них ноги. Вымахнул из шатра наружу, едва не сбив с ног Иоганна.

– Поосторожнее, парень, угробишь ещё ненароком, – добродушно проворчал тот и заулыбался. – Хороший сегодня будет денёк.

Курт, пробормотав нечто невразумительное, улыбнулся в ответ. Светало, на востоке уже показались первые серебристые лучи Нце. Ярмарка ещё не проснулась, лишь издалека доносился едва слышный надтреснутый голос, картаво выводящий слова на незнакомом языке.

Торги начались, когда уже окончательно рассвело. Островитяне подгоняли затянутые шкурами сани, составляли в ряды, расшпиливали, выкладывали товар. Вскоре один за другим потянулись вдоль рядов обменщики. Приценивались, чесали в затылках. Перешучиваясь, двигались дальше.

К полудню торговля набрала обороты. Вернулся с утра обходивший ряды возбуждённый Иоганн, сказал, что цены на кожу упали и, значит, можно прибарахлиться. Вновь исчез, прихватив с собой мешок с сушёными ягодами, и вскоре вернулся уже без него, зато в новом, бордовой кожи длиннополом кафтане.

– Пойдём, – потянула Курта за руку Габриэла. – Мы погуляем, папа? – обернулась она к Иоганну.

– Погуляйте, погуляйте, – добродушно пробасил тот. – Дело хорошее. Присмотритесь к товару. Увидите Людвига, скажите, чтобы приценился к моржовым капканам. В общем, ступайте, а мы с русским пока тут поторгуем.

Габриэла улыбнулась Курту и потянула его вдоль санных рядов.

– Это Руммениге, – шептала она, миновав очередную группу торговцев. – Старшая дочка Фрезенбургов в прошлом году вышла замуж за ихнего Алоиса. А это Брехты. Две ярмарки назад Людвиг едва не выплясал Альму Брехт. Был жуткий скандал, потому что у неё уже был жених из какой-то восточной семьи. Людвиг тогда вернулся с танцулек с разбитым носом и злой как чёрт, и Отто за компанию тоже досталось.

– Что за танцульки? – поинтересовался Курт.

– После торгов будут танцы. – Габриэла вдруг покраснела. – Ты пригласишь меня?

Курт остановился, посмотрел девушке в глаза.

– Я женат, – сказал он. – И жена ждёт меня. Она…

– Я помню, – прервала Габриэла. – Прекрасно помню. Только никто тебя не ждёт, Курт. Никто. Твоя жена даже не немка, и она думает, что ты давно умер. А ты – ты собираешься, едва вскроется лёд, вернуться к ней, чтобы самому там умереть. Я… я не пущу тебя.

– Что значит «не пустишь»?

– То и значит. – Габриэла внезапно оказалась рядом, как тогда, ночью. Закинула руки на плечи и прижалась всем телом. Люди вокруг стали останавливаться и глядеть на них. – Пускай смотрят, – прошептала Габриэла. – Оставайся с нами, прошу тебя. Со мной. Я ведь тебе нравлюсь?

Курт замялся, он решительно не знал, что сказать.

– Нравишься, – проговорил он наконец. Снял руки девушки с плеч и шагнул назад. – Только это не имеет значения. Пойдём, ты хотела показать мне ярмарку.

Следующие два часа они ходили по рядам. Габриэла азартно приценивалась, здоровалась со знакомыми, смеялась и, держа Курта под руку, прижималась грудью. Вскоре немецкие ряды закончились, за ними потянулись шведские, китайские, русские. Фрукты и овощи, грибы и ягоды, соления и копчения, инструменты и домашняя утварь, меховые изделия, шерстяные изделия, кожаные; украшения из моржовой кости…

У венгерских рядов Габриэла ахнула, разглядев иссиня-чёрную, с золотыми подпалинами меховую шубку, которую усатый круглолицый продавец держал распяленную в руках. Девушка вмиг сбросила бывалый моржовый полушубок, сунула его Курту и уже через секунду примеряла шубку. Та пришлась впору и неимоверно ей шла, миниатюрной, стройной, черноволосой и черноглазой.

Габриэла прошлась, затем пробежалась с расстёгнутой на груди шубкой. Завертелась на месте. Курт терпеливо ждал. Наконец девушка вздохнула, неохотно высвободила руки из рукавов и протянула товар продавцу.

– Что за неё хочешь? – спросила Габриэла, вновь облачившись в голубоватый с чёрными пятнами, видавший виды полушубок.

Продавец ответил длинной тирадой, из которой Курт не разобрал ни слова.

– Слишком дорого, – поникла Габриэла, когда тот закончил. – Я немного понимаю по-венгерски, – объяснила она. – Это из шкуры морского леопарда, который водится далеко на севере и в наши края не заплывает. Говорят, что охотиться на него очень опасно. Поэтому его мех так дорог, и за шубу хозяин просит немерено. Отец никогда мне её не купит.

Курт сам не знал, какая сила заставила его запустить руку под зипун. Там, упрятанный во внутренний карман телогрейки, лежал портсигар. Тот самый, серебряный, древней искусной работы, передаваемый в семье Бауэров от отца к сыну.

У венгра загорелись глаза, он едва не выхватил портсигар у Курта из рук. Быстро раскрыл его, осмотрел, поиграл с мудрёной защёлкой. Затем разразился новой тирадой, столь же неразборчивой, как и предыдущая.

– Ты что же, вправду покупаешь это мне, Курт? – В глазах у Габриэлы появились внезапно слёзы. – Ты… ты хочешь отдать это, чтобы… чтобы…

– Хочу. – Курт шагнул к продавцу. – Я меняю, – сказал он твёрдо. – Устроит тебя эта вещь?

Венгр закивал и поспешно упрятал портсигар за пазуху. Скинул шубку на руки Габриэле, повернулся и исчез за спинами обменщиков.

С закатом торговлю свернули, наскоро отужинали у шатров, а через час на ярко освещённой факелами, утоптанной береговой площадке начались танцы.

– Эх, гитары нет, – вздохнул Илья, критически осмотрев оркестр.

Было в нём четыре свирели, барабан и несколько струнных инструментов с неизвестными названиями. Играли тем не менее музыканты слаженно, и первый вальс прошёл на ура. Его сменило танго, затем фокстрот, снова танго, мазурка, брейк-данс…

Танцором Курт был неплохим, в октябрьском боевом кочевье – одним из первых. После вальса он скинул зипун, за ним свитер и остался в вязаной декабрьской рубахе из шерсти трирога. Быстрые мелодии он отплясывал с Эльзой, медленные – с Габриэлой, а потом завели хоровод, и Курт, держа обеих девушек за руки, полетел по кругу. Быстрее, ещё быстрее, ещё! С финальным аккордом хоровод распался, танцоров разметало в разные стороны. Курт не удержался на ногах и повалился на утоптанный снег навзничь, увлекая за собой хохочущую Габриэлу. Их лица оказались напротив, и в следующую секунду девушка поцеловала его в губы. Отпрянула, заглянула в глаза. Вскочила на ноги и, протянув руку, помогла подняться. Затем, так и не отпуская руки, повлекла из круга прочь.

Минут пять они, петляя между деревьями, удалялись от танцплощадки в глубь острова. У Курта мучительно ныло на сердце. Девушка ему нравилась – легконогая, весёлая, непосредственная. И в то же время за океаном его ждала другая. Если, конечно, ещё ждала.

Габриэла внезапно резко остановилась, механически переставляющий ноги в двух шагах позади Курт едва не налетел на неё. Девушка подалась к нему, запрокинула голову и обхватила руками за шею. Миг спустя он целовал её – в глаза, в разрумянившиеся от мороза щёки, в раскрывшиеся ему навстречу губы.

На следующее утро торговля возобновилась и к полудню пошла на убыль. Не обменянного товара почти не осталось, Иоганн довольно поглаживал бороду и любовно похлопывал сложенные на санях пузатые мешки с выменянным добром.

К двум пополудни ряды купцов поредели, а к трём и вовсе сошли на нет. Островитяне один за другим стали покидать ярмарку.

– Перекусим и тронемся, – решил Иоганн и принялся оживлять погасший утром костёр. – Куда, интересно знать, запропастился русский. Ладно, подождём.

Долго ждать не пришлось. Илья появился, едва занялись первые поленья в костре.

– Я ухожу, – пряча глаза, сказал он Курту. – Спасибо тебе за всё.

– Как уходишь? Куда?!

– К своим. Это на северо-запад отсюда, в трёх сутках пути. Остров с названием Москва.

– Подожди. – Курт вскочил, растерянно заозирался по сторонам. – А как же… Как же мы будем возвращаться весной?

– Мы не будем. Вернее, я не буду, ты, если хочешь, можешь вернуться. А я остаюсь. Извини. Нет никакого смысла идти туда, где нужно умирать.

Ссутулившись, Курт смотрел уходящему Илье вслед. Цвайберг приблизился, положил руку на плечо.

– Он ушёл к своим, так? – спросил Иоганн. – К русским?

Курт кивнул. Его охватила апатия. Шансы вернуться, и без того призрачные, с уходом Ильи исчезли окончательно. В одиночку расстояние до материка ему не преодолеть.

– Я знал, что так будет, – сочувственно сказал Иоганн. – Твой друг поступил разумно. Правильно поступил.

Курт не ответил. Обернулся – Габриэла смотрела на него сияющими от счастья глазами.

По возвращении на Мюнхен Иоганн зарезал барашка. Фрезенбург извлёк из погреба бочонок с пятилетней выдержки ягодной настойкой. За стол сели с закатом Нце и пропировали далеко за полночь.

Пили за купеческую смётку, за удачу, за добрую охоту, добрый урожай и добрый улов. За всех вместе и за каждого в отдельности. Потом перешли на брудершафты.

Сидя за столом в просторной натопленной гостиной, обнимая за плечи захмелевшую Габриэлу, подпевая затянувшему «Ты виноват» Бурмейстеру, Курт чувствовал, что попал домой. Именно домой, туда, где ему следовало родиться и жить, к людям одного с ним толка, гостеприимным, щедрым, доброжелательным. И не было здесь никакой войны, и не было никаких набегов и заслонов, и необходимости умирать тоже не было.

Утром Курта разбудила неслышно прокравшаяся в его комнату Габриэла. Приложила палец к губам, затем поманила рукой и скрылась за дверью.

Курт поднялся, набросил одежду, вышел в гостиную. Дом ещё спал. Протяжно, с присвистом, храпел Иоганн. Людвиг и Отто отзывались руладами из своих спален.

Габриэла, по-походному одетая, стояла в дверях. Через пять минут они выбрались во двор, там, прислонённые к стене, уже стояли наготове лыжи.

– Хочу показать тебе кое-что, – улыбнулась девушка. – Это недалеко, за пару часов доберёмся.

Обещанную пару часов шли на северо-восток. «Кое-чем» оказался остров, плоский, лесистый, со всех сторон окружённый другими, холмистыми.

На берегу Габриэла сбросила лыжи, воткнула палки в снег, обернулась к Курту:

– Пойдём, теперь совсем рядом.

Минут десять они пробирались по целине между деревьями. Снежный покров с каждым шагом становился всё тоньше, и, наконец, совсем исчез, теперь ноги ступали по каменистой, покрытой жухлым палым листом земле.

– Смотри. – Габриэла остановилась, не глядя взяла Курта за руку, а свободной рукой указала вперёд и влево.

Курт ахнул. По центру свободной от растительности и от снега поляны из-под земли бил источник. Над ним поднимался пар, и водяные струи, падая на землю, сливались в петляющий по поляне, утекающий на север ручей.

– Пойдём, – Габриэла потянула Курта за руку и повлекла к источнику. В двух шагах от него отняла руку, наклонилась и, набрав полные пригоршни воды, выпрямилась. – Попробуй, – улыбнулась девушка. – Не бойся, вода пресная.

Вода оказалась не только пресной, но и тёплой.

– Надо же, – сказал Курт. – Я видел подземные ключи. Там, на материке. Есть даже одно место, где их добрая сотня. Но чтобы здесь, посреди океана…

– Там дальше есть ещё один, – махнула рукой на север Габриэла. – Тот вообще горячий. А этот – в нём можно купаться. Мы с Эльзой купались, когда нашли его прошлой зимой. Тебе нравится здесь?

Курт кивнул.

– Смотри – остров покрыт лесом. – Габриэла шагнула вперёд и провела ладонью Курту по щеке. – Это значит, что ураганы досюда не доходят. Не достают. Это место пригодно для жилья. Мы могли бы построить здесь дом.

– Кто это «мы»? – Курт озадаченно посмотрел на девушку.

– Мы с тобой. Жить здесь вместе. Я нарожаю тебе детей. Буду заботиться о них. И о тебе. Я… я легка нравом, хороша собой и непорочна. Когда ты появился у нас, я… Я сразу поняла. В тот же миг, когда впервые тебя увидела. Поняла, что ты мой.

Запрокинув голову, Габриэла обхватила Курта за шею, прижалась к нему, ожгла взглядом чёрных, ставших вдруг влажными глаз.

– Возьми меня, – прошептала она едва слышно. – Я хочу тебя, милый.

У Курта закружилась голова, зашлась в нём и окатила волной желания мужская сила. Он подхватил Габриэлу, прижал к себе, запустил ладони в длинные шелковистые чёрные волосы.

В следующее мгновение он вспомнил о Снежане. Курт резко выпрямился, отступил на шаг, оторвал от себя тонкие девичьи руки.

Габриэла отпрянула, на глазах у неё были слёзы.

– Ты, ты, – прошептала она. – Ты не хочешь до свадьбы, да? Или просто меня не хочешь?

Курт потряс головой, приходя в себя.

– До свадьбы, – смалодушничал он. – Это нехорошо, если до свадьбы.

Габриэла шагнула к нему и уткнулась лицом в грудь:

– Я так и подумала. Спасибо, милый.

Глава 14

Июль. Джерри

– Что-то здесь не так. – Джерри Каллахан в упор посмотрел на Патрика. – Декабриты расстреляли делегацию, а люди февраля дали вам уйти. Да ещё и предупредили о том, что случилось в декабре.

Патрик Каллахан потупился. Он приходился главе клана троюродным племянником. Дипломатическая миссия потерпела фиаско, однако его вины в том нет. Было бы верхом безрассудства остаться в феврале, чтобы разделить участь погибших родственников.

– Наши условия всё равно бы не приняли, – вступился за брата верзила Рич. – Нам ясно дали это понять. Не будь проводника, нас, возможно, тоже бы расстреляли. У него были приятельские отношения с одним из февралитов, ещё с тех пор, как проводились торги. Этот февралит как раз нас и предупредил. И посоветовал убираться.

– С проводником, говорите? – задумчиво повторил Джерри. – Брайан и Кен тоже брали проводника.

Отпустив братьев, Джерри проанализировал ситуацию. Патрик и Рич оставили в кочевье двух родственников, их места заняли апрельские проводники. Так же поступили Брайан и Кен в октябре, с той разницей, что проводник у них был один. Этот проводник вернулся, и по его словам выходит, что декабриты, расстреляв миссию, его решили пощадить. Он уже однажды бывал в зиме – в плену, и убрался оттуда невредимым. А теперь выпутался из переделки вторично. Уцелевшие члены декабрьской делегации, те, которые остались в октябре, уступив место проводнику, говорят, что тот вскоре после возвращения исчез из кочевья. Даже расспросить его толком не удалось. Вместе с ним исчезла семья – жена и двое детей. Курирующий кочевье священник уверяет, что проводник и раньше отлучался на длительные сроки. В частности, недавно его не было целый месяц, и это как раз тот месяц, когда был убит Джон Доу. И ещё, по словам священника, проводник водил дружбу с людьми, дважды приезжавшими из августа по его душу.

Картина получалась занятная, и, поразмыслив над ней ещё с полчаса, Джерри велел звать кузена Уэйна.

– Соберёшь информацию на одного октябрита, – приказал он. – Незамедлительно, в кратчайшие сроки. Зовут, – Джерри сверился с отчётом декабрьской делегации, – Мартин Бреме по прозвищу Железный Мартин. Есть основания полагать, что он сейчас движется из осени в август. Также есть основания полагать, что этот Мартин пользуется покровительством небезызвестного нам Ловкача. Отправь людей в август, пускай прошерстят академгородок. Если октябрит уже дотуда добрался – выкрасть его любой ценой и доставить сюда вместе с семьёй. Если не добрался – отследить его путь из октября, перехватить и также доставить. Сделать это будет довольно легко – с ним сейчас семья, а значит, он передвигается в солидном фургоне.

До заката Нце Джерри занимался делами. Складывались эти дела не лучшим образом. Через неделю прибудет торговый корабль «Галактико», а товара на обмен нет. Из декабря поступило две сотни шкур. От армейских, которые движутся сейчас через опустевшие зимние земли на запад и которых заставили по пути охотиться. Охотниками августовские стрелки оказались аховыми, а заготовителями совсем никудышными – половина шкур по пути через сентябрь пришла в негодность.

Впервые за полтораста лет существования республики она не сможет выполнить условия контракта. Джерри стиснул зубы. На заседаниях пятёрки он неоднократно предлагал хранить часть товара про запас – на экстренный случай.

Предложение неизменно отвергалось как нецелесообразное, четырьмя голосами против его одного. Запас означал, что придётся уменьшить объём текущего товарооборота, а значит, и объём текущих поставок. Что, в свою очередь, означало ущемление интересов власть имущих.

Закончив с делами, Джерри закурил, минут пять пускал в своё удовольствие кольца дыма к потолку и думал о Бланке. У него давно не было постоянной женщины, а такой, к которой бы испытывал что-то помимо физиологического влечения, не было, считай, с юности.

С Бланкой они стали близки через неделю после того, как он велел похитить её у Ригана. Эту неделю сентябритка прожила по соседству, в поставленном для неё миниатюрном бунгало. Охранялось бунгало всерьёз, однако попыток свести счёты Риган не предпринимал, а при единственной случайной встрече улыбался и раскланивался как ни в чём не бывало.

На восьмые сутки, под вечер, Бланка пришла с просьбой одолжить ей на ночь пару фильмов поувлекательней. Джерри принялся подбирать в фильмотеке подходящие, затем выяснилось, что посмотреть мелодраму-другую вдвоём – идея совсем недурная.

Совместный просмотр закончился у Джерри в постели, из которой, не сомкнув глаз, не вылезали всю ночь, а заодно и весь следующий день. Заснули они лишь под вечер, совершенно обессиленные.

Наутро Бланка упорхнула к себе, а Джерри ещё долго лежал расслабленный и вспоминал, что у них было, с удивлением убеждаясь, что не прочь это повторить, причём хоть сейчас.

Вечером Бланка пришла снова, и с тех пор ночи они проводили вместе. Чувство новизны вскоре сменилось привычкой и благодарностью, а за ней неожиданно пришла ревность.

– В сентябре у меня был парень, – поведала Бланка в ответ на прямой вопрос. – Недолго. Потом ещё один, и тоже всё быстро закончилось. Знаешь, мне казалось, когда занималась этим, что в любви есть что-то нечистое, постыдное.

– И что, до сих пор кажется? – улыбался Джерри.

– Что ты, милый. С тобой всё по-другому. Всё-всё.

– А с Риганом?

– У меня ничего с ним не было! – Девушку передёрнуло. – Клянусь тебе! Я бы, наверное, умерла от омерзения, случись у меня это с ним.

– А в августе? – полушутливо-полусерьёзно спрашивал Джерри. – Ты ведь провела неделю в августе, у этого, как его…

– Ох, – Бланка краснела и прятала лицо у Каллахана на груди. – С ним ничего и быть не могло. Боже, какой он страшный! Похож на доброго дядюшку, а взгляд такой, будто тебя окатили помоями.

Джерри кивал и соглашался. О существовании уотершоровской тайной службы он знал. Знал и о возглавляющем её молодчике по кличке Ловкач, высасывающем из людей информацию словно паук – жизненные соки из попавших в сеть насекомых. Информацией, разумеется, дело не ограничивалось – Джерри понимал, что по долгу службы, если не по призванию, Ловкач занимается тёмными делишками и, в частности, замешан в убийстве Доу, если не прямой его организатор.

Бланка видела у Ловкача план устранения и его, Джерри. План, по её словам, Ловкач забыл на письменном столе, когда отправился спать. Джерри сочувственно кивал и вместе с девушкой ужасался коварству августовского воротилы. Прекрасно понимая, что такой человек никаких не предназначенных для чужого взгляда документов забыть на столе не мог. А значит, по всему получалось, что Бланке Мошетти дали ознакомиться с разработкой намеренно, только вот с какой целью, Джерри определить не удалось.

Оставался ещё вариант, что Бланка попросту лжёт, и влюблённость не мешала цепкому уму Каллахана вариант этот учитывать. Проверить, однако, возможности не было, а уличать девушку во лжи не было желания. Да и необходимости пока не было.

Бланка пришла, как обычно, через час после заката Нце. Стол к этому времени уже был накрыт для лёгкого ужина. По его окончании Джерри собирался выполнить недельной давности обещание – облететь окрестности на геликоптере и показать девушке, как выглядит июль с высоты. Осуществить это намерение, однако, не удалось.

– К нам гости, кузен, – деликатно постучавшись, доложил с порога Уэйн.

Джерри вопросительно поднял брови. Гостей он не ждал, да и ходить запросто к нему в гости могли себе позволить немногие.

– Господин Доу, – понизив голос, сообщил Уэйн. – С охраной. Ребята их задержали, ждут указаний.

– Доу? – Джерри едва удержался от удивлённого восклицания. – Проси. Скажи ребятам, чтобы охранников накормили, но сюда их не пускайте, нечего им здесь делать.

Уэйн, осторожно прикрыв дверь, удалился.

– Это тот самый Доу, милый? – Бланка растерянно остановилась, не дойдя до стола.

– Боюсь, что тот самый, – Джерри вздохнул.

– Мне уйти?

– Зачем? Ты, в отличие от него, гость желанный.

Джерри обогнул стол и двинулся к входной двери. Распахнул её, встал на пороге.

– Входите, прошу вас, Джон. – Джерри посторонился, пропуская гостя вовнутрь. – Признаться, никак не ожидал вас сегодня увидеть. Позвольте представить вам…

Он не договорил. Щёки у молодого Доу внезапно вспыхнули как маков цвет.

– Очень приятно, – забормотал гость. – Я, так сказать… Решил, что нелишним будет… Э-э… Поэтому, так сказать…

– Присаживайтесь, Джон, – прервал Каллахан это не слишком красноречивое приветствие. – Бланка – моя знакомая и гостит сейчас у меня. Мы как раз собирались поужинать. Надеюсь, вы составите нам компанию?

Не отрывая от девушки глаз, молодой Доу шагнул к столу, нашарил спинку стула и, едва не промахнувшись мимо него, уселся.

– Я по делу, – выговорил он. – Конфе… Конфи… Конфиден… Вы понимаете? Прошу прощения, леди, я имел в виду…

– Похоже, мне придётся-таки уйти. – Бланка кокетливо улыбнулась и, поднявшись, направилась к выходу. – Попробую поскучать пока без мужчин.

– Кто эта девушка? – ошеломлённо спросил Доу, едва дверь за Бланкой закрылась.

– Я же сказал – моя гостья. Она из сентября.

– Необыкновенно красивая девушка. Сколько ей лет?

– Восемнадцать. – Джерри привычным жестом скрестил на груди руки. – Столько же, сколько и вам. Не хочу показаться невежливым, но какое всё-таки дело привело вас ко мне? Или желаете сначала перекусить, а о делах поговорить позже?

– Я не голоден, – отказался Доу поспешно. – Послушайте, мистер Каллахан, я ознакомился с положением вещей. Прочитал материалы сессий за последние пять лет. Изучил документы. Клянусь, не думал, что это будет настолько сложно. Пришлось работать по двенадцать часов в сутки целый месяц. Так что я теперь в курсе.

Джерри едва заметно усмехнулся. В своё время у него ушло полгода, прежде чем он смог сказать «я в курсе».

– И к каким же выводам вы пришли? – спросил он.

– Прежде чем сделать выводы, я решил обратиться к вам. С вопросами. Или, точнее, с одним вопросом.

До чего же он изменился за последние полтора-два месяца, подумал Джерри, окинув собеседника быстрым взглядом. Выражение снулой безразличности на лице бесследно исчезло, писклявый голос с истерическими нотками стал тихим, спокойным и безэмоциональным, как у покойного отца. Взгляд перестал бегать и утратил нервный блеск. Выгоревшие, вечно растрёпанные волосы коротко острижены и уложены в аккуратную причёску на косой пробор. «Пожалуй, я ошибался, – подумал Джерри. – Мы все ошибались, полагая, что из юнца не будет толка. Быстро же государственная должность и навалившаяся внезапно ответственность перекроили его под себя».

– Вы решили обратиться с вашим вопросом именно ко мне, Джон? – спросил Каллахан, выбив из пачки сигарету и прикурив. – Или ко всем нам по очереди?

– Именно к вам.

Джерри выпустил дым, откинулся на спинку кресла:

– Могу я узнать причину?

– Разумеется. Вы кажетесь мне наиболее… – Доу щёлкнул пальцами, подбирая слово. – Наиболее демократичным, если угодно. Так что позвольте в двух словах обрисовать общую картину. Поправьте меня, пожалуйста, если где ошибусь.

Джерри затушил сигарету.

– Вы заблуждаетесь, Джон, – сказал он небрежно. – Я, в первую голову, думаю о благосостоянии республики в целом. Во вторую – о благосостоянии своего клана. И лишь потом о проблемах различных социальных прослоек. Демократией это и не пахнет. Но извольте, я слушаю вас.

– Хорошо. Республика существует за счёт зимнего товара, – прикрыв глаза, фамильным бесцветным голосом проговорил Доу. – Не будь его, нам не удалось бы прокормить население, не говоря обо всём остальном. Однако себестоимость товара слишком велика – мы вынуждены снабжать провизией и предметами потребления граждан трёх месяцев. Текущий план рассчитан на снижение себестоимости, и в этом основной вопрос, не так ли?

Джерри кивнул. Формулировка была практически идеальной.

– Альтернативный план, – продолжил между тем Доу, – не предусматривает снижения себестоимости зимнего товара. В нём речь идёт лишь о высвобождении ресурсов и частичном покрытии стоимости пушнины за счёт продукта труда перемещённых лиц, так?

Каллахан кивнул вновь.

– Именно так, – подтвердил он. – Вы прекрасно сформулировали, Джон.

– Знаете, я пришёл к выводу, что иногда имеет смысл разложить вроде бы очевидные понятия по полкам, дав им определения. В особенности это касается глобальных понятий, основополагающих, от которых зависит многое, если не всё. И тогда, после того как они улягутся, каждая на свою полку, будет видно, нет ли среди полочных стеллажей бреши.

Джерри мысленно усмехнулся. В своё время, сразу после того, как стал главой клана, он думал именно так. Происходящие события и их причины приходилось тщательно сортировать и упорядочивать. До тех пор, пока хитросплетение механизмов, двигающих жизнь и существование кочевой республики, не оказалось изучено столь хорошо, что надобность в классификациях отпала. И тогда прорехи, которых по первости хватало, стали объяснимы и затянулись сами собой.

– Итак, вы нашли брешь, Джон, – улыбнувшись, полуспросил-полузаявил Каллахан. – В первом плане или во втором?

– В обоих. – Тембр голоса главы клана Доу ничуть не изменился. – И я удивлён, почему никто кроме меня не обращает на эту брешь никакого внимания.

– Возможно, остальным то, что вы назвали брешью, таковой не кажется, – осторожно ответил Джерри.

– Возможно. И даже наверняка не кажется. Так вот, мой вопрос: почему? Почему ни один из правящей пятёрки не обращает внимания на то, что оба плана бесчеловечны?

Джерри едва удержался от удивлённой реплики. Вопросы этики на сессиях глав правящих кланов не обсуждались.

– На этот раз вы сформулировали слишком остро, Джон, – выдержав паузу, сказал Каллахан. – Не думаю, что нам с вами стоит поднимать эту проблему. Тем более что альтернативный план вполне демократичен.

– Вы находите? Насильственное расселение июньской армии и принуждение военных к труду кажется вам демократичным деянием?

– Во всяком случае, оно не предусматривает массового истребления людей, – парировал Каллахан.

– Зато предусматривает вероятность бунта. Довольно высокую. А точнее, вооружённого восстания с возможным государственным переворотом и захватом власти военными в перспективе. Это если говорить о логических последствиях, оставив вопросы этики в стороне.

