Артемьев Захар

Отряд имени Сталина

Захар Артемьев

Отряд имени Сталина

Посвящается моим прадедам: Бравым генералам Захару Трофимову и Павлу Артемьеву

…В те времена не было понятия «спецназ», вместо «специальных операций» проводились особые задания, не было тепловизоров, приборов ночного видения, приборов для бесшумной и беспламенной стрельбы, специальной техники и вооружений. Нашим дедам многого не хватало для того, чтобы на равных воевать с немецкими захватчиками, но зато с лихвой было стойкости и мужества, которые иностранцы пытаются объяснить загадочностью нашей души и которых, говорят, не отнять у русского народа. Многие ушли и не вернулись, память о них хранят наши необъятные леса и поля. Многие подвиги канули в Лету – и немудрено, ведь документировать все, что происходило на этой Великой Войне, часто было попросту некому. Именно тогда впервые в большом масштабе стали использоваться парашютисты-десантники, которые могли незамеченными высадиться в тыл врага и ковать победу далеко за спинами фашистов. Одним из многочисленных, спешно подготовленных и сброшенных в тыл немцам отрядов стал Отряд имени Сталина, посланный в северные леса с особым заданием. Полагаться советским десантникам-диверсантам приходилось только на себя…

…Большая яма трехметровой глубины посередине затерянной лесной полянки. Группа вооруженных, заросших бородами людей собралась вокруг и в молчании следила за происходящим внизу. Там, в яме, волей человека оказались два зверя, которые практически никогда не противостоят друг другу в дикой жизни: волк и хорек. Матерый серый хищник северных лесов рычит, шерсть вздыбилась на загривке, оскаленным клыкастым ртом он тщетно старается поймать вертлявого хорька, грозно рычит. Кажется, всего один укус огромной страшной волчьей пасти и хорь превратится в окровавленную меховую тряпочку. Но зверек не сдается, носится вокруг волка, перебирая короткими лапками, взлетает над серым хищником, кусая его за лапы, норовит вцепиться в нос. Вскоре страшное волчье рычанье сменяется растерянным, жалобным поскуливанием. Матерый хищник не понимает, почему более мелкий зверь не становится его добычей, как всегда. С рычанием и визгом он носится кругами по дну ямы, щелкая челюстями, но хорька ему не поймать. Свирепый волк столкнулся с не менее свирепым, но гораздо более ловким хищником. Наконец со дна ямы раздается жалобный визг, чем-то неуловимо похожий на детский крик – ловкий хорек все-таки вцепился в нос волку и сжал челюсти, испещренные острыми, как бритва, зубами…

– …Размер не имеет значения, – прямой как доска невысокий человек, с проседью в волосах, говорит спокойно, словно учитель в школе, объясняющий детям прописные истины. – Побеждает сильнейший, вы все слышали это утверждение. Но, по какому-то досадному недоразумению, силой у нас чаще всего считают силу физическую, забывая про силу внутреннюю. Нас здесь совсем немного, в этом лесу. Кто-то может подумать, что мы загнаны в угол. Советую им посмотреть вниз…

…Командир опустил в яму срубленную с орешника жердь, и хорь как ошпаренный взлетел вверх. Шмыгнул между обутыми в сапоги и ботинки ногами и юркнул в кусты. В толпе наблюдающих послышался смех.

– …Что, командир, победителей не судят? – звонко спросил кто-то.
– Не судят, – спокойно и громко ответил командир. Прищурившись, он пристальным взглядом обвел окружающих, помолчал немного и добавил: – Если не поймают. Мы и есть неуловимые, как вот этот хорек. Каждый из нас в отдельности – уже сила. Но зарубите на носу – мы здесь, в глубоком тылу врага, не для того, чтобы размениваться по мелочам, и не имеем права действовать порознь. У этого отряда своя, особая задача. И ее выполнение – самая главная цель нашей жизни.
«… в обществе военных за мир не пьют!..» – генерал Октябрь Павлович Артемьев

Объект

– …Господин бригаденфюрер, я все же не понимаю, отчего столько приготовлений? – вполголоса спросил штандартенфюрер войск СС, почтительно склонившись к седому, худому, как щепка, бригадному генералу СС фон Боккену. – Отчего подобная важность, почему на небольшой объект брошены такие силы? И наконец, это что за птица?..

– Ш-ш-ш! – сердито зашипел бригаденфюрер, одернув своего подчиненного как новобранца. Его холеное, гладко выбритое лицо сердито дернулось. – Штандартенфюрер, не ведите себя как мальчишка! Извольте не только говорить, но даже и думать о нем уважительнее. Это не просто ваш подопечный, за которого вы, господин штандартенфюрер, лично вы, отвечаете головой! Это один из старейших членов Партии, нашего Ордена, приближенный фюрера! Именно с ним наш вождь связывает свои весьма определенные надежды, которые…

…Военные замолчали, глядя на пожилого господина в дорогом шелковом костюме и широкой сетчатой шляпе, который, размахивая тросточкой, неторопливо приближался к ним с совершенно беззаботным видом. Не дойдя нескольких шагов до офицеров, он остановился, повернулся к ним спиной и с удовольствием вдохнул свежий лесной ветер. Этот человек с седой бородкой-эспаньолкой казался совершенно неуместным в глухом восточном лесу, расположенном не просто на задворках Европы и России, а возможно, даже на краю света.

С рассеянной улыбкой он глядел на полумертвых от усталости пленников, работавших до полного изнеможения под присмотром дюжих, откормленных эсэсовцев. Затем, не оборачиваясь, он приподнял левую руку и сделал небрежный, манящий жест пальцами. Не сразу старшие офицеры элитных войск Третьего рейха сообразили, что этот жест обращен к ним. Подавив недовольные гримасы, они сделали несколько шагов к «любимцу фюрера», который заговорил, не дожидаясь их приближения…

– …штандартенфюрер Вильгельм Штуце, если не ошибаюсь? – Штатский говорил спокойно, с полным осознанием своей значимости, приняв как должное огонек зажигалки, с готовностью метнувшийся к кончику его незажженной сигары. – Разрешите представиться, Генрих фон Айзенбах. Насколько я понимаю, это вы будете заниматься моим… кхм… обеспечением?

– Штандартенфюрер Штуце будет обеспечивать любую вашу потребность, герр фон Айзенбах, – поспешно заговорил бригаденфюрер, почтительно разглядывая золотой значок члена нацистской партии на лацкане штатского собеседника. Фон Боккен втайне завидовал его обладателю, ведь такие значки получали единицы – избранные члены NSDAP. [1]

– Штандартенфюрер уполномочен выполнить любое ваше пожелание, от обеспечения безопасности до разгона кровососущих паразитов, если вы того пожелаете…

Не выдержав серьезности момента, штандартенфюрер фыркнул, весьма умело замаскировав это под кашель. Но было поздно – два острых начальственных взгляда скрестились на нем. От взгляда штатского у бывалого и непугливого штандартенфюрера поневоле что-то сжалось внутри – глаза казались совершенно пустыми и лишенными той самой призрачной субстанции, что поэты и священники зовут душою…

– Герр Штуце, – выдержав паузу, заговорил фон Айзенбах. – Вы ведь военный? Хороший военный, раз вас приставили помогать мне, так?

– Так точно! – тихо и сдавленно произнес штандартенфюрер. – Мое начальство, товарищи, а особенно враги Рейха считают меня хорошим солдатом.

– Ну а меня считают гениальным ученым! – неожиданно раздраженно выкрикнул штатский. – И мне мало простой безопасности, понимаете? Мы решаем здесь задачи национальной важности, и если потребуется, вы и ваши подчиненные руками переловите всех мух и комаров в округе…

– Яволь, герр фон Айзенбах! – почтительно воскликнул Штуце. – Выполню любое ваше приказание.

– Ну-ну, не считайте меня старым сухарем, – с неожиданной улыбкой проговорил ученый. – Я пожилой человек, но ничто не обрадует меня в этой глуши так, как простое человеческое общение за бокалом-другим коньяку или кружечкой нашего, немецкого пива, а вы, как я вижу, господин штандартенфюрер, весьма интересный и не лишенный юмора собеседник. Но прежде о делах…

Достав из бокового кармана пиджака карту, фон Айзенбах встряхнул ее, разворачивая, затем растерянно завертел головой в поисках стола. Штуце щелкнул пальцами, и дюжий фельдфебель вырос прямо перед ними. Отрывисто отдав честь, фельдфебель догадливо нагнулся перед ученым, подставляя спину, и тот, с улыбкой пробормотав: «Danke, mein lieber», постелил на широкую, как письменный стол, спину карту, а потом склонился над ней с карандашом в пальцах. Бригаденфюрер укоризненно покачал головой и недовольно шепнул подчиненному:

– Чтобы все условия для господина ученого были созданы в ближайшее время!

– Гершафтен! – Фон Айзенбах вновь махнул затянутой в перчатку рукой. – Прошу вашего внимания. Вот место нашего расположения, насколько я понимаю. Оно было выбрано не здесь и не сейчас и не нуждается в дальнейшем утверждении. Я убежденный член партии и ради нашей общей победы готов на жертвы, поэтому мне не требуется роскошь. Но рабочая обстановка действительно необходима. Это, герр Штуце, особенно касается паразитов, я не имею в виду комаров, но вот эти несколько близлежащих деревень… точнее, их жители…

– Если позволите, герр фон Айзенбах, – почтительно заговорил Рудольф Штуце. – В целях сохранения секретности я, как специалист, хотел бы порекомендовать не трогать эти деревни, которые, кстати, находятся от нас за десятки километров, а ограничиться маскировкой, караулами…

– Ваши соображения, Штуце, я понимаю. Но сияние , – профессор особенно выделил это слово, – может выдать. Так что эти деревни должны превратиться в пепел. Я хочу, чтобы данная местность стала безжизненной пустыней, гершафтен…

…Вокруг шумели пилами русские пленные-рабы, довольно перекрикивались караульные эсэсовцы, ревели моторами несколько гусеничных тягачей, тащившие спиленные деревья в сторону от освобождаемого пространства, но штандартенфюрер Штуце очень внимательно слушал человека, к которому, несмотря на его неуместный в завоеванном русском лесу штатский вид, уже испытывал глубокое уважение. А ученый вещал, словно находясь на кафедре родного университета, а не в глухом варварском лесу далекой северной России…

– … Война, гершафтен, может иметь множество лиц, – увлеченно размахивая карандашом, Айзенбах не видел ни бригаденфюрера со штандартенфюрером, ни склонившегося перед ним с картой на спине фельдфебеля. Взгляд его был устремлен прочь, разум блуждал в высоких материях, к которым он стремился приблизить своих собеседников. – Вы – чернорабочие, да-да, не обижайтесь, гершафтен, чернорабочие нашей великой Победы! Есть еще война воздушная, есть война политическая, экономическая, в которой мы под предводительством великого фюрера победили, разорив паразитов-евреев. Идет война социальная с этими недочеловеками-славянами. Я же собираюсь дать в руки воинов Великого Рейха ключ к совершенно новому типу войны, невиданному доселе! – Глядя на восторженно-растерянные лица слушателей, ученый выдержал торжественную паузу и продолжил: – Я не могу пока раскрывать все секреты, но, полагаю, что при помощи моего изобретения мы сможем управлять самим театром военных действий!..

…Глядя на седых ветеранов той Великой Войны, современник задумается – как же давно это было. Память о событиях тех дней стирается, и только эта седина, старые кинопленки тех лет, газетные вырезки и пожелтевшие страницы дедовских дневников напоминают нам о Великой Отечественной войне, о нашей Победе, о цене, которую мы заплатили. Десятки миллионов жизней, израненная земля, израненные души. Фашисты действовали беспощадно, используя для победы все средства. Они были опытными, умелыми солдатами, обладали самой современной по тем временам военной техникой. Но даже в тяжелейшие дни, когда надежда казалась потерянной, наша страна делала все для будущей Победы.

Осенью сорок первого, когда гитлеровское Люфтваффе бомбило Москву, наши летчики бомбили Берлин. Фашисты выбрасывали воздушные десанты у самой столицы, а наши готовили свои. В наспех созданных лагерях готовились сотни разведывательно-диверсионных отрядов. Некоторые из них волею судеб обрели славу, другие, выполнив свой долг, остались безымянными. Слишком много героев и слишком мало тех, кто был готов воспеть их подвиг.

Осенью сорок первого в Москве на базе особой дивизии НКВД формировался особый отряд, названный именем Верховного главнокомандующего страны. Парашютно-десантный отряд имени Сталина состоял исключительно из добровольцев, молодых людей, спортсменов. Особое предпочтение отдавалось желающим с парашютной подготовкой, которые знали немецкий язык и обладали специальными навыками. Помимо общих диверсионных задач, подготовки и организации партизанского движения, перед бойцами Отряда имени Сталина ставились и особые задачи, узнать о которых им предстояло непосредственно перед выполнением.

Несмотря на нехватку времени, бойцов готовили тщательно, жертвуя временем на сон и отдых. Из молодых ребят, недавних выпускников средних учебных заведений и вузов, спешно готовили профессиональных диверсантов – мастеров на все руки. За какие-то полгода масса добровольцев должна была стать сплоченной группой, овладев навыками воинской дисциплины. Им также предстояло научиться метко стрелять в любых условиях, выживать в лесу, водить бронетехнику, взрывать мосты и дороги. Но главное умение, которое они должны были приобрести, – расчетливо жертвовать своими жизнями. И жизнями своих товарищей…

Тяжело в учении – легко в бою!

…Свистки-команды поискового отряда фашистов раздавались все ближе и ближе. Николай ухмыльнулся, обленившиеся тыловые фрицы, похоже, и не подозревали, с кем столкнулись. Судя по треску веток и окрикам, немцев было не более полувзвода, который неграмотно скучковался в одном месте. Засада была давно готова к бою. Покашливание сбоку дало знать, что «Ваня держит Колю»… Мушка встала на уровне глаз, и Коля, выдохнув, замер, прижавшись к прикладу. Насквозь промокшая от пота гимнастерка липла к спине, комары и слепни нещадно грызли бойцов, которые стоически не обращали на них внимания.

Позиция была выбрана правильно, убойная позиция с левого края оврага, прорезавшего редкую поросль и поляну на окраине дремучего леса. Вот наконец и наши. Два паренька, одетые в драные красноармейские шинельки, не сбавляя скорости, галопом рванули сквозь поляну к оврагу, сиганули вниз спиной вперед на заранее приготовленные лежки и схватили автоматы. Следом показались немцы, забирали широким шагом, неспешно, перед ними суетились полицаи с нарукавными повязками, загоняя дичь для своих хозяев. Враги не знали, что огневой мешок для них уже готов…

…«Все, суки, конец вам пришел», – отстраненно подумал Николай. Он уже знал, кого положит первым – того дородного полицая с гнусной рожей, а за ним и скучковавшихся немцев. «Однако вояки неграмотные», – промелькнула мыслишка, но додумать Коля не успел – со стороны деревни послышалась перестрелка, взрывы…

Автомат задергался, как живой, жердяй-полицай сложился вдвое и сполз по дереву. Не останавливаясь, не виляя и не дергая стволом, как учили в спецлагере, Коля продолжил очередь, положил еще двоих фрицев. Справа оглушительно бил пулемет, Ваня работал хорошо, нагоняя на фрицев ужас. Парашютисты-диверсанты, головной дозор Отряда, которые так успешно притворились беглыми пленниками и сумели выманить на засаду часть немчуры из обреченной деревни, одновременно выскочили с краев оврага и короткими, хлесткими очередями полосовали преследователей с флангов.

– …Хлоп! – как и было условлено, крикнул старшой.

Несколько гранат одновременно полетели в залегших, запаниковавших врагов. Коля перекатился вбок, съехал на заднице с уклона и бегом ринулся по крюку слева, обходя оставшихся в живых фрицев. Пробежав метров двести, замер за широкой елью, проверил автомат и, крадучись, пошел на затихающую стрельбу. «Ага, вот они, твари!» – удовлетворенно подумал он, увидев серо-зеленые спины фрицев и полицаев.

Оставшихся в живых было немного, четверо-пятеро. Они сбились полукругом, между двух елок. Вокруг валялись трупы. Секунду подумав, Николай перекинул ремень автомата на шею, зажав приклад локтем, достал гранату. Упал на землю, пополз по хилой лесной траве, еловым веткам, вытащил кольцо, замер… «Помоги, Господи»…

Фрицы перезаряжались, Коля аккуратно приподнялся на локте и подбросил гранату по дуге, в пробивающихся сквозь ветки солнечных лучах успел заметить отлетающую от гранаты скобу, испуганные глаза повернувшегося к нему врага и уткнулся лицом в землю.

Взрыв! Николай перекатился, встал на колени, вытянув автомат перед собой и выпустил длинную очередь через поднявшееся облако пыли туда, где лежали враги. Стрелял, пока не разрядился автомат, затем прижался к дереву, перезарядил. Над леском воцарилась тишина.

– … Обход, проверка, кончаем! – Услышав команду, участники засады приподнялись и, осмотревшись по сторонам, осторожно начали сближаться.

– Время, ребятушки, время. Ножами делаем!

Команда означала, что пора поторопиться, а раненых фрицев добивать ножами. Коля достал свой трофейный гитлерюгендовский клинок из-за голенища и, аккуратно придерживая автомат, пошел к своим «крестничкам». Фрицы лежали смирно, поблескивая выпученными глазами и оскаленными в предсмертных агониях зубами. Только один лежал лицом вниз. Коля заметил, что он чуть шевелится…

– Давай по-быстрому, Коль, – шепнул непонятно как оказавшийся рядом Марк. – Мы уже своих зачистили, у тебя глухо?

– …Вроде, ан нет! Вон падаль, шевелится! – зло проговорил Коля и, крепко сжав рукоятку кортика побелевшими пальцами, широко зашагал к лежащему на животе и слабо пытавшемуся уползти человеку в немецкой форме. Подошел, замахнулся, пнул сапогом в ухо. Фриц резко перевернулся, перекошенное лицо, в глазах плещется смертный ужас…

– …Не надо, товарищ, не надо… Жизнь… – полицай не договорил – незаметно подошедший сзади старшой схватил его за волосы, потянул. Коля с удовольствием полоснул острейшим лезвием по беззащитной глотке…

– Да чего ты так-то, боец? – недовольно проговорил старшой, старшина-разведчик Никита Георгиевич, поморщившись от брызнувшей на него крови. – Не мог в грудь?..

…Бойцы, собрав трофейные автоматы, собрались и слаженно, цепочкой ринулись к околице. Бой догорал…

…Деревня была небольшая, домов на двадцать. Фашисты успели похозяйничать, но, к счастью, Отряд подоспел вовремя. Вернее, вовремя командир принял решение, но после того, как сутки назад разведчики обнаружили свежее пепелище на месте близлежащих Хуторовичей, отговорить бойцов от возмездия было трудно. Да и вредно было их расхолаживать, хотя основной задачей разведывательно-диверсионного Отряда имени Сталина оставалось пока скрытное перемещение в глубокий тыл противника и разведка. В любом случае командир Отряда подполковник Ерошкин принял решение и, пока ядро готовилось к атаке на деревню, головной дозор предпринял весьма удачный отвлекающий маневр, оттянув на себя часть живой силы противника.

Ядро Отряда ворвалось в деревню неожиданно, почти мгновенно уничтожив два десятка немцев и полицаев, в основном пьяных. Видно, этим нелюдям смотреть на сожжение жителей деревни заживо было нелегко. Нескольких сдавшихся, после короткого допроса, бойцы безжалостно расстреляли – Отряд не мог позволить себе содержать военнопленных. Выпустили из обложенного хворостом сарая жителей деревни. Некоторые были ранены. Часть бойцов отправилась караулить дорогу, остальные воспользовались короткой передышкой.

…Николай присел у избы, закурил, руки тряслись после скоротечного боя. Ненависть Удальцов познал с раннего детства, но такой ненависти, как к немецким оккупантам и их пособникам-предателям, он, казалось, не испытывал никогда. Первым, что заставило его ненавидеть, была стена. Обычная, плохо сколоченная стена деревянного сарая, испещренная дырами от пуль и отмеченная почти ровным рядом побуревших от времени кровавых пятен. А вдоль стены лежали опухшие на жаре тела деревенских мужиков, баб и детей с одинаково скрученными за спиной руками. Этот след правления Третьего рейха навсегда запечатлелся в сердце, и тогда Николай поклялся мстить. В этой деревне немцы были уже не столь расточительны и, решив сэкономить патроны, собирались сжечь всех разом.

«Жизнь человека для них дешевле патрона», – подумал Коля. Рядом, сжимая в своей огромной лапе, как игрушечный, ручной пулемет Дягтерева, плюхнулся вечно веселый атлет и балагур Ваня Конкин.

– А ну дай в зубы, чтобы дым пошел! – Коля молча протянул ему кисет с хозяйственно заложенными за тесемку полосками газеты. – Удачно выступил наш сводный ансамбль! Деревню выручили, людей спасли…

– И засветились по самое не могу! – Старшой подошел как всегда неслышно. – Ладно, курите живехонько и вперед. Уходить надо. Коля, собери магазины трофейные, авось пригодятся…

…Отряд собрался быстро. Спасенным посоветовали собрать одежду, съестное и уходить подальше в чащу. Искать отряды партизан. Построились и, стараясь не смотреть в растерянные глаза людей, растворились в глухом лесу. Командир повел на юго-запад, в глубь обширного безлюдного лесного района.

Несколько раз делали петли, арьергард, дождавшись отхода местных, сам подпалил деревню, щедро усыпав след табаком с кайенским перцем, и бросился вдогонку…

…Ветка бьет по лицу, еще одна, солнечный луч, отразившись в капле пота на реснице, разбрызгивается по сетчатке всеми цветами радуги. Во время длинных пеших переходов Коля всегда вспоминал свой первый марш-бросок. Тогда был тоже жаркий летний день, инструктор погнал курсантов в полном снаряжении на двадцатикилометровый забег по пересеченной местности. Помнил Коля и свой стыд, когда очнулся с запрокинутыми выше головы на рюкзак сапогами – чтобы кровь к сердцу отливала, вспомнил и слова инструктора, что из него разведчик «как из дерьма пуля». Тогда он сумел собраться и дошел до лагеря, не сняв с себя ни рюкзака, ни автомата. Потом Николай не просто поборол свою слабость, но и стал одним из лучших ходоков в группе…

Николай вспомнил, с каким старанием и потугами он доказывал, что имеет право на место в строю формировавшегося парашютного Отряда. Марш-броски, физкультура, рукопашный бой. Нигде нельзя было дать слабины, особенно после того, как доброволец-комсомолец Николай Прохорович Удальцов «потерял» временно выданную ему на руки медицинскую карту. У Коли были нелады с сердцем, но попасть в Отряд имени Сталина стало для него не просто мечтой, идеей-фикс. Он хотел воевать, как завещал кумир его детства великий полководец Александр Васильевич Суворов – уменьем, а не числом. Не хотел Николай ни гореть в танке, ни сидеть в окопе, хотел он чего-то особенного… и получил, так, что мало не показалось…

…Наконец объявили привал. Отряд расположился на покате большого, поросшего лесом холма. Тут бы и отдыхать, но работы был еще непочатый край: несколько разведчиков, разбившись по тройкам, растворились в лесу, были выставлены дозоры, командиру Отряда поставили палатку, остальные наспех соорудили себе шалаши, они должны были не только стать укрытием от ненастья, которого, кстати, в сухую погоду и не ожидалось, но и послужить хорошей маскировкой от немецких самолетов-разведчиков.

Коля первым делом присел, сменил портянки на сухие, разобрал и принялся чистить автомат. Оружие и ноги – это жизнь, так их учили. Рядом плюхнулся Ваня, стал молча снимать рюкзак. Раскатали скатки, растянули одну плащ-палатку над головой, привязав к веткам близко стоящих деревьев, нарезали елового лапника, застелили второй плащ-палаткой. Пока Ваня готовил ночлег, Коля сбегал к общему котлу, притащил свежесваренной каши. Прозванные в Отряде близнецами, ребята были совершенно не похожи друг на друга: потомок вольных Донских казаков, Николай был чернявым, крепко сбитым парнем, с широкими плечами и невозмутимыми карими глазами. Иван являл собой его полную противоположность – соломенные волосы, высоченный, он казалось только недавно сошел с корабля викингов. Они были знакомы с детства, жили в одном дворе на Таганке и старались держаться друг друга. Всевидящий отец-командир, знавший все, что делается у него в отряде, не упустил и этот момент – как человек практичный дружескую спайку он постарался скрепить, держал ребят рядом, вместе посылал на задания…

– От бобовых культур я скоро стану первым в мире реактивным самолетом, или живым минометом, или как минимум шалаш наш взорву, – шепотом поделился с Николаем аппетитно чавкающий рядом Ваня. Он страдал от несовместимости с кулинарными пристрастиями отрядного повара, по совместительству взрывника Наиля Садуллоева, который считал фасоль самой здоровой пищей и добавлял во все супы и каши. Обильные запасы фасоли портили Ивану настроение.

– Скорее ты станешь первой в мире ходячей газовой бомбой, – авторитетно шепнул в ответ Николай. – От твоих кишечных реакций скоро весь лес передохнет…

– Жаль, фрицев потравить не можем. Я бы постарался, летал бы на парашюте и травил с воздуха… – Иван вздохнул, задумался и вдруг выдал сочную и громкую руладу. Сидевшие вокруг бойцы загоготали…

– Отставить балагурство! – Старшой подошел неслышно. – Конкин, Удальцов! К командиру! Дело до вас…

– Есть, старшой! – Оба вскочили.

– Не старшой, а товарищ старшина! – Старшой нахмурился притворно, но субординация прежде всего, и ребята сдержали улыбки.
– Так точно, товарищ старшина!

Десант

…Открытый люк, зеленый свет в брюхе самолета, группа выстроилась как положено, по весу, зацепившись фалами за натянутый у потолка трос. Снаряжение плотно закреплено, автомат зачехлен, очки-консервы надеты. Толчок выпускающего по плечу, пошел! Вот он прыжок! Прыжок особенный, боевой…

…За ними устраивали реальные погони с натасканными собаками, учили взрывному делу, стрельбе из всех видов оружия, ориентированию на местности, топографии, разведке. Марши, марши, марши, изнуряющие пробежки и марши… Много позже Николай, или Стояк, как его прозвали сослуживцы из-за выносливости и силы воли, понял, для чего все это было нужно – основной работой разведки являлось перемещение собственных бренных тел, оружия и боеприпасов, снаряжения на большие расстояния. Нелишней была маршевая подготовка и для развития ног перед прыжками с парашютом. Парашютной подготовке вообще уделяли особое внимание, у Николая в активе за время обучения на парашютном значке повисла бирочка с числом «20» – по количеству прыжков… Прыжки были разные, дневные, ночные, с большой высоты, с малой, с грузовыми контейнерами, на лес и на воду. Не так страшно, как казалось сначала – просто способ перемещения…

Удачно вписалась в подготовку и охота на немецких парашютистов-диверсантов, которых немцы выбросили неподалеку от школы, расположенной в Московской области. Немецкий парашютный взвод курсанты-парашютисты Красной Армии перехватили быстро, фашисты даже не успели собраться в боевые порядки, чтобы дать полновесный бой. Это практическое занятие стало для курсантов хорошим уроком о том, что может произойти с десантом…

Немецкий десант разбросало ветром по всему лесу. Было неясно в принципе, на что рассчитывали фашисты, забрасывая своих так близко к Москве, всего в каких-то сорока километрах от города. По тревоге были подняты ближайшие войсковые части, подняли и курсантов со спецкурса НКВД. Лес плотно оцепили, курсанты и войсковая разведка принялись за прочесывание.

Матерые парашютисты-диверсанты, в свое время десантировавшиеся на Данию и молниеносной операцией поставившие страну на колени, выброшенные в подмосковном лесу, проиграли свой первый же бой. Их находили на деревьях, выслеживали по отчетливым следам на снегу, загоняли в овраги, в ловушки, в засады. Старались брать живьем. Первых же пойманных контрразведка допрашивала на месте.

…Николай тогда впервые убил человека. Несколько парашютистов, перемигиваясь фонариками точка-тире, нашли друг друга. Собрались вместе, видимо, собираясь прорываться из окруженного леса. И засветились по полной программе. Сдаваться фрицы не собирались; увидев преследовавших их курсантов, парашютисты залегли в круговую оборону и открыли огонь. После скоротечной перестрелки фашистов забросали гранатами. Когда Николай подошел проверить убитых, один из фашистов, не добитый гранатой, неожиданно резко повернулся к нему с автоматом в руках. Коля и глазом не моргнул, как его винтовка, будто сама по себе, хлопнула, и фриц осел с дырой в груди. Тогда Николай Удальцов не испытал никаких особенных ощущений; находясь в боевом мандраже, он механически обыскал трупы, вместе с товарищами собрал снаряжение парашютистов, отнес к грузовикам, туда, где работали контрразведчики.

…Николая тогда поздравили товарищи, командование. Оказалось, что он положил матерого диверсанта, подполковника немецкой армии, кавалера Железного Креста. Не было ни описываемых классиками душевных страданий, ни ночных кошмаров. Николай был воином и хотел убивать врагов. И делать это хорошо…

…Место высадки изучали слишком тщательно, чтобы промахнуться, погода была спокойной, безветренной. Десант прошел гладко, ни один из парашютистов не потерялся, приземлились без травм. Собирались, как и было условлено, у обозначенного на карте ручейка у подножия высокой меловой скалы, разглядеть которую удалось даже при ночном прыжке. Осмотрелись. Командир выслал тройки разведчиков. При разработке и планировании десантирования Отряда упор делался на то, что место высадки должно быть как можно более пустынным и труднодоступным. Для выполнения главной задачи Отряду имени Сталина нужна была скрытность, и обеспечить ее было приказано любыми способами.

Временный лагерь поставили быстро, но основательно. Особое внимание бойцы уделили маскировке. В Отряде работали все, невзирая на возраст и звания. Командир Отряда подполковник государственной безопасности Сергей Ерошкин, несмотря на свои сорок, наравне со всеми рубил ветки для шалаша и маскировки, лично поднялся на высотку с дозорными, расчистил и подготовил поляну для приема следующей группы.

Отряд ожидал приема еще трех групп, а также контейнеров с необходимым снаряжением. Разместить на отдых надо было всех новоприбывших, поэтому работали в ударном темпе. Поужинали на скорую руку, сухим пайком и галетами, тем более что отрядный повар Наиль Садуллоев должен был прибыть со следующей группой.
В первую ночь не спал никто. Все с напряжением ждали прибытия следующей группы. Вслушивались, вглядывались в ночное небо. Николай с удовлетворением отметил, что погода для десантирования идеальная, в небе царил полный штиль. Наконец в строго условленное время в небе послышался приглушенный гул авиамоторов. Бойцы мгновенно разожгли заранее сложенные и облитые керосином костры по краям поляны. Гул самолета приближался… Наконец долгожданный шелест парашютов. Не выдержав ожидания, ребята бросились встречать своих. Пересчитались, не хватало двоих. Командир приказал гасить сигнальные костры, оставив только один, на краю поляны. Разбились на тройки, но прочесывать лес не пришлось – «пропащие» самостоятельно выбрались. Оказалось, ребят отнесло на деревья, но совсем недалеко от полянки. Две тройки сразу отправились к указанным деревьям, высвобождать застрявшие парашюты и зачищать место высадки от следов. Уже светало, когда бойцы втянулись в заранее приготовленные шалаши, и вовремя. Над лесом показался немецкий самолет-разведчик – «рама», как его прозвали за сдвоенный хвостовой фюзеляж. К счастью, самолет даже не задержался над их поляной, стараниями маскировщиков ничем не примечательной в ряду бесчисленного количества таких же…
…Несколько секунд Ваня не мог понять, что с ним произошло. Правильно вышел из люка, купол открылся, а дальше тишина. В памяти всплыл какой-то темный силуэт, похожий на здорового мужика с распростертыми объятиями. Он осторожно открыл глаза, осмотрелся. Полная, оглушающая лесная темнота. Ни поляны, ни костров. Попробовал пошевелиться, ощутил дикую боль во всем теле, но, как ни странно, двигаться смог. Мир колыхался вокруг вкривь и вкось. Наконец Ваня понял – он попросту приземлился на деревья и, похоже, повис на парашюте. Причем вверх ногами. Нащупал висящий на плече острый нож стропорез. На месте.

