Александр Дюма

Тысяча и один призрак

Вместо предисловия

Мой милый друг, вы часто говорили мне в те вечера (которые стали ныне так редки), когда каждый непринужденно рассуждал, высказывал заветные свои мечты и фантазировал или черпал из воспоминаний прошлого, — вы часто говорили мне, что после Шахерезады и Нодие я самый интересный рассказчик, которого вы слышали. Сегодня вы пишете мне, что в ожидании длинного романа, каковой я обыкновенно пишу и в который умещается целое столетие, вы хотели бы получить от меня рассказы — два, четыре, шесть томов рассказов, этих безыскусных цветов моего сада, которые вы хотели бы издать среди политических событий момента, между процессом Буржа и майскими выборами.

Увы! Мой друг, мы живем в печальное время, и мои рассказы далеко не веселы. Позвольте мне только выйти из реального мира современности и искать вдохновения для моих рассказов в мире фантазии. Увы! Я очень опасаюсь, что все те, кто умственно выше других, у кого больше поэзии и фантазии, — все идут по моим стопам, то есть стремятся к идеалу — единственному прибежищу, предоставленному нам богом, чтобы мы могли укрыться из действительности.

Вот передо мной раскрыты пятьдесят томов по истории Регентства, которую я заканчиваю, и прошу вас, если вы будете упоминать о ней, не советуйте матерям давать эту книгу своим дочерям. Итак, вот чем я занят! В то время как я пишу вам, я пробегаю глазами страницу мемуаров маркиза д’Аржансона «О разговоре в былое время и теперь» и читаю там следующие слова:

«Я уверен, что в то время, когда Отель де Рамбулье задавал тон обществу, умели лучше слушать и лучше рассуждать. Все старались воспитывать свой вкус и ум, я встречал еще стариков, владевших разговором, при дворе, где я бывал. Они умели точно выражаться, слог их был энергичен и изящен, они вводили антитезы и эпитеты, усиливавшие смысл, прибегали к глубокомыслию без педантизма и остроумию без злобы».

Сто лет прошло с тех пор, как маркиз д’Аржансон написал эти слова, которые я выписываю из его книги. В то время, когда он их писал, он был одних лет с нами, и мы, мой друг, можем сказать вместе с ним: мы знавали стариков, которые, увы, были тем, чем мы быть не можем, — людьми из хорошего общества. Мы их видели, но сыновья наши их уже не увидят. Итак, хотя мы и не много значим, но все же значим больше, чем наши сыновья. Правда, с каждым днем мы продвигаемся к свободе, равенству и братству — к тем трем великим словам, которые революция 93 года выпустила в современное общество как тигра, льва или медведя, одетых в шкуры ягнят. Пустые, увы, слова, которые можно было прочитать в дыму июня на наших общественных памятниках, пораженных пулями.

Я подражаю другим, я следую за движением. Сохрани меня, боже, проповедовать застой! Застой — смерть. Я иду, как те люди, о которых говорил Данте, что ноги их, правда, идут вперед, но головы поворачиваются к пяткам. Я особенно ищу, — и особенно сожалею, что приходится искать в прошлом, — это общество, оно исчезает, оно испаряется, как одно из тех привидений, о которых я собираюсь рассказать. Я ищу общество, которое порождает изящество, галантность, оно создавало жизнь, которою стоило жить (извиняюсь за это выражение, я не член Академии и могу себе это позволить). Умерло ли это общество или мы его убили?

Вот, помню, еще ребенком я был с отцом у мадам Монтессон. То была важная дама, дама прошлого столетия. Она вышла замуж шестьдесят лет тому назад за герцога Орлеанского, деда короля Луи Филиппа. Тогда ей было восемьдесят лет. Она жила в богатом отеле на Шоссе д’Антен. Наполеон назначил ей пенсию в сто тысяч экю.

Знаете, почему ей давалась пенсия, занесенная в красную книгу, преемником Людовика XVI? Нет?! Прекрасно. Мадам Монтессон получала пенсию в сто тысяч экю за то, что она сохранила в своем салоне традиции хорошего общества времен Людовиков XIV и XV. Ровно половину этой суммы платит теперь Палата ее племяннику за то, чтобы он заставил Францию забыть то, что дядя его желал, чтобы она помнила. Вы не поверите, мой милый друг, но вот это слово, которое я по неосторожности произнес, — «Палата», — меня опять возвращает к мемуарам маркиза д’Аржансона. Почему? Вы увидите.

«Жалуются, — говорит он, — что в наше время во Франции не умеют вести беседы. Я знаю причину. У наших современников исчезает способность слушать. Слушают едва или вовсе не слушают. Я сделал такое наблюдение в лучшем обществе, в котором мне приходилось бывать.

Ну, мой милый друг, какое же лучшее общество можно посещать в наше время? Несомненно, то, которое восемь миллионов избирателей сочли достойным представлять их интересы, мнения, дух Франции. Это Палата, конечно.

И что же! Войдите случайно в Палату, в какой вам вздумается день и час. Держу пари сто против одного, что вы обнаружите на трибуне особу, которая говорит, а на скамьях — от пятисот до шестисот особ, которые не слушают, а постоянно прерывают. То, что я говорю, так верно, что в конституции 1848 года имеется даже специальная статья, которая запрещает прерывать выступающих. Сосчитайте также количество пощечин и ударов шпагой, нанесенных в Палате со времени ее открытия, — бесчисленное количество! Конечно, все во имя свободы, равенства и братства.

Итак, мой милый друг, как я вам уже сказал, я сожалею о многом, не правда ли? Хотя я уже прожил почти полжизни. И вот! Из всего, что исчезло в прошлом, я вместе с маркизом д’Аржансоном, жившим сто лет тому назад, жалею об исчезновении галантности. Однако во времена маркиза д’Аржансона никому не приходило в голову называться гражданином. Подумайте, а если бы сказать маркизу д’Аржансону, когда он писал, например, следующие слова:

«Вот до чего мы дожили во Франции: занавес опустили, представление кончилось, раздаются только свистки. Скоро исчезнут в обществе изящные рассказчики, искусство, живопись, дворцы, останутся везде и повсюду одни завистники».

Что, если бы ему сказать тогда, когда он писал свои мемуары, что мы дойдем до того, что будем, как я сейчас, например, завидовать его времени, — как бы удивился бедный маркиз д’Аржансон! И что же я делаю? Я вращаюсь среди мертвецов — отчасти изгнанников. Я стараюсь воскресить не существующие уже общества, исчезнувших людей, от которых пахло амброй, а не сигарой, которые дрались на шпагах, а не кулаками.

И вот вас уже удивляет, мой друг, что, когда я начинаю беседовать, я говорю на том языке, на котором теперь не говорят. Вот почему вы находите меня занимательным рассказчиком. Вот почему мой голос, эхо прошлого, еще слушают в настоящее время, когда так мало и неохотно слушают вообще. В конце концов, мы, подобно тем венецианцам, которых в восемнадцатом столетии законы против роскоши заставляли носить сукно и грубые ткани, любим рассматривать шелк, и бархат, и золотую парчу, в которые королевская власть рядила наших отцов.

Ваш Александр Дюма.

I

Улица Дианы в Фонтене

Первого сентября 1831 года мой старинный приятель, начальник бюро королевского имущества, пригласил меня в Фонтене для открытия совместно с его сыном сезона охоты. В то время я очень любил это занятие и, как страстный охотник, придавал большое значение тому, в какой местности каждый год начинал я охоту. Обыкновенно мы отправлялись к одному фермеру, или, вернее, другу моего шурина, у него я впервые убил зайца и посвятил себя науке Нимврода и Эльзеара Блэза. Ферма находилась между лесами Компьеня и Вилле-Котре, в полумиле от прелестной деревушки Мориенваль и в миле от величественных развалин Пьерфона.

Две или три тысячи десятин земли, принадлежащих фермеру, представляют обширную равнину, окруженную лесом, в середине расстилается красивая долина, и среди зеленых лугов и листвы разнообразных деревьев виднеются дома, наполовину скрытые кронами, от их труб поднимаются синеватые клубы дыма. Сначала дым стекается к подножию гор, а затем вертикально поднимается к небу и, достигнув верхних слоев воздуха, расходится по направлению ветра наподобие верхушки пальмы. Дичь из обоих лесов опускается, как на нейтральную территорию, в эту равнину и на склоны долины.

В равнине Бассдар водится всякая дичь: по лесным опушкам — козы и фазаны, зайцы — на полянах, кролики — в расселинах, куропатки — около фермы. Господин Моке (так звали нашего друга) нас ждал, мы охотились весь день и на другой день в два часа возвращались в Париж, четверо-пятеро охотников убивали до ста пятидесяти голов дичи, и наш хозяин ни за что не хотел брать ничего из нашей добычи.

В этом году я изменил господину Моке — я уступил просьбам моего старого сослуживца, я соблазнился пейзажем, присланным его сыном, выдающимся учеником школы живописи в Риме. Пейзаж представлял равнину Фонтене, засеянную хлебом, где в изобилии водились зайцы, и люцерной, где гнездились куропатки.

Я никогда не был в Фонтене, никто не знает окрестности Парижа так мало, как я. Я не выезжал ближе пятисот-шестисот миль от Парижа. Всякая перемена места представляла для меня интерес. В шесть часов вечера я, уезжая в Фонтене, высунул голову в окно; по своему обыкновению, я проехал заставу Анфер, оставил слева улицу Томб-Иссуар и въехал на Орлеанскую дорогу. Известно, что Иссуар — имя известного разбойника, который во времена Юлиана брал выкуп с путешественников, отправлявшихся в Лутецию. Его, кажется, повесили, а потом похоронили в том месте, которое теперь называется его именем.

Равнина, простирающаяся вокруг небольшого городка Монруж, выглядит очень странно. Среди обработанных полей, среди грядок моркови и свеклы возвышаются каменоломни по добыче белого камня, а над ними — зубчатое колесо, напоминающее остов потухшего фейерверка. По окружности колеса располагаются деревянные перекладины, на которые человек наступает попеременно. Это — работа белки, рабочий, видно, прилагает большие усилия, но в действительности с места не трогается, на вал колеса намотан канат, и этим движением он наматывается на вал и вытаскивает на поверхность каменную глыбу, высеченную в каменоломне и медленно появляющуюся на свет.

Крюком камень вытаскивают из каменоломни и затем его перекатывают в назначенное место. Канат опускается вглубь и снова тащит камень и дает передышку этому современному Иксиону[1]. Затем его оповещают, что новый камень ждет его усилий, чтобы покинуть родную каменоломню, и вновь начинается та же работа, которая возобновляется с завидным постоянством. К вечеру человек проходит десять миль, не сходя с места; если бы при каждом шаге, который он совершает, наступая на перекладину, он поднимался вверх, то через двадцать три года он достиг бы Луны.

Особенно вечером, — именно в это время я как раз проезжал по равнине, отделяющей малый Монруж от большого, — пейзаж с этими бесконечными двигающимися колесами, озаренный багряным закатом, кажется фантастическим. Он очень напоминает гравюру Гойи, где в полумраке люди вырывают зубы у повешенных. В семь часов колеса останавливаются: день кончен.

Эти каменоломни протяженностью в пятьдесят-шестьдесят футов и в шесть-восемь футов глубиной — это будущий Париж, который выкапывают из земли. Каменоломни эти расширяются и увеличиваются изо дня в день. Это как бы продолжение катакомб, из которых вырос старый Париж. Это — предместья подземного города, они все более и более распространяются по округе. Когда вы бродите по равнине Монруж, вы идете над пропастями. Местами образуется провал, миниатюрная долина, складка почвы. Это плохая каменоломня под вами: треснул ее гипсовый свод, образовалась трещина, вода через нее протекла в пещеру, вода просочилась в почву, произошло смещение почвы, это вызвало оползни.

Если вы не знаете, что этот красивый зеленый пласт земли ни на чем не держится, и если вы ступите на это место, то рискуете провалиться, как проваливались в Монтанвере между двумя ледяными горами. Обитатели подземных галерей отличаются особым образом жизни, характером и внешностью. Они живут в потемках, у них инстинкты ночных животных, они молчаливы и жестоки. Часто происходят несчастные случаи: то спица обломится, то канат оборвется, то задавят человека. На поверхности земли считают это несчастным случаем — на глубине в тридцать футов знают, что это преступление. Если вдруг происходит восстание, то люди, о которых мы говорим, почти всегда принимают в нем участие.

Как только у заставы Анфер разносится: «Вот идут каменотесы из Монружа!» — жители соседних улиц, качая головами, запирают двери своих домов. Вот на что я смотрел, вот что я видел в сентябрьских сумерках, в тот час, когда день уже кончился, а ночь еще не наступила. Но вот стемнело, я откинулся на спинку сиденья в экипаже, и было очевидно, что никто из моих спутников не заметил того, что разглядел я. И так во всем: многие смотрят, но мало кто видит.

Мы приехали в Фонтене в половине девятого. Нас ждал прекрасный ужин, после ужина была прогулка по саду. Сорренто — апельсиновые заросли, Фонтене — розарий. В каждом дворе по стенам домов вьются розы, внизу кусты защищены досками. Ветви достигают определенной высоты и выше расходятся гигантским веером, воздух полон благоухания, а когда поднимается ветер, падает дождь розовых лепестков, как падал в праздник, который устраивал сам Господь.

Оказавшись в конце сада, мы могли бы полюбоваться величественным пейзажем, если бы это было днем. Огоньки обозначали деревни Ссо, Банье, Шатильон и Монруж, вдали тянулась красноватая линия, откуда доносился неясный рокот, напоминавший дыхание Левиафана, — то было дыхание Парижа. Нас насильно отправили спать, словно детей, хотя мы с удовольствием дождались бы зари под звездным небом, вдыхая доносившиеся ароматы.

Мы начали охоту в пять часов утра. Руководил ею сын хозяина, он сулил нам чудеса и, надо признаться, расхваливал обилие дичи в этой местности с необыкновенной настойчивостью. В двенадцать часов мы увидели зайца и четырех куропаток. Мой сосед справа промахнулся, стреляя в зайца, а сосед слева промахнулся, стреляя в куропатку, из трех оставшихся я подстрелил двух. В двенадцать часов в Брассуаре я послал бы уже на ферму четырех зайцев и пятнадцать или двадцать куропаток.

Я люблю охоту и ненавижу прогулки, особенно по полям. Под предлогом, что я желаю осмотреть поле, засеянное люцерной, где я был уверен, что ничего не найду, я свернул влево. Поле меня привлекло потому, что уже на протяжении последних двух часов я желал оставить своих товарищей; я сообразил, что на дороге, ведущей к Ссо и скрытой в ложбине, я скроюсь от охотников и дойду до Фонтене. Я не ошибся. На колокольне пробил час, когда я добрался до первых домов деревни. Я шел вдоль стены, окружавшей, как мне казалось, превосходную виллу, как вдруг там, где улица Дианы пересекается с Большой, ко мне направился со стороны церкви человек странной наружности. Я остановился и невольно стал заряжать ружье, следуя инстинкту самосохранения. Человек, бледный, с взъерошенными волосами, с глазами, вылезшими из орбит, в неопрятной одежде и с окровавленными руками, прошел мимо, не замечая меня. Взор его был устремлен вдаль и тускл, а хриплое дыхание указывало на охвативший его ужас, а не на усталость. На перекрестке он свернул с Большой улицы на улицу Дианы, куда выходила вилла, вдоль стены которой я шел уже семь или восемь минут. Дверь, на которую я взглянул мельком, была выкрашена в зеленый цвет, и на ней стоял номер два. Рука человека протянулась к звонку раньше, чем он мог до него дотронуться; наконец, он схватил звонок, сильно дернул его и тотчас же развернулся и рухнул на ступеньки у двери. Он сидел неподвижно, опустив руки и склонив голову на грудь. Я вернулся. Я понял, что человек стал участником какой-то неизвестной и тяжкой драмы. За ним и по обеим сторонам улицы стояли люди. Он произвел на них такое же впечатление, как и на меня, и они вышли из своих домов и смотрели на него с таким же удивлением, как и я. На звонок калитка рядом с дверью открылась, и появилась женщина лет сорока или сорока пяти.

— А, это вы, Жакмен, — воскликнула она, — что вы здесь делаете?

— Господин мэр дома? — спросил глухим голосом мужчина, к которому она обращалась.

— Да.

— Ну, тетка Антуан, тогда подите скажите ему, что я убил свою жену и явился сюда, чтобы меня арестовали.

Тетка Антуан вскрикнула, и те, кто расслышал страшное признание, вскрикнули вместе с ней. Я сам отступил назад и, наткнувшись на ствол липы, оперся на него. Все, кто был поблизости, оставались неподвижны. После рокового признания убийца соскользнул со ступеньки на землю, как бы в изнеможении. Тетка Антуан исчезла, оставив калитку открытой. Очевидно, она пошла передать поручение Жакмена своему хозяину. Через пять минут появился тот, кого так ожидали. Я и теперь вижу перед собой улицу.

Жакмен сидел на земле, как я уже упоминал. Мэр Фонтене, которого позвала тетка Антуан, возвышался над ним, отгораживая его от зевак своей высокой фигурой. У калитки теснились еще двое, о них я потом расскажу подробнее. Я опирался на ствол липы на Большой улице и смотрел на улицу Дианы. Слева расположилась группа, состоявшая из мужчины, женщины и ребенка, последний плакал, и мать взяла его на руки. За ними, высунувшись из окна первого этажа, булочник разговаривал со своим подмастерьем, стоявшим снаружи, и расспрашивал его: не Жакмен ли каменотес тот мужчина, что только что стремительно прошел по улице. Наконец, на пороге появился кузнец, весь в копоти, но спину его сзади освещало пламя, бушевавшее в горне, в котором подмастерье продолжал раздувать мехи.

Вот что происходило на Большой улице. На улице Дианы не было никого, кроме главной группы. Лишь в конце ее появились два жандарма, которые делали обход на равнине в целях проверки прав на ношение оружия и, даже не подозревая о предстоящем им деле, медленно приближались к нам. Пробило час с четвертью.

II

Переулок Сержан

При последнем ударе часов раздались первые слова мэра.

— Жакмен, — сказал он, — надеюсь, тетка Антуан сошла с ума: она сообщила мне по твоему поручению, что твоя жена умерла и что ты ее убил!

— Это чистая правда, господин мэр, — ответил Жакмен. — Меня следует отвести в тюрьму и скорее судить.

Произнося эти слова, он пытался встать, опираясь на верхнюю ступеньку, но после предпринятой попытки опять упал — ноги у него подкашивались.

— Полно! Этого не может быть! Ты с ума сошел! — воскликнул мэр.

— Посмотрите на мои руки, — ответил каменотес.

И он поднял окровавленные руки, скрюченные пальцы которых походили на когти. Действительно, кровью были обагрены кисть левой руки и по локоть — правая. Кроме того, на правой руке по большому пальцу стекала струйка крови: вероятно, жертва во время борьбы, сопротивляясь, укусила своего убийцу. В это время подъехали два жандарма. Они остановились в десяти шагах от главного действующего лица этой сцены и смотрели на него с высоты, восседая на своих лошадях. Мэр подал им знак. Они спешились, бросили поводья мальчику в полицейской шапке, по-видимому, сыну кого-либо из стоявших тут же. Затем жандармы подошли к Жакмену и подняли его под руки. Тот подчинился без малейшего сопротивления и с апатией человека, ум которого сосредоточен на одной мысли. И тут появились полицейский комиссар и доктор.

— А! Пожалуйте сюда, господин Робер! Пожалуйте сюда, господин Кузен! — произнес мэр.

Робер был доктор, а Кузен — полицейский комиссар.

— Пожалуйте, я уже хотел было послать за вами.

— Ну! Так в чем тут дело? — спросил доктор с самым веселым видом. — Кажется, убийство?

Жакмен ничего не ответил.

— Ну что ж, Жакмен, — продолжал доктор, — это правда, что вы убили вашу жену?

Жакмен не ответил ни слова.

— Он по крайней мере сам сознался, — заметил мэр. — Однако, может быть, у него галлюцинация и он не совершал преступления.

— Жакмен, — сказал полицейский комиссар, — отвечайте. Правда, что вы убили свою жену?

Опять молчание.

— Во всяком случае мы это сейчас увидим, — воскликнул доктор Робер. — Вы живете в переулке Сержан?

— Да, — ответили за него жандармы.

— Я не пойду туда! Я не пойду туда! — закричал Жакмен, вырвался из рук жандармов порывистым движением, будто желая бежать, и успел бы отбежать шагов на сто раньше, чем кто-либо вздумал бы его преследовать.

— Отчего вы не хотите туда идти? — спросил мэр.

— А зачем? Я и так признался во всем: я ее убил. Я убил ее большой обоюдоострой шпагой, которую взял в прошлом году в Артиллерийском музее. Мне нечего там делать, ведите меня в тюрьму!

Доктор и Ледрю переглянулись.

— Мой друг, — сказал полицейский комиссар, который, как и Ледрю, полагал, что Жакмен находится в состоянии временного помешательства. — Мой друг, необходимо пойти туда, вы должны быть там, чтобы надлежаще направить правосудие.

— А зачем направлять правосудие? — ответил Жакмен. — Вы найдете тело в погребе, а около тела, в мешке из-под гипса, голову, а меня отведите в тюрьму.

— Вы должны идти, — повторил полицейский комиссар.

— О боже мой! Боже мой! — воскликнул Жакмен в страшном ужасе. — О боже мой! Боже мой! Если бы я знал…

— Ну и что бы ты сделал? — спросил полицейский комиссар.

— Я бы убил себя!

Ледрю покачал головой и, посмотрев на полицейского комиссара, хотел, казалось, сказать ему: тут что-то не ладно.

— Друг мой, — обратился он к убийце. — Пожалуйста, объясни мне, в чем дело?

— Да, я скажу вам все, что вы хотите знать, господин Ледрю, говорите, спрашивайте.

— Как это случилось, что у тебя хватило духу совершить убийство, а теперь ты не можешь пойти взглянуть на свою жертву? Что-то случилось, о чем ты нам не сказал.

— О да, нечто ужасное!

— Ну, пожалуйста, расскажи!

— О, нет, вы не поверите, вы скажете, что я сумасшедший.

— Полно! Скажи мне, что случилось?

— Я скажу вам, но только вам одним.

Он приблизился к Ледрю. Оба жандарма хотели задержать его, но мэр сделал знак, и они оставили арестованного в покое. К тому же, если бы он и попытался скрыться, то теперь это было уже невозможно: половина населения Фонтене запрудила улицы Дианы и Большую. Жакмен, как я уже упомянул, приблизился к самому уху Ледрю.

— Поверите ли вы, Ледрю, — спросил Жакмен вполголоса, — поверите ли вы, что голова, отделенная от туловища, может говорить?

Ледрю издал восклицание, похожее на крик ужаса, и заметно побледнел.

— Вы поверите, скажи́те? — повторил Жакмен.

Ледрю овладел собой.

— Да, — сказал он, — я верю.

— Да! Да!.. Она говорила.

— Кто?

— Голова… голова Жанны!

— Ты говоришь?..

— Я говорю, что ее глаза были открыты, я говорю, что она шевелила губами. Я говорю, что она смотрела на меня. Я говорю, что, глядя на меня, она изрекла: «Презренный!»

Произнося эти слова, которые он хотел доверить только Ледрю и которые прекрасно слышали все, Жакмен был ужасен.

— О, чудесно! — воскликнул, смеясь, доктор. — Она говорила. Отсеченная голова говорила. Ладно, ладно, ладно!

Жакмен повернулся в его сторону.

— Я же говорю вам! — вскричал он.

— Ну, — вмешался полицейский комиссар, — тем более необходимо отправиться на место преступления. Жандармы, отведите арестованного.

Жакмен испустил крик и что было сил стал вырываться.

— Нет-нет, — возбужденно воскликнул он, — вы можете изрубить меня на куски, но я туда не пойду.

— Пойдем, мой друг, — сказал Ледрю. — Если правда, что вы совершили страшное преступление, в котором вы себя обвиняете, то это станет для вас искуплением. К тому же, — прибавил он тихо, — сопротивление бесполезно: если вы не пойдете добровольно, вас поведут силой.

— Ну, в таком случае, — сказал Жакмен, — я пойду, но пообещайте мне лишь одно, господин Ледрю.

— Что именно?

— Что все время, пока мы будем находиться в погребе, вы не покинете меня.

— Хорошо.

— Вы позволите держать вас за руку?

— Да.

— Ну, хорошо, — обреченно воскликнул каменотес, — идемте!

И, вынув из кармана клетчатый платок, он вытер покрытый потом лоб. Все отправились в переулок Сержан. Впереди шли полицейский комиссар и доктор, за ними — Жакмен и два жандарма. Замыкали это небольшое шествие мэр Ледрю и два человека, появившихся у калитки одновременно с ним. Следом, на небольшом удалении, выступало, как бурный, шумный поток, все население, в том числе и я.

Через минуту мы уже оказались в переулке Сержан. Это был маленький переулок, отходивший влево от Большой улицы, по нему можно было дойти до полуразвалившихся, распахнутых настежь ворот с устроенной в них калиткой. Калитка едва держалась на скобе. На первый взгляд все было в порядке: в доме стояла тишина, у ворот цвел розовый куст, а на каменной скамье грелась на солнце толстая рыжая кошка. Увидев людей и услышав шум, кошка испугалась, бросилась бежать и скрылась в отдушине погреба.

Подойдя к упомянутой калитке, Жакмен остановился. Жандармы хотели заставить его войти.

— Господин Ледрю, — сказал он, оборачиваясь, — господин Ледрю, вы обещали не покидать меня.

— Конечно! Я здесь, — ответил мэр.

— Вашу руку! Вашу руку!

И он зашатался, будто вот-вот упадет. Ледрю подошел, дал знак жандармам отпустить арестованного и подал ему руку.

— Я ручаюсь за него, — сказал он.

В этот момент Ледрю не был мэром общины, расследующим преступление, — то был философ, изучающий сферу таинственного. Только руководителем его в этом странном исследовании был убийца.

Первыми во двор вошли доктор и полицейский комиссар. За ними следовали Ледрю и Жакмен, затем жандармы и за ними — некоторые привилегированные лица, в числе которых оказался и я благодаря своему знакомству с жандармами, для которых я уже не был посторонним, потому что встретился с ними в долине и там предъявил им разрешение на ношение оружия. Перед остальными же, к крайнему их неудовольствию, дверь закрылась. Мы направились ко входу в небольшой домишко. Ничто не указывало на происшедшее здесь страшное событие, все было на местах, в алькове стояла постель, покрытая зеленым саржевым покрывалом, в изголовье висело распятие из черного дерева, украшенное веткой вербы, засохшей с прошлой Пасхи. На камине — младенец Иисус из воска, между двумя посеребренными подсвечниками в стиле Людовика XVI. Обстановку дополняли развешанные по стенам четыре раскрашенные гравюры в рамках из черного дерева, на которых были изображены четыре стороны света.

Стол был накрыт на одного человека, в очаге кипел в горшке суп, и рядом из стенных часов выскакивала кукушка с открытым ртом, отбивая половину часа.

— Ну, — сказал развязным тоном доктор, — я пока ничего не вижу.

— Войдите в дверь справа, — еле слышно произнес Жакмен.

Присутствующие двинулись в указанном направлении и очутились в каком-то помещении, в углу которого находился лаз в подполье, откуда пробивался свет.

— Там, там, — шептал Жакмен, вцепившись в руку Ледрю и указывая на распахнутую дверцу погреба.

— А, — шепнул доктор полицейскому комиссару с ироничной улыбкой, как человек, на которого ничто не может произвести впечатления, потому что он не верит в предрассудки, — кажется, мадам Жакмен последовала заповеди Адама. — И он стал напевать:

Умру, меня похороните

В погребе, где…

— Тише! — одернул его каменотес.

Лицо арестованного покрылось смертельной бледностью, волосы встали дыбом, лоб блестел от пота.

— Не пойте здесь!

Пораженный ужасом, сквозившим в его голосе, доктор замолчал. И сейчас же, ступив на первые ступеньки лестницы, воскликнул:

— Что это такое?

Он нагнулся и поднял шпагу с длинным клинком. То была шпага, взятая, по словам Жакмена, из Артиллерийского музея 29 июля 1830 года, лезвие ее было в крови. Полицейский комиссар взял ее из рук доктора.

— Узнаете вы эту шпагу? — спросил он у арестованного.

— Да, — ответил тот. — Ну, ну, поскорее.

Это было первое подтверждение убийства, которое обнаружили. Прошли в погреб — в том порядке, как я уже упоминал выше: доктор и полицейский комиссар шли первыми, за ними — Ледрю и Жакмен, следом — двое лиц, которые находились у него, за ними жандармы, потом те особы из публики, которым было отдано предпочтение, среди них оказался и я…

Когда я ступил на седьмую ступеньку, мой взор погрузился в сумрак погреба, который скрадывал очертания предметов. Первым, что приковало наше внимание, был обезглавленный труп, лежавший у бочки; кран бочки был наполовину открыт, из крана текла тонкая струйка вина и, образовав ручеек, подтекала под настил на полу. Труп был скрючен, как будто в момент агонии тело пригнулось к стене, а ноги остались на прежнем месте. Платье с одной стороны было приподнято до самой подвязки. По-видимому, жертва оказалась застигнута врасплох, когда, стоя на коленях у бочки, она наполняла бутылку, которая выпала у нее из рук и валялась поблизости. Верхняя часть туловища была вся залита кровью.

На мешке с гипсом, прислоненном к стене, как бюст на колонке, видна была или, вернее, мы догадывались, что там стоит голова, утопавшая в своих волосах; полоса крови тянулась по мешку сверху донизу. Доктор и полицейский комиссар обошли труп и остановились перед лестницей. Посреди погреба стояли двое приятелей Ледрю и несколько любопытных, которые поторопились проникнуть сюда. У подножия лестницы замер Жакмен, которого не могли заставить сдвинуться с места. Рядом с ним находились два жандарма. За жандармами стояли пять или шесть наблюдателей, в числе которых находился я, и несколько человек толпились на лестнице. Внутри погреб был освещен дрожащим светом одинокой свечки, поставленной на ту бочку, откуда вытекало вино и перед которой лежал труп жены Жакмена.

— Подайте стол и стул, — распорядился полицейский комиссар и принялся за составление протокола.

III

Протокол

Затребованная мебель была ему предоставлена. Он установил поудобнее стол, уселся перед ним, спросил свечку, которую принес ему доктор, для чего ему пришлось дважды перелезать через труп, вытащил из карманов чернильницу, перья, бумагу и начал свой протокол. Пока он записывал предварительные сведения, доктор с любопытством повернулся к голове, поставленной на мешок с гипсом, но комиссар его остановил.

— Не трогайте ничего, — приказал последний, — закон и порядок прежде всего.

— Вы правы, — согласился доктор и вернулся на свое место.

В течение нескольких минут царило абсолютное молчание. Только слышен был скрип пера, да бумагу покрывали одна за другой плотные строчки установленных формулировок. Прервавшись, он поднял голову и осмотрелся.

— Кто будет у нас свидетелями? — спросил полицейский комиссар, обращаясь к мэру.

— Прежде всего, — сказал Ледрю, указывая на своих приятелей, стоявших около полицейского комиссара, — эти два господина.

— Хорошо.

Он обернулся ко мне.

— Затем вот этот господин, если он не будет возражать, что его имя будет фигурировать в протоколе.

— Нисколько, сударь, — отвечал я.

— Итак, пожалуйте сюда, — сказал полицейский комиссар.

Я испытывал отвращение, приближаясь к трупу. С того места, где я поначалу находился, некоторые детали казались менее ужасающими, их как бы скрывал сумрак, который придавал окружающей обстановке даже некую поэтичность.

— Это необходимо? — спросил я.

— Что?

— Чтобы я сошел вниз?

— Нет. Останьтесь там, если вам так удобнее.

Я кивнул, как бы подтверждая: я желаю остаться там, где нахожусь. Полицейский комиссар повернулся к двум приятелям Ледрю, которые стояли около него.

— Ваши имя, отчество, возраст, звание, занятия и место жительства? — спросил он скороговоркой человека, привыкшего задавать такие вопросы.

— Жак Людовик Аллиет, — ответил один из тех, к кому он обратился, — называемый по анаграмме Эттейла, журналист, живу на улице Ансиен-Комеди в доме номер двадцать.

— Вы забыли указать свой возраст, — заметил полицейский комиссар.

— Вас интересует, сколько мне действительно лет или сколько мне дают?

— Назовите ваш возраст, черт возьми! Нельзя же иметь два возраста.

— Но, господин комиссар, ведь существовали Калиостро, граф Сен-Жермен, Вечный жид…

— Вы хотите сказать, что вы Калиостро, граф Сен-Жермен или Вечный жид? — проговорил, нахмурившись, комиссар, полагая, что над ним смеются.

— Нет, но…

— Семьдесят пять лет, — сказал Ледрю, — пишите: семьдесят пять лет, господин Кузен.

— Хорошо, — произнес полицейский комиссар и сделал запись.

— А вы, сударь? — продолжал он, обращаясь ко второму приятелю Ледрю.

И он повторил в точности те же вопросы, которые предлагал первому.

— Пьер Жозеф Муаль, шестидесяти одного года, настоятель церкви Сен-Сюльпис, место жительства — улица Сервандони, номер одиннадцать, — ответил мягким голосом тот, к кому были адресованы вопросы комиссара.

— А вы, сударь? — на этот раз обратился он ко мне.

— Александр Дюма, драматический писатель, двадцати семи лет, живу в Париже на Университетской улице, дом номер двадцать один, — ответил я.

Ледрю повернулся в мою сторону и приветливо мне кивнул, я ответил ему тем же.

— Хорошо, — заметил полицейский комиссар. — Так вот слушайте, милостивые государи, и сделайте ваши замечания, если таковые появятся.

И монотонным голосом, свойственным чиновникам, произнося слова несколько в нос, он зачитал следующее:

— «Сегодня, 1 сентября 1831 года, в два часа пополудни, будучи уведомлены, что совершено преступление в общине Фонтене, а именно: убита Мария-Жанна Дюкузрэ ее мужем Пьером Жакменом, и что убийца отправился в квартиру господина Жан-Пьера Ледрю, мэра вышеназванной общины Фонтене, и заявил по собственному побуждению, что он совершил преступление, мы лично отправились в квартиру вышеупомянутого Жан-Пьера Ледрю, на улицу Дианы, в дом номер два. В эту квартиру мы прибыли в сопровождении господина Себастьяна Робера, доктора медицины, живущего в общине Фонтене, и нашли там уже арестованного жандармами Пьера Жакмена, который повторил в нашем присутствии, что он убийца своей жены; затем мы принудили его последовать за нами в дом, где совершено преступление. Сначала он отказывался следовать за нами, но вскоре уступил требованию господина мэра, и мы направились в переулок Сержан, где находится дом, в котором живет господин Пьер Жакмен. Придя в дом и заперев дверь, чтобы воспрепятствовать присутствию посторонних, мы вошли в первую комнату, где ничего не указывало на совершенное преступление, затем, по приглашению вышеупомянутого Жакмена, из первой комнаты перешли во вторую, в углу которой был обнаружен открытый вход в подпол, куда вела лестница. Когда нам указали, что эта лестница ведет в погреб, где мы должны найти труп жертвы, мы начали спускаться по ней; на первых ее ступенях доктор нашел шпагу с рукояткой в виде креста, с длинным обоюдоострым клинком. Вышеупомянутый Жакмен показал, что он взял ее во время июльских событий в Артиллерийском музее и воспользовался ею для совершения преступления.