Джерри поднялся. Закурил, пустил дым в потолок.

– Идеального решения нет, – сказал он мягко. – Увы, Джон. Население республики растёт. Если оставить вещи идти своим чередом, следующее поколение уже ждут значительные трудности. Речь идёт о благосостоянии республики в целом за счёт незначительной её части. На протяжении истории человеческой цивилизации так было всегда, Джон. Для достижения цели приходится жертвовать. Претворить третий план, такой, где мы обойдёмся без жертв, не удастся – его попросту не существует.

– Вы уверены в этом, мистер Каллахан? Уверены, что подобного плана нет и не может быть в принципе? А что, если я скажу, что вы ошибаетесь?

Каллахан улыбнулся. Мальчишка думает об этом какие-то жалкие несколько недель. Тогда как он, Джерри, размышлял над положением в республике годами. Да и остальные главы правящих кланов тоже.

– Человеку свойственно ошибаться, – сказал Джерри бесстрастно. – Я, разумеется, не исключение. Однако шанс, что мы ошибаемся все вместе, ничтожно мал. Вероятность, что мы сможем найти нечто, способное решить задачу и притом обойтись без жертв, стремится к нулю. Что-то, знаете ли, не возникает из ничего.

– Хорошо. – Джон Доу поднялся. – Война ещё не началась и не начнётся, по крайней мере, месяц, пока не остановится последняя декада февраля. У нас есть четыре недели, срок достаточно большой. Завтра вы поедете на встречу с импортером, не так ли?

– Да, – Джерри опустил голову. – Будет нелегко. Мне придётся заявить Папандреу, так зовут представителя «Галактико», что обмена не будет. И ответить на вопрос «почему». А также обсудить штрафные санкции и предоставить гарантии, что следующий обмен состоится.

– Да? – удивлённо протянул Доу. – У вас есть гарантии? Вернее, у нас.

– Увы. Единственная гарантия – обоюдная выгода. Ну, и моё честное слово вдобавок.

– Хорошо. – Доу двинулся к входной двери. – Думаю, что много времени это у вас не займёт. Сразу по вашем возвращении я назначу очередную сессию пятёрки. На ней я предложу ещё один план, третий. Надеюсь, оставшихся нескольких дней мне хватит, чтобы изложить его на бумаге в подробностях.

На этот раз, вопреки сложившейся за долгие годы практике, Каллахан прилетел на обмен на геликоптере. Кортеж сопровождающих трейлеры с товаром автомобилей оказался не нужен – за неимением самого товара. От традиционной ночи на природе Джерри отказался также. Геликоптер описал над незасеянным полем круг и пошёл на снижение. Приземлился прямо по центру, затем пилот выключил двигатель.

Джерри спрыгнул из салона на податливую, влажную после вчерашнего дождя землю, размял ноги, затем, усевшись в отбрасываемой машиной тени, не спеша выкурил сигарету. До ближайшей опушки было футов семьсот. Вряд ли у Уотершора найдётся снайпер, способный попасть в цель на таком расстоянии, однако холодок в груди не исчезал, и Джерри то и дело косился на обступившие поле плотной стеной заросли. Думать, впрочем, инстинкт самосохранения не мешал и даже способствовал некой концентрации мыслей.

Что ж, молодому Доу удалось заинтриговать Джерри, несмотря на его естественный в данном случае скептицизм. Разумеется, предполагать, что мальчишка нашёл панацею, до которой не додумались прочие, было нелепо. Скорее всего, на внеочередной сессии правящей пятёрки тот предложит какое-нибудь сумасбродство. И остальным четверым придётся приложить немалые усилия, чтобы сумасброда отговорить и урезонить. Однако шанс, что Доу удалось разыскать пускай не бескровное решение проблемы, но некое рациональное зерно, оставался. В конце концов, он, единственный из всех, смотрит на события свежим взглядом, тогда как остальные уже достаточно закоснели в каждодневной рутине.

Яркая жёлтая точка появилась на востоке, как обычно, под вечер, когда Нце уже коснулся нижним ободом западного горизонта. К закату точка превратилась в украшенный огненным хвостом диск.

Джерри забрался в салон, и пилот поднял геликоптер в воздух. Отлетев к опушке, приземлил. Часа полтора Джерри наблюдал в иллюминатор, как оседает взвесь, образовавшаяся после посадки торгового корабля «Галактико» и затянувшая и сам корабль, и превращённое в космодром поле. Когда она, наконец, рассеялась и по бортам звездолёта погасли неоновые огни, геликоптер снова взмыл в воздух. Опустился он неподалёку от подножья выдвинувшегося из корпуса грузовоза пологого трапа. Дождавшись момента, когда из овального отверстия в борту корабля на трап ступил человек, Джерри спрыгнул на землю и двинулся ему навстречу.

– Я полагаю, что-то изменилось, мой друг? – покончив с традиционным заверением во взаимном уважении и честности, спросил капитан Папандреу. – Я не вижу сопутствующих вам людей и транспорта.

Папандреу обвёл взглядом поле, остановил его на геликоптере и, наконец, посмотрел Джерри в глаза.

– Изменилось, – Каллахан кивнул. – Можем мы продолжить беседу на борту?

– Да, конечно, – спохватился капитан. – Прошу вас.

Он посторонился, пропустил Джерри вперёд и вслед за ним взобрался по трапу. Предупредительно распахнул дверь кают-компании в конце узкого безлюдного коридора. Жестом указал на кресло.

– Слушаю вас, – коротко бросил Папандреу.

В этот раз напитки гостю капитан не предложил и в своё кресло не уселся – остался стоять, прислонившись спиной к стене.

– Обмена не будет, – проговорил Джерри глухо.

С минуту оба молчали.

– Могу я спросить почему? – прервал, наконец, паузу капитан.

– У нас временные проблемы с поставкой товара. – Джерри отвёл взгляд. – Я от лица правительства республики приношу извинения. Мы сожалеем, что в этот раз не сможем выполнить свои обязательства. Однако…

– Я понял, – прервал Папандреу. – Только ведь я спрашивал не об этом. То, что у вас проблемы, стало ясно сразу – едва я увидел вас. Мой вопрос был: какие именно проблемы.

– Технические, если угодно. Товар не поспел к сроку. Однако позвольте заверить вас: в следующий раз сбоя не будет. Мы осознаём вину и готовы понести убытки.

– Понятно. – Капитан пересёк кают-компанию и небрежно уселся на стол. – Вы знаете, сколько стоит рейс торгового корабля с базы досюда? Хотя я напрасно спрашиваю, вы этого не знаете, конечно. Я скажу вам. Стоимость рейса достигает примерно тридцати процентов от общего товарооборота. Теперь другой вопрос – известно ли вам, какие убытки потерпит компания, не поставив товар заказчикам вовремя? Да, я понимаю, что это вам неизвестно также. Убытки будут огромными, мистер Каллахан. Возможно, они превысят оптовую стоимость товара за несколько рейсов. Как вы предполагаете их покрыть?

Джерри опустил голову. Проверить слова капитана возможности не было, но если они правдивы, то республика окажется в приличной долговой яме.

– Я думаю, – медленно проговорил Джерри, – что компании следует выставить нам счёт. Мы оплатим его в течение нескольких последующих обменов. Увеличим объём поставок, во-первых. И снизим обменные ставки, во-вторых. Это в том случае, если у вас нет лучшего предложения.

– Возможно, есть. – Папандреу задумался. – Вы сказали, что проблемы чисто технического характера, так? То есть товар задерживается. Я готов подождать. Недели вам хватит, чтобы его доставить? Или же мы можем поступить по-другому. Я вылечу навстречу грузопотоку и приземлюсь в удобном для вас месте – обмен мы можем провести там.

– Боюсь, что это не удастся. – Джерри почувствовал, что краснеет. – Я, видимо, неточно выразился. Товар не в пути, у нас временные трудности с поставщиками. Однако мы гарантируем, что к следующему сроку нам удастся их разрешить.

– Что ж. – Капитан Папандреу поднялся. – Боюсь, нам придётся пересмотреть контракт. По-видимому, в следующий мой визит меня будут сопровождать полномочные представители «Галактико». Жаль, до сих пор у нас не было с вами проблем. Не было почти сто пятьдесят лет.

– Их не будет и в дальнейшем, – поспешно проговорил Джерри.

– Я, разумеется, верю вам, – Папандреу улыбнулся. – Однако доверие доверием, а деловые отношения сами по себе. На данный момент я, с вашего позволения, считаю контракт расторгнутым. Не смею вас задерживать, мистер Каллахан.

Бланка отодвинула столовый прибор, подпёрла кулачком подбородок и заглянула Джерри в глаза:

– У тебя неприятности, милый?

– Почему ты так думаешь?

– Ты выглядишь не совсем так, как обычно.

Джерри вымученно улыбнулся:

– Ничего страшного. Небольшие проблемы по роду деятельности. Как ты тут без меня?

– Соскучилась. Правда, меня немного развлёк твой друг, он жутко забавный.

– Друг? – Джерри едва не подавился кабаньей отбивной.

– Ну да. Господин Доу, он приходил вчера. Сказал – позабыл, что тебя нету. Мы с ним поболтали с полчасика.

– Поболтали? А как его пропустили сюда?

– Ну, что тут такого, – Бланка надула губки. – Я велела охране его пропустить, думала, он забыл у тебя что-то, иначе зачем ему приходить. Он и забыл, – Бланка рассмеялась. – О твоём отсутствии. Постой, милый, ты что, ревнуешь?

Джерри откашлялся. В самом деле, что ли, ревную, подумал он. Этого только не хватало. Девчонка, конечно, прехорошенькая и ему нравится. Но ведь не настолько, чтобы испытывать подобные чувства. Тем более в его положении. Или настолько?.. Бланка и Джон – ровесники, а подобное, как известно, тянется к подобному.

– Нет, не ревную, – сказал Джерри вслух. – Интересуюсь. И о чём вы болтали, если не тайна?

– О всяких пустяках. Он такой забавный. Сказал, что хочет всё изменить. Что всё у нас несправедливо.

– Да? – Джерри улыбнулся снисходительно. – Для юношей характерен максимализм. И что же именно несправедливо?

– Этого он не сказал.

На внеочередную сессию Джерри собирался с ленцой. Они с Бланкой не спеша позавтракали, и девушка упорхнула к себе. Джерри неторопливо выкурил сигарету, другую, затем велел готовить кортеж.

На встречу Каллахан явился последним – остальные уже сидели на своих местах за столом красного дерева. Только на этот раз полированную поверхность стола покрывало нечто, издалека похожее на пёструю клеёнку. Однако подойдя ближе, Джерри с удивлением понял, что это – никакая не клеёнка, а карта республики, из тех, что изготавливали в августовской академии и потом использовали на уроках географии в школах.

– Вот мы и в сборе, – констатировал Джон Доу. – Присаживайтесь, мистер Каллахан.

Джерри опустился в свободное кресло, взглянул на карту. Опоясывающий планету материк был на ней развёрнут в параболу и походил на жирную гусеницу. В самом широком месте, там, где материк достигал пятисот миль в поперечнике, у гусеницы был горб. В самом узком, размером в какой-то десяток миль – перетяжка тулова.

Джерри вгляделся: топографы постарались, карта была выполнена в деталях и переливалась цветами. Бежевые поля, розовые сады, зелёные лесополосы. Бурые болота, оранжевые гряды холмов, синие нитки-прожилки ручьёв и ленты рек. Джерри откинулся в кресле, оглядел собравшихся. Судя по их лицам, причину появления на столе карты не понимал никто. Бухгалтер скривил губы и едва заметно пожал плечами. Уотершор хмуро вчитывался в столбики географических названий на занимающей правый нижний угол карты легенде. Риган невозмутимо разглядывал носки собственных ботинок. Один только Доу явственно нервничал, прикусывал нижнюю губу и теребил мальчишеский кадык на тощей шее.

– Может быть, вы скажете нам, для чего мы собрались, Джон? – прервал, наконец, молчание Бухгалтер. – И какое отношение к нашей встрече имеет карта республики?

– Самое прямое. – Джон Доу подобрался, насупился, исподлобья смерил взглядом каждого из остальных. – Карта – иллюстрация к плану, который я составил. И на немедленном принятии которого буду настаивать.

– Настаивать? – недоуменно переспросил Бухгалтер. – У нас здесь не принято настаивать, Джон. Независимость мнений – основа нашей работы. Вы, впрочем, уже однажды столкнулись с этим. Когда…

– Подождите, Дэвид, – прервал Бухгалтера Риган. – Я верно вас понял, Джон? Вы составили новый план, отличный от двух предыдущих, так? И его нам сейчас огласите?

– Верно, именно так, – выпалил Доу. Впервые за день голос у него сорвался и стал тонким, мальчишеским. Именно так, – повторил он уже обычным, бесцветным.

– И где же он, ваш план? – вкрадчиво осведомился Риган.

– У меня в голове. У меня не было времени переносить всё это на бумагу.

Гэри Уотершор внезапно поднялся.

– Остроумно, – саркастически проговорил он. – Вот что, господа, у меня тоже нет времени. Ради этой сессии я отложил отъезд. Мне надлежит быть в войсках, со дня на день мы начнём боевые действия. А мы с вами здесь сидим, слушаем небылицы. Вам следует учиться искусству руководства, Джон. Руководства страной, а потом уже изобретать всяческие планы. Столь сложные, что не размещаются на бумаге.

– Сядьте, мистер Уотершор.

Голос Джона Доу остался таким же невыразительным, как всегда, но прозвучало в нём нечто такое, что заставило Уотершора замереть на месте.

Джерри подобрался, неожиданно он почувствовал, что сейчас будет сказано что-то крайне и крайне важное. Такое, от чего нельзя будет отмахнуться, как от скороспелых умствований не оперившегося ещё птенца. Остальные, видно, поняли это тоже. Риган подался вперёд, безразличие исчезло из его взгляда. Дэвид Самуэльсон промокнул носовым платком внезапно вспотевшую лысину, откашлялся.

– Говорите, Джон, – спокойно предложил Бухгалтер. – Мы вас слушаем.

– Я предлагаю, – Доу подался вперёд, упёр локти в столешницу и выдохнул: – Остановить Великий Круг. Сегодня, прямо сейчас.

Джерри ошалело потряс головой. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Великий Круг и необходимость его совершать были незыблемым правилом, законом, сущностью. Тем, что впитывается с детства в каждого, не вызывая сомнений, не терпя толкований и попросту не подлежа обсуждению. Великий Круг был такой же принадлежностью мира, как неподвижный, застывший в зените Сол и ежедневно плывущий с востока на запад Нце. Великий Круг был незыблемым и непререкаемым. Он – был.

– Вы в своём уме, Джон? – наклонился вперёд Риган. – Вы отдаёте себе отчёт в том, что именно сейчас сказали?

– Отдаю. Великий Круг надо остановить. Вот карта мира – у нас достаточно земли, чтобы расселить граждан. Её достаточно, если даже население увеличится десятикратно.

– Джон, – укоризненно покачал головой Бухгалтер. – Вы говорите о вещи невозможной. Остановить Великий Круг всё равно, что остановить мироздание. На Великом Круге зиждется всё. Вообще всё. Экономика в первую очередь. А во вторую – всё, что от неё зависит. Политика, управление, религия. Общественные отношения и связи, образование, медицина, жизненный уровень, наконец. Если не будет всего этого – наш мир рухнет, граждане погибнут под обломками. И первыми погибнем мы – правящие кланы. Мы не сумеем больше управлять лишённым законов государством. Вам следует понять это, Джон.

– А почему, собственно, не сумеем? – Молодой Доу вскинул голову. – Откуда у вас такая уверенность, господин Самуэльсон?

– Она не только у меня. – Бухгалтер пожевал губами, оглядел остальных. – Она у нас у всех, Джон.

– А если вы ошибаетесь? – Доу поднялся, теперь он глядел на прочих сверху вниз. – Если заблуждаетесь и закоснели в своём заблуждении, тогда что? Кто сказал, что, не будь Великого Круга, республика погибнет? Чем вы можете доказать это утверждение? Развалится экономика? А я говорю – не развалится, а всего лишь изменится. Она станет другой. Люди построят жилища и будут жить там, где захотят. Зимой они будут охотиться, весной и осенью – трудиться на полях и на шахтах, летом – отдыхать.

– Вы тоже собираетесь зимой охотиться? – осторожно спросил Джерри. – Вы лично?

– Если надо будет – стану охотиться.

– И за плуг встанете?

– И за плуг.

– Понятно, – Гэри Уотершор хмыкнул, скривил презрительно губы. – У меня больше нет времени на всё это, господа. Я убываю в армию. Думаю, что меня не будет месяц, от силы полтора. За это время мы закончим войну. По возвращении я буду настаивать на исключении клана Доу из пятёрки. Предлагаю вам поразмыслить об этом, мой юный и не очень смышленый друг. И сделать соответствующие выводы. А главное – остепениться. Управлять государством, знаете ли, не детские игрушки. Вы же пока не доросли им управлять.

Уотершор повернулся и, широко шагая, двинулся прочь.

– Не дорос, говорите? – в спину ему крикнул Доу. – Мы посмотрим, кто из нас не дорос.

– Ты явно чем-то взволнован, милый, – сказала Бланка за ужином. – Мне кажется, что ты сейчас не здесь. Не со мной.

– Извини, – Джерри улыбнулся через силу.

Сказанное сегодня не давало ему покоя. Ничего более нелепого слышать ему не приходилось. Никогда. И тем не менее это нелепое, несуразное и наивное предложение, исходящее от неопытного подростка, вот уже который час мешало думать, забирало, затягивало мысли и концентрировало их на себе.

– Что случилось? – тихо спросила Бланка.

– Ничего, – Джерри хмыкнул. – Твой забавный приятель высказал сегодня кое-что. Не менее забавное, чем он сам. Презабавное, я бы сказал, мне весело до сих пор.

– Что же это? – Бланка улыбнулась. – Я тоже не прочь повеселиться.

– Да так. Пустяки. Он всего лишь предложил остановить Великий Круг.

– Что? – Девушка ахнула: – Как это «остановить»?

– Да так. Как колесо от телеги. А саму телегу разломать и выбросить за ненадобностью.

– Постой, милый. – Бланка стала вдруг очень серьёзной. – При чём здесь телега? Джон Доу предложил остановить Великий Круг? А как же жить дальше? И что тогда с нами будет?

– Как жить дальше, этот забавник не сообщил, – ответил Джерри саркастически. – Он, видишь ли, этого сам не знает. А насчёт того, что с нами будет… Да ничего не будет. Никто не собирается принимать истерику всерьёз. Для него самого, наверное, тоже мало что изменится. Подумает и образумится. Иначе образумить его придётся нам.

– В каком смысле? – прошептала Бланка.

– Боюсь, что в самом прямом.

Глава 15

Апрель. Франсуа

Насупившись, Франсуа угрюмо, исподлобья смотрел на прибывающие июньские войска. Подводы, кареты, повозки текли по Ремню вот уже вторые сутки. Накапливались у установленного на дороге кордона и вязли в тотальной неразберихе. Солдаты спешивались, озлобленно толкались, бестолково переругивались. Команды сержантов и офицеров тонули в общем невнятном гвалте.

К вечеру поток прибывающих войск, наконец, пошёл на убыль, а к ночи прекратился вовсе. Сухопарому морщинистому июньскому полковнику удалось навести какое-то подобие порядка. Мало-помалу потерявших свои части солдат сориентировали на местности и отправили куда надлежит. Смолкла ругань, повозки и телеги стащили на обочины и на плечах унесли прочь. Задымили полевые кухни, кухонный персонал приступил к приготовлению и раздаче пищи. Выдвинувшихся за границы войскового расположения часовых сменили, и вскоре протрубили отбой.

О боевом кочевье апреля за эти суматошные двое суток, казалось, забыли. Апрелитам указали место дислокации – прямо по центру позиций в двух сотнях шагов от Ремня, велели выставить боевое охранение и оставили в покое. Франсуа отменил построения, а аббат Дюпре – утреннюю и вечернюю молитвы. Над кочевьем, со всех сторон окружённым теперь войсками, нависло настороженное, опасливое чувство ожидания. Солдаты хмурились, мрачно, вполголоса переговаривались, сержанты выглядели не лучше. Каждый понимал, что в ближайшие дни придётся туго, и чуждое июнитам подразделение щадить не будут. И день атаки, которая неминуемо предстоит, для большинства станет днём последним.

Нейтрального марта между апрелем и февралём больше не было. Сейчас в половине дневного перехода на раннеапрельской земле люди зимы образовали сплошную линию обороны. Конные разъезды напоролись на неё позавчера, когда производили разведку. Один разъезд полёг целиком, другой, потеряв половину состава, откатился. Больше разведчиков не посылали, и сейчас в июньском штабе наверняка готовили план атаки.

Через час после отбоя Франсуа забрался в лейтенантский фургон, улёгся на походный топчан и попытался заснуть. Сон, однако, не шёл – за последний месяц бессонница вообще стала делом обыденным. Проворочавшись с полчаса, лейтенант выругался вслух, поднялся и, усевшись за раскладной стол, принялся обдумывать положение. Было оно безрадостным, да и безысходным. Победа в предстоящей войне для лейтенанта означала крах. Поражение – тоже. Оставался ещё вариант, что его убьют – наиболее вероятный. И хотя в этом случае результат войны станет ему безразличен, смерть как выход из положения Франсуа Мартена не устраивала.

Так или иначе, выхода не было. Ни единого. Тот, кто управлял кочевым миром, тот, кто заставлял его жителей безостановочно бежать по замкнутой в круг кривой, теперь тщился эту кривую разорвать. Уничтожить четвёртую её часть, чтобы потом склеить круг по новой. Апрельскому лейтенанту Франсуа Мартену в этой переделке мира предстояло стать жертвой. По-любому: чем бы ни закончилась затея сильного мира сего перекроить круг.

Нерадостные размышления прервал сержант Артуаз.

– К вам посыльный, лейтенант, – просунув голову в отверстие в фургонном пологе, сообщил Артуаз. – Говорит, что с приказом.

Франсуа выбрался из фургона наружу. Было ветрено и зябко. Прерывистой похохатывающей трелью покрикивал из леса ночной пересмешник, да издали доносилась перекличка несущих боевое охранение часовых.

– Приказ командиру кочевья от полковника Шоу, – козырнул краснощёкий малый в зелёном с розовым обтягивающем мундире. Он извлёк из планшета сложенный вдвое лист бумаги. – Это вы командир, господин лейтенант?

Франсуа угрюмо кивнул, принял бумагу и развернул её. Ему предписывалось немедленно выделить пятьдесят человек под командованием сержанта и отправить их по Ремню на запад в распоряжение капитана Гордона.

Франсуа сплюнул на землю – Гордона только недоставало. «Мир тесен», – пришла на ум древняя поговорка. – «В особенности наш мир», – скорректировал её Франсуа.

– Зачем капитану Гордону мои люди? – хмуро спросил он.

– Не знаю, – пожал плечами посыльный. – Мне полковник не докладывает, – усмехнулся он. – Впрочем, капитан Гордон наверняка объяснит.

– И где нам его искать?

– На Ремне. Надеюсь, вы на нём не заблудитесь.

Франсуа выругался про себя, отдал честь и приказал Артуазу будить людей. Через четверть часа Антуан Коте выстроил перед лейтенантом полсотни недовольно ворчащих спросонья апрелитов.

– Отправляйтесь, – махнул рукой Франсуа, но внезапно передумал. – Останетесь за старшего, Артуаз, – велел он сержанту. – Я поеду с ними. Седлайте коней.

Найти капитана Гордона удалось часа через полтора. Он безмятежно спал в одноместной походной палатке и при появлении откомандированных в его распоряжение апрелитов пробудиться не соизволил. Вместе с капитаном нашёлся десяток намертво застрявших, сцепившихся осями телег с крытой брезентом поклажей. Полдюжины июнитов распивали чаи у разожжённого на обочине костра. Выпряженные тягловые лошади паслись с ними по соседству.

– Свора бездельников, – пробормотал себе под нос Антуан Коте. – Бьюсь об заклад, ни один из них и пальцем не пошевельнёт, чтобы нам помочь.

Желающих принять пари не нашлось. Франсуа спешился и наравне с остальными апрелитами принялся растаскивать телеги, затем закреплять колёса на осях. Июниты, по-прежнему сидя у костра, развлекались анекдотами.

– Лейтенант, – жарко прошептал на ухо Антуан. – Там в одном месте брезент прохудился. В телегах ящики – штабелями. Я отодрал с одного доску. Внутри оружие – много. А в других, металлических, видать, боеприпасы.

Франсуа кивнул – он об этом догадался, едва увидел телеги. Оружие. В этот момент смутные, никак не желающие сформироваться мысли вдруг обрели стройность и выстроились в логическую цепочку. Через несколько дней боевое кочевье апреля погонят на убой. Умирать за чужие интересы и убивать затравленных, обречённых людей, намного более симпатичных ему, чем июньские вояки. Убивать Хетту.

Франсуа Мартен резко выпрямился. Последняя мысль ожгла его, опалила, он даже отшатнулся, будто его хлестанули кнутом.

– Что с тобой, лейтенант?

– Ничего, Антуан, я в порядке.

«Бежать, – твёрдо решил Франсуа. – Удрать при первой же возможности. Внезапно, когда никто не ждёт. Меня ничего здесь не держит».

«Не держит? – издевательски переспросил кто-то внутри него. – А твои люди, лейтенант? А твоя честь?»

«Постой, – осадил внутренний голос Франсуа. – Что «люди»? Я не имею права брать с собой никого из них. Да и никто не пойдёт, мне придётся проделать всё одному. И повезёт, если мои люди не станут стрелять мне в спину. А что касается чести… Да пропади она, такая честь».

Хотя… Антуан Коте… Самый преданный, самый верный. Однажды он сказал: «Был бы мой выбор, я охотней стал бы драться с этими, чем с парнями из февраля. Не потому, что с ними проще. А оттого, что февралиты мне даже где-то симпатичны. А июньские бездельники – нет». Сказал, конечно, на нервах и со злости, вечером, когда часом раньше июниты едва не расстреляли Дюжардена. «Так что же, может быть, сманить Антуана? Или приказать: он пойдёт, прикроет мне спину, даже если это будет стоить ему жизни. Нет, к чертям. Если Антуану суждено умереть, он умрёт, но не станет из-за меня предателем».

Франсуа стиснул зубы. Бежать – это предательство, и нечего подбирать слова. И оставаться – тоже предательство, только по отношению к женщине, которую он любит.

– Какая приятная встреча, – раздался за спиной глумливый голос. – Лейтенант э-э… забыл как вас там. И, разумеется, небрежно одет и не выбрит, словно нерадивый новобранец.

Франсуа обернулся. Капитан Роджер Гордон с обычной спесью поигрывал хлыстиком и насмешливо улыбался. Усилием воли Франсуа заставил себя проглотить издёвку.

– Виноват, господин капитан, – покорно сказал он.

– По-хорошему, надо бы посадить вас на пару суток под арест. Но с учётом военного времени и услуги, которую ваши люди нам оказали, – Гордон сделал паузу, – ограничимся сутками. Извольте по прибытии доложить полковнику Шоу.

– Как скажете, господин капитан.

Франсуа оглядел выстроенные вереницей телеги, в которые обслуга запрягала лошадей. Он решился:

– Позвольте сопровождать вас, господин капитан. На всякий случай, вдруг они вновь застрянут.

– Да, разумеется, – Гордон кивнул. – Вы с вашими людьми можете ехать в арьергарде. Разве что кто-нибудь захочет подменить моих парней на козлах.

– С вашего позволения, – Франсуа поклонился, – я поведу головную подводу. Заодно разомнусь.

– Что ж, – Гордон одарил лейтенанта дежурной надменной усмешкой. – Офицер-возчик – жаль, что в армии нет такой должности, вы вполне бы на неё подошли.

Франсуа не отреагировал на новый всплеск капитанского остроумия. Он стремительно зашагал к головной телеге и придирчиво осмотрел запряжённую в неё тройку. Одобрительно похлопал коренника по крупу, потрепал по холкам пристяжных и запрыгнул на козлы.

До позиций добрались за полчаса до восхода Нце.

– Антуан, – окликнул сержанта Франсуа.

– Я здесь, лейтенант.

– У меня просьба к тебе, Антуан. – Франсуа нагнулся и положил руку сержанту на плечо. – Очень большая просьба, огромная. Ко всем вам. Подарите мне две минуты.