Резать дорогой шелковый парашют казалось святотатством, но выбора не было. Потихоньку освободив запутанные плечи, Ваня прошелся пальцами по омертвевшим от впившихся строп бедрам. Интересно, далеко ли до земли? Но надо освобождаться как можно быстрей. Вдруг десант обнаружен и их уже ищут поисковые отряды?! Ване даже послышался лай овчарок, и он, не рассуждая больше о высоте и гравитации, принялся яростно пилить запутавшиеся стропы. Пошла… пошла! А-а-а!..

…Девушка в льняном белом платьице склонилась над ним. Соломенные, светлые волосы щекочут лицо, тонкие, нежные пальцы гладят его по голове.

– …Ваня… Ванечка… Ванюша… – Пальцы теребят его, сжимают все сильней и сильней, Иван чувствует жгучую боль.

– Да, я! Это я! – Иван кричит, начинает вырываться, что-то горячее, липкое течет по его лицу…

– …Тихо, тихо, не ори, Ванюша. Ну и крепкая же у тебя башка, – пробормотал Николай, наматывая бинт виток за витком на окровавленный затылок товарища, прямо поверх порванного десантного шлема. – Я гляжу, ты пока падал, полдерева отрубил. Ну и налил же ты кровищи…

– Слава Богу, вы меня нашли быстро, а то я бы тут и помер, – Ваня поежился. – Как ты меня так быстро, а? По запаху учуял? Или я кричал, когда падал?
– Ты ж прямо у полянки приземлился, по парашюту и нашли, вон он, светлеет. Мне еще лезть за ним. Да ты лежи, лежи, сам сниму…

Партизаны

…Николай еле слышно выдохнул и приоткрыл глаза. Летнее июньское солнышко било через листву. Шаловливый лучик пробирался сквозь ресницы, пробуждая от забытья… Николай, не шевелясь и не открывая глаз, попробовал пошевелиться. Боли не было нигде, кроме крепко контуженной головы. Как говорил инструктор, голова – не конечность, а отросток, новая не вырастет, но при беге не мешает… Что-то в новых товарищах было неправильно, настораживало. Коля, хоть убей, не мог сказать, что заставляло его сдерживаться, но чутью своему он доверял. Вроде ребята хорошие, спокойные. Дружелюбные, даже слишком. Коля водички набрать пойдет, и Федор не поленится, встанет, сразу за ним увяжется. Коля оправится, глядь, а Федька тут как тут, щерится, всем видом излучая дружелюбие.

– …Слушай, может, подержаться хочешь? – необидно спросил Коля, и Федор, автоматически улыбаясь, закивал. Потом опомнился, засмеялся, погрозил увесистым кулаком, отошел. Правда недалеко. Примостился на травке в шагах двадцати, достал пачку трофейных немецких сигарет, лениво закурил, выпуская дым в утреннее небо. Выкурил полсигареты, не затушив, беспечно выбросил длинный окурок в траву. Встал, приспустил штаны и помочился. Там же, где и сидел. От костра свистнули и помахали.

– Пошли кушать, Николай. Еда готова – брюхо тож. – Коля и не заметил, как ложка оказалась у Феди в кулаке, жрать парень был горазд. У костра собралось с десяток партизан – мужчины как на подбор, крупные, сильные и молчаливые. Каждый подошел к общему котлу, наполнил свою тару густым мясным варевом, от которого валил пар и запах, способный свести с ума любого голодного человека. Коля зачерпнул побольше себе в котелок, с самого дна, где гуща, взял ломоть черного хлеба и, достав из-за голенища ложку, принялся хлебать…

…Партизанский отряд они заметили еще издалека. Вольготно разбитый на вершине лысого холма лагерь, горящий костер. Долго присматривались, решили – Николай пойдет к партизанам, разузнает что и как, Иван покараулит поодаль. Встретиться договорились у раздвоенной сосны километров за пять от партизанского лагеря. Свой ППШ Коля отдал напарнику, взяв у того трофейный немецкий автомат. Отдал также документы и все, по чему можно было бы его опознать. Вздохнул и пошел к партизанам… А встретили его как родного, правда, долго присматривались.

…Корочкой хлеба Коля тщательно вытер свой красноармейский котелок, вздохнул и достал кисет. Его мучили вопросы и несоответствия: откуда у партизан, прячущихся в лесу больше года, такой свежий и вкусный хлеб? Откуда такое снабжение? Сигареты и спирт ребята не экономили, все ходили с немецкими автоматами, ручными пулеметами. Ведут себя беспечно, видно их издалека, они как будто и не прячутся. Почему в отряде ни одной женщины, старика… Последнее казалось самым странным – так или иначе, партизанам приходилось обременять себя, спасать от карателей тех, кого могли спасти. Тем более что часто спасали своих знакомых, близких. А здесь как на подбор – здоровые, угрюмые мужики атлетического телосложения. Была, правда, парочка ребят, отличавшихся от остальных и внешним видом и статью – восемнадцатилетние мальчишки в сильно изношенном красноармейском обмундировании. Странным казалось их поведение – увидев Николая, они словно сжались, а когда он попытался поговорить, испуганно отошли, сделав круглые глаза…

– …Значит, говоришь, бежал из плена? Ищешь, к кому бы прибиться? – Иван Иваныч смотрел дружелюбно, поглаживая седеющую аккуратную бородку, попыхивая «капитанской» трубочкой с ароматным вишневым табаком. – Коммунист?

– …Комсомолец. Война началась, не успел, – промямлил Николай, косясь назад и налево. Там, в углу землянки, на скамеечке спокойно сидел «Немой», любопытнейшая личность. Богатырь под два метра ростом, со взглядом удава, сидел спокойно, не глядя в их сторону, но Николай знал – моргни Иван Иваныч и «Немой» также спокойно и тихо удавит его прямо здесь.

– А документы твои где, сынок? Продовольственный аттестат, удостоверение личности? Где твое красноармейское обмундирование? – Иван Иваныч говорил мягко, но в глубине глаз таился какой-то холодок. Взгляд был страшный, и Коля невольно моргнул. «Так и надо, так и надо, поестественней. Бойся этого волка, ты же его боишься».

– Из какого лагеря бежал? А? – внезапно крикнул Иван Иваныч и резко хлопнул ладонью по столу. – Ты кто есть, падаль?! Ты же не был в плену! Ты посмотри на себя, какой ты откормленный! В лагерях так не кормят!

– Местный я, – выдавил Николай. – Призвали, воевал… Контузило… Один остался. К своим бросился. Прятался я тут, где придется. По сараюшкам, по подвалам ховали меня. Потом немчура и полиция зачастили, пришлось в лесу ховаться. Вас увидал… к вам подался. Товарищ! Верьте мне, да я этих фрицев зубами буду грызть!..

– Молчи уж… грызун. – Иван Иваныч заговорил неожиданно спокойно. – Нет, на фрица ты точно не похож. Не фриц. И на труса тоже – откуда у тебя автомат трофейный? Немцы – люди аккуратные, оружием не разбрасываются. Кто ты есть, мы все равно узнаем. Вот ты говоришь «товарищ». Прислушайся, какое слово! Хорошее слово. Товарищ – значит доверие. Может, тут где бродят такие же, как ты, товарищи? Так давайте дружить! Вместе и работать сподручней! Нам связь нужна… А… Молчишь… Ну-ну, молчи пока. Ты это, вот что. С утра пойдем фрицев щупать. Ты с нами. Поглядим, какой ты трус, значит…

…Мда, ситуация складывалась непонятнейшая. Раскрываться, раскрывать местоположение, да что там, само существование Отряда ни один из его членов не имел права. Колина легенда была шита белыми нитками, копни поглубже, и развалится. Какой он местный, если и местность-то эту знает еле-еле, только по карте. Говорок московский. Теперь бы уйти отсюда, да так просто не получится – Федор бродит как приклеенный. Ладно, поживем – увидим. Остается только подождать завтрашнего налета. Если это немцы, то по своим они стрелять нипочем не станут. В любом случае утро вечера мудреней…

– …Значит, герр штандартенфюрер, вы полагаете, это один из парашютистов? – почтительно спросил «Иван Иваныча» «Немой».

– Нет никаких сомнений, мой дорогой Иоахим. Ты видел его походку, движения? – Командир специального антидиверсионного отряда СС Вильгельм Штуце, он же «Иван Иваныч», не спеша выколотил трубочку, специальной ложечкой старательно очистил ее от нагара, забил новую порцию табака. Почтительно молчавший рядом штурмгауптфюрер (капитан – в соответствии с воинскими званиями РККА. – Прим. автора ) Иоахим Груббер протянул начальнику горящую веточку, штандартенфюрер раскурил трубочку, затянулся… – Достаточно взглянуть на его поведение во время нашей беседы, на его снаряжение… Положительно это он… Итак, наши действия, герр штурмгауптфюрер?

– По отработанному сценарию, герр штандартенфюрер! – Иоахим улыбнулся. – Идем в деревню. Казним фашистов. Входим в доверие… к товарищам.
– Все-таки жаль, что ты плохо говоришь по-русски. Твой акцент тебя выдает. Что бы придумать, выдавать тебя за поляка? Или так и оставить немым? Ладно, не забивай голову. Главное, не спускай глаз с этого русского. Чувствую, он парень непростой… Да, и избавьтесь от антуража, от них вреда больше, чем пользы. Только тихо, Иоахим, тихо…
…Ваня пролежал не шевелясь еще целый час. Потом тихо пополз задом вниз. Прочь от этого холма. Его трясло от пережитого ужаса. Какое все-таки счастье, что он учил немецкий!..

…Вскоре после разговора ряженых эсэсовцев, который Конкину посчастливилось подслушать, когда он уже собирался уходить, шум веселой беседы и шагов, доносящийся от лагеря, заставил его насторожиться. Подошли трое: рыжий, стороживший Коляна, здоровяк-штурмгауптфюрер и один из двух красноармейцев, который плелся, опустив руки и голову, как на заклание. Троица зашла за бугорок так, что их не было видно от лагеря. Красноармеец остановился, понуро повернул голову… Дальнейшее Иван осмыслил не сразу – здоровяк подбил парня под ноги, поставив на колени, а рыжий, схватив его за волосы, полоснул по шее невесть откуда взявшимся в его руке клинком. Подержал минуту, уклоняясь от скребущих воздух пальцев умирающего и фонтанирующей из разрезанных артерий крови.
…От увиденного убийства красноармейца Конкина затрясло. Но он остался лежать на месте. Ваня был не просто двадцатилетний советский парень, комсомолец и спортсмен-разрядник. Воин-разведчик, Конкин умел думать головой и был «разведчиком от Бога», как его шутливо называл старшой. Он также неподвижно и тихо лежал, когда фашисты привели второго такого же паренька и точно также умертвили. Конкин знал, что мог запросто, одной очередью расстрелять этих ряженых партизан, спасти красноармейца, но он также знал, что попросту не имел права этого делать. Эти ребята погибли тогда, когда сдались, погибли, когда стали сотрудничать с фрицами, стали частью ловушки, расставленной на него и его Отряд… Ваня полз и полз вперед, встал на ноги только часа через два, осмотрелся, взял ближайший ориентир по азимуту, вдохнул-выдохнул и побежал. Он должен был успеть во что бы то ни стало…

Главный враг диверсанта

…В тот самый час, когда спится слаще всего, в тот поворот земной оси, когда ночная мгла со звездами сменяется предрассветной хмарью, а над полями и лугами поднимается густая дымка, партизанский отряд тихо вошел в деревню. Федор неотрывно следовал сзади.

«…Автомат вернули, заряженный, значит доверяют? Или… игра?» – Николай не мог освободиться от преследующего его чувства нереальности происходящего. Все было как-то странно – партизаны как будто заранее знали, куда им идти, знали эту деревню. Увидев стоявшего на часах полицая, Николай схватился за нож, но Федор взял его за запястье, покачал головой.

Партизаны бесшумно перелезли через плетни, окружили дома, оглушили и связали дремавшего в обнимку с карабином на лавочке пьяного полицая, сидевшего у самой большой хаты, видимо, бывшего сельсовета. Сорвав со стены полотнище со свастикой, тихо вошли в дом. Выволокли старшего полицая, еще сонного, в исподнем. Быстро связали, заткнули рот. Прошлись по избам, забрали еще нескольких. Николаю даже не пришлось ничего делать, так слаженно и быстро действовали партизаны. Полицаи практически не сопротивлялись, они ничего не понимали, трясясь от ужаса, даже не просили пощады. А пощады им никто давать не собирался…

…Заминка произошла у избы, стоящей на околице. Оказалось, что в ней заночевала немецкая интендантская команда. Кто-то предупредил немцев, а партизаны почему-то не успели окружить хату. Когда Николай подбежал, он увидел лишь серые спины вдали на дороге. Федор запоздало выстрелил им вслед, но, конечно, промахнулся. Обернулись на окрик – Иван Иваныч собирал отряд.

– Казним полицаев, эта честь – новичку. Собираем продовольствие, уходим, – сдержанно приказал командир партизан.

– Но ге… – вскрикнул один из полицаев и захлебнулся в собственной крови. Немой аккуратно воткнул нож ему под лопатку.

– Жаль, немчуру упустили, – Коля угрюмо уставился на командира.

– Ты не болтай, а дело делай! – прикрикнул Иван Иваныч. – Кровью предателей Советской власти докажи, что ты наш! Давай быстро, надо уходить.

Коля оглянулся на плененных полицаев. Вшестером, построенные у поленницы, кто в исподнем, кто в штанах и кителе, они стояли, трясясь от страха. Федор стоял рядом, невозмутимо поигрывая ножом. Партизаны молча собрались рядом.

– Давай выбирай своего! – приказал Иван Иваныч. – Побыстрее, уходить пора…

Он не договорил, Николай, с бедра не целясь, расстрелял крайнего. Автоматная очередь пробила утреннюю дремотную тишину. Тело полицая отшвырнуло к поленнице, прямо на дрова, Коля успел заметить бесконечное удивление на его лице. Тут же ожили автоматы в руках партизан, полицаев расстреляли в упор почти мгновенно.

…Партизаны уходили спокойно, без спешки. Федор похлопал Николая по плечу, и тот влился в строй, гуськом уходящий в лес. «Да, непонятка на непонятке, – на ходу задумался Удальцов. – Почему мужики не забрали винтовки полицаев? Да и деревушка какая-то странная – ни одного жителя, кроме немцев. Думай, Коля, думай». Но картинка как назло не складывалась…

– …Послушай, мы знаем, что ты из этих, парашютистов, – сказал Иван Иваныч, подавая Коле кружку с горячим чаем. – Можем играть в игры, а можем как взрослые, а? Нам как воздух нужна связь, а то мы так и будем как слепые кутята тыкаться от деревни к деревне, пока на засаду не напоремся. Ну ты же разумный парень! Что нам делать?!

– Да не могу я, понимаете? Права не имею! – взорвался Николай. – Ты, отец, тоже простой, как сибирский валенок! Я вообще ни на что никакого права не имею. Даже в этих гадов стрелять без разрешения!.. Эх, ладно! Была не была. Могу взять одного из ваших с собой, но я ничего не обещаю! Нас могут развернуть на месте, а меня еще и расстрелять за невыполнение приказа!..

– Не думаю, Коля, – Иван Иваныч хмуро улыбнулся и отхлебнул чая. – Я думаю, нам будут рады…

…Фигурка в маскхалате у раздвоенной сосны призывно махнула рукой. Странная какая-то фигурка… вроде на голову ниже Вани. Но Коля не колеблясь шагнул вперед. Федор радостно хлопнул его по плечу. Он, Немой, и еще трое партизан пошли с Удальцовым на встречу со связным. Не было ни приказов, ни добровольного волеизъявления, просто встали и пошли, как будто так и надо было. И это было странно, слишком слаженно для крестьянского партизанского воинства. Но усталый, просто изможденный, Коля устал разбираться во всех этих непонятках, решив оставить их отрядному особисту. Главное, дойти до расположения. «…Странное дело, ходьба по лесу, – думал Коля. – Всё идем и идем, вот она, сосенка, как будто на ладони, а все никак не приближается. Ладно, хватит сходить с ума, ребята правильные со мной, хоть и крестьяне беспартийные…»

…Выстрела Коля не услышал. Только шедший рядом с ним Федор вдруг страшно ощерился, выпучил глаза и, растопырив пальцы, свалился в траву. Глаза как фотоаппарат запечатлели одну маленькую дырочку на его ватнике, прямо на уровне сердца. Одновременно сзади два раза гулко ухнуло и резко застрочили автоматные и пулеметные очереди. Тело среагировало молниеносно – Николай нырнул в траву, сгруппировался и… рванул в лес на полусогнутых ногах… Моментально оказался у ближайших деревьев, приподнялся, побежал. Рванул так, как еще никогда не бегал. Пробежал метров триста по кромке леса, оглянулся – вроде никого. Рванул дальше, к сосне… Стрельба сзади не утихала… «…Внезапность, внезапность, друг и враг, – думал Коля, ломясь через чащобу ельника, не обращая внимания на ветки, раздирающие лицо. – Кто ж так ладно стреляет? Неужто чукча? Но зачем нашим валить партизан?»

Не добежав до раздвоенной сосны, Коля рухнул на землю, как подкошенный. Рывком перекатился на спину, посмотрел назад. Тишину разорвал внезапно поднявшийся с дерева ястреб… Коля не раздумывая поднял автомат, прицелился, автоматически взяв пониже, как и положено при стрельбе с возвышения… щелчок, тишина. Автомат молчал. Моментально отомкнув магазин, выщелкнул патрон, еще один. Посеревший капсюль… догадка пришла моментально…

– Сварили патроны, суки! – прошипел Николай. – Ай да партизаны!

Отбросив автомат, Николай рывком достал нож, сунул его лезвием в рукав гимнастерки и рванул вверх по холму, к сосне. Добежал, огляделся – никого… Мрачное предчувствие несчастья тисками сжало сердце. Неужто бросили?! Ванька бросил?!.. Услышав хриплое дыхание сзади, Коля оглянулся, один из сопровождавших его партизан оказался совсем рядом. Зачем-то отбросив автомат, он, плотный и коренастый, растопырив руки, побежал прямо на Николая, все ближе и ближе. Вот подбежал к сосне, ощерив рот в зловещей улыбке, ринулся на Николая… Какая-то едва заметная тень внезапно приподнялась с голой ветки сосны, нависавшей сверху, внезапно оказавшись огромной, ринулась летучей мышью вниз, на партизана…

– …Ну, чего встал?! Давай, помогай! – До боли знакомый голос командира вывел Николая из оцепенения. Подбежав, он помог подполковнику скрутить преследователя. Тот отчаянно сопротивлялся, но, получив тяжелый тычок в затылок, стих. Стропой ему быстро скрутили руки за спиной.

– Scheisse! – прошипел лежащий пленник, с ненавистью глядя вверх на присевших над ним подполковника Ерошкина и Николая…

– Молчать! – Подполковник ловко накинул удавку на шею «партизану». – Коля, ты все понял?! Ты все понял, а? Бери мой автомат, держи сосну, жди Ванюшу, он все расскажет. Прикрываете нас!
Подполковник коротко свистнул, из тени кустарника поднялись два бойца в маскхалатах, один со снайперской винтовкой, подхватили пленного за локти и ринулись сквозь чащу…

Скит

– Ты понял, во что мы вляпались, Колян? – выдохнул Конкин, когда ребята, пробежав с десяток километров, с ходу форсировали лесную речушку и залегли в прибрежных камышовых зарослях, отмахиваясь от налетевшей мошкары. – В общем, минут десять у нас наверное есть… Ты слушай, слушай…

Николай слушал и мрачнел. Все его наблюдения и нестыковки слились в одно целое. Так и хотелось хлопнуть себя по лбу.

– Как же нам повезло, Ваня, что ты остался наблюдать, – хмуро сказал Удальцов. – Что же нам теперь-то делать?

Оба товарища замолчали, угрюмо уставившись в жаркое летнее небо. Вечерело. Комары и слепни назойливо вились вокруг промокших людей, нещадно жаля в головы, в тела, прямо через одежду.

– Как их Садуллоев по-своему, ну, по-татарски называет? – неожиданно спросил Ваня, отмахиваясь от назойливой мошкары. – Кейявины? Кьявины?

– Кого?

– Ну мух, слепней этих…

– Вроде, не помню. – Коля прищурился. – Помню, что слово на Каина похоже. Вроде как убийцы.

– А ты что, брат, в религии силен? – Иван внимательно посмотрел на своего товарища. – Ты это… религия – опиум для народа!

Ребята переглянулись, заулыбались. Внезапно над рощей, которую они пробежали четверть часа назад, поднялась туча птиц. Николай нахмурился, резко подобрался.

– Они? – Ваня перекатился за кустик, присел на корточки. – Они?! Приставучие, черти!

– Отставить! – Коля шустро проверил автомат, отомкнул магазин… сухой. – Религия – опиум для народа! Так что чертей нет! А вот погоня есть! Подъем! Хорошо, хоть собак не слышно! Авось уйдем!

…Ребята споро откатились от реки, под укрытие густого кустарника, вскочили, проверили направление и рванули бегом, старательно забирая правее. Лесная наука говорит, что человек при ходьбе всегда неосознанно забирает чуть левее, а стереотипы, как учил старшой, надо ломать. Бежали быстро, но аккуратно, вдумчиво. Тяжелый планшет на длинном ремне бил Ивана по бедрам и, что совсем мужику неудобно, порой залетал между ног. Коля приладил его товарищу бечевкой к поясному ремню. Знания приходили с опытом.

У их бега была своя, большая цель. Они не просто спасались от немцев. Они спасали свой отряд, взяв погоню на себя, готовые, если потребуется, заплатить жизнью за то, чтобы товарищи сумели дойти и выполнить поставленную задачу…

…Два часа спустя, все еще мокрые, но уже давно от пота, а не от речной воды, бойцы позволили себе привал. Место для отдыха не выбирали, просто рухнули у вершины лысого каменистого взгорья. К счастью, здесь кровососущие насекомые им почти не надоедали. Спортсмен Ваня, сделав несколько вдохов-выдохов, сразу лег на живот и, достав бинокль из футляра, принялся разглядывать окрестности. Николай долго не мог прийти в себя. Грудь не просто болела, она горела изнутри. Дыхание вырывалось рывками, пульс частил ударами молотка по вискам и затылку, холодный пот скользил по всему телу. «Ничего, ничего, – отстраненно думал Удальцов. – Надо жить, надо бежать. Бег – это жизнь, а жизнь для меня сейчас – это бег. Прав был доктор, не с моим сердцем в десант идти…»

– Не отстают, суки! – неожиданно севшим голосом сказал Иван. – Хоть ты тресни! Не отстают, и всё.

– Что, опять птицы? – глухо спросил Николай.

– Хуже. Хуже каинов этих летающих! – зло сказал Конкин и протянул товарищу бинокль. – Посмотри, вроде на две группы разделились, видишь?

Действительно, сквозь полевой бинокль можно было без большого усилия разглядеть серо-зеленые фигурки, двигавшиеся через редкое полесье. Шли они быстро и ровно, особенно не скрываясь, сохраняя дистанцию друг с другом. Шли спокойно, оглядываясь по сторонам, действительно разделившись на две группы, как бы образовав редкий, но прочный сачок.

– Грамотно идут, – Коля отнял бинокль от глаз и пристально посмотрел на товарища. – Это не просто солдатеры! У нас еще минута есть, дыши. Эти каины нам спуску не дадут. Это вам не обозников расстреливать…

– Ага, обозники, мать их! – Ваня внезапно задышал быстрее, его глаза округлились от злобы. – Волки это матерые, понял, волки! Ты там с ними пока в лагере прохлаждался, чаи гонял с салом, я посмотрел на них. Хорошо посмотрел! Волки они, Коля, не уйти нам от них! А что?! Место неплохое. Давай бой примем! Последний, ахх!..

…Схватив друга за горло и навалившись сверху, Удальцов затравленно крутанул головой и яростно зашипел:

– Волки, говоришь?! Да хоть львы с тиграми из Московского зоопарка! Бой принимать у нас команды не было! И пока нас не прижали, мы будем бежать, понял?! Ты же мастер спорта! Тебе легче! Отставить сопли…

…Болото было как болото. По краям деревья, густая поросль острой, будто отточенной осоки, посередине покрытое ряской и тиной озерцо. Густая, словно грозовая туча, стая насекомых кружила над осокой, не рассеиваясь даже от сильных порывов ветра. Смеркалось, над лесом повисла густая тишина.

Высокий широкоплечий человек в пятнистом комбинезоне без знаков различия тихо напевал себе под нос старую песенку, перекидывая увесистый автомат из одной руки в другую легко, как детскую игрушку. Слова песни лились из него сами собой, казалось, они были рождены именно здесь, в этом дремучем углу света, здесь, где всходят и заходят солнце и луна, из этого самого болота…

Еin Fischer mit der Rute wohl an dem Ufer stand und sah’s mit kaltem Blute, wie sich das Fischlein wand… [2]

– …Герр штурмгауптфюрер, – почтительно склонился к присевшему в раздумье Иоахиму крепыш в таком же пятнистом комбинезоне. – Следы затерялись. Мы еще раз прочесали все окрестности и рощу, тщательно прочесали. Дорога оцеплена батальоном обеспечения, но, похоже, им удалось уйти. Не представляю, как… они же не птицы?!

– Даже птицы оставляют следы, дорогой Вилли, – мечтательная улыбка прорезала угрюмое, задумчивое лицо Иоахима Грубера. – Если ты хорошо учился в школе, то на уроках биологии должен был усвоить, что у птиц нет сфинктеров. Так что их можно найти по непроизвольно извергающемуся помету.

– Не могу знать, герр штурмгауптфюрер! – Вилли сердито посмотрел на командира. – Наш учитель биологии оказался евреем, и, естественно, про птичьи сфинктеры мы узнать не успели. Спасибо за науку о птичьих жопах, герр…

…От сильной командирской оплеухи каска слетела с головы Вилли, он покатился по земле, зажимая ладонью ушибленное ухо. Он так и не успел увидеть, ни как штурмгауптфюрер встает, ни как замахивается. Только вспышка удара и падение…

– Дорогой Вилли, – мягко заговорил Иоахим. – Ты знаешь, я чудесно отношусь к юмору. Если солдат шутит – значит он все еще жив. Но субординацию и дисциплину мы в армии Великого Рейха поддерживаем неукоснительно. Если ты не видишь разницы между шуткой и панибратством – не шути. Встать! Разбиться по тройкам, один спит, двое смотрят. Каждые два часа – обход. Эти зайчата где-то рядом, я их носом чую! Да, и еще раз передай всем нашим – русских брать только живьем! Стрелять разрешаю только поверх голов! Бегом!..

Потомственный военный, Иоахим Грубер в душе не был злым человеком. Он даже тайком недолюбливал нацистов и их действия, но он был офицером элитных частей СС и свято верил в армейские идеалы и добродетели. А главное, Иоахим был спортсменом. Превосходный боксер, стрелок, легкоатлет, глубоко в сердце он берег и лелеял любовь к охоте. Дичь еще ни разу не уходила от него, будь то птица, олень, свирепый лесной кабан или… партизаны. Наивысшим моментом счастья для него было видеть затравленные глаза добычи, последний всплеск отчаяния и, наконец, поражение… штурмгауптфюрер с хрустом потянулся, повел могучими плечами, пошел прочь от болота к уже поставленной для него заботливыми руками бойцов одноместной палатке, обтянутой противомоскитной сеткой. Еще одно проявление реальной пользы субординации и дисциплины.

– …И все-таки они где-то здесь, – бормотал Иоахим, – совсем рядом. Прямо у нас под носом. Где же вы, русские?…

…Сдерживать дрожь уже не было никаких сил. Все тело ломило от нечеловеческого напряжения. Вода, поначалу приятно холодившая тело, теперь, казалось, высасывала из души последние силы. Насекомых Коля уже не чувствовал, опухшее от сотни укусов лицо, казалось, стало старой морщинистой картофелиной. Глаза превратились в щелочки. Хотелось вскочить, вылезти из болота и побежать. Вместо этого, поборов самих себя, Удальцов и Конкин связали заранее нарубленные палки и ветки елового лапника латинской буквой V, так, как их учили на спецкурсах. Не спеша легли посередине и, изо всех сил стараясь не шуметь, погребли прочь от берега лесного болотца, или, вернее, заболоченного лесного озерца. Ваня вспомнил еще, как он – мастер спорта – рассмеялся над предположением, что ему могут понадобиться какие-то «плавательные средства». Сейчас эти знания оказались как нельзя кстати. В наступившей лесной темноте их головы с привязанными к ним торбами с самым ценным военным скарбом – автоматными магазинами, практически не выделялись на поверхности. Ветки, помимо плавучести, давали еще и неплохую маскировку…

…От берега отползали долго, казалось – целую вечность. Скрюченные от воды конечности ожили. Полежали, передохнули. Сунулись было к дороге, да спасла нерадивость немецких обозников – расхлябанные фрицы из оцепления курили на посту. Заметив угольки сигарет, ребята поползли в лес, дальше и дальше. Ползли больше часа, стараясь забирать в самый бурелом, густо поросший ветками лесной малины, пока наконец не решили, что можно встать и идти.

– …Что делать будем, товарищ? – Ваня придержал друга за рукав. – Просто бездумно идти нам нельзя…

– Будем искать укрытие, Ваня. – Удальцов вздохнул. – Так мы с тобой далеко не уйдем. Одно радует, если на нас объявили тотальный поиск, командир с отсекающими сумел уйти…

…Конкин тогда вовремя дошел до расположения Отряда. Подполковник Ерошкин оперативно оценил обстановку и приказал сниматься с места и переводить десантников в резервную точку. Сам же, хотя и не имел на это права, взяв с собой трех разведчиков и снайпера-чукчу Михаила Оола, отправился вслед за Иваном на точку встречи…

– …Что это?! – встревоженно шепнул Николай. Он первым заметил темнеющую в самой глубине бурелома массу бревен, не сваленную природой, а сложенную в определенном порядке. По ночному лесу ребята прошли несколько километров и смертельно устали, но самое главное, они были с оружием, снаряженным сухими патронами.

– Чуешь, как будто медом пахнет? – Силуэт Ивана, практически не видимый в темноте, уже слегка выделялся в первых призрачных всполохах раннего летнего восхода. – Как любит говорить наш старшой, «нос разведчика не менее важен, чем уши»…

…Навал бревен на деле оказался сильно покосившейся хижиной. Крыша лачуги была завалена упавшими наподобие шалаша деревьями, сделавшими строение практически не видимым. Лишь узкий торец здания остался доступен, да и тот густо зарос травой и кустарником.