На полу погреба было обнаружено тело жены Жакмена, опрокинутое на спину и плавающее в крови. Голова была отделена от туловища. Голова ее находилась справа, на мешке с гипсом, прислоненном к стене. Вышеупомянутый Жакмен признал, что означенный труп и означенная голова были трупом и головой его жены, в присутствии господина Жан-Пьера Ледрю, мэра общины Фонтене, господина Себастьяна Робера, доктора медицины, живущего в общине Фонтене, господина Жана Луи Аллиета, называемого Эттейла, журналиста, семидесяти пяти лет, живущего в Париже на улице Ансиен-Комеди, номер двадцать, господина Пьера Жозефа Мулля, шестидесяти одного года, настоятеля церкви Сен-Сюльпис, живущего в Париже, на улице Сервандони, номер одиннадцать, а также господина Александра Дюма, драматического писателя, двадцати семи лет, живущего в Париже на Университетской улице, номер двадцать один. После этого мы приступили к допросу обвиняемого».

— Правильно ли все изложено, милостивые государи? — спросил полицейский комиссар, обращаясь к нам с очевидным самодовольством.

— Вполне, милостивый государь, — ответили мы в один голос.

— Ну, что же, начнем допрашивать обвиняемого.

И он обратился к арестованному, который в продолжение всего времени чтения протокола тяжело дышал и находился в ужасном состоянии.

— Обвиняемый, — произнес комиссар, — ваши имя, отчество, возраст, место жительства и занятие.

— Долго еще это продлится? — спросил арестованный, будто в полном изнеможении.

— Отвечайте: ваше имя и отчество?

— Пьер Жакмен.

— Ваш возраст?

— Сорок один год.

— Место вашего жительства?

— Переулок Сержан.

— Ваше занятие?

— Каменотес.

— Признаете ли вы, что совершили преступление?

— Да.

— Объясните, по какой причине вы совершили преступление и при каких обстоятельствах?

— Объяснить причину, почему я совершил преступление, невозможно, — сказал Жакмен, — это тайна моя и той, которая там.

— Однако нет действия без причины.

— Причины, я уже сказал, вы не узнаете. Что же касается обстоятельств, то вы желаете их знать?

— Да.

— Ну, так я их вам раскрою. Когда вы работаете под землей, как мы работаем, в таком мраке, и когда у вас горе, вы размышляете, и вам в голову лезут дурные мысли.

— Ого, — прервал полицейский комиссар, — вы признаетесь в предумышленности содеянного!

— Э, конечно, раз я признаюсь во всем. Разве этого мало?

— Нет-нет, достаточно. Продолжайте.

— Вот мне и пришла в голову дурная мысль — убить Жанну. Уже целый месяц меня смущала эта мысль, чувства мешали рассудку, и, наконец, одно слово товарища заставило меня решиться.

— Какое слово?

— О, это не ваше дело. Утром я сказал Жанне: я не пойду сегодня на работу, я погуляю как в праздник, пойду поиграю в кегли с товарищами. Приготовь обед к часу. Но… ладно… без разговоров, слышишь, обед чтобы был к часу!

— Хорошо! — сказала Жанна и отправилась за провизией.

Я же между тем, вместо того чтобы пойти играть в кегли, взял шпагу, которая теперь находится у вас. Наточил ее сам на точильном камне, спустился в погреб, спрятался за бочку и сказал себе: она же сойдет в погреб за вином, ну, тогда и посмотрим. Сколько времени я просидел, скорчившись, за бочкой, которая лежит тут, справа, я не знаю; меня била лихорадка, сердце стучало, и в темноте перед моими глазами плыли красные круги. И я слышал голос, повторивший слово, то слово, которое вчера мне сказал товарищ.

— Но что же это, наконец, за слово?! — требовательно воскликнул полицейский комиссар.

— Бесполезно об этом спрашивать! Я уже сказал, что вы никогда об этом не узнаете.

Наконец, я услышал шорох платья, шаги приближались. Я вижу: вот мерцает свеча, вижу, в проеме появляются ее ноги, край платья, вот она видна уже по грудь. А вот появилась и ее голова… Я хорошо видел ее лицо… Она держала свечу в руке! «А! — сказал я. — Ладно!» И шепотом повторял слово, которое мне сказал товарищ. В это время Жанна уже приближалась ко мне. Честное слово! Она будто предчувствовала, что ее ожидает что-то дурное. Она беспокоилась. Жена оглядывалась по сторонам, но я хорошо спрятался и не шевелился. Тогда она опустилась на колени перед бочкой, поднесла бутылку и повернула кран.

Я приподнялся. Вы понимаете, она стояла на коленях. Шум лившегося в бутылку вина мешал ей расслышать производимый мною шум. К тому же я и не шумел. Она стояла на коленях, как виновная, как осужденная. Я поднял шпагу, и… я не знаю, вскрикнула ли она, голова ее покатилась. В эту минуту я не хотел умирать, я хотел спастись, я намеревался вырыть яму и похоронить ее. Я бросился к голове, она катилась, а туловище также подскочило. У меня заготовлен был мешок с гипсом, чтобы скрыть следы крови. Я взял голову, или, вернее, голова заставила меня взять себя. Смотрите! — Он показал на правой руке глубокий укус, обезобразивший большой палец.

— Как! Голова, которую вы взяли? — недоверчиво спросил доктор.

— Что вы, черт возьми, такое городите?

— Я говорю, она меня укусила своими прекрасными зубами, как видите. Я говорю вам, она не хотела меня выпускать. Я ее поставил на мешок с гипсом, я прислонил ее к стене левой рукой, стараясь вырвать правую руку, но через минуту зубы сами разжались. Я вытащил руку, и тогда (может быть, это безумие) мне показалось, что голова была жива, глаза ее оказались широко распахнуты. Я хорошо их видел. Свеча стояла на бочке, свет падал на нее. Тут я увидел, что губы, ее губы пошевелились и произнесли:

— Негодяй, я была невиновна!

Не знаю, какое впечатление это произвело на других, но что касается меня, то у меня пот катился со лба.

— Ну это уж чересчур! — воскликнул доктор. — Глаза на тебя смотрели, губы говорили!

— Слушайте, господин доктор, так как вы врач, то ни во что не верите, это естественно, но я вам говорю, что голова, которую вы там видите… вы слышите? Я говорю вам, она укусила меня, я говорю вам, что эта голова сказала: «Негодяй, я была невиновна!» А доказательство того, что она мне это сказала, в том, что сначала я хотел убежать, убив ее (не правда ли, Жанна?), а вместо того чтобы спастись, я побежал к господину мэру и сам сознался. Правда, господин мэр, ведь правда? Отвечайте!

— Да, Жакмен, — ответил Ледрю тоном, в котором звучало сочувствие. — Да, правда.

— Осмотрите голову, доктор, — распорядился полицейский комиссар.

— Когда я уйду, господин Робер, ради бога, когда я уйду! — закричал Жакмен.

— Что же ты, дурак, боишься, что она опять заговорит с тобой? — сказал доктор, взяв свечу и подходя к мешку с гипсом.

— Господин Ледрю, ради бога! — с жаром произнес каменотес. — Скажите, чтобы они отпустили меня, прошу вас, умоляю вас.

— Господа, — заговорил мэр, делая жест, чтобы остановить доктора, — нам уже не о чем более расспрашивать это несчастного, позвольте отвести его в тюрьму.

— А как же протокол? — вмешался полицейский комиссар.

— Он почти закончен.

— Надо, чтобы обвиняемый его подписал.

— Он его подпишет в тюрьме.

— Да. Да! — воскликнул Жакмен. — В тюрьме я подпишу все, что вам угодно.

— Хорошо! — согласился полицейский комиссар.

— Жандармы, уведите этого человека! — распорядился Ледрю.

— О, благодарю, господин Ледрю, благодарю, — воскликнул несчастный каменотес с выражением глубокой благодарности.

И, взяв сам под руки жандармов, он с небывалой силой потащил их вверх по лестнице. Человек ушел, и драма исчезла вместе с ним. В погребе остались ужасные предметы: тело без головы и голова без тела. Я нагнулся, в свою очередь, к Ледрю.

— Милостивый государь, — сказал я, — могу я удалиться? Я к вашим услугам для подписания протокола.

— Да, милостивый государь, но с одним условием.

— Каким?

— Вы придете ко мне подписать протокол.

— С удовольствием, милостивый государь, но когда?

— Приблизительно через час. Я покажу вам мой дом, он принадлежал Скаррону, вас это заинтересует.

— Через час, милостивый государь, я буду у вас.

Я поклонился, поднялся по лестнице, с верхней ступени оглянулся и посмотрел в погреб. Доктор со свечой в руке отвел волосы с лица. Это была еще красивая женщина, насколько можно было разглядеть, так как глаза были закрыты, губы сжаты и уже посинели.

— Вот дурак Жакмен! — воскликнул он. — Уверяет, что отсеченная голова может говорить! Наверняка он все выдумал, чтобы его приняли за сумасшедшего, недурно притворился. Это может стать смягчающим обстоятельством.

IV

Дом Скаррона

Через час я явился к Ледрю. Случайно я встретил его во дворе.

— А, — воскликнул тот, увидев меня, — вот и вы. Прекрасно, я очень рад с вами поговорить. Я познакомлю вас со своими приятелями. Вы обедаете с нами, конечно?

— Нет, сударь, вы меня извините.

— Извинений не принимаю, вы попали ко мне в четверг, тем хуже для вас: четверг — мой приемный день, все, кто являются ко мне в четверг, становятся моими гостями. После обеда вы можете остаться или уйти. Если бы не происшедшее сегодня событие, вы застали бы меня за обедом, я всегда обедаю в два часа. Сегодня, в виде исключения, мы будем обедать в половине четвертого или в четыре. Пирр, которого вы сейчас видите, — Ледрю указал на прекрасного дворового пса, — Пирр воспользовался волнением тетушки Антуан, стащил у нее баранью ногу и съел. Что ж, он был прав, а ей пришлось покупать у мясника другую ногу. Я тем временем успею не только познакомить вас со своими приятелями, но и сообщить вам о них кое-какие сведения.

— Какие сведения?

— Относительно некоторых личностей, как, например, Севильский цирюльник или Фигаро, необходимо дать кое-какие пояснения об их костюме и характере. Но мы с вами начнем с дома.

— Вы мне, кажется, сказали, сударь, что он принадлежал Скаррону?

— Да, здесь будущая супруга Людовика XIV, до того как посвятить себя семье государя, ухаживала за бедным калекой, своим первым мужем. Вы увидите ее покои.

— Покои мадам Ментенон?

— Нет, мадам Скаррон. Не будем смешивать: покои мадам Ментенон находятся в Версале или Сен-Сире. Пойдемте.

Мы поднялись по просторной лестнице и вошли в коридор, выходящий окнами во двор.

— Вот, — заметил Ледрю, — это вас касается, господин поэт. Вот самый высокий слог, каким говорили в 1650 году.

— Карта Страны нежности!

— Маршрут по ней в обоих направлениях проложен Скарроном, а заметки сделаны рукой его жены.

Действительно, в простенках между окнами помещались две карты. Они были начерчены пером на больших листах бумаги, наклеенных на картон.

— Видите, — продолжал Ледрю, — эту синюю змею? Это река Нежности, эти маленькие домишки — это города и местечки: Ухаживания, Записочки, Тайна. Вот гостиница «Желание», долина Наслаждений, мост Вздохов, лес Ревности, населенный чудовищами. Наконец, на острове посреди озера, в котором берет начало река, расположился дворец «Полное Довольство» — конец пути, цель всего путешествия.

— Черт возьми! Что я вижу! Это вулкан?

— Да. Он иногда разрушает страну. Это вулкан страстей.

— Его нет на карте мадемуазель Скюдери?

— Нет. Это изобретение мадам Скаррон.

— А другая?

— Это полная противоположность первой. Видите, река вышла из берегов, она наполнилась слезами тех, кто идет по берегу. Вот деревня Тоска, гостиница «Сожаление», остров Раскаяния. Это очень остроумно.

— Вы позволите мне их срисовать?

— Ах, пожалуйста. Теперь пойдемте в покои мадам Скаррон.

— Замечательно!

— Вот сюда.

Ледрю распахнул дверь и пропустил меня вперед.

— Теперь это моя комната, но за исключением книг, которыми она завалена, она сохранила свой облик в таком виде, как она была у знаменитой хозяйки: вот тот же альков, та же кровать, та же мебель, этими предметами она пользовалась.

— А покои Скаррона?

— О, покои Скаррона располагались в другом конце коридора, их вы уже, к сожалению, не сможете увидеть, туда нельзя входить: это секретная комната, комната Синей Бороды.

— Черт возьми!

— Да, и у меня есть тайны, хоть я и мэр. Пойдемте, я покажу вам нечто другое.

Ледрю пошел вперед, мы спустились по лестнице и вошли в гостиную.

Как и все в этом доме, гостиная носила особый отпечаток. Обои были настолько стары, что трудно было определить их первоначальный цвет. Вдоль стены в два ряда стояли кресла и стулья со старинной обивкой, также были расставлены карточные столы и маленькие столики. Среди всего этого обилия мебели, будто окруженный океанскими рыбами левиафан, возвышался гигантский письменный стол, который одной стороной был придвинут вплотную к стене и занимал треть гостиной. Он был завален всевозможными книгами, брошюрами, газетами, среди которых царила, как монарх, любимая газета Ледрю — «Constitutionnel».

В гостиной никого не было, гости гуляли по саду, который из конца в конец просматривался весь из окон гостиной. Ледрю приблизился к столу, выдвинул громадный ящик, в котором находилось множество маленьких сверточков, напоминавших пакетики с семенами. Все предметы в ящике были завернуты в бумажки и каждый снабжен ярлычком.

— Вот, — сказал он мне, — для вас, историка, это будет наверняка поинтереснее карты Страны Нежности. Это коллекция мощей, но не святых, а королей.

Действительно, в каждой бумажке находились кость, прядь волос или клок бороды. Там были также: коленная чашка Карла IX, большой палец Франциска I, кусок черепа Людовика XIV, ребро Генриха II, позвонок Людовика XV, борода Генриха IV и прядь волос Людовика XVI.

Тут находилась частица от каждого короля, и костей было такое количество, что из всех них можно было бы составить скелет французской монархии, которой давно уж не хватает прочного хребта. Кроме того, тут были также зуб Абеляра и зуб Элоизы — два белых резца; быть может, когда-то, когда их скрывали трепещущие губы, они встречались в поцелуе? Откуда появились эти кости?

Ледрю присутствовал, когда вскрывали могилы королей в Сен-Дени, и взял себе все, что ему понравилось, из каждого захоронения. Ледрю предоставил мне время удовлетворить мое любопытство, затем, заметив, что я уже пересмотрел все ярлычки, произнес:

— Ну, довольно заниматься мертвыми, перейдем к живым.

Он подвел меня к одному из окон, из которых открывался чудный вид на сад.

— У вас восхитительный сад, — заметил я.

— Сад священника — с липами, георгинами, розовыми кустами, виноградником, шпалерными персиками и абрикосами. Вы все увидите потом, а теперь займемся теми, кто в нем гуляет.

— А вот скажите, пожалуйста, что за человек — этот господин Аллиет, имеющий псевдоним Эттейла, который интересовался, желаем ли мы узнать его истинный возраст или только тот возраст, какой ему можно дать? Мне кажется, он и выглядит на свой возраст — семьдесят пять лет.

— Именно, — ответил Ледрю. — Я с него и хотел начать. Вы читали Гофмана?

— Да. А что?

— Ну так вот, это человек гофманского типа. Он всю свою жизнь занимался только тем, что по картам и по часам отгадывал будущее; все, что он получает, он тратит на лотерею. Однажды он получил выигрыш на три билета подряд и с тех пор никогда больше не выигрывал. Он знал Калиостро и графа Сен-Жермена, он считает себя сродни им и знает, как и они, секрет долгой жизни. Его настоящий возраст, если вы его спросите, двести семьдесят пять лет: свои первые сто лет он прожил без болезней в царствование Генриха II и Людовика XIV, затем, обладая секретом долголетия, он хотя и умер на глазах смертных, но трижды перенес превращение, каждый раз длившееся по пятьдесят лет. Теперь он переживает четвертое, и поэтому ему сейчас двадцать пять лет. Прожитые двести пятьдесят лет остались только в его воспоминаниях. Он громко заявляет, что будет жить до Страшного суда. В пятнадцатом столетии Аллиет был бы сожжен, и, конечно, напрасно; теперь его жалеют, и это тоже напрасно. Аллиет — самый счастливый человек на свете: он интересуется только игрой и гаданием на картах, колдовством, египетскими науками да знаменитыми таинствами Изиды. Он печатает по этим вопросам книжечки, которых никто не читает, а издатель, такой же маньяк, как он, издает их под псевдонимом, или, вернее, анаграммой, Эттейла, у него шляпа всегда набита брошюрами. Вот, посмотрите, он ее держит под мышкой — он боится, что кто-нибудь может покуситься на его драгоценные книжки. Посмотрите на человека, посмотрите на одежду — вы увидите, какие в природе случаются сочетания. Удивительно, как именно эта шляпа подходит к голове, человек — к шляпе.

И действительно, все это было так. Я смотрел на Аллиета. Он был одет в засаленное платье, изношенное, запыленное, в пятнах, его шляпа с блестящими полями, будто из лакированной кожи, как-то несоразмерно расширялась кверху. На нем были штаны из черного ратина[2], рыжие чулки и башмаки с закругленными носками, как у тех королей, в царствование которых он, по его словам, родился.

Внешность его была малопривлекательна. Он был толстым, коренастым, с лицом сфинкса, покрытым красными прожилками, с громадным беззубым ртом, с большой глоткой, с жидкими длинными рыжими волосами, развевавшимися, как ореол, вокруг головы.

— Он беседует с аббатом Муллем, — сказал я Ледрю. — Он сопровождал нас в нашей экспедиции сегодня утром, мы еще поговорим об этой экспедиции, не правда ли?

— А почему? — поинтересовался Ледрю, глядя на меня с любопытством.

— Потому что, извините, пожалуйста, но мне показалось, вы допускали возможность, что эта голова могла говорить.

— Вы, однако, физиономист. Ну да, конечно, я верю этому, мы об этом поговорим, и если вы интересуетесь подобными историями, то здесь вы найдете с кем побеседовать. Перейдемте к аббату Муллю.

— Должно быть, — прервал я его, — это очень общительный человек, меня поразила мягкость его голоса, с какой он отвечал на вопросы полицейского комиссара.

— Ну, и на этот раз вы точно определили. Мулль — мой друг уже в течение сорока лет, а ему теперь шестьдесят. Посмотрите, он настолько чист и аккуратен, насколько Аллиет грязен и засален. Это светский человек и когда-то бывал хорошо принят в Сен-Жерменском предместье. Это он венчал сыновей и дочерей пэров Франции, свадьбы эти давали ему возможность произносить маленькие проповеди, которым брачующиеся стороны с трепетом внимали и впоследствии старательно следовали в семье. Он чуть не стал епископом Клермона. Знаете, почему этого не произошло? А он был когда-то другом Казотта и, как Казотт, верил в существование высших и низших духов, добрых и злых гениев, он коллекционирует особые книги, как и Аллиет. У него вы найдете все, что написано о призраках, привидениях, духах, выходцах с того света.

О вещах не вполне привычных и традиционных он говорит редко и только с друзьями, но он убедителен и очень сдержан; все, что происходит в свете, он приписывает воздействию сил ада или вмешательству небесных сил. Смотрите, он молча слушает все, что ему говорит Аллиет, он, кажется, рассматривает какой-то предмет, которого не видит его собеседник, и отвечает ему временами или движением губ, или кивком головы. Иногда среди нас, в окружении друзей, он впадает в глубокую меланхолию, вздрагивает, трепещет, озирается по сторонам, ходит взад и вперед по гостиной. В этих случаях его надо оставить в покое, опасно его будить; я говорю «будить», так как, по-моему, он тогда находится в сомнамбулическом состоянии. К тому же он сам просыпается, и вы увидите, как это пробуждение очаровательно.

— О, посмотрите, пожалуйста, — обратился я к мэру, — мне кажется, он вызвал одного из тех призраков, о которых вы только что говорили!

И я указал пальцем моему хозяину на настоящего блуждающего призрака, присоединившегося к двум собеседникам, который осторожно ступал по цветам и, как мне казалось, шагал по ним, не примяв ни одного из них.

— Это также один из моих приятелей, кавалер Ленуар…

— Основатель музея Пети-Огюстен?..

— Он самый. Он умирает с горя, что его музей разорен, его десять раз чуть не убили за этот музей в девяносто втором и девяносто четвертом годах. Во время Реставрации музей закрыли с приказом возвратить памятники в те здания, в которых они раньше находились, и тем лицам, которые ими ранее обладали по праву.

К сожалению, большая часть памятников была уничтожена, большая часть владельцев вымерла, и самые интересные обломки нашей древней скульптуры и нашей истории были разбросаны, погибли. Вот так все и исчезает в нашей старой Франции, останутся эти обломки, потом и от этих обломков ничего не останется. И кто же разрушает? Именно те, в интересах которых и следовало бы это сохранять.

И Ледрю, несмотря на свой либерализм, вздохнул.

— Это все ваши приятели? — спросил я у мэра.

— Может быть, еще придет доктор Робер. О нем я вам не говорю, я полагаю, вы сами составили о нем мнение. Это человек, ставивший всю жизнь опыты над живыми людьми, будто они манекены, даже не задумываясь над тем, что у них есть душа, чтобы испытывать страдания, и нервы, чтобы чувствовать. Этот жизнелюб многих отправил на тот свет. Этот, к своему счастью, не верит в выходцев с того света. Посредственный ум, мнящий себя остроумным, потому что всегда шумит, философ, потому что атеист, — он один из тех людей, которого у себя принимают, потому что он сам к вам приходит. Вам же не придет в голову идти к ним.

— О, сударь, как мне знакомы такие люди!

— Еще должен был прийти приятель, моложе Аллиета, аббата Мулля и кавалера Ленуара, но он, как и Аллиет, увлекается гаданием на картах, как Мулль — верит в духов и как кавалер Ленуар — увлечен древностями; ходячая библиотека — каталог, переплетенный в кожу христианина. Вы, должно быть, его не знаете?

— Библиофил Жакоб?

— Именно.

— И он не придет?

— Он не пришел еще, он знает, что мы обыкновенно обедаем в два часа, а теперь четыре. Вряд ли он явится. Он, верно, разыскивает какую-нибудь книжечку, напечатанную в Амстердаме в 1570 году, первое издание с тремя типографскими опечатками, одной на первом листе, другой на седьмом и одной на последнем.

В эту минуту дверь отворилась, и вошла тетка Антуан.

— Сударь, кушать подано, — объявила она.

— Пойдемте, господа, — позвал Ледрю, открыв, в свою очередь, дверь в сад, — кушать пожалуйте, кушать!

А затем повернулся ко мне.

— Где-то, — сказал он, — в саду ходит, кроме гостей, о которых я вам уже рассказал, еще гость, которого вы не видели и о котором я вам не говорил. Эта особа не от мира сего, и она не откликнется на грубый зов, обращенный к моим приятелям и на который они сейчас же откликнулись. Ваша задача — найти нечто невещественное, прозрачное видение, как говорят немцы; вы назовите себя, постарайтесь внушить этой особе, что иногда нелишне поесть, хотя бы для того, чтобы жить, предложите вашу руку и приведите к нам.

Я послушался Ледрю, догадываясь, что милый человек, которого я вполне оценил за эти несколько минут, готовит мне приятный сюрприз, и отправился в сад, оглядываясь по сторонам. Мои поиски не были продолжительными. Вскоре я увидел то, что искал. То была женщина. Она сидела под липами, я не видал ни лица ее, ни фигуры: лица — потому что оно обращено было к полю, фигуры — потому что она была закутана в большую шаль. Она была одета во все черное. Я подошел к ней — она не шевельнулась. Она словно не слышала шума моих шагов. Будто это был не живой человек, а статуя. Хоть она и была совершенно неподвижна, но ее поза была полна грации и достоинства.

Издали я заметил, что она была белокурой. Луч солнца, проникая через листву, сверкал в ее волосах и создавал вокруг ее головы своеобразный золотой ореол. Вблизи я разглядел, что волосы ее были настолько тонки, что могли соперничать с золотистыми нитями паутины, какие первые ветры осени поднимают и носят по воздуху. Ее шея, может быть несколько чересчур длинная, — очаровательное преувеличение почти всегда подчеркивает красоту, — шея сгибалась, голову она подпирала правой рукой, локоть которой лежал на спинке стула, левая рука повисла, и в ней была белая роза, лепестки которой она перебирала пальцами. Гибкая, как у лебедя, шея, согнутая опущенная рука — все было матовой белизны, будто изваянное из мрамора, без прожилок под кожей, без пульса внутри: увядшая роза имела более цвета и была более живая, чем рука, в которой она находилась. Я смотрел на эту женщину, и чем дольше я смотрел, тем меньше она казалась мне живым существом. Я даже сомневался, сможет ли она обернуться ко мне, если я заговорю. Два или три раза я открывал рот и закрывал его, не произнеся ни слова. Наконец, решившись, я окликнул ее:

— Сударыня!

Она вздрогнула, обернулась, посмотрела с удивлением, словно очнувшись от грез и вспоминая свои мысли. Ее черные глаза, устремленные на меня, так контрастировавшие с ее светлыми волосами (брови и глаза у нее были черные), придавали ей странный вид.

Несколько секунд мы не произносили ни слова, она смотрела на меня, я рассматривал ее. Женщине этой на вид было тридцать два или тридцать три года. Прежде — когда щеки ее еще не были так худы, и цвет лица не был так бледен — она отличалась чудной красотой, хотя она и теперь казалась мне красавицей. На ее лице, перламутровом, одного оттенка с рукой, без малейшей краски, глаза казались черными как смоль, а губы коралловыми.

— Сударыня, — повторил я, — господин Ледрю полагает, что, если я скажу, что являюсь автором «Генриха Третьего», «Христины» и «Антони», вы позволите мне представиться, предложить вам руку и сопроводить в столовую.

— Извините, сударь, — медленно произнесла она, — вы только что подошли, не правда ли? Я чувствовала, что кто-то приближается, но не могла обернуться, со мной так бывает, я не могу иногда повернуться. Ваш голос нарушил очарование. Дайте руку, пойдемте.

Она встала, взяла меня под руку. Хотя она и не смущалась, я почти не чувствовал прикосновения ее руки. Как будто тень шла рядом со мной. Мы пришли в столовую, не сказав друг другу по дороге ни слова. За столом были свободны два места. Одно, справа от хозяина, — для нее. Другое, напротив нее, — для меня.

V

Пощечина Шарлотте Корде

Этот стол, как и все в доме мэра, был особенный. Большой стол в виде подковы был придвинут к окнам, выходившим в сад, и оставлял свободными три четверти громадной залы. За столом можно было усадить совершенно свободно двадцать человек, обедали всегда за ним — все равно, был ли у Ледрю один гость, было ли их два, четыре, десять, двадцать или он обедал один. В этот день нас обедало десять человек, и мы занимали едва треть стола.

Каждый четверг традиционно подавались одни и те же блюда. Ледрю полагал, что за истекшую неделю его гости ели другие кушанья дома или в гостях в других местах, куда их приглашали. Потому по четвергам вы могли быть совершенно уверены, что у мэра подадут суп, мясо, курицу с эстрагоном, баранью ногу, бобы и салат. Число кур изменялось соответственно количеству гостей.

Мало было гостей или много — Ледрю всегда усаживался на одном конце стола спиной к саду, лицом ко двору. Он восседал в большом кресле с резьбой, и вот уже десять лет оно всегда стояло на одном месте; тут он принимал из рук садовника Антуана, превращавшегося по четвергам из садовника в лакея, кроме обычного вина, несколько бутылок старого бургундского. Подносилось это вино с благоговейной почтительностью, он откупоривал бутылки самолично и угощал гостей с тем же особым трепетом знатока. Восемнадцать лет тому назад кое во что еще верили, через десять лет не будут верить ни во что, даже в старое вино. После обеда отправились пить кофе.

Обед прошел, как проходит всякий обед: воздавали должное кухарке, расхваливали вино. Молодая женщина ела только крошки хлеба, пила воду и не произнесла ни слова. Она напоминала мне ту обжору из «Тысячи и одной ночи», которая садилась за стол с другими и ела несколько зернышек риса зубочисткой.

По установленному обычаю кофе подавали в гостиной. Мне, конечно, пришлось вести под руку молчаливую гостью. Она сама подошла ко мне, чтобы опереться на мою руку. Все та же мягкость в движениях, та же грация в осанке, та же легкость в членах. Я подвел ее к креслу, в которое она улеглась.

Во время нашего обеда в гостиную были допущены два посетителя — доктор и полицейский комиссар. Последний явился, чтобы дать нам подписать протокол, который Жакмен уже подписал в тюрьме. Маленькое пятнышко крови было заметно на бумаге. Я поставил свою подпись и спросил:

— Что это за пятно? Это кровь мужа или жены?

— Это кровь из раны, которая была на руке убийцы. Она все еще сочится, и я не смог ее остановить.

— Знаете, господин Ледрю, — заметил доктор, — этот негодяй настаивает, что голова его жены говорила!

— Вы полагаете, что это невозможно, доктор?

— Черта с два!

— Вы считаете даже невозможным, чтобы глаза трупа открылись?

— Я считал это невозможным.

— Вы не можете допустить, чтобы кровь, перестав вытекать из сосудов из-за слоя гипса, закупорившего все артерии и вены, могла бы дать на один миг импульс жизни и чувствительность этой голове?

— Я этого не допускаю.

— А я, — заявил мэр, — верю в это.

— И я также, — сказал Аллиет.

— И я также, — добавил аббат Мулль.

— И я, — заметил кавалер Ленуар.

— И я, — заключил я.

Полицейский комиссар и бледная дама ничего не сказали: одного это не трогало, другая чересчур интересовалась этим.

— А, вы все против меня. Вот если бы кто-либо из вас был врачом!.. — воскликнул доктор Робер.

— Но, доктор, — возразил Ледрю, — вы знаете, что я отчасти врач.

— В таком случае, — произнес доктор, — вы должны знать, что там, где нет чувствительности, нет и страдания, и что чувствительность прекращается при рассечении позвоночного столба.

— А кто вам это сказал? — поинтересовался Ледрю.

— Рассудок, черт возьми!

— О, прекрасный ответ! Рассудок также подсказал судьям, которые судили Галилея, что солнце вращается вокруг земли, а земля неподвижна! Рассудок доводит до глупости, мой милый доктор. Вы делали опыты над оторванными головами?

— Нет, никогда.

— Читали ли вы диссертацию Соммеринга? А может быть, вы читали протокол доктора Сю? Или, возможно, заявление Эльхера?

— Нет.

— И вы, не правда ли, вполне верите Гильотену, что его машина — самый лучший, самый верный, самый скорый и вместе с тем наименее болезненный способ для прекращения жизни?

— Да, я так думаю.

— Ну, вы ошибаетесь, мой милый друг, вот и все.

— В чем, например?

— Слушайте, доктор, вы ссылаетесь на науку, я и буду говорить вам о науке, и все мы, поверьте, знаем по этому предмету столько, что можем принять участие в беседе о ней.

Доктор сделал жест, будто сомневался в истинности этих слов.

— Ну ладно, вы потом и сами это поймете.

Мы все приблизились к Ледрю, и я со своей стороны стал жадно прислушиваться. Вопрос о казни посредством веревки, меча или яда меня всегда очень интересовал, как вопрос человеколюбия. Я уже некоторое время сам занимался исследованиями различных страданий, предшествующих разным видам смерти, сопутствующих им и следующих за ними.

— Хорошо, говорите, — сказал доктор недоверчивым тоном.

— Это легко доказать всякому, у кого есть хотя бы малейшие понятия о жизненных функциях нашего тела, — продолжал мэр. — Чувствительность не прекращается по окончании казни, и мое предположение, доктор, опирается не на гипотезы, а на факты.

— Приведите-ка эти факты…

— А вот: во-первых, центр ощущений находится в мозгу, не правда ли?

— Вероятно.

— Проявления чувствительности могут ведь иметь место и при остановке кровообращения в мозгу, или при временном его ослаблении, или при частичном его нарушении.

— Возможно.

— Если же центр осознания чувствительности находится в мозгу, то казненный должен чувствовать свое существование до тех пор, пока мозг сохраняет свою жизненную силу.

— А какие будут этому доказательства?

— Например, это: Галлер в своих «Элементах физики», том IV, страница 35, говорит: «Отсеченная голова открыла глаза и смотрела на меня сбоку, потому что я тронул пальцем спинной мозг».

— Пусть это говорит Галлер, но ведь Галлер мог ошибаться.

— Хорошо, я допускаю, что он ошибался. Перейдем к другому примеру: Вейкард в «Философских искусствах» на странице 226 говорит: «Я видел, как шевелились губы человека, голова которого была отсечена».

— Хорошо, но шевелиться, чтобы говорить…

— Подождите, мы дойдем до этого. Вот, можете поискать у Соммеринга. Он говорит: «Некоторые доктора, мои коллеги, уверяли меня, что голова, отсеченная от туловища, скрежетала от боли зубами, и я убежден, что если бы воздух еще циркулировал в органах речи, голова бы заговорила». Ну, доктор, — продолжал, бледнея, Ледрю, — я пойду дальше Соммеринга: голова мне говорила — мне.

Мы все вздрогнули. Бледная дама приподнялась в своем кресле.

— Вам?

— Да, мне, не скажете ли вы, что я сумасшедший?

— Черт возьми! — воскликнул доктор. — Если вы уверяете, что вам самим…

— Да, я вам говорю, что это случилось со мной самим. Вы слишком вежливы, доктор, не правда ли, чтобы сказать во весь голос, что я сумасшедший, но вы скажете это про себя, а это ведь решительно все равно.

— Ну хорошо, продолжайте, — сказал доктор.

— Вам легко это говорить. Знаете ли вы, что то, о чем вы просите рассказать, я никому не рассказывал в течение тридцати семи лет, с тех пор как это со мной случилось, знаете ли вы, что я не ручаюсь за то, что не упаду в обморок, когда буду рассказывать вам, как случилось со мной, что эта голова заговорила, когда, умирая, устремила на меня свой последний взгляд?

Разговор становился все более и более интересным, а обстановка — все более и более драматичной.

— Ну, Ледрю, соберитесь с мужеством, — произнес Аллиет, — и расскажите это нам.

— Расскажите нам это, мой друг, — попросил аббат Мулль.

— Расскажите, — поддержал кавалер Ленуар.

— Сударь… — прошептала бледная дама.

Я молчал, но и мое желание того же светилось в глазах.

— Странно, — сказал Ледрю, не отвечая нам и как бы разговаривая сам с собой, — странно, как события влияют одно на другое! Вы знаете, кто я? — сказал Ледрю, обернувшись ко мне.