– Какие две минуты? – опешил Коте. – Ты о чём, лейтенант?

Франсуа смерил взглядом расстояние до перегораживающего Ремень кордона.

– Не стреляйте в меня первые две минуты. Или стреляйте, но не прицельно.

– Лейтенант, что с тобой? – Антуан Коте побагровел, у него затряслись руки и испарина выступила на лбу. – О чём ты? Кто собирается в тебя стрелять?

Вместо ответа Франсуа расстегнул кобуру и обернулся через плечо.

– Господин капитан! – почтительно позвал он. – Подойдите сюда, будьте любезны.

– Что случилось? – Июнит направил коня к головной телеге.

– Ровным счётом ничего.

Франсуа вскинул револьвер и выстрелил Гордону в голову. Капитан июнитов ещё заваливался, когда лейтенант вытянул лошадей плетью, гикнул и погнал телегу прямо на перегораживающий дорогу кордон. Набравшие скорость кони с треском снесли шлагбаум и помчались по дороге дальше.

– Наддай! – орал Франсуа, нещадно обрушивая плеть на спины пристяжных.

Ветер хлестал в лицо, громыхала за спиной несущаяся по рытвинам и колдобинам телега, сзади грянул залп, пули прошли над головой и сгинули. Ещё залп, пули вновь прошли мимо, и телега скрылась за дорожным поворотом.

«Минут двадцать у меня есть, – лихорадочно думал Франсуа. – Минут двадцать форы, пока разберутся, пока скомандуют, пока будут седлать лошадей. А потом – столько, сколько им понадобится, чтобы догнать налегке. Час. Полтора, если повезёт и не загоню лошадей. И – всё». Безумство, на что он рассчитывал, когда затеял побег. Его настигнут и расстреляют – непременно, до позиций февралитов четыре-пять часов, если гнать, не останавливаясь и не снижая темпа.

«К чертям, пускай расстреливают, – отчаянно думал Франсуа. – Назад дороги нет и не будет».

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем в дребезжание и грохот тележной поклажи вплёлся топот копыт. Франсуа обернулся: десятка два всадников шли по дороге намётом. Мили полторы, прикинул расстояние Франсуа, может быть, чуть больше. Минут двадцать, максимум – полчаса.

– Наддай! – отчаянно закричал он.

Преследователи приближались. Они были уже в полумиле, телега неслась по длинному прямому отрезку Ремня, и лейтенант понял, что до поворота живым добраться не удастся.

Через минуту по нему дали залп. Ещё не прицельный, ещё для острастки, с расстояния, превышающего необходимое для стрельбы на поражение. Лейтенант огрызнулся выстрелом из револьвера, ещё более бесполезным и бессмысленным. Оглянулся: расстояние сокращалось на глазах. Всё, осознал Франсуа. Две минуты, от силы три. Он вдохнул воздух полной грудью, улыбнулся зависшему над верхушками деревьев равнодушному Нце.

Новый залп, и левая пристяжная, споткнувшись, сбилась с ноги и пала. Оглобля под её тяжестью треснула, разломалась пополам, повозку подбросило и занесло на дороге. Франсуа сшибло с козел, он рухнул на землю, покатился по ней, обдирая кожу с рук, грянулся головой о придорожный камень. Коренник и оставшаяся в живых пристяжная бились в оглоблях, не в силах сдвинуть повозку с места. Франсуа, превозмогая раздирающую черепную коробку боль, встал на колени, зашарил пальцами по пустой кобуре. Понял, что револьвер выпал из руки при падении, выругался от бессилия и стал подниматься на ноги. Смерть почему-то хотелось принять стоя.

Головной июнит был уже в двадцати шагах. Припав к конской холке, он навёл на лейтенанта ствол, но вместо одиночного выстрела раздался вдруг залп. Конь под июнитом встал на дыбы, затем рухнул на круп, подминая под себя уже мёртвого, застреленного седока. Перелетел через голову коня и грянулся оземь другой. Запрокинулся в седле и бессильно сполз на дорогу третий.

В следующую секунду метнувшийся из леса к Франсуа человек ухватил его за пояс, рванул и, прикрывая собой, стащил в кювет. Лейтенант успел узнать Бьёрна, а потом боль взорвалась в голове, и сознание улетело прочь. Как спасались бегством уцелевшие преследователи, Франсуа уже не видел.

Очнулся он в землянке, на топчане, заботливо укрытый одеялами по подбородок. Лейтенант вскинулся, заскрежетал зубами от боли. Сдержал стон и спустил ноги на пол. Подождал, пока боль не унялась и не сфокусировалось зрение. Огляделся. Кроме него в землянке никого не было. Опираясь о топчан, Франсуа медленно, в три приёма поднялся и, шатаясь от слабости, побрёл к выходу. Занавешивающая его звериная шкура распахнулась навстречу.

– Хетта, – прошептал Франсуа, разглядев в проёме девушку. – Я вернулся к вам, Хетта.

Глава 16

Август. Ловкач

Прочитав донесение из июля, Ловкач ошеломлённо потряс головой. Подавив эмоции, перечитал ещё раз. Поднялся, заходил по трейлеру, нервно теребя подбородок. Затем остановился, привычно плеснул на два пальца виски в бокал, но пить не стал. То, о чём писала Бланка Мошетти, необходимо было тщательно, скрупулёзно обдумать и сделать выводы. Хотя уже сейчас было ясно: пешка на июльской политической арене сделала ход и превратилась в фигуру. В фигуру, которой непременно пожертвуют. Парнишка обречён, теперь остальные четверо его уничтожат, как бы ни обернулось дело с войной. Если только…

С четверть часа Ловкач сидел за столом недвижно, обдумывая варианты. Перспективы, открывшиеся перед ним в связи с идеями Джона Доу, были головокружительными. И – неимоверно, смертельно опасными. Ловкач поднялся и заходил по трейлеру, по привычке нервно теребя подбородок. Остановился, заставил себя мобилизоваться и мыслить трезво и решительно. Обстоятельства складывались так, что у него появился шанс. Армия в апреле, военные действия начнутся не сегодня завтра, если ещё не начались. Там же, в апреле, Уотершор и большинство мужчин его клана. В отсутствие армии две сотни бывалых, решительных и готовых на всё людей могут совершить многое. Если сыграть правильно… У Ловкача лоб пробило испариной, когда представил себе, каких высот можно достичь, если правильно разыграть козыри. Те козыри, которые у него теперь есть и которых нет ни у кого другого.

На обдумывание вариантов ушли сутки. По их истечении Ловкач вызвал к себе троих ближайших подручных.

– Собирайте людей, друзья мои, – велел он. – Отзывайте их из всех месяцев. Пусть бросают все дела и перемещаются в август, незамедлительно. Через неделю мне понадобятся как минимум три мобильные группы в полном составе. Всё ли понятно? Тогда сделайте милость, голубчики – выполняйте!

Отпустив помощников, Ловкач позволил себе шестичасовой сон и пробудился бодрым и свежим. Завёл служебный пикап и погнал в июль.

Клана Доу Ловкач достиг через час после заката Нце. Припарковал пикап на обочине Ремня, выбрался из машины и направился к троим несущим караульную службу здоровякам.

– Мне крайне необходимо встретиться с главой клана, – заявил Ловкач решительно, – и как можно скорее. Встреча, с вашего позволения, в его интересах.

Караульные переглянулись.

– По какому делу? – осведомился один из них.

– Прошу простить, это я скажу мистеру Доу лично, – виновато улыбнулся Ловкач. – У меня нет оружия, извольте обыскать. И, очень вас прошу, господа, поторопитесь, дело не терпит отлагательств.

Начальник караула помедлил. Благообразная внешность этого толстого августского коротышки не вязалась с металлом в голосе и уверенностью во взгляде. И было в нём нечто эдакое, внушающее подсознательное желание не прекословить и вообще держаться подальше.

– Как доложить о вас главе клана, сэр? – принял решение начальник караула.

– Моё имя, с вашего позволения, ему ничего не скажет. Доложите просто – знающий человек из августа. Можете даже по желанию добавить «очень знающий».

Джон Доу выглядел даже более мальчишески, чем на скрупулёзно изученных Ловкачом голографических снимках. Тощий, кадыкастый, с обсыпанным юношескими прыщами бледным анемичным лицом.

– Мне сказали, вы просили встречи по важному делу, – лишённым выражения голосом приветствовал визитёра Джон. – Слушаю вас.

– Что, если мы выйдем на воздух, мистер Доу? – предложил Ловкач. – Беседа, которая нам предстоит, с позволения сказать – приватная.

Помедлив секунду, Доу кивнул и двинулся к выходу из сборного пластикового дома. В дверях посторонился, пропуская гостя вперёд:

– Прошу вас. За тем перелеском есть небольшая поляна. Там, можете быть уверены, нас никто не услышит.

По петляющей между хвойными деревьями тропинке они пересекли перелесок и, по колено утопая в траве, добрались до центра поляны. Ловкач оглянулся по сторонам, охрана была вне зоны видимости. И, как он надеялся, слышимости тоже. Ловкач подобрался – от успешности разговора будет зависть вся его дальнейшая жизнь. Так же, как жизни абсолютного большинства обитателей этого мира. Или не будет – если разговор не состоится.

– Позвольте, я буду излагать без обиняков, – глядя молодому Доу в глаза, приступил к делу Ловкач. – Я, с вашего позволения, обладаю информацией, знаниями и умениями, которые вам могут оказаться необходимыми. Я бы, так сказать, хотел их продать.

Джон Доу недоуменно поднял брови.

– «Продать»? – переспросил он.

– Пускай будет, если вам угодно, обменять. Мне известно о плане, выдвинутом вами на последнем совете большой пятёрки. Известно, в чём заключается ваше предложение. Мне также известно, что его не приняли и, осмелюсь предположить, никогда не примут. Ну, и кроме всего прочего, я знаю, что произойдёт с вами в ближайшее время.

– Да? – Доу вопросительно склонил голову набок. – И что же со мной произойдёт?

Ловкач заглянул ему в глаза и не прочитал в них ничего. «Неужели он просто дурак, – с досадой подумал Ловкач. – Тупица, не разбирающийся в азах тех дел и событий, в которые сунулся. Идиот, не соображающий, к чему приводит глупость, и не осознающий, что смертный приговор себе уже подписал».

– Вас, так сказать, убьют, – небрежно ответил Ловкач.

Джон Доу улыбнулся. Нагнувшись, сорвал травинку и, сунув её в рот, стал пожёвывать.

– Это не очень просто сделать, – сказал он. – Меня, знаете ли, охраняют. Но допустим. Что же хотели предложить мне вы? Дополнительную охрану? Я слыхал, в августе есть подходящие люди. Однако нанять их я сумею и без вашей помощи, если решу, что от них будет толк.

Ловкач ответил не сразу. С минуту он, покачиваясь с пятки на носок, разглядывал неспешно плывущие по небу облака. Джон Доу терпеливо ждал, с тем же безучастным, равнодушным выражением на лице и травинкой, снующей из одного угла рта в другой.

– Мистер Доу, – сказал, наконец, Ловкач. – Я вижу, что вы не трус. Но увы, я не вижу, заинтересованы ли вы в изменении положения вещей. И насколько глубоко его, с вашего позволения, понимаете. Я имею в виду сейчас положение вещей касательно вас лично.

– Ладно. – Доу выплюнул травинку. – Достаточно прощупываний. Я прекрасно понимаю, что затеял, и чем это, судя по всему, для меня закончится. Что вы можете предложить?

Ловкач, хотя и был уверен, что расстояние для подслушивания слишком велико, заозирался. Потом, понизив голос, сказал:

– Я предлагаю вам стать единоличным правителем Терры. Я избавлю вас от конкурентов и возьму на себя вопрос о вашей безопасности, когда начнётся, с позволения сказать, неразбериха. Кроме того, я…

– «Избавите» в каком смысле? – перебил Доу.

– Так сказать, в прямом. Или же вы знаете какой-либо иной путь?

Доу отрицательно покачал головой, и Ловкач продолжил:

– Реальную опасность, осмелюсь сказать, представляют трое. Самуэльсона устранять не обязательно и даже, я бы сказал, нежелательно, ему ничего не останется, как встать на вашу сторону, когда мы покончим с другими.

– Вы правы, – задумчиво кивнул Доу. – Бухгалтер не опасен. Продолжайте, пожалуйста.

– Я полагаю, что управлюсь со всем за две недели, в крайнем случае за три. Взяв власть, вы немедленно издадите приказ о прекращении войны и роспуске армии. Будут, с позволения сказать, беспорядки. Возможно, будут попытки власть узурпировать. На это, к сожалению, придётся пойти, бескровных переворотов, с вашего позволения, не бывает. Так или иначе, я обеспечиваю вам абсолютное лидерство в остановившемся мире и оказываю содействие на период его нестабильности. Кроме того, мне, с вашего позволения, понадобятся ваши люди. У меня, разумеется, есть свои, но сил, знаете ли, может не хватить.

– Хорошо. – Бесстрастный равнодушный голос чуть дрогнул. – Люди будут в вашем распоряжении. Что вы хотите в обмен на ваши услуги?

– Вы делаете меня вторым человеком в государстве. Я беру на себя всю деятельность, за которую нынче ответственны кланы Каллаханов и Риганов. Деятельность клана Уотершоров будет, с позволения сказать, прекращена, хотя на первое, неспокойное время я займусь и армией. И буду заниматься, пока она существует.

– Где гарантии, что, устранив, как вы выразились, конкурентов, вы не решите в один прекрасный день устранить меня?

Ловкач развёл руками.

– Увы, гарантий никаких нет, – сказал он. – Есть только здравый смысл. На сегодняшний день вы – с позволения сказать, официальное должностное лицо, и ваша власть законна. Я – извините великодушно, никто и без вашего имени не продержусь и минуты. Ну, а потом… Кто знает, что случится потом. Что скажете?

Теперь настала очередь Доу медлить с ответом, а Ловкача ждать.

– Допустим, я соглашусь, – прервал, наконец, Доу паузу. – И ваш план не пройдёт, устранить кого-то из троих не удастся. Что тогда?

– Тогда, осмелюсь предположить, нам конец. Нам обоим.

– Понятно, – Джон Доу криво усмехнулся. – Впрочем, мне и так, и эдак конец. Хорошо, я согласен. При одном условии – девушка, которая сейчас живёт с Каллаханом. Её зовут Бланка, она из сентября. Я хочу, чтобы она не пострадала от ваших м-м… акций.

Ловкач едва удержался от радостного восклицания. Он-то полагал, что придётся ломать голову, как держать молодого жеребчика в узде. А сопляк сам надевает на себя узду.

– Не беспокойтесь, Джон, – позволил себе лёгкую фамильярность Ловкач. – Я позабочусь, чтобы с этой милой сентябриткой ничего не случилось. Вот код моего радиотелефона. Запишите, окажите любезность. Связь, с вашего позволения, только шифром, коды на днях вам доставит надёжный человек. И ради вашей же и моей безопасности: о нашем с вами разговоре не должен знать, простите меня, никто. Вообще никто, включая начальника вашей охраны. Вы, так сказать, понимаете?

Джон Доу, прикрыв глаза, медленно кивнул.

По дороге в август Ловкач, сосредоточившись, вновь и вновь анализировал ситуацию. Он осознавал риск: рисковать Ловкач привык, фактически вся его деятельность была завязана на рисковые мероприятия. Однако сейчас степень риска превышала все и всяческие нормы, зашкаливала за них. Любая осечка, и его непременно уничтожат. Скрыться в осенних или весенних месяцах не удастся – его разыщут, даже заройся он в шахту. Можно ещё всё бросить. Больше того, можно сдать сопляка Уотершору – доложить, что тот замыслил переворот и вербовал его, Ловкача, в подручные. Так он и собирался поступить, не найди они общий язык. С другой стороны, шанса, который выпал сейчас, никогда больше не будет. Мальчишка ещё щенок, из такого при умелом маневрировании можно слепить что угодно. А можно и не лепить, а грохнуть его вслед за остальными, когда новая власть на Терре стабилизируется.

Мальчишка амбициозен. Амбициозен настолько, что решился на прямое соучастие в убийствах ради своих принципов. Или не принципов, пускай ради блажи, не в словах дело, назвать можно как угодно. Так или иначе, он будет бояться Ловкача, если дело выгорит. И, возможно, сам захочет устранить, так что придётся играть на опережение.

По прибытии в август Ловкач подвёл итоговую черту. Рисковать было смертельно опасно, но необходимо. Осторожностью и осмотрительностью придётся пренебречь – наступило время, когда на карту предстоит ставить всё. И в случае выигрыша… у Ловкача закружилась голова, когда он подумал, чего можно достигнуть в случае выигрыша. Неограниченная власть, богатство, обеспеченное всеми ресурсами планеты. А возможно, удастся убраться отсюда вообще, оставив вместо себя надёжных и преданных людей. И стричь купоны, проводя жизнь безбедно где-нибудь в цивилизованном месте.

– Значит, так, дорогие мои, – сказал Ловкач троим ближайшим помощникам. – В ближайшие две недели нас ожидает, с вашего позволения, сложная работа. И, осмелюсь предположить, опасная – самая опасная за всё время, что мы с вами работаем вместе. Возможно, она будет стоить некоторым из нас, так сказать, головы. Возможно, она будет стоить головы и мне. Зато в случае успеха… – Ловкач не договорил и обвёл троицу взглядом.

– Что в случае успеха, босс? – подался к нему долговязый Хуан Родригес по кличке Дылда.

– Если справимся, будем купаться, с вашего позволения, в золоте, – уверенно проговорил Ловкач. – Питание, девочки, привилегии – всё, что пожелаете. То же самое, хотя и в меньшем масштабе, относится и к вашим людям. У вас, возможно, есть ко мне вопросы, голубчики?

– Что надо будет сделать, босс? – облизнул мясистые губы Дылда.

– Многое, друг мой, очень многое. И за весьма короткие сроки. Хуан, ты, голубчик, наберёшь группу. Человек двадцать-тридцать. Из самых проверенных и, с позволения сказать, надёжных. Армейской формой вас обеспечат. Отправитесь в апрель, радиограмму с инструкциями получите на месте. Выполнить их надо будет, осмелюсь сказать, любой ценой. Даже если все, к вящему моему сожалению, там поляжете. Потому что неудача будет однозначно означать смерть. Понятно ли, друзья мои?

– Да, босс, – твёрдо сказал Дылда. – Приказывайте, мы исполним.

– Не сомневался в тебе, голубчик, – Ловкач улыбнулся. – Отправляйтесь немедленно – как только наберёшь людей, откладывать нельзя ни на минуту. Транспортом группу я обеспечу, будете ехать круглые сутки, меняя водителей – добраться нужно как можно быстрее. И ещё – с вами будет специалист, я жду его со дня на день. Октябрит, который, с позволения сказать, разобрался с делегацией в феврале. Возможно, ему удастся сделать работу, так сказать, в одиночку.

– Серьёзный человек, – кивнул Дылда. – Мне он показался умелым и решительным.

– Теперь вы, мои дорогие, – обернулся Ловкач к остальным. – Каждый из вас также возглавит боевую группу. Операция предстоит тяжёлая, не легче, чем Хуану в апреле, только ехать, так сказать, долго не придётся. Действовать надо будет быстро, очень быстро. А всё остальное остаётся в силе: работу необходимо выполнить, хоть все здесь поляжем. Любой, с позволения сказать, ценой.

– Сделаем, босс, – кивнул тощий и резкий в движениях Роберто Очоа по кличке Наваха. – Вопрос – когда.

– Ребята в апреле начнут первыми, время подготовиться у вас будет. Однако будет его, осмелюсь предположить, в обрез. Ребята должны быть готовы начать в любой момент. Позвольте повторить – в любой. А пока что, – Ловкач прищурился, – подберите мне пару надёжных мальчиков. Нужно, так сказать, смотаться в июль, доставить письмо одной девочке, её зовут Бланка Мошетти. Сделать это не так просто – девочку, осмелюсь сказать, охраняют.

– Смазливая? Я тогда сам доставлю, – схохмил Наваха.

– От этой девочки, – не принял шутки Ловкач, – во многом зависит успех всего дела.

Вечером он составил шифрованное письмо Бланке Мошетти и, запечатав, отправил в июль. Ещё через два часа группа из двадцати пяти человек, погрузившись в шесть внедорожников, стартовала по Ремню в апрель. Двадцать шестой, специалист из октября Мартин Бреме, так и не появился в августе, и это изрядно беспокоило Ловкача. Откладывать, впрочем, было нельзя, так что группа Дылды отправилась без него.

Проводив её, Ловкач долгое время не ложился, мерил шагами жилое помещение трейлера. Ещё не поздно было повернуть дело вспять, и мысль об этом не давала покоя.

Ответ от Бланки пришёл через сутки. Она, разумеется, согласилась и приняла приказ Ловкача к исполнению. А ещё через трое суток на радиотелефон поступила шифровка из апреля. Дылда сообщал, что военные действия уже начались, и просил указаний. Перед тем как отправить ответную шифровку, Ловкач с полчаса напряжённо расхаживал по трейлеру. Искушение остановить операцию было велико. Преодолев его, Ловкач налил в стакан двойную порцию виски и залпом махнул. Утёр рот ладонью. Отправив шифровку, он неожиданно почувствовал облегчение. Сейчас повернуть дело вспять было уже невозможно.

Глава 17

Апрель. Снежана

«Вот она какая, весна», – думала Снежана, глядя поверх окопного бруствера на обрезанный понизу верхушками лапчатых елей оранжевый диск Сола. С каждым днём диск поднимался над лесом всё выше, а лучи его лизали, лакали снег, истончали его, пока не расправились с ним вовсе.

«Так же будет и с нами», – прижавшись щекой к винтовочному прикладу, тоскливо думала Снежана. Эта весна, первая в её жизни, станет и последней. Так же, как для Курта стала последней первая в его жизни зима. Из отправившейся на поиски архипелага группы назад не вернулся никто, а нагрянувший через неделю после отплытия группы шторм прибил к берегу то, что осталось от лодок.

Снежана не оплакивала мужа и не убивалась по нему, как другие декабритки, потерявшие сыновей и мужей. Она лишь готовилась отправиться вслед за ним. Сурово готовилась и немногословно, полностью мобилизовав себя к тому, что им всем предстоит.

Пять десятков зимних кочевий стояли сейчас бок о бок. Режим строгой экономии был отменён. Стада одомашненных трирогов с каждым днём таяли, но мяса теперь было вдоволь, и впервые за последние годы люди наедались до отвала. В ход шли и заначенные на самый чёрный день консервы и крупы, и даже неприкосновенный запас. Чёрный день настал: люди зимы готовились умирать и оставлять победителям ничего не желали.

– Я надеюсь забрать на тот свет троих, – однажды сказала Снежана Медведю. – Если бы я верила в Бога, то молилась бы, чтобы он дал мне троих. Хорошо бы, один из них оказался офицером, хотя я согласна и на рядовых.

В ответ Медведь лишь кивнул и не ответил ничего. Он был согласен. Победители почти наверняка не станут добивать женщин, однако его приёмной дочери лучше умереть, чем стать подстилкой для какого-нибудь июньского вояки. А раз так, то умирать ей предстояло в бою.

Декабрьские кочевья держали западный фронт, февральские – восточный, на расстоянии дневного перехода. Раскосые, низкорослые люди января разделились – половина ушла к февралитам на восток, оставшаяся усилила декабритов. Теперь окоп со Снежаной и Медведем делили кряжистый круглоголовый Чжао Ван и щуплый тонкоголосый Ёси-ка.

– Мои предки, – щуря и без того узкие чёрные глаза, рассказывал Ёси-ка, – не делали различия между жизнью и смертью. Они звались самураями и умереть готовы были в любую секунду. Важнее жизни для них были долг и честь. Мы, потомки самураев, любим жизнь, а смерть ненавидим. Но долг и честь по-прежнему с нами. Я думаю, скорее бы уже. Лучше принять смерть, чем ждать её.

– Твои предки, – недовольно ворчал Чжао Ван, – отличались ещё и терпением. Так же, как и мои. Не торопи смерть, она сама поторопится, когда придёт срок.

Смерть пришла к Ёси-ка, когда высланная на запад разведывательная группа напоролась на июньский выдвижной пост. Группу встретили залпом из десятка стволов, враз выбившим четверть личного состава.

– Орудия, – сказал, вернувшись, возглавлявший группу Медведь. – Они подтянули орудия, мы видели огневые точки. По всему видать – миномёты.

– Нас уничтожат издалека? – невозмутимо спросил Чжао Ван.

– Не уничтожат, – угрюмо бросил Медведь. – Но потреплют изрядно перед атакой. Видимо, её следует ожидать не сегодня завтра, как только они получат приказ.

Первая атака началась на восточном фронте с восходом Нце. До полудня оттуда доносились звуки канонады, а к вечеру до западных позиций на взмыленном коне доскакал февралит, который сказал, что атаку с большими потерями отбили.

– Трофейный? – кивнув на коня, поинтересовался Медведь.

– Можно сказать и так. – Февралит потрепал животное по холке. – Двух лошадей пригнал перебежчик.

– Да ну?! – изумился Медведь. – Надо быть сумасшедшим, чтобы бежать к нам.

– Возможно, он и есть сумасшедший, – ответил февралит сурово. – Это офицер из апреля, потерявший рассудок от любви к одной из наших девушек. Побольше бы таких умалишённых – атаку отразили во многом благодаря ему. Он пригнал воз с боеприпасами. Чудом пригнал, мы отсекли преследователей, когда его почти уже достали, ещё минута, и…

Стоявшую за спиной у Медведя Снежану заколотило. Перебежчик… Её Курт тоже был перебежчиком. Что же, получается, и он от любви потерял рассудок? И погиб тоже, по сути, из-за любви к ней.

Той же ночью на позиции обрушились грохот и рёв.

– К оружию! – Перекрывший их бас Медведя ворвался Снежане в уши.

Вслед за Медведем она выскочила из землянки наружу и с разбегу налетела на него, застывшего в оцепенении и уставившегося в небо. Снежана отпрянула в сторону. Ей показалось, что Сол, сиганув с юга в зенит, сейчас спускается с неба на землю.

– Бомба, – ахнула Снежана секунду спустя. – Эти гады сбросили на нас бомбу.

– Нет, это не бомба, – гаркнул Медведь, и в его голосе Снежана вдруг с изумлением услышала радость. – Это космический корабль!

– Кто бы мог подумать, – бормотал Медведь, глядя на оседающие клубы взвеси. – А я ещё из года в год удивлялся, почему это поле оставляют под паром и не засеивают. Оказывается, они использовали его как космодром.

– «Галактико», – вглядевшись в надпись на борту, вслух зачитала Снежана, едва взвесь рассеялась. – Ты много раз говорил, что июлиты, возможно, торгуют с другими мирами. – Снежана смахнула со лба непослушную светлую прядь. – А я не верила или, скорее, не задумывалась, как именно происходит торговля. Сейчас вижу. Ладно… Ты думаешь, этот «Галактико» приземлился у нас по ошибке?

Медведь обвёл взглядом многотысячную толпу декабритов и январитов, окружившую ставшее космодромом поле.

– Думаю, никакой ошибки нет. Надо выслать им навстречу делегацию, а остальных отправить, откуда пришли, – озабоченно сказал он. – Вряд ли экипаж рискнёт выйти наружу, когда вокруг такая толпа.

Через час восемь человек пересекли поле и остановились в сотне метров от сигарообразного металлического исполина. «А ведь это шанс, – навязчиво думала напросившаяся в делегацию Снежана. – Дождаться, пока отворят дверь, или что они там отворяют. Подождать, пока часть экипажа выйдет наружу. И на их плечах ворваться вовнутрь. Перебить остальных – всех, кроме пилотов. Поднять корабль в воздух и заставить пилотов обрушить его на позиции июнитов. Взорвать двигательное топливо за несколько мгновений до падения. Июньский фронт перестанет существовать».

Мигающие вдоль борта «Галактико» огни один за другим стали тускнеть, потом и вовсе погасли. Из корпуса выдвинулся, нашарил землю и врос в неё блестящий и подвижный, словно ртуть, отросток. Потом он затвердел и принял форму трапа, над которым раскрылось тёмное, вытянутое по вертикали овальное отверстие.

Секунду спустя в овальном проёме появился человек. С минуту он стоял неподвижно, затем ступил на трап и начал осторожно спускаться. Преодолев половину расстояния до земли, остановился и замер.