Приметив дверь с глубоко вырезанным на ней православным крестом, ребята замерли в нерешительности.

«Выдавить ее, что ли…» – подумал было Иван, но не успел претворить мысль в действие – дверца с легким скрипом распахнулась. Оттуда показался свечной, будто призрачный, свет…

– …Заходите, сынки, коль пришли, – старческий голос прошелестел еле слышно. – Не стойте на пороге, гостями будете…

Не дожидаясь повторного приглашения, разведчики, пригибаясь, нырнули в узкий дверной проем и застыли посередине неожиданно просторного помещения. Слабый свет едва освещал развешанные по стенам лики святых на потемневших от времени иконах. Трухлявый деревянный пол насквозь пророс травой, в углу валялась большая охапка сена. Куда интереснее оказался хозяин.

«…Человек без времени живет в монашеской келье…» – мелькнула у Николая мысль, мелькнула и угасла под пристальным, острым взглядом седого, как лунь, старика с длинными волосами и бородой до пояса. Худой, иссушенный, со ввалившимися щеками, он одновременно производил впечатление человека невероятно сильного, духовитого. Одетый во все черное, этот старик не был похож ни на кого из окружавших Удальцова в прошлой, довоенной советской действительности. А самую длинную бороду Николай видел разве что у одного профессора-астронома в лектории, куда он, еще мальчишкой, забрел послушать про иные миры и созвездия. Да и борода та была козлиной, несравнимо короче этой. А креста, большого монашеского креста, Удальцов не видел уже давно, с раннего детства…

– …Ну садитесь, что ли, дети мои? – Не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, старик взмахнул рукой в широком рукаве, поставил на середину широкую, служившую столом лавку и опустил на нее большую бутыль.

Ребята не успели устроиться на сене, как стол уже был накрыт: несколько запеченных картофелин, луковицы, подсохшая краюха ржаного хлеба…

– …Идти нам надо, дед. Спасибо конечно… – Иван опасливо посмотрел в верхний угол, туда, где сквозь прореху между бревен уже застенчиво проглядывали первые лучи солнца. – Найдут нас здесь…

– Да, сынки, аки зверей обложили вас, и охотники за вами матерые. – Старик вздохнул. – Ну да ладно. Идти вам как раз никуда не надо, пропадете. Да и не уйти далеко, усталым таким. Ты бы на товарища своего лучше посмотрел, пусть он тебе ногу свою покажет…

Конкин вопросительно взглянул на Николая. Тот молча, пристально глядя на старика, не спеша снял сапог с левой ноги, размотал портянку… Обнажилась глубокая рана на голени с запекшейся по краям кровью. Ваня молча снял рюкзак, достал бинт, а в голове его роились мысли: «Ай да дед, он что, кровь носом учуял, как комар?»

– …Да нет, Ванюша, не комарик я, не мошка, – старик смотрел исподлобья, но в уголках его глаз затаились искорки веселья. – Друг-то твой весь день мучился, а ты-то молодой, как лось сильный, похныкать-то любишь? Да ты погодь, бинт не мотай. У меня тут снадобье есть, пчелиное. Лучше любого аптечного другу твоему поможет…

Дед плошкой зачерпнул из кувшина густой жидкости цвета золота, придвинулся к Николаю и щедро залил рану. В клетушке неожиданно сильно запахло свежим медом, лугом, травами…

– …Ну а теперь и бинтуй споро, – старик улыбнулся, повернулся к Николаю. – Не боись, не прилипнет. Настоечка медовая и заразу прогонит, и рану затянет, глазом не моргнешь. Да и внутрь вам, сынки, не помешает, примите, душой отдохните.

– Найдут нас здесь, дед, нельзя нам, – устало сказал Николай, наливая в свою плошку медовухи из кувшина. – И ты пропадешь…

– Здесь вас не найдут. Говорю – значит не найдут, – уверенно сказал дед. – Так что кушайте, ребятки, на здоровье – и на боковую.

Разведчики и сами не заметили, как, опустошив кувшин с невероятно вкусной и обжигающе теплой для нутра медовухой и миски с незамысловатой, но свежей снедью, повалились на сено. Усталость клещами сжимала веки, но почему-то, может от медовухи, тревога покинула их души. Изможденный Николай уснул первым, но борющегося с усталостью Конкина мучили вопросы, на которые он не мог найти ответа.

– …Дед, а дед? – закрывая ладонью зевоту, спросил Иван. – А почему ты нам помогаешь? И почему на тебе крест? Я уж и не спрашиваю, откуда ты узнал, как меня зовут? Интересный ты человек, дед…

– Тут вопрос интересный, почему на вас крестов нету? – задумчиво хмурясь, спросил дед. – А на мне крест, потому как человек я Божий. И помогаю я вам, потому как по промыслу Его надобно. И друг-то твой спящий, почему он то в кармане хранит, что на сердце держать должен? Кого бояться вам, воинам, видевшим смерть уже? Ладно, ладно, ты спи, сынок, засыпай. Кто за Отечество живот не щадит, бесстрашным должен быть. Один только страх человеку нужен – Страх Божий…

…Снился Николаю интересный сон. Будто идет он по дороге золотой, как та медовуха солнечная. Идет радостно, хорошо. И впереди родители покойные стоят, отец и мать. Далеко стоят от Николая, машут ему призывно. И идет к ним Коля, радостно торопясь. Да только дорога-то сужаться начинает. Вот в два раза уже стала, вот уже в локоть шириной. А по бокам пропасть как будто. И чудится в этой пропасти глубокой зло, может, гадюки болотные, может, еще какая пакость. Падать нельзя. А родители все машут и зовут Колю – иди, мол, к нам! Ступает Николай осторожно, шаг за шагом, тропа все уже, вот словно полоса одна золотая. Не удержаться на ней никак! Замахал руками Николай, вот-вот свалится в темную бездну…

– …Господи, помоги мне! – отчаянно закричал он. – Помоги мне, Боже.

И тут, прямо перед ним возник большой, сияющий крест. Схватился за него Николай крепко, обхватил. И понес его крест все выше и выше, над пропастью и над тропой, прямо в объятия родителей…

…Он подскочил, как ужаленный, тяжело дыша, весь в испарине. Рядом подскочил такой же взъерошенный, с округлившимися глазами Иван. Оба уставились друг на друга и… скорчились в судорогах беззвучного смеха. Насмеявшись вдоволь, огляделись вокруг и замерли с открытыми ртами…

Никакой избушки не было. Не было комнаты-кельи, увешанной образами, не было двери, крыши, старика. Была только охапка старого сухого сена под огромным бревенчатым завалом. Да еле уловимый запах меда…

– …Да ведь вечер опять! – с удивлением заметил Ваня, когда ребята, отмахав в темпе несколько километров от места ночевки, остановились у ручья, чтобы передохнуть и умыться, наконец. – Это же мы весь день проспали! И как нас фрицы не нашли?!

– Старик же сказал – не найдут! – убежденно сказал Николай, разматывая бинт на ноге. – О, смотри! У меня нога зажила совсем. Помогла дедова медовуха!

– Да не было никакого деда! Привиделось нам от усталости! – убежденно заговорил Конкин. – Это ж бред… хотя, говорят, двоим одно и то же привидеться не может… значит, не привиделось?

И уставился на товарища с надеждой, ожидая немедленных объяснений, которые вернули бы пережитое ими мистическое приключение на рельсы реальности и скучной прозы жизни. Но Николай задумчиво уставился куда-то в сторону, теребя нагрудный кармашек, затем решительно расстегнул его и достал оттуда то, что Конкин меньше всего ожидал увидеть – оловянный нательный крестик. Порывшись в кармане комбинезона, извлек моток суровых ниток. Не церемонясь, отмотал кусок нужной длины, отгрыз зубами и, вдев нитку в дырочку на кресте, повесил себе на шею. Встал. Перекрестился…

– Ну ты дал! – почти восхищенно выдохнул Иван. – Вот этого я от тебя точно не ожидал! Комсомолец! Активист! Десантник из Отряда Сталина – и вдруг крестик! Ты случаем не забыл, что религия – опиум?

Николай не ответил, он сосредоточенно наполнял фляги водой из ручейка. Сквозь склонившиеся над ручейком ветки пробивались лучи заходящего солнца. Все было почти как в предыдущий вечер – безоблачное небо, тишина. Только теперь товарищи отдохнули, лежали не в вонючем болоте, а на мягкой лесной травке, рядом, в ручейке весело журчала вода.

– …Знаешь, я думаю, это был святой, – нарушил наконец молчание Николай. – Одно к одному: иконы, крест, свечка. Я от стариков в деревне рассказы всякие слышал.

– Из какой деревни, Коля?! – воскликнул Иван. – Мы ж москвичи. Чего еще я о тебе не знаю?

– Ладно! – Слова, казалось, давались Удальцову с трудом. – Никакой я не коренной москвич! Я с Поволжья. Продразверстка, знаешь, что такое? Не слышал никогда, а москвич?! Отец мой священником был. Увели его, понимаешь?! Нет?! А нас с мамкой зажиточными посчитали! Все подчистую вымели. Комиссары! Голод потом был лютый, братья, сестры мои вымерли все, мать. Понял я, что на месте сидеть, и мне погибель будет. Ушел я. Шел, шел… В больнице очнулся. Докторше я глянулся, забрала она меня с собой в Москву. И знаешь, что я запомнил, Ваня?! Как мы с голоду пухли, а комиссары жировали. Ходили, через трупы переступали и жрали, жрали! Хлеб наш жрали! Иди теперь, особисту расскажи, как враг притаился у него под самым носом! Иди!
– Да-а… – задумчиво протянул Иван. – Старичок-то и правда был! Все сходится. Да не шуми ты! Немцы кругом. И не пойду я ни к какому особисту – человек ты хороший, даром что верующий. Знаешь, одного понять не могу, как нас не нашли немцы?!..
…Иоахим Грубер стер пот со лба, отмахнулся от назойливой мошкары и с ненавистью уставился на овчарок, которые своим лаем переполошили, казалось, всю округу. Рядом с ними в растерянности топтался гауптман-егерь Рудольф Остин. А растеряться и правда было от чего. Взявшие было след собаки провели погоню на несколько километров по лесу, а затем принялись кружить на месте, скулить. Никакого водоема, где русские могли бы пытаться сбить след, рядом не было. Нюх у собак отбит не был, значит, русские не воспользовались смесью табака с перцем. Просто след исчез. И его не могли найти ни собаки, ни опытнейшие следопыты Иоахима, которые в чем-то могли бы дать фору и поисковым псам.

– …Ну что, герр гауптман, – с деланым хладнокровием штурмгауптфюрер Грубер подошел к Остину. – Выходит, что ваши хваленые собачки с треском провалились? Попрошу мои пятьдесят рейхсмарок. Да не переживай ты так, Руди! Мои люди тоже не справились! Мы оба в дерьме, а вдвоем и оправдываться легче. Ты-то всего лишь егерь, а я… Эх! В общем, не думай о плохом, это моя вина. Да уйми ты этих чертовых псов!

– У них что, выросли крылья? – Руди действительно был растерян. – Или за ними прилетели ангелы?

– Ну, в таком случае надеюсь, что их отправили прямиком на небо! – Иоахим даже в такой ситуации не потерял чувство юмора. – Потому что именно это, после допроса естественно, мне и предписывалось с ними сделать. И все же, прошу тебя, прочеши еще разок окрестности. Люди не умеют летать и бесследно не исчезают!

…Дичь повела себя нестандартно. Лежку в болотных зарослях осоки и сцепленные ветки, на которых русские переправились на другой берег, заметили только наутро. Несмотря на это, Грубер был убежден в успехе, ведь русские были измождены долгой погоней, а один из них, судя по следам крови, был еще и ранен. След пропал через несколько километров. Опытный следопыт, Вилли так и не смог объяснить, где он оборвался. Стали ходить по расширяющейся спирали, ничего! Наконец, в отчаянии, вызвали егерей с овчарками из оцепления. И снова ничего.

«…Значит, что-то упущено…» – отрешенно думал Иоахим. Начальственного гнева он не боялся, ему было обидно, что он не дожал погоню в первый вечер, ведь чувствовал, что русские рядом. А они были прямо у него под носом! Лежали в осоке и, наверняка, слышали каждое его слово, видели его…

– …Какие будут приказания, герр штурмгауптфюрер? – Неслышно подошедший Вилли почтительно замер навытяжку перед своим командиром.

– Да пожалуй что… – Иоахим еще раз окинул взглядом окрестности, скользнул глазами по бурелому, который его ребята обшарили вдоль и поперек, вздохнул. – Сворачиваемся. На дорогу, к грузовикам. Оставить пять троек наших следопытов, для прочесывания, остальным на базу, полсуток отдыха. К месту постоянной дислокации отправимся с егерями. И вот что, Вилли, передай, что теперь курить можно…
Немецкие егеря и эсэсовцы, пользуясь редким моментом для отдыха, обступили кучкой тентованные грузовики, закурили. Где-то в обступающей темноте послышался соленый солдатский смешок, чья-то непристойная шуточка. Кто-то звякнул крышкой термоса, но тут послышалась отрывистая команда, сигареты полетели на землю. Надрывающихся лаем овчарок подняли в грузовик егеря, вслед за ними забрались остальные. Небольшая колонна сформировалась, и никто, ни один самый внимательный глаз не заметил небольшой неясной тени, которая бесшумно выползла из лесной тьмы и ловко закатилась под второй грузовик…

Охота пуще неволи

Если бы какого-нибудь пытливого путешественника занесло сюда, в эту глухую северную чащобу, и любопытство заставило бы его забраться на вершину скалистого холма, торчавшего посреди бурелома, он не смог бы и предположить, что в этом краю живет кто-то, кроме зверей и птиц. Во всяком случае командир Отряда очень рассчитывал на это, полагаясь на свой немаленький опыт лесной войны и профессиональные навыки подчиненных.

Маскировка базы была проведена «на отлично». Из временных шалашей бойцы Отряда давно переехали в глубокие и относительно комфортабельные землянки, построенные с расчетом на долгое пребывание. Землянки «съели» много сил и времени у бойцов, но командир, как человек предусмотрительный и основательный, спуску своим не давал. Над благоустройством жилья работали все, кроме особиста и радистки с поваром. Сам подполковник, раздевшись по пояс и прихватив острую саперную лопатку, копал без устали помещения для бойцов и подземные проходы между ними. Вырытую землю тщательно собирали в мешки и уносили подальше, к реке. Там ее высыпали в воду, чтобы следы раскопок не стали причиной обнаружения Отряда. Входы в подземелье замаскировали тщательно и с выдумкой, положив на деревянные люки вырезанный дерн. Как пошутил Садуллоев, «если не хочешь, чтобы временное жилье стало постоянной могилой, копай лучше!».

Пища для бойцов готовилась в специально отведенной для этого землянке на отшибе лагеря, а хитрый извилистый дымоотвод был построен с учетом местной розы ветров, так, чтобы даже слабый запах дыма и пищи уносило за холм, через речку. Постоянно сменявшиеся караулы и дозоры не просто поддерживали безопасность, они не давали бойцам закиснуть в своих землянках в ожидании настоящего дела…

Вздохнув, подполковник Ерошкин тщательно затушил окурок и аккуратно убрал его в коробочку, где хранились его собратья, ожидающие своей бесславной кончины в костре. Подполковник не был скупердяем, хранившим каждую пылинку табака на черный день – к чистоплотности в лесу его приучила специфика разведывательной работы. Обрывок ткани, кусочек бумаги, оставшийся после недогоревшей самокрутки, даже спичка были не просто мусором – они были важными уликами, следами, по которым опытный следопыт легко прочел бы, что за дичь он выслеживает. А дичью подполковник быть не собирался.

– …Ну что, молчит? – с дежурной полуулыбкой спросил Ерошкин повара Садуллоева, спустившись к тому в кухню-землянку.

– Еще бы, командир, – невольно ощерив золотые зубы в ответной улыбке, ответил повар. – Молчит. Это ж рыба!

Не улыбнуться командиру в ответ он не мог физически. Было в командире что-то такое, что делало его личность очень привлекательной для окружающих. В самой тяжелой ситуации, в самый хмурый момент, когда людей сжимал страх или трепало беспокойство, стоило появиться подполковнику государственной безопасности Сергею Ерошкину и отпустить легкую, дежурную шуточку, как хмарь и грусть улетучивалась из душ людей. Словно солнце приласкало…

– Да я не про лещей, Наиль, – командир присел на грубо сколоченную лавочку в углу землянки, замолк на минуту, глядя на умелые руки отрядного повара, часто ставившего в недоумение бойцов своими кулинарными изысками из обыденных припасов, а в данный момент ловко свежевавшего и чистившего наловленную рыбу, затем огляделся. – Куда вы нашего «языка»-то подевали?

– А над ним Пашка с Мишкой работают. – Наиль, повернув голову, указал в сторону темного лаза, уводившего в глубь землянки, в качественно вырытую и оборудованную кладовую.

Командир, цокнув языком для приличия и сглотнув слюну, невольно набежавшую при запахе жареной рыбы, пойманной разведчиками этим утром, нырнул в лаз, где была устроена своеобразная гауптвахта, рядом с кладовой, в связи с большой глубиной и звукоизолированностью последней. Работать с пленными необходимо было долго и вдумчиво, частенько используя нецивилизованные методы. Ну да, с волками жить…

Глазам подполковника при свете двух сальных коптилок, сделанных из гильз станкового пулемета, предстало обыденное для военного человека зрелище: голый, крепко связанный стропами человек с деревянной колотушкой во рту. В глазах человека плещется страх, но он не сломлен, силится вертеть головой, пряча глаза от острого кончика кинжала.

Разведчик Павел Гогачев, резко повернувшись к вошедшему командиру, молча подвинул тому деревянную колоду, служившую в подвале табуреткой, и снова уставился на пленника. Его товарищ, Миша Фомчук, в упоении продолжал водить ножом перед лицом немца, затем, неожиданно, сделал надрез у века, прямо около самого глазного яблока. Обильно потекла кровь. Мешая русские и немецкие слова, обильно пересыпая речь нецензурной бранью, Фомчук резко пнул связанного в пах. Тот скорчился на земляном полу, и Ерошкин неожиданно увидел его глаза – удивительно спокойные, злые…

– …Вещи его посмотрели? – спросил подполковник бойцов.

– Обижаешь, командир! – Гогачев присел на корточки перед сидящим Ерошкиным, ему – крепко сложенному высокому тридцатилетнему мужику в узкой норе было слегка неуютно. – Каждый шов прощупали, ты ж нас знаешь.

– И…?

– Да ничего! – Гогачев досадливо сплюнул в угол, специально стараясь попасть на пленника. – Немецкая зажигалка, немецкие же сигареты. Складной нож, патроны россыпью под пистолет-пулемет, сигнальная шашка, граната…

– Белье проверили? – перебил подполковник, желая уточнить, нет ли на нательных подштанниках и майке специфического штампа.

– Да чистое! – недовольно проговорил Павел. – Ну, не в смысле гигиены конечно, прости, командир. Отметок, штамповки не имеется…

– Ну, и долго вы с ним возитесь? – Командир покосился на пленника, который, несмотря на неудобно связанные сзади руки и ноги, сумел кое-как примоститься на бок и изобразить подобие достоинства на лице. – Да он просто смеется над вами… тоже мне, допросчики. Ну-ка подвиньтесь, горе-инквизиторы. Его надо сломать, и сломать резко! А то вы мне тут неделю возиться будете! Вы разведчики или погулять по лесополосе вышли?!

Бойцы поспешно подвинулись, освобождая место для командира, услужливо повернули фонари-коптилки и с интересом уставились на подполковника. Тот снял со спины худую торбу, достал оттуда крепко завязанный горловиной, водонепроницаемый мешок из прорезиненной ткани…

– Фомчук, будешь переводить, и ты, Гогачев, останься, смотрите и учитесь, салаги! – Командир потянулся пальцами к связанному, досадливо крякнул, когда тот попытался увернуться от его рук, левой схватил пленника за ухо, правой ухватился за туго вбитый между зубов деревянный кляп. Тот замычал. – Да что ж вы, ироды, сделали? Ни туда ни сюда. Ну во-от, переводи, Фомчук, – подполковник заговорил, неспешно подбирая слова, глядя, как пленник непривычно шевелит челюстью, онемевшей от долгого пребывания во рту затычки. – Я офицер Красной Армии. Знаю, кто ты такой. Требую от тебя полного повиновения, ответов на все мои вопросы. В случае сотрудничества гарантирую тебе жизнь, в противном случае – долгую мучительную смерть… Перевел? Ну, добавь еще, что никаких конвенций о правах военнопленных Советский Союз с Германией не подписывал, и мы знаем, как немцы обращаются с нашими…

Ерошкин внимательно следил за лицом связанного немца и одновременно с переводом Миши Фомчука развязывал туго перетянутую горловину мешка. Развязал и сунул в мешок руку. А когда Фомчук закончил переводить, вытащил из мешка кулак и… вытряхнул на голый беззащитный низ живота пленного ядреных лесных муравьев. Затем резко вытащил из ножен свой морской кортик, который берег еще с молодости, и пару раз полоснул по животу. До крови. Немец резко дернулся, но Ерошкин неожиданно быстро подскочил к нему и наступил ногой на грудь, удерживая в углу, нагнулся и ударил кулаком в лицо…

– …Переводи дальше, – невысокого роста, подполковник запросто выпрямился под низким сводом землянки. Спокойно достал блестящий, как зеркало, полированный портсигар, вытянул оттуда папиросу. Не спеша сжал мундштук зубами и пальцами, закрутив гармошку, и прикурил трофейной немецкой зажигалкой, затянулся, спокойно глядя на корчащегося немца. – Скажи, что я ему сейчас весь мешок на одно место высыплю, а если не поможет, вставлю туда железную трубу, засуну живую крысу и нагрею с одного конца… Времени у нас много…

…Комсомолец, студент иняза, добровольцем ушедший на войну из дипломатической академии, 20-летний Фомчук возбужденно сыпал на немецком вопросами, немец, утирая рукой кровь из разбитого носа, вяло и подавленно отвечал. Муравьев с него стряхнули, развязали и дали надеть штаны. Так Ерошкин возвращал ему надежду на жизнь, чтобы пленный не рыпался. Между тем подполковник рассуждал холодно и беспристрастно. За простым унтер-офицером СС Центр самолет присылать не станет. А держать пленного на базе долго, муторно и накладно. Вывод один.

– …Подготовьте шифровку в Центр, – сухо произнес подполковник. – Радистку мне сюда! Хотя нет, не надо. Я сам к ней схожу…

Гогачев с готовностью кивнул. Он с восторгом смотрел на своего командира, как обычно, сумевшего найти выход из сложной ситуации и моментально сломившего сопротивление фанатичного пленника.

– …Что с ним делать будем, командир? – преданно глядя на Ерошкина, спросил Гогачев.

– Выпотрошить и в расход, что-что… – слегка раздраженно ответил подполковник. – Чай, не маленький, а вопросы задаешь как будто октябренок. Миша пусть с ним поработает еще, и ко мне с докладом. Да, а тело… ну, не мне тебя учить…

«Не мы это начали», – отстраненно подумал Ерошкин, тем более что немец так и не дал им главного – местонахождения Объекта, того самого, ради чего и была проделана такая большая и серьезная работа. Для организации партизанского движения ввиду своей малонаселенности эта территория подходила плохо. «Да-а, спецотряд СС “Оборотни”, волки те еще… моим мальчишкам просто повезло, что вырвались, немцы проявили нешуточную беспечность». А еще Ерошкин подумал о том, что станется с несколькими десятками других мальчишек, если тех двоих найдут и выпотрошат…

…Что-то удерживало Николая на месте, и он не спешил вставать с лежки в овражке, хорошо опутанном густым лесным кустарником, где они перекусили тщательно сберегаемым сухим пайком. Конкин нетерпеливо ткнул его кулаком в плечо, двигай, мол, но Коля не спешил. Повернулся к товарищу, сделал страшное лицо, прижал палец к губам. Оба прижались к земле и прислушались. Лесную полуживую тишину внезапно прорезал странный звук, как будто из колеса под давлением резко спускали воздух, затем чей-то крик и… приглушенный выстрел.

– …Бежим туда! – яростно зашептал Конкин, дергая товарища за рукав. – Давай быстрее! Вдруг там наши воюют!

– Какие наши, Вань?! – спросил Николай и дернулся от неожиданности, Конкин резко приподнялся, накинул на себя вещмешок, схватил автомат и бросился в лес, на звук выстрела.

Выдохнув сквозь сжатые зубы и подавив нахлынувшую на товарища ярость, Удальцов схватил свои нехитрые пожитки и бросился следом…

…Одного из немцев Николай видел раньше в лагере, среди ряженых партизан. При схожих обстоятельствах. Немцы в пятнистых комбинезонах спецвойск СС расслабленно стояли с ножами в руках, с одного стекала кровь, а у их ног ничком лежали двое, Николай за долю секунды отметил про себя: «Трое, стоят спокойно, расслабленно. Здоровые, твари». Додумать он не успел, рысью крадущийся справа и спереди от него Иван неожиданно присел, положил на землю автомат, вытащил из-за голенища нож и, прямо через кусты, в великолепном прыжке упал на спину немца с окровавленным ножом, перекатился, поднялся, стряхнув со своего лезвия кровь, ощерившись, встал против немцев…

…Прыгнув сзади на безоружного, Николай попытался взять его шею в локтевой захват, но немчура оказался неожиданно сильным и попытался перекинуть его через себя. Руки Удальцов не разжимал, чувствуя, что, если разожмет – проиграет схватку. Упал на спину, все еще удерживая шею, но уже начиная ощущать противную слабость в руках, как будто враг высасывал из него силы. Внезапно немец широко раскинул ноги, двинул Колю локтем в живот, рывком развернулся и… вырвался из захвата. Коля попытался взбрыкнуть слабеющими ногами, и тут раздался шаркающий, непередаваемый звук, какой издает хорошо заточенный стальной клинок, соприкасаясь с силой с живыми еще, человеческими ребрами. Обессиленный, Коля проследил за серыми глазами молодого еще немца с короткими соломенными волосами, еще секунду назад торжествовавшего победу. С хрипом из его губ вырвался последний выдох, тело безжизненно рухнуло.

– … Наповал! – радостно, вполголоса, но будто из груди рыкнул Иван, торжествующе вздернув свой кинжал к небу, так, что с него во все стороны брызнули капли свежей рубиновой крови. – Ты чего, Колян?! Ты ранен?

– Сильным немец оказался, – выдохнул Удальцов и, пошатываясь, встал. – А что, своего ты тоже? Как ты быстро управился! Ну даешь, спортсмен!

…От неожиданного резкого треска веток товарищи замерли на месте. Николай так и застыл с растопыренными пальцами, собираясь ухватить брошенный автомат. Из-за кустов на них смотрели три глаза, три пышущие злобой глаза. Вот они поднялись, плавно, как атакующая кобра. Вначале показалось пятнистое кепи, затем лицо, раскрашенное в неимоверную гамму цветов, похожее то ли на ящера, то ли на гадюку. Третий глаз оказался дулом автомата, который немец держал высоко, почти у самого лица.

– …Рю-юки вверьхь! – шипяще, по-змеиному выдохнул немец. Еле видным движением он взмахнул дулом автомата вверх. Товарищи медленно подняли руки. За долю секунды Николай увидел множество деталей: капли пота на напряженной шее Вани, свои неохотно, медленно поднимающиеся руки, сверкающий, как молния, нож, несущийся к шее фрица!..

– А-арх! – Немец невероятно быстрым движением начал вращать всем корпусом, в попытке извернуться, одновременно нажав на спусковой крючок, но нож уже плотно вонзился ему в шею. По самую рукоять. Все это Николай сфотографировал взглядом за долю секунды, потом было уже не до того. Плечо обожгло касанием пули, кувырок, приятная тяжесть автомата в руках… перекат в противоположную сторону… все действия происходят сами по себе, без участия разума или сознания…

…Они с Иваном практически одновременно оказались сидящими на корточках, с автоматами в руках, целясь в разные стороны… и одновременно, хотя и не сразу увидели до боли знакомое лицо с раскосыми глазами и непременной улыбкой…

– …Так, молокососы, – отрядный снайпер, сержант Миша Оол, одним прыжком оказался рядом. – Пошумели, наследили?! Быстро трупы обыскать! В темпе, в темпе! На вас идет охота, раздолбаи!..

…Они быстро переворачивали свежие трупы, рылись в пропитанной кровью одежде. Коля с удивлением почувствовал, что ему совсем не противно, и тут же согнулся в рвотной судороге. Оол резко хлопнул его по спине ладонью.

– …Так, на нежности времени нет, за вами такие волки идут! – Миша прищурился. – Оба двое, сюда! Значит, так, если я не дойду, передадите командиру – объект в точке три! Запомнили?! Повторить!

– Объект в точке три! – послушно хором повторили оба. Удальцов не выдержал. – Оол, ты как здесь?!..

– …Времени нет рассусоливать! – сердито оборвал тот. – Этих двух посмотрели?

Воины повернулись к лежащим ничком убитым, которых совсем недавно, всего минут десять назад лишили жизни фашисты. Перевернули. Молча, не сговариваясь, сняли головные уборы. Встали и выпрямились в секундном молчании. Перед ними на земле лежали старик с седой бородой до груди и юнец лет четырнадцати в крестьянской одежде. Мальчишка в пальцах, в последнем усилии своей жизни, зажал старый охотничий нож с потемневшим лезвием, его зубы были ощерены, как будто он улыбался, старик смотрел скорбно.

Не сговариваясь, закрыли им глаза, накрыли лица и положили под кустик. Оол выпрямился.

– …Ну что, братки, а теперь на базу! – Миша не договорил. Неожиданно его плечо дернулось, только затем раздался отрывистый хлопок выстрела, потом еще и еще, но все трое уже были на земле.

– А-ах! – выдохнул Миша. – Ну что, просрали время! Зажимают нас. Вы всё поняли?! Бегом отсюда, я прикрою. Да выползайте же, дурни! Ну?!

– Миша, а как же ты? – Иван смотрел умоляюще. – Вместе уйдем?

– Пошли отсюда, я прикрою! – Сержант с ненавистью посмотрел на ребят. – Быстро, ну!

Миша положил на раненое плечо ладонь левой руки, рывком дотянулся до своей старенькой винтовки с прилаженной оптикой и колбасой покатился в сторону. Переглянувшись, ребята схватили свои пожитки и нырнули через ветки кустов, раздирая лица, руки в кровь. Откатились метров на двадцать, замерли. Где-то слева послышался протяжный свист. Задыхаясь и обливаясь потом, ребята поползли на четвереньках в противоположную от свиста сторону. Ползли, пока наконец не почувствовали, что могут встать. Отбежали, прижались спиной к широкой березе, замерли, бесшумно переводя дыхание. Внезапно сзади послышался сухой хлопок выстрела. Еще один. Бешеная автоматная очередь…

– … Пошли обратно! – Конкин решительно повернулся в сторону стрельбы, но Николай крепко взял его за руку.

– Куда пошли?! – Ощерившись, он посмотрел на перекошенное яростью лицо товарища и яростно зашептал: – Нам приказали валить отсюда со всех ног! Ты уже выступил! На хрен валим отсюда!