— Я знаю, сударь, — ответил я, — что вы очень образованный, умный человек, что вы устраиваете превосходные обеды и что вы мэр Фонтене.

Ледрю улыбнулся и кивком головы поблагодарил меня.

— Я говорю о моем происхождении, о моей жизни, — сказал он.

— О вашем происхождении я, сударь, ничего не знаю, и вашей семьи я не знаю также.

— Хорошо, слушайте, я вам все расскажу, и быть может, сама собой передастся вам и та история, которую вы хотите знать и которую я не решаюсь вам рассказывать. Если она расскажется, хорошо! Вы ее выслушаете. Если она не последует, не просите: у меня, значит, не хватило духа ее рассказать.

Все уселись и расположились так, чтобы удобнее было слушать. Гостиная, кстати, вполне подходила для подобных рассказов и бесед: она была большая и мрачная из-за тяжелых занавесей и наступивших сумерек, углы ее уже были совершенно погружены во мрак, между тем как через двери и окна еще пробивались остатки света. В одном из этих углов сидела бледная дама. Ее черное платье сливалось с сумраком. Только ее голова, белокурая и неподвижная, выделялась на подушке дивана.

Ледрю начал:

— Я сын известного Комю, придворного физика. Мой отец, которого из-за смешной клички причисляли к фиглярам и шарлатанам, был ученый школы Вольта, Гальвани и Месмера. Он первым во Франции начал заниматься туманными картинами и электричеством, устраивал математические и физические заседания при дворе.

Бедная Мария-Антуанетта, которую я видел раз двадцать, которая часто брала меня на руки и целовала меня по прибытии своем во Францию, — я был тогда ребенком, — была безумно расположена к нему. Во время визита своего в 1777 году Иосиф II сказал, что он не встречал никого интереснее Комю.

Отец мой тогда, помимо других занятий, занимался также воспитанием меня и моего брата: он обучал нас естественным наукам, сообщал нам массу сведений из области физики, гальванизма, магнетизма, которые теперь стали всеобщим достоянием, но в то время составляли тайные привилегии немногих. Моего отца арестовали в девяносто третьем году из-за звания королевского физика, но мне удалось освободить его благодаря моим связям с Монтаньярами. Тогда мой отец поселился в этом самом доме, в котором теперь живу я, и умер здесь в 1807 году семидесяти шести лет от роду.

Теперь обратимся ко мне. Я говорил о моей связи с Монтаньярами. Я был в дружбе с Дантоном и Камиллом Демуленом. Я знал Марата, но знал как врача, а не как приятеля. И все-таки я его знал. Вследствие этого знакомства, хотя и очень кратковременного, когда мадемуазель Шарлотту Корде вели на эшафот, я решил присутствовать при ее казни.

— Я только что хотел, — перебил я его, — поддержать вас в вашем споре с доктором Робером о сохранении жизненности напоминанием факта о Шарлотте Корде, сохранившегося в истории.

— Мы дойдем до этого факта, — прервал меня Ледрю, — дайте мне рассказать. Я был очевидцем, и вы можете верить моим словам. В два часа пополудни я занял место у статуи Свободы. Стояло жаркое июльское утро, было душно, на небе собиралась гроза. В четыре часа она разразилась. Говорят, что именно в этот момент Шарлотта села в тележку. Ее взяли из тюрьмы в тот момент, когда молодой художник рисовал ее портрет. Ревнивая смерть не захотела, чтобы что-либо сохранилось от девушки, хотя бы и ее портрет. На полотне был только сделан набросок головы, и — странное дело! — в ту минуту, когда вошел палач, художник как раз набрасывал то место шеи, по которому должно было пройти лезвие гильотины.

Молния сверкала, шел дождь, гремел гром. Ничто не могло разогнать любопытную толпу. Набережная, мосты, площади были заполнены народом, шум земли почти перекрывал шум неба. Женщины, которых прозвали язвительной кличкой «лакомки гильотины», преследовали осужденную проклятиями, и гул ругательств доносился до меня, как гул водопада. Толпа волновалась уже задолго до появления Шарлотты. Наконец, как роковое судно, появилась тележка, рассекая волну, и я увидел осужденную, которую я не знал и раньше никогда не видел.

То была красивая девушка двадцати семи лет, с чудными глазами, с правильно очерченным носом, с губами удивительно правильного рисунка. Она стояла с поднятой головой — не потому, что хотела высокомерно взирать на толпу: ее руки были связаны сзади, и она вынуждена была поднять голову. Дождь перестал, но так как она находилась под дождем три четверти пути, то вода стекла с нее ручьями, и мокрое шерстяное платье обрисовывало очаровательный контур ее тела, как будто она вышла из ванны. Красная рубашка, которую надел на нее палач, придавала ей странный вид и подчеркивала особое великолепие этой гордой, энергичной головы. Когда она подъехала к площади, дождь перестал, и луч солнца, прорвавшись среди двух облаков, светился в ее волосах, как ореол.

Клянусь вам, что, хоть эта девушка была убийца и совершила преступление, хотя бы и ради человечества, и хоть я ненавидел это убийство, я не мог бы тогда сказать, был ли то апофеоз или казнь. Она побледнела при виде эшафота, бледность особенно выделялась благодаря этой красной рубашке, которая прикрывала ее до шеи, но она тотчас же овладела собой и кончила тем, что повернулась к эшафоту и смотрела на него, улыбаясь.

Тележка остановилась. Шарлотта соскочила, не допустив, чтобы ей помогли сойти, потом поднялась по ступеням эшафота, скользким от дождя. Она поднималась так скоро, как только это позволяли ей длина волочившейся рубашки и связанные руки. Она вторично побледнела, когда почувствовала руку палача, который коснулся ее плеча, чтобы сдернуть косынку, скрывавшую шею, но сейчас же последняя улыбка скрыла бледность, и она сама, не дав привязать себя к позорной перекладине, в торжественном и радостном порыве вложила голову в ужасное отверстие. Нож скользнул, голова отделилась от туловища, упала на помост и подскочила. И вот тогда, — слушайте, доктор, слушайте и вы, поэт, — тогда один из помощников палача, по имени Легро, схватил за волосы голову и из низкого желания подольститься к толпе дал ей пощечину. И вот, говорю вам, от этой пощечины голова покраснела. Я видел ее сам, — не щека, а голова покраснела, слышите вы? Не одна щека, по которой он ударил, — обе щеки покраснели одинаково, чувствительность жила в этой голове, она негодовала, что подверглась оскорблению, которое не входило в приговор.

Народ тоже видел, как голова покраснела. Народ принял сторону мертвой против живого, казненной против ее палача. Тут же толпа потребовала мести за гнусный поступок, и тут же негодяй был передан жандармам, которые отвели его в тюрьму.

— Подождите, — воскликнул Ледрю, заметив, что доктор хочет говорить, — подождите, это еще не все. Я хотел знать, какое чувство руководило этим человеком и побудило его совершить гнусный поступок. Я узнал, где он находится, попросил разрешения посетить его в аббатстве, где он содержался, получил это разрешение и отправился к нему. Приговором революционного суда он был присужден к трем месяцам тюремного заключения. Он не мог понять, почему его осудили за такой обыденный поступок, какой он совершил. Я спросил его, что его побудило совершить этот поступок.

— Ну, — сказал он, — что за вопрос! Я приверженец Марата, я наказал ее — во имя закона, к тому же я хотел наказать ее и за себя.

— Неужели вы не поняли, — сказал я, — что этим неуважением к смерти вы совершили почти преступление?

— Вот еще! — воскликнул Легро, пристально глядя на меня. — Неужели вы думаете, что они умерли, потому что их гильотинировали?

— Конечно.

— Вот и видно, что вы не смотрите в корзину, когда они там все вместе, что вы не видите, как они ворочают глазами и скрежещут зубами в течение еще пяти минут после казни. Нам приходится каждые три месяца менять корзину — до такой степени они портят дно своими зубами. Это, видите ли, куча голов аристократов, которые не хотят умирать. Я не удивился бы, если бы в один прекрасный день какая-нибудь из этих голов закричала бы: «Да здравствует король!»

Я узнал теперь, что хотел знать. Я вышел, преследуемый одной мыслью: действительно ли эти головы продолжали жить, и решил сам убедиться в этом.

VI

Соланж

Во время рассказа Ледрю настала ночь. Гости в салоне казались тенями не только молчаливыми, но и неподвижными. Все боялись, чтобы Ледрю не прервал своего рассказа, ибо понимали, что за этим страшным рассказом скрывается другой, еще более страшный. Не слышно было даже дыхания. Только доктор открыл рот, я схватил его за руку, чтобы помешать ему говорить, и он действительно замолчал. Через несколько секунд Ледрю продолжал:

— Я вышел из аббатства и пошел через площадь Таран, чтобы направиться на улицу Турнон, где я тогда жил. Вдруг я услышал женский голос, звавший на помощь. То не могли быть грабители: было едва десять часов вечера. Я побежал на угол площади, откуда раздался крик, и увидел при свете луны, вышедшей из облаков, женщину, отбивавшуюся от патруля санкюлотов[3]. Женщина также увидела меня и, заметив по моему костюму, что я не простолюдин, бросилась ко мне с криком:

— Ах, вот же господин Альберт, я его знаю, он вам подтвердит, что я дочь тетки Ледье, прачки!

В эту минуту бедная женщина, бледная и дрожащая, схватила меня за руку и вцепилась в меня, как хватается утопающий за обломок доски, чтобы спастись.

— Пусть ты дочь тетки Ледье, это твое дело, но у тебя нет пропуска, и ты должна пойти за нами в караульню!

Женщина стиснула мою руку. Я почувствовал в этом пожатии ее ужас и мольбу. Я понял. Она назвала меня первым именем, пришедшим ей в голову, я назвал ее именем, какое сам придумал.

— Как, это вы, моя бедная Соланж! — обратился я к ней. — Что с вами случилось?

— Ну, вот видите, господа! — воскликнула она.

— Мне кажется, ты могла бы сказать: граждане.

— Послушайте, господин сержант, не моя вина, что я так говорю, — нашлась молодая девушка, — моя мать работала у важных господ и приучила меня быть вежливой, и я усвоила эту, признаюсь, дурную привычку, аристократическую привычку. Что делать, господин сержант, я не могу от нее отвыкнуть.

В этом ответе звучала скрытая ирония, которую понял только я и задавал себе вопрос, кто могла быть эта женщина. Невозможно было разрешить эту загадку. Одно было несомненно: она не была дочерью прачки.

— Что со мной случилось, гражданин Альберт! — воскликнула она. — Вы представляете, что случилось! Подумайте, я пошла отнести белье, хозяйки не оказалось дома, я ждала ее, чтобы получить деньги. Черт побери! По теперешним временам каждому нужны деньги. Наступила ночь, а я, рассчитывая вернуться засветло, не взяла пропуска и попала к этим господам, извините, я хотела сказать, гражданам, они спросили у меня пропуск, я ответила, что у меня его нет, они хотели отвести меня в караульню. Я начала кричать, и тогда как раз подошли вы, мой знакомый, теперь я успокоилась. Я сказала себе: так как господин Альберт знает, что меня зовут Соланж, он знает, что я дочь тетки Ледье, он поручится за меня, не правда ли, господин Альберт?

— Конечно, я ручаюсь за вас.

— Хорошо, — сказал начальник патруля. — А кто за тебя поручится, господин франт?

— Дантон. С тебя этого довольно? Как ты думаешь, он настоящий патриот?

— А, если Дантон за тебя ручается, то против этого возразить нечего.

— Вот. Сегодня день заседания в клубе кордельеров, идем туда.

— Идем туда, — согласился сержант. — Граждане санкюлоты, вперед, марш!

Клуб кордельеров находился в старом монастыре кордельеров на улице Обсерванс. Через минуту мы дошли туда. Подойдя к двери, я выхватил лист бумаги из своего портфеля, написал карандашом несколько слов, передал сержанту и попросил его отнести Дантону, мы же остались под охраной капрала и патруля. Сержант вошел в клуб и вернулся с Дантоном.

— Что это, — сказал он, — тебя арестовали, тебя? Тебя, моего друга и друга Камиля! Тебя — лучшего из существующих республиканцев! Позвольте, гражданин сержант, — прибавил он, обращаясь к начальнику санкюлотов, — я ручаюсь за него. Этого довольно?

— Ты ручаешься за него. А кто поручится за нее? — возразил упрямый сержант.

— За нее? О ком ты говоришь?

— Об этой женщине, черт побери!

— За него, за нее, за всех, кто с ним, ты доволен?

— Да, я доволен, — сказал сержант, — особенно доволен тем, что повидал тебя.

— А, черт возьми! Это удовольствие я могу доставить тебе даром. Смотри на меня, сколько хочешь, пока я с тобой.

— Благодарю. Отстаивай, как ты это делал до сих пор, интересы народа и будь уверен: народ будет тебе признателен.

— О да, конечно! Я на это рассчитываю! — сказал Дантон.

— Можешь ты пожать мне руку? — продолжал сержант.

— Отчего же нет!

И Дантон подал ему руку.

— Да здравствует Дантон! — закричал сержант.

— Да здравствует Дантон! — вторил патруль.

И патруль ушел под командой своего начальника. В десяти шагах тот обернулся и, размахивая своей красной шапкой, крикнул еще раз: «Да здравствует Дантон!» И его люди повторили за ним этот приветственный клич. Я собирался поблагодарить Дантона, когда его несколько раз окликнули по имени из помещения клуба.

— Дантон! Дантон! — кричали несколько человек. — На трибуну!

— Извини, мой милый, — сказал он мне, — ты слышишь, жму руку и ухожу. Я подал сержанту правую руку, тебе подаю левую. Кто знает? У благородного патриота может быть чесотка. — И, повернувшись, сказал: — Иду! — Он произнес это тем мощным голосом, который поднимал и успокаивал неуправляемую толпу на улице. — Иду, подождите!

Он ушел в помещение клуба. Я остался у дверей наедине со спасенной незнакомкой.

— Теперь, сударыня, — сказал я, — куда вас проводить? Я к вашим услугам.

— Ну, к тетке Ледье, — ответила она со смехом. — Вы ведь знаете, она моя мать.

— Но где она живет, тетка Ледье?

— Улица Феру, номер двадцать четыре.

— Пойдемте к тетке Ледье на улицу Феру, номер двадцать четыре.

Мы отправились по улице Фоссе-Монсье-ле-Пренс до улицы Фоссе-сен-Жермен, далее по улице Пети-Лион, потом через площадь Сен-Сюльпис на улицу Феру. Всю дорогу мы шли, не обменявшись ни словом. Только теперь при свете луны, которая взошла на небе во всей своей красе, я мог свободно ее рассмотреть. То была прелестная особа двадцати или двадцати двух лет, брюнетка с голубыми глазами, скорее серьезными, чем грустными, нос был прямой и четко очерченный, губы — тронутые насмешливой улыбкой, зубы как жемчуг, руки королевы, ножки ребенка. И весь ее облик, даже в вульгарном костюме дочери тетки Ледье, носил отпечаток аристократизма, что и могло вызвать недоверие храброго сержанта и его воинственного патруля. Мы подошли к двери, остановились и еще некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Ну, что вы мне скажете, мой милый господин Альберт? — наконец произнесла с улыбкой незнакомка.

— Я хочу вам сказать, моя милая мадемуазель Соланж, что не стоило встречаться для того, чтобы так скоро расстаться.

— Я прошу у вас тысячу извинений, очень даже стоило: если бы я вас не встретила, меня отвели бы в караульню, узнали бы там, что я не дочь тетки Ледье, дознались бы, что я аристократка, и отрезали бы, вероятно, голову.

— Итак, вы сознаетесь, что вы аристократка?

— Я ни в чем не сознаюсь.

— Хорошо, скажите по крайней мере ваше имя.

— Соланж.

— Вы же знаете, я случайно назвал вас так, это не ваше настоящее имя.

— Ну что ж! Мне оно нравится, и я оставляю его за собой, для вас по крайней мере.

— Зачем вам сохранять его для меня, когда нам не суждено больше видеться?

— Я этого не говорю. Я говорю только, что если мы и увидимся, то совершенно ни к чему вам знать, как меня зовут, как и мне не стоит знать, как зовут вас. Я вас назвала Альбертом, вот и называйтесь так, а я останусь Соланж.

— Хорошо, пусть будет так, но послушайте меня, Соланж.

— Я слушаю, Альберт, — отвечала она.

— Вы аристократка, вы сознаетесь?

— Если бы я в этом и не созналась, вы это сами узнали бы, не правда ли? Стало быть, мое признание теряет значение.

— И вас преследуют, потому что вы аристократка?

— Нечто в этом роде.

— И вы скрываетесь от преследований?

— На улице Феру, номер двадцать четыре, у тетки Ледье, муж которой был кучером у моего отца. Вы видите, у меня нет от вас тайн.

— А ваш отец?

— У меня нет тайн от вас, мой милый господин Альберт, пока дело касается меня, но тайны моего отца — не мои. Мой отец тоже скрывается, выжидая случая, чтобы эмигрировать. Вот все, что я могу вам сказать.

— А вы, что вы думаете делать?

— Уехать со своим отцом, если это будет возможно; если это окажется невозможным, то он уедет один, а я потом присоединюсь к нему.

— И сегодня вечером, когда вас арестовали, вы возвращались после свидания с отцом?

— Да, я возвращалась оттуда.

— Слушайте, милая Соланж.

— Я слушаю.

— Вы видели, что случилось сегодня вечером?

— Да, и это дало мне возможность убедиться в вашей значимости.

— О, к сожалению, значимость моя невелика. Однако же у меня есть друзья.

— Я познакомилась сегодня с одним из них.

— И вы знаете, что этот человек из очень влиятельных в настоящее время.

— Вы можете воспользоваться этим влиянием и посодействовать бегству моего отца?

— Нет, я сохраню его для вас.

— А для моего отца?

— Для вашего отца у меня найдется другое средство.

— У вас есть другое средство! — воскликнула Соланж, схватив меня за руки и тревожно вглядываясь в мое лицо.

— Если я спасу вашего отца, сохраните ли вы добрую память обо мне?

— О, я буду вам признательна всю свою жизнь.

Она произнесла эти слова с восхитительным выражением этой будущей признательности. Затем, посмотрев на меня умоляющим взором, спросила:

— И вы этим удовлетворитесь?

— Да, — ответил я.

— Итак, я не ошиблась в вас, у вас благородное сердце. Благодарю вас от имени отца и от своего имени, и, если бы даже вам не удалось ничего сделать для меня в будущем, я буду признательна вам за прошлое.

— Когда мы увидимся, Соланж?

— А когда вам нужно увидеть меня?

— Завтра я надеюсь, что смогу сообщить вам кое-что приятное.

— Хорошо! Увидимся завтра.

— Где?

— Здесь, если угодно.

— Здесь, на улице?

— Боже мой! Вы видите, что это пока самое безопасное место. Вот уже полчаса как мы болтаем у этих дверей, и никто еще здесь не прошел.

— Отчего же мне не прийти к вам или почему вы не можете прийти ко мне?

— Потому что если вы придете ко мне, то вы скомпрометируете тех добрых людей, которые дали мне убежище, а если я пойду к вам, я скомпрометирую вас.

— Ну хорошо! Я возьму пропуск у одной моей дальней родственницы и передам его вам.

— Да, для того чтобы гильотинировать вашу родственницу, если меня случайно арестуют.

— Вы правы. Я принесу вам пропуск на имя Соланж.

— Чудесно! Вы увидите, скоро Соланж станет моим единственным, настоящим именем.

— В котором часу мы увидимся?

— В тот самый час, когда мы встретились сегодня. В десять часов, если угодно.

— Хорошо, в десять часов.

— А как мы встретимся?

— О, это нетрудно. В десять часов, без пяти минут, вы подойдете к двери, в десять часов я выйду.

— Итак, завтра в десять часов, милая Соланж?

— Завтра в десять часов, милый Альберт.

Я хотел поцеловать ее руку, она подставила лоб. На другой день вечером в половине десятого я был на той же улице. В три четверти десятого Соланж открыла дверь. Каждый из нас явился раньше назначенного времени. Я бросился к ней навстречу.

— Я вижу, у вас хорошие вести, — сказала она, улыбаясь.

— Отличные! Во-первых, вот вам пропуск.

— Во-первых, о моем отце!

И она оттолкнула пропуск.

— Ваш отец спасен, если он пожелает.

— Если он пожелает, говорите вы? А что он должен для этого сделать?

— Нужно, чтобы он доверился мне.

— Это уже сделано.

— Вы его видели?

— Да.

— Вы опять подвергали себя риску?

— А что же делать! Это необходимо, и да хранит меня бог!

— Вы все сказали вашему отцу?

— Я сказала ему, что вчера вы спасли мне жизнь и завтра, быть может, спасете жизнь ему.

— Завтра, да, именно завтра, если он пожелает, я его спасу.

— Каким образом? Скажите. Ну, говорите! Какой же чудной оказалась бы наша встреча, если бы все это удалось сделать!

— Только… — пробормотал я нерешительно.

— Ну?

— Вам нельзя будет ехать с ним.

— Я же вам сказала, что я решение на этот счет уже приняла.

— К тому же я уверен, что немного погодя смогу достать вам паспорт.

— Будем говорить о моем отце, а обо мне потом.

— Хорошо! Я вам сказал, у меня есть друзья, не так ли?

— Да.

— Я видел одного из них.

— И что же?

— Вы знаете этого человека по имени, имя его — гарантия храбрости, лояльности и чести.

— И это имя?

— Марсо.

— Господин Марсо?

— Да.

— Вы правы, если этот человек обещал, то он сдержит слово.

— Ну да! Он обещал.

— Боже! Какое вы мне дарите счастье! Ну, скажите, что он обещал?

— Он обещал помочь нам.

— Каким образом?

— Очень простым: Клебер назначил его главнокомандующим западной армией. Он уезжает завтра вечером.

— Завтра вечером? Но мы не успеем ничего приготовить.

— Нам нечего приготовлять.

— Я не понимаю.

— Он возьмет с собой вашего отца.

— Моего отца?!

— Да, в качестве секретаря. Когда они приедут в Вандею, ваш отец даст честное слово, что он не будет служить в войсках против Франции, и ночью перейдет в вандейский лагерь, из Вандеи он отправится в Бретань и затем в Англию. Как только он устроится в Лондоне, он уведомит вас, я достану вам паспорт, и вы отправитесь к нему в Лондон.

— Завтра! — воскликнула Соланж. — Завтра мой отец уедет!

— Нам нельзя терять время.

— Но отец не знает об этом.

— Предупредите его.

— Сегодня вечером?

— Да, сегодня вечером.

— Но как это сделать теперь, в этот час?

— У вас пропуск, и вот вам моя рука.

— Да, правда. Мой пропуск!

Я вручил его ей. Она положила его за корсаж.

— Теперь вашу руку.

Я ей дал свою руку, и мы отправились. Мы дошли до площади Таран, то есть до того места, где я встретил ее накануне.

— Подождите меня здесь, — попросила она.

Я поклонился и стал ждать. Она исчезла за углом древнего отеля Малиньон. Через четверть часа она вернулась.

— Пойдемте, отец хочет повидаться с вами и поблагодарить вас.

Она взяла меня под руку, и мы пошли на улицу Гильом, против отеля Мортемар. Подойдя к дому, она вынула из кармана ключ, открыла маленькую боковую дверь, провела меня на второй этаж и постучала особым образом. Человек лет сорока восьми или пятидесяти открыл дверь, он был одет как рабочий, и по-видимому, занимался переплетными работами.

— Сударь, — сказал он, — Провидение послало нам вас, и я смотрю на вас, как на посла Провидения. Правда ли, что вы можете меня спасти, а главное, что вы хотите меня спасти?

Я все рассказал ему. Я сказал, что Марсо поручил мне привести его к нему в качестве секретаря и взамен требует от него лишь одного обещания: не сражаться против французов.

— Я охотно даю вам это обещание и ему повторю.

— Благодарю вас от его и моего имени.

— Но когда уезжает Марсо?

— Завтра.

— Должен ли я отправиться к нему сегодня ночью?

— Когда вам будет угодно. Он будет вас ждать.

Отец и дочь переглянулись.

— Я полагаю, отец, что было бы благоразумнее отправиться к нему сегодня вечером, — сказала Соланж.

— Хорошо. Но если меня остановят, у меня нет пропуска.

— Вот мой пропуск.

— А вы?

— О, меня знают.

— Где живет Марсо?

— На Университетской улице, номер сорок, у сестры своей, мадемуазель Гравье-Марсо.

— Вы пойдете со мной?

— Я пойду за вами, чтобы, когда вы войдете в дом, отвести мадемуазель домой.

— А как узнает Марсо, что я именно то лицо, о котором вы говорили?

— Вы передадите ему эту трехцветную кокарду, как знак признательности.

— А чем я могу отблагодарить моего спасителя?

— Вы доверите мне спасение своей дочери, как она вверила мне ваше спасение.

— Идемте.

Он надел шляпу и потушил огонь. Мы спустились при свете луны, озарявшей лестницу. У двери он взял дочь под руку, пошел вправо и по улице Сен-Пер направился на Университетскую улицу. Я шел позади в десяти шагах. Мы дошли до номера сорок, никого не встретив. Я приблизился к ним.

— Это хорошее предзнаменование, — сказал я. — Теперь желаете ли вы, чтобы я подождал или чтобы пошел с вами?

— Нет, не компрометируйте себя больше, ждите мою дочь здесь.

Я поклонился.

— Еще раз благодарю вас и до свидания, — сказал он, держа меня за руку. — Нет слов, чтобы выразить то чувство признательности, которое я питаю к вам. Надеюсь, что бог поможет мне когда-нибудь высказать вам всю свою благодарность.

Он вошел. Соланж последовала за ним. Она также, прежде чем войти, пожала мне руку. Через десять минут дверь открылась.

— Ну что? — спросил я.

— Ну! — воскликнула она. — Ваш друг достоин быть вашим другом. Он так же деликатен, как и вы. Он понимает, что для меня будет великим счастьем, если я смогу остаться с отцом до его отъезда. Его сестра устроит мне постель в своей комнате. Завтра в три часа пополудни мой отец будет уже вне всякой опасности. Завтра в десять часов вечера, как сегодня, если вы захотите получить благодарность от дочери, которая вам обязана спасением отца, приходите на улицу Феру.

— О, конечно, я приду. Ваш отец вам ничего не поручил передать мне?

— Он просил вернуть ваш пропуск, поблагодарить вас и просил прислать меня к нему как можно скорее.

— Это я устрою, как только вам станет угодно, Соланж, — ответил я с грустью.

— Еще надо будет узнать, где я должна буду воссоединиться с отцом, — сказала девушка. — О, вы еще не скоро отделаетесь от меня.

Я взял ее руку и прижал к своему сердцу. Но она подставила мне для поцелуя, как и накануне, свой лоб.

— До завтра, — произнесла Соланж.

И, коснувшись губами ее лба, я не только прижал к сердцу ее руку — я во внезапном порыве прижал ее, такую взволнованную, трепещущую, к своей груди и ощутил ее учащенное сердцебиение.

Я шел домой, у меня на душе было легко, как никогда. Было ли то осознание, что я совершил добрый поступок, или я уже полюбил это очаровательное создание — не знаю.

Не знаю, спал я или бодрствовал, меня будто заполнила гармония природы. Ночь тянулась бесконечно, день был длинен, я торопил минуты и в то же время хотел задержать их, чтобы не потерять ни мига из тех дней, какие мне отведены судьбой. На другой день в девять часов я уже был на улице Феру. В половине десятого появилась Соланж. Она приблизилась и обняла меня.

— Спасен! — радостно воскликнула она. — Мой отец спасен, и вам я обязана его жизнью! О, как я люблю вас!

Через две недели Соланж получила письмо, в котором сообщалось, что ее отец уже прибыл в Англию. На другой день я принес ей паспорт. Взяв документ, Соланж залилась слезами.

— Вы меня не любите! — произнесла она.

— Я люблю вас больше жизни, — возразил я. — Я дал слово вашему отцу и прежде всего должен сдержать это слово.

— Тогда, — решительно сказала она, — я отказываюсь от своего слова. Если у тебя хватает духу отпустить меня, то я, Альберт, не в состоянии тебя покинуть.

Увы! Она осталась.

VII

Альберт

Как и в первый раз, так и теперь во время перерыва в рассказе Ледрю царило молчание. Молчание еще более полное, чем прежде, так как все чувствовали, что рассказ подходит к концу, а мэр предупредил, что он, вероятно, не сможет завершить историю, но он, пересилив себя, продолжал:

— Три месяца прошло с того вечера, когда состоялся описанный мною разговор об отъезде Соланж, и с того времени между нами не было произнесено ни одного слова о разлуке.

Соланж пожелала поселиться на улице Таран. Я нанял понравившуюся ей квартиру на имя Соланж. Я знал ее только под этим именем, и она не знала меня ни под каким иным именем, кроме как Альберт. Я устроил ее в качестве помощницы учительницы в женское учебное заведение, чтобы спасти ее от розысков очень активной в то время революционной полиции.

Воскресенье и четверг мы проводили вместе в маленькой квартирке на улице Таран, из окна спальни видна была площадь, на которой мы впервые встретились. Каждый день мы получали письма: одно на имя Соланж, другое на имя Альберта. Эти три месяца были самым счастливым временем в моей жизни. Однако я не оставлял своего намерения, появившегося у меня во время разговора с помощником палача. Я испросил и получил разрешение производить опыты по изучению продолжения жизнедеятельности человека после казни. Эти опыты доказали мне, что страдание ощущалось после казни и должно было быть ужасным.

— А я именно это и отрицаю! — воскликнул доктор.

— И вы, — заметил Ледрю, — отрицаете, что лезвие бьет в самое чувствительное место нашего тела, так как там соединяются нервы? Отрицаете ли вы, что в шее находятся все нервы верхних конечностей, симпатический, блуждающий, наконец, спинной мозг, который обеспечивает функционирование нервов нижних конечностей? Будете ли вы отрицать, что перелом или повреждение позвоночного столба причиняет самые ужасные боли, какие только выпадают на долю человеческого существа?

— Пусть так, — нехотя признал доктор, — но боль продолжается только несколько секунд.

— О, это я в свою очередь отрицаю! — воскликнул Ледрю, совершенно убежденный в своей правоте. — И потом, если боль и длится всего несколько секунд, то в течение этих секунд чувствительность, личность, «я» — живы, голова слышит, видит, чувствует, сознает отделение от своего туловища, и кто станет утверждать, что краткость страдания не возмещается весьма страшной интенсивностью страдания?

— Итак, по вашему мнению, декрет учредительного собрания, заменивший виселицу на гильотину, был филантропической ошибкой и лучше быть повешенным, чем обезглавленным?

— Без всякого сомнения: многие повесившиеся и повешенные вернулись к жизни. И вот они могли передать пережитые ими ощущения. Они сродни ощущениям, вызываемым апоплексическим ударом. Это похоже на сон без особой боли, без переживания какого-либо мучения. На мгновение в глазах замелькает огненный цвет, затем он постепенно бледнеет, переходит в синеву, а потом все погружается во мрак, как при обмороке. Если человеку нажать пальцем на мозг в том месте, где он не защищен костями черепа, он не чувствует боли, он засыпает, и только! То же происходит при сильном приливе крови к мозгу. У повешенного кровь приливает к мозгу, потому что она поступает к голове по сосудам, проходящим вдоль позвоночника и защищенным им, а когда кровь стремится обратно, от мозга, по венам шеи, ей мешает свободно течь веревка, стягивающая шею и пережимающая вены.

— Хорошо, — произнес доктор, — но перейдем к опытам, я хочу скорее услышать о знаменитой голове, которая говорила.

Мне показалось, что из груди Ледрю вырвался вздох. На его лицо спокойно смотреть было невозможно.

— Да, — воскликнул он, — в самом деле, я отклонился от моего рассказа, перейдем к опытам.

К сожалению, у меня не было недостатка в объектах для изучения. Период казней был в полном разгаре: гильотинировали по тридцать-сорок человек в день, и на площади Революции проливалось столько крови, что пришлось выкопать для ее стока яму глубиной в три фута. Яма была прикрыта досками. Однажды ребенок восьми или десяти лет шел по доскам, доски раздвинулись, ребенок упал в ужасную яму и утонул.

Конечно, я не рассказывал Соланж, чем я бывал занят в те дни, когда не виделся с ней, к тому же, должен признаться, я сам вначале чувствовал страшное отвращение к этим человеческим останкам. Я боялся усугубить своими опытами страдания, вызываемые казнями. Но я убеждал себя, что исследования, которыми я занялся, производятся для блага всего общества и если мне удастся внушить мое убеждение Законодательному собранию, то это поведет к уничтожению смертной казни. По мере того как опыты приносили тот или другой результат, я фиксировал их в особой тетради. Через два месяца я произвел все опыты для изучения длительности жизнедеятельности после казни, какие только можно было произвести.

Я решил продолжить опыты и дальше с помощью гальванизма и электричества. Мне предоставили на кладбище Кламар все головы и трупы казненных. Для меня устроили лабораторию в часовне в углу кладбища. Вы знаете, что, после того как изгнали королей из дворцов, изгнали и бога из храмов. У меня была электрическая машина и два-три инструмента, которые назывались возбудителями.

В пять часов появлялось похоронное шествие. Трупы сбрасывали как попало на телегу, головы вперемешку — в мешок. Я брал наугад одну или две головы и один или два трупа, остальные сбрасывали в общую яму. На другой день головы и трупы, над которыми я производил опыты, присоединялись к захороняемым в этот день. Почти всегда во время моих опытов мне помогал брат.

Несмотря на близкое соприкосновение со смертью, во мне с каждым днем разрасталась любовь к Соланж. Со своей стороны, бедное дитя полюбило меня всеми силами души. Очень часто я мечтал сделать ее своей женой, нередко мы говорили о том, как счастливы мы были бы в этом браке, но, для того чтобы стать моей женой, Соланж должна была объявить свое имя, а родственные узы с эмигрантом-аристократом, изгнанником влекли неминуемую смерть.

Отец несколько раз писал ей и просил поторопиться с отъездом. Она сообщила ему о нашей любви. Она испросила его согласия на наш брак, он дал его, с этой стороны ничто не предвещало беды. Однако среди множества страшных судебных процессов один, самый ужасный из всех, нас особенно поразил. Это был процесс над Марией-Антуанеттой. Он начался четвертого октября и подвигался очень быстро: четырнадцатого октября Мария-Антуанетта предстала перед революционным трибуналом, шестнадцатого в четыре часа утра состоялось оглашение приговора, в тот же день в одиннадцать часов она взошла на эшафот.

Утром я получил письмо от Соланж. Она писала, что не в состоянии провести такой день в одиночестве. В два часа я пришел в нашу маленькую квартиру на улице Таран и застал Соланж всю в слезах. Я сам был глубоко опечален этой казнью. Королева была добра ко мне в дни моего детства и отрочества, и я сохранил глубокие нежные воспоминания о ее доброте. О, я навсегда запомню этот день! Это было в среду: Париж был охвачен не только печалью, но и бесконечным ужасом. Я ощущал странный упадок духа, меня словно томило предчувствие большого несчастья. Я старался ободрить Соланж, которая плакала в моих объятиях, однако я не мог найти для нее слов утешения, так как и в моем сердце не было покоя. Мы, как всегда, провели вместе ночь, но наша ночь была еще печальнее дня. Помню, что до двух часов утра в квартире над нами выла запертая там собака.