Снежана робко сделала навстречу шаг, другой. Оглянулась: остальные семеро не сдвинулись с места. Снежана, не сводя с застывшего на трапе человека глаз, направилась к нему, с каждым шагом ступая всё более решительно. У подножия на мгновение замялась, затем взбежала вверх по наклонной и остановилась в трёх шагах от засунувшего руки в карманы комбинезона и с любопытством разглядывающего её корабельного обитателя. Был тот велик ростом, смугл, усат, а во взгляде его Снежане почудилось нечто шальное, разбойничье и строгое, внимательное одновременно.

– Я капитан этого корабля Христофор Папандреу, – представился человек, пристально глядя Снежане в лицо. – Ты – официальное лицо граждан зимы, красавица?

– Нет, я… – Снежана замялась. Она вновь оглянулась: семеро декабритов подтянулись к подножию трапа и смотрели теперь на них снизу вверх. – У нас нет официальных лиц, – выпалила Снежана. – Что вы от нас хотите?

– Поднимемся на борт, – проигнорировав вопрос, властно велел Папандреу. – Там и поговорим. Нет-нет, ты одна, твои люди останутся снаружи. Да, кстати, враждебные акции не рекомендую, внутри два десятка человек, к неожиданностям они готовы. Итак, прошу. Между прочим, – Папандреу неожиданно улыбнулся и дружески подмигнул, – ты собираешься хранить инкогнито или всё же назовёшь своё имя?

Снежана непроизвольно улыбнулась в ответ. Этот Христофор выглядел по-свойски и говорил с ней, словно старый приятель.

– Снежана Федотова, – представилась она и в тон Папандреу добавила: – Да, кстати, скажи своим головорезам, что враждебные акции против меня не рекомендуются. К неожиданностям я готова.

Христофор хохотнул, затем рассмеялся в голос и протянул руку. По-мужски пожав её, Снежана обогнула капитана и двинулась вверх по трапу. Переступив порог овального отверстия, она оказалась в прямом, ярко освещённом коридоре.

– Сюда, пожалуйста. – Капитан догнал Снежану, осторожно взял за локоть и повёл в глубь корабля. – Секундочку. – Он щёлкнул пальцами, и коридорная стена вдруг скользнула в сторону, образовав дверной проём. – Это кают-компания, заходи, садись за стол, вон туда, и не стесняйся.

Снежана заворожённо оглядела огромную светлую комнату с картинами на стенах, крытый белой скатертью стол и полудюжину сияющих нарядными заставками экранов у торцевой стены. Перевела взгляд на хозяина – Христофор, подкручивая усы, дружески ей улыбался.

– Садись, садись, – вальяжно пригласил он и приглашающим жестом указал на кресло. – Чай, кофе, сандвичи? У нас отличный стюард. Или, может быть, хочешь что-либо покрепче? Коньяк, ром, виски – всё высшего качества.

Снежану передёрнуло. Свойскость враз слетела с этого смуглого подтянутого красавца, да и сам он словно исчез, а на его месте материализовался вдруг холёный июльский жлоб – такой, какими их Снежана всегда представляла.

– Оставьте вашу выпивку себе, мне ничего не надо, – грубо ответила она. – У меня мало времени, вы, может быть, не заметили, но у нас тут – война. Что вам нужно?

Папандреу на пару секунд растерялся, захлопал глазами, ошеломлённо помотал головой. Затем встряхнулся и улыбнулся как ни в чём не бывало.

– Тебе идёт резкость, – невозмутимо обронил он. – Большинству женщин она противопоказана, а тебе почему-то идёт. Значит, так, многоуважаемая госпожа Снежана Федотова. – Невозмутимость сменилась на сарказм. – Ко мне обращайся на «ты», я человек простой, и мы с тобой, чай, не в июле, чтобы друг перед другом расшаркиваться. Это во-первых. Во-вторых, у меня к тебе дело. Вернее, ко всем вам. И раз уж так получилось, что ведёшь переговоры ты, изволь соответствовать. Я внятен?

Снежана кивнула.

– Извини, сорвалась, – сказала она и невольно покраснела, сама не зная, от стыда или от необходимости просить прощения. – Я не хотела тебя обидеть. Какое у тебя к нам дело?

– Мне нужен мех, – твёрдо сказал Христофор. – Шкуры зимних зверей в количестве. Чем больше, тем лучше. У меня трюм забит обменным товаром. Тряпки, жратва, техника, цацки – отдам всё, что пожелаете.

Снежана подалась вперёд.

– А оружие? – жадно спросила она. – Есть в твоих трюмах оружие?

– Есть, но немного. Возможно, полсотни стволов огнестрельного осталось с прошлых торгов. В этот раз в июле оружия не заказывали.

Следующие четверть часа ушли на выяснение обстоятельств. Снежана один за другим задавала вопросы, капитан быстро и лаконично отвечал.

– Значит, июлиты тебя надули, – подвела, наконец, итог Снежана. – Поэтому ты решил рискнуть и откупить свой товар у нас, так?

– Вряд ли они хотели обмануть, – задумчиво пригладил усы Папандреу. – Товара у них попросту не было, вот в чём дело. Насколько я понял, не было оттого, что вы его не поставили, а запас они сделать не догадались. А скорее, не захотели – из жадности.

– Где же ты был раньше? – с горечью сказала Снежана. – Ты мог бы спасти десятки тысяч человек, если бы торговал не с июльской сволочью, а с нами.

– Я не мог, – поспешно ответил Папандреу. – Я был связан контрактом с правительством вашей республики.

– С «правительством», – издевательски повторила Снежана. – А ты не задумывался, кто его выбирал, это «правительство»? Впрочем, напрасно спрашиваю, тебе, конечно, было на это наплевать. А сейчас стало не до плевков, стоило раз этому «правительству» опростоволоситься и сесть в лужу.

– Не в том дело. – Невозмутимости в Папандреу больше не осталось, он с силой рубанул по столешнице ребром ладони. – Я коммерсант, контракт для меня святое. Я не мог, не имел права нарушить его первым. Но теперь у меня развязаны руки. Мы можем совершить обмен и договориться о следующих. Ты права, для меня не имеет ни коммерческого, ни этического смысла дальше подкармливать этих жирных деляг.

– Договориться о следующих? – переспросила Снежана. – Нас уничтожат задолго до этих «следующих». Тем самым оружием, которое ты, честный коммерсант, поставил в июль.

Папандреу долго молчал, скрестив на груди руки и отрешённо глядя в потолок. Затем спросил негромко:

– Дела настолько плохи? Я мог бы… – Он не договорил.

– Что бы ты мог? – произнесла Снежана устало. – Накормить нас напоследок? Одеть в инопланетные тряпки, чтобы было в чём хоронить?

– Я мог бы забрать людей, – выдохнул Христофор. – Двести-триста человек, женщин и детей. Или только детей. Может быть, даже четыреста. Разумеется, бесплатно, мне ничего не нужно от вас.

Подперев кулаками подбородок, Снежана смотрела Христофору Папандреу в глаза. Долго, потом сказала:

– Я передам твоё предложение нашим руководителям. Только думаю, они не согласятся. Сколько шкур и каких ты хочешь за свои пятьдесят стволов?

– Нисколько. Я прикажу разгрузить их немедленно.

– Хорошо. Спасибо тебе.

Снежана поднялась и двинулась на выход.

– Постой! – крикнул капитан ей в спину.

Снежана обернулась в дверях.

– Подожди! – Капитан вскочил. – Сколько времени вы сможете продержаться?

– Не знаю, – пожала плечами Снежана. – Сколько получится.

Христофор Папандреу лихорадочно думал. До складов на Нце двое суток лёту. Допустим, полдня на погрузку, и двое суток лететь назад. Но тогда… тогда на обратный путь может не хватить топлива. Или же его будет в обрез.

– В чём дело? – нетерпеливо спросила Снежана.

Папандреу не ответил. Он вскочил и зашагал по кают-компании, неразборчиво бормоча себе под нос. Наконец, остановился, оглядел Снежану с головы до ног.

– Ты замужем? – спросил он.

– Я вдова, муж погиб этой зимой.

Капитан кивнул. «Сколько же ей лет, – подумал он. – Двадцать, может быть, двадцать два. И – вдова…»

В этот момент Христофор решился. К чертям благоразумие, выругался он про себя. Есть девушка – самоотверженная, решительная, сильная. Красивая, и не чета жеманным недотрогам с благоустроенных планет. Она на пороге смерти. Как бы там ни сложилось, её он вытащит.

– У меня есть план, – чеканя слова, произнёс Христофор. – На его осуществление понадобится около пяти суток. По их истечении я доставлю оружие и боеприпасы. Около двух тысяч стволов ручного, пять сотен станковых пулемётов, двести стволов артиллерии, и… – Папандреу замялся. На складе лежали полсотни лазерных разрядников, но поставки современного оружия на отсталые планеты были запрещены кодексом внеземелья. Плевать, принял решение Папандреу. – И полсотни лазеров, – добавил он твёрдо.

– Полсотни чего? – недоуменно переспросила Снежана.

– Лазеров. – Капитан пригладил усы. – Это, девочка, такие штуковины, которые зачастую решают, кто выигрывает войну. Страшные, должен сказать, штуковины. В июле такого оружия нет, я держал его на крайний случай.

– Ты не шутишь? – спросила Снежана встревоженно. – Ты действительно отдашь нам пятьдесят комплектов такого оружия?

– Отдам, – буркнул Папандреу. Он уже успел пожалеть о поспешно принятом решении и о взращенной в себе привычке коммерсанта всегда держать слово. – Хочу, чтобы ты знала: мой план рисковый, у меня горючки в обрез. Если не хватит на прыжок, до базы мы не дотянем. Ладно, это не твоя забота. За пять суток вам нужно собрать товар и доставить сюда. Ну, и, разумеется – выжить.

Снежана подалась к капитану.

– Ты… ты… – пролепетала она. – Ты вправду сделаешь это для нас?

– Сделаю. С одним условием. Ты летишь тоже. Эти пять суток жить будешь со мной, в моей каюте.

Глава 18

Остров Мюнхен и апрель. Курт

– Пойдём, парень. – Иоганн Цвайберг взял Курта за локоть и повёл от дома в глубь острова, к вырубке. – Поговорим с глазу на глаз.

Они уселись друг напротив друга на некорчёванные сосновые пни. Курт огляделся. Под лучами с каждым днём поднимающегося всё выше Сола снег стремительно таял, образуя проталины, истекающие многочисленными юркими ручейками. На ветвях кривых, с зеленовато-белёсыми стволами деревьев уже начали набухать почки. На острове вовсю готовились к празднику весны, который справляли в последний день марта. В этот день Цвайберги собирались выдавать замуж Эльзу – через неделю после ярмарки на Мюнхен в запряжённых собаками санях прикатили сваты. Зажиточная семья и с достатком, понял Курт, разглядывая гостей: содержать псов могли позволить себе лишь немногие, живущие на самых плодородных или богатых ископаемыми островах. После длившейся двое суток попойки Иоганн с Клаусом Абертом, отцом жениха, ударили по рукам. Младший сын Аберта, тощий, с холодным рыбьим лицом Арнольд, церемонно надел Эльзе на палец кольцо из отливающего рыжим металла. Это было золото, товар чрезвычайно редкий, добываемый на дальних островах и ценящийся на ярмарках чуть ли не дороже всего прочего. По словам Клауса, за два колечка пришлось отдать большую часть летнего урожая.

– А второе где же? – выслушав, как Аберты торговались за кольца, спросил Курт.

Ему никто не ответил, а старший брат, сухощавый жилистый Хельмут, одарил нехорошим взглядом и сразу отвёл глаза.

– Хельмут сватался ко мне, – шепнула Курту Габриэла на следующий день, едва сани унесли семейство Абертов прочь. – Отец бранился вчера, когда я отказалась, пришлось рассказать ему всё.

– Что это «всё»? – изумился Курт.

– Что я люблю тебя.

Курт стиснул зубы с досады. С каждым днём отказывать Габриэле становилось всё труднее. И сопротивляться желанию – тоже. Вскоре Курт уже сам перестал понимать, почему он, насилуя собственную природу, старается избегать девушки…

– Вот что, парень. – Иоганн Цвайберг прищурился на зависший над дальними островами диск Сола. – Ты уж решай что-то. Лёд скоро вскроется, а остров, что нашла моя дочка, хорош. Отличный остров, парень, и отсюда неподалёку. Хочешь, забирай Габби, дом мы вам отстроим, и живите с миром. А не хочешь… – Иоганн прервался, сплюнул на землю. – Тогда лучше поищи себе другую семью. Я не к тому, что ты нам не пришёлся – наоборот, я за тебя дочь отдам с радостью. Но не годится жить вам под одной крышей, если она тебе не мила. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Курт кивнул: он понимал. Остаться, жениться на Габби, завести детей и жить здесь в любви и довольстве было бы поступком правильным. Тем более правильным, что девушка ему нравилась, а он нравился ей. Габби наверняка стала бы ему хорошей женой, заботливой и верной. К тому же та, другая, оставшаяся в зиме, неизвестно, жива ли. А если жива, то не станет его ждать, наверняка считая погибшим. Но даже если жива и даже если ждёт, она недостижима – отправиться на материк одному – верная смерть.

И всё же решиться Курт не мог. Несмотря на то, что знал – с совестью он справится и изводить себя позором не станет. Несмотря на то что выбора никакого не было. Несмотря ни на что.

– Дай мне срок, Иоганн, – попросил, уставившись в землю, Курт. – Для меня честью будет породниться с тобой. Но я…

– Хорошо, – прервал Цвайберг. – Жизнь непростая штука, парень. Я понимаю, мы не всегда делаем то, что хотим. Срок до конца лета тебя устроит?

– Устроит, – Курт благодарно улыбнулся. – Даже до майской ярмарки.

Праздник весны отгуляли на славу, на следующий день Аберты увезли Эльзу, и Габриэла с Лизхен до вечера проревели, запершись в опустевшей девичьей спальне. Ещё через день вскрылся лёд, и Иоганн сказал, что не сегодня завтра у берега появятся голубые моржи, и начнётся сезон охоты.

Вместо моржей, однако, у берега появилась лодка под парусом. Ловко обогнув Мюнхен с севера, она стремительно развернулась, влетела в тихую, образованную длинной косой заводь и ткнулась носом в береговой песок.

– Не разгляжу, кто такие, – приложив руку козырьком ко лбу, проворчал Иоганн Цвайберг. – Лихие, должен сказать, парни: выйти в такое время в протоки под парусом – хороший шанс сломать себе шеи.

Курт, стоявший рядом с Иоганном на крыльце, вдруг сорвался с места и побежал. Пронёсся мимо домов Бурмейстеров и Фрезенбургов, перескочил через узкий извилистый ручей и со всех ног помчался к берегу. Долговязый курносый парень выскочил из лодки на песок и бросился Курту навстречу. Они обнялись, потом настала очередь обниматься со вторым, плечистым и коренастым. Курт расцеловался в обе щёки с обоими по декабрьскому обычаю.

– Откуда вы, Глеб? – отдышавшись, спросил Курт по-июльски. – Не представляешь, как я рад тебя видеть. И тебя тоже, Иван.

– И мы рады, – за обоих ответил Глеб. – Мы зимовали на острове названием Саратов, это в полутора сутках отсюда к северу, если под парусом. Добрались до него тогда чудом. Пётр погиб в пути, а мы вдвоём уцелели.

– Фрол тоже погиб, – глухо сказал Курт.

– Мы знаем, – кивнул Иван. – Этот шелудивый пёс рассказал.

– Какой пёс? – не понял Курт.

– Твой напарник – Илья, трус хренов. Хорошо хоть, показал, где тебя искать. Собирайся, Курт, мы приплыли сюда за тобой. Еда и фляги с водой в лодке. Переночуем на каком-нибудь острове, а завтра с утра рванём. Если повезёт… – Иван осёкся. – Постой, а может, ты тоже, как и он?

– Нет, – горячечно выдохнул Курт. – Я с вами. Спасибо, что не забыли про меня. Дайте мне полчаса, собраться и попрощаться с людьми.

– Я не сомневался в тебе, дружище. – Глеб хлопнул Курта по плечу. – Собирайся скорее, мы ждём.

– Уходишь. – Голос у Габриэлы дрожал. Она не плакала, лишь стояла, привалившись к дверному косяку, и отрешённо смотрела не на Курта, а куда-то в сторону. – Оставляешь меня ради давно забывшей тебя женщины. Может быть, ради мёртвой.

– Прекрати. – Курт едва не физически ощущал, как слова её терзают его, корёжат, достают до нутра – и ранят особенно глубоко, потому что правдивы. – Прошу тебя, прекрати, – повторил Курт. – Я не могу иначе. Не могу остаться с тобой и предать друзей.

– А меня предать, значит, можно?

– Это разные вещи, Габби. Мне… мне не объяснить, почему разные.

– Она красивее меня? Лучше? Добрее?

Курт поперхнулся воздухом. До этой минуты о Снежане Габриэла не говорила. Ни разу, деликатно обходя вопрос стороной.

– Она моя жена.

– «Жена», – повторила Габриэла с горечью. – Чужачка, которую ты знаешь меньше, чем меня. Грубая, наверняка жестокая, злобная. Стрелявшая в живых людей. И убивавшая их, наверно.

– Прости. Мне пора.

– Постой. – Габриэла метнулась в спальню и через пару мгновений выскочила оттуда с шубкой в руках – иссиня-чёрной с золотыми подпалинами, той самой, что Курт выменял на фамильный портсигар. – Забирай! – крикнула она и швырнула шубку ему в руки. – Отдашь ей. Ну! Забирай же и уходи!

Ошарашенный, Курт выбрался на крыльцо. У дверей хлева, обняв за плечи навзрыд плачущую Лизхен, стоял и смотрел на него Иоганн Цвайберг.

– Простите меня, – выдавил из себя Курт.

Иоганн не ответил. Пару мгновений постоял, застыв, на пороге, потом махнул рукой, подтолкнул жену и вслед за ней скрылся в хлеву.

На неверных ногах Курт двинулся к берегу. На полпути остановился. Ещё не поздно перерешить, метались в голове отчаянные, сумбурные мысли. Он не простит себе, если останется. А простит ли, если уйдёт?

Курт оглянулся. Габриэла, замерев на крыльце, смотрела ему вслед. Нарядная, чёрная с золотом шубка жгла, казалось, ладони.

Глядя себе под ноги, Курт побрёл к берегу. Механически принял протянутую Глебом руку, переступил через лодочный борт и тяжело опустился на банку. Иван веслом оттолкнулся от берега, лодка сдвинулась с места и стала сползать в воду.

– Ты как, Курт? – через плечо бросил Глеб. – Что-то ты на себя не похож.

– Спасибо, я в порядке.

– Ладно, садись за вёсла, дружище.

Курт пересел на гребную банку, обхватил ладонями весельные рукоятки. Взмахнул раз, другой – лодка оторвалась от берега.

– Ку-у-у-урт!

Габриэла, разметав вороные волосы на ветру, бежала от дома к берегу.

– Кто такая? – нахмурился Глеб.

Курт не ответил. Он бросил вёсла и оцепенело смотрел на приближающуюся к ним девушку.

– Я буду ждать, – крикнула Габриэла вслед медленно удаляющейся от берега лодке. – Слышишь? Возвращайся, когда захочешь, я буду ждать тебя!

До заката Нце, петляя между островами, двигались на юг. В широких протоках под парусом, в узких – на вёслах. Обжитые места вскоре закончились, и теперь лодка скользила вдоль обрывистых, покрытых скудной растительностью, а то и вовсе голых, каменистых островных берегов.

Когда Нце коснулся нижней кромкой западного горизонта, Глеб велел присматривать место для стоянки. Найти его оказалось непросто – выросшие из воды утёсы стояли здесь чуть ли не отвесно. Ровную площадку удалось обнаружить, лишь когда Нце уже закатился. К ней вела узкая бурная протока, и лодку изрядно побросало на волнах, прежде чем причалили. Остров был небольшой и сплошь покрытый непролазным колючим кустарником, с которым пришлось повоевать, расплатившись за победу исколотыми конечностями.

Горел, впрочем, поваленный кустарник отменно, и вскоре в десятке метров от берега запылал костёр.

Наскоро перекусили, и Глеб принялся рассказывать. Когда лодочники по приказу покойного Фрола разделились, они втроём двинулись на северо-восток. Поначалу передвигались ходко, но затем путь преградила сплошная гряда торосов, и идти дальше стало невозможно. Переночевав на льду, повернули обратно и уже почти добрались до лодок, когда произошла катастрофа. Лёд в сотне метров впереди неожиданно раскололся, разошёлся трещинами. Одна из них пробежала прямо через то место, куда оттащили лодки, и враз затянула под лёд и их, и оставшуюся при них троицу декабритов.

– Ребята погибли, считай, на наших глазах, – со злостью сказал Глеб. – Вернись мы на пять минут раньше, тоже бы… – Он махнул рукой.

После случившегося несчастья у них остался всего один путь – в глубь архипелага. На северо-восток дороги не было, поэтому решили взять западнее и трое суток брели, пробираясь меж торосов, пока на утро четвёртых Пётр не сломал ногу.

Ещё сутки Глеб с Иваном по очереди тащили, надрываясь, Петра на себе. Тот просил его бросить, умолял, и оба понимали, что идти дальше без него – единственный шанс на жизнь.

– Ночью он покончил с собой, пока мы спали, – угрюмо сказал Иван. – Так, как это делают не желающие больше жить январиты. Зарезался, вспорол себе живот: тихо сделал, без звука, мы с Глебом даже не проснулись.

Похоронив товарища во льдах, двинулись дальше и шли ещё трое суток, пока не увидели санную колею. Она и привела к людям, которые жили на острове названием Краков и говорили на языке, похожем на декабрьский, хотя понять его было и нелегко.

– Они называли себя поляками, – сообщил Глеб. – Прекрасные, весёлые и добрые люди, приняли нас как своих. Мы прожили у них с неделю, отогревались, отъедались и пили польскую водку, зубровку. Затем Тадеуш, главный на том острове, велел собирать нас в дорогу, когда мы отказались остаться. Так что поблуждали ещё с неделю, пока не добрались до русских островов.

– Много их? – спросил Курт.

– Уйма. Смоленск, Новороссийск, – принялся загибать пальцы Глеб. – Санкт-Петербург, Томск, Саратов… Думаю, всего больше сотни. А ещё, наверное, столько же пригодны для заселения, но стоят пока необжитые, только их надо искать.

– У немцев то же самое, – кивнул Курт. – Я думаю, на архипелаге хватит места, чтобы расселить весь декабрь. А может быть, хватит и для нескольких месяцев.

Глеб с Иваном переглянулись.

– Было бы кого расселять, – буркнул Иван. – Знать бы – протянули бы ещё круг, построили бы флотилию, и… А так…

Помолчали. Жив ли ещё кто-нибудь в декабре, им было неведомо.

– Ладно, – подытожил Глеб. – Давайте укладываться. Завтра встанем пораньше и тронемся. Надо спешить.

Курт долго не мог заснуть. Закутавшись в прихваченную Глебом голубую с чёрным моржовую шкуру, он вспоминал людей, которых успел потерять за эти страшные последние полтора года. Мать с отцом, потом брат Отто, Адольф Хайнеке, за ним Фрол… Удивительно, что сам он ещё жив. Впрочем, это, видимо, ненадолго. Даже если они доберутся до материка, то куда высадятся? Шансы попасть на территорию зимы небольшие, да и есть ли она ещё, территория зимы. А занести их может куда угодно. В тот же апрель, например, где расстреляют без лишних церемоний.

Курт перевернулся на другой бок. Снежана… Он зажмурился и попытался представить себе её. Образ жены ускользал, расплывался, словно разъедаемый болотным маревом. Жива ли она. А если даже жива, встретятся ли они. А если встретятся, успеют ли уплыть с проклятого материка. А если успеют, доберутся ли до архипелага. «Слишком много их, этих «если», – подумал Курт. Каждое из них, само по себе, вполне вероятно, а сложенные вместе… К тому же надо не складывать, а умножать – Курт попытался вспомнить курс математики в кочевой школе. Вероятности событий перемножаются, тогда в результате получается общая вероятность. Только что тут перемножать…

Забылся Курт лишь под утро, и снилась ему Габриэла, голосом Снежаны говорившая: «Те, в чьих руках было оружие, захватили власть и подавили сопротивление. Они создали учение о боге и двенадцати месяцах. Слепили вместе Ветхий и Новый Заветы, перекроили их, переврали и приспособили под себя». Курт спорил во сне, спорил яростно с ними обеими. «На двенадцать месяцев Землю разделил Бог», – втолковывал он. «Твой бог – ложный, еретический. Это никакой не бог, а глупец и негодник», – голосом Снежаны со смехом язвила Габриэла. Или Снежана голосом Габриэлы, Курт не мог разобрать.

Разбудил его Иван за час до восхода Нце. Наскоро позавтракав всухомятку, все втроём погрузились в лодку и двинулись дальше, держа курс на юг.

Границы архипелага достигли на вторые сутки, к полудню. Цепь островов заканчивалась здесь, и лёд у их берегов уже почти сошёл.

– Причаливаем, – велел Глеб. – Будем ждать попутного ветра.

– А может, на вёслах? – нерешительно предложил Курт. – Кто знает, сколько мы его тут прождём.

– На вёслах не дойдём. Любой мало-мальский шторм, и мы покойники. Да сгодится даже встречный ветер – унесёт неведомо куда. Будем ждать попутного и надеяться, что он не переменится хотя бы сутки.

Им повезло. Ветер задул с севера на следующую же ночь, к утру он окреп, усилился, и Глеб велел отчаливать и ставить парус.

– С богом, – выдохнул Иван, оттолкнув лодку от берега.

Курт снизу вверх уставился на него.

– Бога нет, – сказал он. – Или ты что же, стал в него верить?

– Стал, – твёрдо ответил Иван. – На Саратове была православная церковь. Отец Владимир обратил нас с Глебом в истинную веру и месяц назад крестил.

Глеб кивнул, подтверждая.

Опешивший Курт отпустил вёсла, те возмущённо шлёпнули лопастями по воде. Теория мироздания рушилась у Курта на глазах. Декабриты обрели веру, а он… Курт стиснул зубы. Он изверился.

Попутный ветер гнал лодку на юг почти сутки, а на исходе их начал слабеть. Часа два Глеб ещё ловил парусом стихающие порывы, потом наступил штиль, и Курт с Иваном сели на вёсла. Вдвоём гребли навстречу зависшему на юге Солу час, выкладываясь, не давая себе ни малейшей передышки. Потом Курта подменил Глеб, а ещё через час Курт вернулся на банку, давая отдых Ивану.

В таком режиме гребли ещё сутки, к их концу вымотались все трое, натруженные руки едва удерживали вёсла, и лодка снизила ход. А потом с юга стал задувать порывистый ветер, и спокойное до сих пор море пробудилось и погнало навстречу волну. Теперь судёнышко еле двигалось, силы гребцов едва хватало на борьбу со стихией.

– Всё, – выдохнул в спину Курту Глеб. – Теперь всё.

В этот момент сидящий на носу лодки Иван крикнул «Земля!». Он прыгнул на банку к Курту, потеснил того и схватил весло. Теперь они гребли, надрывая жилы, втроём, в каждый взмах вёсел вкладывая всё, что в них было, и отдавая это «всё» без остатка.

Курт не знал, сколько продолжалась гонка. Взмах, рывок, снова взмах, ещё рывок и ещё! Ветер хлестал в лицо, с юга надвигались, клубясь, зловещие бурые тучи, ярились рассекаемые лодочным носом волны, а трое гребцов отчаянно гнали и гнали лодку к материку.

– Ещё! – хрипел, терзая океан весельными лопастями, Глеб. – Ещё, парни! Ещё, немного оста…

Он не договорил, слова заглушил внезапно раздавшийся прямо по ходу и обрушившийся на них чудовищный грохот. За ним пришёл свет, яркий, ослепительный, словно из чрева земли, к которой они стремились, родился второй Сол. А потом поднялся в воздух и устремился в небо огромный металлический стержень. Прочертив огненную полосу, он пробил тучи и скрылся из виду, а вслед за ним исчез грохот, и наступила тишина.

– Что это было?! – с перекошенным от ужаса лицом обернулся к Курту Иван. Он бросил весло, руки у него ходили ходуном, и брызги пота летели с лица.