– Там Мишка погибает! – Ваня дернул рукой. – Из-за нас погибает!

– Вот именно, из-за нас! – Удальцов решительно потянул Конкина за рукав брезентовой куртки. – Информацию он нам передал, и мы теперь обязаны донести ее командиру, понял?! Валим! Как здесь оказался наш чукча, расскажешь после! Нам бы отсюда выбраться!

…Плечо нестерпимо болело. Похоже, что тупой пистолетный немецкий патрон пробил лопатку. Оол сжал зубы и выдохнул, чтобы подавить жгучую, туманящую глаза боль, и перекатился еще раз. Одного он, похоже, снял, хотя стопроцентно уверен не был.

«Эти пятнистые черти в лесу ведут себя как дома, – отстраненно подумал Миша. – Удивительно, как наши молокососы сумели ножами уделать этих призраков. Ну ничего, живым я им не дамся…»

Приподняв маскировочный балахон, снайпер дотянулся до вместительного кармана на животе, достал оттуда моток бечевки и, изловчившись в несколько оборотов, туго намотал ее под мышкой, под раненым плечом, сделав другой виток с противоположной стороны шеи. Кровотечение моментально прекратилось. Опытный охотник, Михаил знал, как продлевать жизнь в случае необходимости. Из этого же кармана-кенгуру Оол вытянул бумажный кулек, развернул. Высыпал на окровавленную ладонь несколько сморщенных, как корешки, грибов и, не раздумывая, закинул в рот, яростно разжевал. Накрылся маскировочным балахоном и пополз вперед…

– … Собаки снова потеряли след! – Офицер немецких егерей в растерянности смотрел на штурмгауптфюрера спецвойск СС Иоахима Грубера. – Они что, заколдованные, лешаки?!

– Нет, просто им везет, и они хорошо тренированы, друг мой, – протянул Иоахим, сидя на корточках около положенных на обочине дороги трупов. Особое внимание офицера привлекло ножевое ранение на шее подчиненного. – Обратите внимание на характер надреза, герр штурмгауптфюрер. – Егерь склонился рядом…

– Ну, дыра как дыра, – офицер с сомнением покачал головой, – удивительно только, что лезвие узкое…

– Не просто узкое, а еще и короткое! – Грубер резко выдохнул и встал на ноги. – Ставлю бутылку французского коньяку, что сонную артерию моему следопыту Гансу перебил одним ударом очень хороший профессионал…

…Офицеры повернулись в сторону леса. Оттуда легко, словно молодой олень, выскочил эсэсовец в пятнистом комбинезоне и с тщательно закамуфлированным коричнево-зеленой краской лицом. Подбежав ближе, он остановился, почтительно отдал честь и, переведя дыхание, доложил:

– …Герр штурмгауптфюрер, дичь загнана к болоту! Он отчаянно сопротивляется, тяжело ранил двоих наших, но мы его зажали!
– Молодцы! – отрывисто произнес Грубер. – Вилли, собирай всех! Я не хочу повторения вчерашней ошибки, окружить болото целиком! И еще, постарайтесь взять этого призрака живьем, нам нужна информация… впрочем, на эту охоту я пойду сам!
…Солнце почти не пробивалось сквозь плотные ветки деревьев. Чуть опустив бинокль, Иоахим посмотрел на кромку болота, прищурился, затем вновь широко раскрыл глаза. Болезненное дыхание и слабые стоны сидящего рядом Вилли мешали, не давали сосредоточиться…

– …Да заткнешься ты когда-нибудь?! – раздраженно прошипел штурмгауптфюрер, повернувшись к подчиненному. – Подумаешь, дырка в ухе!

…Вилли жалобно посмотрел на командира и послушно умолк, прижимая окровавленный тампон к пробитому пулей уху.

– …Хитрый зверь, зверь лесной… – Грубер вновь приник к биноклю, его могучие плечи напряглись. – Сейчас мы сладим и с тобой!.. Вот он! Вот он, черт бы его побрал, Вилли! Твое ухо не останется неотмщенным!..

…Грубер поднял над головой левую руку с растопыренными пальцами, повел кругом, вокруг раздался еле слышный шорох и тут же со стороны болота прозвучал еще один выстрел. Ага! Дичь в отчаянии!

Кольцо сжималось вокруг все плотней. Михаил зажмурился. Стоялая болотная влага приятно холодила раненое плечо. Миша подумал, что вот-вот, буквально через несколько мгновений такие понятия, как «приятно» или «боль», станут лишними, ненужными для его лишенного телесной оболочки духа. Да и важно ли все это? Миша согнал с лица улыбку, вспомнив своих дуралеев-товарищей, привычно называвших его чукчей. Бороться с ними не было никакой возможности, доказывать, что он зырянин из старинного шаманского рода и не имеет никакого отношения ни к чукчам, ни к Чукотке. Эти простые московские ребята вряд ли знали, кто такие шаманы, и не видели разницы между представителями народов Севера…

…Еще Миша вспомнил учебу в сельскохозяйственном институте в Москве, куда он приехал по разнарядке, совсем неграмотным, вспомнил белобрысую веснушчатую русскую девочку Катю, которая учила его читать и писать по вечерам, после лекций. Вспомнил свой первый выстрел из винтовки, тяжелую руку отца, ласково сдвинувшую шапку ему на глаза… вздохнул и разжал пальцы на цевье бесполезной уже винтовки, которая, булькнув, тут же пошла на дно. Боль под действием шаманских грибов отступила, кочка, на которой он лежал грудью, размякала все больше и больше. Где-то совсем рядом, но как будто в другом мире послышался отзвук чужих шагов. Вздохнув и улыбнувшись, сержант-снайпер, ворошиловский стрелок родом с земли, которая держит небо, Михаил Оол сунул руку за пазуху…

– …Одни ошметки, герр штурмгауптфюрер! – почтительно проговорил стоящий поодаль верный Вилли. Под действием особой бодрящей таблетки из специальной эсэсовской никелированной аптечки боль в пробитом ухе совсем ушла, окровавленное лицо расплывалось в неестественной ухмылке. Он пнул ногой разложенные на плащ-палатке останки. – Вот его ноги, а торс, кхм… вот то, что от него осталось. Личных вещей пока не обнаружили…

– Хорошо, что вы догадались дернуть его жердью! – Иоахим был хмур. Итог операции был неутешителен: четверо погибших подчиненных, еще четверо раненых, если считать придурка Вилли. Его лучший следопыт, охотник родом из баварских лесов, Генрих Шварцман потерял глаз от посмертного взрыва этого русского маньяка. Что докладывать начальству?! Двух русских – старика и мальчика, убитых тройкой, также покойного ныне фельдфебеля Путци стыдно было даже показывать штандартенфюреру, они едва ли годились на трофеи.

– Герр штурмгауптфюрер!.. – выдохнул подбежавший егерь прямо в лицо Грубера. – Герр гауптман немецких егерей приказал доложить вам, что собаки уверенно держат след!
…И замер, увидев неожиданно проскочившую сквозь звериный оскал яростную улыбку радости на лице офицера спецподразделения СС.

Сухая гроза

…Нацистский ученый Генрих фон Айзенбах творил. Кисть парила над холстом, причудливо смешанные в палитре краски превращались в затейливые узоры. Весело щебечущие вокруг птицы, летний ветерок, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тучи, все это настраивало старого фашиста на поэтический лад. Даже полуголодные, изможденные славянские рабы, одетые в рванье не отвлекали взор великого человека. Стоявшие неподалеку дюжие эсэсовцы-автоматчики с почтением следили за творчеством «знакомого самого Фюрера». При появлении штандартенфюрера Штуце они резко взмахнули руками в приветствии и попытались было проорать дежурную фразу, но штандартенфюрер помахал пальцем у рта, призывая дисциплинированных солдат к молчанию. Впрочем, фон Айзенбах, обернувшись, сам заметил приближающегося к нему штандартенфюрера и приветливо, как старому знакомцу, махнул тому рукой.

– …Поистине славный денек, не правда ли, Руди? – с простительной фамильярностью обратился ученый к эсэсовцу. – В этом диком краю климат редко бывает столь благосклонным к путникам вроде нас с вами, вот я и решил уделить толику своего драгоценного времени прекрасному. Как вам эта березка?

Штандартенфюрер кивнул и, прищурившись, посмотрел на стоявшую неподалеку раскидистую молодую березку. Действительно, прелестное деревце поражало своей простой, классической красотой, одиноко раскинув ветви посреди вырубленного уже пространства…

– …Пока что запретил рабам пилить ее, – увлеченно продолжил фон Айзенбах. – Знаете, Руди, я решил, что память об этой березке должна войти в историю. После того как наша операция успешно завершится, я подарю свою картину фюреру. Давным-давно, еще до пивного путча, фюрер изволил почтить своим благосклонным взором некоторые из моих работ и нашел их прелестными. Знаете, он так и сказал: «Генрих, они прелестны!» – и одарил меня своей неповторимой улыбкой. Это был один из самых счастливых моментов моей жизни…

Штандартенфюрер вгляделся в картину. Действительно, березка была как живая, несмотря на незаконченность картины; казалось, еще мгновение, и она взмахнет ветвями прямо на холсте. Сюрреализма картине «Die Trauerbirke» (плакучая березка. – Прим. автора ) добавляли изображенные советские военнопленные. Скованные цепью, они пилили березу все вместе, длинной, ржавой пилой…

– …Действительно, впечатляет, герр фон Айзенбах, – с улыбкой произнес штандартенфюрер. – Однако же объясните, почему славяне плачут, хм… хотя этот подтекст мне ясен… но для чего вы оставили столько пустого места справа от березки?

– Здесь будет стоять наш великий фюрер, – самодовольно пояснил ученый. – Кстати, Руди, вы можете звать меня запросто – Генрих. К чему эти условности между двумя коллегами. Не прикажете ли подать пива?

– Охотно… Генрих! – Штуце взмахом руки подозвал дежурившего неподалеку фельдфебеля, тот подбежал рысцой; почтительно склонив голову на бок, выслушал указания штандартенфюрера и, также рысцой, умчался к урчащей генератором объемной палатке.

…Не прошло и двух минут, как штандартенфюрер Штуце сидел на удобном раскладном стуле за накрытым белоснежной скатертью столиком, сервированным кружками с ледяным пивом и тарелками с нарезанными колбасами разных видов. Взяв кружку, он с удовольствием пригубил светлое пиво, облизал пену с верхней губы, потянулся за колбасой…

– …Руди, ваш фельдфебель просто молодчина, – фон Айзенбах наконец отвернулся от картины, встал, с удовольствием потянулся и с улыбкой махнул стоявшему рядом унтер-офицеру. Тот подскочил, осторожно, словно хрустальную вазу, взял на вытянутые руки сырой еще холст и понес его в палатку. Следом за ним рядовой-эсэсовец нес остальные художественные принадлежности. Третий эсэсовец почтительно подвинул плетеное кресло ученого к столу. Фон Айзенбах сел, сделал несколько жадных глотков и на некоторое время замолчал, порадовав Штуце неожиданно свалившейся тишиной, которая после долгих монологов ученого казалась манной небесной.

…Объект поражал своими размерами. В силу служебных обязанностей штандартенфюрер войск специального назначения СС Рудольф Штуце не раз присутствовал на стройках специальных объектов. Все те особые зоны, как правило, заводы военного назначения, старались размещать под землей – и для конспирации, и в целях безопасности. Этот же объект, или «зону», как окрестил ее сам штандартенфюрер, по каким-то техническим причинам под землю прятать было нельзя. Как с ехидной улыбочкой пояснил ему фон Айзенбах, «весьма скоро герр штандартенфюрер и сам поймет, в чем причина такой открытости».

…До заката оставалось еще добрых часа полтора, но пленных рабов уже сгоняли в загон, обильно оплетенный колючей проволокой. Еще на инструктаже Штуце объявил охране, что за каждый побег он лично будет расстреливать по одному караульному, и охранники были весьма бдительны. К удивлению рабов, кормили их весьма сносно. Объяснялось это вовсе не гуманизмом эсэсовцев, а практичностью. Привозить в этот столь труднодоступный северный район новую партию рабочей силы было весьма затратно и проблематично. Кроме того, сразу возникали проблемы с сохранением секретности. Поэтому было решено беречь этих рабов. Кроме того, фон Айзенбах заявил штандартенфюреру со странной улыбкой, что некоторые рабы понадобятся ему «для развития научного потенциала Третьего рейха»…

…Когда бледного от ужаса и покрытого каплями холодного пота военнопленного привязали к вбитому в землю столбу, вершина которого была увенчана длинным металлическим штырем, все, даже караульные эсэсовцы, приблизились, с интересом глядя на происходящее. Грубо отесанный столб был врыт между тремя металлическими ажурными конструкциями, отдаленно напоминающими мачты высоковольтных проводов. Значительная площадь вокруг была огорожена натянутой на колышки веревкой.

Профессор фон Айзенбах скрылся в бетонном бункере, законченном неделю назад, но уже напичканном разнообразной аппаратурой, привезенной с соблюдением строжайшей секретности. Не выдержав всеобщего ажиотажа, штандартенфюрер Штуце подался вперед вместе со стулом. Караульные эсэсовцы окружили загон с пленниками, на котором уже появились два недостроенных барака, рассчитанных на долгосрочное пребывание. Внезапно, среди окружающей тишины послышался шум мотора, Штуце различил знакомый звук бронетранспортера. Обернувшись, он взмахнул рукой и поспешил к воротам лагеря. Там, среди поднятой боевой машиной пыли уже показалась знакомая фигура штурмгауптфюрера Грубера. Тот, не дойдя нескольких метров, перешел на строевой шаг, остановился, четко вскинул руку. Штандартенфюрер также четко ответил – он поощрял дисциплинированность и очень ценил это в подчиненных. Выслушал краткий доклад, пошел к бронетранспортеру, из которого эсэсовцы уже выгрузили трофеи: тела убитых ими партизан…

– …Мне нужно подтверждение, Иоахим! – резко сказал штандартенфюрер. – То, что вы принесли сейчас, не годится даже на корм свиньям! Мне нужна группа советских парашютистов, вы же это знаете!

– Если герр штандартенфюрер изволит взглянуть в кузов, он непременно обнаружит там что-то новое, – устало произнес Грубер. Он был небрит, потерял нескольких бойцов и не был настроен подобострастничать. Впрочем, штандартенфюрер и сам неохотно принимал подобострастие своих подчиненных, он куда больше ценил преданность, а уж этого в Грубере было с избытком…

…Штандартенфюрер с интересом разглядывал останки снайпера-азиата, который так успешно сражался против ребят штурмгауптфюрера в одиночку. Откинул балахон с брезентовой куртки, внимательно изучил ткань…

– … Это точно они! – уверенно произнес он. – Поздравляю, штурмгауптфюрер, наконец-то есть след. Очевидно, охотник с севера. В свое время я работал с Красной Армией, участвовал в совместных учениях, там частенько попадаются именно такие снайперы, северяне. Они там ценятся на вес золота. Хотя я просил вас о живом информаторе. Что мне делать с этим куском мяса?

– Герр штандартенфюрер! – Грубер заговорил уверенным тоном. – След есть. Мы гнались за двумя, двумя, высокими парнями, ярко выраженными славянами северного типа – один со светлыми волосами, а перед вами лежит азиат, ну хорошо, северянин-эскимос…

– Чукча! – самодовольно произнес штандартенфюрер. – Поверьте мне, Иоахим! Уж я-то знаю толк в этих советских…

– Как будет угодно герру штандартенфюреру, – Грубер почтительно склонил голову. – Как бы то ни было, собаки егерей взяли след и уверенно держат его. В этот самый момент слежка продолжается…

– Очень хорошо, Грубер! Надеюсь в этот раз все пройдет как надо! Мне нужно доложить в Берлин об успешном завершении охоты не позднее пятницы, а это уже послезавтра! – Штандартенфюрер недовольно поморщился. – Впрочем, неважно. Вы вовремя приехали, мой дорогой. Наш подопечный, профессор фон Айзенбах собирается учинить какой-то замечательный эксперимент. Чудесное развлечение в такой глуши, пойдемте же!..

…Недовольство пленных подавили запросто – двумя автоматными очередями над головами. Штуце нарочно не стал загонять рабов за стены недостроенных бараков, он хотел, чтобы эксперимент имел педагогическое воздействие на рабочую силу. Будучи практичным человеком, штандартенфюрер никогда не упускал любую возможность увеличить коэффициэнт полезного действия. Сейчас, глядя на корчащегося у столба пленника и на недостроенный объект, он почему-то совсем не к месту вспомнил, как еще мальчишкой ездил с отцом в Нидерланды. Глядя на ветряные мельницы, он спросил тогда отца, почему же глупые голландцы не догадаются вырабатывать электричество из трения жерновов. Штуце и теперь помнил ласковое тепло отцовской руки, когда тот гордо расхохотался и, потрепав сына по волосам, объявил, что у того великое будущее…

Грубер сосредоточенно смотрел на привязанного к столбу усатого пленного. Изможденное лицо славянина, заросшего бородой и волосами, не выражало уже никаких эмоций. Даже страх, казалось, покинул его. Пленники, стоявшие за изгородью из нескольких рядов колючей проволоки, молчали, но их понурый вид говорил сам за себя.

«Все-таки в этом мире право сильного решает все, – устало подумал Иоахим. – Как же мне надоели все эти зверства. Как я ни пытаюсь, все же не могу думать о людях как о материале. Какое же у него лицо. Бездна в глазах. Интересно, что бы чувствовал я на его месте…»

По ступенькам, ведущим вверх из подземного бетонированного бункера, бодро взбежал герр фон Айзенбах. С сосредоточенным лицом и сияющими глазами он отошел к специальной зарешеченной будке, поднятой метров на пять над землей и опирающейся на единственный деревянный столб. Взобрался по откидной лестнице наверх и, улыбнувшись, поманил пальцем штандартенфюрера…

– … Руди! Прошу ко мне! – Штуце недовольно скривил тонкие губы – он терпеть не мог фамильярности, особенно прилюдной, однако от профессора ее приходилось сносить.

…Не без труда разместившись в тесной зарешеченной кабинке, профессор потянул наверх закрепленную на крючьях металлическую лестницу, Штуце услужливо помог ему. Закрепили лестницу над землей, прицепив крючьями к зарешеченным стенкам будки.

– … Если вы знакомы с электротехникой, Руди, вы конечно же поймете, почему у нашего скромного убежища всего один столб и зачем я убрал лестницу от земли, – профессор самодовольно пригладил свою бородку и принялся щелкать многочисленными рубильниками, в которых штандартенфюрер, как профессиональный военный, ни черта не смыслил. – Кстати, перед официальными испытаниями кабину придется значительно расширить, нам еще предстоит огромный труд, прежде чем мы будем готовы…

…Гул установки непрерывно нарастал. Послышалось шипение, легкое потрескивание, однако пока ничего необычного не происходило. Борода и волосы на голове профессора начали приподниматься вверх. С изумлением штандартенфюрер почувствовал, что и его тщательно прилизанные волосы встают дыбом. Увенчанные шарами металлические конструкции заметно завибрировали, по территории объекта пошли мощные порывы ветра, поднялась пыль. Все, даже караульные эсэсовцы на вышках по периметру зоны, увлеченно наблюдали за происходящим в центре объекта.

– … Ну а сейчас, Руди, вы увидите то, что не видели еще никогда! – перекрикивая шум вокруг, провозгласил фон Айзенбах. Его глаза горели бешеным огнем, рот был судорожно искривлен. Он положил ладонь на рукоять большого рычага, напомнившего штандартенфюреру школьный реостат, и начал плавно тянуть его вверх. – Сейчас, Руди, вы поймете, почему нашу операцию назвали «Сухая Гроза»!..

Гул подземной установки превратился в нечеловеческий рев, земля под ногами ощутимо затряслась. Внезапно шары на вершинах металлических конструкций объяло светом, вокруг них закружились миниатюрные молнии. Сквозь шум послышался голос ученого:

– …Начинаю!

…И началось! Молнии электрических разрядов вокруг шаров соединились! Сплетясь в единую, могучую молнию, разряд ударил вверх, в небо! Штуце круглыми глазами следил за происходящим вокруг, стараясь не упустить ни одной детали. Фон Айзенбах чертыхнулся и, прибавив мощности, левой рукой начал крутить какую-то круглую ручку, сделанную из эбонита. Молния резко переместилась вниз и неожиданно ударила в тентованный грузовик, стоящий поодаль! Издалека, как будто из другого мира, сквозь неистовый вой разыгравшейся бури, донеслись крики солдат. Штуце послышалось даже, как, всегда приличный, профессор прокричал крепкое солдатское ругательство «Scheisse» и напряженными пальцами повернул круглую рукоять…

…Молния с визгом прошлась по решетке их убежища и наконец-то, рассыпая облака искр, ударила в увенчанную длинным металлическим штырем верхушку столба! Привязанный подопытный пленник издал дикий, нечеловеческий крик, который еще долго звенел в ушах наблюдавших за испытаниями…

…Неимоверным усилием воли сдержав дрожь в коленках, прямой, как доска, штандартенфюрер подошел к развороченному грузовику. Шины превратились в оплавленные, еще дымящиеся резиновые лужи. В небо поднимался густой черный дым, хотя огня не было. Удар был такой силы, что грузовик приплюснуло к земле. Двое солдат как раз вытаскивали из развороченной кабины водителя, больше напоминавшего обуглившуюся статую из дерева. Рядом раздавались вопли двух обожженных солдат, которые сидели в кузове…

– …Герр штандартенфюрер! – Подбежавший штурмгауптфюрер Грубер был возбужден как мальчишка. Съехавшее на бок кепи выдавало стоящие дыбом, коротко стриженные светлые волосы, он размахивал своими огромными мускулистыми руками. – Что это за чертовщина?! Наше новое оружие?!

– Приведите себя в порядок, Грубер! – одернул подчиненного Штуце. – Вы же офицер! И доложите, наконец, о потерях!

– Прошу прощения, герр штандартенфюрер! – Иоахим справился с собой, все гуманистические мысли вылетели из его головы при виде нового чудо-оружия. Он был в восторге от испытаний. – Погиб водитель грузовика, двое крепко обгорели, врач говорит, что их необходимо эвакуировать в госпиталь. Да, грузовик, он не подлежит восстановлению.

– Испытуемый? – Штандартенфюрер смотрел в сторону столба, где сейчас, не обращая ни малейшего внимания на уничтоженный грузовик, чуть ли не с лупой у глаз суетился ученый Генрих фон Айзенбах. Опекавшие его фельдфебель и двое рядовых изо всех сил старались оберегать бесценного профессора, чуть ли не придерживая его под локти. Профессор отмахивался от них и на бегу диктовал что-то своему молчаливому флегматичному помощнику, который с блокнотом в руках бежал рядом…

– Русского разорвало на куски!

– Эвакуируйте солдат на моем личном Хорьхе. Водителя похоронить, ну а грузовик… грузовик спишите и оттащите на стрельбище. – Сдержанный штандартенфюрер все же не удержался от восторга: – Приготовьте наш доклад в Центр! Да, с таким оружием мы будем непобедимы! Враги будут трепетать перед нами…
Обернувшись на крики, офицеры увидели, что взгляды солдат устремлены вверх, в небо. Там, на недосягаемой высоте, при садящемся солнце переливалось и блестело всполохами… северное сияние!

Арийские молнии

Подполковник Ерошкин был недоволен. Когда он начинал нехорошо улыбаться, или поглядывал искоса и пощипывал себя за кончик носа, или же выбивал барабанную дробь пальцами по металлическому портсигару, спрятанному в нагрудном кармане гимнастерки, хорошо знающие его подчиненные старались спрятаться от неминуемой грозы. Румяный здоровяк Паша Гогачев, исполнявший помимо прочего обязанности порученца командира, по понятным причинам, спрятаться никуда не мог, а потому стоял рядом, в готовности принять позу смирно и поедал любимое начальство глазами…

– …Где они, где эти разгильдяи шляются?! – не выдержав, взревел подполковник государственной безопасности и швырнул окурок папиросы в угол землянки. – Мишка Оол где?

Понимая, что вопрос ставится риторический, все вокруг молчали. Положение действительно складывалось непростое. Мало того, что Центр ежедневно слал грозные шифровки, в которых Отряд чуть ли не напрямую упрекали в пассивности и бездействии, неприятным и, чего греха таить, тревожным было уже многодневное отсутствие ребят и посланного за ними «хвостом» многоопытного снайпера. Да и наблюдатели докладывали о постоянных патрулях и поисковых группах эсэсовцев, которые кружили по безлюдному району…

…Вышагивая по устланному нарезанными ветками земляному полу, подполковник Ерошкин на самом деле не думал ни о чем важном, не составлял планов на будущее. Он просто ходил и ходил…

– …Серега! Да ты уже верст двадцать намотал! – Из всего Отряда только майор-особист Михаил Назаров мог позволить себе такое фамильярное обращение к командиру. Ерошкин промолчал. – А как ты думаешь, Серега, не переметнулись ли ребятушки, а? Конкин вон белобрысый. Переодень его и чистый фриц будет, да еще и по-немецки шпрехает, а? Да шучу я, шучу…

Подполковник поморщился, Назарова, с его идиотскими шуточками и претензиями на значительность, он не любил. Но терпеть его приходилось. Хотя функции Назарова в Отряде были чисто номинальными – а именно обеспечение секретности, от его доклада зависела карьера и подполковника, и его начальства в штабе первой особой дивизии НКВД, по линии которой отряд и был сформирован. С неизбежным злом приходилось мириться…

– …Товарищ подполковник! Срочно выйдите на улицу, – еле сдерживаясь, не своим, срывающимся голосом проговорил вбежавший Гогачев. – Такого вы еще не видели!

…Выскочившие вслед за Гогачевым на поверхность офицеры с удивлением обнаружили, что практически весь Отряд, даже часовые, столпились на полянке, увлеченно жестикулируя и показывая пальцами в небо.

– …Это что за митинг?! – Подполковник побагровел от ярости. – Ну-ка, быстро все по местам!

– Товарищ подполковник, – фальцетом проговорил стоящий рядом Назаров. – Посмотрите на небо!..

…Там, на недосягаемой высоте, в стратосфере, всеми цветами спектра переливалось великолепное, потрясающей красоты северное сияние… которого никак, ну совершенно никак нельзя было увидеть здесь, на этой параллели…

– …Это сияние всего лишь побочный продукт, неизбежное зло! – рассеянно проговорил профессор. К счастью, он был неприхотлив и консервативен в еде и довольствовался простым солдатским блюдом: сосисками и горошком, с удовольствием запивая их неизменным холодным светлым баварским пивом. – Jedes Warum hat sein Darum (каждое почему имеет свое потому. – Прим. автора ). Кстати, штандартенфюрер, я должен принести вам свои извинения за грузовик, впрочем, с таким количеством вышек заряд не может быть идеально стабильным…

– Пустяки, герр фон Айзенбах, – штандартенфюрер Штуце с удовольствием откинулся в кресле с кружкой пива и, отбросив свои манеры, сделал большой шумный глоток. – Грузовик не имеет значения. И, кстати, теперь мне совершенно ясно, почему вы настаивали заблаговременно решить вопрос с этими дикарскими деревушками. Вы гений дважды: великий ученый и великий организатор. Однако же я был бы крайне признателен, если бы вы занялись моим упущенным образованием. Знаете, мне очень интересно, как эта ваша установка действует? Мы будем поджаривать большевиков молниями с небес?!

Профессор непринужденно расхохотался. Сидя в кресле-качалке с кружкой пива в руке, в теплом халате и домашних тапочках, фон Айзенбах совершенно не походил на создателя грозного оружия. Ученый пребывал в замечательном настроении: его дом наконец-то был достроен, несколько по-спартански, но с немецкой аккуратностью и в полном соответствии с его пожеланиями. Пока дом не был готов, профессор ютился в кузове грузовика, который ему любезно уступил штандартенфюрер, переехав на время в палатку. Сам фон Айзенбах жить в палатке отказывался наотрез…

– …Знаете, Руди, – профессор печально вздохнул. – Моя беда, мое вечное проклятие заключается в том, что я – сибарит, обожающий хороший немецкий комфорт, в силу научных потребностей вынужден вести образ жизни дикарей-кочевников. В детстве, Руди, я наблюдал, как живут цыгане. В своих шатрах и палатках, в вечной грязи, антисанитарии… – профессор передернулся от отвращения. – С годами у меня выработалась стойкая антипатия ко всякого рода палаткам, и я дал себе слово, что больше никогда там не усну, даже если альтернативой станет ночевка под открытым небом. Ах, эти конструкторы авиабомб, танковых пушек, изобретатели отравляющих газов, эти неженки-инженеры… Пожалуй я не открою вам страшной тайны, вы уже наверняка догадались, друг мой, что мы здесь заняты совершенно особенным оружием – оружием климатическим…

…Штандартенфюрер Штуце поперхнулся пивом, закашлялся. Головоломка в его разуме сложилась, фрагменты заняли свои места. От волнения он подскочил, с шумом уронив стул, пролив пиво себе на грудь и со стуком поставил кружку на стол. Входивший в кабинет с подносом фельдфебель-порученец растерянно заморгал – всегда сдержанный и корректный, штандартенфюрер СС Рудольф Штуце в облитом пивом кителе трясущимися руками пытался зажечь сигарету, торчащую из его рта фильтром наружу. Не выдержав, профессор дружески расхохотался.

– Mein Gott! – щелкая зажигалкой, штандартенфюрер наконец-то перевернул сигарету, но, все еще не в силах успокоиться, он заговорил не своим голосом. – С таким оружием мы будем непобедимы! Теперь-то мне понятны ваши слова о том, что мы сможем «управлять самим театром военных действий»! Потрясающе! Захотим и заморозим противника!..

– Дорогой Руди! Успокойтесь и сядьте, – фон Айзенбах искоса глянул в сторону фельдфебеля, и того словно ветром сдуло за дверь. – Как говорил мой любимый философ Ницше, «Бог умер». Все не так просто. Молнии, которые мы с вами имели удовольствие наблюдать, они несут лишь косвенное воздействие. Есть еще множество значительных факторов, которые практически не изучены. Самую большую сложность представляет кхм… ну, так сказать, нацеливание нашей климатической пушки, хотя и эту проблему легко решить. Если вы помните нашу не слишком удачную зимнюю кампанию под Москвой…

…Затрещавший вызов полевого телефона прервал беседу, штандартенфюрер выдохнул и взял трубку:

– Штуце, слушаю! Ах, это ты, мальчик мой?! – От слова к слову лицо штандартенфюрера Штуце мрачнело все больше и больше. – Как это, пропал след?! Понятно, что дождь… нет, постарайся обойтись своими силами, мне понадобятся дополнительные резервы! Что?! Возьми егерей, но из эсэсовцев я тебе больше никого пока дать не могу… да! Чтобы в самые кратчайшие сроки эти беглецы были у нас в руках, живыми! И в этот раз, пожалуйста, постарайся обойтись без потерь!

Положив трубку, штандартенфюрер Штуце, нахмурившись, подошел к столу, взял кружку с пивом и сел – он был обеспокоен ситуацией, когда неизвестно кто разгуливал в районе немецкого военного объекта, имевшего такое большое значение. И настолько заметного даже издалека. «Надо будет удвоить караулы и лесные патрули», – подумал Штуце и, отставив пиво, взял одну из двух рюмок хорошего французского коньяка, ящик которого был привезен вместе с багажом профессора.