Утром мы навели справки. Оказалось, что ее хозяин ушел из дома и унес с собой ключ, его арестовали на улице, отвели в революционный суд, в три часа вынесли приговор, а в четыре казнили.

Надо было расставаться. Уроки у Соланж начинались в девять часов утра. Пансион ее находился рядом с Ботаническим садом. Мне не хотелось ее отпускать. Ей не хотелось расставаться со мной. Но отсутствие в течение двух дней дома могло навести на расспросы, очень опасные в то время для Соланж.

Я взял экипаж и проводил ее до угла Фоссе-Сен-Бернар, затем вышел из экипажа, дальше она отправилась одна. Всю дорогу мы не выпускали друг друга из объятий, не произнося ни слова; наши слезы смешивались и стекали до самых губ, а горечь их мешалась со сладостью наших поцелуев.

Выйдя из экипажа, я, вместо того чтобы отправиться по своим делам, стоял на месте и смотрел вслед карете, уносившей ее. Немного отъехав, экипаж остановился. Соланж высунулась из него, будто чувствуя мой взгляд. Я побежал к ней, сел в экипаж и закрыл окна. Еще раз я сжал ее в своих объятиях. На башне Сен-Этьен-дю-Мон пробило девять. Я вытер ее слезы, трижды поцеловал ее в губы и, выскочив из экипажа, почти бегом бросился прочь. Мне показалось, что Соланж звала меня, но посторонние могли обратить внимание на ее слезы, ее волнение, и я проявил роковое мужество и не обернулся.

Я вернулся к себе в отчаянии. Я провел день в написании писем к Соланж, вечером я отправил ей целую кипу писем. И только опустил в почтовый ящик письмо к ней, как получил письмо от нее. Ее очень бранили, ее забросали вопросами, ей угрожали лишить отпуска. Первый отпуск ей был положен в следующее воскресенье, Соланж клялась, что во всяком случае, даже если ей придется поссориться с начальником пансиона, она увидится со мной в этот день. Я также клялся в этом. Мне казалось, что, если я не увижусь с ней целую неделю — а это случится, если ее лишат первого отпуска, — я сойду с ума. К тому же Соланж проявляла сильное беспокойство. Ей показалось, что письмо от отца, которое было ей передано по возвращении ее в пансион, было предварительно вскрыто.

Я плохо провел ночь, последовавший за нею день был еще хуже. Я, по обыкновению, получил письмо от Соланж, и так как этот день был днем моих опытов, то я к трем часам отправился к брату, чтобы взять его с собой в Кламар. Брата дома не оказалось, и я отправился один. Погода была ужасная. Печальная природа разразилась дождем — тем бурным холодным дождевым потоком, который предвещает зиму. В продолжение всего своего пути я слышал, как глашатаи выкрикивали охрипшими голосами обширный список осужденных в тот день, тут были мужчины, женщины, дети. Кровавая жатва была обильна, у меня опять не будет недостатка в объектах для моих вечерних занятий. Осенние дни коротки. В четыре часа я пришел в Кламар. Было уже темно.

Вид кладбища, большие свежевырытые могилы, редкие деревья, трещавшие под порывами ветра, как скелеты, — все было мрачно и вызывало отвращение! Все, что не было вскопано, было покрыто травой, чертополохом, крапивой. С каждым днем покрытой травой земли оставалось все меньше. Среди вскопанной почвы зияла яма сегодняшнего дня и ждала свою добычу. Предвиделось большое количество осужденных, и яма была больше, чем обыкновенно. Я машинально подошел к ней. На дне ее стояла вода. Бедные холодные обнаженные трупы! Их бросят в эту воду, такую же холодную, как и они! Когда я оказался у края ямы, то поскользнулся и чуть не упал туда, волосы у меня встали дыбом. Я промок, я дрожал. Я направился к своей лаборатории.

Она находилась, как я уже говорил, в здании старой кладбищенской часовни. Я искал глазами — почему я искал? не знаю, — я искал, не осталось ли на стене или там, где располагался алтарь, символов культа. На стене ничего не было, на месте алтаря тоже ничего не обнаружилось. Там, где когда-то находилась дарохранительница, то есть бог, то есть жизнь, теперь был голый череп без кожи и волос, то есть смерть, ничто.

Я зажег свечу. Я поставил ее на свой стол для опытов, весь заставленный инструментами особой формы, которые были изобретены мною. Я сел и предался воспоминаниям о бедной королеве, которую я видел столь красивой, столь счастливой, столь любимой, которую накануне, когда везли в тележке к эшафоту, толпа сопровождала неистовыми проклятиями и которую теперь, после того как голову ее отделили от туловища, поместили в нищенский гроб — ее, почивавшую среди золоченой роскоши Тюильри, Версаля и Сен-Клу. Пока меня обуревали эти мрачные размышления, дождь усилился, задул сильный ветер, мрачно завывая в ветвях деревьев, в траве. К этому шуму добавился как бы раскат грозного грома, только гром этот не гремел в небе, а будто пронесся над землей, которая при этом задрожала. То был грохот кровавой телеги, приехавшей с площади Революции и въезжавшей в Кламар. Дверь маленькой часовни открылась, и два человека, с которых струями стекала вода, внесли мешок. Один из них был Легро, с которым я встречался в тюрьме, другой был могильщик.

— Вот, господин Ледрю, — проговорил помощник палача, — к вашим услугам. Сегодня вечером вы можете не торопиться, мы оставляем у вас всю свиту, похоронят их завтра днем. Они не схватят насморка, проведя ночь на воздухе.

И с омерзительным смехом эти два служителя смерти положили мешок в угол, слева передо мной, возле того места, где прежде находился алтарь. Затем они ушли и оставили незакрытой дверь, которая стала хлопать от порывов ветра; под потоком ворвавшегося снаружи воздуха пламя свечи затрепетало, свеча горела тускло, будто должна была вот-вот погаснуть, оплавляясь вокруг черного фитиля. Я слышал, как они распрягли лошадей, заперли ворота кладбища и уехали, бросив неприкрытой полную трупов телегу.

Мне страшно хотелось уйти с ними, но что-то меня удержало, я остался и весь дрожал. Я не боялся, конечно, но шум дождя, треск ломавшихся деревьев, вой и порывы ветра, задувавшие мою свечу, — все это вызывало у меня слепой ужас, и мелкая дрожь пробежала по всему моему телу, начиная от кончиков волос и до пяток. Вдруг мне показалось, будто раздался голос, он звучал с тихой мольбой, и мне послышалось, что звучал этот голос в самой часовне и произносил мое имя — Альберт.

Я вздрогнул. Альберт! Лишь одна особа на свете называла меня так. Я испуганным взглядом медленно оглядел всю часовню, хотя она была мала, но огня от моей свечи было недостаточно, чтобы как следует осветить ее стены. Я увидел в углу у престола мешок — окровавленный холст и выпуклость указывали на его зловещее содержимое. В ту минуту, когда мои глаза остановились на мешке, тот же голос, но еще более слабый и еще более жалостливый, повторил мое имя: «Альберт!» Я вздрогнул и вскочил от ужаса: этот голос доносился из мешка.

Я начал ощупывать себя, не сознавая, сплю я или бодрствую, затем какой-то деревянной походкой, будто скованный, с протянутыми руками я двинулся к мешку и погрузил в него одну руку. Мне показалось, что еще теплые губы коснулись ее. Меня охватил ужас до такой степени, когда самый ужас придает нам храбрости. Я взял эту голову и, подойдя к своему креслу, рухнул в него, положив голову на стол. О! Я испустил отчаянный крик. Эта голова, губы которой казались еще теплыми, глаза которой были наполовину закрыты, эта голова была головой Соланж! Мне казалось, что я сошел с ума. Я прокричал трижды: «Соланж! Соланж! Соланж!»

При третьем крике глаза открылись, взглянули на меня, из них выкатились две слезы, и, сверкнув влажным блеском, словно пламенем отлетающей души, они закрылись, чтобы не открываться уже больше никогда. Я вскочил, обезумевший, в бешеном негодовании, я хотел бежать, но когда вставал, то зацепился полою за стол, стол упал и увлек за собой свечу, которая погасла. Голова покатилась, а я устремился за ней. И вот, когда я лежал на полу, мне показалось, что эта голова покатилась по плитам ко мне: губы ее прикоснулись к моим, холодная дрожь пронзила мое тело, я испустил стон и потерял сознание.

На другой день в шесть часов утра могильщики нашли меня таким же холодным, как и те плиты, на которых я лежал. Соланж, узнанная по письму ее отца, была арестована в тот же день, суд оказался недолог, и в этот же день ее приговорили к смерти, в тот же день она была казнена. Эта голова, которая говорила, эти глаза, которые смотрели на меня, эти губы, которые целовали мои губы, — то были губы, глаза, голова Соланж.

— Вы помните, Ленуар, — продолжал Ледрю, обращаясь к кавалеру, — что я тогда едва не умер.

VIII

Кошка и скелет

Рассказ Ледрю произвел ужасное впечатление, никто из нас, даже доктор, не подумал нарушить молчание. Кавалер Ленуар, к которому Ледрю обратился, ответил лишь жестом в знак согласия. Бледная дама, приподнявшись было на минуту на своей кушетке, опять упала на подушки, и лишь вздох указал на то, что она жива. Полицейский комиссар молчал, так как не находил в этом рассказе материала для протокола. Я же старался запомнить все подробности катастрофы, чтобы воспроизвести когда-либо, если вздумается использовать их для рассказа. Что же касается Аллиета и аббата Мулля, то изложенное приключение слишком подходило к их взглядам, чтобы они пытались возразить что-либо против него. Напротив, аббат Мулль первый прервал молчание и, резюмируя до некоторой степени общее мнение, сказал:

— Я верю всему, что вы рассказали нам, мой милый Ледрю, но как вы объясните себе этот факт, как выражаются на материальном языке?

— Я его не объясняю, — ответил мэр, — я только его рассказываю, вот и все.

— Да, как вы его объясняете? — спросил доктор. — Потому что, какова бы ни была продолжительность жизненности, вы же не можете допустить, что отсеченная голова через два часа могла говорить, смотреть, действовать?

— Если бы я мог себе это объяснить, мой милый доктор, — сказал Ледрю, — то не заболел бы после этого события страшной болезнью.

— Но все-таки, доктор, — вмешался Ленуар, — как вы объясняете себе это? Вы не допускаете, конечно, что господин Ледрю рассказал нам вымышленную историю, — его болезнь также материальный факт.

— Вот еще! Ничего тут удивительного нет. Это не более чем галлюцинация! Господину Ледрю казалось, что он видит, господину Ледрю казалось, что он слышит. Для него это равносильно тому, что он действительно видел и действительно слышал. Органы, которые передают перцепцию чувства центру ощущений, то есть мозгу, могут расстроиться вследствие влияющих на них усилий. Когда эти органы расстроены, они неправильно передают перцепцию: кажется, что слышат, — и слышат, кажется, что видят, — и видят. Холод, мрак, страх расстроили органы господина Ледрю, вот и все. Сумасшедший также видит и слышит то, что ему кажется, что он видит и слышит. Галлюцинация — это моментальное умопомешательство, о ней остается воспоминание тогда, когда она уже исчезла.

— А если галлюцинация не исчезает? — спросил аббат Мулль.

— Ну! Тогда болезнь становится неизлечимой, и от нее умирают.

— Вам приходилось, доктор, лечить такие болезни?

— Нет, но я знаю некоторых врачей, которые лечили такие болезни, между прочим, английского доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию.

— И он вам рассказал?..

— Нечто в том же роде, что рассказал нам наш хозяин, и, быть может, даже еще более необыкновенное происшествие.

— И вы объясняете себе это с материалистической точки зрения? — спросил аббат Мулль.

— Конечно.

— А вы можете рассказать нам факт, рассказанный вам английским доктором?

— Без сомнения.

— Ах, доктор, расскажите, расскажите!

— Рассказать?

— Ну конечно! — закричали все присутствовавшие.

— Хорошо. Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского университета, что давало ему связи с самыми значительными людьми в Эдинбурге.

В числе этих особ был один судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя. Этот судья, которого он наблюдал, как доктор, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей черной меланхолии. Семья несколько раз обращалась к доктору за разъяснениями, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который ограничивался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что за всем этим скрывается тайна, которую больной не хочет выдавать. Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей болезни, что тот, взяв его за руку, с печальной улыбкой сказал:

— Ну хорошо, действительно я болен, и моя болезнь, дорогой доктор, тем более неизлечима, что она коренится всецело в моем воображении.

— Как! В вашем воображении?

— Да, я схожу с ума.

— Вы сходите с ума? Но в чем дело, скажите, пожалуйста! Глаза у вас ясные, голос спокойный, — Симпсон взял его руку, — пульс ровный.

— И это-то ухудшает мое положение, милый доктор, то есть то, что я понимаю его и обсуждаю его.

— Но в чем же состоит ваше сумасшествие?

— Заприте, доктор, дверь, чтобы нам не помешали, и я вам расскажу.

Доктор запер дверь, вернулся и сел около своего приятеля.

— Вы помните, — произнес судья, — последний уголовный процесс, по которому я должен был огласить приговор?

— Да, над шотландским разбойником, которого вы приговорили к повешению и который был казнен.

— Именно этот. И вот! В тот момент, когда я произносил приговор, глаза его сверкнули, и он погрозил мне кулаком. Я не обратил на это внимания… Такие угрозы часто исходят от осужденных. Но на другой день после казни ко мне явился палач и, очень извиняясь за визит, заявил, что он счел своим долгом довести до моего сведения следующее: умирая, разбойник произносил против меня заклятия и сказал, что на другой день в шесть часов, в час его казни, я услышу о нем.

Я полагал, что мне устроят что-либо его товарищи, что последует месть от их вооруженных рук, и я в шесть часов заперся в кабинете, положив на своем письменном столе пару пистолетов.

Пробило шесть часов на часах, стоявших на камине в кабинете. Весь день я был занят мыслью об этом предупреждении палача. Но вот раздался последний удар бронзовых часов, и я не услышал ничего, кроме какого-то мурлыкания, доносившегося неизвестно откуда. Я обернулся и увидел большую черную кошку, с которой сыпались огненные искры. Невозможно было объяснить, как она оказалась в комнате, ведь все двери и окна были заперты. Очевидно, ее заперли здесь еще днем.

Я проголодался и позвонил, явился слуга, но он не мог войти, так как я заперся изнутри. Я подошел к двери и отпер ее. Я стал говорить о черной кошке, рассыпавшей огненные искры, но мы напрасно ее всюду искали — она исчезла. Я больше об этом не думал. Прошел вечер, наступила ночь, опять пришел день, день близился к концу, пробило шесть часов. Тотчас же я услышал шорох за собой, обернулся и увидел ту же кошку. На этот раз она вспрыгнула мне на колени.

Я не питаю никакой антипатии к кошкам, но все-таки эта непринужденность произвела на меня неприятное впечатление. Я согнал ее с колен. Но едва она спрыгнула на пол, как сразу же снова запрыгнула обратно. Я ее оттолкнул, но так же безуспешно, как и в первый раз. Тогда я встал и прошелся по комнате, а кошка шла за мной по пятам. Раздраженный этой навязчивостью, я позвонил, как и накануне, слуга вошел. Кошка шмыгнула под кровать, мы искали ее там, но напрасно: проскользнув под кровать, она словно исчезла там.

Я вечером вышел с визитами — побывал у двух или трех друзей, потом вернулся домой. У меня не было свечи, я медленно поднимался по лестнице, чтобы не натолкнуться на что-либо. Дойдя до последней ступеньки, я услышал голос слуги, говорившего с горничной моей жены. Я уловил, как он произносил мое имя, и стал прислушиваться к тому, что он говорил, и тогда услышал, как слуга рассказывал обо всем, что произошло накануне и в тот день, но он только прибавил:

— Вероятно, наш господин сходит с ума. Никакой черно-огненной кошки в комнате не было. Это так же верно, как и то, что ее нет и у меня.

Слова эти меня испугали. Одно из двух: или это существо было реальное, или оно было иллюзией. Если оно реальное, то я нахожусь под влиянием необъяснимого факта, если оно ложное, если я вижу то, чего не существует, как говорит мой слуга, то, значит, я схожу с ума.

Вы можете догадаться, мой милый друг, с каким нетерпением, смешанным со страхом, я ждал урочного часа. На другой день под предлогом уборки я задержал слугу; когда пробило шесть часов, он был в моем кабинете. При последнем ударе часов я услышал шорох и увидел мою кошку. Она устроилась рядом со мной. Сначала я сидел молча, рассчитывая, что слуга увидит кошку и первый о ней заговорит. Но он ходил взад и вперед по комнате и, по-видимому, ничего не замечал. Я воспользовался тем моментом, когда он оказался в таком положении, что для исполнения моего приказания он должен был почти наступить на кошку.

— Поставьте колокольчик на мой стол, Джон, — произнес я.

Он находился у изголовья моей кровати, колокольчик стоял на каминной полке; чтобы пройти от изголовья кровати к камину, он должен был неминуемо наступить на кошку. Он направился исполнять мое распоряжение, но в тот момент, когда его нога вознеслась над кошкой, та запрыгнула мне на колени. Джон не видел ее или, по крайней мере, казалось, не заметил ее. Признаюсь, что холодный пот выступил у меня на лбу и услышанные мною накануне слова: «Вероятно, господин сошел с ума!» — пришли мне на память во всем своем ужасном значении.

— Джон, — сказал я, — вы ничего не замечаете у меня на коленях?

Джон взглянул на меня. Потом с видом человека, принявшего определенное решение, сказал:

— Да, сударь, я вижу кошку.

Я вздохнул. Взяв кошку на руки, я сказал ему:

— В таком случае возьмите ее и выбросьте, пожалуйста.

Он протянул руки ко мне, я подал ему животное, затем он по моему знаку вышел. Я немножко успокоился, в течение десяти минут я еще с некоторой тревогой оглядывался по сторонам, но, не заметив более ничего похожего на зловещее животное, решил разузнать, что Джон сделал с кошкой. Я вышел из комнаты, чтобы расспросить его об этом. Переступив порог гостиной, я услышал хохот, доносившийся из туалетной моей жены. Я подошел тихонько, на цыпочках, и услышал голос Джона:

— Милая моя, — говорил он горничной, — господин наш не сходит с ума, нет, — он уже сошел. Его сумасшествие состоит в том, что он видит черную сверкающую кошку. Сегодня вечером он спросил у меня, вижу ли я кошку у него на коленях.

— И что ты ответил? — поинтересовалась горничная.

— Черт побери! Я ответил, что, конечно, ее вижу, — продолжал Джон. — Бедняга, я не хотел ему противоречить, и вот угадай-ка, что он сделал?

— Ну как же я могу угадать?

— Ну вот! Он взял воображаемую кошку с колен, положил мне на руки и воскликнул: «Унеси, унеси!» — и я тут же кошку вынес, он остался доволен.

— Но раз ты унес кошку, значит, она была?

— Какая там кошка! Кошка существовала только в его воображении. Зачем бы я стал ему говорить правду? Он бы меня выгнал. Ну нет! Мне здесь хорошо, я не хочу отсюда уходить. Хозяин платит мне двадцать пять фунтов, и если нужно, чтобы я видел кошку, — я ее увижу. Если даст тридцать, я и двух увижу!

У меня не хватило мужества дальше слушать. Я вздохнул и вошел в свою комнату. Моя комната была пуста. На другой день в шесть часов, по обыкновению, кошка оказалась рядом со мной и пробыла у меня до середины следующего дня.

— Что вам сказать, мой друг, — продолжал больной. — В течение месяца это видение появлялось каждый вечер, и я к нему даже привык. На тридцатый день после казни часы пробили шесть, но кошка не появлялась.

Я даже решил было, что наконец избавился от нее, и от радости не смог уснуть. Все утро я волновался и с тревожным нетерпением дожидался рокового часа. Я не сводил глаз с циферблата в течение целого часа, начиная с пяти часов и до шести. Я следил, как стрелка передвигалась с одной минутной черточки на другую. Наконец, минутная стрелка дошла до двенадцати, раздался бой часов, прозвучал один удар, второй, третий, четвертый, пятый и, наконец, шестой… На шестом ударе дверь отворилась, — продолжал несчастный, — и вошел курьер в ливрее, как будто он находился на службе у лорда-лейтенанта Шотландии.

Первая мысль, пришедшая мне в голову, была о том, что лорд-лейтенант прислал мне письмо, и я протянул руку к незнакомцу. Но он не обратил никакого внимания на мой жест — он встал за моим креслом. Мне не надо было оборачиваться, чтобы его видеть, против меня было зеркало, и в этом зеркале я видел его. Я встал и прошелся, он шел за мной на небольшом удалении. Я подошел к столу и позвонил.

Вошел слуга и на мой вопрос о посетителе ответил, что он не видел курьера, как не видел и кошки. Я отослал его, остался наедине со странной особой и мог свободно рассмотреть ее. Пришелец был в придворном платье, волосы в сетке, со шпагой, жилет с шитьем и шляпа под мышкой. В десять часов я лег спать, он, в свою очередь, чтобы лучше провести ночь, уселся в кресле напротив моей кровати. Я отвернулся к стене, но уснуть мне никак не удавалось, и временами я ворочался с боку на бок. В свете ночника я видел, что посланец также не спал.

Наконец, первые лучи дня проникли в комнату через щели жалюзи. Я повернулся в последний раз к своему незваному гостю — он исчез, кресло было пусто. До вечера я освободился от моего видения. На вечер было назначено собрание у главного церковного комиссара. Под предлогом необходимости приведения в порядок моего выходного костюма я в шесть часов, без пяти минут, позвал слугу и попросил запереть дверь в комнату на засов. Он исполнил приказание. При последнем ударе часов я устремил взгляд на дверь: она открылась, вошел вчерашний курьер.

Я сейчас же подошел к двери: она была заперта, засов, казалось, не был выдвинут из скобки. Я обернулся: курьер стоял за моим креслом, а Джон ходил взад и вперед по комнате, ничего не замечая. Очевидно, он не видел человека, как раньше не видел животного. Я оделся. И тогда произошло нечто странное: с необычайной предупредительностью мой новый слуга помогал Джону во всем, что тот делал, а Джон ничего так и не заметил. Так, например, Джон держал мое платье за воротник, а привидение держало его за полы, Джон подавал штаны за пояс, а привидение поддерживало их внизу. Никогда у меня еще не было более услужливого слуги.

Наступил час отъезда. И тогда, вместо того чтобы следовать за мной, курьер двинулся вперед, проскользнул сквозь дверь моей комнаты, спустился по лестнице, стал со шляпой под мышкой за Джоном, который отворял дверцу кареты, и, когда Джон ее запер и стал на запятки, он сел на козлы с кучером, и тот подвинулся немного вправо, чтобы дать ему место. Карета остановилась у дверей дома главного церковного комиссара. Джон открыл дверцу экипажа, но призрак уже был на своем посту, за ним. Едва я вышел, призрак протиснулся вперед, проскользнул сквозь толпу слуг, толпившихся у главного входа, и все оглядывался, следую ли я за ним. Тогда мне захотелось проделать с кучером тот же опыт, который я проделал с Джоном.

— Патрик, — спросил я его, — что это за человек сидел около вас?

— Какой человек, ваша милость? — удивился кучер.

— Тот, что сидел рядом с вами на козлах.

Патрик вытаращил глаза, оглядываясь вокруг.

— Ну, хорошо, — произнес я, — видимо, я ошибся.

Курьер остановился на лестнице и поджидал меня. Как только он увидел, что я опять двинулся, он также тронулся с места и пошел впереди меня, будто для того, чтобы доложить обо мне в приемной зале, а затем, когда я вошел, он занял в передней подобающее место. Никто не видел его, этого привидения, как не видели его ни Джон, ни Патрик. Вот когда мой страх перешел в ужас: я понял, что действительно схожу с ума. С этого вечера окружающие стали замечать перемены во мне. Все спрашивали, чем я озабочен, — в числе других и вы.

По выходе от главного церковного комиссара я опять нашел мое привидение в передней. Как и при моем прибытии, так и теперь, при отъезде, он бросился вперед, сел на козлы, вернулся со мной домой, последовал за мной в мою комнату, уселся в кресло, в котором сидел накануне. Тогда я захотел убедиться, было ли что-либо реальное, осязаемое в этом привидении. Я совершил большое усилие над собой и, пятясь задом, приблизился к креслу и опустился в него. Я ничего не почувствовал, но увидел в зеркале, что привидение стоит за мной. Как и накануне, я улегся в постель, но только в час ночи. Как только я оказался в кровати, я увидел привидение сидящим в моем кресле. На другой день поутру оно исчезло. Видение это продолжалось месяц. По истечении месяца оно изменило своим привычкам и более не появилось. На этот раз я уже не верил, как в первый раз, в полное его исчезновение, а ждал страшного превращения и, вместо того чтобы наслаждаться уединением, ждал с трепетом следующего дня.

На другой день, при последнем ударе в шесть часов вечера, я услышал легкий шелест у полога моей кровати, и в том месте, где полотнища полога соединялись в проходе у стены, разглядел скелет. На этот раз, — вы поймете, мой друг, что я могу так выражаться, — я увидел живой образ смерти. Скелет неподвижно стоял на том же месте и глядел на меня своими пустыми глазницами. Я встал, несколько раз обошел комнату, череп скелета следил за всеми моими движениями. Было ощущение, что он ни на минуту не отводит от меня своих глазниц, туловище оставалось неподвижным.

В эту ночь я не решился лечь спать. Я дремал, или, скорее, сидел с закрытыми глазами в кресле, где обыкновенно устраивалось на ночь привидение, об отсутствии которого я теперь с печалью сожалел. Утром скелет исчез. Я велел Джону переставить кровать и задернуть ее полог. Вечером, при последнем, шестом, ударе часов, я услышал шелест, полог заколебался, затем показались костлявые кисти рук, раздвигающие полотнища полога, скрывавшие кровать, и в образовавшемся проеме скелет занял место, на котором он стоял накануне. На этот раз у меня хватило мужества лечь в постель. Череп, который, как и накануне, следил за моими движениями, нагнулся надо мною, глазницы, которые накануне ни на минуту не теряли меня из виду, устремились на меня. Вы поймете, какую ночь я провел! И вот, мой дорогой доктор, я пережил уже двадцать таких ночей. Теперь вы знаете, что со мной. Что же, вы еще беретесь меня лечить?

— Я по крайней мере попытаюсь, — ответил доктор.

— Каким образом — позвольте узнать?

— Я уверен, что привидение, которое вы видите, существует только в вашем воображении.

— Что мне за дело, существует оно или нет, раз я его вижу!

— Вы хотите, чтобы и я его увидел, я?

— Конечно, очень даже хочу.

— Когда же?

— Как можно скорее. Завтра.

— Хорошо, завтра… Итак, крепитесь!

Больной печально улыбнулся. На другой день в семь часов утра доктор вошел в комнату своего друга.

— Ну как? — спросил он. — Что скелет?

— Скелет исчез, — ответил тот едва слышно.

— Ну, вот и прекрасно! Мы устроим так, чтобы он сегодня вечером не появлялся.

— Устройте.

— Вы говорите, скелет возникает при последнем ударе часов?

— Непременно.

— Прежде всего остановим часы. — Доктор остановил маятник.

— Что вы делаете?

— Я хочу лишить вас возможности определять время.

— Хорошо.

— Теперь мы опустим шторы и задернем занавеси на окнах.

— А это зачем?

— Все с той же целью, чтобы вы не могли отдавать себе отчета в ходе времени.

— Хорошо.

Шторы были опущены, занавеси закрыты. Зажгли свечи.

— Пусть завтрак и обед для нас будут наготове в любое время. Джон, — распорядился доктор, — мы не хотим есть строго по определенным часам, вы подадите, когда я вас позову.

— Слышите, Джон? — поинтересовался больной.

— Да, сударь.

— Подайте нам карты, шашки, домино и уходите.

Джон принес все требуемое и ушел. Доктор принялся, как мог, развлекать больного, болтал, играл с ним, а когда проголодался, позвонил. Джон, который знал, зачем звонили, принес завтрак. После завтрака начали партию, которая была прервана новым звонком доктора. Джон подал обед. Они отобедали, выпили кофе и опять принялись играть. Так вдвоем они провели весь день, который тянулся очень долго. Доктор решил, что он приблизительно определил мысленно время и что по его предположениям роковой час уже миновал.

— Итак, — воскликнул он, поднимаясь из-за стола, — победа!

— О какой победе вы говорите? — удивился больной.

— Конечно, победа: теперь часов восемь или девять, и скелет не появился.

— Посмотрите на свои часы, доктор, они единственные в доме. Если урочный час уже прошел, ну, тогда и я, пожалуй, закричу: «Победа!»

Доктор посмотрел на часы и промолчал.

— Вы ошиблись, не правда ли, доктор? — осторожно спросил больной. — Сейчас ровно шесть часов.

— Да, и что же?

— Как — что же? Вот входит скелет.

И судья с глубоким вздохом откинулся на спинку стула. Доктор посмотрел по сторонам.

— Но где вы его видите? — спросил он.

— На его обычном месте, у кровати, между занавесями.

Доктор встал, подошел к постели и занял в проеме между полотнищами полога то место, на котором должен был находиться скелет.

— А теперь вы все еще его видите?

— Я не вижу туловища, вы закрываете его своим телом, но череп я вижу.

— Где?

— Над вашим правым плечом. У вас как бы две головы: живая и мертвая.

Несмотря на все свое недоверие, доктор вздрогнул. Он обернулся, но ничего не увидел.

— Мой друг, — сказал он больному с печалью в голосе, — если вам надо сделать распоряжения относительно завещания, сделайте их.

И он вышел. Девять дней спустя Джон, войдя в комнату своего хозяина, нашел его мертвым. Прошло ровно три месяца со времени казни разбойника.

IX

Королевская усыпальница в Сен-Дени

— Ну, и что же все это доказывает, доктор? — поинтересовался Ледрю.

— Это доказывает, что органы, передающие мозгу впечатления, которые они воспринимают, вследствие некоторых причин расстраиваются и являются, таким образом, как бы плохим зеркалом для мозга, и тогда мы видим предметы и слышим звуки, которых не существует. Вот и все.

— Однако, — заметил кавалер Ленуар с робостью доверчивого ученого, — случается же, что некоторые предсказания сбываются. Как вы объясните, доктор, тот факт, что удары, нанесенные привидением, оставляли синяки на том, кто им подвергался? Как вы объясните, что привидение могло за десять, двадцать, тридцать лет вперед предсказать будущее? То, что не существует, может ли наносить ущерб тому, что существует, или предсказать то, что должно случиться?

— А, — сказал доктор, — вы имеете в виду видения шведского короля.

— Нет, я хочу сказать о том привидении, которое я сам видел.

— Вы?

— Да, я!

— Где же?

— В Сен-Дени.

— Когда это было?

— В 1794 году, во время осквернения гробниц.

— А, да! Послушайте-ка, доктор, — проговорил Ледрю.

— Что? Что вы видели? Расскажите!

— Извольте. В 1793 году я был назначен директором Музея французских памятников и в качестве такового присутствовал при вскрытии захоронений в аббатстве Сен-Дени, переименованном просвещенными патриотами в Франсиаду. С тех пор прошло сорок лет, и теперь я могу рассказать вам о странных вещах, которыми ознаменовалась эта акция.

Ненависть, которую удалось внушить народу к королю Людовику XVI и которая не улеглась и после событий 21 января, теперь перенесена на всех королей его рода: решено было преследовать монархию до самых ее истоков, монархов — вплоть до их могил, решили рассеять по ветру прах шестидесяти государей.

Может быть, хотели убедиться, сохранились ли те великие сокровища, которые были зарыты в некоторых из этих гробниц, столь неприкосновенных, как говорили. Народ устремился в Сен-Дени. Шестого и восьмого августа он уничтожил пятьдесят одну гробницу — историю двенадцати веков. Тогда правительство решило воспользоваться этим беспорядком, обыскать гробницы и овладеть наследием монархии, которой был нанесен удар в лице Людовика XVI, последнего ее представителя. Затем намеревались уничтожить даже имена, память, кости королей. Дело шло о том, чтобы вычеркнуть из истории четырнадцать веков монархии. Несчастные безумцы не понимают, что люди могут иногда изменить будущее… но никогда не могут изменить прошлого.

На кладбище была приготовлена обширная общая могила, по образцу могил для бедных. В эту яму, осыпанную известью, должны были бросить, как на живодерне, кости тех, кто сделал из французов величайшую нацию в мире, начиная от Дагобера и до Людовика XV.

Таким образом хотели удовлетворить народ, особенное же удовольствие это доставило бы законодателям, адвокатам, завистливым журналистам — хищным птицам революции, глаза которых не выносят никакого блеска, как глаза их собратьев — ночных птиц — совершенно не выносят никакого света. Заслуги тех, кто не может ничего создать, сводятся к разрушению. Я назначен был инспектором раскопок, благодаря этому я получил возможность спасти много драгоценных вещей. Я принял это назначение.

В субботу, 12 октября, когда шли слушания по процессу королевы, я открыл склеп Бурбонов со стороны подземных часовен и вытащил гроб Генриха IV, убитого 14 мая 1610 года в возрасте пятидесяти семи лет. Что же касается его конной статуи на Новом мосту, одного из лучших образцов творчества Жана де Булоня и его ученика, то ее пустили на чеканку мелких монет — су.

Тело Генриха прекрасно сохранилось: прекрасно сохранились черты лица, он был таким, каким рисовали его любовь народа и кисть Рубенса. Когда его первым вынули из могилы в хорошо сохранившейся одежде, волнение было необычайным, и под сводами церкви едва не раздался популярный во Франции призыв: «Да здравствует Генрих IV!»

Когда я увидел оказываемые великому мертвецу знаки почета, можно сказать, даже любви, я велел прислонить его тело к одной из колонн клироса, чтобы каждый мог подойти и посмотреть на него. Он был одет, как и при жизни, в бархатный черный камзол с фрезами и белыми манжетами, в бархатные панталоны, такие же, как камзол, шелковые чулки того же цвета, бархатные башмаки. Его красивые с проседью волосы ореолом окружали голову, седая борода доходила ему до груди. И тогда началось бесконечное шествие, как бывает у мощей святого: женщины дотрагивались до рук доброго короля, некоторые целовали край его мантии, иные ставили детей на колени и тихо шептали:

— Ах, если бы он жил, народ не бедствовал бы! — Они могли бы прибавить: и не был бы так дик, ибо дикость народа — его несчастье.

Паломничество это продолжалось в субботу, двенадцатого октября, воскресенье — тринадцатого и в понедельник — четырнадцатого. В понедельник, после того как рабочие закончили обедать, то есть с трех часов пополудни, возобновились раскопки. Следующее тело, увидевшее свет после Генриха IV, было тело его сына Людовика XIII. Оно также хорошо сохранилось, и, хотя черты лица расплылись, его можно было узнать по усам. Затем последовал Людовик XIV. Его можно было узнать по крупным чертам лица, типичного лица Бурбонов, только он был черен, как чернила. Затем последовали трупы Марии Медичи, второй жены Генриха IV, Анны Австрийской, жены Людовика XIII, Марии Терезы, жены Людовика XIV, и великого дофина. Все эти тела разложились, а тело дофина от гниения превратилось в бесформенную массу. Во вторник, 15 октября, выкапывание трупов продолжалось.