– Я, к-кажется, знаю, – запинаясь, ответил Курт. – У н-нас в кочевье ходили слухи, что в лето п-приземляются корабли из других миров. Т-только им мало кто верил.

– Не может быть! – Иван рукавом утёр со лба пот. – Нас не могло отнести в лето.

– Тогда не знаю.

– На вёсла! – приказал с задней банки очухавшийся Глеб. – Корабль или не корабль, выхода нет. Курс на место взлёта, и вперёд, иначе нас унесёт в море!

Курт не помнил, как добрались до берега и что было потом. В памяти отложились лишь удивлённые голоса, кричащие что-то на декабрьском, а потом смертельная усталость и двое бессонных суток навалились на него, одолели и вышибли сознание.

Очнувшись, Курт некоторое время лежал недвижно, бессмысленным взглядом упёршись в перекрытый брёвнами земляной потолок. Затем опустил глаза и увидел сидящего на соседнем топчане и похрапывающего в бороду Медведя.

Курт вскинулся, его немедленно прострелило болью. Подавив стон, он осторожно сел, спустил ноги на пол и огляделся. На грубо сколоченном деревянном столе чадила свеча, тускло освещая тесную, с низким потолком землянку. Кроме них с Медведем, в ней никого не было. Курт опасливо поднялся на ноги.

– Медведь, – позвал он.

Тот разлепил глаза, вскочил, приложился макушкой о потолок, выругался и, протянув руки, облапил Курта и заколотил по спине.

– Насилу дождался, пока ты проснёшься, – сообщил Медведь, отдуваясь. – Ну, садись, рассказывай. Мы же вас тут давно уже похоронили. А вы, оказывается…

– Где Снежана? – перебил Курт.

– Снежана… – Медведь помрачнел лицом. – Она, как бы это сказать…

– Она жива? – У Курта похолодело в груди.

– Живёхонька. Знаешь что, давай ты расскажешь, что и как, а потом вернёмся к Снежане. Не беспокойся, с ней всё в порядке.

– А война?

– Война только началась. Всё расскажу, но чуть позже, давай первым ты.

С полчаса Курт, сбиваясь и жестикулируя, рассказывал про архипелаг. О том, что там живут люди, и про множество необжитых островов. О том, что никакой войны там нет, и никто не тащится пожизненно по Великому Кругу. О том, что надо срочно строить флотилию и плыть туда без оглядки на всё остальное.

– Спроси Глеба, – горячечно убеждал Курт. – Или Ивана, они подтвердят.

Медведь задумчиво почесал в макушке.

– «Флотилию», – повторил он. – Они уже подтвердили. Но понимаешь, тут такие дела, что…

– Какие дела? И где, наконец, моя жена?

– Понимаешь, у нас реальные шансы выиграть эту войну. Если только…

– Медведь, – прервал Курт. – Я уже понял, что ты готовишь меня к скверной новости. Говори, я стерплю.

– Что ж. – Медведь насупился, пристально посмотрел Курту в лицо. – Мы ведь тебя, считай, похоронили, – вздохнул он. – Не думаю, что Снежана вернётся к тебе, парень. Да и если даже захочет вернуться, ты её, вероятно, не примешь. Ты прости её – войну мы можем выиграть во многом благодаря ей.

Курт медленно опустился на топчан. Медведь ещё говорил что-то, он не слушал. «Какой же я идиот, – с горечью думал Курт. – Недоумок, глупец, олух. Ушёл от людей, которые отнеслись ко мне как к сыну. От девушки, которая любила меня. Бросил её, бросил всё, рисковал собой, чудом добрался до цели и всё ради того, чтобы услышать то, что услышал». Война… Медведь даже думать не стал о переселении, он мечтает лишь выиграть эту проклятую войну.

– Что с войной? – не поднимая глаз, спросил Курт.

– Ты что же, не слышал, что я тебе говорил? – удивился Медведь. – Нас атакуют с обеих сторон. Мы держимся, а февралитам солоно приходится. Сегодня ночью мы перебрасываем две тысячи добровольцев на восток. Там жарко, парень, а нам надо продержаться на обоих фронтах. Несколько суток продержаться, пока они не вернутся.

– Кто «они»?

– Снежана со своим торговцем. Он…

Медведь осёкся и замолчал. Курт, не отрывая от земляного пола глаз, чувствовал на себе его сочувственный взгляд. Курт сглотнул слюну.

– Продолжай, – тихо попросил он.

– Торговец поставит оружие, две тысячи стволов ручного, станковые пулемёты и артиллерию. И ещё кое-что, если это то, о чём я слыхал от деда, то победа у нас в кармане. Ты только представь – мы сметём их, раздавим, огнём выжжем летнюю дрянь. На плечах уцелевших ворвёмся в лето, низложим правительство дармоедов и поставим своё. Не будет больше угнетения, не будет жалкого существования впроголодь. С другими мирами станем торговать мы, и цены назначать будем мы. Посмотрим, как эти ублюдки почувствуют себя в нашей шкуре. Мы…

– Постой! – Курт ужаснулся. Он внезапно понял, что всё, всё что было, и смерть близких, и измена Снежаны, и его благородно-идиотский поступок, всё отошло на второй план перед тем, что он сейчас услышал. – Ты что же, хочешь сказать, вы, если выиграете войну, не остановите круг? А как же то, что вы со Снежаной втолковывали мне? Я наизусть помню её слова: «У нас лишь одна надежда – остановиться, прекратить, прервать бесконечную гонку по кругу». Я верил в это. А теперь! Что же теперь?

– А теперь изменились обстоятельства, – ответил Медведь жёстко. – Теперь пускай жирные июльские свиньи думают, как скинуть ярмо и не подохнуть с голоду на откочёвке. Это занятие как раз по ним, ты не находишь? Ладно, парень. Нце скоро взойдёт, и начнётся атака. Как только её отобьём, будет переформирование, и добровольцы уйдут на восток. Мы с тобой в их числе. А сейчас пойдём, парень, нас ждут на позициях.

– Медведь. – Курт поднялся, теперь он глядел на бородача в упор. – Это тебя ждут на позициях. Выигрывать войны нужно тебе. Тебе и твоим людям. Мне – нет. Я свою войну проиграл.

Курт повернулся и двинулся на выход. Выбрался из землянки наружу, тяжело ступая, побрёл куда глядели глаза. На востоке загрохотало – там начинался новый день войны и новая атака. Курт огляделся, прямо перед ним был полевой лазарет, женщины на носилках перетаскивали раненых. Курт подошёл ближе, долго стоял, разглядывая больничную суету и корёжась от доносящихся из лазаретных палаток вскриков и стонов. Ни одного ходячего мужчины он не заметил.

На западе грохнуло раз, другой, третий, затем разрывы пошли сплошной чередой. Курт, застыв, вслушивался в звуки канонады. Там, на позициях, сейчас готовились отразить атаку. Курт медленно побрёл навстречу разрывам. Ускорился. Затем побежал. На позиции он подоспел, когда артобстрел уже закончился. Там ему выдали винтовку, оставшуюся от убитого накануне январита, и отправили на передовую. Атака была вялой, нападающие рассыпались цепью, но, встреченные огнём, залегли и, постреляв, откатились назад. Подошли Глеб и Иван, хлопали Курта по плечу, неумело сочувствовали. Он отмалчивался или отвечал невпопад. Через час после заката Нце Курт с партией добровольцев ушёл на восток.

Глава 19

Апрель. Франсуа

– Любой ценой, – пробираясь по траншее, связывающей окопы второй линии обороны, повторял Ларс Торнвальд. – Выстоять надо любой ценой.

С первой линии обороны, сужения, образованного скалами Чёртова ущелья, февралитов выбили четверо суток назад. Горловину ущелья размолотили артиллерийским огнём, скалы рухнули, завалив горловину обломками, и обороняющиеся отступили в окопы, отрытые в двух милях западнее.

Торнвальд поравнялся с Франсуа, похлопал его по плечу и двинулся дальше.

– Выстоять надо любой ценой, – донёсся из смежного окопа его голос.

Франсуа устало пожал плечами. Дожить до завтра он не рассчитывал. Вчера в этом окопе их было пятеро, сейчас в строю остались лишь они с Бьёрном. Тот, зубами скрежеща от боли, пытался правой рукой удержать на весу левую, простреленную в двух местах и кое-как замотанную тряпкой.

Вчерашняя атака началась с артподготовки. Снаряды и мины почти час утюжили передовую и выкосили треть личного состава, а потом наступила тишина, и Франсуа, вывалив винтовку на бруствер, молился, чтобы не пришлось стрелять в своих. Создатель, однако, не услышал блудного своего сына, бывшего лейтенанта боевого кочевья апреля, а может, создателю было не до него. Так или иначе, когда первая волна атакующих хлынула из леса на разделяющее позиции поле и, неприцельно стреляя на ходу, по нему покатилась, Франсуа различил наступающих в авангарде апрельских солдат.

Уцелеть лейтенанту удалось именно поэтому. Сначала, когда предназначенная ему пуля, выпущенная сержантом Артуазом с десяти шагов, ушла в сторону. И потом – в рукопашной, когда уже занёсший над головой саблю Дюжарден в последний момент отвёл руку.

Они оба лежали сейчас в тридцати шагах – застреленный Артуаз и заколотый подоспевшим январитом Дюжарден, так и не успевший вторично взмахнуть клинком.

– Трое суток, – прохрипел, кривясь от боли, Бьёрн. – Легко сказать, продержаться трое суток. Кто здесь останется к тому времени?

Франсуа кивнул. Вчера, едва отбили атаку, Ларс Торнвальд сказал, что через трое суток у них будет оружие. Откуда оно возьмётся, Ларс не знал или скрывал, но ходили слухи, что оружие должен доставить инопланетный корабль, стартовавший позавчера с территории, примыкающей к позициям людей декабря.

Артподготовка началась, едва на востоке взошёл Нце. Вжавшись спиной в стенку окопа и прикрыв руками голову, Франсуа Мартен пытался считать разрывы – монотонный счёт помогал преодолеть страх. Он отметил, что интенсивность обстрела по сравнению со вчерашней упала, и подумал, что июниты стали экономить на боеприпасах. Шансы уцелеть, впрочем, это если и повышало, то незначительно.

Грохот взрывов, наконец, сменила тишина. Из смежного окопа кто-то ободряюще крикнул и помахал рукой. Франсуа махнул в ответ, помог Бьёрну подняться и занять позицию для стрельбы. Пристроился по соседству, и в этот момент через тыльный окопный бруствер перевалился человек.

Франсуа обернулся к нему и на секунду оцепенел. Новым защитником оказалась одетая в гимнастёрку с чужого плеча, исхудавшая и осунувшаяся за последние дни Хетта, с выпачканными грязью и ружейной смазкой ладонями.

С Хеттой у Франсуа было два дня. Всего два коротких весенних дня, а наутро третьего началась война, и Франсуа в составе снайперской роты ушёл в Чёртово ущелье. Больше они не виделись – когда снайперов из ущелья выбили и те откатились на ставшие передовой позиции второй линии обороны, на свидания не осталось времени. Хетта безвылазно санитарила в полевом лазарете, и Франсуа, дважды отлучавшийся с позиций в тыл, видел её лишь издали, мельком.

А были ли они, эти два дня, мучительно думал Франсуа, сидя в окопе после отражения очередной атаки. Грязь, кровь и смерть, с которыми он сжился за последнюю неделю, перечеркнули два дня любви и нежности, затушевали их, отдалили, вытолпили из сознания. И тем не менее всякий раз, когда смерть временно отступала, Франсуа думал о том, что за его спиной осталась Хетта. Что она есть, что жива, и становилось легче, и отчаянно хотелось жить, и выжить для того, чтобы быть с нею.

– Немедленно в тыл! – прикрикнул на сестру Бьёрн. – Без разговоров, живо!

– Никуда я не пойду, – решительно отрезала Хетта и подняла умоляющий взгляд на Франсуа. – Не уговаривайте, – попросила она. – Пожалуйста. Если мужчин одолеют, нам, женщинам, всё равно не жить. Мы…

Залп от лесной опушки не дал Хетте договорить. Франсуа выругался вслух, прильнул щекой к винтовочному прикладу, вгляделся через прорезь прицела. Едва не с облегчением вздохнул – на этот раз на их участке атаковали выряженные в бледно-зелёные с розовыми галунами мундиры июниты.

Следующие полчаса Франсуа Мартен вёл огонь по наступающей перебежками июньской цепи. Слева отзывалась винтовка Бьёрна, справа – длинноствольное охотничье ружьё в руках Хетты.

На половине расстояния между позициями и лесной опушкой цепь залегла. Минут пять прошли в обмене одиночными выстрелами, обороняющиеся экономили патроны, атакующие боялись поднять головы от земли. Передышка, однако, получилась недолгой – вслед за первой цепью из леса в поле рванулась вторая, за ней с интервалом в минуту – третья.

Атакующие приближались. Вот им осталось преодолеть шестьдесят шагов, пятьдесят, сорок. Теперь Франсуа слал в июнитов выстрелы лихорадочно, почти не целясь. Тридцать шагов, двадцать…

– В рукопашную! – хриплым, надтреснутым голосом крикнул Бьёрн.

– В рукопашную! – эхом прокатилось по траншее.

Франсуа, оттолкнувшись от земли, вылетел из окопа на бруствер. Рванул из-под ремня револьвер, разрядил в голову набегающему усатому июниту, отбросил в сторону и выдернул из ножен клинок. Пятью шагами левее другой июнит, бритоголовый и толстый, на саблях схватился с Бьёрном, из-за спины его вывернулся второй, с маху полоснул Бьёрна по груди тесаком.

Франсуа прыгнул, крутанулся на месте, ударом наотмашь развалил бритоголового пополам. Метнулся к другому. «Хетта!» – осознал он в этот момент. Там, за спиной, осталась Хетта. Франсуа отпрянул назад, в два прыжка замахнул на бруствер. Хетта с кровавой маской на месте лица, разметав в стороны руки, лежала на дне окопа навзничь. У Франсуа подкосились колени, он рухнул с бруствера вниз. Ползком добрался до Хетты, обхватил её, мертвую, за плечи, притянул к себе, затем отпустил. Поднялся в рост и полез из окопа наружу умирать.

Выбраться Франсуа не успел. Пуля встретила его, ужалила в плечо, опрокинула. Грянувшись об окопное дно, Франсуа потерял сознание. Он не видел, как захлебнулась и умерла атака, подавленная подоспевшими добровольческими отрядами, переброшенными с западного фронта.

Очнувшись, Франсуа услышал голоса, говорящие по-июльски. «Попал в плен, – отрешённо подумал он, – теперь наверняка расстреляют. И пускай расстреливают. Хетты больше нет, а значит, нет смысла жить, а главное – нет желания». Франсуа повёл плечами, и тупая ноющая боль в левом, мгновенно переродившись в кинжальную, прошила его насквозь. Франсуа не сдержал стона.

– Эй, он, похоже, пришёл в себя.

«Это обо мне говорят, – понял Франсуа. – Это я пришёл в себя». Сделав усилие, он повернулся на правый бок, открыл глаза, обвёл взглядом полутёмное помещение и троих сидящих за столом незнакомцев.

– Лежи, лежи, – пробасил бородатый здоровяк. – Рана пустяковая, кость не задета, но побаливать будет.

Франсуа вгляделся в полумрак. Сидящий рядом со здоровяком худощавый парень, с узким лицом, высоким лбом и копной падающих на него вьющихся чёрных волос, застывшим взглядом уставился в потолок. Другой, длиннорукий и курносый, дружески улыбался.

– Вы кто? – спросил Франсуа по-июльски. – И в каком я месяце?

– В апреле, в каком же ещё, – прыснул курносый. – Меня зовут Глеб, мы с Медведем, – курносый кивнул на здоровяка, – из декабря, а Курт октябрьский.

Франсуа непонимающе потряс головой.

– Не волнуйся, – успокоил Медведь. – Ты у своих, нам сказали, что ты тот самый апрельский перебежчик, и мы пришли познакомиться. Он, – Медведь положил лопатообразную ладонь на плечо узколицему Курту из октября, – тоже перебежчик, только с осени. Представляешь, вас таких двое на всю зиму. Но ничего, может статься, скоро многие захотят перебежать к нам. Только вряд ли мы их примем – дорога ложка к обеду.

Из последующей беседы выяснилось, что Франсуа был без сознания почти полдня, а трое за столом – подоспевшие на выручку февралитам добровольцы с западного фронта. Также выяснилось, что слухи об оружии, которое должен доставить инопланетный корабль, вовсе не слухи, а чистая правда. Более того, на поставке занята жена Курта, она же приёмная дочь Медведя. Какова её роль, Франсуа, правда, не понял, а ни муж, ни отец объяснять не стали.

По прошествии получаса декабриты попрощались и оставили Франсуа с Куртом наедине.

– Я знаю о твоём несчастье, – хмуро сказал тот. – Сочувствую. Со мной жизнь обошлась мягче. А вообще, наши с тобой истории – будто отражения в зеркале, апрелит. Не понимаешь? Словно посередине зимы поставили зеркало, и мы с тобой о него разбились с разбегу. Только с разных сторон. Я тоже бежал в декабрь ради женщины. И остался ради неё. Больше её со мной нет, так получилось. А я… я, видишь, продолжаю воевать на её стороне. Так же, как и ты на стороне покойной.

– Я отвоевался, – возразил Франсуа. – Я больше никому ничего не должен.

– Мне тоже так казалось, ещё вчера. А потом… – Курт махнул рукой. – Наверное, чувство долга вросло в меня, пустило корни и прижилось. Я уже и сам не очень хорошо понимаю, кому я должен, сколько должен и почему.

Франсуа закрыл глаза, с минуту лежал молча, думал, потом сказал:

– Ты прав. Мы оба должны. Я – самому себе. И ты тоже.

– Ладно, – Курт невесело улыбнулся. – Об этом мы можем поговорить позже. А пока что послушай: в этом мире нам с тобой больше нет места. Мы в нём – чужие, повсюду. Мне не вернуться в кочевья октября, меня там встретят как предателя. Думаю, что тебя в апреле – тоже. Так вот: на севере, в двух сутках ходу под парусом при попутном ветре лежит Северный архипелаг. Там, на островах, живут люди. Они не кочуют и не убивают друг друга в войнах.

– Не кочуют? – язвительно хмыкнул Франсуа. – Создатель забыл запустить их по кругу?

– Знаешь, у них, видимо, другой Создатель. Я был там зимой и оказался настолько глуп, что вернулся обратно. Думал, построим лодки, на них спасутся люди зимы, которым удастся доплыть. Никакие лодки я больше строить не хочу. И спасать не хочу. Потому что кто знает, не привезут ли спасённые островитянам заразу – войну. Но сам я собираюсь туда вернуться. Нужны напарники, одному не добраться наверняка. Да и с напарниками запросто можно не добраться, даже с умеющими ходить под парусом.

Франсуа перевернулся на спину и закрыл глаза. Этот октябрит хочет заинтересовать его перспективой начать новую жизнь, с нуля. Если, конечно, он не бредит насчёт островов, потому что сошёл с ума от безнадёги. На сумасшедшего, однако, октябрит был не похож. Почему бы и нет, подумал Франсуа. Хетту не вернёшь, Бьёрн убит, в феврале ему больше нечего делать, как бы ни сложилось с войной. В апреле тоже. Утонуть ничем не худшая смерть, чем лечь в землю от удара клинком или от пули.

– Я не умею ходить под парусом, – глядя в потолок, сказал Франсуа. – Да и вообще, по сути, ничего не умею, разве что воевать, да и то плохо.

– Не беда, – отозвался октябрит. – Неумения и у тебя, и у меня общие. А терять нам с тобой нечего.

Глава 20

Июль. Джерри

Последние несколько дней Джерри не покидало ощущение нарастающей и неотвратимо подбирающейся опасности. Словно нацелилась на него стальная, с зазубренными спиралями пружина, которую долго методично сжимали, а теперь готовились отпустить, чтобы, сработав, та снесла на своём пути, уничтожила клан Каллаханов. И главу клана в первую очередь.

Лихорадило в июле всех – Доу, Риганов, Самуэльсонов… За какую-то неделю блаженная, ленивая, курортная атмосфера превратилась в напряжённое, предгрозовое затишье. Не слышно стало хохота между голубыми и жёлтыми палатками, прекратились пикники и викторины, опустели импровизированные спортивные площадки. Беззаботные девичьи стайки сменились патрулями автоматчиков. Даже няни с июльскими младенцами посерьёзнели и посуровели, вышагивая с колясками не по яблоневым и вишнёвым садам, а вокруг палаток и трейлеров.

Происходящие в республике Терра события ускорились, набрали темп, а теперь понеслись галопом, и управлять этими событиями стало неимоверно трудно, а то и невозможно. События вышли из-под контроля, в особенности после полученного из весны донесения. На территорию людей зимы, которая лежала сейчас в раннем апреле, приземлился корабль компании «Галактико».

Ознакомившись с донесением, Джерри содрогнулся от страха. Он прекрасно понимал, чем чреват этот визит. Оружия на борту грузовоза быть не должно – он, Джерри, оружие на последнем обмене не заказывал. Тем не менее контракт с «Галактико» расторгнут, и капитан Папандреу волен заключить новый. И наверняка заключит, весь вопрос теперь в том, насколько оперативно Папандреу способен осуществить поставку. Если с зимой к тому времени не удастся покончить… Джерри передёрнуло от очевидных последствий того, к чему это приведёт.

По радиотелефону он связался с Гэри Уотершором.

– Не хуже вашего понимаю, – огрызнулся Уотершор, едва обменялись приветствиями и перешли к сути. – Сколько времени, по-вашему, может занять поставка?

– Не знаю. – Джерри, как и любой другой на Терре, в космических перелётах не смыслил ничего. – Руководствуясь здравым смыслом, думаю, что никак не меньше месяца.

– Я тоже так думаю, – сказал Гэри Уотершор спокойно. – Не волнуйтесь, с войной будет покончено в ближайшие дни. У них силы уже на исходе.

– А у нас?

Секунд десять Уотершор молчал.

– У нас сил хватит, – сказал он, наконец, и разъединился.

Джерри закурил. Нет худа без добра, вспомнил он декабрьскую поговорку. Как бы то ни было, война значительно ослабит армию, а значит, и силу клана Уотершоров. Отношения в правящей пятёрке изменятся. С учётом позиции сопляка Доу – значительно. На фоне этого главенствующая роль может перейти к следующему по силе клану – к Каллаханам. И тогда… Джерри не додумал, на него вновь нахлынуло временно позабытое, отставленное в сторону ощущение опасности. Что-то готовилось в июле, неотвратимо и неизбежно. Джерри чувствовал это едва не всей своей шкурой. Что-то неожиданное, небывалое и враждебное.

Размышления прервал условный стук в дверь. Джерри двинулся отворять. На пороге стоял Уэйн Каллахан.

– Октябрита с семьёй только что доставили, – невозмутимо доложил Уэйн. – Хочешь поговорить с ним прямо сейчас, кузен?

– Да, разумеется, спасибо.

Повозку Мартина Бреме удалось перехватить в позднем августе. Люди Уэйна под угрозой стволов нацепили на Бреме наручники. Вместе с женой и детьми усадили его в джип и отконвоировали в июль.

Уэйн Каллахан посторонился в дверях, пропустил главу клана вперёд. Джерри выбрался из сборного пластикового дома наружу. Четверо охранников отсалютовали ему винтовками и вновь взяли на караул. Было, как всегда, удушающе жарко, Сол золотым яблоком на голубом блюде водворился в зените.

– Где они?

– Содержатся в общественном охладителе под охраной, кузен. Я приказал временно закрыть помещение для клана, пока не найдём, где их содержать. Кандалы с этого Мартина снимать не стали, мало ли что. Тот ещё, скажу тебе, тип.

В охладителе Джерри окинул быстрым взглядом невысокую миловидную женщину, девочку-подростка и мальчугана лет десяти. Все трое сидели и смотрели на него молча, почтительно, но без страха. Сухопарый подтянутый блондин с грубым, словно рубленым лицом и холодными голубыми глазами поднялся навстречу. Руки у блондина были сцеплены спереди лодочкой и закованы в наручники, что, как ни странно, не мешало ему держаться независимо и с достоинством. Джерри пристально посмотрел октябриту в лицо. Неподвижный, мертвенный взгляд холодных голубых глаз упёрся ему в переносицу. Словно двуствольное боевое ружьё, взведённое и готовое открыть огонь, с неприязнью подумал Джерри. Без сомнений, тот самый. Застреливший в декабре Брайана и Кена Каллаханов, а двумя месяцами раньше – главу клана Доу.

– Выведите его, – велел Джерри кузену Уэйну. – Я поговорю с ним с глазу на глаз. Скажи ребятам, пусть держат его на мушке.

Вслед за блондином выбравшись из охладителя наружу, Джерри в двадцати шагах от входа увидел Бланку. Она сильно изменилась за последние дни. Утратила обычную живость, осунулась, под глазами залегли тени. Даже улыбалась теперь не приветливо, весело и жизнерадостно, как обычно, а грустно и настороженно. На вопросы отвечала невпопад и зачастую забывала донести вилку до рта, так и сидела за столом, в задумчивости глядя в стену или в оконный проём. Множество раз Джерри спрашивал, что случилось, но вразумительного ответа не получал. Вызванный из августа семейный доктор подверг Бланку тщательному осмотру, потом, пожав плечами, сказал:

– Она абсолютно здорова. Полагаю, мы с вами наблюдаем попросту лёгкий сплин – у молоденьких девушек иногда такое бывает. Не беспокойтесь, господин Каллахан, через пару дней должно пройти.

Беспокоиться Джерри не перестал, но расспрашивать Бланку прекратил, а доктора попросил пожить неделю-другую в клане – так, на всякий случай.

Бланка проводила взглядом шагающего под охраной трёх июлитов Мартина Бреме, затем направилась к Джерри.

– Кто этот человек, милый? – спросила она негромко. – Мне стало страшно, когда увидела его лицо.

– Не бери, пожалуйста, в голову. – Джерри погладил девушку по шелковистым белым волосам. – Это и в самом деле нехороший человек. Полагаю, что разбойник и убийца. Однако никакой опасности он сейчас не представляет.

– Что ты собираешься с ним делать? – требовательно спросила Бланка.

– Пока не знаю, – слукавил Джерри. Оставлять убийство родственников безнаказанным он не собирался. – Возвращайся к себе, девочка, – предложил он. – Я немного поговорю с этим человеком и сразу приду. Вечером можем слетать куда-нибудь на геликоптере.

Джерри нагнулся, поцеловал Бланку в щёку и двинулся к опушке берёзовой рощи, куда охрана отконвоировала октябрита. Привалившись спиной к стволу и сцепив перед собой закованные руки, тот казался совершенно спокойным и невозмутимым.

– Вы знаете, кто я? – спросил Джерри.

Он оглянулся. Уэйн и двое охранников отошли на десять шагов, их винтовки нацелились октябриту в грудь.

– Вы забыли представиться, – насмешливо ответил пленник.

Голос у него был надтреснутый, хриплый, будто простуженный.

– Меня зовут Джеральд Каллахан. Не слыхали о таком?

– Извините, не слыхал. – Октябрит отлепился от ствола, выпрямился. – Я – Мартин Бреме, боевое кочевье позднего октября.

– Ваше имя я и так знаю. У меня к вам пара вопросов, – проговорил Джерри небрежно. – Первый: кто приказал вам застрелить здесь, в июле, господина Доу? И второй: кто приказал расстрелять июльскую дипломатическую делегацию в декабре?

Пленник не ответил и ничуть не изменился в лице. Слегка прищурившись, он невозмутимо смотрел теперь в сторону: на ряды красных палаток, шатров и сборных пластиковых домов клана Каллаханов.

– Вы меня не поняли? – переспросил Джерри. – Хотите, я повторю вопрос?

– Ни к чему, – спокойно ответил Бреме. – Отрицать вину, как я понимаю, бессмысленно?

– Правильно понимаете.

– Я солдат, – строго и внушительно сказал октябрит. – Долг солдата – выполнять приказы.

– Приказы начальства, – поправил Джерри, сделав ударение на последнем слове. – Вы уверены в том, что получили свои приказы именно от начальника?

Железный Мартин долго молчал.

– Господин Каллахан, – сказал он, наконец. – Что вам от меня нужно?

– Имя человека, отдавшего приказ.

– Извините, я его вам не назову. И отрицаю, что получал какие-либо приказы.

– Да? – Джерри усмехнулся. – По какой же причине вы тогда, оставив своё кочевье, отправились в август?