– Вы – герой Третьего рейха! – успокоившись наконец, с апломбом проговорил Штуце. – Вы – великий немецкий гений! Я пью за наш народ, за нашу землю, рождающую героев и гениев…

Звякнули рюмки, штандартенфюрер выпил до дна, профессор лишь пригубил. В комнате наступила тишина. Фон Айзенбах сделал добрый глоток пива, вздохнул, отставил кружку в сторону. Подошел к окну, за которым виднелись без устали трудящиеся военнопленные. Посмотрел на небо, на котором темнели собирающиеся грозовые тучи…

– …Знаете, Руди, кажется, нашу сухую погодку наконец-то смочит дождь, – фон Айзенбах улыбнулся. – Вы ведь помните планы нашего великого фюрера касательно столицы большевиков? Что произойдет с Москвой, когда наши победоносные войска наконец-то возьмут ее?

– Ну, конечно, мой дорогой Генрих… – протянул штандартенфюрер. – Мы превратим этот городишко обратно в болото, из которого он, собственно, и возник. Хотя с этим, боюсь, придется повременить. Сейчас главные события разворачиваются на юге. Победоносный генерал Паулюс вот-вот откроет нам южные врата этой варварской империи…

– Я позволю себе отступить, – профессор сел обратно в свое кресло, не глядя, нащупал пальцами кружку, отхлебнул и продолжил, с удовольствием услышав, как по дощатой крыше забарабанили крупные капли дождя. – Я неплохо знаю славян, это весьма интересные люди. Попробуйте взять любого из этих рабов, что трудятся сейчас на нашем объекте во славу Германии, отмыть его конечно же, и побеседовать. Вам откроются любопытнейшие вещи. Так вот, Москва – сущность женского пола, так же как и Россия. Я хочу и могу сделать эту русскую сущность плачущей, я хочу, чтобы над этой землей шел вечный дождь, но я могу поступить наоборот, и когда нам будет это выгодно, я сожгу эту русскую землю. Что самое смешное, моим учителем был один славянин. Вам конечно ничего не говорит имя Тесла? Ну да ладно, это совершенно неважно, я просто хотел сказать, что проблески гениальности бывают и у людей с грязной кровью, хотя я подозреваю, что мать моего учителя была чистокровной немкой…

– Простите, профессор, – перебил его несколько заскучавший Штуце. – А эта ваша электрическая пушка сможет дострелить до Москвы? А до Лондона сможет? Мы должны поставить этих варваров на колени…

…Раскатистый треск пулеметной очереди пробился сквозь тонкие дощатые стены постройки, прервав речь штандартенфюрера. Профессор нервно дернулся, расплескав пиво. Профессиональный военный, Штуце, подавив скользнувшую по губам улыбку превосходства при виде испуга своего собеседника, пробормотал извинения и выскочил за дверь. Отсутствовал он недолго, вскоре его голос, распекавший дежурного штурмбанфюрера, толстяка Куртца, послышался прямо за стеной, не прошло и двух минут, как штандартенфюрер вернулся.

– Ну, что там? – несколько встревоженно спросил его фон Айзенбах. – Моя установка цела?!

– Профессор, не волнуйтесь! – Штуце вернулся к своему месту за столом. – Все под нашим полным контролем. Только мне опять придется отчитываться о потерях. Как неприятно, что даже в таком спокойном, не представляющем никакого военного интереса месте Фатерлянд теряет своих сыновей. Кстати, похоже, он стал еще одной жертвой ваших испытаний.

Фон Айзенбах с недоумением посмотрел на него. Штуце расхохотался.

– Ну что вы, дорогой Генрих! – штандартенфюрер примирительно поднял свою кружку. – Просто эти дикари решили немного побунтовать и кинулись на охрану с топорами, которыми они корчевали пни. Один из моих ротозеев пал жертвой собственного разгильдяйства: вооруженный современным автоматическим оружием, идиот не сумел справиться с парочкой дикарей! Ну что ж, отберу у них топоры, пусть работают руками!

– Надеюсь это происшествие не скажется на скорости работы? – Фон Айзенбах встревоженно поднял голову.

– Нисколько, Генрих! – Штандартенфюрер потянулся за сигаретами. – Рабов у нас пока еще хватает. Только следить за ними нам теперь придется куда внимательней…

Любой хвост можно отрубить

…Ерошкин молча оглядывал хмурые лица своих подчиненных, лежащих в землянке и делавших вид, что ни в коем случае не смотрят на своего командира, хотя, уставшие от безделья и скучных дежурств в секретах в бесшумном лесу, молодые здоровые парни только этим и занимались. Больше всего на свете ребята хотели сейчас знать, о чем думает их подполковник. А нарушивший строгий приказ о радиомолчании и отправивший срочную шифрограмму в Центр Сергей Ерошкин думал сейчас о… дожде. В отличие от остальных десантников, он знал немного больше о главной задаче Отряда. Вовсе не организация партизанского движения и диверсии являлись приоритетными. Сейчас, молча слушая шелест дождя, он вспоминал тихий сумрачный кабинет, расположенный в здании госбезопасности, и прелюбопытнейший разговор, произошедший незадолго до отправки Отряда имени Сталина…

…Командующий особой дивизией НКВД генерал Трофимов лично встречал прибывших у дверей своего кабинета. Зашло человек восемь, считая и Ерошкина. Никого из вошедших с ним офицеров он не знал в лицо, хотя и не мог поручиться в том, что не видел кого-нибудь из них раньше. Затемнение в военной Москве соблюдалось неукоснительно, поэтому шторы на заклеенных окнах были наглухо задернуты, верхний свет выключен. Неизбежный портрет вождя над головой генерала сквозь полутьму задумчиво смотрел на вошедших. Работал лишь стоявший в конце длинного т-образного стола зеленый светильник, скрывая лица собравшихся в полутьме и создавая в кабинете атмосферу иллюзорности и загадочности.

– …Товарищи! – обратился к собравшимся генерал, как только все расселись за столом. – Вы меня знаете и по особому регламенту согласно требованиям секретности я не буду представлять вас друг другу. Скажу лишь, что все вы – равные по положению, опыту и возрасту офицеры, и заниматься вы будете схожим делом. У каждого из вас будут свои, особые задания, но этот инструктаж, общий для всех, вы обязаны запомнить слово в слово.

Увидев, что некоторые офицеры потянулись к своим планшетам за карандашами и блокнотами, генерал отрицательно покачал головой и, подозвав неслышно стоявшего в углу адъютанта, сказал тому что-то. Адъютант поспешно вышел через узкую дверь в углу, очевидно, ведущую в смежную комнату. Вскоре он вернулся в кабинет, пропустив перед собой человека с короткой стрижкой. В этот самый миг Ерошкин сосредоточил все свое внимание на вошедшем. Как опытный разведчик, подполковник знал, насколько важны детали, и моментально сообразил, что от вошедшего незнакомца зависит его будущая судьба. По гробовому молчанию, отсутствию даже вдохов-выдохов Ерошкин понял, что его собратья по оружию интересуются незнакомцем ничуть не меньше его. А тот, мужчина лет шестидесяти, осунувшийся от постоянного недоедания, в растерянности замер посреди кабинета. Генерал кивнул на стул рядом с собой, но вошедший, подслеповато щурясь, не заметил и продолжал топтаться на месте, пока адъютант-шаркун не отвел его к стулу за локоть.

«Свежий зек, интеллигентный человек, образованный», – с ходу определил Ерошкин, сделав те же выводы, что и остальные офицеры, поднаторевшие в сложной науке изучения людей. «Наверняка ученый»…

– …Итак, – проговорил посреди кабинетной тишины генерал. – Товарищи офицеры, еще раз повторяю: слушать крайне внимательно, запись не вести, вопросы не задавать. Все, что вам надо знать, это то, что инструктаж проводит ученый, большой специалист в своем деле. Прошу вас, – уважительно обратился Трофимов к сидящему на краешке стула человеку. – Приступайте.

…Ерошкин слово в слово запомнил все, что услышал тогда. Ученый вначале сбивчиво, а затем, успокоившись и с удовольствием прихлебывая предложенный ему генералом горячий чай, начал рассказывать умопомрачительные вещи. Хватая с блюдца кусок за куском сахар-рафинад и разжевывая его своими плохими, частично выбитыми зубами, «профессор», как его мысленно окрестил подполковник, скороговоркой открывал перед офицерами целый мир, новый мир. Мир нового оружия. Когда ученый уходил в сторону, генерал одергивал его, а под конец речи профессора о насыщенности мира статическим электричеством и круговороте энергий не выдержал:

– …Так… кхм… инструктор! – Трофимов встал, вскочил и сидящий рядом «профессор»; повинуясь субординации, встали офицеры, но генерал кивком усадил всех обратно. – Давайте отделим зерна от плевел. Присутствующим не важны ваши академические знания, не нужна им и лекция по физике, или чем там вы занимаетесь. Изложите, как может выглядеть объект, каковы признаки его работы, сложно ли его обнаружить?

– Да, наверное, несложно, – профессор нервно кашлянул, теребя пальцами борт новенького, не по размеру большого пиджака. – Скрыть объект такого рода невозможно, для достижения большой мощности приборы должны быть расположены на значительной площади. Работа объекта, или, как мы его называем, ЭМАП – электро-магнитная атмосферная пушка, – генерал недовольно кашлянул, и ученый испуганно зачастил дальше, – так вот, его работа будет сопровождаться мощными электрическими импульсами, которые будут выглядеть как обыкновенные молнии. После выстрела последует северное сияние, да-да, именно оно, а затем обильные атмосферные осадки. Их, впрочем, может и не быть. Все зависит от цели операторов аппарата… Вы должны следить за любыми необычными атмосферными явлениями, но главное – северное сияние…

…Дождь лил не переставая, и Николай в какой-то момент подумал, что это само небо крупными слезами плачет по ним, пропадавшим в этом необъятном лесу. Сгинуть тут казалось проще простого: дремучий бурелом, болотца, неожиданно становившиеся непроходимыми топями. А тут еще этот дождь, из-за которого лесная земля совсем разбухла. Пришлось замедлиться, чтобы сберечь ноги – один вывих, и пиши пропало. Иван молча брел впереди. Шли весь день, вначале быстро, а потом очень медленно, пока уже в наступившей глубокой ночной темноте не начали вязнуть в болоте. Сдали назад, вылезли, не сговариваясь заползли в относительно сухую ложбинку между несколькими пушистыми елочками. Сняли мокрую хлюпающую обувь, легли на спину, тяжело дыша. Николай хотел было сделать хоть какое-нибудь подобие шалаша, но, поднявшись, почувствовал, как кольнуло сердце и неожиданно закружилась голова. Ноги подогнулись, и он шлепнулся обратно на землю.

– …Ты чего, браток? – раздался рядом хриплый шепот Ивана. – Хреново, да? Да ты лежи, лежи, куда в такой тьме шебуршиться? Надо тебе отдохнуть, ты поспи пока, что ли…

…Николай сполз поближе к дереву, там, где было посуше, прижал к груди колени, чтобы ступни не сваливались в лужицу посередине, прислонился к стволу и моментально провалился в сон. Иван сразу заснуть не смог; обломав четыре веточки снизу ели, он повесил на сучки свои и Колины сапоги, чтобы просохли. Сел и, слепо уставясь в ночную темноту, задумался. Он устал почти так же, как Николай, но мысли не давали ему покоя.
«Так вот для чего я занимался спортом, постоянно тренировался, – отрешенно думал Конкин. – Как же странно все это. Я убивал их с наслаждением». Он снова вспомнил, как ловко и быстро орудовал ножом, вспомнил, как острое стальное лезвие пропарывало чужие живые и напряженные тела, и снова ощутил то звериное наслаждение победы над врагом. «Да, такое наслаждение может дать только нож, винтовкой или автоматом будет совершенно по-другому… винтовкой… винтовкой»…
…Яркое солнце, пробившись ненадолго сквозь густые тучи, разбудило их ближе к полудню. Николай приподнялся, с трудом разомкнул веки, почмокал сухими губами, огляделся, устремил взгляд во мглу между стволов, поднял голову и посмотрел на небо…

– …Эй, подъем, хватит дрыхнуть, – Удальцов повернул голову, и не увидел Ивана рядом. Встал, огляделся, нашел свои вещи аккуратно сложенными у ствола ели, сухие сапоги висели на сучках повыше. Коля довольно пробормотал: – Вот спасибо!..

– Да пожалуйста! – Неслышно подошедший Иван хлопнул товарища по плечу. – Ну ты как, оклемался? Мы вроде оторвались! Я ходил проверяться, сзади все чисто. Я, ну как учили, помнишь, петлю сделал.

– Ну да, фриц в такую погоду в лес не сунется. – Удальцов зябко повел плечами, от сырой гимнастерки веяло холодом. – Нам бы сейчас пожрать чего-нибудь – и в путь-дорогу.

– Не поверишь, но меня обуревают такие же мысли…

…Две размякшие галеты и банка чудесной американской лэндлизовской тушенки, вскрытая и тщательно разделенная на порции парой взмахов стального клинка Ивана, которым он еще недавно резал эсэсовцев, на время заткнули голодные спазмы сжимавшие животы ребят. В тощем вещмешке Ивана оставалось примерно столько же припасов, что позволяло разведчикам еще немного протянуть. Почувствовав прилив сил от еды, стали собираться в дорогу.

Намотав на сбитые и опухшие ступни сухие портянки и надев подсохшие сапоги, Николай почувствовал себя гораздо лучше, только здорово сводило икроножные мышцы и бедра. Встав, он сделал несколько шагов и охнул.

– Что, сводит? – спросил его обеспокоенный Конкин. – Да-а, не спортсмен ты все-таки, братишка. Ну-ка присядь, сейчас я тебе помогу по-спортивному. Давай, давай, не ломайся.

Он почти силком усадил Удальцова, скинул рюкзак, положил на него коленными сгибами ноги товарища и начал энергично массировать их, как его учили в институте, «от конечностей к сердцу». Николай прикрыл глаза и шумно выдохнул от удовольствия и облегчения, судороги отступали. Помассировав минут пять, Иван прервался и произнес горячо любимое всеми военными людьми слово «Подъем». Встали, проверили оружие и побрели под нескончаемым дождем, взяв направление по компасу в сторону расположения Отряда в поисках стоящего ориентира, чтобы сделать привязку к местности.

Спустя пару часов набрели на хорошую лесную полянку, края которой густо поросли малинником. Не сговариваясь, ребята осмотрелись и подошли к кустам. Минут пятнадцать насыщались сладкими, но, к сожалению, маленькими ягодами. Лесным деликатесом, как промычал Конкин, старательно рассасывая малину и слизывая с пальцев сладкий сок. Запили несколькими глотками воды и пошли дальше.

Дождь лил, не переставая. Странный это был дождь, как будто кто-то открыл невидимый кран небесного душа – вода текла почти струями, но вместе с тем это был не ливень, а именно дождь, тоскливый и неотвратимо бесконечный. Такой же нескончаемый, как и этот плоский равнинный лес. Наконец впереди послышался шум. Приблизившись, разведчики обнаружили перед собой его источник – разлившуюся бурлящую реку. Остановились.

– …Походит на ориентир, а? – перекрикивая шум потока, спросил Удальцов. – Давай доставай карту.

Иван присел под дерево, накинул на голову брезентовую куртку-штормовку, скрюченными от дождевой влаги пальцами развязал шнурок на горловине вещмешка и достал из лежащего в нем планшета карту. Осторожно развернул ее; закрывая бумагу от дождя курткой, Удальцов пододвинулся ближе. Задумчиво шевеля губами, Конкин поводил по карте пальцем. Неуверенно проговорил в ухо товарища:

– …Неужели этот ручей так разросся? – Он повернулся к Николаю: – На-ка, взгляни. Или я ошибаюсь?

– Да нет, вроде сходится. – Николай поднял голову. – Тут метров десять, а то и двенадцать ширины будет, и поток-то какой сильный. У тебя, брат, часом веревка имеется?

Иван отрицательно покачал головой. Не было у него веревки. Ребята озадаченно посмотрели друг на друга. Никакой жерди не хватило бы, чтобы перекинуть через этот разлившийся ручей. Внезапно лицо Ивана просияло, он скинул с плеча вещмешок, распахнул, лицо его озарила широкая улыбка.

– …Ну-ка, скажи спасибо, что я такой запасливый! – Со дна вещмешка Конкин вытащил смотанные в клубок, обрезанные парашютные стропы. – Это я подсуетился, когда парашюты резали. И правда, хороша ложка к обеду!

– Переправляться-то как будем? – Николай озабоченно посмотрел на реку, кинул взгляд на другой берег. – Давай меня обвяжем…

– Нет, братец, давай-ка лучше я. – Ваня размотал стропы, тщательно связал обрезки между собой, проверил узлы, подергав как следует. В итоге получилась веревка метров тридцать длиной, которой с лихвой хватало для переправы. Пошли по берегу вверх, пока не нашли кривую березку, торчащую у самого потока. Привязали к стволу стропу. Скинув с плеча вещмешок и автомат, Конкин пропустил стропу под мышками и, не раздеваясь, решительно прыгнул в поток. Течение сразу сбило его с ног, но Иван не сдавался. Пыхтя от натуги, повиснув всей тяжестью на натянутой стропе, он, шаг за шагом, приблизился к другому берегу, утащенный течением гораздо ниже места переправы. С трудом выполз на скользкие валуны, с трудом поднялся на ноги, радостно проорал: «Эге-гей!» – и помахал руками. Затем быстро поднялся повыше, не отпуская стропы, встал напротив березки.

Николай понял замысел товарища. На разведкурсах, когда их обучали передвижению в лесу, переправы проходили как-то вскользь из-за нехватки времени. Усатый инструктор просто сказал, что сильные потоки лучше всего переходить при помощи веревки. Удальцов растерянно посмотрел на автоматы и вещмешки, и тут его осенило. Связав все вещи вместе и обмотав своей курткой, Коля соорудил из вещей тюк. Затем он отвязал от дерева конец стропы и, поискав вокруг глазами, нашел камень-голыш с полкулака размером. Привязал его к стропе и знаками, не пытаясь перекричать бурлящий поток, показал Ивану, что он собирается делать. Тот недоумевал несколько секунд, но затем понял – стравил стропу до предела так, что Николаю досталась большая часть длины. Удальцов протянул стропу через петлю на тюке с вещами, обвел ее через изгиб на стволе березки, размахнулся и перекинул обвязанный голыш прямо в руки Ивану.

– Свяжи концы вместе! – прокричал Удальцов. – Свяжи и натяни как следует. Давай, Ваня, держи крепче!

Вещи ухитрились протянуть через поток, даже не замочив. Иван был в восторге от придуманного товарищем «сухого способа» переправы. Натянул стропу посильнее и помог выбраться на другой берег избитому водой Николаю, попытался развязать один из узлов, соединяющих обрезки стропы, но перетянутая мокрая ткань не поддавалась.

– Гордиев узел, – радостно прокричал Конкин, вспомнив уроки истории, и вытащил нож из привязанных к голени ножен. Одним движением рассек веревку, перетянул к себе, быстро наматывая на локоть. – Я – Александр Македонский.

– Вот мы молодцы! – Удальцов радостно улыбнулся. – Ладно, двигаем отсюда, профессор античной истории, пока у тебя мания величия не началась. Время поджимает. На ходу обсохнем…

…Внезапно, как по команде, товарищи обернулись и, нахмурившись, пристально посмотрели на берег, который они так недавно покинули. Оттуда, издалека, из самой глубины пройденной ими чащобы, доносился… собачий лай!

– …Я не могу больше бежать! – воскликнул Удальцов. – Хватит, отбегался! Мне все равно, давай дадим им бой!

Иван сочувственно посмотрел на изможденного товарища и огляделся…
– …А что?! – сказал Конкин, осмотревшись и подумав. – Местечко подходящее. Как у нас с патронами?..
…Они вышли на берег по всем правилам воинского искусства, ощерились стволами, какое-то время сидели, оглядывая противоположный, покрытый густым кустарником край воды. Только бурлящий поток остановил овчарок, рвущих поводки из рук измотанных егерей, которые тут же, при первой возможности повалились на землю. Тренированные эсэсовцы, хотя и запыхались от долгого бега, все же собрались с силами и дисциплинированно заняли огневые позиции.

– …Герр штурмгауптфюрер, – рявкнул подбежавший к присевшему на корягу Иоахиму запыхавшийся Вилли. Подчиненный Грубера выглядел счастливым, тонкие губы изгибались в торжествующей улыбке. – Их всего двое… Они переправились тут, у той кривой березки, привязали стропу. Думаю, совсем недавно!

– Что же… – штурмгауптфюрер, несмотря на обильную испарину на лбу, выглядел совсем свежим. Коротким свистом он подозвал к себе эсэсовцев и егерей с собаками. В это время из леса послышался шум, показалась отставшая группа немецких егерей. Грубер дождался, пока все, кроме дозорных, соберутся рядом, присядут, кто на корточки, кто на одно колено. – Ну вот, мы все в сборе? Собак убрать, мы не сможем их переправить, пусть возвращаются. Остальные – готовиться к переправе…

– Как будем переправляться, герр штурмгауптфюрер? – спросил лейтенант немецких егерей. Он с сомнением взглянул на реку. – Поток такой бурный…

– Мы переправимся так же, как русские, – штурмгауптфюрер жестко оглядел своих подчиненных. – По веревке.

…Капрал Вилли Хорст храбро, как и положено воину специального отряда СС, прыгнул в воду. Автомат он отдал товарищам, оставив себе лишь нож и пистолет, который вместе с кобурой, ремнем привязал над головой. Ему не было страшно, он презирал егерей, которые опешили перед ревущим потоком. Вилли гордился своим командиром, прямым, сильным и непредсказуемым. Хорст и его товарищи хорошо знали штурмгауптфюрера Грубера, знали, что он никогда не проигрывает, и весьма ценили это его качество. Под руководством своего командира они не раз проводили рискованные операции, похищали вражеских офицеров из их расположения, совершали диверсии, отлавливали партизан и окруженцев, воевали. Зная своего командира, Хорст не сомневался в нем и потому прыгнул в воду по первому кивку штурмгауптфюрера, прямо в форме, сжимая в кулаках веревку. Вода, казалось, была повсюду: поток бился о прибрежные камни, поднятая водяная пыль смешивалась с лившимся с небес дождем. С трудом выбравшись на берег, Вилли быстро расстегнул ремень, снял с головы кобуру и, надев ремень на талию, достал пистолет. Перевел дыхание, огляделся. Темный лес мрачно смотрел на него зияющими провалами, однако тишина вокруг успокаивала.

Хорст поднялся по берегу повыше, так, чтобы оказаться напротив березки, отошел подальше, раздумывая, к чему бы привязать веревку, увидел сосенку, но длины веревки не хватало…

– Ну, чего они телятся?! – скрипя зубами, прошептал Конкин. Он пристально смотрел на немца, крепкого откормленного фрица, чью харю он возненавидел, как только увидел на берегу. – Веревки не хватает?

– Ага! – Николай смахнул со лба натекшую на брови влагу, которая мешала ему целиться. – Подождем, пока скучкуются поближе к нам, да? У меня граната осталась, но я не докину…

Позицию они заняли грамотную, почти за спиной у занятого переправой немца. Тот, один за другим, рывками перетаскивал рюкзаки на берег, отвязывал веревку, привязывал камень, и так раз за разом, затем рюкзаки кончились, пошли эсэсовцы. По натянутой веревке, напрягая мышцы рук, с автоматами за плечами они ловко, как пауки, почти не задевая воду, перебирались один за другим. Иван и Николай переглянулись…
…Грубер с неудовольствием посмотрел на егерей, которые и не пытались соблюдать дисциплину: один, встав на колени, хлебал прямо из реки, остальные, рассевшись на берегу, шумно обсуждали переправу эсэсовцев. Вот переправился молодчага Вилли, вот на другой берег отправили рюкзаки с боеприпасами, пищей и солдатским скарбом, дальше пошел солдат-эсэсовец, еще один… Вздохнув, штурмгауптфюрер перекинул автомат за спину и, надев перчатки, взялся за веревку, но в этот момент внезапный взрыв на противоположном берегу разметал только что переправившихся солдат. Хлесткие, злые автоматные очереди добили не успевших ничего сделать эсэсовцев и перекинулись на моментально запаниковавших, сидящих и стоявших во весь рост егерей. Сориентировавшись, Иоахим нырнул за небольшой валун и валиком откатился обратно в лес, сорвал с плеча автомат…
– Получилось! – Иван радостно хлопнул товарища по плечу. – Поубивали сволочей! Видел, как тот белобрысый скрючился?!

– Подержи-ка! Прикрой! – Николай неожиданно сунул Ивану в руки свой автомат и, согнувшись, мигом добежал до места переправы. Конкин, выдохнув сквозь зубы что-то матерное, стал опорожнять магазин автомата по противоположному берегу, сквозь шум воды слыша возбужденные крики на немецком и радуясь попаданиям в бестолковых фрицев, танцевавших под градом пуль. Патроны в автомате кончились, Конкин отбросил его, краем сознания уловив шипение горячего от стрельбы ствола о влажный мох. Схватил автомат товарища и продолжил короткими, но частыми очередями крыть враждебный берег. Фрицы, наконец, перестали метаться и залегли, стали огрызаться, несколько пуль прицельно шлепнулись в ствол дерева впритирку к голове Ивана. Тут, наконец, послышалось хриплое дыхание, и рядом плюхнулся возбужденный Николай.
– Ну а теперь мы можем валить отсюда! – Довольный Удальцов плюхнул рядом с товарищем три немецких пехотных рюкзака из свиной кожи с примотанными к ним неизменными термосами и прихваченный автомат. – Теперь живем, братишка! Вот и дождь стих! Ну что, побежали?…

Деревня призраков

…Она никак не была отмечена на карте. Вообще никак. В этом месте, километров за десять от речки, на карте был лес, а вовсе не эта, нелепая, заброшенная деревенька. Да ее и деревней назвать можно было с натяжкой: несколько крепко сбитых избушек, обнесенных косым забором. Посередине высилась жердина колодезного журавля, за изгородью виднелись ровные, поросшие зеленью, грядки возделанной земли.

– Хуторок, – нарушив молчание, произнес Николай, – ну что, подождем или присмотримся еще?

– Погодим пока, хорошо сидим, отдыхаем, обсыхаем, – Конкин увлеченно рылся в трофейных рюкзаках. Он отказался выбросить третий рюкзак, уперто волок его на себе, и теперь, сидя на каменистом пригорке, победивший в перестрелке, счастливо потрошил рюкзаки и довольно перебирал трофеи, старательно перечисляя их вслух. – Ты посмотри, братишка! Консервы, шоколад, сигареты, белье сухое! Патроны, патроны! Молодчага, я бы и не догадался рвануть за рюкзаками…

Патроны были как раз кстати. Убитые владельцы рюкзаков были вооружены такими же автоматами, что и разведчики, так что теперь ребята запаслись как следует. Довольные, они перебирали вещи в рюкзаках, шелестя фольгой, грызли плитки немецкого шоколада, жевали куски немецкого сала, отслаивая от него целлофановую пленку. Вскрыли термос и обомлели от радости: внутри была еще теплая гороховая каша…

– …М-м-м, с сосисками! Хорошо живут, фрицы! – радостно пробурчал с набитым ртом Конкин и расхохотался собственной шутке. – Вернее, эти уже не живут, ловко мы их, да, Коль?

– Да-а, рассказать своим, не поверят, – Удальцов, насытившись, откинулся, нежась под лучами пробившегося сквозь тучи солнца. – Скажут, брешете, как сивые мерины, салажата…

– Вот бы этой кашей Садуллоева накормить! – Конкин рассмеялся, облизал трофейную ложку, хозяйственно убрал в рюкзак. – Чтобы знал, как правильно бобовые готовить, а? Кладезь белков…

– Ладно, побалагурили, и будет, – Николай стал серьезным. – Что будем делать с деревней?

– А что ты предлагаешь? – Ваня был сыт, доволен и его тянуло подурачиться. – Штурмом возьмем или запалим?

– Не надо нас жечь, мы жить хотим, пойдемте лучше, я вас молочком напою, – неожиданно раздался сзади звенящий девичий голосок. Подскочив от неожиданности, ребята развернулись и увидели на вершине холма прекрасную молодую девушку. Случайно так вышло или еще как, но, разглядывая ее прищуренными глазами, Иван увидел ореол света, образованный солнечными лучами, пробивавшимися через ее светлые длинные волосы…

…Продолжать эту погоню не было никакого смысла. Иоахим устало посмотрел на речку. Поток спал, переправиться можно было без труда, но «заботливо» переправленные рюкзаки с припасами пропали. Также сгинули и трое лучших разведчиков Грубера. Не выдержав, он грязно выругался и с ненавистью поглядел на егерей. Те пребывали в плачевном состоянии: пятеро раненых, двое тяжело, они лежали на земле и истекали кровью. Оставшиеся эсэсовцы рубили жерди на носилки, спешно готовя эвакуацию раненых.

– Ну что ты скулишь, свинья?! – Иоахим раздраженно подошел к сидящему на земле молоденькому егерю и отвесил ему крепкий подзатыльник. Егерь был ранен в предплечье и сейчас, не в силах сдержать боль, стонал сквозь зубы. – Соберись, тряпка! Ты – солдат фюрера, не можешь стерпеть?! А ну-ка, быстро встать!

– Простите, герр штурмгауптфюрер! – Солдат вскочил.

– Так-то лучше, сейчас ты и твои товарищи понесете ваших раненых. – Грубер взглянул на лежащего на земле, раненного в шею лейтенанта егерей. Тот, от боли и обильной кровопотери, пребывал в шоковом состоянии. Иоахим устало подумал, что и этого парня придется списать на потери… – Ну что же, теперь у этих молодчиков есть наша пища, наши боеприпасы и наши трофеи, отлично! Господин штандартенфюрер будет просто счастлив!..

Перспектива нести раненых и убитых несколько десятков километров по лесу не радовала изможденных солдат, но перечить разъяренному офицеру никто не осмелился. Погрузив раненых и убитых на наскоро сделанные носилки, немцы дождались двух эсэсовцев, которые, спустившись значительно ниже по течению, сумели отыскать в прибрежных корягах тело капрала Вилли Хорста.
– Запомните, олухи, – обратился к солдатам Грубер, – мы своих не бросаем, ни живых, ни мертвых. Ладно, теперь пошли обратно. Надеюсь, эта неудача нас чему-то научит. Дичь в этот раз попалась достойная…
…Иван не мог наглядеться на возившуюся у стола Катю. Та, под неодобрительным взглядом седого, как лунь, деда, молчаливо застывшего в углу, накрывала обед. Поставила горшок с вареными овощами, достала крынку козьего молока, две глиняные чашки без ручек. Ребята, двадцатилетние пацаны, за свою короткую жизнь успевшие повидать красивых московских девчонок, сейчас сидели за столом, раскрыв рты от удивления и восхищения. Коля воскликнул:

– Да что ж мы так сидим? – потянулся к рюкзаку, стал доставать оттуда припасы: пару банок консервов, шоколад, галеты…

– Да нам не требуется, спасибо, – смущенно улыбнувшись, сказала девушка. – Нам такие угощения не особо привычны. Лучше вы молочко пейте, оно свежее и полезное, кто козье молоко пьет, того комары не кусают. Вы-то, небось, давно по лесу бродите?