Труп Генриха IV оставался все время у колонны, бесстрастно присутствуя при этом страшном святотатстве над его предшественниками и потомками. В среду, 16 октября, как раз в тот момент, когда Мария-Антуанетта была обезглавлена на площади Революции, то есть в одиннадцать часов утра, из склепа Бурбонов вытаскивали очередной гроб — с телом короля Людовика XV. По древнему обычаю Франции, он покоился при входе в склеп, ожидая там своего преемника, который должен был присоединиться к нему. Его гроб взяли, вынесли и открыли на кладбище у могилы. Тело, вынутое из свинцового гроба, пока было хорошо обернуто в холст и перевязано повязками, казалось целым и сохранившимся, но, когда его освободили из погребальных пелен, оно оказалось уже сильно разложившимся и издавало такое зловоние, что все разбежались, и пришлось сжечь несколько фунтов благовоний, чтобы очистить воздух. Тотчас же бросили в яму все, что осталось от героя Парка Оленей, от любовника мадам де Шатору, мадам де Помпадур, мадам де Бари, и эти отвратительные останки, брошенные на покрытое известкой дно, покрыли сверху известью.

Я остался проследить, чтобы при мне сожгли порошок и засыпали яму известью. Вдруг послышался сильный шум из церкви, я быстро туда вошел и увидел рабочего, который усиленно отбивался от своих товарищей, в то время как женщины грозили ему кулаками. Дело оказалось в следующем. Несчастный бросил свой печальный труд и отправился на еще более печальное зрелище — на казнь Марии-Антуанетты. Опьяненный своими криками и криками других, видом проливавшейся крови, он вернулся в Сен-Дени и, подойдя к телу Генриха IV, опиравшемуся на колонну и окруженному любопытными, скажу, даже поклонниками, обратился к нему с такими словами:

— По какому праву ты остаешься здесь, когда королей обезглавливают на площади Революции?

И в ту же минуту, ухватившись левой рукой за бороду, он оторвал ее, а правой дал пощечину трупу короля. С сухим треском, словно бросили мешок с костями, труп упал на плиты пола. Со всех сторон поднялись страшные крики. Еще можно было осмелиться нанести такое оскорбление какому-нибудь другому королю, но оскорбление Генриху IV, другу народа, являлось оскорблением самому народу. Рабочий, который совершил это святотатство, подвергался очень серьезной опасности, когда я поспешил к нему на помощь. Как только он увидел, что может найти во мне поддержку, он обратился ко мне за покровительством. Но, не отказывая ему в этом, я все же хотел указать, что он совершил подлый поступок.

— Дети мои, — обратился я к рабочим, — бросьте этого несчастного: тот, кого он оскорбил, занимает там, на небе, слишком высокое положение, чтобы не просить у бога для него наказания.

Затем, отобрав у него бороду, которую он вырвал у трупа и все еще держал в левой руке, я выгнал его из церкви и объявил, что он больше не является членом той группы рабочих, которые работают у меня. Возгласы и угрозы товарищей преследовали его до самой улицы. Опасаясь дальнейших оскорблений по отношению к Генриху IV, я велел отнести его тело в общую могилу, но и там трупу были оказаны знаки почета. Его не бросили, как других, в кучу останков, а опустили, тихонько положили и заботливо устроили в одном углу, затем благочестиво покрыли слоем земли, а не известью.

День кончился, и рабочие ушли, остался один сторож. Это был славный малый, которого я поставил из опасения, чтобы ночью никто не проник в церковь или для новых изуверств, или для новых краж, сторож этот отдыхал днем и сторожил с семи вечера до семи утра. Ночь он проводил на посту, стоя или прохаживаясь, чтобы согреться, а то присаживался к костру, разведенному у одной из самых близких к двери колонн.

Все в церкви носило отпечаток смерти, и разрушения придавали этому еще более мрачный характер. Гробницы были вскрыты, и плиты прислонены к стенам, разбитые статуи валялись на полу, там и сям раскрытые гробы явили своих мертвецов, которые должны были восстать из них в день Страшного Суда. Все это давало пищу для размышлений сильному уму, слабый же ум наполняло ужасом. К счастью, сторож умом не отличался вовсе, это был простой человек. Он смотрел на все эти обломки так же, как смотрел бы на лес во время рубки или как на скошенный луг, и только считал ночные часы, прислушивался к монотонному бою башенных часов, к этому единственному уцелевшему фрагменту разрушенной церкви. В тот момент, когда пробило полночь, и пока еще дрожали отголоски последнего удара часов под сводами мрачной церкви, он услышал громкие крики со стороны кладбища. То были крики о помощи. Когда первое изумление прошло, он взял лом и пошел к двери церкви, выходившей на кладбище, но когда сторож открыл дверь и отчетливо понял, что крики исходят из могилы королей, то не решился идти дальше, запер двери и побежал за мной в гостиницу, в которой я жил.

Я сначала не верил, что крики о помощи могли исходить из королевской могилы, но поскольку я жил напротив церкви, то сторож открыл окно, и среди тишины, нарушаемой только дуновением зимнего ветра, я действительно услышал протяжные жалобные стоны, которые, казалось, не похожи были на вой ветра. Я поднялся и отправился со сторожем в церковь. Когда мы туда пришли и заперли за собой дверь, то услышали жалобные стоны более отчетливо. К тому же тем легче было определить, откуда доносятся эти жалобные стоны, что дверь ограды кладбища, которую сторож плохо за собой закрыл, опять открылась. Итак, стало быть, эти стоны шли действительно с кладбища.

Мы зажгли два факела и направились к двери, но, пока мы шли к двери, сквозной ветер, дувший с улицы внутрь, задувал их. Я понял, что тут с горящими факелами пройти будет трудно, а на кладбище нам не придется больше сражаться с ветром. Кроме факелов, я велел зажечь еще и фонарь. Факелы наши погасли, но фонарь горел. Очутившись на кладбище, мы зажгли факелы, и ветер пощадил их. По мере того как мы подвигались, стоны начали стихать и в ту минуту, когда мы подошли к краю могилы, совсем смолкли. Мы подняли повыше свои факелы и осветили огромную яму: среди костей на слое извести и земли, которыми их засыпали, барахталось что-то безобразное. Это нечто походило на человека.

— Эй, что с вами и что вам там надо? — спросил я у этой тени.

— Увы! — воскликнула тень. — Я тот несчастный, который дал пощечину Генриху IV.

— Но как ты сюда попал? — изумился я.

— Вытащите меня сначала, господин Ленуар, потому что я умираю, а затем вы все узнаете.

С того момента, когда сторож убедился, что имеет дело с живым, овладевший было им ужас исчез, он уже приготовил лестницу, валявшуюся на траве неподалеку, держал ее и ждал моего приказания. Я велел спустить лестницу в яму и предложил рабочему вылезти. Он дотащился до основания лестницы, но когда хотел было встать и взобраться на ступеньки, то почувствовал, что у него сломаны нога и рука. Мы бросили ему веревку с глухой петлей, он обвязался ею под мышками. Другой конец веревки остался у меня, сторож спустился на несколько ступенек, и благодаря двойной опоре нам удалось освободить живого из общества мертвецов. Едва только мы вытащили беднягу из ямы, как он потерял сознание. Мы отнесли его к костру, положили на солому, и я послал сторожа за хирургом.

Раненый еще не пришел в сознание, как сторож явился с доктором. Бедолага очнулся только во время процедуры. Когда перевязка окончилась, я поблагодарил хирурга и поскольку хотел узнать, по какой случайности рабочий очутился в королевском захоронении, то отослал сторожа. Тот с радостью отправился спать после всех треволнений этой ночи, а я остался с рабочим наедине. Я присел на камень возле охапки соломы, на которой он лежал у костра; дрожащее пламя слабо освещало ту часть церкви, в которой мы находились, а все остальное было погружено в глубокий мрак, более глубокий оттого, что наша сторона была сильно освещена. Я приступил к расспросам, и вот что мне рассказал бедняга. То, что я его выгнал, его не огорчило. У него были деньги в кармане, и он знал, что, пока есть деньги, он не будет ни в чем нуждаться. Поэтому он отправился в кабак. Там он заказал спиртное, но на третьем стакане вошел хозяин.

— Ты уже закончил? — спросил он.

— А что? — поинтересовался рабочий.

— Я слышал, что ты дал пощечину Генриху IV.

— Ну так что? Да, это я! — дерзко сказал рабочий. — Что же из того?

— Что из того? А то, что я не хочу поить у себя такого мерзкого негодяя, как ты, который навлечет проклятие на мой дом.

— На твой дом? Твой дом — дом для всех, и раз я плачу, я у себя дома.

— Да, но ты не заплатишь!

— А почему это?

— Потому что я не возьму твоих денег! А так как ты не заплатишь, то ты уже будешь не у себя, а у меня, и раз ты будешь у меня, то я буду иметь право вышвырнуть тебя за дверь.

— Да, если ты сильнее меня.

— Если я не справлюсь с тобой, я позову моих молодцов.

— А ну-ка позови, посмотрим!

Кабатчик позвал. На его зов уже заранее предупрежденные молодцы прибежали с палками в руках, и рабочему пришлось уйти, хотя он и не прочь был побороться. Он вышел, бродил некоторое время по городу и в час обеда зашел в трактир, в котором обыкновенно обедали рабочие. Он съел суп, когда появились рабочие, закончившие дневную работу. Увидев его, они остановились у двери, вызвали хозяина и объявили, что, если этот человек будет у него обедать, они от него все уйдут. Трактирщик спросил, что сделал этот человек, что заслужил такое всеобщее осуждение. Ему рассказали, что он тот самый, кто дал пощечину Генриху IV.

— Если так, то убирайся отсюда! — велел трактирщик, подойдя к нему. — И пусть все, что ты съел, будет для тебя отравой!

С трактирщиком можно было спорить еще меньше, чем с кабатчиком. Проклятый рабочий встал, грозя своим товарищам, которые отошли от него из-за необоримого отвращения. Затаив в душе злобу, он вышел, побродил часть вечера по улицам Сен-Дени, рассыпая проклятия и богохульствуя. В десять часов он отправился на свою квартиру. Сверх обыкновения двери его дома были заперты. Он постучался. Привратник появился у окна. Так как ночь была темная, то он не мог узнать стучавшего.

— Кто ты? — спросил он.

Рабочий назвался.

— А! — воскликнул привратник. — Это ты дал пощечину Генриху IV! Подожди!

— Что? Чего мне ждать? — нетерпеливо сказал рабочий.

В это время к его ногам полетел узел.

— Что это такое? — спросил рабочий.

— Это все твое имущество.

— Как! Все мое имущество?

— Да, иди куда хочешь. Я не хочу, чтобы мой дом обрушился на мою голову.

Взбешенный рабочий схватил камень и швырнул его в дверь.

— Подожди же, — сказал привратник, — я разбужу твоих товарищей, и мы тогда посмотрим.

Рабочий понял, что тут ему делать нечего. Он ушел и, увидев в ста шагах открытую дверь, вошел под навес. Под ним лежала охапка соломы, он лег на солому и заснул. В три четверти двенадцатого ему показалось, что кто-то его тронул за плечо. Он проснулся и увидел белую фигуру, похожую на женскую, которая делала ему знак следовать за собой. Он принял ее за одну из тех несчастных, которые всегда готовы предоставить кров и себя тем, у кого есть чем заплатить, а так как заплатить за крышу и удовольствие у него было чем и он предпочитал провести ночь в постели, чем валяться на соломе, то он поднялся и пошел за женщиной.

Женщина шла некоторое время вдоль домов по левой стороне Большой улицы, затем перешла через улицу, повернула в переулок направо, продолжая все давать знаки рабочему следовать за собой. Привыкший к подобным ночным похождениям и знавший все закоулки, где обыкновенно живут женщины этого сорта, мужчина беспрекословно следовал за ней и вошел в переулок. Переулок упирался в поле. Рабочий думал, что женщина живет в уединенном месте, и продолжал следовать за ней. Через сто шагов они пробрались сквозь пролом в стене. Вдруг он поднял глаза и увидел перед собой старое аббатство Сен-Дени, исполинскую колокольню и слабо освещенные окна — от костра, возле которого бодрствовал сторож. Он искал глазами женщину, однако она исчезла. Он был на кладбище. Он хотел вернуться через тот же пролом. Но ему показалось, что там сидит мрачный и угрожающий призрак Генриха IV. Привидение сделало шаг вперед, рабочий отступил на шаг. На четвертом или пятом шагу он оступился и упал навзничь в яму. И тогда ему показалось, что его окружили все короли, предшественники и потомки Генриха IV, ему казалось, что они подняли над ним кто скипетры, кто свои жезлы правосудия, восклицая: «Горе святотатцу!» И тогда, по мере прикосновения к его телу этих жезлов правосудия и скипетров — тяжелых, как свинец, и горячих, как огонь, он чувствовал, как хрустели, ломаясь, его кости.

В это-то время часы пробили полночь, и сторож услышал стоны. Я сделал все что мог, чтобы успокоить несчастного, но он сошел с ума. После трехдневного бреда он умер с криком: «Пощадите!»

— Извините, — сказал доктор, — я совсем не понимаю вывода вашего рассказа. Происшествие с вашим рабочим показывает, что, преисполненный всем случившимся с ним днем, он бродил ночью — отчасти в состоянии сомнамбулизма; во время своего блуждания он забрел на кладбище и, глядя вверх, вместо того чтобы смотреть под ноги, упал в яму, где, вполне естественно, бедняга при падении сломал себе руку и ногу. Вы же говорили о каком-то предсказании, которое исполнилось, а я во всем этом не вижу ни малейшего предсказания.

— Подождите, доктор, — сказал кавалер. — История, которую я рассказал и которая, вы совершенно правы, не более чем факт, ведет прямо к тому предсказанию, о котором я упомянул и которое составляло тайну.

Это предсказание таково. Двадцатого января 1794 года после разрушения гробницы Франциска I вскрыли гроб герцогини Фландрской, дочери Филиппа Длинного. То были последние гробницы, которые еще оставалось осмотреть. Все склепы были опустошены, все гробы открыты, все кости выброшены в яму. Последняя гробница была неизвестно чья. То была, вероятно, гробница кардинала Реца, которого, говорят, похоронили в Сен-Дени. Закрыли все склепы или почти всю гробницу Валуа, склеп Каролингов. Оставалось закрыть на следующий день склеп Бурбонов.

Сторож проводил последнюю ночь в этой церкви, где уже больше нечего было сторожить, он получил разрешение спать и воспользовался им. В полночь его разбудили звуки органа и церковное пение. Он очнулся, протер глаза, повернул голову к амвону, то есть туда, откуда доносилось пение. Тогда он с удивлением увидел, что места на амвоне заняты монахами Сен-Дени, у алтаря стоит архиепископ, свечи освещают гроб, а на нем лежит покров из золотой парчи, которым покрывают обыкновенно только гробы монархов. Когда он проснулся, месса кончилась и начиналась траурная служба. Скипетр, корона и жезл правосудия, лежавшие на красной бархатной подушке, были переданы герольдами трем принцам. Вслед за этим подошли, скорее скользя, чем ступая, и не издавая ни малейшего шума, придворные, которые приняли гроб с телом и отнесли его в склеп Бурбонов, единственный стоявший открытым, в то время как все другие были закрыты. Тогда в склеп спустился герольдмейстер и оттуда позвал других герольдов для исполнения своих обязанностей. Герольдмейстер и герольды составляли группу из пяти лиц.

Из склепа герольдмейстер позвал первого герольда, тот спустился, неся шпоры, потом второй принес латные рукавицы, за ним шел третий, неся щит, затем спустился четвертый, неся шлем с гербом, наконец, спустился пятый, неся кольчугу. Затем он позвал знаменосца, который нес знамя, капитанов швейцарцев, стрелков гвардии, двести придворных, главного конюшего, который нес саблю короля, первого камердинера, несшего знамя Франции, главного церемониймейстера, перед которым прошли все церемониймейстеры двора и бросили свои белые жезлы в склеп, кланяясь принцам, которые несли корону, державу, скипетр и жезл правосудия. По мере того как они проходили, наконец три принца, в свою очередь, отнесли в склеп скипетр, жезл правосудия и корону. Тогда герольдмейстер громко возвестил трижды: «Король умер, да здравствует король! Король умер, да здравствует король! Король умер, да здравствует король!» Герольд, оставшийся у амвона, три раза повторил этот возглас.

Наконец, главный церемониймейстер сломал свой жезл в знак того, что королевский род прервался и придворные короля должны печься о себе сами. Вслед за тем затрубили трубы и заиграл орган. Затем трубы звучали все слабее, орган играл все тише, свет свечей бледнел, тела присутствовавших монахов таяли, и при последнем стоне органа и последнем звуке труб все исчезло. На другой день сторож в слезах рассказал о королевских похоронах, которые он видел и на которых он, бедняга, один присутствовал, и предсказал, что разоренные гробницы будут восстановлены и что, несмотря на декреты Конвента и работу гильотины, Франция доживет до новой монархии, а в Сен-Дени будут новые короли. За это предсказание бедняга попал в тюрьму и едва не угодил на эшафот. А тридцать лет спустя, 20 сентября 1824 года, за той же колонной, где он видел привидение, он мне говорил, дергая за полу платья:

— Ну что, господин Ленуар, я вам говорил, наши бедные короли вернутся когда-нибудь в Сен-Дени. Я ведь не ошибся?

Действительно, в тот день хоронили Людовика XVIII с тем же церемониалом, какой сторож видел тридцать лет тому назад.

— Объясните-ка это, доктор.

X

Артифаль

Доктор молчал: то ли его убедили, то ли (что вероятнее) он считал невозможным выступать против авторитета такой персоны, как кавалер Ленуар. Молчание доктора дало возможность другим комментаторам принять участие в споре — аббат Мулль устремился на арену.

— Все это подтверждает правильность моей системы, — проговорил он.

— А какова ваша система? — поинтересовался доктор, очень довольный, что может вступить в дискуссию с менее сильными противниками, чем Ледрю и кавалер Ленуар.

— Мы живем одновременно в двух невидимых мирах, населенных один — исчадиями ада, другой — ангелами небесными. В момент нашего рождения два гения, добрый и злой, занимают свои места около нас и сопровождают нас в продолжение всей нашей жизни — один вдохновляет нас на добро, другой — на зло, а в день смерти овладевает нами тот, кто берет верх. Таким образом, наше тело попадает во власть демона или ангела. У бедной Соланж одержал победу добрый гений, и он-то прощался с вами, Ледрю, безжизненными устами молодой мученицы; в случае с разбойником, осужденным шотландским судьей, победителем остался демон, и он-то являлся судье то в образе кошки, то в облике курьера или под видом скелета; и наконец, в последнем случае покровитель монархии мстил за святотатство и за поругание могил и, подобно Христу, явившемуся униженным, показал бедному сторожу грядущую реставрацию королевской власти и представил эту церемонию с такой помпой, как будто она происходила в присутствии всего будущего высшего общества при дворе Людовика XVIII.

— Но, господин аббат, — заметил доктор, — вся ваша система основывается, в конце концов, на убеждении.

— Конечно.

— Но убеждение это, для того чтобы быть достоверным, должно опираться на факты.

— Мое убеждение и основывается на факте.

— На факте, рассказанном вам кем-нибудь из тех, к кому вы питаете полное доверие?

— На факте, случившемся со мной самим.

— О, неужели?! Пожалуйста, сударь, расскажите-ка об этом факте.

— Охотно. Я родился в той исторической части старой Франции, которая когда-то называлась Иль-де-Франс. Мои отец и мать жили в маленькой деревушке, которая расположилась в окружении леса Вилле-Котре и называется Флери. Еще до моего рождения у родителей моих было пятеро детей: три мальчика и две девочки, и все они умерли.

Вследствие этого моя мать, когда была беременна мною, дала обет одевать меня до семи лет только в одежды белого цвета, а отец обещал совершить паломничество к Божьей Матери в Лиессе. Эти обеты широко распространены среди жителей провинции, и они между собой тесно связаны: белый цвет — цвет чистоты, непорочности, цвет Девы, а Божья Матерь в Лиессе и есть не кто иной, как Дева Мария. К несчастью, отец мой умер, так и не дождавшись моего появления на свет. Мать моя, будучи женщиной религиозной, решила все-таки исполнить обеты, данные и ею, и ее супругом — моим безвременно почившим отцом, со всей возможной строгостью: сразу после рождения меня с ног до головы одели в белое, а мать, едва оправилась от родов, отправилась пешком, согласно обету, на богомолье.

К счастью, храм Божьей Матери в Лиессе от деревушки Флери отстоял всего на расстоянии в пятнадцать-шестнадцать миль. Сделав в пути три остановки, мать моя благополучно добралась до места назначения. Там она говела и затем получила из рук священника серебряный образок, который впоследствии, по возвращении домой, надела мне на шею. Благодаря исполнению моей матушкой этих обетов меня не коснулись все злоключения юности, и когда я вошел в возраст, то, вследствие ли полученного мной религиозного воспитания или благодаря влиянию образка, почувствовал призвание к духовному служению. Окончив семинарию в Суассоне, я вышел оттуда священником и в 1780 году был отправлен викарием в Этамп.

Случайно я был назначен в ту из четырех церквей д’Этамп, которая была возведена во славу Божьей Матери. Еще ребенком я любил эти чудные сооружения из гранита, которые вера возвела в эпоху Средневековья на просторах Франции, этой старшей дочери Рима, и покрыла ее целым лесом церквей. Сооружение этих домов Божьих впоследствии приостановилось, когда веру в сердцах простодушных уничтожил яд Лютера и Кальвина.

Мальчиком я часто играл в развалинах церкви Святого Иоанна в Суассоне, я любовался тончайшей резьбой, все еще украшавшей величественные руины этого храма. Они были покрыты ею, будто окаменевшими цветами. И когда я увидел церковь Божьей Матери в Этампе, то был счастлив, что случай, или, скорее, Провидение, даровал мне такую обитель. Самыми счастливыми минутами были для меня те, которые я проводил в ней.

Я не хочу сказать, что меня там удерживало только религиозное чувство, нет — то было состояние счастья, какое испытывает птица, когда ей удается избавиться от силков и обрести вновь свободу и простор. Моим простором было все пространство от портала и до хор, моя свобода состояла в раздумьях, которым я предавался, в продолжение часов стоя на коленях у какой-либо гробницы или облокотившись о колонну. О чем я размышлял? Отнюдь не о богословских тонкостях. Я рассуждал о вечной борьбе между добром и злом — о борьбе, которая терзает человека с момента грехопадения. Мне грезились красивые ангелы с белыми крыльями, отвратительные демоны с красными физиономиями, изображения которых от каждого солнечного луча сверкали на оконных витражах: одни — небесным огнем, другие — пламенем ада; наконец, церковь Божьей Матери была моим настоящим домом — там я жил, философствовал, молился. Предоставленный мне маленький домик при храме был для меня лишь временным пристанищем: я там ел, спал, и только.

Довольно часто я покидал свой храм в полночь, а то и в час ночи. Все знали об этом. Если меня не было в доме священника, значит, я находился в церкви Божьей Матери. Там меня искали и там меня находили… Все происходившее в мире мало меня беспокоило, от жизненных волнений я скрывался в этом святилище религии и поэзии. Однако во внешнем мире происходило нечто такое, что интересовало всех: простолюдинов и знать, духовенство и светских. В окрестностях Этампа совершал грабежи преемник, или, вернее, соперник, Картуша и Пулаллье и дерзостью своей, казалось, не уступал своим предшественникам. Этого разбойника, который грабил всех и особенно церкви, звали Артифаль.

У меня были свои причины интересоваться похождениями этого разбойника, так как его жена, жившая в нижней части Этампа, регулярно приходила ко мне исповедоваться. Это была хорошая и достойная уважения женщина, которая испытывала угрызения совести за преступления, совершаемые ее мужем, и считала себя ответственной за него перед богом, как его жена. Жизнь свою она проводила в молитвах и на исповеди, стараясь своим благочестием искупить беспутность своего мужа. Что касается его самого, то я должен заметить, что он не боялся ни Господа, ни дьявола, считал, что общество устроено несправедливо, а он призван своими деяниями направить его на путь исправления. Он полагал, что со временем благодаря его действиям в обществе установится равномерное распределение богатства, и смотрел на себя лишь как на предтечу новой религии, которая должна появиться в будущем и будет проповедовать то, что он проводит в жизнь, а именно — общность имущества.

Уже не единожды его ловили и отправляли в тюрьму, и почти всегда на вторую или третью ночь темница оказывалась пустой. Поскольку никто не мог объяснить его удачливость при побегах, то стали поговаривать, что он нашел такую траву, которая перепиливает кандалы. Таким образом, этот человек был окружен ореолом некой загадочности. Но я вспоминал о нем только тогда, когда ко мне являлась его жена, исповедовалась в переживаемых ужасах и просила моих советов. Вы понимаете, что я советовал ей употребить все свое влияние на мужа, чтобы вернуть его на праведный путь. Но влияние бедной женщины было очень слабо. У нее оставалось одно лишь утешение — молитвы и вымаливание милостей у Господа.

Приближалось празднование Пасхи 1783 года. Был вечер Великого четверга перед Страстной пятницей. В течение всего четверга я выслушал много исповедей и к восьми часам вечера так устал, что заснул в исповедальне. Пономарь видел, что я заснул, но, зная мои привычки и будучи уверен в том, что у меня есть при себе ключ от церковных дверей, он не стал меня беспокоить, так как это случалось уже сотни раз. Я спал и во сне услышал какой-то необычный шум. Я слышал бой часов, отбивавших полночь, а затем чьи-то шаги по плитам пола. Я открыл глаза и собирался выйти из исповедальни, когда в свете луны, проникавшем через цветные стекла одного из окон, мне показалось, что я увидел проходящего мимо человека. Так как человек этот ступал осторожно, осматриваясь на каждом шагу, то я понял, что это был не кто-то из причта, не сторож, а некто чужой, явившийся сюда с дурными намерениями.

Ночной посетитель направился к амвону. Подойдя, он остановился, и через минуту я услышал сухой треск кремня о кресало, я видел, как блеснула искра, кусок трута загорелся, а затем спичкой от огнива была зажжена свеча у алтаря. И вот с слабом свете свечи я разглядел человека среднего роста, с двумя пистолетами и кинжалом за поясом, с насмешливым, но не страшным лицом. Он рассматривал пристально все пространство, освещенное свечой, и, очевидно, вполне удовлетворился увиденным. Вслед за тем он вынул из кармана связку инструментов, заменяющих ключи, — отмычек, называемых «россиньоль», по имени знаменитого Россиньоля, который хвастался тем, что владеет ключами от всех замков. С помощью одного из этих инструментов он открыл дарохранительницу, вынул оттуда дароносицу, великолепную чашу старого чеканного серебра времен Генриха II, массивный потир, подарок городу от королевы Марии-Антуанетты, и еще два позолоченных сосуда. Так как это было все, что хранилось в дарохранительнице, то, опустошив, он старательно ее запер и опустился на колени, чтобы открыть нижнюю часть престола. В нижней его части находилась восковая статуэтка Богородицы в золотой с бриллиантами короне, в белом платье, расшитом дорогими каменьями.

Через пять минут рака, в которой находилась статуэтка, была открыта подобранной отмычкой так же, как перед этим дарохранительница, и грабитель собирался присоединить платье и корону к потиру и сосудам, когда я, дабы помешать этому святотатству, вышел из исповедальни и направился к алтарю. Шум отворенной мною двери заставил вора обернуться. Он наклонился в мою сторону и начал всматриваться в сумрак. Исповедальня была погружена в темноту, и он увидел меня только тогда, когда я вступил в круг света, отбрасываемый дрожащим пламенем свечи. Увидев человека, вор оперся об алтарь, вытащил пистолет из-за пояса и направил его на меня. При виде моего черного облачения он понял, что я простой безобидный священник и что вся моя защита — вера, а все мое оружие — слово. Не обращая внимания на угрожающий мне пистолет, я дошел до ступеней алтаря. Я чувствовал, что если он и выстрелит, то или пистолет даст осечку, или пуля пролетит мимо. Я положил руку на мой образок и испытал удивительное чувство защищенности — я знал, что меня хранит святая любовь Богоматери. Казалось, что спокойствие бедного священника задело разбойника.

— Что вам угодно? — сказал он голосом, которому старался придать уверенность.

— Вы Артифаль? — спросил я.

— Черт возьми, — ответил он, — а кто другой посмел бы проникнуть в церковь один, как это сделал я?

— Бедный, ожесточенный грешник, — сказал я, — ты гордишься своим преступлением. Неужели ты не понимаешь, что в игре, которую ты затеял, ты губишь не только свое тело, но и душу!

— Ну, — сказал он, — тело свое я спасал уже столько раз, что, надеюсь, еще раз спасу. Что же касается души…

— Ну, а душа твоя?

— О душе моей позаботится моя жена, она святая вдвойне и спасет мою душу вместе со своей.

— Вы правы, мой друг, ваша жена — святая, и она, конечно, умерла бы с горя, если бы узнала, какое преступление вы намеревались совершить.

— О, вы полагаете, что она умрет с горя, моя бедная жена?

— Я в этом убежден.

— Вот как! Я останусь вдовцом! — воскликнул разбойник, захохотал и потянулся к священным сосудам.

Но я приблизился к алтарю и схватил его за руку.

— Нет, — возразил я, — вдовцом вы не останетесь, так как вы не совершите этого святотатства.

— А кто же мне помешает?

— Я!

— Силой?

— Нет, убеждением. Господь послал своих священников на землю не для того, чтобы они пускали в ход силу. Сила — дело людское, земное, а слово, убеждение черпает свою мощь свыше, от Небес. К тому же, сын мой, я хлопочу не о церкви, так как для нее можно купить другие сосуды, а о вас, так как вы не сможете искупить свой грех. Друг мой, вы этого святотатства не совершите.

— Вот еще! Что же, вы думаете, это мне впервой, милый человек?

— Нет, я знаю, что это уже десятое, двадцатое, может быть, святотатство, но что из того? До сих пор вы были слепы, сегодня вечером глаза ваши откроются, вот и все. Не приходилось ли вам слышать о человеке, которого звали Павлом, который стерег одежды тех, кто напал на святого Стефана? И что же! У этого человека глаза были покрыты как бы чешуей, как он сам об этом говорил, но в один прекрасный день чешуя эта спала с глаз, он прозрел, и это был святой Павел! Да, великий, знаменитый святой Павел!..

— Скажите мне, господин аббат, святой Павел не был ли повешен?

— Да.

— Ну! Что же, разве ему помогло то, что он прозрел?

— Он убедился в том, что спасение приходит иногда и через казнь. Теперь святой Павел оставил на земле о себе добрую память и почитаемое имя и наслаждается вечным блаженством на небе.

— А сколько святому Павлу было лет, когда он прозрел?

— Тридцать пять.

— Я уже перешагнул этот возраст, мне сорок лет.

— Никогда не поздно раскаяться. Иисус на кресте сказал разбойнику: одно слово к Господу, и ты спасешься.

— Ладно! Ты заботишься, стало быть, о своем серебре? — поинтересовался разбойник, глядя на меня.

— Нет, я забочусь о твоей душе, я хочу ее спасти.

— Мою душу! Ты хочешь, чтобы я поверил этому? Ты насмехаешься надо мной!

— Если хочешь, я докажу, что забочусь о твоей душе! — возразил я.

— Да, доставь мне такое удовольствие и докажи мне это.

— В какую сумму ты оцениваешь ту кражу, которую собираешься совершить этой ночь?

— Ого, ого! — воскликнул разбойник, поглядывая с удовлетворением на сосуды, потир, дароносицу и платье Богоматери. — В тысячу экю.

— В тысячу экю?

— Я знаю, что все это стоит вдвое больше, но придется потерять по крайней мере две трети: эти чертовы жиды — такие воры.

— Пойдем ко мне.

— К тебе?

— Да, ко мне, в дом священника. У меня есть тысяча франков, и я отдам их тебе.

— А остальные две тысячи?

— Другие две тысячи? Хорошо, даю тебе честное слово священника, что я съезжу на родину — у матери моей есть небольшое имение, я продам часть земель за две тысячи франков и отдам их тебе.

— Да ладно! Ты назначишь свидание и устроишь мне западню!

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — произнес я, протягивая ему руки.

— Да, это правда, я не верю, — согласился он мрачно. — А мать твоя богата?

— Моя мать бедна.

— Она, значит, разорится?

— Если я скажу ей, что ценой ее разорения я спас душу, она благословит меня. К тому же, если у нее ничего не останется, она переберется жить ко мне, а уж вместе мы как-нибудь проживем.

— Я принимаю твое предложение, — сказал он, — идем к тебе.

— Хорошо, но подожди!

— Что такое?

— Верни в дарохранительницу все, что ты оттуда вынул, и запри на ключ — это принесет тебе счастье.

Разбойник нахмурился с видом человека, которого одолевает религиозное чувство помимо его воли, однако поставил священные сосуды в дарохранительницу и старательно ее запер.

— Пойдем, — сказал он.

— Перекрестись, — сказал я.

Он захохотал с издевкой, но смех его быстро стих. Он все же перекрестился.

— Теперь иди за мной, — сказал я.

Мы вышли через небольшую дверцу и через пять минут были у меня. Во время пути, как короток он ни был, незнакомец казался очень озабоченным — он озирался по сторонам, опасаясь какой-либо неожиданности. Войдя в мое жилище, он остановился у двери.

— Ну, где же обещанные деньги? — воскликнул он.

— Подожди, — ответил я.

Я зажег свечу от тлевших в камине углей, открыл шкаф и вытащил оттуда мешочек.

— Вот они, — сказал я.

И отдал ему мешочек.

— А когда я получу остальные две тысячи?

— Я попрошу сроку шесть недель.

— Хорошо, на шесть недель я согласен.

— Кому их передать?

Разбойник некоторое время думал.

— Моей жене, — наконец сказал он.

— Хорошо!

— Но она не должна знать, откуда эти деньги и как я их достал!

— Этого она не узнает, ни она, ни кто другой! Но и ты, в свою очередь, никогда не предпримешь ничего ни против церкви Божьей Матери в Этампе, ни против какой-либо другой церкви, находящейся под покровительством Пречистой Девы.

— Никогда.

— Честное слово?

— Честное слово Артифаля!

— Иди, брат мой, и не греши больше.

Я поклонился ему и сделал ему знак рукой, что он может уйти. Он будто колебался с минуту, потом, открыв осторожно дверь, вышел. Я встал на колени и молился за этого человека. Не успел я еще окончить молитву, как постучали в дверь.

— Войдите, — сказал я, не оборачиваясь.

Кто-то вошел и, видя, что я молюсь, остановился и встал около меня. Когда я окончил молитву, я обернулся и увидел Артифаля, стоявшего неподвижно у дверей с мешком под мышкой.