– По личному делу.

Джерри шагнул к пленному.

– Послушайте, Бреме, – сказал он жёстко. – Я догадываюсь, что вам обещали награду за труды. Вид на жительство в июне, я полагаю. Или даже в августе, с обучением в академии и присвоением офицерского звания. Забудьте об этом. Я предлагаю вам другую награду – жизнь. Вы называете имя вашего благодетеля, я оставляю вас в живых. Иначе прикажу расстрелять как убийцу.

Железный Мартин криво улыбнулся.

– Воля ваша, – сказал он спокойно. – Расстреливайте.

– Вы что же, полагаете, я шучу с вами?

Джерри почувствовал, как на него накатывают злость и ярость. Не на этого человека. Он лишь орудие, механизм, спусковой крючок со своими, особыми понятиями о долге и чести. Злость на Уотершора и на его августовских прихвостней, этот механизм запустивших.

– Я думаю, вы не шутите, господин Каллахан, – медленно и тихо сказал Мартин Бреме. – Только давайте, я повторю. Я солдат. Клянусь перед Господом, я не назову никаких имён. На ваши вопросы отвечать больше не стану, можете не трудиться их задавать.

Кровь бросилась Джерри в лицо.

– Уэйн! – рявкнул он, обернувшись к охране. – Расстрелять!

Мартин Бреме вновь не изменился в лице.

– Позвольте мне проститься с семьёй, – невозмутимо попросил он.

– Проститься… – Джерри на секунду замялся. – Хорошо. Пары часов вам хватит?

– Да, спасибо. Вполне.

– Уэйн, проводите его к семье. Через два часа выведите на Ремень и расстреляйте!

– Ну, вот и я, милая. – Джерри захлопнул за собой входную дверь пластикового бунгало. – Давай поужинаем и полетаем на геликоптере? Хочешь, я отпущу пилота и поведу сам? Из кабины вид на окрестности совсем другой, не то что из салонного иллюминатора.

Бланка не ответила. Она недвижно сидела за столом, опустив голову, и молчала.

– Ты слышала, что я сказал? – Джерри почувствовал, как его охватывает недовольство напополам с раздражением. – Могу я спросить, что с тобой случилось, в конце концов?

– Джерри, – Бланка подняла взгляд. – Садись, я должна сказать тебе кое-что.

Каллахан вздрогнул. Последняя фраза прозвучала жёстко и решительно, словно произнесла её не деликатная робкая Бланка, а некто другой, властный и бесцеремонный. Джерри опустился на стул, скрестил на груди руки:

– Слушаю тебя.

– Этот человек, – Бланка закусила губу, отвела взгляд. – Когда увидела его, я подумала, что он от… Помнишь, я говорила тебе про Ловкача? Я подумала, что Ловкач послал этого человека, чтобы тебя убить.

Джерри побарабанил пальцами по столешнице.

– Это действительно в некотором роде человек Ловкача, – подтвердил он. – И вполне возможно, что в его намерения входило устранить меня. Однако этот октябрит больше не опасен, мы вырвали ему жало.

– Джерри… – Бланка вновь потупилась и замолчала.

– В чём дело, милая? – Каллахан почувствовал, что теряет терпение. – Ты собиралась мне что-то сказать. Что-то важное, насколько я понимаю, так?

– Да, так, – проговорила Бланка едва слышно. – Неделю назад я получила приказ.

– Что? – Джерри решил, что ослышался. – Приказ? Какой приказ? От кого?

– От Ловкача. Он приказал мне быть готовой в любой момент бежать от тебя к господину Доу.

– Что-o-o?! – Джерри ошеломлённо потряс головой. – Что за чушь – что значит «бежать»? Зачем? И каким образом эта августовская крыса может тебе приказывать?

Бланка подняла голову, слёзы катились у неё по щекам.

– Он может, – сказала она медленно. – Так же, как приказал мне уйти к тебе от Ригана. Я его агент.

– Как ты сказала? – Джерри приподнялся, навис над столом, рывком вздёрнул девушке подбородок. – Повтори, что ты сейчас сказала!

– Я агент Ловкача, – безжизненно повторила Бланка. – Он заставил меня. Мои родители и брат… Он сказал, что расправится с ними, если я хоть раз ослушаюсь. И он наверняка сделает это. Он страшный человек, он…

– Подожди. – Джерри шагнул назад, лоб его пробило испариной, затряслись от ярости руки. – Получается, что всё это… Всё, что у нас было. Получается, что это никакая не любовь, а попросту грязная интрига Ловкача?

– Нет, не так, выслушай меня, прошу тебя. Поначалу так и было, но потом… Потом я…

– Что «потом ты»?! – рявкнул Джерри. – Ну, говори!

– Тебя убьют! – выкрикнула Бланка ему в лицо. – Понимаешь – убьют. Я не хотела, я знала, что ты прогонишь меня, если признаюсь. Я… Я не могла больше молчать. Это может произойти в любой день. Понимаешь, в любой! Даже завтра, даже сегодня ночью!

Джерри вскочил, ногой отпихнул стул, рванулся к выходу, пинком вышиб дверь и вылетел из бунгало наружу. Он был вне себя, впервые за всю жизнь его охватило слепое, холодное бешенство.

– Уэйн! – гаркнул Джерри.

– Да, кузен. – Уэйн Каллахан, как обычно, появился словно из ниоткуда. – Что с тобой, кузен?

– Отберёшь десять человек. Они отправляются в сентябрь, немедленно. Кочевье Генуя, третье по ходу Круга. Находят там семью Мошетти и доставляют в июль во что бы то ни стало. Любое сопротивление, любые враждебные акции со стороны кого бы то ни было подавляют огнём. Всё ясно?

– Ясно, – Уэйн Каллахан побледнел. – Кузен, могу я узнать подробности? Возможно, не стоит так торопиться, лучше подготовиться, выяснить, кто контролирует этих людей. Может быть…

– К чертям! – Джерри заколотило от ярости. – Достаточно! Я больше не желаю ни с кем церемониться. Любого мерзавца, который попытается воспрепятствовать акции – в расход! Где октябрит?

– В охладителе, кузен. Ты же позволил ему попрощаться с семьёй.

– А ну, пошли! – Джерри быстрым шагом двинулся к охладителю. Затем сорвался на бег.

– Выводи всех! – рявкнул он едва поспевающему за ним Уэйну.

– В каком смысле всех, кузен?

– В том самом. Октябрита, бабу и щенков. Расстрелять их!

– Кузен, – опешил Уэйн Каллахан. – Не надо! Подумай, прошу тебя. Женщина и дети не виноваты.

– Делай, что говорю.

На этот раз в голубых глазах Мартина Бреме не было безразличной холодности ружейных стволов.

– Когда я был в декабре, – презрительно сказал он, грудью заслонив жену и детей от выстроившейся в линию полудюжины стрелков, – мне говорили, что июль заселён не возлюбленными чадами Божьими, а отборной сволочью и мразью. Я, дурак, не верил. Теперь вижу, что декабриты были правы.

Джерри не ответил.

– Товьсь! Целься! – гаркнул он.

Шесть стволов приняли горизонтальное положение. Стрелки застыли, пальцы легли на спусковые крючки. Уэйн Каллахан закрыл глаза, затем нарочито повернулся спиной.

– Вы не сделаете этого! – выкрикнул Мартин Бреме.

Джерри вскинул руку. Ярость и ненависть раздирали его, смешивались в нём с холодным расчётом и в результате производили нечто запредельное, чудовищное, нечто, лежащее за границами добра и зла. В этот момент он сам не знал, разыгрывает ли спектакль или через секунду скомандует «Пли!».

– Постойте. – Лицо у Мартина Бреме перекосилось, налилось кровью, и задёргался, ходуном заходил на шее кадык. – Прикажите. – Голос у него сорвался. – Прикажите отпустить мою семью. Я…

Секунд пять Джерри стоял с поднятой рукой, медлил. Ярость и гнев слабели в нём, подчиняясь теснящему их расчёту. Октябрит отступил на шаг, потом неловко пал на колени, упёрся в землю скованными руками. Железный Мартин больше не был железным, он походил сейчас на жалкого, побитого палкой пса.

– Прикажите отпустить, – невнятно бормотал он. – Пожалуйста.

– Я никогда не видел человека по прозвищу Ловкач, – опустив голову, говорил Мартин Бреме получасом позже. – Я догадываюсь, что имел дело с его помощниками. Мне приказывали, я исполнял.

Джерри кивнул. Октябрит, очевидно, говорил сейчас правду.

– Каков был приказ относительно дипломатической миссии в декабре?

– Я должен был устранить обоих дипломатов, инсценировав убийство, совершённое зимниками. Я спровоцировал ссору между Кеном, Брайаном и двумя воинственно настроенными декабритами. В результате осталось четыре трупа, а я, воспользовавшись неразберихой, бежал в октябрь.

– После чего получили приказ прибыть в август?

– Да. В распоряжение человека по имени Энрике Гарсия. Возможно, это ваш Ловкач и есть.

– Не «мой», – поправил Джерри. – Это теперь «ваш» Ловкач.

Октябрит вскинул голову:

– Что вы имеете в виду?

– Вас сегодня же доставят в август, – ответил Джерри, чеканя слова. – Выдадут оружие. Прибудете по месту назначения и устраните этого человека. Как – для меня несущественно. Ваша семья остаётся здесь в заложниках. В случае успешной операции я позабочусь о вашем будущем. В случае вашей смерти позабочусь о вашей семье. Устроит?

– Куда деться, – Мартин Бреме криво усмехнулся. – Позвольте вопрос – вы действительно собирались расстрелять Марию с детьми?

Джерри в задумчивости поскрёб в затылке. Он не знал ответа.

– Отложим разговор до вашего возвращения, – решил он. – Я велю снарядить вас в дорогу.

«Выходит, я стал душегубом, – напряжённо думал Джерри. – А может, и был им, только случая убедиться в этом не представлялось. Как только дело коснулось собственной шкуры, оказалось, что все методы хороши».

События сегодняшнего дня выбили Джерри из равновесия, и сейчас он тщетно пытался сосредоточиться. Мысли скакали, прыгали. Не желая задерживаться на одном каком-либо предмете, ускользали и сбивались на другой.

Что же теперь делать с Бланкой? Он привязался к ней, что говорить. А оказывается, Бланка была всего-навсего игрушкой в руках этого августовского паука, уотершоровского прихвостня. Да, но Бланка призналась в этом. Не из-за выгоды и не из боязни за жизнь родни. Призналась из-за него, Джерри. Только кто знает, не стоит ли за признанием очередная интрига. И кто знает, можно ли Бланке теперь доверять.

Джерри выругался вслух. «Не думай о Бланке, – приказал он себе. – С ней ты разберёшься после. Думай о Ловкаче и Уотершоре, вот что сейчас главное». Удастся ли Бреме устранить Ловкача? Можно было бы послать ему в подмогу боевиков. Ворваться в август, в открытую атаковать, перебить охрану и нашпиговать мерзавца свинцом. Это означало бы открытую войну кланов – Каллаханы против Уотершоров. Тогда как к убийству, совершённому октябритом, Джерри Каллахана надо ещё привязать. Убийство… Он никогда не думал, что пойдёт на такое. Подлое, чужими руками, исподтишка.

«Собаке собачья смерть, – принялся уговаривать себя Джерри. – Ты лишь воспользовался теми же методами, которые практикуют они». «Это не оправдание, – властно заявила совесть, – так оправдываются трусы. Те, которые боятся заглянуть правде в глаза».

Джерри потряс головой, нашарил в кармане сигареты, выбил из пачки одну, прикурил и выпустил дым в потолок. Сосредоточься, в который раз велел он себе. Сейчас тебе не до совести. Сейчас надо попытаться просчитать, в чём интрига.

Итак, Ловкач отдаёт Бланке приказ бежать к Доу. Зачем? Шпионить за сопляком, так же, как она шпионила за ним самим? Нелогично, за Доу нечего и шпионить, он и так как на ладони. Тогда остаётся вариант, что сопляк об этом Ловкача попросил. Или поставил тому условие в сделке, недаром он пытался за Бланкой ухаживать. Но тогда выходит, что Ловкач и молодой Доу сделку эту заключили. Абсурд.

Каллахан вновь тряхнул головой. Картина не складывалась. Какую сделку может заключить Ловкач, за спиной которого стоит Уотершор, с Доу? Если только не предположить… У Джерри внезапно похолодело в груди. Если только не предположить, что Ловкач решил сыграть на стороне Доу против всех остальных.

Джерри вскочил и заходил по помещению. Если допустить, что эти двое в одной упряжке, то концы сходятся. Ловкач проводит комбинацию, устраняет ключевые политические фигуры и подсаживает наверх Доу. Сейчас для этого единственный подходящий момент. Армия оттянута в весну и ослаблена, переворот можно осуществить малой кровью. Доу, в свою очередь, приближает к себе Ловкача, и они делят на двоих власть в остановившемся мире.

Ерунда, воспротивился рассудок. Мальчишка идеалист и донкихот. Он не пошёл бы на это. Он…

Ещё как пошёл, понял Джерри мгновение спустя. Пошёл точно так же, как он сам сегодня, когда припёрли к стене. Принципы, благородство, честь отступают, когда на карту ставится собственная шкура.

– Нет, ну каков сопляк! – раздражённо произнёс Джерри вслух. – И что мне теперь со всем этим делать? Если, конечно, мои рассуждения не параноидальный бред.

На вопрос помешал ответить зуммер радиотелефона.

– Вы уже в курсе? – В голосе Дэвида Самуэльсона явственно слышались истерические нотки.

– В курсе чего? – спросил Джерри спокойно.

– Мне только что сообщили, – зачастил Бухгалтер. – Несколько часов назад погиб Гэри Уотершор. Убит группой неизвестных, стреляли в спину. Вы понимаете, что это значит?

Джерри разжал ладонь. Трубка радиотелефона выпала и покатилась полу.

– Это кто-то из нас! – истерил теперь под ногами Бухгалтер. – Вы слышите? Это сделал один из нас!

Джерри пинком зашвырнул трубку под кровать. Сколько у него осталось? Час, полтора? Может быть, и того меньше. Следующий на очереди – он, вопрос лишь в том, каким образом произойдёт покушение.

Джерри выставил плечом входную дверь и выскочил на крыльцо.

– Уэйн! – заорал он во всю силу своих лёгких. – Общая тревога! Поднимай всех! Всех, кто может держать оружие. Уводите женщин и детей, быстро, немедленно!

С минуту Джерри стоял, оцепенело наблюдая за разворошенным муравейником. Уэйн Каллахан, как всегда, оказался на высоте. Он умудрялся поспевать всюду. Короткий приказ, и пятеро автоматчиков выдвинулись к югу и залегли, перекрыв направление к Ремню. Ещё приказ, и другая пятёрка, рассыпавшись веером, порысила на восток. Команда, и стайки женщин и детей под охраной вооружённых мужчин потекли на север, прочь от Ремня и от расположения клана Доу.

Бланка, внезапно осознал Джерри. Секунду он колебался, затем бросился к её бунгало. Бланка недвижно лежала на постели лицом вниз, плечи её тряслись, распущенные волосы доставали до пола.

– Собирайся! – рявкнул Джерри. – Быстро! Дорога каждая секунда.

В этот момент на востоке ухнуло, и началась пальба. А мгновение спустя автоматные очереди отозвались на западе и на юге. Джерри метнулся, ухватил перепуганную, навзрыд ревущую Бланку за руку, сдёрнул с постели и поволок за собой.

– Доу! – подскочил к порогу кузен Уэйн. – Нас атакует клан Доу, и банда каких-то ублюдков наступает от Ремня.

Джерри застонал от бессильной ярости. Дай он себе труд задуматься хотя бы часом раньше. Не отправь он людей в сентябрь и в август. Не…

– К вертолёту! – перекрывая звуки пальбы, взревел Джерри и, волоча Бланку за руку, побежал на север, туда, где на лесной поляне застыл геликоптер. На ходу обернулся: стрельба со всех направлений усилилась, клану Каллаханов наступал конец.

Пули со свистом прошли над головой и сгинули. Втянув голову в плечи и не отпуская девичьей руки, Джерри нёсся к геликоптеру. Они достигли машины, когда автоматные очереди на юге захлебнулись и смолкли, а вслед за ними оборвалась пальба и на западе. На востоке клан ещё огрызался, отстреливался, там умирали последние защитники. Джерри рванул дверцу салона, забросил Бланку вовнутрь и метнулся к кабине. Подтянулся на руках, рухнул в пилотское кресло. Человек пять, отстреливаясь и прикрывая друг друга, перебежками двигались к вертолёту. Джерри завёл машину, скрежеща зубами, заставил себя ждать, не обращая внимания на впивающиеся в обшивку пули. Вот добежал и головой вперёд нырнул в салон Патрик Каллахан. Верзила Рич выпустил последнюю очередь, отбросил автомат, прыжком закинул в дверной проём своё мускулистое, тренированное тело.

– Уэйн! – в отчаянии заорал Джерри. – Уэйн!

Пуля догнала кузена на перебежке. Уэйн споткнулся, сунулся на колени. Рыча от натуги и боли, развернулся, выпустил в атакующих очередь. Запрокинулся и рухнул навзничь.

– Сволочи! – Джерри рванул штурвал, геликоптер взмыл в воздух и, набирая высоту, устремился на восток. Внизу и справа по ходу горел клан Риганов.

Его тоже, понял Джерри, намертво стиснув зубы. Правительству республики Терра пришёл конец.

Джерри приземлил геликоптер на территории последнего, замыкающего кочевья июня. Мужчины, все до единого, были мобилизованы и воевали сейчас в апреле. Канистры с автомобильным бензином таскали на борт злые, едва скрывающие неприязнь и гнев июнитки.

Джерри выпрыгнул из кабины, просеменил вдоль борта и заглянул в салон. Бланка дрожала, забившись в угол, упрятав лицо в ладони.

– Успокойте её, – бросил Джерри братьям. – Ещё не всё потеряно, у нас есть шанс.

– Что за шанс? – выдохнул, подавшись вперёд, Патрик Каллахан.

– Армия. Командующий убит, я займу его место. Ещё посмотрим, ещё поглядим, кто кого.

Час спустя геликоптер поднялся в воздух и, кашляя заправленными автомобильным бензином двигателями, потянул в апрель.

Глава 21

Космос и апрель. Снежана

За пять дней полёта Снежана узнала о мире, в котором живёт, больше, чем за всю свою жизнь. Мироустройство республики Терра оказалось не просто несправедливым. Оно было отвратительным, издевательским и кощунственным. Снежана даже не предполагала, насколько может разниться убогий варварский декабрьский быт с роскошным и праздным июльским.

Техника, которой был нашпигован корабль, изумила, поразила её. Папандреу без устали демонстрировал головизоры, электронные библиотеки и фильмотеки, компьютерные тренажёры и виртуальные реальности. Рассказывал, как живут люди на других планетах, показывал голографии и фильмы. Авто-, электро– и аэромобили, самолёты и геликоптеры, морские суда и подводные лодки. Катера и яхты. Искусственные спутники и космические корабли.

Сменялись заставки, мелькали кадры. Несущиеся на лыжах вниз по горному склону нарядно одетые парни. Девушки, нежащиеся в морском прибое. Роскошные рестораны с невиданными яствами. Дворцы, парки, магистрали. Дома: утопающие в садах двухэтажные виллы и достающие до облаков небоскрёбы. Дома, в которых живут люди. Живут, а не тащатся безостановочно по нескончаемому чудовищному кругу для того, чтобы выжить.

Особое внимание Снежаны привлёк заключённый в прозрачный стеклянный куб макет, который капитан называл планетарием. По центру куба неподвижно зависал ярко-оранжевый шар величиной с голову трирога. Другой шар, размером с картофелину, чёрный с белыми полосами и пронзённый по центру металлической спицей, медленно, едва заметно глазу плыл вокруг оранжевого. И третий, серебряный, совсем небольшой, с ноготь, вращался вокруг чёрного.

– Обрати внимание на ось Терры, – комментировал Папандреу. – Видишь, она наклонена под углом почти в сорок пять градусов к перпендикуляру орбиты.

Снежана кивала. Курс примитивной астрономии, преподанный Медведем, получил наглядную интерпретацию. Оборот Терры вокруг оси длился год, ровно столько же, сколько оборот вокруг Сола. А наклон оси определял смену времён года. В обращённой к Солу части сферы был день, и стояло лето, в теневой части – ночь и зима. Лето c зимой медленно смещались по сфере со скоростью вращения Терры. И с той же скоростью, подобно Уроборосу из древних легенд, полз по планете Великий Круг.

– Необыкновенные астрономические условия, – приглаживая усы, говорил капитан. – Можно сказать, уникальные.

По ночам они занимались любовью, и, просыпаясь по утрам, Снежана с горечью думала, что и в этом оказалась дикаркой.

– Миссионерская поза, – прокомментировал Христофор, едва отдышался после того, как они впервые стали близки. – Ты прекрасна, но прости меня, придётся кое-чему тебя научить.

Эта наука давалась с трудом. Снежана, считавшая себя до сих пор раскрепощённой и уверенной в себе женщиной, сгорала от стыда, когда новоявленный учитель со смешком прокручивал на встроенном в стену матовом экране откровенные фильмы. То, что было у неё раньше с Куртом и другими парнями до него, казалось сейчас Снежане чем-то чрезвычайно неумелым. Невежественным, скоропалительным, походным.

– Ничего, девочка, – успокаивал, прижимая Снежану к себе, Христофор. – Ты ни в чём не виновата. Я ведь тоже не предполагал, насколько у вас скверно. Понимаешь, ваша цивилизация не успела ещё полностью деградировать. За четыре-пять поколений геномы современных людей не адаптировались ещё к дикарскому миру. Во многом именно поэтому контраст между уровнем интеллекта жителей зимы и уровнем их невежества настолько чудовищен.

– Что же нам делать? – спрашивала Снежана обречённо. – Даже если удастся благодаря тебе выстоять…

Христофор ответил на этот вопрос лишь на пятые сутки, когда вышли на орбиту, выполнили виток и навигатор доложил о готовности к посадке.

– Присядь, – попросил он, кивнув на кресло за столом в кают-компании. – У нас есть ещё около часа, потом, возможно, на разговоры не останется времени. Я далёк от того, чтобы предписывать людям, как им жить. И я – не один из вас. По правде говоря, вмешиваться в то, что у вас происходит, у меня нет никакого права. Я и не стану. Хочу лишь сказать вот что: вашим миром, так же, как любым другим, правят деньги. Только они дают человеку возможность жить достойно и распоряжаться собой. Я пошёл на риск ради денег. Возможно, это дорого мне обойдётся. Если не хватит двигательного топлива, я буду вынужден заплатить огромную сумму за спасательную операцию в космосе. Но я хочу, чтобы ты знала: будь дело только в деньгах, я рисковать бы не стал.

Снежана, потупившись, молчала. Потом подняла взгляд.

– Спасибо, Хрис, – сказала она проникновенно. – Ты пошёл на это ради справедливости, я знаю. Даже если сейчас уже слишком поздно и людей зимы подавили и утопили в крови, я благодарна тебе и буду благодарна, сколько ещё проживу.

Христофор Папандреу досадливо махнул рукой.

– Не выдавай желаемое за действительное, – пренебрежительно бросил он. – Я – старый циник, справедливость и сострадание не пустые звуки для меня, но я не стал бы рисковать ради них своей шкурой и состоянием. Так вот: я сделал это в первую очередь ради тебя и лишь потом уже из-за денег. И как бы ни сложилось, я предлагаю тебе улететь со мной. Нет, это не матримониальное предложение, я не собираюсь ни на ком жениться. Но я заберу тебя. Поживёшь со мной, без особой роскоши, но пристойно, денег у меня хватит с лихвой. Отдохнёшь, в конце концов, и увидишь мир. Не ваш, заскорузлый и убогий, а великий мир, галактический. Через год, если захочешь, я верну тебя обратно.

Снежана закрыла руками лицо.

– Ты хочешь сказать, – прошептала она сквозь сомкнувшиеся на губах ладони, – что взял меня с собой не просто как игрушку для постели, а…

Христофор поднялся, привычным жестом пригладил усы.

– Давай вернёмся к этому вопросу через год, – предложил он. – А пока что дай мне слово. Что бы ни случилось, как бы ни сложились обстоятельства, следующий год ты проведёшь со мной, а не останешься там умирать ради принципов этой твоей справедливости. В конце концов, можешь считать, что жертвуешь ею, отдавая мне долг.

Снежана отняла ладони от лица, посмотрела на капитана в упор.

– Я согласна, – выдохнула она. – Спасибо тебе за всё.

Едва смолк рёв посадочных двигателей, Снежана выбралась из противоперегрузочного кресла и бросилась к иллюминатору.

– Ну-ну, полегче, – проворчал за спиной капитан Папандреу. – Часа полтора ещё подождём. Пыль, – пояснил он. – Не видно ни черта, кто там за бортом: твои или чужие.

Снежана обратила к нему искажённое нетерпением напополам со страхом лицо.

– Если чужие, – срывающимся голосом проговорила она, – если все погибли, я…

Она осеклась. Если все погибли, она останется жить и улетит в другие миры, она дала капитану слово.

– Не переживай. – Папандреу приблизился, обнял Снежану за плечи, на секунду крепко прижал к себе, потом отпустил. – Если даже вы проиграли войну, наверняка остались пленные, их можно будет обменять. Без внешней торговли ваш мир не просуществует и года, я выставлю ультиматум.

– Спасибо тебе.

– Скоро слово «спасибо» станет превалирующим в твоём лексиконе, – добродушно подначил Папандреу. – Ладно, побудь пока тут, мне надо отдать кое-какие распоряжения. Справишься?

Снежана кивнула и вновь прильнула к иллюминатору.

«Ну, давай же! – подгоняла она упорно не желающую рассеиваться пыль. – Быстрее, прошу, умоляю, быстрее же!»

Минуты растянулись и текли медленно, словно глумились над ней. От напряжения на глазах непроизвольно выступили слёзы, Снежана сердито смахивала их тыльной стороной ладони. Ей казалось, что взглядом она тщится пронзить, разрезать, растолкать равнодушную взвесь. Время едва ползло крапчатой черепахой, что водятся в прибрежных заводях, но, наконец, в пыли образовались просветы, и сквозь один из них удалось разглядеть размахивающую белёсым полотнищем фигуру. Снежана едва не взвыла, когда просвет затянуло и фигура исчезла. Затем она появилась вновь, на этот раз в какой-то сотне метров от корабля.

– Медведь, – ахнула Снежана. – Медведь!

Она сорвалась с места и помчалась по корабельному коридору к лифту. Счастье, чистое, незамутнённое счастье захлестнуло Снежану, заполонило, ей казалось, что она только что родилась заново.

Кабина лифта медленно ползла вниз, к трюму.

– Скорее, ну скорее же! – колотила Снежана кулаком в дверь. – Ну же!

Лифт остановился, дверь поползла в сторону. Снежана выскочила, угодив прямо в объятия к Папандреу.

– Наши, – выдохнула она. – Там наши, Хрис.

– А ну, успокойся, – резко осадил капитан. – Вижу, что ваши. Ещё ничего не закончено. Хотел бы я знать, умеет ли кто-нибудь из вас обращаться с артиллерией. Думаю, что нет, да и откуда. Прежде чем разгружать миномёты, необходимо провести инструктаж, а то друг друга перестреляете. Сейчас раздраим шлюз – изволь распорядиться, чтобы собрали офицеров. Чёрт, у вас же нет офицеров. Чтобы собрали артиллеристов, мои люди покажут, с какой стороны у пушек дуло. Да, и ещё – пускай отберут пятьдесят человек лазерщиков. И не самых храбрых, а самых хладнокровных и расчётливых, понятно?

Снежана заставила себя отбросить эмоции и мобилизоваться. Христофор прав: ещё ничего не закончилось, да и как закончится, неизвестно.

– Пойдём, – бросил капитан. – Трап уже спустили. Погрузку с разгрузкой будем проводить одновременно. И – в как можно более сжатые сроки. Задерживаться здесь надолго не входит в мои планы.