…Они жили в этом лесу очень давно, несколько крепких крестьянских семей, согнанных сюда волной гигантского социального катаклизма – коллективизации и раскулачивания. Ушли сами, собрали, что смогли унести, и скрылись далеко в лесу. Ничего за собой сжигать не стали, просто ушли. Пробирались в самый бурелом, через непроходимые болота, лишь бы их не нашли, лишь бы про них никогда не вспомнили. Выбрали место благодаря своему усердному труду и тому, что ушли ранней весной, сумели прожить первый год, дальше стало легче.

Екатерина тогда была еще ребенком, поэтому, старательно втираясь к хозяевам в доверие, разведчики вытянули большую часть семейной истории из деда Артемия. А тот, получив в подарок фляжку со шнапсом и хватив оттуда глоточек, немного разговорился, а затем предложил гостям переспать ночку и ушел к себе за стенку.

Вечерело. Усталый, Николай растянулся в углу на охапке душистого сена и, раздетый, укутанный чистой простыней и одеялом, впервые за долгое время по-человечески уснул. Иван тихо разговаривал, сидя рядом с Катей на грубо, но с любовью сколоченной лавке.

– Хочешь еще шоколаду? – краснея, спросил он.

– Да, ой, то есть нет, не могу я объедать вас, – Катя улыбнулась ему. – Спасибо вам большое.

– Да что ты все выкаешь? Я уже давно на ты перешел, – Ваня тоже улыбнулся ей. Ему было приятно ей улыбаться. – Ты меня, наверное, грубияном считаешь? Ну, прости, я солдат…

…Катя улыбалась и молчала. Ваня пристально смотрел в ее лицо, усеянное такими милыми, родными веснушками, и вдруг, словно в полынью, провалился в ее глаза…

…Много позже – возможно даже, что прошло тысячи лет, Иван физически не смог бы сосчитать все то время, что они провели вместе, – Катя наконец с тихим вздохом открыла глаза. Иван свалился рядом, на сено.

– Знаешь, у меня как будто салют в голове стреляет, – хриплым шепотом сказал он.

– Салют? А как он выглядит? – Катя смотрела вверх, туда, где между бревен грубо сколоченной крыши клубилась сумеречная тьма.

– Да ты что?! – Ваня даже подскочил от возбуждения. – Салюта никогда не видела?! А, ну да, вы же здесь прячетесь с самого детства…

– Понимаешь… мы никогда не были кулаками, никогда никого не эксплу… эксполутировали… – с легким надрывом сказала она. – Я себя крошкой помню, я уже тогда работала, а нас буржуями назвали… А ведь я первый раз с мужчиной, понимаешь? Мне, мне больно и… очень приятно.

Ваня промолчал. Ему тоже было очень приятно и больно. Больно оттого, что он, может быть, никогда больше не увидит ее, самую первую и желанную. Ему пришла в голову мысль, что то, чем они сейчас занимались, можно было бы повторить сто, нет, тысячу раз, и каждый раз был бы прекрасен. Потому что он любил ее. Полюбил сразу же, как только увидел…

– Я обязательно вернусь, когда мы победим, а мы победим, даже не сомневайся, моя златовласка! – Ваня повернулся к Кате: – Я вернусь и покажу тебе самый красивый салют на свете!

– Иди ко мне, мой милый, салютик, – Катя нежно захихикала ему в ухо, щекоча его своими роскошными растрепанными волосами. Ваня улыбнулся ее нежности, обнял, уткнувшись носом в ее плечико, с удовольствием вдохнув девичий запах и почувствовав нежность ее кожи. Именно в этот момент он понял выражение «кровь с молоком». Он никогда не лежал голым рядом с голой женщиной. Сейчас, в полной темноте, он не видел Катю, но знал, чувствовал всей душой, что она самый прекрасный человек на свете, его судьба. От этих мыслей, ее запаха, прикосновений кровь забила в нем молотом. Внезапно он ощутил невероятное по силе чувство сродности, как будто ему предназначены эти объятия, только ему. Он крепко обнял Катю, сжал ее так, что она тихо застонала…

– Ну чего ты плачешь?

– Теперь ты навсегда уйдешь… а я буду одна, возможно, с твоим ребеночком. А потом придут немцы или придут ваши. Нам не скрыться от мира, мы просто получили передышку…

Он повернулся к ней, даже сквозь темноту его глаза сияли, пальцы нежно прикоснулись к ее лбу…

– …Я никогда не забуду тебя, никогда не предам. – Его голос окреп. – Я никогда не нарушал свое слово и не нарушу сейчас. Я клянусь, что не предам тебя никогда!..

– Обещаешь?
– Да…
…Громкие крики ворвались в сознание Конкина. Он понежился на теплом мягком сене, раскинув руки, ощущая себя парящей в небесах птицей, которая счастлива летать под этим солнцем. «Где ты, Ванюша? – шептала ему солнечная Катя, – где, где… ГДЕ?!»…

– …Где он, ты, большевистская свинья?! – провизжал почти в самое ухо мерзкий скрипящий голос.

– Да пошел ты, сука… – хрипло ответил кто-то, очень знакомо.

…Открыл глаза, резко откатился в угол, огляделся затравленным зверем. На сеновале пусто, Катя ушла. Подполз к стене, глянул сквозь щель, из которой выбилась пакля. Там, во дворе, кажется рукой дотронься, на коленях стоял Николай. Стоял согнувшись, будто искал что-то. Вот протянулась чья-то рука, схватила его за волосы, рывком выпрямила. Сразу стало видно его лицо – Удальцов был весь в крови, с рассеченного лба обильно текло вниз на глаза. Лицо было перекошено от боли, но рот твердо сжат. Беспощадный удар прикладом в поясницу выгнул его, рот беззвучно открылся, он свалился на бок…

Бесшумно скатившись с кучи душистого сена, Ваня подполз к двери, выглянул наружу, сразу нырнул обратно в сарай. На улице в кучку собралось все население хуторка, рядом, небрежно держа карабин на сгибе локтя, стоял полицай в своей ублюдочной форме, еще один сбоку, стоя спиной к сеновалу, закуривал, трое окучивали Колю. Все это взгляд зафиксировал в одно мгновение, ловчей фотоаппарата…
Автомат… где автомат?! Стукнул себя кулаком в лоб, автомат он забыл в избе, под лавкой. Иван, в одном исподнем, прыгнул к сваленной в кучу одежде, облачился быстрее любого армейского норматива; натягивая штаны, с удовольствием ощутил в кармане тяжесть пистолета, из правого сапога торчала рукоять ножа… Еще повоюем…
Выкрученные за спину руки крепко держали, кто, Удальцов не видел, не давали рассмотреть вывернутые вверх плечи. Голова, еще не пробудившаяся от ночного сна, гудела от крепких ударов. Вот в поле зрения ступили черные, хорошо начищенные сапоги, кто-то потянул его за волосы вверх… Тонкогубое противное лицо с усиками а-ля Адольф Гитлер, полицайское кепи, полицайский китель… Боже мой, какая же гнусная у него ухмылка…

– Ну что, гнида большевистская, где твои товарищи? – громко и радостно спросил полицай. Не спеша отвел правую руку, ударил Удальцова в ухо. Отвел еще раз, удар, на этот раз прямо в зубы. Теплая, солоноватая кровь моментально заполнила рот. Полицай еще раз отвел руку, но тут увидел, что губы пленника шевелятся. – Ну, говори, свинья! Послабление будет! Ну?!

…Удальцов шевелил губами не потому, что он хотел что-нибудь сообщить, он тщательно собирал содержимое рта. Вот его опять поднимают за волосы, вот снова это гнусное лицо, н-на, получай!

Когда истязатель с забрызганным слюной и кровью, перекошенным от ярости лицом схватился за кобуру, Иван рыбкой нырнул в дверь сарая, перекувырнулся, резко оттолкнулся ногами, сделал кувырок спиной назад и вбок и, держа пистолет обеими руками, лежа на спине с уклоном на правое плечо, начал работать. Холодно и спокойно. Как в тире…

«Уточка летит, раз. Вот тебе в затылок – два, три, перекат», – он действовал так быстро, что ни полицаи, ни местные толком его не видели – лишь какая-то неясная тень волчком вертелась на земле. Два полицая, державшие Николая за руки, рухнули, получив пули в затылок. Даже с такого расстояния выстрелы казались скорее ударами хлыста или плетки. Коля, пошатываясь, встал с колен. Ярость как маска слезла с рожи стоящего напротив него полицая. Перепачканное кровавым плевком лицо вытянулось и побледнело. Обеими руками полицай дергал за клапан кобуры, но тугая кожанка не поддавалась непослушным и ватным от страха пальцам. Пошатываясь и хватаясь за воздух растопыренными руками, Коля сделал шаг вперед и автоматически ударил стоящую перед ним сволочь в переносицу своим многострадальным рассеченным лбом…

Двое с карабинами сдались без боя; оцепенев от страха, предатели побросали великолепные безотказные укороченные Маузеры, которые так любят солдаты. У стены сарая, с присвистом злобы и вздохами удовольствия, Удальцов яростно пинал своего недавнего мучителя, тот в полубессознательном состоянии извивался у него под ногами, визжа от боли и ужаса…

– Ну что, суки, – широко улыбаясь, добродушно спросил Иван. – Оружие солдата не любит трусов и палачей?

Все так же улыбаясь, он встал, держа пистолет в левой руке и покачиваясь, как от корабельной качки, подошел к ближайшему, толстому, как боров, предателю. Резко, без замаха сунул ему своим тяжелым кулаком в челюсть, снизу вверх. Полицай рухнул как подкошенный. Подойдя ко второму, Ваня остановился. Невысокого роста, узкоплечий и щуплый предатель повизгивал от ужаса, но не решался даже пошевелиться, обреченно ожидая своей участи. По штанам его неумолимо растекалось темное влажное пятно. Слом был налицо, но уже ученый и стреляный разведчик – Иван хотел большего. Не поворачивая головы, держа пистолет левой рукой, он выстрелил за спину лежащему на земле толстяку. Черепушку с брызгами разнесло. Стоявший перед ним плюгавый протяжно завыл от охватившего его смертельного ужаса…
– … Ну что, иуда, будем сотрудничать с Красной Армией, – весело спросил его Конкин, – или ляжем рядом, во имя великого фюрера?
…Собирались споро. Пошушукавшись между собой, деревенские решили далеко не уходить, авось уляжется. Решено было отойти от хуторка и пару дней понаблюдать. На звуки перестрелки к хутору никто не прибежал, спасать «павших смертью храбрых» предателей никто не явился. Да и плененный, стуча зубами от ужаса и перемежая каждое предложение просьбой сохранить ему жизнь, подтвердил, что всех их – добровольческий отряд полиции «Свободная Россия», сформированный из местных недовольных, уголовников и прочей швали, выгнали прочесывать леса. Сюда они забрели потому, что Сергей, тот самый, кого Николай запинал до смерти, раньше, еще до войны, был лесником и изредка захаживал в эти места меняться с жителями насущными мелочами. Сегодня полицаи приперлись за доброй медовухой и в надежде еще чем-нибудь поживиться…

– Так ведь дед ваш сам виноват, – подхалимски улыбаясь, всей пятерней размазывая кровь и сопли из разбитого носа – Удальцов и ему врезал, – полицай Шурик изливался всей душой. – Мы-то к нему в избу шасть, мол, медовуху дед давай, тот налил. Ну тут наш старшой, – Шурик кивнул на забитого, как падаль валявшегося у стены сарайчика старшину полицаев, – флягу немецкую приметил. Ты чего, говорит, дед, откуда у тебя это?!
– Ясно. – Ваня сосредоточился. – Кто, сколько и где нас ищут?..
Трупы полицаев бросили в выкопанную за оградой яму и быстро закопали. Конкин запретил деревенским брать что-либо из их вещей, кроме оружия, а карабины и штыки велел закопать на случай нужды. Один карабин, получше, прихватил себе. В лесу вещь полезная. Затем отвел не представлявшего никакой ценности пленного полицая в сарай и без особых чувств задушил голыми руками. Может быть, он сломал ему и шею, тут Иван уверен не был, хотя и слышал хруст. Оттащил тело к яме, бросил. Как следует присыпал землей, заложил яму заранее нарезанным дерном. Вернулся в избу…

– А ты можешь быть уверен, что эта падаль, ну Сергей этот твой, охотничек, никому про вас не сболтнул? – услышал Конкин голос Николая еще в сенях. Зашел в избу. Там, устало прислонившись спиной к стене, сидел Николай. Катюшка смывала кровь с его чернявых волос, неумело бинтовала рассеченный лоб, напротив в растерянности стоял дед Артемий. – … Да ты не включай тормоза, дед, собирайтесь быстрей! Я ж тебя не допрашиваю, для твоей же пользы говорю, подумай, покумекай как следует…

…Отойдя от хуторка примерно на километр, они остановились. Попрощались с жителями, Ваня устало подошел к Кате. Взял ее за руку и молча посмотрел в глаза.

– Не знаешь ты меня совсем, и я себя не знаю, – говорил Конкин хрипло. Усталость от пролитой крови, от убийств взяла свое. Тяжелая тоска облаком легла на душу, и улыбка его вышла кривой. – И судьбу я свою не знаю. Только знаю, что вернусь и мы будем вместе…

…Удальцов устало, слегка пошатываясь от головокружения, брел впереди, а Ваня отстал, он все время оборачивался, пытаясь взглядом уловить свое солнышко – златовласку Катю, уходить от которой ему совсем не хотелось. Но долг превыше всего, сжав зубы, Конкин зашагал шире, веселей…

– И все равно, Колюня, – радостно сказал он удивленно взглянувшему на него Удальцову. – Всех мы этих гадов уделаем. Всю эту нечисть погоним с земли нашей…

…Увидев догонявшего их, запыхавшегося деда, товарищи остановились.

– Что, дед?! – срывающимся голосом крикнул Ваня. – Фрицы?

– Да нет, ребятки. Погодь, дай дыхание перевести. – Дед Артемий устало оперся на свою ореховую палку. Отдышался и заговорил: – Я так вижу, вы ребята хорошие. Ну, в смысле, что честные…

– Ты, дед, не темни! – Удальцов нахмурился. – С нами можешь не юлить, говори прямо!

– Вы это, вот что, ребятки. – Дед выпрямился и строго посмотрел на Ивана и Николая. – Вы молодые еще, жизни не видели. Солдаты вы, за Родину воюете. Это хорошо. Я в первую мировую сам воевал, честно воевал. И что такое долг, знаю. Но про нас своим командирам говорить не надо. Не предатели мы, а жертвы. И хотим мы просто тихо жить. Воздухом дышать и на солнышко глядеть.

Ребята переглянулись. Затем, одновременно не сговариваясь, оба ответили:
– Не бойся, дед. Никому мы про вас не расскажем…

Тайное оружие рейха

…У профессора Генриха фон Айзенбаха имелась тайная страсть. Нет, он не был картежником, бездумно просаживающим в табачном угаре родительское состояние. Не был и горьким пьяницей, ибо ученый дорожил своим главным достоянием – мозгом. По этой причине не увлекался профессор и столь модными в нацистской партии стимуляторами вроде кокаина, который так радовал господ из СС и гестапо. Генрих фон Айзенбах любил.

Место для установки объекта было выбрано не случайно. Путем долгих, сложных расчетов профессор со своим ассистентом сумели определить географическую точку, откуда они могли бы максимально воздействовать на территорию врагов рейха. Фон Айзенбах вздохнул, вспомнив, каких трудов стоило ему убедить однопартийцев в целесообразности своего оружия, в его действенности. Потребовалось вмешательство личного астролога фюрера, близкого знакомца профессора, который сумел добиться аудиенции у вождя арийского народа…

Ее точеная фигурка, обтянутая черным мундиром войск СС, мучила профессора. Когда плеть в ее прекрасной ручке со свистом опускалась на спину какому-нибудь славянскому рабу, фон Айзенбах чувствовал себя обделенным и мечтал оказаться на его незавидном месте. Лейтенант СС Фрида Костер была старой знакомой фон Айзенбаха. Она ходила на его лекции по геофизике, еще когда ей было пятнадцать, а он, перебиваясь с хлеба на воду, устраивал показательные эксперименты по разным кабаре и театрам на потеху публике. Именно тогда белокурый ангелочек по имени Фрида навсегда пленил сердце Генриха фон Айзенбаха, ради повышенных кассовых сборов титуловавшего себя профессором. Потом, когда нацисты пришли к власти и евреев выжили из академической науки, Генриху, с его чисто арийским происхождением, уже не составляло труда стать профессором и преподавать на престижнейших кафедрах Германии. Фрида была неизменным спутником, то появляясь в его жизни, то исчезая вновь.

Слово «покорять» не было для нее пустым звуком. Она обожала смотреть на чужую боль, физическую и моральную. Стала любовницей бригаденфюрера СС только для того, чтобы попасть в войска, получить власть над другими. Немолодого уже профессора, окруженная молодыми блестящими офицерами-любовниками, Фрида не забывала. Растрепанная, такая прекрасная в черном мундире, слегка навеселе, она врывалась в его жизнь и бросала в полном смятении обессилевшим.

«Моя ведьма!» – восхищенно думал о ней профессор, глядя в окно, как Фрида Костер охаживает плетью по спине изможденного раба, и вспоминая о полных страсти вечерах. «Плеть – вот ключ к сердцу мужчины», – говорила Фрида, глядя горящими глазами на фон Айзенбаха…

– …Как идут дела, господин профессор? – неожиданно раздался голос штандартенфюрера, который тихо подошел к задумавшемуся ученому. – Надеюсь, мы успеем к приезду высокой комиссии?

– О, не сомневайтесь, мой дорогой Руди, – фон Айзенбах рассеянно вертел в руках карандаш. Эротические фантазии настолько увлекли его, что он и думать забыл о расчетах. – Все будет хорошо. Я полагаю, что с такими помощниками, как вы и ваши подчиненные, у нас не возникнет никаких проблем.

– Так вон оно какое, это тайное оружие Великого Рейха, – с пафосом произнес Штуце. Он подошел к окну и махнул рукой на несколько десятков вышек, уже установленных в зоне объекта. – Знаете, все эти излучатели, вся эта электрическая белиберда казались мне чем-то несерьезным, не способным причинить хоть какой-то урон противнику. Но теперь каждый раз, когда я вижу уничтоженный вашими восхитительными молниями грузовик, я верю, что мы сумеем покорить весь мир.

– Молнии – лишь косвенный, побочный эффект моего прибора, – профессор говорил рассеянно, сейчас его куда больше занимал другой вопрос – придет ли к нему сегодня Фрида? – Дорогой Руди, представьте себе, что станется с русскими, если дожди, ливни со всей планеты внезапно соберутся вместе и устремятся к ним. И будут поливать большевиков непрерывно в течение, ну, скажем, двух месяцев? Или наоборот – устроить им иссушающую засуху, от которой иссякнут запасы питьевой воды? Молния же, как вы успели заметить, не является точным оружием.

– Действительно! – Штандартенфюрер Штуце расхохотался. – Это страшное оружие. О, я знаю, как теперь будут называть вас – покорителем молний! Все это время, слушая разговоры про наше тайное оружие, я, не сочтите меня непатриотичным, думал, что у нас ничего нет в рукаве, кроме добрых немецких штыков, зато теперь я вижу, что у нас есть прекрасные немецкие мозги.

– Знаете ли, – продолжил профессор, несколько отходя от темы разговора, – я полагаю, что на сегодня, кроме меня еще только один или два человека на всей планете обладают информацией о нашей работе, но я уверен, что они далеки от наших результатов. Не это железо, генераторы и аппаратура решают задачи, ставят на колени врагов рейха. Это делаем мы, простые, скромные немецкие работяги. Мы с вами, Руди, и есть тайное оружие Великого Рейха…

Профессор снова посмотрел в окно на Фриду. Та курила, изящно зажав мундштук дамской сигареты двумя пальцами, поставив ножку, обутую в блестящий сапог, на скамеечку, и приветливо беседовала с несколькими молодыми офицерами. «Сегодня я опять буду один», – обреченно подумал фон Айзенбах, но неожиданно Фрида повернула свою прелестную головку в его сторону и радостно улыбнулась. В груди у профессора симфонический оркестр заиграл «Оду Радости»…

…Лагерь был пуст. Не было ни часовых в секретах, ни дозорных. Никого. Абсолютная тишина на подходах поначалу озадачила парней, затем они почувствовали неладное. Николай схватил товарища за рукав.

– Ванюша, подожди, не ломись. Давай хоть осмотримся.

Они подходили к полянке с оружием на изготовку, чуть рассредоточившись, памятуя о присказке их любимого старшины – «чтоб одной гранатой не убило». Тишина вокруг казалась какой-то неестественной: не было слышно даже птиц.

Подойдя к самой полянке, остановились, не решаясь выйти из леса. Внезапно оба почувствовали на себе чей-то пристальный взгляд. Поглядев чуть в сторону, они увидели, как поросший травой земляной холмик чуть сдвинулся в сторону, из образовавшегося отверстия показались чьи-то горящие глаза. Не сговариваясь, оба легли на траву и поползли к превосходно замаскированному входу в землянку…

…Много позже, когда оба сидели в чистых рубахах и кальсонах, вымытые и как следует пропаренные в крохотной, сооруженной Садуллоевым баньке и пили обжигающе горячий черный чай, заедая его сухарями, явился Гогачев.

– К командиру, на разбор, – лаконично бросил им «правая рука командира», но, увидев растерянно-испуганное выражение на лицах ребят, смягчился: – Да не переживайте вы, парни! Информацию доставили, к врагу не переметнулись. Мишку вот жалко. Такой вояка пропал!..

Торопливо оделись, держа в уме десятки вопросов, но не решаясь задавать их Павлу. Пробрались по узкому лазу в командирскую землянку. Там, за сколоченным из ящиков столом, на котором были разложены карты и какие-то бумаги, сидело несколько человек: сам командир Отряда, контрразведчик майор Назаров, прозванный «инквизитором» за свою профессиональную страсть задавать людям вопросы, и еще двое, десантировавшиеся вместе с остальными, но так и не назвавшие себя остальным членам группы.

Личности этих двоих, за глаза прозванных «Очкариком» и «Бородачем», давно мучили любопытного Ивана, который до десанта видел обоих в учебном центре лишь однажды, на стрельбище. «Бородач», названный так курсантами естественно за главное украшение мужчины – солидную окладистую бородку, всего за пять минут сумел объяснить даже самым тупым курсантам, как можно метнуть любой острый предмет, и лично воткнул вилку в торчавшую из земли шагах в двадцати жердь. Даже сейчас, когда за время, проведенное в лесу, весь Отряд порос бородками и бороденками, перещеголять «Бородача» никому не удалось.

«Очкарик» – невысокого роста, худощавый мужчина, в очках с роговой оправой, поразил курсантов своим умением стрелять. И, откровенно говоря, умение это граничило с волшебством. Иван вспомнил, что темой занятий была стрельба с двух рук, или по-македонски. Стреляли ребята не очень хорошо, без энтузиазма, честно не понимая принципа стрельбы и прицеливания. Кто-то вполголоса высказал мысль, что так стрелять вообще невозможно, потому что невозможно в принципе. Тогда, тихо наблюдавший за стрельбой «Очкарик», подойдя к столу, на котором лежало оружие, выбрал себе два стареньких нагана. Подошел к рубежу и, не целясь, быстро отстрелялся с двух рук. Результат ошеломил и курсантов и проверяющих, в то время как командир лишь тихо посмеивался в кулак. В общем, мужики были любопытные, загадочные и весьма колоритные. И молчаливые в придачу…

– Значит, непосредственно, как погиб сержант Оол, вы не видели?! – еще раз настойчиво повторил Назаров надоевший уже ребятам вопрос.

– Никак нет, товарищ майор, этого мы не видели, – почти одновременно ответили оба. Конкин не выдержал и добавил: – Повторение – мать учения!

– Конкин, не паясничать! – строго сказал командир. – Отвечайте по уставу. Мы прекрасно понимаем, что вы вышли из тяжелой ситуации, с боями прорвались к нам, сумели вскрыть противника и добыли ценную информацию. Но это еще не повод нарушать субординацию.

– Виноват, – покраснев, пробормотал Иван.

…Допросом это назвать было нельзя, но и на светскую беседу происходящее походило с трудом. Контрразведчик спрашивал иронично, иногда откровенно срываясь на издевательский тон, командир спрашивал коротко, строго. «Очкарик» и «Бородач» в беседе участия не принимали, в какой-то момент Николаю показалось даже, что они спят, но, глянув искоса, убедился в обратном – загадочная парочка слушала и внимательно наблюдала за реакцией собеседников.

– А как вы сумели уйти от эсэсовцев? – пристально, как змей, уставившись на ребят, спросил Назаров. Он хлопнул рукой по исписанным листам бумаги, на которых прибывшие изложили историю своих лесных похождений. – В ваших показаниях об этом не написано ни слова. Просто взяли и ушли от этих матерых волков, как их там?..

– Оборотни… – упавшим голосом сказал Удальцов.

– Угу, вот-вот. – Назаров торжествующе посмотрел на него. – Ну-ка, братец, повернись спиной, та-ак, крыльев не наблюдаю. Значит, улететь вы не могли… – внезапно контрразведчик сорвался на крик: – Да вы только посмотрите на этих субчиков, заврались, извертелись! А вы, часом, не шнапс ли там распивали вместе с оборотнями этими? А сами вы не оборотни, часом?!

Ребята с горящими лицами вскочили из-за стола. На крик, отодвинув занавеску, в помещение ворвался Гогачев, но, увидев гневный взгляд командира, моментально ретировался. В землянке нависла звенящая тишина.

– Ну вот что, товарищ майор, – решительно сказал подполковник Ерошкин. – Орать у меня на совещании никому не позволено, так что вы эти свои московские замашки бросьте! Ребята, садитесь. А вы, товарищ майор, покиньте, пожалуйста, помещение. И зарубите себе на носу, я ребятам верю. Недоговорки, естественно, присутствуют, но с этим мы разберемся…

– А я вам не подчиняюсь, – нагло ответил Назаров. – И покидать совещание не намерен. И учтите, что о вашем преступном содействии этим двоим мной незамедлительно будет доложено руководству.

– Ну-ну, – неожиданно вмешался в разговор тихо сидевший в углу «Очкарик». Он подошел к столу и не мигая уставился на майора. – Вы, Михаил Валерьевич, зря так расшумелись, в самом-то деле. Вы вот товарищу подполковнику, может, и не подчиняетесь, кхм, а нас слушать обязаны, так значит. И радиостанцией вам никто без разрешения пользоваться не даст, это вам понятно, товарищ майор? Так что встали и вышли отсюда!

С растущим удивлением Удальцов и Конкин заметили, как вытянулось лицо у вечно надменного майора. Он вскочил, не встал, а именно вскочил из-за стола. Пробормотал «прошу прощения» и, схватив в охапку доклады разведчиков, двинулся к выходу. Но «Очкарик», к которому ребята моментально прониклись симпатией и уважением, дожал ситуацию:

– Доклады, Михаил Валерьевич, обратно на стол положите, пожалуйста, – и добавил: – Показания будете у преступников снимать…

Только когда вызванный командиром Гогачев подтвердил, что Назаров ушел к себе, «Очкарик» повернулся к ребятам:

– Ну а теперь, мальчишки, давайте поговорим как свои, откровенно и без лапши на уши. – Он неожиданно снял очки. – Зовут меня Георгий, Георгий Михайлович, без званий и прочего. Я хочу, чтобы вы рассказали нам все, что с вами произошло в лесу, как бы невероятно это ни было. Не на бумагу…

Выслушав рассказ ребят о святом, о затерянной деревушке, переправе и о том, как двое московских пацанов «срубили хвост» преследовавших их бойцов элитного спецподразделения СС, подполковник Ерошкин восхищенно присвистнул и с горящими глазами заявил:

– Ну что, товарищи, победителей не судят? – улыбаясь сказал он. – Будь на вашем месте кто другой, нипочем не поверил бы. Но вам верю. Особенно убедительно подкрепляют ваш рассказ трофеи. – Подполковник махнул рукой в сторону сложенных в углу землянки немецких рюкзаков, затем подавил улыбку и вновь стал серьезным командиром. – Но всю эту дурь не вздумайте сообщать больше никому. Особенно про святого. Вы – комсомольцы и вам… не к лицу.

– Меня больше беспокоит другой аспект ситуации, – неожиданно пробасил «Бородач». – Мальчишки сильно наследили. Эти ваши герои забыли главный принцип разведки – скрытность! – Он со значением посмотрел на Удальцова и Конкина. – Было бы куда лучше, если бы дело обошлось без погонь и перестрелок. Ладно, будем иметь дело с результатом. Товарищи! Могу сделать выводы: расположение секретного объекта вскрыто, мы примерно знаем, какими силами обеспечивается его безопасность, и мы уже имели возможность наблюдать эффект действия объекта. Каковы будут наши дальнейшие планы? Вам слово, товарищ подполковник. Как вы знаете, мы с… Георгием Михайловичем были прикреплены к Отряду для координации и поддержки, мы можем консультировать и помогать, но решение остается за вами.

Все замолчали, командир с задумчивым видом повертел в руках карандаш, внимательно посмотрел на карту.

– Выходит, что до этого загадочного объекта по прямой меньше ста километров, – подполковник почесал лоб. – Я предлагаю организовать налет своими силами и связаться с Центром. Надо попросить у них хорошую бомбардировку для прикрытия…

– Исключено, – резко сказал «Бородач». – Помощи не будет. Мы можем рассчитывать только на свои силы.

– Ну, тогда мы организуем налет самостоятельно, – Ерошкин пошевелил губами. – Взрывчатки не так много, как хотелось бы, но нам хватит. Будем рвать узловые точки этого пресловутого объекта. Жаль, что никто, кроме Оола, обустройство объекта в глаза не видел.

Почувствовав в голосе Ерошкина укор, ребята ощутили угрызения совести, будто именно они и были виноваты в гибели снайпера…

– На данном этапе операции я уполномочен поставить вас в известность еще об одной цели операции, – Георгий Михайлович поднялся и, порывшись за пазухой, достал пожелтевшую от времени фотокарточку. – Нам приказано обеспечить захват и транспортировку этого лица в Центр. В крайнем случае, только в самом крайнем, его предписано уничтожить…

С базы снялось больше половины Отряда. Собирались люди тихо, проверяли оружие, облачались. Осталось только человек двадцать – охранять и поддерживать радиосвязь с Центром. Остальные тихо собрались, вышли из-под земли и растворились в огромном лесу. Все вооруженные, многие с тяжелыми тюками за спиной, они построились в походный порядок и молча выдвинулись вперед, растворяясь в лесном массиве.

Проводив командира, дозорные снялись на отдых. И потому не заметили, как из леса, как раз оттуда, куда всего полчаса назад ушли люди, появилась лохматая тень. Она бесшумно приблизилась вплотную к полянке и принялась изучать местность.

Пристально и неторопливо.

Огненный мешок

Штурмгауптфюрер Грубер был доволен. Наконец-то командование прониклось всей серьезностью проблемы русских и выделило ему целую роту опытных эсэсовцев для поиска и уничтожения врагов. Эсэсовцы и приданный им в усиление батальон конечно не могли прочесать огромные пространства лесистой местности, но этого штурмгауптфюрер делать и не собирался.

Хорошенько поработав с картой и обдумав ситуацию, Грубер сделал определенные выводы. У русских, несомненно, есть своя база в лесу. Именно за базой и должна вестись основная охота – база не зайчик и от охотников не убежит. Проанализировав рельеф местности и направление перемещений русских диверсантов, Иоахим наложил свои умозаключения на карту и примерно определил район поиска. Туда немедленно были направлены лучшие следопыты – эти воины, работая в одиночку и попарно, уходили в лес хорошо замаскированными и вооруженными. Их главной задачей было вскрыть местонахождение базы.