— Вот, — сказал он мне, — я принес тебе обратно твои деньги.

— Мою тысячу франков?

— Да, я отказываюсь также и от остальных двух тысяч.

— А данное тобой обещание остается в силе?

— Конечно.

— Стало быть, ты раскаиваешься?

— Не знаю, раскаиваюсь я или нет, но я не хочу брать твои деньги, вот и все.

И он положил мешок на буфет. Затем он приостановился, замешкался, словно намереваясь спросить о чем-то, но слова замерли на его устах. Взгляд его будто вопрошал меня о чем-то.

— Чего вы хотите? — спросил я его. — Говорите, мой друг. То, что вы сделали, — хорошо, не стыдитесь своих благих поступков.

— Ты глубоко веруешь в Божью Матерь? — спросил он меня.

— Глубоко.

— И ты веришь, что при ее заступничестве человек, как бы он ни был виновен, может спастись в час смерти? Так вот взамен твоих трех тысяч франков дай мне какую-нибудь реликвию, четки или что другое, чтобы я мог припасть к ней в час своей смерти.

Я снял с шеи образок на золотой цепочке, который моя мать надела мне в день моего рождения и с которым я с тех пор никогда не расставался, и отдал его разбойнику. Он приложился губами к образку и стремительно покинул мой дом. Целый год я ничего не слышал об Артифале — он, без сомнения, покинул Этамп и промышлял где-то в другом месте. В это время я получил письмо от моего коллеги, священника из Флери. Моя добрая мать была очень сильно больна и призывала меня к себе. Я взял отпуск и поехал к ней. Полтора-два месяца хорошего ухода и усердных молитв восстановили здоровье моей матушки. Мы расстались, — я был весел, мать была здорова, — и я вернулся в Этамп.

Я приехал в пятницу вечером, весь город был охвачен волнением. Знаменитый разбойник Артифаль попался около Орлеана, его судили в местном городском суде, вынесли приговор и отправили в Этамп, чтобы здесь придать его публичной казни — повесить, так как злодеяния свои он совершал, главным образом, в городе и его окрестностях. Казнь была совершена утром в день моего прибытия. Вот что я узнал от горожан, но, добравшись до своего дома, я узнал еще кое-что: из нижней части города приходила женщина накануне утром, то есть сразу после прибытия в Этамп на казнь Артифаля. Она раз десять осведомлялась, не приехал ли я. Настойчивость эта меня удивила. В этой части города я знал только бедную жену разбойника, ставшую только что вдовой. Я решил тотчас же отправиться к ней.

От дома священника до нижней части города было очень близко. Правда, пробило уже десять часов вечера, но поскольку я знал, что женщина так страстно желала меня видеть, то полагал, что мой визит не обеспокоит ее. Итак, я отправился в предместье и попросил указать нужный мне дом. Так как все знали ее, как добропорядочную женщину, никто не осуждал ее за преступления мужа.

Я подошел к двери. Ставни были открыты, и через незашторенное окно я увидел бедную женщину, стоявшую у постели на коленях: она молилась. По движениям ее плеч можно было заметить, что, молясь, она рыдала. Я постучал в дверь. Она встала и поспешно открыла мне.

— А, господин аббат! — воскликнула несчастная. — Я знала, что вы придете. Когда постучали в дверь, я поняла, что это вы. Увы! Увы! Вы приехали слишком поздно: мой муж умер без исповеди.

— Умер ли он в озлоблении?

— Нет, наоборот, я убеждена, что он был в глубине души христианином, но он не желал другого священника, кроме вас, он хотел исповедаться только вам и заявил, что если он не сможет исповедаться перед вами, то исповедуется только перед Божьей Матерью.

— Он вам так сказал?

— Да, и, говоря это, он целовал образок Богородицы, висевший на его шее на золотой цепочке, и очень просил, чтобы не снимали с него этого образка, уверяя, что если его похоронят с ним, то злой дух не овладеет его телом.

— Это все, что он сказал?

— Нет. Расставаясь со мной, чтобы взойти на эшафот, он сказал мне, что вы приедете сегодня вечером, что по приезде вы сейчас же придете ко мне, вот почему я и ждала вас.

— Он вам так сказал? — спросил я, удивившись.

— Да, и еще поручил передать вам последнюю его просьбу.

— Мне?

— Да, вам. Он сказал, что, в какое бы время вы ни приехали, я должна просить… Боже мой! Я не осмелюсь это вам сказать — это было бы слишком мучительно для вас!..

— Говорите, добрая женщина, говорите.

— Хорошо! Он просил, чтобы вы пришли на место казни и там над его телом прочли бы за упокой его души пять раз «Отче Наш» и пять раз «Богородицу». Он сказал, что вы не откажете мне в этом, господин аббат.

— И он прав, я сейчас же пойду туда.

— О, как вы добры!

Она схватила мои руки и хотела их поцеловать. Я высвободился.

— Полно, добрая женщина, мужайтесь!

— Бог посылает мне силы, я не ропщу.

— Ничего больше он не просил?

— Нет.

— Хорошо. Если исполнения этого желания достаточно, чтобы душа его нашла покой, то она найдет это успокоение.

Я вышел. Было около половины одиннадцатого. Стоял конец апреля, воздух был еще свежий. Я направился вдоль старых городских стен и подошел к Парижским воротам. Было уже одиннадцать часов ночи, и только эти ворота в Этамп и были еще открыты. Я шел на эспланаду, которая, как тогда, так и теперь, возвышалась над городом. Сейчас от старой виселицы остались только обломки каменных тумб, на которых были укреплены три столба, соединенные двумя перекладинами, составлявшие виселицу. Чтобы попасть на эту площадь, которая находилась налево от дороги, если вы ехали из Этампа в Париж, и по правой стороне, когда вы возвращались из Парижа в Этамп, — надо было обогнуть башню Гинетт, высокую постройку, стоявшую одиноко на равнине и охранявшую город. Эту башню вы должны знать, кавалер Ленуар, когда-то ее хотел взорвать Людовик XV, но ему это не удалось. Сделали только брешь в верхней ее части, и она с тех пор чернела, словно большая пустая глазница. Днем это было жилище воров, ночью — владения сов и филинов. Я шел, сопровождаемый их криками и стонами, к площади по узкой, неровной дороге, проложенной в скале и среди кустарника. Я не скажу, чтобы испытывал страх. Человек, верующий в бога, полагающийся на его волю, не должен ничего бояться, но я был взволнован. Слышны были только однообразное постукивание мельницы в нижней части города, крики сов и филинов и свист ветра в кустарнике. Луна скрылась за темной тучей, и ее потаенный свет озарял кромку облаков беловатой каймой.

Мое сердце сильно билось. Мне казалось, что я увижу не то, что должен был бы увидеть, но нечто неожиданное. Я все продолжал подниматься по дороге. Оказавшись на определенной высоте, я уже мог различать верхушку виселицы, состоявшую из двойной дубовой перекладины, лежавшей на трех столбах, о которой я уже говорил. К этим перекладинам были прикреплены железные крестовины, на которых подвешивали казненных. Я разглядел на одной из них тело несчастного Артифаля, которое раскачивал ветер. Вдруг я остановился — я теперь ясно видел виселицу от верхушки и до основания. У ее подножия я заметил бесформенную массу, похожую на какое-то животное, и животное это двигалось. Я остановился и спрятался за скалу. Это существо было крупнее собаки и массивнее волка. Вдруг оно поднялось на задние лапы, и я увидел, что это человек.

Что могло заставить его прийти к виселице в такой час? Пришел ли он сюда в религиозном порыве, желая помолиться за упокой души казненного, или с нечестивыми мыслями, для какого-либо святотатства? В любом случае я решил держаться в стороне и выждать. В эту минуту луна вышла из-за облаков и осветила виселицу. Тогда я смог ясно разглядеть человека и все его действия. Человек этот, подняв лестницу, лежавшую на земле, приставил ее к одному из столбов, ближайшему к повешенному. Затем он влез по лестнице. Это была весьма странная группа — живой и мертвец как бы соединились в объятии. Вдруг раздался ужасный крик. Два тела закачались, раздался еще один сдавленный крик, и опять все смолкло, одно тело сорвалось вниз, а другое осталось повешенным на веревке и размахивало руками и ногами. Я не мог понять, что произошло на моих глазах. Было ли то деяние человека или демона, но происходило нечто необычайное. Я бросился туда.

Повешенный, на мой взгляд, изо всех сил пытался освободиться, а внизу под ним сорвавшееся с виселицы тело лежало неподвижно. Я бросился прежде всего к живому. Я быстро взобрался по ступеням лестницы и ножом обрезал веревку; повешенный упал на землю, я соскочил с лестницы. Тело несчастного содрогалось в ужасных конвульсиях, другой труп лежал неподвижно. Я понял, что веревка все еще сдавливает горло бедняги. Я с большим трудом распустил петлю. Во время этой операции я волей-неволей должен был смотреть в лицо человеку и с удивлением узнал в нем палача. Глаза вылезли у него из орбит, лицо посинело, челюсть была почти свернута набок, и из груди его вырывалось дыхание, скорее похожее на хрипение. Однако же понемногу воздух начал проникать в его легкие, а вместе с воздухом в измученное тело возвращалась жизнь. Я прислонил его к большому камню. Через некоторое время он пришел в чувство, повернул шею, кашлянул и посмотрел на меня. Его удивление было не меньше моего.

— О, господин аббат, — с трудом произнес он, — это вы?

— Да, это я.

— А что вы тут делаете? — спросил он.

— А вы здесь зачем?

Палач вроде пришел в себя. Огляделся еще раз вокруг, но на этот раз взгляд остановился на трупе.

— Ах, — воскликнул он, пытаясь встать, — пойдемте, ради бога, пойдемте отсюда, господин аббат.

— Уходите, мой милый, если вам угодно, — я пришел сюда выполнить обещание.

— Здесь?

— Здесь.

— Какое же это обещание?

— Несчастный, повешенный вами сегодня, пожелал, чтобы я прочел у подножия виселицы пять раз «Отче Наш» и пять раз «Богородицу» во спасение его души.

— Во спасение его души? О, господин аббат, вам будет трудно спасти эту душу. Это сам сатана.

— Почему сатана?

— Конечно, вы разве не видели, что он со мной сделал?

— И что же он с вами сделал?

— Он меня повесил, черт побери!

— Он вас повесил? Но мне кажется, напротив, что вы оказали ему эту печальную услугу.

— Ну да, конечно! Я был уверен, что все сделал как следует. А оказалось, что я ошибся! Но как это он не воспользовался моментом, пока я висел, и не спасся?

Я подошел к трупу и приподнял его. Он был уже окоченевший.

— Да потому что он мертв, — сказал я.

— Мертв, — повторил палач. — Мертв! А, черт! Это еще хуже. В таком случае надо спасаться, господин аббат, надо спасаться!

И он встал.

— Нет, — решил бедняга, — я лучше останусь. А то он еще встанет и погонится за мной. Вы же святой, и вы меня защитите.

— Друг мой, — сказал я палачу, пристально глядя на него, — тут что-то неладно. Вы только что спрашивали меня, зачем я пришел сюда в этот час. В свою очередь я спрошу вас: зачем пришли сюда вы?

— Ах, бог мой, господин аббат, все равно придется вам сказать об этом когда-нибудь. Ладно! Слушайте…

Он попятился назад.

— Что такое?

— А тот там не шевелится?

— Нет, успокойтесь, несчастный совершенно мертв.

— О, совершенно мертв, совершенно мертв… Ну, все равно! Я все же скажу вам, зачем я пришел, и если я солгу, он уличит меня, вот и все.

— Говорите.

— Надо сказать, что этот нечестивец слышать не хотел об исповеди. Он лишь временами спрашивал: «Приехал ли аббат Мулль?» Ему отвечали: «Нет еще». Он вздыхал, ему предлагали священника, он отвечал: «Нет! Я хочу только аббата Мулля, и никого другого».

— Да, это я знаю.

У подножия башни Гинетт он остановился.

— Посмотрите-ка, не видно ли аббата Мулля?

— Нет, — ответил я.

И мы пошли дальше.

У лестницы он опять остановился.

— Аббата Мулля не видать? — спросил он.

— Нет, вам же сказали.

Нет хуже человека, который повторяет все одно и то же.

— Тогда идемте! — сказал он.

Я надел ему веревку на шею, подвел к лестнице и сказал: «Полезай». Он начал подниматься без замедления, но, взобравшись по лестнице на две трети, приостановился и сказал:

— Слышите, я должен посмотреть, действительно ли аббат Мулль еще не приехал.

— Смотрите, — ответил я, — это не запрещено…

Тогда он взглянул в последний раз в толпу, но, не увидев вас, вздохнул. Я думал, что он уже покончил со всем и что остается только толкнуть его, но он заметил мое движение и воскликнул:

— Стой!

— Ну что еще?

— Я хочу поцеловать образок Божьей Матери, который висит у меня на шее.

— А, это очень хорошо, конечно, целуй.

И я поднес образок к его губам.

— Что еще? — спросил я.

— Я хочу, чтобы меня похоронили с этим образком.

— Гм-гм, — сказал я, — мне кажется, что все имущество повешенного, находящееся при нем во время казни, принадлежит палачу.

— Я так хочу! Я хочу! Я хочу…

Терпение мое лопнуло. Он был совершенно готов, веревка была на шее, другой конец веревки был на крючке.

— Убирайся к черту, — воскликнул я и толкнул его.

— Божья Матерь, сжалься.

Ей-богу! Это все, что он успел сказать. Веревка задушила сразу человека и слова. В ту же минуту, как это всегда делается, я схватил веревку, сел ему на плечи — и все было кончено. Он не мог быть на меня в претензии, я не заставил его страдать.

— Но все это мне не объясняет, почему ты явился сюда сегодня вечером.

— О, это-то труднее всего рассказать.

— Ну хорошо, я тебе сам скажу: ты пришел, чтобы снять с него образок.

— Ну да! Черт меня попутал. Я сказал себе: «Ладно! Ладно! Ты хочешь. Это легко сказать, а вот когда ночь настанет, то, будь спокоен, мы посмотрим. И вот, когда настала ночь, я вышел из дому. Тут поблизости я оставил лестницу и знал, где ее найти. Я прошелся, вернулся длинной окольной дорогой и когда увидел, что на равнине уже никого нет, приставил лестницу, влез, притянул к себе повешенного и снял цепочку…

— И что?

— Ей-богу! Верьте или не верьте — как хотите. Как только я снял с шеи образок, повешенный схватил меня, вынул свою голову из петли, просунул в нее мою голову и, ей-богу, толкнул меня, как раньше поступил с ним я!

— Не может быть! Вы ошибаетесь.

— Разве вы не застали меня уже повешенным, да или нет?

— Да.

— Уверяю вас, я не сам себя повесил. Вот все, что я могу вам сказать.

Некоторое время я размышлял.

— А где образок? — спросил я.

— Ей-богу! Ищите его на земле, он здесь где-нибудь, поблизости. Когда я почувствовал, что повешен, то выпустил его из рук.

Я встал и поискал глазами на земле. Луч луны светил мне и как бы помогал в моих поисках. Я поднял реликвию, подошел к трупу бедного Артифаля и надел ему образок опять на шею. Когда медальон коснулся его груди, по всему его телу будто дрожь пробежала, и из груди вырвался стон. Палач отскочил назад. Этот стон осветил мою память. Я вспомнил: в Священном Писании говорится, что во время изгнания бесов последние, покидая тела одержимых, исторгали из них стоны. Палач дрожал, как лист.

— Идите сюда, друг мой, и ничего не бойтесь.

Он осторожно приблизился.

— Что вам угодно?

— Надо вернуть этот труп на его место.

— Ни за что! Вы хотите, чтобы он еще раз повесил меня?

— Не бойтесь, мой друг, я ручаюсь за вашу безопасность!

— Но, господин аббат! Господин аббат!

— Идите, говорю вам.

Он сделал еще шаг вперед.

— Гм, — прошептал он, — я боюсь.

— Напрасно, мой друг. Пока на теле образок, вам нечего бояться.

— Почему?

— Потому что у демона нет власти над ним. Этот образок охранял его, а вы его сняли, и тогда бес направил его душу злу, которое раньше отгонял от него добрый ангел, теперь же оно вселилось в несчастного.

— В таком случае как объяснить стон, который мы только что слышали?

— Это застонал бес, когда почувствовал, что добыча ускользает от него.

— Так, — сказал палач, — это, действительно, возможно!

— Так оно и есть.

— Ну, так я повешу его опять на его крюк.

— Повесьте. Правосудие должно быть совершено, приговор должен быть исполнен.

Бедняга еще колебался.

— Ничего не бойтесь, — подбодрил я его, — я за все отвечаю.

— Дело не в том, — возразил палач, — не теряйте меня из виду и при малейшем моем крике поспешите ко мне на помощь.

— Будьте спокойны.

Он подошел к трупу, поднял его тихонько за плечи и потащил к лестнице, говоря ему:

— Не бойся, Артифаль, я не возьму образок. Вы следите за мной, господин аббат, не правда ли?

— Да, мой друг, будьте спокойны.

— Я не возьму у тебя образок, — продолжал мирно палач, — не беспокойся, как ты хотел, так тебя с ним и похоронят. Ведь он не шевелится, господин аббат?

— Вы же видите.

— Тебя с ним похоронят, а пока что я тебя возвращу на твое место, согласно желанию господина аббата, а не по своей воле, ты понимаешь!..

— Да, да, — сказал я ему, невольно улыбаясь, — но поторапливайтесь!

— Слава богу! Кончено! — сказал он, отпуская тело, которое он прикрепил на крюк, и соскакивая на землю одним прыжком.

Тело закачалось на виселице, безжизненное и неподвижное. Я опустился на колени и приступил к молитвам, о чем меня просил Артифаль.

— Господин аббат, — произнес палач, становясь рядом со мной на колени, — не согласитесь ли произносить молитвы громко и медленно, так, чтобы я мог повторять их за вами?

— Как, несчастный! Неужели ты их забыл?

— Мне кажется, что я никогда их и не знал.

Я произнес пять раз «Отче Наш» и пять раз «Богородицу», и палач повторял их за мной. Покончив с молитвами, я встал.

— Артифаль, — сказал я тихо казненному, — я все сделал для спасения твоей души и вверяю тебя покровительству Божьей Матери.

— Аминь! — добавил мой товарищ.

В эту минуту, как серебристый водопад, лунный свет залил бездыханное тело. В церкви Божьей Матери часы пробили полночь.

— Пойдем, — обратился я к палачу, — больше нам здесь нечего делать.

— Господин аббат, — произнес бедняга, — не будете ли вы так добры оказать мне последнюю милость?

— Какую?

— Проводите меня домой; пока дверь не захлопнется за мной и не отделит меня от этого разбойника, я не буду спокоен.

— Идем, мой друг.

Мы ушли с площади, при этом мой спутник оборачивался чуть ли не после каждых десяти шагов, чтобы убедиться, висит ли повешенный на своем месте. Ничто там не шевелилось. Мы вернулись в город. Я проводил палача до его дома. Я подождал, пока он зажег в доме огонь, затем он запер за мной дверь, через дверь простился со мной и поблагодарил меня. Я вернулся домой в умиротворенном состоянии. На другой день, когда я проснулся, мне сказали, что в столовой меня ждет вдова вора. Лицо ее было спокойное, почти радостное.

— Господин аббат, — заговорила она, — я пришла поблагодарить вас. Вчера, когда пробило полночь в церкви Божьей Матери, ко мне явился муж и сказал: «Завтра утром отправляйся к аббату Муллю и скажи ему, что милостью его и Божьей Матери я спасен».

XI

Волосяной браслет

— Мой милый аббат, — сказал Аллиет, — я вас очень уважаю и питаю глубокое почтение к Казотту, я вполне допускаю влияние вашего злого гения, но вы забываете нечто, чему я сам служу примером, — это то, что смерть не убивает жизнь, смерть не больше как трансформация человеческого тела, смерть убивает память, вот и все. Если бы память не умирала, каждый помнил бы все переселения своей души, от самого сотворения мира до наших дней. Философский камень не что иное, как эта тайна, эту тайну открыл Пифагор, и ее же вновь отыскали граф Сен-Жермен и Калиостро, этой тайной в свою очередь обладаю я, мое тело может умереть, я твердо помню, оно умирало уже четыре или пять раз, и даже, если я говорю, что мое тело умрет, я не совсем прав. Существуют некоторые тела, которые не умирают, и я обладаю одним из таких тел.

— Господин Аллиет, — сказал доктор, — можете ли вы заранее дать мне свое согласие?

— Согласие на что?

— Вскрыть вашу могилу через месяц после вашей смерти.

— Через месяц, через два месяца, через год, через десять лет — когда вам будет угодно, доктор, только соблюдайте предосторожности… Так как вред, который вы причините моему трупу, мог бы повредить другому телу, в которое вселилась бы моя душа.

— Итак, вы верите в эту нелепость?

— Мне заплатили, чтобы я верил: я видел.

— Что вы видели? Вы видели живым одного из таких мертвецов?

— Да.

— Ну, господин Аллиет, так как некоторые уже рассказали свои истории, то и вы свою расскажите: было бы любопытно, если бы она оказалась одной из самых правдоподобных.

— Правдоподобной ли она вам покажется или нет, я расскажу всю правду. Я ехал из Страсбурга на воды Луешь. Вы знаете, доктор, эту дорогу?

— Нет, но это не важно, продолжайте.

— Итак, я ехал из Страсбурга на воды Луешь и, конечно, проезжал через Базель, где должен был покинуть наемный экипаж и взять извозчика.

Остановившись в отеле «Корона», который мне рекомендовали, я разыскал экипаж и извозчика и просил хозяина узнать, не едет ли кто по тому же маршруту. В утвердительном случае я поручил ему предложить такой особе совместную поездку, так как от этого она была бы более приятна и обошлась бы дешевле. Вечером он вернулся с благоприятным результатом: жена базельского негоцианта, потеряв трехмесячного ребенка, которого сама кормила, заболела, и ей предписали лечиться на водах Луешь. То был первый ребенок у молодой четы, поженившейся год тому назад. Хозяин рассказал мне, что молодую женщину с трудом уговорили расстаться с мужем. Она непременно хотела или остаться в Базеле, или чтобы муж ехал с ней в Луешь, но, с другой стороны, состояние ее здоровья делало необходимым пребывание ее на водах, а состояние его торговли требовало его присутствия в Базеле. Супруга решилась ехать и должна была на другой день утром выехать со мной. Ее сопровождала горничная.

Католический священник, служивший в одной из окрестных деревушек, также был нашим попутчиком и занимал четвертое место в экипаже. На другой день в восемь часов утра за нами к отелю подъехал экипаж, священник уже сидел там. Я занял свое место, и мы отправились за дамой и ее горничной. Сидя в экипаже, мы присутствовали при прощании супругов. Оно началось у них в квартире, продолжалось в магазине и закончилось только на улице. У жены было, несомненно, какое-то предчувствие, так как она все не могла успокоиться. Можно было подумать, что она отправляется в кругосветное путешествие, а не за пятьдесят миль.

Муж казался спокойнее, хотя и он все-таки был взволнован более, чем следовало бы при подобной разлуке. Наконец, мы уехали. Конечно, мы — я и священник — уступили лучшие места путешественнице и ее горничной, то есть мы сидели на передних, открытых, местах, а не внутри экипажа. Мы поехали по дороге на Солер и в первую же ночь остановились в Мудингвиле. Наша спутница весь день была сильно огорчена и озабочена. Заметив вечером по дороге обратный экипаж, она хотела вернуться в Базель. Горничная, однако, уговорила ее продолжать путешествие. На другое утро мы тронулись в путь в девять часов утра. День был короткий, мы не рассчитывали проехать дальше Солера. К вечеру, когда показался город, больная наша забеспокоилась.

— Ах, — воскликнула она, — остановитесь, за нами едут.

Я высунулся из экипажа.

— Вы ошибаетесь, сударыня, — ответил я, — на дороге никого нет.

— Странно, — настаивала она. — Я слышу стук копыт лошади.

Я подумал, что не рассмотрел хорошо, и еще сильнее высунулся из экипажа.

— Никого нет, сударыня, — сказал я ей.

Она сама посмотрела и убедилась, что на дороге никого нет.

— Я ошиблась, — сказала она, откидываясь вглубь экипажа.

Она закрыла глаза, будто желая сосредоточиться на своих мыслях. На другой день мы тронулись в пять часов утра. В этот день мы совершили длинный путь. Наш извозчик приехал в Берн на ночевку в тот же час, как и накануне, то есть около пяти часов; спутница наша словно очнулась ото сна и протянула руку к кучеру.

— Кучер, — сказала она, — стойте! На этот раз я уверена, что за нами едут.

— Сударыня, вы ошибаетесь, — ответил кучер. — Я вижу только трех крестьян, которые перешли через дорогу и идут неторопливо.

— О! Но я слышу галоп лошади.

Слова эти сказаны были с такой уверенностью, что я невольно оглянулся назад. Как и вчера, на дороге решительно никого не было.

— Это невозможно, — ответил я, — я не вижу всадника.

— Как это вы не видите всадника, когда я вижу силуэт человека на лошади?

Я посмотрел по направлению, которое она указывала, и действительно увидел тень лошади и всадника. Но я тщетно искал тех, кто эти тени отбрасывал. Я указал на это странное явление священнику, и тот перекрестился. Мало-помалу тень стала бледнеть, становилась все менее и менее ясна и, наконец, исчезла.

Мы въехали в Берн. Все предчувствия бедной женщины казались ей роковыми. Она все твердила, что хочет вернуться, однако продолжала свой путь.

Вследствие ли душевной тревоги или вследствие прогрессирующей болезни, тут здоровье ее настолько ухудшилось, что ей пришлось продолжать дальше путь на носилках; таким образом она проследовала через Кандер-Таль, а оттуда на Гемми. По прибытии в Луешь она заболела рожистым воспалением и больше месяца была глуха и слепа. К тому же предчувствия ее не обманули: едва она проехала двадцать миль, мужа ее поразило воспаление мозга. Болезнь так быстро развивалась, что, сознавая опасность своего положения, он в тот же день отправил верхового предупредить жену и просить ее вернуться. Но между Лауфеном и Брейнтейнбахом лошадь пала, всадник свалился, ушибся головой о камень, остался в гостинице и смог лишь известить пославшего его о случившемся с ним несчастье.

Тогда отправили другого нарочного, но, несомненно, над ними тяготел какой-то рок: на выезде из Кандер-Таля он оставил лошадь и взял проводника, чтобы подняться на возвышенность Швальбах, которая отделяет Оберланд от Вале, однако на полпути с горы Аттелс сошла лавина и унесла его в пропасть, проводник спасся каким-то чудом.

Между тем болезнь быстро прогрессировала. Больному пришлось обрить голову, так как он носил длинные волосы, а на голову надо было класть лед. С этого момента умирающий не питал уже больше никакой надежды, и в минуту некоторого облегчения он написал жене:

«Дорогая Берта! Я умираю, но я не хочу расстаться с тобой совсем. Сделай себе браслет из волос, которые у меня срезали и которые я сохранил для тебя. Носи всегда этот браслет, и мне кажется, что благодаря ему мы всегда будем вместе. Твой Фридрих».

Он отдал письмо третьему нарочному, которому велел отправиться в дорогу тотчас же после его смерти. В тот же вечер он скончался. Через час после его смерти курьер уехал, и, оказавшись удачливее своих предшественников, к концу пятого дня приехал в Луешь. Но он застал несчастную вдову оглохшей и ослепшей. Только через месяц, благодаря лечению водами, ее глухота и слепота стали проходить. Только по истечении еще одного месяца решились сообщить ей роковую весть, к которой она была уже подготовлена своими видениями. Она пробыла на водах еще месяц, чтобы окончательно поправиться, и, наконец, через три месяца отсутствия, вернулась в Базель. Так как и я закончил курс лечения и болезнь, от которой я лечился водами, — ревматизм, — значительно облегчилась, то я просил позволения ехать вместе с ней. Берта с признательностью согласилась, поскольку получала возможность говорить со мной о муже, которого я, хотя и мельком, видел в день отъезда, но все же видел. Мы расстались с Луешем и на пятый день вечером вернулись в Базель.

Что может быть печальнее и тяжелее возвращения бедной вдовы домой? Так как молодые супруги были одиноки, то, когда муж умер, магазин заперли, торговля пришла в упадок, как останавливаются часы, когда останавливается маятник. Послали за врачом, который лечил больного, разысканы были те, кто присутствовал при последних минутах умирающего. Она попросила передать ей волосы, завещанные мужем. Врач вспомнил, что он действительно велел остричь ее супруга, парикмахер вспомнил, что он действительно остриг его, — вот и все. Волосы же куда-то запрятали, выбросили — словом потеряли.

Женщина была в отчаянии: она не могла исполнить единственное желание умершего, чтобы она носила браслет из его волос. Прошло несколько ночей, очень тяжелых, тоскливых ночей, в течение которых вдова бродила по дому, словно тень. Едва она засыпала или, вернее, едва она начинала дремать, как правая рука ее немела, и она просыпалась оттого, что онемение почти достигало сердца. Это онемение начиналось от запястья, то есть с того места, где должен был находиться волосяной браслет и где она ощущала сдавливание как бы от очень тесного металлического браслета, а от кисти онемение, как мы сказали, распространялось до сердца.

Было очевидно, что умерший таким образом пытался показать, как сожалеет о том, что его последняя воля не была исполнена. Вдова именно так истолковала эти свои ощущения. Она решила вскрыть могилу и если будет возможно, то собрать оставшиеся волосы и выполнить последнее желание мужа. Никому не сказав ни слова о своем плане, она послала за могильщиком. Но могильщик, хоронивший ее мужа, к этому времени тоже умер. Новый могильщик всего две недели назад вступил в должность и не знал, где находится могила ее мужа. Тогда, надеясь на откровение, она отправилась одна на кладбище, села на могилу, покрытую свежей зеленой травой, какая обычно растет на могилах, и стала выжидать какого-нибудь нового знака, по какому могла бы приняться за свои розыски.

На ограде кладбища было изображено шествие мертвецов. Взгляд ее невольно упал на Смерть, и она никак не могла оторвать его от этой насмешливой и страшной фигуры. Но вот ей показалось, что Смерть подняла свою костлявую руку и пальцем указала на могилу среди нескольких недавних свежих могил. Вдова направилась прямо к этой могиле, и, когда подошла к ней, ей показалось, что она ясно увидела, как Смерть опустила руку на прежнее место. Тогда она отметила могилу, пошла за могильщиком, привела его к указанному месту и приказала:

— Копайте здесь!

Я присутствовал при этом. Мне хотелось проследить это таинственное происшествие до конца. Могильщик принялся копать. Добравшись до гроба, он снял крышку. Сначала он было поколебался, но вдова сказала ему твердым голосом:

— Снимайте, это гроб моего мужа.

Он повиновался, так как эта женщина умела внушить другим ту уверенность, какую она сама испытывала. И тогда свершилось чудо, которое я видел собственными глазами. Не только тело оказалось телом ее мужа, он не только имел, если не считать бледности, свой прижизненный облик, но остриженные волосы со дня смерти так отросли, что пробивались во все щели гроба. Тогда бедная женщина нагнулась к покойнику, который казался спящим, поцеловала его в лоб, отрезала прядь этих длинных волос, столь чудесным образом выросших на голове мертвеца, и заказала себе из них браслет. С этого дня онемение по ночам исчезло. Но всякий раз, когда вдове грозило какое-либо несчастье, ее предупреждало об этом тихое сдавливание, дружеское пожатие браслета.

— Ну! И вы полагаете, что этот мертвец действительно умер? Вы думаете, что труп был и в самом деле трупом? Я так не думаю.

— Но, — вмешалась бледная дама таким странным голосом, что мы все вздрогнули в темноте, царившей в комнате из-за отсутствия освещения, — вы слышали, не выходил ли этот покойник из могилы, вы слышали, не видел ли его кто-нибудь и не чувствовал ли кто его прикосновения?

— Нет, — сказал Аллиет, — я уехал оттуда.

— А! — воскликнул доктор. — Вот мадам Грегориска уже готова превратить вашего купца-швейцарца из Базеля в польского или венгерского вампира. Разве вы во время своего пребывания в Карпатах, — продолжал, смеясь, доктор, — не встречались там случайно с вампирами?

— Слушайте, — произнесла бледная дама со странной торжественностью, — раз здесь уже все рассказывали свои истории, то и я расскажу одну. И вы, доктор, уже не сможете сказать, что это вымысел, ибо это моя история. Вы узнаете, почему я так бледна.

В эту минуту лунный луч пробился через оконные занавеси и осветил кушетку, на которой она полулежала. Луч озарил ее синеватым светом, и она казалась черной мраморной статуей надгробия. Никто не откликнулся на ее предложение, но молчание, царившее в гостиной, показывало, что все с волнением ждут ее рассказа.

XII

Карпатские горы

— Я полька, родилась в Сандомире, в стране, в которой легенды становятся предметом веры, в которой верят в семейные предания столько же, а может быть, даже и больше, чем в Евангелие. Здесь нет замка, в котором не было бы своего привидения, нет хижины, в которой не было бы своего домашнего духа. Богатые и бедные, в замке и в хижине верят в дружественные силы и во враждебную стихию. Иногда эти две стихии вступают между собой в противоречие, и между ними открывается борьба. Тогда в коридорах начинается такой таинственный шум, в старых башнях — такой жуткий вой, стены так сотрясаются, что все бегут и из хижины, и из замка; и крестьяне, и дворяне бегут в церковь к святому кресту и святым мощам — единственному спасению и защите от злых духов. Но и там присутствуют две стихии, еще более страшные, еще более жестокие и непримиримые, — это тирания и свобода.

В 1825 году между Россией и Польшей разгорелась именно такая борьба, во время которой кровь народа истощается, как часто истощается вся кровь семьи. Мой отец и два моих брата восстали против нового царя и присоединились к восставшим под знаменем польской независимости. Однажды я узнала, что мой младший брат убит; на другой день мне сообщили, что мой старший брат смертельно ранен; наконец, после целого дня пальбы из пушек, к которой я с ужасом прислушивалась и которая раздавалась все ближе и ближе, явился мой отец с сотней всадников — это было все, что осталось от тех трех тысяч человек, которыми он командовал. Он заперся в нашем замке с намерением погибнуть под его развалинами. Отец мой не боялся за себя, но дрожал за меня. И в самом деле, отцу, в конце концов, грозила только смерть, так как он не дался бы живым в руки врагов, меня же ожидали рабство, бесчестье, позор. Из сотни оставшихся соратников отец выбрал десятерых, призвал управляющего, отдал ему все наше золото и драгоценности и, вспомнив, что во время второго раздела Польши моя мать, будучи почти еще ребенком, нашла убежище в неприступном монастыре Сагастру, в Карпатских горах, приказал ему сопроводить меня в этот монастырь, не сомневаясь в том, что если монастырь проявил гостеприимство матери, то не откажет в нем и дочери.