Гружённые пушниной сани и волокуши непрерывной вереницей подкатывали к грузовому шлюзу. Шкуры никто не считал – люди зимы отдавали всё, что у них было. Одновременно по спущенным из смежного шлюза аппарелям вниз скользили ящики с оружием и боеприпасами. На опушке окружающего космодром леса два бортинженера с «Галактико» руководили сборкой артиллерии. Ручное оружие распределялось на месте: бойцы из декабря, января и февраля в три шеренги текли мимо раздаточного пункта. Вооружались, рассовывали по карманам автоматные и винтовочные магазины, опоясывались пулемётными лентами и спешили на позиции, уступая место следующим.

Снежана, стоя в полусотне метров от разгрузочного шлюза, вполуха слушала азартно излагающего новости Медведя. Она прощалась. Мысленно расставалась с привычным с детства укладом, с зимними заботами, с людьми, которых знала и которые знали её. С оранжевым Солом и с серебряным Нце. С Великим Кругом, с войной, со всем.

– Разведка утром привела языка, – рассказывал между тем Медведь. – У них убит главнокомандующий, какой-то Уотершор с июля. Видимо, поэтому сегодня на восточном фронте не атаковали. Якобы в спину убит, исподтишка. Значит, не всё гладко у возлюбленных детей божьих, – Медведь подмигнул. – А скоро им станет совсем жарко. Надеюсь, уже завтра…

Снежана рассеянно кивала, радость и счастье, переполнявшие её всего пару часов назад, ушли, сменившись усталостью и отчуждением. Она чувствовала, что уже не часть этого мира, что Медведь делится с ней новостями и планами лишь по привычке, что ещё сутки или даже меньше, и она покинет Терру, ускользнёт с неё, удерёт. И неизвестно, захочет ли когда-нибудь вернуться.

– По словам того же языка, – почёсывая бороду, говорил Медведь, – у них там, ко всему, началось дезертирство. Какой-то апрельский сержант с кошачьей фамилией едва не поднял мятеж и в результате свинтил с позиций вместе с кочевьем так, что и след простыл.

Поток гружённых шкурами саней и волокуш пошёл на убыль, затем и вовсе иссяк. Лязгнув напоследок створками, затянулся погрузочный шлюз. Капитан Папандреу, деловитый и озабоченный, подошёл и взял Снежану под локоть.

– Дело идёт к концу, – сказал он Медведю. – Товара вы поставили с лихвой, и я теперь ваш должник. Следующий транспорт придёт к вам через три месяца или, возможно, чуть позже, с учётом того, что мы тут задержались. Я готов принять заказ на очередную поставку.

– Заказ… – Медведь явственно растерялся. – Я не вполне в курсе, что именно мы можем заказать.

– А всё, – с напускной небрежностью ответил капитан. – Всё, что пожелаете в пределах стоимости товара. – Папандреу выудил из планшета пачку сброшюрованных бумажных листов. – Возьмите, это реестр, его мы использовали при торговле с июлем. Разумеется, вам понадобятся другие товары, но об ассортименте и общем уровне цен вы судить сможете. А пока что давайте договоримся так – новый товар я поставлю по своему усмотрению, тем более, – капитан улыбнулся и кивнул на Снежану, – у меня будет отличный консультант. А к следующему обмену уже будем говорить предметно.

– Спасибо. – Медведь пожал Христофору руку. – Мы позаботимся о том, чтобы к следующему вашему визиту товар был в наличии. Если, конечно, – Медведь помрачнел, – нам хватит сил выиграть войну. Вы полагаете, с вашим оружием мы сумеем победить?

Папандреу протестующе вскинул ладони.

– Как официальное лицо о войне я говорить не стану, – сказал он. – Неофициально, и, пожалуйста, не ссылайтесь на меня в дальнейшем – уверен, что да. Вы вряд ли представляете себе, на что способен лазерный разрядник, когда у противной стороны подобного вооружения нет. Вы отобрали лазерщиков? Лучше я покажу им, как с этими штуковинами управляться, хотя они и достаточно просты в обращении. Да, кстати, учтите: разрядники питаются от батарей, а они не вечны. Оборудования для подзарядки у вас нет, поэтому обращайтесь, по возможности, экономно. Итак, где лазерщики?

Медведь обернулся к лесной опушке и махнул рукой.

– Лазерщики готовы, – сказал он отчего-то смущённым голосом. – Сейчас будут здесь. Снежанка, тут такое дело, – Медведь потупился, – в общем, как бы тебе это сказать… Пока тебя не было, понимаешь…

Снежана не дослушала. От лесной опушки к кораблю через поле двигалась группа людей. И крайний на правом фланге, со свёртком под мышкой, выряженный в небесного цвета полушубок, походил на… Снежана вгляделась, сморгнула, протёрла глаза и вгляделась вновь.

– Вернулись, – бормотал Медведь. – Втроём, аккурат в тот же день, как ты… На несколько часов всего разминулись. Они там зимовали, потом сколотили лодку и пустились в океан. Так вышло, кто же мог знать.

Снежана почувствовала, будто кто-то умелый ухватил её за сердце и принялся с циничной усмешкой выворачивать его из груди. Застыв, она обречённо и не отводя глаз смотрела, как быстрым, решительным шагом к ней приближается Курт. Живой Курт, которого она похоронила и променяла на другого. Небывалой расцветки голубой с чёрными пятнами полушубок был распахнут у него на груди, губы сжаты, смоляные чёрные волосы падали на лоб, доставая до широких, вразлёт бровей.

Курт остановился в пяти шагах, с минуту они молча смотрели друг на друга. Недвижим, молчал уставившийся в землю Медведь, и лишь Христофор Папандреу озабоченно переводил глаза с Курта на Снежану и в недоумении оглаживал усы.

– Ты кто? – обратился капитан, наконец, к Курту. – Что за игра в молчанку, на самом-то деле?

Курт не ответил. Он развязал свёрток, который держал под мышкой. Нарядная, иссиня-чёрная с золотыми подпалинами девичья шубка скользнула ему в ладони.

– Это тебе, – сказал Курт, шагнул вперёд и протянул шубку Снежане. – Привёз в подарок.

Снежана не стронулась с места. Она едва стояла на ногах и, не поддерживай её Христофор Папандреу под локоть, наверняка упала бы. Было тоскливо, и жутко, и чёрная беспросветная хмарь поднималась внутри и марала зашедшееся болью сердце.

Курт разжал ладони, шубка выпала у него из рук, растянулась на земле, кокетливо подмигивая золотыми подпалинами. Снежана сглотнула, она хотела кричать, голосить и молить о прощении, но слова не шли с языка, лишь спазмом терзали горло. Слёзы набухли в глазах, сорвались и покатились по щекам. Снежана плакала – впервые за многие годы, впервые с тех пор, как была ребёнком.

Курт больше не сказал ни слова. Повернулся и зашагал прочь – туда, где корабельный старшина распаковывал питающие разрядники батареи.

– Кто это? – повторил вопрос Христофор. – Ты почему плачешь?

Отчаянным усилием воли Снежана взяла себя в руки. Глубоко вздохнула, утёрла с глаз слёзы.

– Его зовут Курт, он мой муж, – глухо ответила она.

– Что?! – опешил Христофор. – Ты что же, соврала мне? Ты говорила, что вдова!

– Она говорила правду, – помог Медведь. – Мы все думали, что он погиб. Оттуда, куда он ходил, никто раньше не возвращался.

– Моё слово остаётся в силе, – едва слышно проговорила Снежана. – Я хотела бы подняться на борт, мне надо прилечь.

– Да-да, конечно, – рассеянно ответил Папандреу. – Разумеется.

Он внезапно сорвался с места и побежал вслед за Куртом.

– Постой! – крикнул капитан и, догнав, ухватил октябрита за плечо. – Где ты взял этот мех? И тот, что на тебе?

Курт вырвался и зашагал дальше.

– Да постой же! – закричал ему в спину Папандреу. – Что за дикарство путать личные дела с коммерцией?

Курт остановился, смерил Христофора неприязненным взглядом.

– Что тебе от меня нужно? – спросил он спокойно.

– Мех. Тот, чёрный с золотом, и тот, что на тебе. Плачу тройную цену за шкуры этих зверей. Ты понял? Тройную цену за каждую!

Курт пожал плечами, повернулся спиной и двинулся дальше.

– Плачу пятикрат! – вслед ему выкрикнул Папандреу. – Ты что, не понимаешь? Это коммерческое предложение, мы сделаем на нём миллионы. Ты можешь поставить хотя бы сотню таких шкур? Хотя бы полсотни, для презентации? Что молчишь?

Курт остановился. Секунду-другую постоял к капитану спиной. Затем обернулся, в три широких шага покрыл разделяющее их расстояние и ухватил Папандреу за грудки.

– А женщину отдашь? – выдохнул он Христофору в лицо. – Если добуду тебе эти шкуры, отдашь женщину? Ну?!

Капитан рванулся и высвободился из захвата. Алчность захлестнула его, вскружила голову. Зазвенели и заплясали перед глазами миллионы в золотых слитках.

– Отдам, – прошептал он. – Если она пойдёт с тобой, забирай.

Октябрит усмехнулся, затем презрительно сплюнул на землю.

– Оставь себе, – издевательски сказал он. – Что за дикарство путать личные дела с коммерцией.

Отвернулся и размашисто зашагал прочь.

Ровно в полночь грузовоз компании «Галактико» оторвался от поверхности Терры и устремился в небо. Через час он вышел на орбиту, и Папандреу дал команду навигаторам считать курс к ближайшей межзвёздной заправочной станции. Снежана, обхватив руками голову, безотрывно глядела в иллюминатор. Там, внизу, осталась её прежняя жизнь и всё, что когда-то ей было дорого.

Тусклые и равнодушные, беззвучно переговаривались в пространстве звёзды. Подобно надкушенному апельсину, выглядывал из-за Терры Сол. Сияли заставками компьютерные мониторы. А ещё готовились к решающей атаке люди зимы. Только этого Снежане было уже не видно.

Глава 22

Апрель. Джерри

Сухопарый морщинистый полковник Шоу запахнул полог штабной палатки и уселся напротив Джерри на походный раскладной стул. Знакомы они были шапочно, встречались несколько раз, когда Шоу приезжал в июль с докладами к Гэри Уотершору. По словам Уотершора, был полковник человеком знающим, исполнительным и надёжным.

– У нас очень мало времени, – пристально глядя собеседнику в глаза, сказал Джерри. – С войной необходимо покончить, и не когда-нибудь, а в ближайшие дни. Прошу поверить на слово: если нам не удастся уничтожить противника прямо сейчас, то может статься, что противник уничтожит нас.

«Вот я и докатился», – с горечью думал Джерри в ожидании ответа. Война, которой он всеми силами пытался избежать. Строил планы, чтобы ей воспрепятствовать, рисковал ради этого жизнью. А теперь обстоятельства сложились так, что против жизней людей зимы на карте стоят уже не экономические выгоды, не жизненный уровень правящей верхушки, а само существование республики. И его, Джерри Каллахана, существование в том числе.

Если удастся сломить сопротивление зимников, сохранить под своим началом армию, пускай остатки армии, и взять июль с августом в клещи. Вот тогда… Джерри стиснул кулаки, пытаясь подавить мешающие здраво рассуждать ярость и ненависть. Свалить Ловкача, расстрелять этого гада на пару с сопляком Доу. Набрать новое правительство, под своим, на этот раз единоличным, руководством. Плевать на кровь, на смерти, плевать на всё, другого выхода у него попросту нет.

Полковник Шоу щелчком стряхнул сосновую иголку, прилепившуюся к мундиру.

– Сэр, – откашлявшись, сказал он. – Обстановка в войсках оставляет желать лучшего. Солдаты недовольны и ропщут, им обещали блицкриг, а война затянулась, и мы понесли большие потери. Убийство командующего подлило масла в огонь, на позициях в открытую говорят о предательстве.

– Как был убит командующий?

– Расстрелян группой неизвестных, когда проводил инспекцию тылового обоза. Вместе со свитой, не уцелел никто. Убийцы с места преступления скрылись. Я теряюсь в догадках, сэр. Зимники не могли обойти нас с тыла, все пути перекрыты. Я не знаю, кто были эти люди.

«Зато я знаю, – с ожесточением подумал Джерри. – Ничего, доберёмся и до них. Я отомщу – расстрел, пожалуй, слишком гуманная казнь, я прикажу мерзавцев повесить». Сейчас покойный Гэри Уотершор, личный, персональный враг и человек, которого Джерри опасался и ненавидел всю жизнь, казался ему чуть ли не лучшим другом. Другом, за смерть которого следует мстить.

– Господин полковник, – придав голосу торжественности, произнёс Джерри, – прикажите объявить по войскам: каждый рядовой после победы получит награду в размере годового содержания. Каждый офицер – в размере двухгодичного. Семьи погибших также будут вознаграждены. Телефонируйте то же самое на западный фронт. Что касается вас лично… – Джерри сделал паузу.

Полковник Шоу вскочил, застыл, вытянув руки по швам. «Сумею ли я сдержать слово? – подумал Джерри. – Должен суметь. Выпотрошу кочевья, разорю августовские арсеналы и склады, к чертям разгоню академию и подъедающихся вокруг неё бездельников, но с солдатами рассчитаюсь».

– Что до вас лично, – повторил Джерри, – я сделаю вас вторым человеком в республике после меня и позволю создать собственный клан. Вас устроит?

Полковник Шоу щёлкнул каблуками:

– Так точно, сэр!

– Атака должна быть тотальной, обоими фронтами, одновременно. Боеприпасы и людей не жалеть! Сколько времени вам потребуется на подготовку?

Полковник вновь откашлялся:

– Трое суток, сэр. Но я постараюсь уложиться в два дня.

– Хорошо. – Джерри поднялся и протянул полковнику руку: – Приступайте!

Покинув штабную палатку, он с минуту постоял, поглядел, сощурившись, на зависший над юге Сол. В апреле Джерри не был ни разу в жизни. Подмораживало, он плотнее укутался в одолженную у полковника ватную куртку. Вдохнул полной грудью. Пахло смолой, и хвоей, и тяжёлым лагерным духом. Гортанно и резко перекликались на позициях часовые, и прокуковала невидимая в ветвях птица, которая, по принятому в зиме суеверию, отсчитывает человеку оставшийся срок.

Джерри ещё немного подождал, но птица молчала. «Суеверий мне только недоставало», – сердито подумал он. Махнул рукой и в сопровождении дюжины автоматчиков, выделенных полковником для охраны, по лесной тропе двинулся в тыл, к вертолёту.

Братья Патрик и Рич Каллаханы дежурили у входа в поставленный по приказу того же полковника походный шатёр. Они дружно поднялись Джерри навстречу, вытянулись по-военному. У верзилы Рича в глазах легко читалась тоска – у него, в отличие от холостого Патрика, в июле осталась семья.

– Всё будет в порядке, – утешительно сказал Джерри. – Женщины с детьми успели уйти. Мы вернёмся с победой и возродим клан.

Сам он не сильно верил сказанному. С этих мерзавцев станется женщин расстрелять. Гады, сволочи, бранился про себя Джерри. Внезапно он вспомнил, как сутки назад едва не отдал приказ расстрелять семью Бреме. Это другое дело, сказал он себе. Бреме – убийца, уничтожить его приплод было бы акцией разумной. На секунду он замер, прислушиваясь к голосу совести. Совесть молчала.

Джерри откинул полог и, пригнувшись, проник в шатёр. Бланка, скрестив ноги, сидела на брошенной на земляной пол плетёнке. При виде Джерри она вздрогнула, вскочила на ноги и бросилась к нему:

– Что с нами будет, милый?

Джерри отстранил девушку и пробормотал в ответ что-то невразумительное. Он раскаивался, что взял её с собой. Ему сейчас не до Бланки, и неизвестно ещё, захочет ли он видеть её рядом, когда всё закончится. При условии, что закончится хорошо.

– Я больше не нужна тебе, милый? Ты хочешь избавиться от меня?

На секунду Каллаханом овладела нежность. Он шагнул к Бланке, привлёк её к себе, вдохнул её запах. Она задрожала в его руках, прижалась лицом к груди.

Внезапно нежность ушла, сменившись брезгливостью. Бланку под Джерри подложил Ловкач. А до него подложил под Ригана, нет никаких оснований верить ей, что с Риганом ничего не было. Джерри затошнило, едва он представил Бланку с Риганом в постели.

– Не говори глупостей, – сказал он вслух и отстранил девушку. – Извини, мне попросту сейчас ни до чего.

Бланка безвольно опустилась на раскладную кровать и беззвучно заплакала. Джерри, скрестив на груди руки, смотрел на неё. Нежности и жалости в нём больше не было. И брезгливости не было – вместо неё накатило вдруг отвращение. Он оказался настолько глуп, что позволил этой смазливой кукле занять в своей жизни важное место. И поплатился за это. Ловкач, мерзавец Ловкач знал каждый его шаг, знал, что Джерри думает, что говорит, расслабившись с ней в постели.

– Мне некуда идти, – сказала Бланка со всхлипом. – Я даже не знаю, живы ли мои родители. Не прогоняй меня.

Теперь вместо брезгливости и отвращения на Джерри накатила злость. Её родители! Ради неё он отослал десять человек в сентябрь спасать этих никчемных, никому не нужных людей. И тем подставил клан: окажись люди на месте, неизвестно ещё, чем бы закончилась атака. И Уэйн, возможно, остался бы жив. И…

– «Твои родители», – ожесточённо повторил Джерри. – Будь проклят тот день, когда я решил связаться с тобой.

Он выскочил из шатра. Злость кипела в нём, бурлила, рвалась наружу. Патрик и Рич привычно поднялись на ноги.

– Вам нравится эта сучка? – громко, так, чтобы было слышно в шатре, выпалил Джерри. – Можете пойти и поиметь её, если хотите.

Братья ошеломлённо переглянулись.

– М-мы, – запинаясь, ответил за обоих верзила Рич, – м-мы н-не станем этого делать.

– Как угодно.

Джерри пожал плечами и, заложив руки за спину, двинулся к вертолёту. Осмотрел его, проверил уровень топлива в баках. Остался доволен результатами, протёр руки ветошью. В этот момент небо на западе вдруг вспыхнуло и окрасилось жёлтым. Полминуты спустя пришёл глухой, ослабленный расстоянием звук. Джерри застонал вслух. Всё рушилось: грузовоз «Галактико» вернулся с оружием. На мгновение Джерри охватила паника, он метнулся к вертолётной кабине, чтобы удрать отсюда, куда угодно, к чертям. Распахнул дверцу, замер. Тряхнул головой, отгоняя оцепенение, и взял себя в руки. Грузовоз стартовал пять дней назад. Несмотря на полное невежество в космических перелётах, Джерри полагал, что добыть и доставить оружие за столь короткий период времени невозможно. Не в открытом космосе же его добывают, это оружие.

Однако приземлился грузовоз явно с некой целью. Что за цель, приходилось только гадать, но ничего хорошего этот повторный визит явно не сулил. Надо было действовать, и действовать безотлагательно.

– Начинайте немедленно! – жёстко потребовал Джерри.

Полковник Шоу побледнел.

– Сэр, это невозможно, ещё ничего не готово, – неуверенно сказал он. – Для тотальной атаки потребуется передислокация войск и орудий. Необходимо также разработать план, мы в штабе сейчас занимаемся именно этим.

Джерри заскрипел зубами с отчаяния, выругался вслух:

– Когда, самое раннее, вы можете начать атаку?

Полковник помедлил:

– Не раньше завтрашнего утра, сэр. Только позвольте сказать: это неразумно, мы не готовы, потери будут значительными. Возможно, даже огромными.

Джерри подобрался, расправил плечи.

– Потерями придётся пренебречь, – бросил он. – Иначе может случиться, что мы потеряем всё. Завтра с восходом Нце мы атакуем. Вам понятно? Выполняйте!

За час до атаки Джерри стоял у входа в штабную палатку и нетерпеливо наблюдал за приготовлениями и лагерной суетой. Полковник Шоу, посеревший от усталости, с набухшими под глазами мешками, отдавал последние распоряжения офицерам.

– Разведка донесла, – приблизившись к Джерри и угрюмо козырнув, доложил Шоу, – что на вражеских позициях всю ночь наблюдалась повышенная активность. Видимо, им известно об атаке, сэр. На правом фланге они вечером сделали вылазку, после неё мы недосчитались двух рядовых, очевидно, их увели в плен.

– Что ж, – Джерри кинул взгляд на часы, – значит, мы ничего не можем с этим поделать. Через пятьдесят минут…

Он не договорил: далеко за спиной внезапно раздался грохот разрыва, а в следующую секунду разрывы пошли один за другим – слева, справа, по фронту.

– Они готовят контратаку, сэр! – закричал полковник. – Это артобстрел! Откуда у них орудия, сэр?!

Джерри не ответил. Уняв охвативший было его страх, Джерри прислушивался к звукам разрывов.

– Они, кажется, стреляют не слишком прицельно, – проорал он в ухо полковнику. – Я думаю, среди них нет хороших артиллеристов.

В противовес его словам неподалёку разорвалась мина. Джерри вслед за полковником плашмя бросился на землю. Вскочил, канонада неожиданно смолкла.

Минуту спустя от передовой прибежал задыхающийся офицер.

– Они наступают, сэр! – выпалил офицер, козырнув. – Идут в атаку цепями, в полный рост.

Полковник Шоу усмехнулся.

– Подпустить ближе, – рявкнул он, – и подавить пулемётным огнём!

– Есть, сэр!

Офицер развернулся и помчался обратно к передовой. Он не успел ещё скрыться за стволами деревьев, когда впереди вдруг утробно ахнуло, будто простонала земля. Секунду спустя оттуда взметнулся в небо столб огня и раздался рваный оглушительный треск. А ещё через секунду запылало и затрещало со всех сторон.

Джерри в ужасе шарахнулся в сторону. Матово-белая ослепительная нить взвилась в небо, на мгновение замерла и обрушилась вниз. Вновь ахнула, застонала земля, лес вскипел и разорвался, разлетелся в стороны, будто в нём прорубили коридор ударом огненного топора.

– Бежи-и-и-им! – вонзился Джерри в уши истошный, пронзительный крик.

Застыв, будто парализованный, Каллахан бессильно смотрел, как, бросая на ходу оружие и амуницию, проносятся мимо него солдаты с перекошенными от ужаса лицами. За их спинами валились с треском деревья и пылала, огнём исходила земля.

Полковник Шоу, не отрывая от Джерри взгляда, попятился. Затем обернулся и по-стариковски затрусил вслед за уцелевшими.

Каллахан оттолкнулся от земли и, надрывая жилы, пустился в бег по направлению к вертолёту. Он больше ни о чём не думал, ни на что не надеялся: он старался лишь унести ноги.

Сотней ярдов левее вспышка поглотила полковника Шоу, пережжённые пополам сосновые стволы рухнули и похоронили под собой его тело.

Джерри споткнулся, не устоял на ногах, с маху приложился подбородком о землю. Подавил боль, сгруппировался, вскочил на ноги и помчался, понёсся прочь, вкладывая в бег всё, что в нём было. Вспышку сзади он не увидел, лишь полетел на землю лицом вперёд, когда нестерпимым жаром обожгло спину. Заорал от страшной, чудовищной боли и секунд пять ещё, извиваясь, пытался ползти. А потом мир взорвался в болевой вспышке и враз померк.

Глава 23

Июль. Ловкач

Едва стихла стрельба, у Ловкача не выдержали нервы. Он выбрался из припаркованного на съезде с Ремня автомобиля и в нетерпении зашагал вдоль обочины. Трое телохранителей, выскочив из машины вслед за ним, прикрыли от возможных неожиданностей. Ловкача била нервная дрожь: от успеха операции зависело всё. Всё, что случится с ним в дальнейшем.

В полутора милях восточнее над верхушками деревьев вились, тянулись к небу клубы дыма. Ловкач, меряя дорогу шагами, не сводил с них взгляда. Телохранители неотступно следовали за ним. Время едва текло, и долгих полчаса прошло, прежде чем перед Ловкачом притормозил примчавшийся с востока джип.

– Дело сделано, босс, – отдуваясь, доложил выбравшийся из джипа Роберто Очоа по кличке Наваха. – Риганы готовы, никто не ушёл.

– А Каллаханы?

– Там небольшая проблема, босс.

Ловкач почувствовал, что готов задушить тянущего резину подручного.

– Что за проблема, друг мой? – небрежно спросил он и благожелательно улыбнулся. – Будь так любезен изложить в подробностях, голубчик.

– Четверо или пятеро скрылись, босс. Улетели на вертолёте, ребята не смогли их достать. Боюсь, что среди них глава клана.

На этот раз Ловкач не сдержался и в сердцах рубанул ребром правой ладони по тыльной стороне левой:

– Ты уверен, друг мой?

– Боюсь, что уверен, – понурился Наваха. – Среди убитых его нет, а по донесениям наблюдателей, с территории клана он не отлучался. Я вот что думаю, босс: кто-то предупредил их незадолго до атаки. Они успели оказать отпор, мы потеряли восьмерых. Тогда как с Риганами дело прошло чисто.

Ловкач задумчиво покивал. Бегство Каллахана ставило весь план на грань катастрофы. Он наверняка скоро будет в апреле и возглавит армию. Покончит с войной и повернёт штыки в другую сторону. Сюда повернёт, на июль.

Волевым усилием Ловкач заставил себя не думать о Каллахане. Время поразмыслить, как Каллахана устранить, у него будет, а сейчас следует разобраться с текущей ситуацией.

– Что ж, поедем, посмотрим на вашу работу, – сказал он Навахе.

Минут пять Ловкач, морщась от гари, бродил по окраине оставшегося от клана Риганов пепелища. Удовлетворённо кивнул и велел везти к Каллаханам.

В отличие от ригановских шатров, сборные бунгало и домики здесь почти не пострадали. Однако не успел Ловкач этому порадоваться, как неприятности стали рушиться на его голову одна за другой.

– Сентябритка исчезла, – виновато разведя руками, доложил Наваха.

– Это не беда, – успокоил Ловкач. – Она сейчас в гостях у нашего друга мистера Доу.

– Извините, босс, но её там нет. Господин Доу только что присылал справляться о ней. Думаю, что сентябритку успели забрать в вертолёт.

В следующие полчаса выяснилось, что, вдобавок к имеющимся проблемам, клан Самуэльсонов снялся с места и сейчас улепётывает в июнь. Кроме того, женщины и дети клана Каллаханов исчезли и, вероятно, присоединились к Самуэльсонам. В довершение всего, люди Ловкача занялись мародёрством, стрелки из клана Доу попытались им воспрепятствовать, и в результате образовалось по четыре трупа с обеих сторон. С учётом потери связи с пробирающейся из апреля в лето группой Дылды неприятностей оказалось выше головы.

Последняя из них произошла, когда вымотавшийся Ловкач собрался хоть немного поспать и уже было направился к осиротевшему дому Джерри Каллахана.

– В здоровенном четырехосном фургоне, – доложил Наваха. – Женщина по имени Мария Бреме и двое детей. Были заперты снаружи и бежать не смогли. Эта Мария утверждает, что они из октября, и их вместе с мужем захватили по дороге в август. Каллахан приказал расстрелять всю семью, но потом раздумал.

– Где сейчас её муж? – побледнев, осведомился Ловкач.

– Она не знает, босс. Отменив расстрел, Каллахан отправил его куда-то.

Ловкач сложил в уме фрагменты нехитрой мозаики. Струйка пота родилась в затылке и, холодком обжигая кожу, протекла по спине. С минуту Ловкач напряжённо думал.

– Ты вот что, голубчик, – сказал он, наконец. – Распорядись, чтобы эти милые люди не отходили от меня ни на шаг.

– Какие «люди»? – удивился Наваха.

У Ловкача впервые за много лет отказали нервы.

– Баба и оба щенка! – сорвался он в крик. – Неотлучно при мне! Так, чтобы пристрелить меня, не задев при этом одного из них, не рискнул ни один снайпер. Понятно тебе?

– Понятно, босс, – пролепетал ошеломлённый помощник. – Сделаем, босс.

Пробудившись на следующее утро, Ловкач собрался на прогулку. Галантно ведя под локоть жену Мартина Бреме и то и дело поглаживая по волосам детишек, выбрался на Ремень.

До полудня он, не забывая отпускать даме комплименты и болтая с ней ни о чём, расхаживал по дороге. Фразы Ловкач выговаривал механически, нимало не заботясь о содержании. На самом же деле он думал, один за другим перебирая варианты и комбинации.

Каллахана необходимо устранить. Однако сделать это будет непросто. В отличие от покойного Уотершора, тот знает, что за ним будет вестись охота. И одновременно наверняка попытается устранить его, Ловкача. Собственно, уже попытался.