Сегодня у Иоахима было праздничное настроение. Матерый сорокалетний унтер-офицер СС Адольф Лютц, по прозвищу «Сова», долгое время работавший лесничим и потому прекрасно знавший лес, вернулся в расположение. Его возвращение не было отмечено салютом и фанфарами, никто не постелил ему ковровую дорожку и не усыпал ее лепестками роз.

Выйдя на дорогу, Лютц остановил первый же грузовик и, чуть ли не угрожая оружием, заставил водителя ехать в расположение эсэсовцев. Через час доклад был уже на столе штандартенфюрера Штуце, а штурмгауптфюрер Грубер получил-таки свою благодарность и надежду на скорое повышение. А «Сова» был доволен больше всех – он заслужил горячий душ, чистую одежду и море выпивки…

– …Если бы вы знали, герр штурмгауптфюрер, – довольно заявил он сияющему Груберу, – через что мне пришлось пройти, чтобы добыть эту информацию, вы бы потчевали меня не шнапсом, а шампанским! Да, господин офицер, это была самая сложная охота в моей жизни. Замаскированы они прекрасно! Мне чудом удалось пройти незамеченным мимо их дозорных.

– Как выглядит лагерь?

– Вам понадобятся минометы, много минометов, – усталый «Сова» смотрел на своего командира красными глазами. – Русские зарылись под землю, как крысы. Поэтому на поверхности их лагерь не выглядит никак…

Следопыт уснул прямо на столе, Иоахим, понимая его состояние, не стал будить вояку, а приказал денщику взять кого-нибудь в помощь и перенести его в постель. Сам же, оглядев себя в зеркале, прыгнул на мотоцикл и помчался с докладом к штандартенфюреру Штуце. Оттолкнув часового, ворвался в барак, со стуком отворил дверь комнаты, где расположился штандартенфюрер…

– Я хочу, чтобы вы уничтожили их всех, – кричал Иоахиму раскрасневшийся от коньяка штандартенфюрер. – Хочу, чтобы их большевистские тушки лежали у моих дверей, так, чтобы я мог выйти с утра и помочиться на них! Назовем операцию «крысоловка», и вот что, Грубер! Давайте постараемся сделать так, чтобы эти комиссары наконец-то перестали нас беспокоить! Железный Крест! Вот что вы получите, как только я смогу хорошенько помочиться с утра!

Грубер с удивлением посмотрел на своего шефа. Тот всегда был корректным и спокойным офицером, редко повышал голос и не позволял себе больше одной рюмки крепкого. «Видимо, служба в этом Богом забытом месте наконец-то свела его с ума», – подумал Иоахим, глядя, как штандартенфюрер Штуце плеснул в рюмку коньяку и проглотил выпивку одним махом…

– Ты, верно, думаешь, что я сошел с ума, мальчик мой?! – переведя дух, спросил Штуце.

– Ну что вы, господин штандартенфюрер, – Иоахим мило улыбнулся. – Я и сам счастлив, что мы наконец-то сможем решить эту проблему. Я очень хочу поквитаться с русскими за своих ребят…

– К черту русских! К черту твоих ребят! – порывисто воскликнул штандартенфюрер. – Иоахим, мальчик мой, садись к столу, выпей со своим стариком! Нам есть что праздновать, мой дорогой!..

Штандартенфюрер Штуце не лукавил – повод для праздника у офицеров-эсэсовцев был серьезный. Доклад Штуце о предварительных испытаниях «Сухой Грозы», посланный в Берлин, произвел там фурор. Тем более что прикрепленный к Штуце осведомитель, вечно пьяный жирный штурмбанфюрер Эрнст Куртц, с зализанными назад сальными волосами и лицом профессионального подхалима, составил не менее восторженный донос-доклад о действии немецкого чудо-оружия. Особенно поднял настроение штандартенфюрера Рудольфа Штуце утренний телефонный разговор с его непосредственным начальником…

– Сам фюрер был проинформирован о вашем успехе! – сопя в трубку, победно проговорил бригаденфюрер фон Боккен. – Герр штандартенфюрер, прежде всего, я хочу еще раз поблагодарить вас за верность Рейху! В самое ближайшее время к вам вылетает комиссия, мы ждем только доклада герра фон Айзенбаха. Учтите, Штуце, что вы, все вы головой отвечаете за его безопасность! Вы можете принимать любые меры для его нормальной, комфортной деятельности, все, что будет необходимо, мы обеспечим. И еще, это должно остаться между нами, так вот, я бы очень хотел, чтобы вы были друзьями, чтобы вы наладили с этим великим немецким ученым разумные теплые отношения!..

Но больше всего Штуце вдохновило обещание бригаденфюрера, что в случае успешных испытаний он и Грубер будут переведены в Берлин, на более высокие должности. А Берлин… это долгожданный комфорт, встреча с фрау Штуце, по которой так соскучился ее милый китхен…

Услышав крики наверху, Садуллоев поморщился. Назначенный старшим по лагерю, в отсутствие командира, он ревностно следил за порядком и, будучи педантом, терпеть не мог разгильдяйства. А тут такой дикий шум, как будто кто-то дерется! Да еще и в ночное время, когда каждый звук разносится по тихому лесу на добрый километр! Повесив на плечо автомат и автоматически прихватив небольшой металлический топорик, Наиль ужом взлетел по лесенке наверх, сдвинул лючок, прислушался…

– Да я же тебе говорю, немцы, грузовиков немеряно! – различил Садуллоев шепот дозорного Инала Гулиева. – Я их как увидел, со всех ног сюда! Давай, буди старшего!

– Не положено! – отрезал Гогачев, карауливший у входа. – Дай поспать человеку.

Садуллоев кашлянул и поманил рукой повернувшихся к нему разведчиков:

– Ну, чего расшумелись?!

Уйти они не успели. Немцы как будто знали кого и где им искать. К базе Отряда они двигались целеустремленно, раскинувшись широкой цепью. Разведчики понимали, что им придется делать. Землянки наспех заминировали, радистка при помощи Гогачева уничтожила основной комплект связи, сожгла всю шифровальную документацию. Запасную рацию, старательно упаковав, взвалили на широкую спину Гогачева. Ему, радистке и еще двоим автоматчикам Садуллоев приказал уходить за реку, к резервной точке, без особой, впрочем, надежды. Уж больно уверенно перли немцы к базе…

– Может быть, прорвемся? – с надеждой спросил Садуллоева Инал. Молоденький разведчик-ингуш был бледен, лицо его покрывали крупные капли пота. – Рванем прямо на цепь, а?

– Мы примем бой, – твердо сказал Наиль Садуллоев. – Таков приказ командования. Передай, всем приготовиться, сбор у скалы.

Метаться не имело никакого смысла. Садуллоев ясно это понимал. Их загнали бы в угол, в болото, и переловили поодиночке. Здесь по крайней мере они могли принять бой на своих условиях. Наиль подумал, что, оставшись, они, помимо прочего, купят время для того, чтобы группа Ерошкина успела выполнить свое задание. Купят своими собственными жизнями.

«Как же я устал», – промелькнула мысль. Садуллоев был не очень образованным, но довольно начитанным. В какой-то умной книге он прочитал, что перед смертью в глазах человека проносится вся его жизнь. А тут, в реальности, ничего перед глазами не проносилось. Вздохнув Садуллоев прикрыл глаза на секунду и застыл. Привиделась Наилю только его милая Гюльнара с детишками. Смотрела она на него с грустной улыбкой. Как будто прощаясь.

Первый минометный взрыв прогремел на безжизненной поляне на рассвете. За ним в расположение Отряда как будто хлынул огненный дождь. Визжащие мины сыпались одна за другой, взрывами поднимая в воздух кучи земли. Обстрел длился минут десять, боеприпасов фашисты не жалели, справедливо полагая, что жизнь солдата стоит дороже ящика мин.

Не улеглась еще поднятая взрывами пыль, как на полянку со всех сторон ступили немцы. Шли они осторожно, следя за каждым своим шагом, боясь попасть на мину или провалиться в коварную ловушку. Подошли к взорванному люку, ведущему в глубь подземных укрытий.

– Эй, рюс, виходи! – требовательно крикнул под землю один из эсэсовцев, очевидно обучавшийся русской речи по куцему армейскому разговорнику. – Гарантирен жизнь! Виходи!..

Тишина казалась Иоахиму необычной после крепкого минометного обстрела. Он стоял, с тревогой наблюдая, как его эсэсовцы и егеря все более беспечно и весело обходят поляну, заглядывают в опрокинутые взрывами люки, ведущие под землю, не решаясь, однако, опуститься вниз. Наконец несколько смельчаков эсэсовцев и егерей, подбадриваемые выкриками своих товарищей, сжав в руках оружие, направленное стволами вниз, потихоньку полезли вниз.

– Ну что же, герр штурмгауптфюрер, я полагаю, песенка русских спета? – с улыбкой произнес стоящий рядом гауптман егерей Рудольф Остин. – Надеюсь, мои ребята справятся с разбором трофеев не хуже, чем ваши?

Страшной силы взрыв потряс полянку и окружавший ее лес! Хватающемуся раскинутыми руками за воздух Иоахиму показалось, будто сама земная твердь потеряла вес и устремилась вверх, в космос! Матерая ель, стоявшая на краю поляны, покачнулась и рухнула вниз, на катавшихся по земле, израненных немецких солдат! Краешком сознания Грубер уловил дикий поток отборной немецкой матерщины, несшийся от залитого кровью гауптмана егерей. Внезапно отовсюду, как будто со всех сторон поднялась яростная стрельба…

Красных удалось подавить лишь спустя полтора часа. Хорошо укрытые в хитро спрятанных глубоких, заранее устроенных окопах на краю поляны, они расстреливали всех, кто пытался приблизиться. На все предложения сдаться, которых, говоря по правде, было немного, они отвечали яростной стрельбой. Раненный в грудь гауптман Остин быстро выбыл из боя. Лишь благодаря безрассудному рывку самого Иоахима и прикрывавшего его эсэсовца удалось забросать гранатами центральный окоп, после чего сопротивление было подавлено быстро. Живым не удалось взять никого.

Потери немцев были ужасны. Погибло около сорока солдат, раненых – более полусотни, эвакуировать их пока не было никакой возможности. Грубер и сам был ранен. Голова кружилась, в висках молотом бился пульс. Отдыхая после кровопролитного боя у деревца, он с неудовольствием смотрел на других раненых, которые не могли сдержанно воспринимать боль и скулили, как бабы. Впрочем, от душевного равновесия у штурмгауптфюрера мало что осталось.

Доселе бесстрашный офицер элитного подразделения СС, Иоахим Грубер с ужасом вспомнил огромного азиата, бросившегося на него со сверкающим тесаком. После самоубийственного броска с гранатами, когда прикрывавший Иоахима эсэсовец был мгновенно убит очередью в упор, Грубер скатился в окоп и лицом к лицу столкнулся с этим азиатом. Автомат был потерян в пылу боя, и, пока Иоахим тянулся к ножу, этот бешеный с тесаком успел дважды ударить его в плечо и грудь. К счастью для Грубера, он с детства не расставался с ножом и умело фехтовал им. После скоротечного рукопашного поединка эсэсовец взял верх.

– Огненный мешок! – сказал кто-то рядом. Повернув голову, Грубер увидел лежащего рядом Остина. Тот пристально глядел на него. Изо рта гауптмана егерей лезла красная кровавая пена, в полубессознательном состоянии он продолжал бормотать как будто про себя, но очевидно желая быть услышанным: – Мы сделали им отличный огненный мешок, не правда ли, дружище?!
Сказав это, гауптман немецких егерей Рудольф Остин запрокинул голову, испустил хрипящий, кровавый выдох и… умер.

Орден СС

Добыча была неважной. Разложенные перед крыльцом помещения, где обитал штандартенфюрер Штуце, тела, изрубленные взрывами и пулями, выглядели невзрачно. Эсэсовцы, стараясь угодить начальству, разложили трупы подальше друг от друга, для того чтобы придать добыче больший размер. Еще и еще раз оглядывая убитых русских, Грубер с неудовольствием отметил, что не видит среди них тех двоих, что устроили им бойню у переправы. Впрочем, этих запросто можно было списать на ужасный взрыв. Тела нескольких эсэсовцев и егерей, тех самых, что так храбро и безрассудно полезли в подземелье, так и не были найдены.

«Их матерям придется хоронить пустые гробы, – с грустью подумал немецкий офицер. – Почему же так всегда получается, что храбрецам достается больше всех? Нужна ли эта храбрость? Боже мой, как же я устал от этой проклятой войны и этой чертовой России. Надеюсь, моей матери не придется хоронить пустой гроб»…

Штандартенфюрер Штуце, однако, остался доволен. Попахивая свежим ароматом хорошего коньяку, он очень мягко пожурил Иоахима за ранения, полученные тем «из-за неосторожности», и похвалил за успешное завершение охоты. После чего штандартенфюрер приказал откупорить бочонок пива и достать ящик коньяку из его личных запасов. Толстяк-штурмбанфюрер Куртц с подхалимским энтузиазмом бросился выполнять пожелание начальства…

– Геррен! – весело выкрикнул собравшимся вокруг и уже успевшим сделать по глотку спиртного офицерам и унтер-офицерам штандартенфюрер, стоя на крыльце. – От имени командования спешу проинформировать вас, что за этих русских бригаденфюрером фон Боккеном была назначена награда в десять тысяч рейхсмарок! Предлагаю разделить деньги между всеми присутствующими поровну. Я полагаю, что деньги не будут лишними!

Мгновенно забыв о кровопролитной трагедии, разыгравшейся всего несколько часов назад, эсэсовцы оживились. Тут же послышалась веселая возня, крики «Хох», кто-то громко сказал товарищу: «Эй, Хорст, не промотай все денежки, ты должен мне пятьдесят марок!»

Штуце подошел к Иоахиму, который, не разделяя всеобщего веселья, стоял в стороне, бледный от боли в свежих ранах. Штандартенфюрер приобнял Грубера:

– Мальчик мой, на тебе лица нет, – Штуце подтолкнул Грубера к двери. – Пойдем внутрь, нам надо поговорить. Да и выпить не мешает, видок у тебя весьма неважный.

Холодно относящийся к алкоголю, Грубер не стал, однако, отказываться от рюмки, предложенной ему штандартенфюрером. Что-то сломалось в нем сегодня, после этого боя. Выпил коньяк залпом, как воду. Штуце, видя его состояние, наполнил рюмку еще раз, подождал, пока Иоахим выпьет, с удовлетворением наблюдая, как его лицо розовеет.

– Ну, а теперь расскажи мне все, что произошло во время операции, да поскорее, – лицо штандартенфюрера внезапно переменилось, стало жестким. Маска веселья исчезла в одно мгновение. – Бригаденфюрер фон Боккен уже в пути, мы должны успеть поговорить до его появления. Давай! Я хочу знать все!

Бригаденфюрер СС Людвиг фон Боккен прибыл на объект так, как и подобает высокопоставленному деятелю оккупационных сил на враждебной территории – в сопровождении бронетранспортера и двух грузовиков с эсэсовцами. Несмотря на то что от аэродрома до места назначения было рукой подать, фон Боккен, уже наслышанный о решительных действиях партизан, не хотел рисковать понапрасну. Его появление было встречено бурными аплодисментами подвыпивших уже офицеров-эсэсовцев.

Взойдя на крыльцо, фон Боккен, кривя свое узкое, вытянутое, как у грызуна, лицо, произнес короткую, но пылкую речь перед собравшимися.

– Господа! – Бригаденфюрер чутко понимал душу своих вояк, ежечасно смотрящих в лицо смерти. – Все вы герои Фатерлянда!

Выждав положенное время, пока одобрительные крики и возгласы утихли, фон Боккен продолжил:

– Все мы понимаем важность нашей работы здесь, в самом логове этого большевистского зверя… вы – офицеры, лишенные элементарных удобств… – говорил бригаденфюрер, надрывая горло, а оттого постоянно срывался на писк. – Обещаю, что в ближайшее время для вас будут построены казино и офицерский дом отдыха с милыми дамами! – Слова бригаденфюрера были встречены бурными аплодисментами. Но крепко набравшимся воякам было уже не до того, чтобы вникать в его слова. Все терпеливо ждали, пока он выговорится, а поговорить с верными подчиненными фон Боккен любил. Однако минут через пятнадцать его красноречие иссякло и, еще раз поблагодарив собравшихся за верность фюреру, бригаденфюрер в сопровождении штандартенфюрера Штуце и штурмгауптфюрера Грубера вошел в дом.

– Господа, благодарю вас за успешное завершение операции! – с пафосом произнес бригаденфюрер. Он сел в кресло Штуце, откинулся поудобней. – Прошу вас, садитесь! Давайте обходиться без официальных обращений во время нашей… приватной беседы!

Фон Боккен с удовольствием взял поднесенную ему рюмку коньяку и посетовал на большие потери в ходе операции. Штандартенфюрер, ссылаясь на трудности, горделиво заявил, что под землей погребен значительный отряд большевиков, так что потери оправданы. Бригаденфюрер согласно кивнул, затем неторопливо поинтересовался самочувствием профессора, скоростью работы над установкой…

Грубер молчал, его трясло, штурмгауптфюрер никак не мог прийти в себя от пережитого сегодняшним утром. Стоило ему расслабиться, и он сразу вспоминал лицо этого бешеного азиата, его глаза, горящие каким-то адским пламенем. Поэтому он не сразу понял, что бригаденфюрер обратил наконец свой благосклонный взор на него…

– Вы не слышите меня, господин Грубер? – будто сквозь туман донесся до Иоахима тонкий голос фон Боккена.

– Простите меня, господин бригаденфюрер, – Грубер виновато улыбнулся. – Виной всему сегодняшнее ранение. Эти русские дрались как дьяволы…

– Что ж, Железный Крест никому не достается даром! – с пафосом произнес бригаденфюрер и, дождавшись от штурмгауптфюрера непременных изъявлений благодарности, простительно вялых, но своевременных, продолжил: – Гершафтен! Для Вас, разумеется, уже не секрет, что благая весть о первых успехах нашего чудо-оружия долетела в Берлине до самых высоких кабинетов? Сам фюрер с интересом следит за вашими успехами.

– Хайль Гитлер! – воскликнули офицеры, вскочив.

– Господа, позвольте мне продолжить! – Фон Боккен говорил торжественным голосом. – В ближайшее время, в течение двух недель, из Берлина прибудет комиссия самого высокого уровня. Нам предстоит много работы! Мало того что объект должен быть полностью готов к сроку, я надеюсь, что общими усилиями мы успеем устроить места проживания для наших почетных гостей, Рудольф, будьте добры, еще рюмочку.

Работы велись с опережением графика, но профессор с неудовольствием отметил, что ему, ученому мирового уровня, необходимо следить за самыми ничтожными вещами. Вот опять сегодня ему пришлось выговаривать этим мужланам-эсэсовцам, которые, переусердствовав, забили до смерти нескольких рабов.

Единственным утешением, отрадой фон Айзенбаха в этой лесной глуши была верная Фрида. Правда, и та, подчиняясь своим инстинктам, огорчила ученого: этой ночью «милая дикарка» настолько распалилась от страсти и выпитого шампанского, что выпорола фон Айзенбаха до крови. Да так, что теперь ему было больно даже сидеть.

Известию о приезде высокой комиссии из Берлина ученый не обрадовался. Установка была еще далека от завершения, простой монтировки вышек было мало. Объяснять этим эсэсовцам, что такое интегрированная настройка геомагнитного излучателя, у фон Айзенбаха попросту не хватало терпения.

«Что ж, придется продемонстрировать им мои молнии, – холодно подумал ученый. – Надеюсь, что не произойдет несчастного случая с кем-нибудь из берлинских господ». Он улыбнулся, представив, как его молнии поджаривают штабного генерала и тот, визжа, носится от них по полю…
Его размышления были прерваны пьяными криками, доносившимися снаружи. Группа эсэсовцев предавалась бурным возлияниям, периодически, среди них вспыхивали спорадические драки, перемежавшиеся криками «Хох» и «Хайль Гитлер». Среди офицеров ограненным алмазом сияло личико его любимой музы – восхитительной Фриды. Поморщившись, фон Айзенбах задернул шторки и вернулся к столу.
Пару часов спустя выпивший, но не опьяневший Грубер брел по лагерю к офицерской казарме. Раны саднили, голова кружилась, но рассудок был ясен и холоден.

«Пустой гроб, – думал эсэсовец. – Нет, пустой гроб не для меня, штандартенфюрер прав. Плевать на все, если придется, я буду втирать очки, лгать. Все, что угодно, лишь бы выбраться из этого ада!»

В его памяти снова всплыло лицо азиата, и Иоахима передернуло. Он убил многих, кого-то с удовольствием, кого-то равнодушно, не раз глядел смерти в глаза. Но никогда еще смерть не была настолько близко от него, как сегодня. Война больше не казалась ему причудливым спортом или королевской охотой на людей. Штурмгауптфюрер элитного подразделения СС, кавалер Железного Креста Иоахим Грубер понял, что попросту боится. Мимо него черными тенями проходили рядовые эсэсовцы, под командой штурмбанфюрера Куртца они убирали тела мертвецки пьяных офицеров…

Приезд комиссии из Берлина требовал серьезной подготовки. А тут еще такие сжатые сроки. Штандартенфюрер Штуце не знал покоя ни днем ни ночью. Рабочих рук не хватало. В ближайший концентрационный лагерь для военнопленных были посланы грузовики, чтобы доставить новую порцию рабов. С ними пришлось отправить штурмгауптфюрера Грубера, и не зря – комендант лагеря наотрез отказывался предоставить рабочую силу. Отказывался до тех пор, пока взбешенный штурмгауптфюрер спецвойск СС не выстрелил ему между ног и не ткнул затем дымящимся стволом прямо в лоб…

Штуце сорвал голос от крика на своих подчиненных. Остолопы переусердствовали и забили до смерти почти половину пленных, и с оставшимися теперь приходилось носиться как с хрустальными вазами. Пришлось даже увеличить им порции кормежки. Теперь Штуце лично приходилось наблюдать за их состоянием – толстяк Куртц оказался никуда не годным помощником, не способным ни на что, кроме подхалимажа. А тут еще этот фон Айзенбах. Абсолютно штатский человек, и снаружи и внутри, вместе со своей лейтенантшей Фридой, которую штандартенфюреру прямо навязал фон Боккен.

Вот уже третьи сутки ученый ничего не делал, ожидая дополнительное оборудование, которое везли из самого Берлина на грузовиках. Запершись у себя, фон Айзенбах виделся только со своим молчаливым ассистентом и Фридой, неохотно допуская к себе штандартенфюрера Штуце. Профессор занимался не свойственным ученым людям делом – заразившись всеобщим настроением, охватившим лагерь, фон Айзенбах крепко выпивал, поражая штандартенфюрера этим, казалось, совершенно нехарактерным ему увлечением. Пил ученый культурно, только хороший коньяк, прихлебывая его неизменным баварским пивом. Спорить с ним не было никакой возможности; когда Штуце попытался настоять на трезвом образе жизни, профессор пьяно расхохотался:

– Не волнуйтесь, Руди! – Фон Айзенбах был беззаботен и весел; протянув штандартенфюреру полную рюмку коньяку, от которой тот отказался, профессор махнул рукой и выпил сам, закусив долькой лимона. – Все в полном порядке! Мои расчеты практически завершены, я жду свое оборудование. Как только эти негодяи доставят его сюда и я подключу интегрированную цепь, мы станем абсолютно всемогущи! А пока… пока что моим уделом, как и у всякого творческого человека, остаются коньяк и любовь!

Штурмгауптфюрер Иоахим Грубер в последнее время избегал начальственного внимания. С уничтожением базы большевиков нужда в его профессиональных лесных навыках, казалось, отпала, и Иоахим уединялся от руководства и сослуживцев.

Удивляясь самому себе, Грубер начал задумываться о вещах, забытых им с раннего детства. Его мать была истой католичкой, и в детстве прививала Иоахиму веру, водила на богослужения. Затем, однако, безработный отец вступил в нацистскую партию, и жизнь семьи круто поменялась. В доме сразу появились деньги, и мальчик, обнаруживший в себе склонность к спорту, был отправлен в спортивный интернат при нацистской партии. С матерью мальчик с тех пор виделся редко. Отец, ставший ярым приверженцем нацистской идеологии, не желал иметь ничего общего с христианством, которое партия отрицала. Поэтому он постарался отдалить своего старшего сына от матери, которая не желала отказываться от веры.

Иоахим не был особенно увлечен политикой, уделяя все больше времени спорту и военному делу. Он конечно вместе с остальными обязан был участвовать в партийной жизни, слушал выступления лидеров. Из спортивного интерната его забрал сам Штуце, проводивший отбор перспективной молодежи. Тут жизнь Грубера получила новое ускорение: долгие курсы специальной подготовки, офицерское училище, плавно перетекшее в захват Чехословакии, операцию в Польше, парашютный десант в Бельгию…

Тогда он принял участие в операции, вошедшей в учебники по истории военного дела – захвате крепости, которая ранее считалась неприступной – форт Эбэн-Эмаэль. Небольшой отряд отборных десантников, всего семьдесят восемь человек, на десяти планерах десантировался на крышу этой крепости. Группа, в которую вошел и Иоахим Грубер, используя новейшее стрелковое оружие и кумулятивные заряды, ценой минимальных потерь захватила ключевые узлы крепости. Парень и сам не заметил, как превратился в профессионального военного. Причем не просто военного, а представителя элитного спецподразделения. Его бросали на совершение диверсий, похищение высокопоставленных врагов Рейха. Последним заданием стала борьба с партизанами. Здесь, в этой Богом забытой России…

– Когда я стою под такими звездами, я хочу владеть миром! – с пафосом произнес кто-то у него за спиной.

Вырванный из собственных мыслей, Иоахим обернулся. Сзади, неторопливо раскуривая сигару, застыл профессор фон Айзенбах. Судя по его спокойной позе, он стоял так уже какое-то время.

– Профессор?! Вам тоже не спится в столь поздний час? – спросил Грубер, пытаясь вспомнить, не бормотал ли он вслух…

Профессор не ответил. Он подошел и встал рядом со штурмгауптфюрером, держа сигару между пальцами и с улыбкой глядя в небо. Они казались странной парой: молодой, крепко сложенный офицер СС и пожилой человек в штатском, стоящие здесь, у барака, на клочке враждебной земли, обнесенной рядами колючей проволоки.

– Мне кажется, друг мой, что вы изменились, – заговорил наконец профессор. – Как будто, что-то произошло с вами в эти последние дни?..

– Эта проклятая земля, – Иоахим ответил не сразу, слова давались ему с трудом, как будто в горле застыл ком. – Если честно, я не понимаю, что мы тут делаем, герр фон Айзенбах.
– Друг мой, просто сейчас вы лишены масштабного восприятия происходящих великих событий! – с энергией проговорил профессор. Он нежно взял застывшего Иоахима за край рукава. – Не хотите ли продолжить разговор у меня за чашечкой кофе?

Иоахим согласно кивнул. Он вдруг понял, насколько ему одиноко здесь, в этом чужом и неуютном месте, где нет даже друга, чтобы поговорить. Грубер с охотой ступил в полумрак профессорского кабинета. Молчаливый ассистент ученого, который, казалось, никогда не спал, принес поднос с кофе, посыпанными сахаром дольками лимона и бутылкой хорошего французского коньяка.

Вскоре под аромат крепкого кофе и латиноамериканских сигар завязалась раскованная беседа. Фон Айзенбах вел себя как старый друг Иоахима, он был ненавязчив и деликатен, незаметно подкидывая собеседнику ключевые вопросы и заставляя замкнувшегося в себе Грубера разговориться.

– Как вы думаете, Грубер, мы победим в этой войне? – неожиданно перейдя с темы семьи и родственников, спросил фон Айзенбах. – Нет, вы не подумайте, – с улыбкой поднял ладонь профессор. – Я не тайный агент или провокатор. Просто мне и в самом деле интересно мнение такого молодого, но опытного и, как мне кажется, мудрого человека…

– Мне бояться нечего, профессор, – раскованно ответил ему Иоахим. Куривший крайне редко, сейчас он с удовольствием наслаждался боливийскими сигарами профессора, которые, в сочетании с кофе и коньяком, давали превосходное послевкусие. – Сами понимаете, что дальше фронта меня не пошлют. А смерти я не боюсь… – докончил Грубер и внезапно почувствовал, что кривит душой. – Скажем так, я не уверен в победе, но я верю в нее.

– Вы – верный солдат Великого Рейха, – заметил профессор. – И вы один из лучших солдат из всех, кого я видел в жизни, а опыт у меня богатый. Знаете, я думаю, что посылать вас на фронт, в пекло, было бы чересчур расточительно. – Фон Айзенбах сдержал улыбку, увидев горделивый румянец на щеках собеседника. – Вы весьма ценный материал, к тому же вы один из посвященных, – профессор с удовольствием провел ладонью по сияющему на лацкане значку партии.

– Что вы, профессор, – Иоахим скромно поднял руку. – Я всего лишь простой офицер службы СС. Да, конечно, у меня есть парочка удачных операций в послужном списке, но в вооруженных силах Рейха найдутся и куда более успешные солдаты. Кроме того, в таинства я посвящен не был…

Сквозь окутавший комнату табачный дым Иоахим увидел улыбку на лице профессора. Его собеседник усмехнулся, с видимым удовольствием отхлебнул кофе и расстегнул верхнюю пуговицу своей сорочки.

– Мальчик мой, – снисходительно заговорил фон Айзенбах. – Я вовсе не имею в виду эти ваши солдафонские шалости с факелами и торжественным кровопусканием в кубок. Это все мелкий уровень, в чем-то даже ширма, которая служит для сокрытия настоящих таинств. Помимо изучения нашей планеты, я тщательнейшим образом изучал людей, их типы и разновидности. Я вовсе не слепой фанатик, не юнец, с забитой дурманом головой. Я прагматик, и поэтому я стал искать подтверждение теории Адольфа Гитлера. И нашел ее!

– Измеряя черепа? – спросил Грубер со сдержданной иронией.

– И это тоже, герр Грубер, – улыбаясь, ответил профессор. – И это тоже.

Фон Айзенбах не мигая смотрел в глаза Иоахиму, и тот вдруг понял, что профессор смотрит так весь разговор, не отводя взгляда. Как змей. Голова у Грубера внезапно пошла кругом, он как будто оказался в другом месте, окруженный туманом. Напротив него была лишь голова профессора. Глаза не шевелились, только рот открывался и закрывался, беззвучно смеясь над ним…

– Ну что, мальчик мой, – фон Айзенбах расхохотался, и Груберу показалось, что профессору вторит десяток голосов вокруг. Внезапно хохот прекратился, ученый щелкнул пальцами, и непонятное оцепенение отступило. В комнате они были вдвоем, уютно горела лампочка, тикали часы… – Как видите, мы умеем не только измерять черепа, не правда ли?

– Как… как вы… – Грубер не находил слов. – Как вы это сделали?

– Мальчик мой, это всего лишь маленькая толика того, чему учат на высшем уровне, – профессор запустил руку за пазуху и вытащил из-под рубашки некий кулон, поднес его поближе к глазам собеседника. – Это – знак тайного Ордена СС. Я имею честь быть его членом.