Хотя отец меня сильно любил, но прощание наше не было продолжительным: русские должны были, по всей вероятности, появиться возле замка уже на следующий день, и нельзя было терять времени. Я поспешно надела амазонку, в которую обыкновенно облачалась, когда сопровождала братьев на охоту. Для меня оседлали самую надежную лошадь, отец опустил в седельные кобуры свои собственные пистолеты лучших тульских мастеров, обнял меня и приказал двигаться в путь. За ночь и следующей день мы сделали двадцать миль, следуя по берегу одной из тех рек без названия, которые впадают в Вислу. Преодолев этот первый двойной переход, мы были уже вне досягаемости для русских. При первых лучах солнца мы на второй день увидели сверкающие снежные вершины Карпат. К концу этого дня мы добрались до их подошвы. Наконец, на третий день утром мы вступили в одно из их ущелий.

Наши Карпаты совершенно не похожи на ваши облагороженные горы Запада. Тут перед нами встает в своем величии все то, что природа имеет своеобразного и грандиозного. Их грозные вершины теряются в облаках, покрытые белыми снегами, их громадные сосновые леса отражаются в гладкой зеркальной поверхности озер, похожих на моря, воду этих озер никогда не рассекала лодка, их хрустальную голубизну никогда не мутила сеть рыбака, глубины их так бездонны, как лазурь неба. Редко-редко раздается там голос человека, слышится молдавская песнь, которой вторят крики диких животных; песня и крики будят одинокое эхо, крайне удивленное тем, что какой-то звук выдал его существование.

Целые мили вы проезжаете под мрачными сводами леса, на каждом шагу тишина прерывается неожиданными странными звуками, повергающими наш дух в изумление и восторг. Там везде опасность, тысячи различных опасностей, но вам некогда испытывать страх — так величественны эти опасности. То вы встречаете водопады, образовавшиеся от тающего льда, низвергающиеся со скалы на скалу и заливающие узкую тропинку, по которой вы шли; то подгнившие от старости деревья падают на землю со страшным треском, похожим на шум землетрясения; то, наконец, поднимается ураган, надвигаются тучи, и молния сверкает и рассекает их, как огненный змей.

Затем остроконечные вершины, девственные леса, гигантских горы и бесконечные заросли сменяются безграничными степями. Будто настоящее море с его волнами и бурями, расстилаются на беспредельном просторе холмистые бесплодные саванны. Не ужас овладевает вами тогда, а тоска, вы впадаете в глубокую черную меланхолию, которую ничто не может рассеять: куда бы вы ни кинули свой взор, всюду открывается одинаково однообразный вид. Вы десятки раз поднимаетесь и спускаетесь по одинаковым холмам, тщетно разыскивая протоптанную дорогу; вы чувствуете себя затерявшимся в своем уединении среди пустыни, вы считаете себя одиноким в природе, и ваша меланхолия переходит в отчаяние. В самом деле, ваше движение вперед становится как бы бесцельным, вам кажется, что оно никуда вас привести не может, вы не встречаете ни деревни, ни замка, ни хижины, никакого следа человеческого жилья. Иногда только, чтобы усугубить печальный вид мрачного пейзажа, попадается маленькое озеро, без тростника и кустов, застывшее в глубине оврага. Оно, как Мертвое море, преграждает вам путь своими зелеными водами, над которыми носятся птицы, разлетающиеся при вашем приближении с пронзительными душераздирающими криками. Вот вы сворачиваете и поднимаетесь по холму, опускаетесь в другую долину, поднимаетесь опять на другой холм, и это продолжается до тех пор, пока вы не преодолеете целую цепь таких холмов, постепенно уменьшающихся в высоте.

Но вот вы поворачиваете на юг, и цепь кончается, пейзаж тогда снова становится величественным, перед вами встает новая цепь гор, очень высоких, более живописных и более разнообразных очертаний. И вот опять все покрыто лесом, все перерезано ручьями, тут тень и вода, и пейзаж оживляется. Слышен звон монастырского колокола, и по склону гор тянется караван. Наконец, в последних лучах солнца вы различаете словно стаю белых птиц, оберегающих друг друга, — это деревенские домики, которые как бы сгрудились и прижались друг к другу, чтобы защититься от какого-нибудь ночного нападения: с возрождением жизни вернулась и опасность, и тут уже приходится бояться не медведей и волков, как в прежде описанных горах, — здесь приходится сталкиваться с шайками молдавских разбойников. Однако мы продвигались. Мы путешествовали уже десять дней без приключений. Мы могли уже видеть вершину горы Ион, возвышающуюся над всеми соседними горами; на ее южном склоне находится монастырь Сагастру, в который я направлялась. Прошло еще три дня, и мы прибыли на место.

Стоял конец июля. Был жаркий день, и мы с громадным наслаждением почувствовали около четырех часов первую вечернюю прохладу. Мы миновали развалины башни Нианцо. Спустились в равнину, которую уже давно видели, двигаясь по горному ущелью. Уже можно было любоваться на течение Бистрицы, берега которой оказались усыпаны красными и белыми цветами. Мы ехали по краю пропасти, на дне которой текла река бурным потоком. Наши лошади двигались парами из-за узости дороги.

Первым ехал наш проводник, несколько наклонившись вбок на седле. Он пел монотонную песню славян Далматского побережья Адриатики, к словам которой я прислушивалась с особым интересом. Певец, похоже, был еще и поэтом. То была песнь гор, полная печали и мрачной простоты, и петь ее мог только горец. Вот слова этой песни:

На болоте Ставиля

безмолвье царит,

Там злого разбойника

тело лежит.

Скрывая от кроткой Марии,

Он грабил, он жег, разрушал,

Он честных сынов Иллирии

В пустынных горах убивал.

Его сердце пронзил

злой свинец ураганом

И острым изранена

грудь ятаганом.

Три дня протекло. Над землей

Три раза уж солнце всходило.

И труп под печальной сосной

Три раза его осветило.

И, о чудо! Четвертая ночь

лишь прошла —

Из ран вдруг горячая

кровь потекла.

Уж очи его голубые

Не взглянут в радостный мир,

Но ожили мысли в нем злые…

Бежим! Тот разбойник — вампир!

Горе тем, кто к болоту

Ставиля попал.

От трупа бежит

даже жадный шакал,

И коршун зловещий летит

К горе с обнаженной вершиной.

И вечно безмолвье царит

Над мрачной и дикой трясиной.

Вдруг раздался ружейный выстрел. Просвистела пуля. Песня оборвалась, и проводник, убитый наповал, скатился в пропасть, лошадь же его остановилась, вздрагивая и вытягивая свою голову к пропасти, в которой исчез ее хозяин. В то же время раздался громкий крик, и со склона слетели тридцать разбойников, которые тотчас окружили нас. Все схватились за оружие. Сопровождавшие меня старые солдаты, хотя и были застигнуты врасплох, но, привыкшие к сражениям, не испугались и ответили залпом. Я тоже схватила пистолет и, понимая невыгодность нашей позиции, закричала: «Вперед!» и пришпорила лошадь, которая понеслась по направлению к равнине. Но мы имели дело с горцами, перепрыгивавшими со скалы на скалу, как настоящие демоны, они стреляли, перемещаясь при этом и сохраняя свое преимущественное положение.

К тому же они предвидели наш маневр. Там, где дорога становилась шире, на выступе горы нас поджидал молодой разбойник во главе десятка всадников. Заметив нас, они пустили лошадей галопом и встретили нас с фронта, те же, которые нас преследовали, бросились с горного склона, перерезали нам путь к отступлению и окружили со всех сторон. Положение было опасное. Однако, привыкшая с детства к сценам сражений, я следила за происходящим и не упускала из виду ни одной подробности. Все эти люди, одетые в овечьи шкуры, носили громадные круглые шляпы, украшенные живыми цветами, какие носят венгры. У всех были длинные турецкие ружья, которыми они после каждого выстрела размахивали и испускали при этом дикие крики, у каждого за поясом были кривая сабля и пара пистолетов.

Их предводитель был юноша, едва достигший лет двадцати двух, бледный, с миндалевидными черными глазами, длинными вьющимися волосами, ниспадавшими на плечи. На нем был молдавский костюм, отделанный мехом и затянутый на талии шарфом с золотыми и яркими разноцветными полосами. В его руке сверкала кривая сабля, а за поясом блестели четыре пистолета. Во время схватки он издавал хриплые и невнятные звуки, не похожие на какой-либо из человеческих языков, однако посредством их он давал приказы, так как люди повиновались его крикам: они бросались ничком на землю, чтобы избежать выстрелов наших солдат, поднимались, чтобы стрелять в свою очередь, они убивали тех, кто еще стоял, добивали раненых и превратили схватку в бойню.

Две трети моих защитников пали на моих глазах один за другим. Четверо еще держались, они обступили меня и не просили пощады, так как знали, что не получат ее, и думали только об одном — чтобы продать свою жизнь как можно дороже. Тогда молодой предводитель издал крик более выразительный, чем прежние, и направил свою саблю на нас. Вероятно, он приказал дать залп по оставшимся в живых и расстрелять всех вместе, потому что длинные молдавские ружья сразу были наведены на нас. Я поняла, что настал наш последний час. Я возвела глаза к небу, сложила руки в последней мольбе и приготовилась к смерти. В эту минуту я увидела юношу, который не спустился, а скорее бросился с горы, перепрыгивая со скалы на скалу; он остановился на высоком камне, который господствовал над всей этой сценой, и стоял на нем, как статуя на пьедестале. Главарь протянул руку к полю битвы и произнес одно лишь слово:

— Довольно.

При звуке этого голоса глаза всех устремились наверх, и казалось, что все подчиняются новому повелителю. Только один разбойник приставил ружье к плечу и выстрелил. Один из наших людей испустил стон — пуля пробила ему левую руку. Он повернулся, чтобы броситься на того, кто его ранил, но, прежде чем лошадь сделала четыре шага, блеснул огонь над нашими головами, и голова мятежного разбойника скатилась, снесенная ружейным зарядом. Столько волнений перенести оказалось выше моих сил, и я упала в обморок. Когда я пришла в себя, то уже лежала на траве, голова моя покоилась на коленях мужчины, я видела только его белую руку, всю в кольцах, обнявшую меня за талию, а передо мной стоял, скрестив руки на груди, с саблей под мышкой молодой разбойник-молдаванин, который командовал при нападении на нас.

— Кстати, — сказал по-французски властным голосом тот, кто поддерживал меня, — вы сейчас же уведете своих людей, а мне предоставите позаботиться об этой молодой женщине.

— Брат мой, брат мой, — заговорил тот, к кому относились эти слова и кто себя едва сдерживал, — брат мой, берегитесь, не выводите меня из терпения: я предоставил вам замок, вы предоставьте мне лес. В замке вы — хозяин, здесь же всецело властвую я. Здесь достаточно одного моего слова, чтобы заставить вас повиноваться.

— Кстати, я старший, я вам говорю, что я всюду властелин, в лесу, как и в замке, и там, и здесь. О, в моих жилах, как и в ваших, течет кровь Бранкованов, королевская кровь, кровь людей, привыкших к власти. Я повелеваю!

— Вы, Грегориска, командуете своими слугами, да, но моими солдатами вы не повелеваете.

— Ваши солдаты — разбойники, Костаки… разбойники, которых я велю повесить на зубцах башен нашего замка, если они не подчинятся мне сию минуту.

— Ну, попробуйте-ка им приказать.

Тогда я почувствовала, что тот, кто меня поддерживал, осторожно высвободился и бережно положил мою голову на камень. Я с беспокойством следила за ним: то был тот самый юноша, который словно упал с неба во время схватки, я видела его мельком, так как лишилась чувств в то время, когда он говорил.

Это был молодой человек лет двадцати четырех, высокий, с голубыми глазами, которые излучали решимость и удивительную твердость. Его длинные белокурые волосы, признак славянской расы, рассыпались по плечам, как волосы архангела Михаила, окаймляя свежие румяные щеки; губы его кривились в презрительной насмешке, приоткрывая двойной ряд жемчужных зубов; взгляд его походил на взгляд орла и блеск молнии. Он был одет в костюм из черного бархата, голову венчала шапочка с орлиным пером, похожая на шапку Рафаэля, ноги в облегающих панталонах были обуты в расшитые сапоги. Талия была стянута пояском с охотничьим ножом, на плече висела двуствольная винтовка, в меткости боя которой мог убедиться один из разбойников.

Он протянул руку в сторону брата в повелительном жесте и произнес несколько слов на молдавском языке. Они произвели, по-видимому, глубокое впечатление на разбойников. Тогда на том же языке заговорил, в свою очередь, предводитель шайки, и я поняла, что речь его сопровождалась угрозами и проклятиями. Но на эту длинную пылкую речь старший брат ответил лишь одним словом. Разбойники поклонились. Он сделал знак, и шайка выстроилась позади нас.

— Ну хорошо, пусть так, Грегориска, — сказал Костаки опять по-французски. — Эта женщина не пойдет в пещеру, но она все же будет принадлежать мне. Я нахожу ее красивой, я ее завоевал, и я ее желаю.

И, произнеся эти слова, он набросился на меня с объятиями.

— Женщина эта будет доставлена в замок и передана на попечение моей матери, я ее здесь не покину, — возразил мой покровитель.

— Подайте мою лошадь! — скомандовал Костаки по-молдавски.

Десять разбойников бросились исполнять приказание и привели своему главарю лошадь, которую он требовал. Грегориска огляделся по сторонам, схватил лошадь за узду и взлетел в седло, не коснувшись стремян. Костаки вскочил на лошадь так же легко, как и его брат, хотя он держал меня на руках, и помчался галопом. Лошадь Грегориски неслась ноздря в ноздрю со скакуном Костаки и терлась временами головой о его голову и бока. Любопытно было видеть этих двух всадников, скакавших бок о бок, мрачных, молчаливых, не терявших друг друга из поля зрения ни на минуту и не показывавших вида, что следят друг за другом, припавших к своим лошадям, отчаянный бег которых увлекал их через леса, скалы и пропасти.

Голова моя была запрокинута, и я видела, что красивые глаза Грегориски упорно смотрят на меня. Заметив это, Костаки приподнял мою голову, и я видела уже только его мрачный взгляд, которым он пожирал меня. Я прикрыла веки, но это было напрасно — сквозь веки я чувствовала пронзительный взгляд, проникавший в мою грудь и раздиравший мое сердце. Тогда мною овладела странная галлюцинация: мне казалось, что я Ленора из баллады Бюргера, что меня уносят привидения, лошадь и всадник. Когда я почувствовала, что мы остановились, то с ужасом открыла глаза, так как была уверена, что увижу поломанные кресты и разрытые могилы. То, что я увидела, было не лучше моих фантазий — это был внутренний двор старого молдавского замка, сооруженного веке в четырнадцатом.

XIII

Замок Бранкован

Тогда Костаки опустил меня на землю и почти тотчас соскочил сам, но как стремительно ни было его движение, Грегориска все-таки его опередил. В замке, как и сказал Грегориска, хозяином был он. Слуги выбежали, увидев прибывших молодых людей и привезенную ими чужую женщину, но, хотя их услужливость простиралась и на Костаки, и на Грегориску, заметно было, однако, что наибольший почет и более глубокое уважение они оказывают последнему. Появились две женщины. Грегориска отдал им приказание на молдавском языке и сделал знак рукой, чтобы я следовала за ними. Во взгляде, сопровождавшем поданный мне знак, было столько уважения, что я ни секунды не колебалась. Пять минут спустя я уже была в большой комнате, которая даже невзыскательному человеку показалась бы простой и необжитой, но, которая, очевидно, была лучшей в замке.

Это была большая квадратная комната с диваном, обитым зеленой саржей, на ночь он становился кроватью. Пять или шесть больших дубовых кресел, большой сундук и в одном углу кресло с балдахином, напоминающее большое великолепное сиденье из церкви. Ни на окнах, ни на диване не было занавесей и покрывал. В комнату можно было попасть по лестнице, в нишах которой стояли во весь рост (несколько больше человеческого роста) три статуи Бранкованов. Через некоторое время в эту комнату принесли вещи, среди которых были и мои чемоданы. Женщины предложили мне свои услуги. Я привела в порядок свой туалет и осталась в амазонке, так как этот костюм больше подходил к костюмам моих хозяев. Едва успела я привести себя в порядок, как в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я, конечно, по-французски, ибо для нас, полек, французский язык почти родной.

Вошел Грегориска.

— Сударыня, я счастлив, что вы ответили по-французски.

— И я также, сударь, — ответила я, — я счастлива, что говорю на этом языке, так как благодаря этой случайности я смогла оценить ваше великодушное ко мне отношение. На этом языке вы защищали меня от посягательств вашего брата, и на этом языке я выражаю вам свою искреннюю признательность.

— Благодарю вас, сударыня. Это естественно, что я принял участие в женщине, оказавшейся в вашем положении. Я охотился в горах, когда услышал частые выстрелы, раздававшиеся неподалеку. Я понял, что происходит вооруженное нападение, и пошел на огонь, как говорится по-военному. Слава богу, я появился вовремя. Но позвольте мне узнать, сударыня, по какому случаю такая знатная женщина, как вы, очутилась в наших горах?

— Я, сударь, полька, — ответила я. — Два мои брата были недавно убиты в войне против России, мой отец, которого я оставила готовящимся к защите нашего замка от врага, без сомнения, теперь уже тоже присоединился к ним. Я же по приказанию отца убежала с места битвы и должна была искать убежища в монастыре Сагастру, в котором моя мать в молодости, при таких же обстоятельствах, нашла надежное пристанище.

— Вы — враг русских, тем лучше, — сказал молодой человек. — Это очень поможет вам в замке, и нам понадобятся все наши силы в той борьбе, которая нам предстоит. Теперь, когда я знаю, кто вы, то знайте и вы сударыня, кто мы: имя Бранкован вам, должно быть, известно?

Я поклонилась.

— Моя мать — последняя княгиня, носящая это имя, она последняя в роде этого знаменитого предводителя, убитого Кантемирами, презренными приспешниками Петра I. В первом браке мать моя была замужем за моим отцом Сербаном Ваивади, также князем, но из менее знатного рода. Отец мой воспитывался в Вене, там он имел возможность оценить преимущества цивилизации. Он решил сделать из меня европейца. Мы отправились во Францию, Италию, Испанию и Германию.

Моя мать (я знаю, сыну не следовало бы рассказывать то, что я расскажу вам, но ради нашего спасения необходимо, чтобы вы хорошо знали нашу историю, тогда вы сумеете оценить причины этого разоблачения), моя мать во время первого путешествия моего отца, когда я был ребенком, находилась в преступной связи с предводителем партизан — так в этой стране называют людей, напавших на вас, — сказал, улыбаясь, Грегориска. — Моя мать, говорю я, находилась в преступной связи с графом Джиордаки Копроли, полугреком-полумолдаванином, обо всем написала отцу и просила развода. Как причину своего требования она выставляла то, что она, потомок Бранкованов, не желает оставаться женой человека, который с каждым днем становился все более чуждым своей стране. Увы, моему отцу не пришлось давать согласия на это требование, которое вам может показаться странным, между тем как у нас развод — самое естественное и самое обычное дело. Отец мой в это время умер от аневризмы, от которой он страдал давно, так что это письмо получил я.

Мне ничего не оставалось, как искренно пожелать счастья моей матери. Я написал письмо с моими пожеланиями и уведомил ее, что она стала вдовой. В этом же письме я испрашивал позволения продолжить свое путешествие, и такое позволение было мною получено. Я намерен был поселиться во Франции или Германии, я не хотел встречаться с человеком, который ненавидел меня и кого я не мог любить, то есть с мужем моей матери. Вдруг я узнал, что граф Джиордаки Копроли убит казаками моего отца.

Я поспешил вернуться. Я любил свою мать, понимал ее одиночество, понимал, как она нуждалась в том, чтобы при ней в такую минуту находились люди, которые могли быть ей дороги. Хотя она и не питала ко мне нежных чувств, но я был ее сын.

И вот однажды утром я неожиданно вернулся в замок наших предков и встретил здесь молодого человека. Я посчитал его за чужого, но потом узнал, что это мой брат. То был Костаки, незаконнорожденный сын моей матери, признанный после вступления ее во второй брак. Костаки, неукротимый человек, каким вы его видели, для которого закон — его страсти, для которого на свете нет ничего святого, кроме матери, который подчиняется мне, как тигр подчиняется руке, которая его укротила, но с вечным ревом и со смутной надеждой пожрать меня в один прекрасный день. В замке, в жилище Бранкованов и Ваивади я еще повелитель, но за оградой, в горах он становится властителем леса и гор и хочет, чтобы все склонялось под его железной волей. Почему он сегодня уступил? Почему сдались его люди? Я не знаю: по старой привычке, из-за остатков почтения. Но я не рискну больше на такое испытание. Оставайтесь здесь, не выходите из этой комнаты, с этого двора, не выходите за стены замка, и тогда я ручаюсь за все; если же вы сделаете хоть один шаг за пределы замка, тогда я ни за что не ручаюсь, но готов умереть, защищая вас.

— Не могла бы я, согласно желанию моего отца, продолжить свой путь в монастырь Сагастру?

— Пожалуйста, попробуйте, приказывайте, я буду вас сопровождать, но буду убит по дороге, а вы… вы не доедете.

— Что же делать?

— Остаться здесь, выждать возможность, воспользоваться случаем. Предположите, что вы попали к разбойникам и что только мужество может вас спасти, что только ваше хладнокровие одно может вас выручить. Хотя моя мать отдает предпочтение Костаки, сыну любви, но она добра и великодушна. К тому же она — урожденная Бранкован, настоящая княгиня. Вы ее увидите, она защитит вас от грубых страстей Костаки. Отдайте себя под ее покровительство, вы красивы, она вас полюбит. К тому же (он посмотрел на меня с неизъяснимым выражением) кто может, увидев, не полюбить вас? Пойдемте теперь в столовую, она ждет нас там. Не выказывайте ни смущения, ни недоверия, говорите по-польски — никто здесь не знает этого языка, я буду переводить моей матери ваши слова. Не беспокойтесь, я скажу лишь то, что нужно будет сказать. Особенно не проговоритесь ни единым словом о том, что я вам открыл, никто не должен знать, что мы понимаем друг друга. Вы еще не знаете, что даже самые правдивые из нас прибегают к хитрости и обману. Пойдемте.

Я последовала за ним по лестнице, освещенной смоляными факелами, которые горели в железных подставках, вмурованных в стены. Эта необычная иллюминация устроена была, видимо, для меня. Мы вошли в столовую. Как только Грегориска открыл дверь и произнес по-молдавски слово, которое я уже понимала, — «иностранка», женщина высокого роста подошла к нам. Это была княгиня Бранкован. Ее седые волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы. Голову украшала соболья шапочка с плюмажем, как знак ее княжеского происхождения. На ней была мантия из парчи, корсаж, усыпанный драгоценными каменьями, и длинное платье из турецкой материи, отделанное таким же мехом, из какого была шапочка. Княгиня держала в руках янтарные четки, которые быстро перебирала. Рядом с ней стоял Костаки в роскошном пышном мадьярском костюме, в котором он показался мне еще более необычным. На нем был зеленый бархатный камзол с длинными рукавами, ниспадавшими до колен, красные кашемировые панталоны и расшитые золотом сафьяновые туфли. Голова была не покрыта, длинные иссиня-черные волосы падали на обнаженную шею, к которой прилегал ворот белой шелковой рубахи. Он неловко поклонился мне и произнес по-молдавски несколько слов, которых я не поняла.

— Вы можете говорить по-французски, мой брат, — сказал Грегориска, — дама эта полька и понимает этот язык.

Тогда Костаки произнес несколько слов по-французски, которые я почти так же мало поняла, как и те, которые он произнес по-молдавски, но мать, протянув мне с важностью руку, прервала их. Очевидно, она хотела дать понять сыновьям, что принять меня должна она. Она произнесла по-молдавски приветственную речь, которую я легко поняла, благодаря игре эмоций на ее живом лице. Она указала мне на стол, предложила место возле себя, указала жестом на весь дом, как бы поясняя, что он весь к моим услугам, и затем, усевшись первая с благосклонной важностью, она перекрестилась и начала читать молитву. Тогда каждый занял место, положенное ему по этикету. Грегориска сел около меня. Я была иностранка и поэтому предоставила Костаки почетное место около его матери, Смеранды. Так называли княгиню.

Грегориска также переоделся. На нем был мадьярский камзол, как и на брате, только его камзол был из гранатного бархата, а панталоны из синего кашемира. Шею его украшал великолепный орден, то был Нишам султана Махмуда. Остальной домашний штат ужинал за тем же столом, в соответствии с положением в среде друзей или среди слуг.

Ужин прошел скучно: Костаки не проронил со мной ни слова, хотя его брат все время уделял мне внимание и говорил со мной по-французски. Что касается матери, то она обращалась ко мне все с тем же торжественным видом, которого ни на минуту не утратила. Грегориска сказал правду: она была настоящая княгиня. После ужина Грегориска подошел к матери. Он объяснил ей по-молдавски, как необходимо мне остаться одной и как мне нужен отдых после волнений такого дня. Смеранда кивнула в знак согласия, протянула мне руку, поцеловала в лоб, как если бы я была ее дочь, и пожелала провести спокойную ночь в ее замке. Грегориска был прав: я страстно желала остаться одна. Я также поблагодарила княгиню, та проводила меня до дверей, где меня ждали две женщины, которые раньше проводили меня в мою комнату. Я в свою очередь поклонилась ей и обоим ее сыновьям и вошла в комнату, которую оставила час тому назад.

Диван превратился в кровать — вот и все перемены, которые там произошли. Я поблагодарила женщин и сделала им знак, что разденусь сама, они сейчас же вышли с выражением почтения. Видимо, им было приказано повиноваться мне во всем. Я осталась одна в громадной комнате. Свеча освещала только ту ее часть, где располагались моя постель и багаж, не будучи в состоянии осветить все помещение. Возник странный световой эффект: свет свечи словно вытеснял лунное сияние, проникавшее в мое окно, не прикрытое занавесями.

Кроме двери, которая выходила на лестницу, в комнате были еще две, на них были громадные засова, которыми двери запирались изнутри, и это вполне меня успокаивало. Я подошла к двери, в какую вошла, — она, как и другие, тоже запиралась на засов. Я открыла окно — оно выходило на пропасть. Я поняла, что Грегориска намеренно выбрал эту комнату. Вернувшись к постели, я увидела на столе у изголовья маленькую сложенную записку. Я ее открыла и прочла по-польски: «Спите спокойно, вам нечего бояться, пока вы находитесь в замке. Грегориска». Я последовала его совету, усталость взяла верх, я легла и уснула.

XIV

Два брата

Так я поселилась в замке, и с этого момента начинается та драма, о которой я вам расскажу. Оба брата влюбились в меня, каждый сообразно со своим характером. Костаки начиная со следующего же дня без устали говорил мне о своей любви, объявил, что я должна принадлежать ему, и никому другому, что он скорее убьет меня, чем уступит кому бы то ни было. Грегориска молчал, но окружил меня заботой и вниманием. Все, что дало ему блестящее воспитание, все воспоминания о юности, проведенной при самых лучших дворах Европы, — все пущено было в ход, чтобы завоевать меня. Ах! Ему не трудно было мне понравиться: при первом же звуке его голоса я почувствовала, как дорог мне этот голос, при первом же взгляде его глаз я ощутила, что взгляд этот глубоко проник в мое сердце.

В течение трех месяцев Костаки сотни раз повторял, что любит меня, а я его ненавидела; в течение трех месяцев Грегориска не обмолвился ни единым словом о своей любви, а я чувствовала, что, как только он потребует, я буду принадлежать ему безраздельно. Костаки бросил свои набеги. Он никуда не уезжал из замка. Он назначил вместо себя командовать какого-то лейтенанта, который временами являлся за приказаниями и снова исчезал.

Смеранда также выказывала мне страстную дружбу, и это меня пугало. Она, видимо, покровительствовала Костаки и ревновала меня больше, чем он. Но так как она не понимала ни по-польски, ни по-французски, а я не знала молдавского языка, то она не могла много говорить в пользу своего сына, но она выучила по-французски три слова и повторяла их каждый раз, когда целовала меня в лоб:

— Костаки любит Ядвигу.

Однажды я узнала страшную весть, в довершение всех моих несчастий. Четыре человека, оставшиеся в живых после схватки, получили свободу, они отправились в Польшу и дали слово, что один из них вернется раньше чем через три месяца и доставит мне известия об отце. Однажды утром один из них действительно явился. От него я узнала, что наш замок был взят, сожжен, разрушен, а отец был убит во время его обороны. Отныне я осталась одна на свете. Костаки усилил свои притязания, а Смеранда — свою нежность, но я на этот раз воспользовалась, как предлогом, трауром по отцу. Костаки настаивал и убеждал, мать его настаивала — и в одиночку, и с ним вместе, — настаивала даже, может быть, больше, чем он. Грегориска мне говорил, что молдаване владеют собой так хорошо, что трудно узнать их чувства. Он сам служил живым примером такой сдержанности.

Невозможно было быть уверенным в чьей-либо любви больше, чем я была уверена в его любви, и, однако, если бы меня спросили, на чем была основана моя уверенность, я не могла бы этого объяснить: никто в замке не видел, чтобы его рука коснулась моей, чтобы его взоры искали моих. Одна лишь ревность могла заставить Костаки видеть в нем соперника, как одна моя любовь могла чувствовать его любовь. Однако я должна сознаться, что эта сдержанность Грегориски меня беспокоила. Я верила, конечно, но этого было недостаточно, мне нужно было убедиться в этом. Однажды вечером я вошла в свою комнату и услышала легкий стук в одну из дверей, которые, как я сказала, запирались изнутри. По тому, как стучали, я угадала, что это зов друга. Я подошла и спросила, кто там.

— Грегориска, — ответил голос, и по его звуку ясно было, что опасаться нечего и что я не ошиблась.

— Что вам нужно? — спросила я дрожащим голосом.

— Если вы доверяете мне, — проговорил Грегориска, — если вы считаете меня честным человеком, исполните мою просьбу.

— Какую просьбу?

— Погасите свечу, будто вы уже легли спать, и через полчаса откройте мне свою дверь.

— Приходите через полчаса, — был мой ответ.

Я погасила свечу и ждала. Сердце мое сильно билось, так как я понимала, что случилось что-то важное. Прошло полчаса. Кто-то еще тише, чем в первый раз, постучал в дверь. Я уже раньше отодвинула засов, оставалось только открыть дверь. Грегориска вошел, и хотя ничего не сказал, я закрыла за ним дверь и задвинула засов. Некоторое время он молчал, стоя неподвижно, и сделал мне знак молчать. Затем, когда убедился, что нам ничто не угрожает, он вывел меня на середину громадной комнаты и, почувствовав по дрожи моей, что мне трудно стоять на ногах, принес стул. Я села или, вернее, упала на стул.

— О боже мой, — воскликнула я, — что случилось, почему вы принимаете такие предосторожности?

— Потому что моя жизнь (что не важно), потому что, может быть, и ваша жизнь зависит от нашего разговора.

В испуге я схватила его за руку. Он поднес мою руку к губам, взглядом как бы испрашивая прощения за такую дерзость. Я опустила глаза в знак согласия.

— Я люблю вас, — сказал он своим мелодичным певучим голосом. — Любите ли вы меня?

— Да, — ответила я.

— Согласились бы вы стать моей женой?

— Да.

Он провел рукой по лбу с выражением глубокого счастья.

— В таком случае вы не откажетесь следовать за мной?

— Я последую за вами всюду.

— Вы понимаете, что мы будем счастливы только тогда, когда убежим отсюда?

— О да! — вскричала я. — Бежим.

— Тише, — сказал он, вздрогнув, — тише!

— Вы правы.

И я, вся дрожа, прижалась к нему.

— Вот что я сделал, — сказал он. — Вот почему я так долго молчал о своей любви. Я хотел устроить прежде всего так, чтобы, когда я удостоверюсь в ваших чувствах, ничто не мешало нашему браку. Я богат, Ядвига, я колоссально богат, но богатство мое, как и всех молдавских господарей, заключается в земле, скоте, крепостных. И вот я продал монастырю Ганго на миллион земель, скота и деревень с крепостными. Монахи дали мне на триста тысяч франков драгоценностей, сто тысяч франков золотом, а на остальную сумму — векселя на венские банки. Довольно ли будет вам миллиона?

Я пожала его руку.

— Мне достаточно одной вашей любви, Грегориска!

— Хорошо, слушайте дальше. Завтра я отправлюсь в монастырь Ганго, чтобы закончить с настоятелем все дела. У него приготовлены для меня лошади, они будут нас ждать с девяти часов, спрятанные в ста шагах от замка. После ужина вы уйдете в свою комнату, как сегодня, и, как сегодня, потушите свечу; как и сегодня, я войду к вам. Но завтра я выйду отсюда уже не один — вы последуете за мной, мы дойдем до ворот, выходящих в поле, найдем там своих лошадей, сядем на них и послезавтра к утру удалимся отсюда миль на тридцать.

— Как жаль, что сегодня не послезавтра!

— Дорогая Ядвига!

Грегориска прижал меня к сердцу, наши губы слились в поцелуе. О, он сказал правду! Я открыла дверь своей комнаты честному человеку. Он отлично понял, что если я еще пока не принадлежу ему телом, то уже принадлежу ему душой. Ни на минуту я не сомкнула глаз в эту ночь. Я видела себя убегающей с Грегориской, я чувствовала его объятия, как была в объятиях Костаки. Но какая это была разница!

Настал день. Я спустилась в столовую. Мне показалось, что Костаки поклонился мне с еще более мрачным видом, чем обыкновенно. В его улыбке сквозила уже не ирония, а угроза. Что же касается Смеранды, то она показалась мне такой же, как всегда. Во время завтрака Грегориска распорядился подать лошадей. Костаки, видимо, не обратил на это никакого внимания. В одиннадцать часов Грегориска откланялся, сказал, что вернется только к вечеру, и просил мать, чтобы она не ждала его к обеду. Затем он обратился и ко мне и попросил извинить его. Он вышел. Брат следил за ним, пока он не скрылся с глаз, и тогда я подметила в его взгляде столько ненависти, что содрогнулась.

Можете себе представить, в каком страхе я провела этот день. Я никому не обмолвилась о наших планах, едва ли я даже в молитвах осмелилась признаться в них Богу, а между тем мне казалось, что планы наши уже всем известны, мне казалось, что каждый устремленный на меня взгляд может прочесть их в моем сердце.

Обед прошел для меня как пытка. Костаки был мрачен и угрюм и говорил мало. На этот раз он ограничился двумя-тремя словами на молдавском языке, обратившись к матери, и каждый звук его голоса заставлял меня вздрагивать. Когда я встала, чтобы отправиться в свою комнату, Смеранда, по обыкновению, обняла меня и при этом произнесла ту фразу, которую я уже целую неделю не слышала от нее:

— Костаки любит Ядвигу!

Слова эти преследовали меня, словно угроза. Даже когда я уже оказалась в своей комнате, мне чудилось, что роковой голос продолжал нашептывать мне на ухо: «Костаки любит Ядвигу!» Ибо любовь Костаки, как сказал Грегориска, была для меня — смерть.

В семь часов вечера, когда стало темнеть, я увидела, как Костаки прошел через двор. Он обернулся, чтобы взглянуть в мою сторону, но я быстро отстранилась, чтобы он меня не увидел. Меня охватило беспокойство, так как, насколько я могла видеть из окна, он направился в конюшню. Я поспешно отперла свою дверь и бросилась в соседнюю комнату, откуда могла видеть все, что он делает.