– Замечательно, просто чудесно, фрау Бреме, – пробормотал Ловкач. – Довольно жарко, не правда ли? Ваш супруг – прекрасный человек, необыкновенный, я о нём, с позволения сказать, изрядно наслышан.

«Пойдём дальше. – Ловкач улыбнулся тощей, с косичками девочке-подростку. – Доу. В образовавшейся ситуации мальчишка ему не помощник. Его распоряжения против распоряжений Каллахана. Но командует армией тот, так что указы Доу ни гроша не стоят. Значит, с мальчишкой придётся обойтись жёстко. В игре сейчас двое – он, Ловкач, и Каллахан, все остальные – пешки».

К полудню Ловкач закончил прогулку и вернулся в пластиковый дом, унаследованный от Джерри. Наскоро перекусив, вновь погрузился в раздумья. Их прервал осторожный стук в дверь.

– К вам какой-то оборванец, босс, – доложил с порога Наваха. – Говорит, что из октября и что у него до вас дело.

– Я даже знаю какое, – пробормотал себе под нос Ловкач. – Проси, – велел он, повысив голос. – И умоляю, голубчик, проследи, чтобы с этим, с позволения сказать, оборванцем обращались со всем возможным почтением.

– Присаживайтесь, друг мой, – Ловкач любезно улыбнулся гостю. – Я, признаться, ждал вас.

– Благодарю, – коротко поклонился тот и остался стоять.

Ловкач окинул визитёра беглым взглядом. Худощавая тренированная фигура, грубое, словно рубленое, лицо, холодный и жёсткий взгляд, будто октябрит целится. Осмотром Ловкач остался доволен.

– Давайте, я угадаю, с какой целью вы очутились в июле, – вновь любезно улыбнулся он. – Вы собирались меня, так сказать, убить, не так ли?

Железный Мартин сглотнул слюну.

– Вы правы, – спокойно ответил он. – Прошу меня расстрелять.

– Ну что вы, – негодующе замахал руками Ловкач. – За что вас расстреливать? Я, с вашего позволения, продолжу. Вас наверняка отконвоировали в август, это было вчера. За сутки вы успели совершить приличный маршрут и оказаться здесь.

– Мне пришлось изъять автомобиль, – признался гость. – Водитель, к счастью, не пострадал.

– Вы умеете водить автомобиль? – удивлённо заломил бровь Ловкач.

– Вчера ещё не умел. Но я быстро учусь.

– Что ж, отлично. Вы действительно незаурядный человек. Да, должен сказать, что ваша семья вне опасности. Обязательства, данные вами накануне господину Каллахану, я аннулирую.

– Я не выполнил своих обязательств перед вами, – выдержав паузу, ответил Бреме. – Солдат командира не меняет. А я… Меня вынудили сменить. На вашем месте я бы меня расстрелял.

Ловкач поднялся.

– Вот что, голубчик, – сказал он. – Довольно благородства. Мне необходимы такие люди, как вы. Что скажете насчёт должности начальника моей личной охраны?

Железный Мартин не изменился в лице:

– Почту за честь, сэр.

– Не сомневался в тебе, друг мой, – перешёл на «ты» Ловкач. – Тогда вот тебе первое поручение. Возьмёшь, с позволения сказать, десяток моих мальчиков и прямо сейчас отправишься с ними в июнь. Догонишь господина Самуэльсона и попросишь его, так сказать, меня навестить.

– Как вас отрекомендовать? – невозмутимо осведомился новоиспечённый начальник личной охраны.

Ловкач пару мгновений раздумывал:

– А скажи так, голубчик: сэр Энрике просит почтить его вниманием. Очень просит.

Железный Мартин подобрался, щёлкнул каблуками:

– Разрешите выполнять, сэр?

– Выполняй, друг мой.

Отпустив октябрита, Ловкач довольно потёр руки. В умении обращаться с людьми он не знал себе равных.

На круглом, взмокшем от пота лице Дэвида Самуэльсона явственно читался испуг. Бухгалтер сам не знал, кого он боится больше: благообразного улыбчивого коротышку или голубоглазого блондина с глазами убийцы.

– Присядьте, друг мой, – развалившись в кресле, пригласил коротышка и кивнул на неказистый плетёный стул. – Позвольте представиться: сэр Энрике, глава клана Гарсия, первого по значению в правящей тройке.

Бухгалтер молча проглотил наглую выходку этого самозванца. Он осторожно присел на краешек стула и промокнул носовым платком лысину.

Ловкач извлёк из нагрудного кармана жилетки сигару. Срезал кончик, блондин стремительным жестом поднёс зажигалку.

– Мартин, друг мой, – Ловкач прикурил, – ступай и вели кому-нибудь пригласить сюда господина Доу. Не стоит спешить, нам с Дэвидом есть о чём побеседовать наедине.

Блондин щёлкнул каблуками и убрался. Бухгалтер почувствовал себя посвободнее.

– Что вы от меня хотели, э-э… – Самуэльсон замялся, – сэр Энрике?

– Для друзей просто Энрике, сэра можно опустить. Мы ведь будем друзьями, не так ли? Если угодно, можете даже называть меня Ловкачом. Это старое прозвище, я им, с позволения сказать, горжусь.

– Что вы от меня хотели, Энрике? – осторожно повторил Бухгалтер.

Ловкач затушил сигару.

– Давайте говорить прямо, тем более у нас не так много времени, – предложил он. – Ситуация критическая, надеюсь, вы это осознаёте. Вот-вот закончится война, и будет решаться вопрос, кому управлять республикой. И как ею управлять. Прежнее правительство действовало неэффективно, поэтому мне пришлось, осмелюсь сказать, принять меры. Надеюсь, вы не в претензии? Ничего личного, обычная, с вашего позволения, политическая акция. Покойный господин Уотершор сам неоднократно практиковал подобные. И, надеюсь, вы оценили, что лично вас акция не коснулась?

Бухгалтер закашлялся.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил он.

– Я предлагаю вам кресло в моём правительстве.

– В «вашем»?

– Да, в моём. Давайте называть вещи своими именами. Без меня вас раздавят. Джерри Каллахан…

– Он жив? – быстро спросил Бухгалтер.

– К сожалению. Это моя оплошность, однако без оплошностей не обходится ни одно дело. Не суть, я найду меры против Джерри Каллахана. Будут трудные времена, в особенности это касается экономики. В короткие сроки нам предстоит решить, как обустроить новый мир, ни больше ни меньше. Я, со своей стороны, позабочусь, чтобы вы оставались вторым человеком в республике. Со всеми вытекающими последствиями и благами. Итак, вы поможете мне?

Долгое время Бухгалтер не отвечал – думал, то и дело утирая носовым платком лысину. Ловкач терпеливо ждал. Этот человек необходим ему, необходим в качестве сознательного союзника. Однако умение управляться с людьми может с ним не сработать. Самуэльсон не исполнительный вояка, это тёртый и опытный интриган и политик.

– Скажите, Энрике, – прервал, наконец, молчание Бухгалтер, – что насчёт господина Доу?

Ловкач мысленно потёр руки. Вопрос фактически означал согласие на сотрудничество.

– Мальчику придётся, с позволения сказать, потесниться, – дружески улыбнувшись Самуэльсону, ответил Ловкач. – Не беспокойтесь об этом, Дэвид. Что, если вы вкратце введёте меня в курс: как сейчас обстоят дела с экономикой?

– Скверно обстоят. Мы потеряли приоритет во внешней торговле. Вы, видимо, знаете, что транспорт компании «Галактико» дважды приземлился на вражеской территории? Если…

– Дважды? – удивился Ловкач. – Я не знал о втором визите.

– Мне сообщили мои эмиссары с фронта. Вторично транспорт опустился на землю вчера. Это крайне опасно: если не удастся покончить с зимой, мы окажемся в безвыходном положении.

– Безвыходных положений не бывает, друг мой, – усмехнулся Ловкач. – Выход всегда есть, его только нужно найти. Давайте, впрочем, не будем обсуждать этот вариант, а пока что… А вот и наш друг Джон, – не закончил фразы Ловкач. – Рад вас видеть, Джон, присаживайтесь.

Джон Доу быстрым шагом приблизился, в пяти ярдах остановился.

– Что случилось, друг мой? – забеспокоился Ловкач. – На вас, с позволения сказать, лица нет.

Доу уставился на него невидящим взглядом.

– Я только что получил известия из апреля, – срывающимся голосом начал он, – мы… мы…

– Успокойтесь, – властно велел Ловкач. – Что «мы»?

– Мы проиграли войну. Армия разбита и большей частью уничтожена, на обоих фронтах. Уцелевшие спасаются бегством. У зимников оказалось неизвестное нам оружие. Мои эмиссары сообщают, что армия была разгромлена чуть ли не в считаные минуты. Теперь, – голос Доу сорвался на визг, – нам конец, понимаете?!

Ловкач почувствовал, будто его с маху приложили по груди оглоблей. С минуту он просидел молча, судорожно хватая губами воздух.

– Вы, кажется, говорили, что безвыходных ситуаций не бывает? – первым пришёл в себя Бухгалтер. – Боюсь, что вы были не правы. Довольно очевидно, что торговец умудрился поставить им оружие. Теперь нам действительно конец.

Отчаянным волевым усилием Ловкач поборол панику. Поднялся, унял дрожь в руках.

– Мне необходимо подумать, господа, – нарочито спокойным голосом сказал он. – Я приглашу вас, едва приду к каким-либо выводам.

Первые пару часов Ловкач приходил в себя. Назойливая, навязчивая мысль, что необходимо срочно спасаться, вытеснила все прочие и не давала размышлять. В конце концов, Ловкачу удалось её подавить – спасаться было некуда.

Остаток дня ушёл на обдумывание ситуации. Вариант нашёлся к полуночи.

Ловкач унял сердцебиение, когда новый план подобно озарению пришёл ему в голову. Заставив себя мыслить трезво и беспристрастно, Ловкач скрупулёзно его обдумал. Вскочил на ноги, действовать надо было безотлагательно.

– Мартин, голубчик, – позвал Ловкач начальника личной охраны. – Вели срочно будить Доу и Самуэльсона, пускай оба спешно идут сюда. Подними людей – всех, до единого, нам предстоят немалые хлопоты.

– Значит, так, друзья мои, – поведал Ловкач, едва явились запыхавшиеся соратники, – ничего ещё, с позволения сказать, не потеряно. Нам понадобятся люди, все, которые есть в наличии.

Ловкач замолчал. Несмотря на критическое, почти безнадёжное положение, он сейчас чувствовал себя чуть ли не королём. Императором, от воли которого зависит существование подданных и всего государства. «Ради этого стоило рисковать, – подумал Ловкач. – Пускай даже власть обойдётся по полной цене – самой жизнью».

– Мы слушаем вас, сэр Энрике, – почтительно напомнил о себе молодой Доу.

– Да, простите, задумался. Итак, мы принимаем ваш план, Джон. Хотя и с некоторыми существенными изменениями.

– «Мой план»? – поднял брови Доу. – В каком смысле?

– Мы останавливаем Великий Круг. Правда, не так, как вы предлагали. По сути, мы с вами предпримем то же самое, что проделали люди зимы, только более эффективно. Сегодня же наши люди отправятся на восток. Мы отзываем апрельские, майские и июньские кочевья, все до единого. Они прерывают Круг и направляются к нам сюда. Сами мы остаёмся на месте, а кочевья осени нас и так догонят.

С минуту Доу и Самуэльсон ошеломлённо смотрели на Ловкача.

– Вы полагаете, – медленно проговорил, наконец, Бухгалтер, – что мы сумеем сдержать зимников? А как же… – он запнулся, – как же армия, сэр Энрике?

– Остатки армии будут здесь быстрее гражданских. Мы опустошим августовские склады и арсеналы, вооружим людей и обеспечим их продовольствием. Таким образом, мы создаём фронт, здесь, в июле. Когда зима докатится досюда, им придётся пойти на соглашение с нами или нас уничтожить. Но уничтожить они не посмеют – они попросту умрут с голоду, если не будет продовольственных поставок от нас. И их слишком мало, чтобы управиться и с зимними, и с летними делами.

– Мне кажется, – Самуэльсон почтительно склонил голову, – ваш план сработает. – Он на секунду замялся и осторожно добавил, будто пробовал фамильярность на вкус: – Он определённо должен сработать, Ловкач.

– Другого всё равно нет, друг мой, – Ловкач снисходительно улыбнулся. – Мы заключим с зимой паритетный договор. Думаю, они согласятся на него, не доводя дело до, с позволения сказать, конфликта. Итак, мы отправляем эмиссаров в весну. Когда кочевья повернут вспять, мы вышлем в зиму парламентёров.

Глава 24

Май. Джерри, Курт, Франсуа

Зависший на полпути между южным горизонтом и зенитом Сол бережно ласкал лучами землю раннего мая. Курт Бауэр, сидя на корточках у костра, жарил на вертеле зайчатину. Рогатых зайцев накануне настрелял Франсуа, он же неделей раньше завалил трирога, так что мяса на заставе было вдоволь.

Заставой две разбитых у вертолёта палатки назвал Курт, хотя охранять им впятером было некого и не от кого. Февральские, январские и декабрьские кочевья вернулись в зиму и теперь с каждым днём отдалялись. Куда подевались кочевья апреля и мая, оставалось неизвестным. Патрик Каллахан полагал, что отправились в лето.

Франсуа, оказалось, дружил с Патриком, так же, как и с его застреленным при атаке месячной давности братом Ричем. Могилу Ричу в паре сотен ярдов от вертолёта Франсуа с Патриком копали вдвоём.

Заяц не успел ещё полностью прожариться, когда от Ремня прибежал взволнованный Франсуа и сообщил, что по дороге по направлению к ним движется конный экипаж.

Подхватив винтовку, Курт кликнул Патрика. Втроём они пересекли незасеянное ячменное поле, преодолели узкий подлесок и выбрались на обочину. Запряжённая четвёркой карета остановилась в двадцати шагах. Из неё выбрались двое и вместе со спрыгнувшим с козел кучером встали на дороге плечом к плечу.

Курт вгляделся, недоверчиво протёр глаза и вгляделся вновь. По центру, зажав по револьверу в каждой руке, стоял и пристально смотрел на него бывший полевой командир боевого октябрьского кочевья Мартин Бреме по прозвищу Железный Мартин.

Курт сбросил с плеча винтовку, положил на землю и медленно двинулся вперёд. Мартин, заткнув револьверы за ремень, шагнул навстречу. Они пожали друг другу руки, и Курт уже сделал непроизвольное движение, собираясь обняться с другом, но в последний момент сдержался и отступил назад. Интуитивно он вдруг осознал, что перед ним если и не враг, то, по крайней мере, ставший чужим человек.

– С какой целью следуете? – вывернулся из-за плеча Курта Патрик Каллахан.

Железный Мартин молча выудил из внутреннего кармана гимнастёрки свёрнутый в трубку лист плотной бумаги.

– Дипломатическая миссия, – вслух зачитал Патрик. – Наделена полномочиями, направляется в зиму с официальными предложениями.

– От кого эти предложения? – почесав в затылке, осведомился Патрик.

– От сэра Энрике, главы клана Гарсия.

– Как, как? – изумился Патрик. – Какого клана?

– Гарсия, – терпеливо повторил Мартин. – В июле произошли некоторые изменения.

– Выходит, ты, – встрял Курт, – на стороне этого Гарсия?

– Я имею честь состоять начальником его личной охраны и членом клана.

Курт присвистнул.

– То есть ты теперь июлит? – спросил он.

– Можно считать и так. Вы намерены нас пропустить?

– Да, разумеется, – Курт отступил в сторону. – Проезжайте.

– Гарсия – это наверняка тот ублюдок, который затеял бойню, – задумчиво глядя вслед удаляющейся карете, произнёс Патрик. – Этот парень твой приятель, Курт?

Курт Бауэр не ответил. Мир изменился, и кого сейчас считать приятелем, а кого неприятелем, он не знал.

– «Достойная» компания, – подытожил Франсуа Мартен. – Мне приходилось знавать одного из них, заносчивого святошу с гнусной рожей. Некий отец Уильям из июня, та ещё сволочь.

– Ничего. – Курт положил руку Франсуа на плечо. – Скоро мы забудем про всё это. На архипелаге ни твоего знакомца, ни моего не будет.

– Если мы до него доберёмся, до архипелага, – проворчал Франсуа. – И если погорелец выживет.

Погорельцем между собой на заставе звали вот уже месяц боровшегося со смертью Джерри Каллахана. Он то впадал в забытье, то выныривал из него, и тогда в полубреду принимался горячечно проклинать некоего Ловкача.

Джерри Каллахана, до неузнаваемости обгоревшего, выходила Бланка. Вот уже месяц она не отлучалась от его постели, кормила и поила с ложки и меняла на нём бинты. Она же не позволила расстрелять бывшего главу клана Каллаханов, когда выяснилось, кто он.

Глядя на осунувшуюся, истончавшую, поблекшую Бланку, Курт не мог поверить, что эта та самая гордая красавица из раннего сентября, в которую он был влюблён когда-то. И хотя прошло с тех пор всего-то полтора года, ему казалось, что между тем сентябрём и сегодняшним маем лежит чуть ли не вечность.

Месяц назад Курт заступился за Джерри перед Ларсом Торнвальдом. Заступился после того, как Бланка, умоляя, бросилась в ноги. После он неоднократно жалел об этом поступке – кто-кто, а сановный июлит, по мнению Курта, заслуживал смерти. Перестал он жалеть, лишь когда выяснилось, что Джерри, единственный из всех, умеет управлять вертолётом.

Теперь июлит заботами Бланки уверенно шёл на поправку, а чудом уцелевший вертолёт, опалённый пламенем, с пробитой пулями обшивкой, так и стоял на лесной поляне. Курт, Франсуа и Патрик по очереди протирали моторы ветошью, топлёным жиром трирога смазывали клапаны и трубопроводы.

Вернувшись к костру, раздули уголья и дожарили зайца.

– Поешь. – Франсуа протянул Бланке выложенные на берестяную плошку кусочки мяса. – А лучше посиди с нами, ничего с этим твоим не случится.

Бланка приняла плошку, но, как обычно, сидеть у костра отказалась. Франсуа вернулся к остальным и, кряхтя, опустился на корточки.

– Бедная девочка, – сказал он, ни к кому особо не обращаясь. – Любая другая эту сволочь давно бы бросила.

Патрик Каллахан кивнул, он был согласен. Слова, сказанные главой клана накануне атаки, не шли у него из головы. «Вам нравится эта сучка? Можете поиметь её, если хотите». Бланка наверняка слышала, она после этого прорыдала в шатре ночь напролёт. И вот, пожалуйста, кто бы мог подумать.

– Не знаю, что она будет с ним делать там, на островах, – вслух сказал Патрик. – На архипелаге, насколько я понял, придётся вкалывать, а этот погорелец не проработал руками ни дня. Интриговать и строить козни он умеет неплохо, а вот насчёт остального…

Патрик замолчал. Как будет на островах, если удастся до них добраться, ни он, ни Франсуа не представляли. Однако другого пути ни у одного из них не было. Ни родных, ни близких у них не осталось. Старая жизнь отошла в прошлое, приходилось думать о том, как начинать новую.

Настал день, когда Джерри сумел самостоятельно сесть. Ещё через пару дней – подняться на ноги. Поддерживаемый под руку Бланкой, он сделал шаг, другой, затем, ухватившись рукой за ствол пряной сосны, тяжело сполз на землю.

Обгоревшее тело отозвалось мучительной болью. Ожоги ещё не зажили и сочились сукровицей, зрение фокусировалось скверно, перед глазами у Джерри расплывалось маслянистое марево.

– Ты в порядке? – донёсся до него гортанный, слегка грассирующий голос с апрельским акцентом.

Джерри кивнул.

– Тогда нам надо поговорить.

Джерри вновь кивнул и закрыл глаза.

– Мы проиграли войну, так? – выдавил из себя он. – В каком мы месяце?

– В мае. А насчёт войны – вы её проиграли, точно.

– Кто ты? – не открывая глаз, спросил Джерри.

– Меня зовут Франсуа. Я сейчас позову друзей, и мы введём тебя в курс дела.

В курс дела вводили втроём, по очереди. Джерри молчал и почти не слушал: слова пролетали мимо него. «Архипелаг», «острова», «вертолёт» – по отдельности слова имели смысл. Составленные вместе, они его теряли. Джерри было безразлично, о чём ему говорят, и безразлично, что с ним будет.

– Так ты согласен? – донеслась до него, наконец, несколько раз повторенная фраза.

– Нет, – сказал Джерри. – Я не согласен. Кто-нибудь может меня застрелить?

– И не надейся, – насмешливо произнёс тот, первый, по имени Франсуа. – Стоило с тобой возиться столько времени, чтобы потом пристрелить. О девушке хотя бы подумай.

Джерри подумал о девушке. Бланка, её зовут Бланка. Воспоминания давались с трудом, они терзали его, ранили. Он обошёлся с Бланкой нехорошо. Или она с ним, Джерри не помнил и не хотел вспоминать.

– Я не согласен, – повторил он и завалился на бок.

Сознание ускользало от него, мысли путались. Тело безостановочно и методично истязала, грызла выматывающая боль.

– Я уговорю его, – сквозь окутавший голову болевой кокон услышал Джерри. – Дайте мне только время.

«Это Бланка собирается меня уговорить, – понял Джерри. – Бессмысленно, подумал он и отпустил сознание прочь».

– Как её звали? – Бланка потянулась на цыпочках, сорвала с яблоневой ветки цветок, растерянно повертела его тонкими пальцами.

– Хеттой. – Франсуа окинул взглядом цветущий яблоневый сад. – Я никогда не был в позднем мае, – сказал он. – Не знал даже, что это настолько красиво. Хетту убили у меня на глазах, пуля угодила в лицо. Я часто просыпаюсь по ночам, когда вижу её, залитую кровью, в кошмарах.

– Сколько же людей погибло, – обречённо проговорила Бланка. – Знаешь, он всегда был против войны.

– Кто «он»?

– Джерри. Пытался не допустить её, остановить, я видела.

– Я тоже кое-что видел, – со злостью бросил Франсуа. – Прости, – осёкся он. – Ты его любишь?

Бланка задумчиво покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Думала, что люблю. Тогда, раньше. Сейчас нет. Но я задолжала ему, он многое хотел сделать. Для меня, в том числе. Даже в тот день, когда всё уже было предрешено, он пытался спасти моих родителей. А потом… – Бланка устало махнула рукой. – Потом, когда всё завертелось, он уже ничего поделать не мог. Я не оправдываю его. Хотя… Хотя, наверное, оправдываю. Так или иначе, сегодня вечером постарайтесь поговорить с ним опять.

– Ладно. – Франсуа провёл ладонью по яблоневому стволу. – Всё будет хорошо, – улыбнулся он. – На островах мы все заживём по-другому. Без войн, без крови. Ты ведь знаешь Курта, он не стал бы врать.

– Да, – механически подтвердила Бланка. – Курт врать бы не стал.

– Послушай, погорелец. – Курт, скрестив ноги, уселся напротив июлита на землю. – У меня к тебе предложение. Ты доставляешь нас на архипелаг. Неважно куда, на любой остров, хоть на ближайший, дальше мы доберёмся сами. Там, если будешь настаивать, я тебя застрелю, даю слово. Ну как, согласен?

Джерри меланхолично смотрел в небо. Ему ничего не хотелось, и выслушивать планы этого парня – в особенности. Жизнь по ошибке задержалась в нём. Упав с той высоты, на которой был, он разбился, Джерри понимал это ясно, отчётливо. Влачить нищенское существование на островах или где бы то ни было он не собирался. И помогать жить кому бы то ни было – тоже.

– Оставь меня, – попросил он. – С меня довольно, я больше не хочу, не желаю ничего делать. Вы напрасно возились со мной.

– Хорошо. – Голос у Курта стал вдруг очень серьёзен. – Я больше не стану тебя уговаривать. Однако в последний раз ты меня выслушаешь. Там, на севере, в обилии водятся морские звери. Разные – здесь, у материковых берегов, таких нет. За шкуру каждого из них твой усатый знакомец из «Галактико» обещал платить пятикрат против обычного.

Джерри вздрогнул. Последняя информация против воли заинтересовала его.

– Откуда ты знаешь про «Галактико»? – быстро спросил он.

– Да вот знаю, – Курт невесело усмехнулся. – Этот усатый – муж моей жены. А скорее не муж, а так…

Джерри заморгал от удивления:

– Как зовут твою жену?

– Снежана Федотова. Да какая разница, как её зовут. Ты, с твоим вертолётом, за год станешь самым богатым человеком на архипелаге. Закупишь на ярмарке шкуры и перепродашь, когда здесь настанет зима. Что, не веришь? На, посмотри.

Курт вытащил из-за спины и развернул в ладонях ношеный потёртый полушубок, небесно-голубой с чёрными кляксами.

– Это из шкуры моржа, – пояснил он. – Через твои руки прошло множество пушнины. Что, видал когда-нибудь такого зверя?

Джерри протянул ладонь, осторожно потрогал мех. Забрал у Курта полушубок, тщательно осмотрел. Поднял глаза: впервые за всё время в его взгляде Курт увидел заинтересованность.

– Какую долю ты хочешь? – дрогнувшим голосом спросил Джерри.

Курт усмехнулся, поднялся на ноги, протянул руку и помог Каллахану встать.

– Договоримся, – обронил он. – Когда мы сможем лететь?

Джерри повернулся к вертолёту, осмотрел его, будто видел впервые в жизни.

– Если я не потерял навыки, – хрипло проговорил он, – то хоть завтра.

Забравшись в кабину, Джерри завёл моторы. С минуту прислушивался, ловил ухом привычный некогда звук. Затем махнул рукой остальным.

Патрик запрыгнул в салон. Протянув руку, втянул Курта, за ним Франсуа.

– Что ж ты стоишь, залезай, – улыбнулся он Бланке.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Я не полечу! – крикнула она. – Удачи вам!

– Как не полетишь? – опешил Патрик. – А что же ты будешь делать?

Бланка смахнула со лба ставшие непослушными от поднятого винтом ветра пряди:

– Пойду в лето. Возможно, мои родители ещё живы.

Она отвернулась и побрела к лесной опушке. Патрик заколотил кулаком в стенку кабины.

– Глуши мотор! – заорал он. – Бланка не хочет лететь.

Джерри послушно выключил двигатели. Равнодушно пожал плечами: ему это было безразлично. Октябрит прав, думал Джерри. Год-другой, и если поставить дело с толком, он снова сможет возвыситься. На этот раз не по праву рождения, а благодаря деловой смётке. Только бы Ловкач к тому времени был ещё жив, и тогда у Джерри будет шанс с ним сквитаться.

– Не хочет – значит, не хочет, – сказал Джерри вслух. – Её дело.

Франсуа смерил июлита презрительным взглядом. Глубоко вдохнул терпкий, пропитанный ароматом пряной сосны воздух. И – решился. Махом выпрыгнул из салона на землю, быстрым шагом достиг опушки и обнял Бланку за плечи. Затем обернулся.

– Мы остаёмся! – крикнул Франсуа. – Как-нибудь проживём. Счастливого вам пути!

Бланка внезапно заплакала. Отвернулась, уткнулась лицом Франсуа под мышку.

Минуту спустя геликоптер оторвался от земли. Сделал круг и, набирая высоту, потянул на север.

Старая жизнь закончилась. Новая – начиналась.

Content

Майк Гелприн
Кочевники поневоле

Глава 1 Октябрь. Курт

Глава 2 Ноябрь. Снежана

Глава 3 Апрель. Франсуа

Глава 4 Ноябрь. Курт

Глава 5 Июль. Джерри

Глава 6 Август. Ловкач

Глава 7 Декабрь. Курт

Глава 8 Апрель. Франсуа

Глава 9 Июль. Джерри

Глава 10 Декабрь. Курт

Глава 11 Август. Ловкач

Глава 12 Апрель. Франсуа

Глава 13 Острова. Курт

Глава 14 Июль. Джерри

Глава 15 Апрель. Франсуа

Глава 16 Август. Ловкач

Глава 17 Апрель. Снежана

Глава 18 Остров Мюнхен и апрель. Курт

Глава 19 Апрель. Франсуа

Глава 20 Июль. Джерри

Глава 21 Космос и апрель. Снежана

Глава 22 Апрель. Джерри

Глава 23 Июль. Ловкач

Глава 24 Май. Джерри, Курт, Франсуа