Костаки действительно отправился в конюшню. Он вывел оттуда свою любимую лошадь, оседлал ее с особой тщательностью — как человек, придающий значение даже малейшим мелочам. Он был в том же костюме, в каком я увидела его в первый раз. Но только из оружия при нем была одна лишь сабля. Оседлав лошадь, он еще раз взглянул на окно моей комнаты. Не увидев меня, он сам открыл ворота, через которые выехал и должен был вернуться его брат, вскочил в седло и поскакал галопом по направлению к монастырю Ганго. Тут сердце мое судорожно сжалось, роковое предчувствие говорило, что Костаки отправился навстречу своему брату. Я оставалась у окна, пока могла разглядеть дорогу, которая в четверти мили от замка делала поворот и терялась в лесу. Наконец, тревога моя, дойдя до крайней степени, придала мне силы, и поскольку было очевидно, что я могла получить вести об обоих братьях только в зале, то я спустилась вниз.

Прежде всего я взглянула на Смеранду. По спокойному выражению ее лица видно было, что она не испытывала никаких опасений. Она отдавала обычные приказания относительно ужина, и приборы обоих братьев стояли на их обычных местах. Я не могла обратиться к кому-либо с расспросами. К тому же кого бы я могла спросить? Кроме Костаки и Грегориски, в замке никто не говорил на тех языках, на которых говорила я. При малейшем шуме я вздрагивала.

Обыкновенно ужинали в замке в девять часов. Я спустилась в столовую в половине девятого. Я не спускала глаз с минутной стрелки, ход которой был заметен на большом циферблате часов. Стрелка прошла расстояние в четверть часа. Пробило три четверти девятого. Раздался мрачный и печальный звон, и стрелка снова тихо задвигалась, и я опять видела, как стрелка с точностью двигалась дальше. За несколько минут до девяти часов мне показалось, что я услышала топот лошадей на дворе. Смеранда, похоже, также его услышала, потому что она повернула голову к окну, но ночь была слишком темна, чтобы можно было что-либо разглядеть.

О, если бы она взглянула на меня в эту минуту, то она могла бы угадать, что происходит в моем сердце! Слышен был топот одной только лошади, меня это не удивило. Я хорошо знала, что вернется лишь один всадник. Но кто именно?

В передней раздались шаги. Дверь открылась, в темноте показался силуэт. Человек остановился на минуту на пороге. Сердце мое замерло. Он приближался, и по мере того как он все больше вступал в круг света, дыхание мое восстановилось. Я узнала Грегориска. Еще мгновение, и мое сердце разорвалось бы. Я узнала Грегориска, но он был бледен как смерть. По его виду можно было догадаться, что случилось что-то ужасное.

— Это ты, Костаки? — спросила Смеранда.

— Нет, мать, — ответил Грегориска сухо.

— А, это вы, — воскликнула она. — И вы заставляете вашу мать ждать?

— Матушка, — возразил Грегориска, взглянув на часы, — сейчас только девять часов.

И действительно, в эту минуту часы пробили девять раз.

— Да, правда, — заметила Смеранда. — Но где же ваш брат?

Я невольно подумала, что это тот самый вопрос, который Господь Бог задал Каину. Грегориска ничего не ответил.

— Никто не видел Костаки? — спросила Смеранда.

Дворецкий осведомился о нем у челяди.

— В семь часов, — доложил он, — князь был в конюшне. Оседлал свою лошадь и отправился по дороге в Ганго.

В эту минуту глаза мои встретились с глазами Грегориска. Не знаю, было ли так в действительности или то была галлюцинация, но мне показалось, что у него на лбу блеснула капля крови. Я медленно поднесла палец к своему лбу, показывая место, где, мне казалось, было пятно. Грегориска понял меня. Он вынул платок и вытерся.

— Да-да, — прошептала Смеранда, — он, вероятно, встретил медведя или волка и увлекся погоней. Вот почему дитя заставляет ждать мать. Скажите, Грегориска, где вы его оставили?

— Матушка, — ответил Грегориска твердым, но взволнованным голосом, — мы с братом выехали порознь.

— Хорошо, — сказала Смеранда. — Пусть подают ужин, садитесь за стол. Заприте ворота, те, кто вне дома, пусть там и ночуют.

Два первые приказания исполнены были в точности. Смеранда заняла свое место. Грегориска сел по правую руку, а я по левую. Затем слуги вышли, чтобы исполнить третье приказание, то есть закрыть ворота замка. В эту минуту послышался шум во дворе, испуганный слуга вошел в залу и сказал:

— Княгиня, лошадь князя Костаки прискакала одна и в крови.

— О, — прошептала Смеранда, вставая бледная и грозная, — так же однажды вечером прискакала лошадь его отца.

Я посмотрела на Грегориску — он был не просто бледен, он был похож на мертвеца. Действительно, лошадь князя Копрели в один вечер прискакала в замок, вся покрытая кровью, а час спустя слуги нашли и принесли его тело, все израненное. Смеранда взяла факел у одного из слуг, подошла к двери, открыла ее и вышла во двор. Трое или четверо слуг едва сдерживали испуганную лошадь и общими усилиями пытались ее успокоить. Смеранда подошла к животному, осмотрела кровь, запачкавшую седло, и на его лбу нашла рану.

— Костаки дрался лицом к лицу, в поединке с одним врагом. Ищите, дети, его тело, а потом поищем убийцу.

Так как лошадь прискакала через ворота на Ганго, все слуги бросились в этом направлении, и огни их факелов замелькали в поле и исчезли в лесу, подобно светлячкам, фосфоресцирующим в хороший летний вечер. Смеранда, будто уверенная в том, что поиски не будут продолжительны, осталась у ворот. Из глаз этой удрученной горем матери не скатилась ни единая слеза, хотя очевидно было, что она в глубоком отчаянии. Грегориска стоял за ней, я стояла около Грегориски. Выходя из залы, он будто хотел предложить мне свою руку, но не посмел. По прошествии четверти часа на дороге замелькал один огонек, затем два, а потом и все остальные. Только на этот раз они не были разбросаны по полю, а сосредоточились вокруг общего центра. Тотчас стало ясно, что этим центром были носилки и человек, лежавший на них.

Скорбный кортеж двигался медленно, шаг за шагом приближаясь к воротам замка. Через десять минут он был уже у ворот. Увидев мать, встречавшую мертвого сына, те, кто нес его, инстинктивно сняли шапки и молча вошли во двор. Смеранда пошла за ними, а мы следовали за Смерандой. Вошли в залу и там поставили носилки. Тогда Смеранда торжественно-величественным жестом отстранила всех и, приблизившись к телу, встала перед ним на колени, убрала волосы, закрывшие его лицо, долго всматривалась в него сухими глазами и затем, расстегнув камзол, распахнула окровавленную рубашку. Рана оказалась на правой стороне груди, она могла быть нанесена прямым обоюдоострым клинком. Я вспомнила, что в тот день видела за поясом у Грегориски длинный охотничий нож, служивший также штыком для его винтовки. Я поискала глазами у его пояса это оружие, но оно исчезло. Смеранда потребовала воды, намочила в ней свой платок и обмыла рану. Светлая чистая кровь окрасила края раны.

Зрелище, представившееся моим глазам, было ужасно и вместе с тем величественно. Эта громадная комната, освещенная смоляными факелами, эти дикие лица, эти глаза, горящие злобой, эти странные одежды, эта мать, высчитывавшая при виде еще теплой крови, сколько времени тому назад смерть похитила у нее сына, эта глубокая тишина, нарушаемая только рыданиями этих разбойников, предводителем которых был Костаки, — все это, повторяю, было ужасно и величественно. Наконец, Смеранда прикоснулась губами ко лбу своего сына, встала, отвела растрепавшиеся седые волосы и проговорила:

— Грегориска.

Грегориска вздрогнул, покачал головой и, очнувшись от оцепенения, ответил:

— Что, мать моя?

— Подойдите, мой сын, и выслушайте, что я скажу.

Грегориска вздрогнул, но повиновался. По мере того как он приближался к телу, кровь все обильнее и все более алая сочилась из раны. К счастью, Смеранда не смотрела в эту сторону, потому что, если бы она увидела эту кровь, выдающую убийцу, ей уже не надо было бы разыскивать его.

— Грегориска, — сказала она, — я знаю, что Костаки и ты — вы не любили друг друга. Я хорошо знаю, что ты по отцу Вайвади, а он по отцу Копроли, но по матери вы оба из рода Бранкован. Я знаю, что ты человек, воспитанный в городах Запада, а он дитя восточных гор, но, в конце концов, вы родились из одного чрева, и вы оба братья. И вот, Грегориска, я хочу знать, неужели же мы похороним моего сына около его отца, не принеся клятвы? Я хочу знать, могу ли я, как женщина, тихо оплакивать его, положившись на тебя, как на мужчину, что ты воздашь должное убийце?

— Назовите, сударыня, убийцу моего брата и приказывайте — клянусь, что не пройдет и часа, как он умрет.

— Поклянись же, Грегориска, поклянись под страхом моего проклятия, слышишь, мой сын? Поклянись, что убийца умрет, что ты не оставишь камня на камне в его доме, что его мать, его дети, его братья, его жена или его невеста — что все они погибнут от твоей руки. Поклянись, и, произнеся клятву, ты призовешь на себя небесный гнев, если нарушишь эту священную клятву. Если ты не сдержишь этого обета, пусть тебя постигнет нищета, пусть отрекутся от тебя друзья, пусть проклянет тебя твоя мать!

Грегориска протянул руку над трупом.

— Клянусь, убийца умрет! — сказал он.

Когда произнесена была эта страшная клятва, истинный смысл которой, может быть, был понятен только мне и мертвецу, я увидела, или мне показалось, что вижу, страшное чудо. Глаза трупа открылись и уставились на меня пристальнее, чем когда-либо при жизни, и я почувствовала, что они пронизывают меня насквозь и жгут, как раскаленное железо. Это было уже выше моих сил, я лишилась чувств.

XV

Монастырь Ганго

Когда я очнулась, то увидела себя в своей комнате. Я лежала на кровати, одна из двух служанок бодрствовала около меня. Я спросила, где Смеранда, мне ответили, что она у тела своего сына. Я спросила, где Грегориска, мне ответили, что он в монастыре Ганго. О побеге уже не было и речи. Разве Костаки не умер? О браке тоже не могло быть речи. Разве я могла выйти замуж за братоубийцу? Три дня и три ночи прошли, таким образом, в странных грезах. Бодрствовала ли я, спала ли, меня никогда не оставлял взгляд этих горящих глаз на этом мертвом лице. Это было страшное видение.

На третий день должны были состояться похороны Костаки. В этот день утром мне принесли от Смеранды полное траурное облачение. Я оделась и спустилась вниз. Дом казался совершенно пустым — все были в часовне. Я отправилась туда, где находились все. Когда я переступила через порог, Смеранда, с которой я не виделась три дня, двинулась мне навстречу. Она казалась воплощением горя. Медленным движением, словно во сне, она ледяными губами прикоснулась к моему лбу и замогильным голосом произнесла свои обычные слова: «Костаки любит Ядвигу».

Вы не можете себе представить, какое впечатление произвели на меня ее слова. Это уверение в любви в настоящем времени, вместо прошедшего: это «любит вас» вместо «любил вас», эта загробная любовь ко мне, живой, — все это произвело на меня потрясающее впечатление. В то же время мной овладело странное чувство, будто бы я была, действительно, женою того, кто умер, а не невестой того, кто был жив. Этот гроб привлекал меня, притягивал мучительно, как земля влечет очарованную ею птицу. Я глазами поискала Грегориску и увидела его: он стоял бледный у колонны, глаза были подняты к небу. Не знаю, видел ли он меня.

Монахи монастыря Ганго окружали гроб с телом, пели псалмы по греческому обряду, иногда благозвучные, иногда монотонные. Я также хотела молиться, но молитва замирала у меня на устах, я была так расстроена, что мне казалось, будто я присутствую на каком-то шабаше демонов, а не на собрании священнослужителей. Когда подняли гроб, я хотела идти за ним, но силы меня оставили. Я чувствовала, как ноги подкосились, и оперлась о дверной косяк. Тогда Смеранда подошла ко мне и знаком подозвала Грегориску. Тот повиновался и приблизился. Тогда Смеранда обратилась ко мне на молдавском языке.

— Моя мать приказывает мне повторить вам слово в слово то, что она скажет, — произнес Грегориска.

Тогда Смеранда опять заговорила. Когда она кончила, Грегориска сказал:

— Вот что моя мать говорит: «Вы оплакиваете моего сына, Ядвига, вы его любили, не правда ли? Я благодарю вас за ваши слезы и за вашу любовь, отныне вы моя дочь так же, как если бы Костаки был вашим супругом, отныне у вас есть родина, мать, семья. Прольем слезы над умершим и станем достойными того, кого нет в живых, — я, его мать, и вы, его вдова! Прощайте, идите к себе, я провожу моего сына до его последнего пристанища, по возвращении я уединюсь с моим горем, и вы увидите меня не раньше, чем я с ним справлюсь. Не беспокойтесь, я убью свое горе, ибо не хочу, чтобы оно убило меня».

Лишь вздохом я могла ответить на эти слова Смеранды, переведенные мне Грегориской. Я вернулась в свою комнату, похоронная процессия удалилась. Я видела, как она исчезла за поворотом дороги. Монастырь Ганго находился всего в полумиле от замка по прямой, но дорога была проложена в обход разных препятствий, и процессия была в пути около двух часов.

Стоял ноябрь. Дни были холодные и короткие. В пять часов вечера было уже совершенно темно. Около семи часов я опять увидела факелы. Это возвращался похоронный кортеж. Труп упокоился в склепе предков. Все было кончено. Я уже говорила вам о том странном состоянии, которое овладело мной со времени рокового события, погрузившего нас всех в траур, и особенно с тех пор, когда я увидела, как открылись и напряженно уставились на меня глаза, которые смерть закрыла. В этот вечер я была подавлена волнениями пережитого днем и находилась в еще более печальном настроении. Я слышала бой разных часов в замке, и мной все сильнее и сильнее овладевала тоска, по мере того как летело время и приближался тот момент, когда умер Костаки.

Я слышала, как пробило три четверти девятого. Тогда меня охватило странное волнение. Необъяснимый ужас насквозь пронизал меня, мое тело застыло, вместе с ужасом меня охватил непреодолимый сон, который притупил все чувства, дыхание затруднилось, глаза заволокло пеленой. Я протянула руки, попятилась назад и упала на кровать. В то же время, однако, чувства мои не настолько притупились, чтобы я не могла расслышать шагов, приближающихся к моей двери, затем мне показалось, что она открылась, а затем я уже больше ничего не видела и не слышала.

Я почувствовала только сильную боль на шее. Затем впала в глубокий сон. В полночь я проснулась. Лампа моя еще горела, я хотела подняться, но была так слаба, что пришлось дважды предпринять попытку встать. Однако я пересилила слабость и поскольку, проснувшись, продолжала чувствовать в шее ту же боль, которую испытала во сне, то дотащилась, держась за стену, до зеркала и осмотрела себя.

На моем горле остался след, похожий на укол булавки. Я подумала, что, наверное, какое-нибудь насекомое укусило меня во время сна, и поскольку чувствовала себя утомленной, то легла и уснула. На другой день я проснулась как обычно, хотела было встать, как только открыла глаза, но ощутила такую слабость, какую пережила лишь однажды в жизни — в тот день, когда мне пускали кровь. Я подошла к зеркалу и была поражена бледностью своего лица. День прошел печально и мрачно. Я испытывала нечто странное, у меня возникла потребность оставаться там, где я сидела, всякое перемещение было для меня утомительно.

Наступила ночь. Мне принесли лампу. Мои служанки, насколько я поняла по крайней мере по их жестам, предлагали остаться со мной. Я поблагодарила их, и они ушли. В тот же час, как и накануне, я испытала те же симптомы. У меня явилось тогда желание встать и позвать на помощь, но я не могла дойти до дверей. Я смутно слышала бой часов, пробило три четверти девятого. Раздались шаги, открылась дверь, но я ничего не видела, как и накануне, я упала навзничь на кровать. Как и раньше, я почувствовала острую боль на шее в том же месте. И вновь я проснулась в полночь, только была еще слабее и еще бледнее, чем накануне.

На другой день ужасное состояние опять возобновилось. Я решила спуститься к Смеранде, невзирая на свою слабость, когда одна из моих служанок вошла ко мне и произнесла имя Грегориски. Грегориска шел за ней следом. Я хотела встать, чтобы встретить его, но упала в кресло. Он вскрикнул, увидев мое состояние, и хотел броситься ко мне, но у меня хватило силы протянуть ему руку.

— Зачем вы пришли? — спросила я.

— Увы, — произнес он, — я пришел проститься с вами! Я пришел сказать, что покидаю этот мир, который стал невыносим для меня без вашей любви и вашего присутствия. Я пришел сказать, что удаляюсь в монастырь Ганго.

— Вы лишились моего присутствия, Грегориска, — ответила я, — но не моей любви. Увы, я продолжаю любить вас, и мое великое горе заключается в том, что отныне любовь эта является преступлением.

— В таком случае я могу надеяться, что вы будете молиться за меня, Ядвига.

— Конечно. Только недолго придется мне молиться за вас, — прибавила я с улыбкой.

— Что с вами, в самом деле, отчего вы так бледны?

— Я… Да сжалится надо мной Господь и призовет меня к себе!

Грегориска подошел, взял меня за руку, которую мне не хватило сил отнять у него, и, пристально глядя на меня, сказал:

— Эта бледность, Ядвига, неестественна, чем она вызвана?

— Если я скажу, Грегориска, вы сочтете меня сумасшедшей.

— Нет-нет, говорите, Ядвига, умоляю вас. Мы находимся в стране, не похожей ни на какую другую страну, в семье, не похожей ни на какую другую семью. Говорите, все говорите, умоляю вас.

Я все ему рассказала: о странной галлюцинации, овладевшей мною в час смерти Костаки, о том ужасе, о том оцепенении, о том ледяном холоде, о той слабости, от которой я падала на кровать, о тех шагах, которые, казалось, я слышала у той двери, которая, мне казалось, открывалась; наконец, о той острой боли, спутницей которой явилась бледность, и о беспрестанно возрастающей слабости.

Я думала, что Грегориска примет мой рассказ за начало сумасшествия, и заканчивала его в некоторым боязливом замешательстве, но видела, что он, напротив, следил за этим рассказом с глубоким вниманием. Когда я закончила, он на минуту задумался.

— Итак, — спросил он, — вы засыпаете каждый вечер в три четверти девятого?

— Да, несмотря на все усилия преодолеть сон.

— Вам кажется, что ваша дверь открывается?

— Да, хотя я и запираю ее на засов.

— Вы чувствуете острую боль на шее?

— Да, хотя почти ничего на ней не заметно.

— Не позволите ли вы мне посмотреть?

Я запрокинула голову. Он осмотрел мою рану.

— Ядвига, — сказал он через некоторое время, — доверяете ли вы мне?

— И вы еще спрашиваете? — ответила я.

— Верите ли вы моему слову?

— Как святому Евангелию.

— Хорошо, Ядвига, даю вам клятву. Клянусь вам, что вы не проживете и неделю, если не согласитесь, и сегодня же, сделать то, что я вам скажу…

— И если я соглашусь?

— Если вы согласитесь, то, может быть, будете спасены.

— Может быть?

Он молчал.

— Что бы ни случилось, Грегориска, — ответила я, — я сделаю все, что вы прикажете.

— Хорошо! Слушайте же, — сказал он, — а главное, не пугайтесь. В нашей стране, как и в Венгрии, как и в Румынии, существует предание.

Я вздрогнула, так как вспомнила это предание.

— А, — воскликнул он, — вы знаете, что я хочу сказать.

— Да, — ответила я, — я видела в Польше особ, страдающих от этого ужасного недуга.

— Вы говорите о вампирах, не правда ли?

— Да, в детстве я видела, как на кладбище одной из деревень, принадлежавших моему отцу, выкопали сорок покойников — все они умерли в течение двух недель, и никто не мог определить причину их смерти. Семнадцать из них имели все признаки вампиризма, то есть трупы их были свежи и они походили на живых людей, другие были их жертвами.

— А как же освободили от них народ?

— Им вбили в сердце осиновый кол и затем сожгли.

— Да, так обычно поступают, но в вашем случае этого недостаточно. Чтобы вас освободить от привидения, я должен знать, что это за привидение, и с Божьей помощью я это узнаю. Да, и если потребуется, я буду бороться один на один с этим привидением, кто бы им ни был.

— О, Грегориска! — воскликнула я в ужасе.

— Я сказал: «Кто бы ни был», и повторяю это. Но для того, чтобы я мог успешно выполнить мое страшное намерение, вы должны согласиться на все, чего я потребую.

— Говорите.

— Будьте готовы к семи часам. Отправьтесь в часовню, идите туда одна, вам нужно, Ядвига, преодолеть свою слабость. Так нужно. Там нас обвенчают. Согласитесь, дорогая, для того, чтобы я мог защищать вас, я должен иметь это право перед Богом и людьми. Оттуда мы вернемся сюда и тогда увидим, что делать дальше.

— О, Грегориска, — воскликнула я, — если это он, то он вас убьет!

— Не бойтесь ничего, моя дорогая Ядвига. Только согласитесь.

— Вы хорошо знаете, Грегориска, что я сделаю все, чего вы пожелаете.

— В таком случае до вечера!

— Хорошо, делайте все, что находите нужным, а я буду помогать по мере моих сил.

Он вышел. Через четверть часа я увидела всадника, мчавшегося по дороге в монастырь, — это был он!

Как только я потеряла Григориску из виду, то упала на колени и молилась так, как уже больше не молятся в вашей стране, и ждала семи часов и возносила к Богу и святым мои призывы. Я поднялась с колен лишь тогда, когда пробило семь часов. Я была слаба, как умирающая, бледна, как покойница. Я набросила на голову большую черную вуаль, держась за стену, спустилась по лестнице и отправилась в часовню, не встретив никого по дороге. Грегориска ждал меня с отцом Василием, настоятелем монастыря Ганго. За поясом у него был святой меч, реликвия одного древнего крестоносца, участвовавшего при взятии Константинополя Виллардуином и Балдуином Фландрским.

— Ядвига, — произнес он, положив руку на меч, — с помощью Бога я этим разрушу чары, угрожающие вашей жизни. Итак, подойдите смело. Вот святой отец, который, выслушав мою исповедь, примет наши клятвы.

Начался обряд, быть может, никогда еще он не был так прост и вместе с тем так торжествен. Никто не помогал монаху, он сам возложил венцы на наши головы. Оба в трауре, мы обошли аналой со свечами в руках. Затем монах, произнося святые слова, прибавил:

— Идите теперь, дети мои, и да придаст вам Господь силы и мужества бороться с врагом рода человеческого. Вы вооружены невинностью и правдой: вы победите беса. Идите, и да будет над вами мое благословение!

Мы приложились к священным книгам и вышли из часовни. Тогда я впервые оперлась на руку Грегориски, и мне казалось, что при прикосновении к этой храброй руке, при приближении к этому благородному сердцу жизнь вернулась в мои жилы. Я уверена была в победе, раз со мной Грегориска, мы вернулись в мою комнату.

Пробило восемь с половиной часов.

— Ядвига, — сказал мне тогда Грегориска, — нам нельзя терять ни минуты. Хочешь ли ты заснуть, как всегда, и чтобы все прошло во сне? Или ты хочешь бодрствовать и видеть все?

— С тобой я ничего не боюсь, я не буду спать и хочу все видеть.

Грегориска вынул из-под одежды освященную ветку вербы, еще влажную от святой воды, и подал ее мне.

— Возьми эту вербу, — сказал он, — ложись на свою постель, твори молитвы Богородице и жди без страха. Бог с нами. Особенно старайся не уронить ветку, с ней ты будешь повелевать и самим адом. Не зови меня, не кричи, молись, надейся и жди.

Я легла на кровать, скрестила руки на груди и положила на грудь освященную вербу. Грегориска спрятался под балдахином, о котором я упоминала и который находился в углу моей комнаты.

Я считала минуты, и Грегориска со своей стороны тоже считал их. Пробило три четверти девятого. Еще звучал звон часов, как я почувствовала то же оцепенение, тот же ужас, тот же ледяной холод, но поднесла освященную вербу к своим губам, и это первое ощущение исчезло. Тогда я ясно услышала шум этих медленных, размеренных шагов на лестнице, шаги приближались к двери. Затем дверь медленно открылась без шума, и тогда…

У рассказчицы словно сдавило горло, она задыхалась.

— И тогда, — продолжала она с усилием, — я увидела Костаки, такого же бледного, каким он лежал на носилках; с рассыпавшихся по его плечам черных длинных волос капала кровь, он был в обычном своем костюме, только ворот был расстегнут, и виднелась кровавая рана.

Все было мертво, все было тлен — тело, одежда, походка… и только глаза, эти страшные глаза блестели, как живые. Странно, что при виде покойника страх мой не усилился — напротив, я почувствовала, что мужество мое возрастает. Без сомнения, Бог послал мне его, чтобы я могла оценить свое положение и защищать себя от зла. Как только привидение сделало первый шаг к кровати, я смело встретила его свинцовый взгляд и протянула к нему ветку вербы. Привидение попробовало идти дальше, но сила более могущественная, чем его, удержала его на месте. Оно остановилось.

— О, — прошептало привидение, — она не спит, она все знает.

Привидение говорило на молдавском языке, а я, однако, понимала его. Так мы какое-то время находились друг против друга, я и привидение; я не сводила глаз с него и увидела, не поворачивая головы, что Грегориска, подобно ангелу-истребителю, с саблей в руке вышел из-под балдахина. Он перекрестился и медленно подошел, выставив шпагу вперед, призрак при виде брата в свою очередь вытащил свою саблю с диким хохотом, но едва его сабля коснулась освященного клинка, как рука привидения беспомощно опустилась. Костаки издал стон, полный отчаяния и злобы.

— Что тебе нужно? — спросил он своего брата.

— Во имя живого Бога, — произнес Грегориска, — я заклинаю тебя, отвечай!

— Говори, — произнесло привидение, скрежеща зубами.

— Это я тебя ждал?

— Нет.

— Я на тебя нападал?

— Нет.

— Я тебя убил?

— Нет.

— Ты сам наткнулся на мой меч! Я перед Богом и людьми не виновен в грехе братоубийства, стало быть, ты исполняешь не божественную, а волю ада, стало быть, ты вышел из могилы не как святой, а как проклятый призрак, и ты вернешься в свою могилу.

— С ней вместе, да?! — воскликнул Костаки и сделал чрезвычайное усилие, чтобы охватить меня.

— Ты уйдешь один! — воскликнул в свою очередь Грегориска. — Эта женщина принадлежит мне.

И, произнося эти слова, он кончиком меча притронулся к незажившей ране. Костаки испустил крик, будто его коснулся огненный меч, и, поднеся левую руку к груди, попятился назад. В это время Грегориска двинулся одновременно с ним и сделал шаг вперед, устремив взор в глаза мертвеца и упирая меч в грудь брата. Грегориска шел медленно, торжественно, то был поединок Дон-Жуана и Командора. Под давлением священного меча, подчиняясь непоколебимой воле Божьего воина, привидение отступило назад, а Грегориска шел молча, не произнося ни слова. Оба задыхались и были мертвенно бледны, живой толкал перед собой мертвого, выгонял его из того замка, который был прежде его жилищем, и гнал его в могилу, в его будущее жилище. Клянусь, это было ужасное зрелище. А между тем под влиянием сверхъестественной, невидимой, неизвестной силы я, не отдавая себе отчета, встала и пошла за ними. Мы спустились с лестницы, освещаемой в темноте одними сверкавшими глазами Костаки. Мы прошли галерею и дверь. Тем же мерным шагом мы дошли до ворот, привидение пятилось назад, Грегориска протягивал руку вперед, я шла за ними.

Это фантастическое шествие длилось час. Надо было вернуть мертвеца в могилу, но вместо того, чтобы идти по дороге, Костаки и Грегориска шли напрямик, не заботясь о препятствиях, почва выравнивалась под их ногами, потоки высыхали, деревья отклонялись в сторону, скалы отступали. То же чудо, которое совершалось для них, совершалось и для меня, но мне казалось, что небо подернуто черным крепом, луна и звезды исчезли, только огненные глаза вампира сверкали во мраке ночи.

Так мы дошли до монастыря Ганго, мы пробрались через живую изгородь из кустарника, составлявшую ограду кладбища. Как только мы вошли сюда, я увидела в темноте могилу Костаки рядом с могилой его отца; я не знала этого, а между тем теперь безошибочно угадала ее. В эту ночь я знала все. Перед открытой могилой Грегориска остановился.

— Костаки, — сказал он, — еще не все погибло для тебя, и голос Неба говорит, что ты будешь прощен, если раскаешься. Обещаешь ли ты уйти в свою могилу? Обещаешь ли ты больше оттуда не выходить? Обещаешь ли служить Богу, как ты теперь служишь аду?

— Нет! — ответил Костаки.

— Ты раскаиваешься? — спросил Грегориска.

— Нет!

— В последний раз, Костаки!

— Нет!

— Ну хорошо! Зови же на помощь сатану, а я призываю Бога, и посмотрим, за кем останется победа.

Одновременно раздались два возгласа, мечи скрестились, и засверкали искры; борьба длилась одну минуту, которая показалась мне целой вечностью. Костаки упал. Я увидела, как был занесен над ним страшный меч, как он вонзился в тело и пригвоздил его к свежевскопанной земле. В воздухе раздался восторженный, почти сверхчеловеческий крик. Я подбежала. Грегориска стоял, но шатался. Я бросилась к нему и подхватила его в свои объятия.

— Вы ранены? — спросила я с тревогой.

— Нет, — сказал он, — но в таком поединке, дорогая Ядвига, убивает не рана, а борьба. Я боролся со смертью, и я принадлежу смерти.

— Друг мой, друг мой, — воскликнула я, — уйдем отсюда, уйдем отсюда, и жизнь, быть может, вернется!

— Нет, — возразил он, — вот, Ядвига, моя могила, но не будем терять времени, возьми немного земли, пропитанной его кровью, и приложи к причиненной им ране, это — единственное средство защитить тебя в будущем от ужасной любви.

Я повиновалась, вся дрожа. Я нагнулась и взяла окровавленную землю; нагибаясь, я видела пригвожденный к земле труп, освященный меч пронзил его сердце, и черная кровь обильно текла из раны, как будто мертвец только что умер. Я размяла комок окровавленной земли и приложила ужасный талисман к своей ране.

— Теперь, моя обожаемая Ядвига, — сказал Грегориска слабеющим голосом, — выслушай мои последние наставления. Уезжай из этой страны как можно скорее. Одно лишь расстояние даст тебе безопасность. Отец Василий выслушал сегодня мою последнюю волю и выполнит ее. Ядвига, один поцелуй! Последний и первый! Ядвига! Я умираю.

При этих словах Грегориска упал около своего брата. При всех других обстоятельствах на кладбище, у открытой могилы, между двумя трупами, лежащими один подле другого, я сошла бы с ума, но, как я уже сказала, Бог придал мне силы, соответствующей обстоятельствам, при которых мне пришлось быть не только свидетельницей, но и действующим лицом. Когда я оглянулась в поисках помощи, то увидела, как открылись ворота монастыря и монахи с отцом Василием во главе приближались попарно с зажженными факелами и пели заупокойные молитвы.

Отец Василий только что вернулся в монастырь, он предвидел то, что должно было случиться, и во главе своей братии явился на кладбище. Он нашел меня живой рядом с двумя мертвецами. У Костаки лицо было искажено от последней конвульсии. У Грегориски, напротив, лицо было спокойное и почти улыбающееся. По желанию Грегориски его похоронили возле брата. Христианин оберегал проклятого. Смеранда, узнав о новом несчастье и моей роли в нем, захотела повидаться со мной. Она приехала в монастырь Ганго и узнала от меня все, что случилось в эту страшную ночь. Я рассказала ей все подробности фантастического происшествия, но она выслушала меня, как слушал меня Грегориска, без удивления и без испуга.

— Ядвига, — ответила она после некоторого молчания, — как ни странно все, что вы рассказали, вы рассказали истинную правду. Род Бранкованов проклят до четвертого колена за то, что один из предков Бранкованов убил священника. Пришел конец проклятию, ибо, хотя вы и жена, но девственница, а у меня больше нет детей. Раз мой сын завещал вам миллион, берите его. После моей смерти я выделю часть моего состояния на благочестивые дела, а остальное будет завещано вам. Послушайтесь совета вашего супруга, возвращайтесь как можно скорее в страну, где Бог не допускает таких страшных чудес. Мне никто не нужен для оплакивания моих сыновей. Прощайте, не беспокойтесь больше обо мне. Моя судьба принадлежит только мне и Богу. — И, поцеловав меня, по обыкновению, в лоб, она уехала и заперлась в замке Бранкован.

Неделю спустя я отбыла во Францию. Как Грегориска надеялся, так и случилось: страшное привидение больше не посещало меня по ночам. Здоровье мое восстановилось, и от этого происшествия остался лишь один след — смертельная бледность, которая сохраняется до самой смерти у всех, кому пришлось испытать поцелуй вампира.

Дама смолкла. Часы пробили полночь, и я могу сказать, что даже самые храбрые из нас вздрогнули при этих звуках. Пора было расходиться. Мы попрощались с Ледрю. Этот прекрасный человек умер год спустя. Впервые с момента этой смерти я получаю возможность воздать должное достойному гражданину, скромному ученому и честному человеку. И спешу это сделать.

Я никогда больше не был в Фонтене. Воспоминание о проведенном там дне оставило у меня глубокое впечатление, странные рассказы, выслушанные мной в один вечер, оставили столь глубокий след в моей памяти, что я, рассчитывая, что они возбудят и в других такой же сильный интерес, какой я испытал сам, собрал разные предания и рассказы в разных странах, в которых я перебывал в течение восемнадцати лет: в Швейцарии, Германии, Италии, Испании, Сицилии, Греции и Англии, и составил этот сборник, который выпускаю теперь для моих постоянных читателей под названием «Тысяча и один призрак».

Примечания

1

Иксион (Ixion) — царь лапифов, допущенный к пиру богов; воспылал любовью к Гере и за это в наказание был прикован Зевсом в преисподней медными цепями к огненному колесу, вечно вертящемуся с неимоверной быстротой.

2

Ратин — шерстяная ткань с короткими завитками густого ворса на лицевой стороне.

3

Санкюлоты — во время Французской революции насмешливое название черни, не носивших коротких брюк, как аристократы, а надевавшей длинные (франц. sans — «без», culotte — «короткие штаны»).

Content

Александр Дюма
Тысяча и один призрак

Вместо предисловия

I Улица Дианы в Фонтене

II Переулок Сержан

III Протокол

IV Дом Скаррона

V Пощечина Шарлотте Корде

VI Соланж

VII Альберт

VIII Кошка и скелет

IX Королевская усыпальница в Сен-Дени

X Артифаль

XI Волосяной браслет

XII Карпатские горы

XIII Замок Бранкован

XIV Два брата

XV Монастырь Ганго

Примечания