Иоахим с неподдельным интересом принялся разглядывать знак, но профессор довольно быстро сунул его обратно. Подлив гостю коньяку как радушный хозяин, фон Айзенбах встал и переоделся в домашний халат и тапочки. Затем вернулся к столу.

– Грубая сила не является главным инструментом в нашем деле, – профессор вновь занялся своим любимым делом, а именно чтением лекций. – Ты в совершенстве познал воздействие грубой силы и теперь видишь, что не она является решающей в нашем мире.

– Мне кажется, что вы – черный колдун, – неожиданно для самого себя сказал Иоахим Грубер. – Скажите, вы знаетесь с нечистой силой?

– Друг мой, – рассмеялся фон Айзенбах. – Не имеет никакого значения, в какой цвет раскрашена сила! Это всего лишь инструмент для достижения наших великих целей, не более того! Впрочем, я позвал тебя не для того, чтобы читать лекции о природе силы. Мы, члены Ордена, уже давно присматриваемся к тебе. Ты достойный кандидат для вступления в наши ряды. Я не собираюсь заманивать тебя деньгами или роскошью, хотя, ты, безусловно, получишь все это. Я предлагаю тебе то, от чего ты не откажешься – ответы и знания. И великую силу!

У военных свои законы

Отойдя от лагеря на несколько километров, Отряд собрался вместе. Не говоря ни слова, от основной группы отделились две подгруппы и растворились в лесу. Ивана ткнул пальцем в грудь «Бородач» и поманил за собой.

– Пойдешь с нами, – тихо шепнул он в ухо Конкину. – Ушки на макушке держать! Мы отправимся вашим маршрутом. Попутно проверим историю – если обманул, разговор будет короткий.

– Есть! – также шепотом ответил Иван. Несмотря ни на что, у него радостно защемило сердце. Он вдруг как будто увидел перед собой милую Катю, которая, потупив глаза, теребила подол юбки своими тоненькими, покрытыми веселыми веснушками пальцами…

Они все шли и шли, не гуськом, друг за другом, а раскинувшись в широкое построение с головным и фланговыми дозорами, готовые в любой момент принять бой. Но лес был абсолютно тих, лишь ветер раскачивал деревья, да птицы и зверье жили своей обычной жизнью, не обращая внимания на странных двуногих, занятых истреблением друг друга. Вот, обливающийся потом, тяжело нагруженный, Николай, стряхивая с бровей крупные капли, увидел перед собой пару глаз-бисеринок. Белка, застыв с орешком в лапках, пристально смотрела на него.

«Божье создание», – подумал Удальцов, аккуратно обходя поваленное дерево, прыгая через заполненную водой яму, руками цепляясь за вырастающие из-под земли корни и продолжая свой тяжкий путь. «Вот бы и людям так жить! Много ли нам надо: хлеба и мира, как той белочке орешков». Он с тоской подумал о бесконечности этого леса и вселенной и внезапно вспомнил Москву. Привезенный туда не по своей воле, сирота, он не любил этот город поначалу. Кичливая и хвастливая, столица вызывала в Николае страх и отторжение, люди казались самодовольными и злыми. Затем он вспомнил усыновившую его женщину, которую полюбил всей своей израненной мальчишеской душой. Полюбил, как любил погибшую в голодных муках мать. Николай вспомнил дворовые игры в футбол залатанным, полусдутым мячом, своих первых друзей. Именно тогда он наконец почувствовал, что этот негостеприимный город принял его.

Город заканчивался. Окраины постепенно переходили в парки, дороги сужались, появлялось все больше и больше растительности. Лес был необъятен, в борьбе с человеком он всегда побеждал. Поглощал все, забирал, примирял, усыплял навсегда…

Отряд шел медленно. Тяжело нагруженные люди пробирались через бурелом не спеша, стараясь сберечь себя от травм и измождения. Шли до полудня, а потом командир наконец объявил привал.

Подполковник Ерошкин недоумевал. Согласно его умозаключениям, в лесу должна была идти тотальная охота. Судя по имеющейся информации, на ноги были подняты все силы немцев, включая полицаев и добровольческие войска Ваффен СС, сформированные из прибалтов-коллаборационистов и прикрепленные к «Оборотням» для усиления. Вся эта значительная, хорошо вооруженная и подготовленная вражья сила должна была сейчас усердно прочесывать все леса в округе. А вместо этого – полная тишина и никаких признаков охоты. Все это было крайне странно. Подполковник приказал ускориться и удвоить внимание…

Короткий десятиминутный привал днем был явно недостаточен для уставших людей, и когда командир перед самым закатом дал команду на обустройство ночлега, все, кроме часовых, повалились на траву. Место для ночевки Ерошкин выбрал хорошее – прямо у вонючего болотца, куда ни один здравомыслящий человек не пойдет гулять по доброй воле. Командир справедливо рассудил, что вонь и лесная мошка станут для них неплохой маскировкой. Люди ничем не проявляли своего недовольства – дисциплина и вера в отца-командира были в Отряде на высоте. Прикажи подполковник, и его подчиненные безропотно улеглись бы в зловонной болотной жиже.

– Командир! – тихим шепотом прервал размышления Ерошкина неслышно подошедший лейтенант Синицын. – Люди костерка просят. Чайку бы горячего да кашицы наварить…

Оглядевшись, Ерошкин кивнул и шепотом распорядился, что курить пока тоже можно, но только аккуратно. Густая растительность скроет слабый дымок от костра, ветер вроде дует на болото, так что и запах никто не почувствует. А людям необходимо было отдохнуть качественно, как следует, чтобы не прийти к месту выполнения задания живыми скелетами, которые даже гранату поднять не смогут.

Николай устал значительно меньше остальных. Очевидно, сказался опыт долгих лесных скитаний, когда он на пару с Иваном отмахал километров триста. Пересекая водные преграды, продираясь через бурелом, сражаясь с врагами. Сейчас, когда Иван ушел с группой «Бородача», который, кстати, так и не представился членам Отряда, Николай остался совсем один. Подойдя к хорошо горевшему, и от этого практически бездымному костру, он получил свою порцию горячей рассыпчатой гречневой каши и, сев поодаль, принялся уплетать ее из котелка.

– Я присоединюсь? – Рядом плюхнулся Георгий Михайлович с котелком и ложкой в руках. – Не помешаю, Николай?

– Никак нет! – привстал было Удальцов, но «Очкарик» подтолкнул его локтем.

– Да ты кушай давай! – Он крепко зажал свою ложку и только теперь, в вечерних лесных сумерках Николай разглядел, что у пожилого, уже седеющего мужчины, сидящего рядом с ним, не было двух пальцев на правой руке – указательного и среднего. Но Георгий Михайлович так ловко управлялся оставшимися тремя, что можно было диву даться.

– Говорила мне мама, ногти не грызть! – с ухмылкой сказал «Очкарик», заметив взгляд Николая. Он добродушно толкнул Удальцова в плечо. – Производственная травма! Давно не болит, не чешется, при стрельбе не мешает.

– А как вы их потеряли, товарищ… ой, Георгий Михайлович? – с любопытством спросил Коля, из матерого сталинского диверсанта моментально превратившись обратно в двадцатилетнего мальчишку. Он тщательно корочкой хлеба, который был в лесу на вес золота, обтер котелок и с интересом уставился на своего собеседника.

– История эта долгая, – Георгий Михайлович дожевал кашу, довольно вздохнул и попросил: – Колюнь, не в службу, а в дружбу, сбегай за чайком. Насухую история не пойдет…

Хорошенько протерев котелки пучком травы, Николай налил горячего черного чаю, получил две порции сахара-рафинада и вернулся к одиноко сидящему Георгию Михайловичу. Тот благодарно кивнул, принимая из рук Удальцова горячий котелок и куски сахара. Достал из нагрудного кармана красивый блестящий портсигар с выгравированной на нем надписью, выудил две папиросы, одну протянул Николаю. Чиркнул зажигалкой, закурили…

– Тебе, Коля, лес нравится? – неожиданно спросил Георгий Михайлович, пристально взглянув в глаза собеседнику.

– Да, нравится. Лес живой. В нем – свобода!

– Я рад, что у тебя такое мироощущение, – Георгий Михайлович с удовольствием прихлебывал обжигающий чай, попыхивая папироской. – Свободу, значит, любишь, Удальцов?

– Кто же ее не любит? – Николай даже обиделся. – Все свободу любят. Свободный человек все может, куда хочет, туда и идет.

– А ты, Николай, уже встречал таких… свободных. – Георгий Михайлович ухмыльнулся и потер ладонью свою жиденькую бороденку, отросшую за время их пребывания в лесу. – Полицаев помнишь? Вот они свободны от обязательств, подмахнут и нашим и вашим…

– Ну я не такую свободу имел в виду. – Николай нахмурился, потер ладонью висевший на груди, под гимнастеркой крест.

– Ну, понятно, – Георгий Михайлович махнул рукой. – Ты, значит, как птица порхать хочешь? Или белочкой скакать? Ну да ладно. Парень ты, Коля, хороший, только молодой еще, наивный. Специфику нашей работы только-только начинаешь понимать. Мы все хотим быть свободными, тут ты не одинок. И мы гнием здесь, в этом лесу для того, чтоб хотя бы наши внуки могли дышать свободно.

– Да я понимаю, – Коля недоумевал, чего хочет от него этот человек, облеченный властью выгонять особиста с совещания и давать указания самому командиру их Отряда. – Я собой пожертвовать готов в любой момент.

– Я тебе верю, Удальцов. – Георгий Михайлович допил чай и с видимым сожалением отставил пустой котелок в сторону. – Значит, так, ты переходишь в мое личное распоряжение, будешь выполнять мои и только мои указания, остальных можешь смело посылать… куда Макар телят не гонял. Будь поблизости, ты мне очень скоро понадобишься. Кстати, ты в тех полицаях, ну, с которыми вы на хуторе схватились, ты в них ничего странного не заметил?

Николай задумчиво покачал головой, вспоминая схватку, которая хотя и была всего пару дней назад, но уже казалась чем-то старым, позабытым. Он отрицательно покачал головой…

– Не знаю, разве что трусили они страшно, впятером нас двоих испугались, – он потрогал свою еще не зажившую скулу. – Хотя, в этом ничего странного нет…

– Пятеро мужиков испугались двух молокососов и тут ничего странного? – «Очкарик» укоризненно покачал головой в наступающей темноте. – Ладно, учись думать. А пока давай на боковую.

– Георгий Михайлович, – окликнул Николай поднимающегося собеседника. – А вы обещали про пальцы свои рассказать…

– Ах, да, пальцы… – Георгий Михайлович потер переносицу и виновато улыбнулся. – Да ничего особенного, если честно. Это меня самурай один наказал. Патроны кончились, и мы врукопашную пошли. Их офицеришка вытащил свой кривой меч, катана называется, и на меня с криком. Ну, а я с примкнутым штыком был. Схлестнулись мы, а меч-то острый, я и не увидел, как он мне пальчики откромсал. Но штык русский позлей оказался. Он мне пальцы, а я ему сердце. На Халхин-Голе это было. Ладно, спать…

Николай спал и видел во сне своем старца. Тот, огромный и светлый, ласково гладил Колю по голове. «Главное, Коленька, крест не снимай, носи и не снимай, – говорил ему старик. – Не устыдишься ты Господа, и не устыдится Он тебя». Потом они разговаривали, Коля не запомнил о чем, но знал, что обязательно вспомнит, когда придет время. Но хорошо помнилось ощущение тепла и радости. Понял Коля, что бояться он больше никогда и ничего не будет. Кроме Бога…

Все еще спали, когда Иван резко открыл глаза. Вновь приснившаяся Катя не давала покоя. В этом сне она плакала и о чем-то страстно просила его. Он не запомнил просьбы, не расслышал слов, но проснулся в холодном поту с дико бьющимся сердцем. Тихонько присел, задумался…

Группа «Бородача» шла к месту выполнения задания другой дорогой. Дорога эта не давала Конкину покоя. Шли они практически так же, как с Иваном всего пару дней назад. По случайности ли, но так совпало, что на ночлег группа устроилась всего в километрах трех от хуторка, при мысли о котором у Конкина начиналось ускоренное сердцебиение и дрожали руки. Иван огляделся – все кругом спали, прикорнул даже часовой, сидевший у дерева неслышной тенью. Решившись, Конкин тихонько поднялся на ноги и, сверившись с фосфоресцирующей стрелкой компаса, нырнул в черный лес. Он не обернулся, а потому не увидел, как следом за ним из расположения группы двинулась черная фигура.

Катя не спала, она беспокойно ворочалась с боку на бок и в конце концов тихонько вышла из избы, чтобы не разбудить деда Артемия. Тот снова воевал с кем-то во сне, хмурил брови и делал обиженное лицо. Катя спустилась с крылечка и… оказалась схваченной кем-то огромным, сильным и страшным!

– Не бойся меня, глупая! – Ваня тихонько рассмеялся от счастья. – Это ж я, твой суженый!

– А я и не боюсь… – Катя прижалась к нему всем телом. – Почему-то я тебя ждала. Сердце подсказало, что придешь…

Они вышли за изгородь, Конкин галантно подал ей руку, а затем, весело схватив в охапку, перенес через ручеек. Присели на траву, обнялись, принялись шептаться о какой-то ерунде, которая может прийти в голову только окончательно и безнадежно влюбленным друг в друга людям. Потом Иван, став серьезным, спросил:

– Эти полицаи или фрицы больше не приходили? – Он держал ее за руку, чувствуя, как бьется под тонкой нежной кожей кровь, за каплю которой он готов был отдать всю свою.

– Нет, у нас все тихо, – шепотом ответила Катя. – А как ты здесь оказался?

– Для бешеного пса семь верст не крюк, – засмеялся Иван.

Где-то поблизости хрустнула ветка. Этот звук оторвал влюбленных друг от друга. Конкин вскочил, поднял Катю, толкнул ее в сторону дома.

– Беги, любимая, – горячо дыша, шепнул он ей в ухо. – Беги! Обещаю, я обязательно вернусь!

– Ну я бы не стал давать девушке таких опрометчивых обещаний, Конкин! – послышался рядом насмешливый голос. – Предателей и дезертиров по законам военного времени, вообще-то, положено расстреливать на месте.

Николай по голосу узнал майора Назарова; присмотревшись, при тусклом свете луны, он заметил, что тот стоит совсем близко от них, в шагах десяти с автоматом на плече. Конкин почувствовал, что майор тоже присматривается к ним.

– Что, обгадился, щенок? – зло проговорил майор. – Видать, знатную кралю отцепил, коли ты за ней по ночному лесу гоняешь? А может, мне вас обоих тут расстрелять, чтобы такую сладкую парочку не разбивать? Впрочем, есть вариант получше, – Назаров издевательски хихикнул, – ты сейчас зажжешь свечку и будешь держать, пока краля твоя меня ублажать будет. Только все равно вам не жить. Ни тебе – предателю, ни ей – кулацкому отродью!

Последнюю фразу майор Михаил Назаров произнес напрасно. Нервы Ивана не выдержали. Мгновенно, без раскачки перейдя в боевой ритм, он толкнул Катю. Та слепо побежала в сторону дома. Затем Иван скорее почувствовал, чем увидел, как Назаров стряхивает с плеча автомат… Одним плавным движением, на порядок опережая не раскачавшегося еще майора, Конкин присел, вырвал из сапога клинок и мягко, как его учили, не изгибая запястья, послал нож в полет. Послышался хрип – кинжал по самую рукоятку вонзился в горло контрразведчика Отряда.

Что-то взорвалось в голове Ивана, он пошатнулся, с трудом выдыхая воздух из напряженной груди. Раскачиваясь из стороны в сторону, хватая скрюченными пальцами воздух, он подошел к майору, тот умирал. Иван, не в силах унять дрожь в коленях, присел на траву рядом. Воздух со страшным сипением вырывался из пробитого горла, тело изогнулось в конвульсиях и навсегда застыло. Наступила тишина…

– Ну и наделал ты, парень, делов. – Тяжелая рука опустилась на плечо Ивана, тот вздрогнул всем телом. Рядом грузно опустился «Бородач». Краем глаза взглянув на тело майора, «Бородач» толкнул Конкина в плечо. – Ну что, молчишь? Ты вообще хотя бы понимаешь, что натворил?

– Делайте со мной, что хотите, – сдавленным голосом ответил Иван. – Он Катюшку мою убить хотел, меня расстрелять собирался, а я ничего плохого не сделал. Он был подлецом и гадом, но закон на его стороне…

– Ладно, парень, вставай, – «Бородач», несмотря на солидную комплекцию, поднялся неожиданно легко и гибко. – Он и правда был гадом и подлецом. Солдат он был никакой, ну а ты… что ж, ты вояка отменный. И у нас с тобой дел невпроворот: тело закапывать, придумывать, где майор Назаров героически утоп и так далее. Давай, пошевеливайся. И ножик свой прибери…

Конкин растерянно поднялся; внутренне содрогаясь, вытащил нож из горла трупа. Недоумевая, подошел к возвышающемуся перед ним темной глыбой «Бородачу»…

– Как же это? – спросил он.

– Запомни, парень! – торжественно и тихо сказал ему собеседник. – У военных свои законы!

Отголосок большого взрыва вырвал Удальцова и остальных из сна. Все вскакивали с сонным видом, азартно хватались за оружие, спешно готовились к бою.

– Это далеко, километров за двадцать отсюда, в нашем лагере, – неизвестно как оказавшийся рядом Георгий Михайлович был спокоен и отрешен. – Немцы сделали свой ход…

Отряд в спешке собрался, место ночлега быстро, но тщательно убрали. Кострище еще раз залили водой и скинули в болотце – Ерошкин не хотел оставлять за собой никаких следов. Вся группа выстроилась цепью и прошлась по полянке, в поисках оставленного мусора или иных примет, которых с лихвой хватило бы немецким следопытам.
Поманив пальцем, подполковник подозвал к себе старшого, о чем-то посовещался с ним шепотом, согласно кивнул. Старшой, он же весельчак Никита Георгиевич с требовательной фамилией Налейко, подбежал к бойцам, хлопнул по плечам снайпера, автоматчика и пулеметчика. Удальцов рванул было к ним, но вспомнил и вернулся обратно – наблюдавший за ним Георгий Михайлович кивнул. Группа Налейко ушла в сторону, а основная группа, построившись, быстрым шагом двинулась вперед. На объект…

Кладбище в лесу

Каждый раз, когда профессор включал эту чертову машину, толстяк Куртц начинал нервничать. Электрическое напряжение падало по всему лагерю, переставало идти по высоковольтной изгороди заключенных. Даже лампочки в казармах эсэсовцев выключались, изредка помигивая. Когда же штурмбанфюрер СС Эрнст Куртц попробовал поговорить об этом с фон Айзенбахом, ученый лишь махнул рукой и приказал убираться вон и не мешать ему работать. Вспыльчивый и заносчивый, в этот раз толстяк эсэсовец опустил голову и поспешил выполнить приказание: загадочный ученый пользовался большим авторитетом у командования Куртца.

Толстяк Куртц нервничал не только из-за перепадов электрического напряжения. Он попросту боялся этой машины, которую собирали заключенные под командой профессора. Куртц и вообще не был храбрецом, ну а тут, тут волосы на голове вставали дыбом. Причем в буквальном смысле слова – электричество заряжало в лагере все и всех, поэтому прическа «ёжиком» стала самой ходовой и модной. Эсэсовцы помоложе лишь заливались хохотом и махали рукой, но, умудренный опытом, штурмбанфюрер уверял, что «они еще поймут!», когда у них, бедолаг, начнут выпадать волосы и утрачиваться мужская сила.

Куртц откопал какой-то замызганный учебник по электротехнике и, самообразовавшись, старался заземлить себя при каждом удобном случае. Вооружившись куском проволоки с примотанной к ней лошадиной подковой, штурмбанфюрер привязывал нехитрую конструкцию к металлической пряжке форменного ремня и, звеня подковкой по всем неровностям земли, горделиво вышагивал по лагерю. Наблюдавший за манипуляциями толстяка-подчиненного штандартенфюрер Штуце под конец не выдержал и, назвав Куртца идиотом, приказал снять заземление с тела штурмбанфюрера. С тех пор Куртц пользовался своей «защитой» подальше от глаз начальства, всякий раз вызывая этими манипуляциями у подчиненных приступы смеха. У молодых и здоровых немецких парней, ценивших хорошую шутку, штурмбанфюрер стал желанным гостем. Правда, называли его за глаза «Подштанником», что самому офицеру было крайне оскорбительно и неприятно.

Пиком юмористической славы, совершенно нежелаемой штурмбанфюрером, стал случай, когда происходящее вышло из-под контроля и поставило под удар авторитет германских офицеров. Однажды, когда Куртц горделиво вышагивал по лагерю, свысока оглядывая заключенных и караульных эсэсовцев, случился курьез. Весело звенящая по утоптанной земле, подковка неожиданно зацепилась за торчащий корень, который нерадивые славяне забыли вырвать из земли. Подковка рванулась и выдернула ремень из штанов ничего не подозревавшего штурмбанфюрера. Сотни человек, и славян и немцев, хохотом сопровождали действия толстяка-эсэсовца, когда он одновременно ловил штаны, пытался поднять с земли свой ремень и выдергивал застрявшую подковку. Особый восторг у зрителей вызвали лиловые подштанники штурмбанфюрера, подарившие тому неугасаемую славу и несколько фамильярное прозвище…

…С рюмкой Куртц дружил уже давно, пожалуй еще до того, как вступил в NSDAP. Куртц пил все: любил пиво, ликеры, шнапс, русскую водку, с почтением относился к любому коньяку, даже к эрзацам, которых стало в последнее время очень много. Оккупированная немецкими фашистами Европа по каким-то непонятным причинам резко сократила выпуск пищевой продукции, в том числе и столь любимых немцами французских вин и коньяков. Но Эрнст Куртц готов был пить что угодно, недавно открыв для себя русский самогон. А когда штурмбанфюрер-эсэсовец прочитал в одной книге о здоровом питании, что красные вина прекрасно выводят из организма вредные вещества, он решил, что и другие алкогольные напитки наверняка обладают столь же чудесными свойствами. С тех пор, найдя оправдание своему алкоголизму, пил штурмбанфюрер, не просыхая.

Но самым главным увлечением толстяка-эсэсовца была служба. Штурмбанфюрер Эрнст Куртц был ярым нацистом. Он с почтением относился к фюреру и зачитывался Mein Campf (Моя Война – Адольф Гитлер), с удовольствием и старанием повсюду ее цитируя. Ко всем без исключения представителям иных национальностей он относился с пренебрежением и брезгливостью, как к людям второго сорта.

Он с удовольствием расстреливал и пытал военнопленных и гражданских жителей оккупированных немцами территорий. А став вторым лицом в лагере, Куртц развернулся вовсю. Штурмбанфюрер распорядился врыть в землю столб и ежедневно пытал около него узников, причем, как правило, не каких бунтарей, а просто тех, кто попадался ему на глаза. Куртц бил пленников обрезком колючей проволоки, вырывая из спин несчастных куски плоти, ломал конечности куском металлической трубы, придумывал все новые и новые пытки, поражая жестокостью даже бывалых сослуживцев.

Запрет на пытки стал для штурмбанфюрера сущим наказанием, но ничего не поделать, авторитет штандартенфюрера Штуце был непоколебим. Столб срыли, и штурмбанфюреру пришлось ограничиваться поверками и регулярными обысками. Острота ощущений угасла, и Куртцу осталось довольствоваться своим старым другом – алкоголем. Впрочем, иногда, встряски все же происходили. Время от времени Куртцу приходилось расстреливать особо строптивых заключенных.

Но главное развлечение, которого он так ждал, должно было произойти в самом скором времени. По подсчетам штурмбанфюрера, вскоре нужда в большей части заключенных должна была отпасть, большая часть объекта достраивалась в самое ближайшее время. Толстяк чистил свой любимый пистолет вальтер РР и с невольно выползавшей на лицо садистской улыбкой поглядывал в дуло. Убивать он любил.

О любовной связи профессора фон Айзенбаха и эсэсовки Фриды Костер знал весь лагерь, не был исключением и Куртц. Плотоядно поглядывая на соблазнительную фигурку своей подчиненной, штурмбанфюрер не решался переступить через авторитет профессора. Сама же Фрида лишь поддразнивала штурмбанфюрера, а один раз даже игриво хлестнула стеком по филейным частям. Памятуя о высоких связях шалуньи, Куртц стерпел эту выходку, изобразив даже шутливую улыбку на лице, хотя стек Фриды и оставил красную полосу на его ягодицах.

Для Куртца Фрида стала настоящим открытием. Она с неподдельным рвением поддерживала любую инициативу штурмбанфюрера, направленную на ужесточение режима, и с удовольствием ходила к яме на «процедуры»…

Заключенные жили в двух бараках, собственноручно сколоченных ими и больше напоминавших сараи. Эсэсовцам было плевать на качество, и стены бараков зияли трещинами. Узники, по большей части бывшие военнослужащие Красной Армии, прекрасно понимали, какая участь их ждет. Многие из них уже смирились с тем, что умрут еще до наступления холодов, уж больно активно палачи расстреливали их. Работы на объекте подходили к концу, и было ясно, что эти бараки совсем не предназначены для морозной северной зимы.

Но были и не сломленные еще люди. Они не подавали вида, но старались держаться, подбадривали своих товарищей. Таких, впрочем, были единицы, да и у них надежда с каждым днем таяла.

Один из пленников, лейтенант Красной Армии, Павел Шлепанов, чудом избежал расстрела. Небольшую группу окруженцев, в число которой входил Павел, захватили эсэсовцы, прочесывавшие местность. Шлепанова спас старший офицер – подполковник, он силой сорвал с него офицерские петлицы, и так Павел остался жив. Расстреливавшие офицеров эсэсовцы не обратили внимание на молодого парня.

Потом плен, долгие голодные перегоны колоннами, когда павших от измождения советских людей добивали выстрелом в голову немецкие палачи. Еще больше палачей оказалось в концлагере для военнопленных. Когда его пригнали на огороженный рядами колючей проволоки луг, вся трава там уже была съедена. Ненавидел немцев Павел люто. А больше всех он ненавидел толстяка-эсэсовца, который мучил и расстреливал людей с нескрываемым наслаждением, и молодую белокурую немку…

Когда немцы испытывали установку «Сухая Гроза» в первый раз, в отделении для заключенных произошел небольшой инцидент. Настолько небольшой, что штурмбанфюрер Куртц не стал докладывать о нем начальству.

Двое заключенных, воспользовавшись тем, что ограда не под напряжением, а узнали они об этом по погасшим лампам, решились на побег. Легко вырваться из охраняемой зоны им удалось еще и потому, что даже караульные на недавно установленных вышках увлеченно следили за ходом эксперимента. Перебросив набитый гнилой соломой матрац через ограждения из колючей проволоки, беглецы легко скрылись в лесу.

От неминуемого сурового взыскания, штурмбанфюрера Куртца спас его порок – садизм. Изматывающие заключенных поверки устраивались штурмбанфюрером каждые два часа, так, что исчезновение беглецов было быстро обнаружено. Вдогонку за ними были брошены патрули с собаками и мотоциклисты, так что изможденных от постоянного недоедания беглых узников быстро догнали.

Разъяренные тем, что их вырвали из уютных казарм, эсэсовцы зверски избили пойманных беглецов, а когда тех вернули в лагерь, их ждал настоящий ад. Эрнст Куртц лично приготовил им программу, которая должна была устрашить их собратьев по несчастью.

После изощреннейших пыток, в которых особой жестокостью отличилась лейтенант СС Фрида Костер, еле живых людей отволокли к яме – оврагу, углубленному лопатами самих заключенных. Там, едва засыпанные землей, уже лежали тела убитых и замученных эсэсовцами людей. Узников поставили на колени. Одного лично расстрелял штурмбанфюрер Куртц, второго застрелила садистка-эсэсовка. После чего эсэсовцы напились до безумия. Пили все, кроме караульных. Сказались и потрясшие воображение испытания нового германского чудо-оружия, и быстрая поимка беглецов…

– А вы все бездельничаете, Куртц! – с неудовольствием произнес штандартенфюрер Штуце, входя в отделенную от общего помещения перегородкой комнатку, занятую штурмбанфюрером.

– Прошу прощения, господин штандартенфюрер, – произнес Куртц, вскакивая и убирая початую бутылку с коньяком. – Караульная служба налажена, происшествий нет. Вот я и позволил себе расслабиться, предавшись воспоминаниям за рюмочкой коньяку.

Штуце подошел к столу штурмбанфюрера. Там, раскрытый посередине лежал фотоальбом. Штандартенфюрер, нагнувшись, с интересом вгляделся в фотографии. На одной из них, верхней, виднелся расстрел. Там, на фотографии, были и Штуце, и Куртц. Только в то время как штандартенфюрер курил в сторонке, Куртц, с дымящимся пистолетом, расстреливал людей, одного за другим. Воспоминания охватили Штуце, он вспомнил города, деревни, через которые ему пришлось пройти, сея насилие…

– Да, дорогой Эрнст, – расчувствовавшись, проговорил штандартенфюрер. – Мы с вами и есть простые работяги, те, кому приходится делать всю грязную работу! Мы и подарим Великой Германии победу и вечную жизнь!

– Хайль Гитлер! – воскликнул штурмбанфюрер. Он довольно покраснел. – Мы с вами, господин штандартенфюрер, много прошли и еще много пройдем!

На какое-то время соратники по оружию предались воспоминаниям, однако вскоре сентиментальность покинула штандартенфюрера, он умолк, собираясь с мыслями, а затем заговорил:

– Э-э-э… зачем это я к вам зашел, Куртц? – Штуце почесал лоб. – Ах, да. Проведите фильтрацию заключенных. Установка готова, и профессор сказал, что ему хватит и десятой части материала для технического обслуживания и экспериментов. Все же оставим немного больше. Ну а остальных… зачем нам кормить остальных, не правда ли, штурмбанфюрер?

– Яволь, герр штандартенфюрер! – четко ответил довольный Куртц. Он сразу как-то подтянулся, стряхивая с себя полусонное состояние. – Когда прикажете начинать фильтрацию?

– Да когда вам будет удобно, хоть сейчас! – Штуце вяло махнул рукой. – С этим разберитесь, пожалуйста, сами!..

Куртц решил не спешить и потому назначил фильтрацию заключенных на следующий день. Всего их было человек четыреста, и потому толстяк-садист решил устроить что-то вроде соревнований. Сильнейшие, годные для работы оставались жить, ну а остальные… остальные должны были отправиться в яму! Эрнст Куртц предчувствовал неплохое развлечение…

Когда группа подполковника Ерошкина приблизилась к объекту, командир приказал остановиться. Место для отдыха и ночлега выбирали тщательно, разместились в глухом овраге, посреди огромного участка бурелома.

Места здесь были гиблые. Поваленные бурей стволы деревьев не первый год лежали, разбросанные неистовым ветром в разные стороны. Какие-то из них высохли, другие, лежащие на земле, сгнили изнутри и рассыпались в труху от толчка. Сквозь нагромождение поваленных стволов проросли молодые ели и сосны, так, что сквозь бурелом было не только трудно пройти, но и невозможно разглядеть что-либо уже на удалении в пятьдесят метров.

Людям было неспокойно. Несмотря на отголосок взрыва, дошедший до бойцов, казалось, от самого лагеря, подполковник продолжал вести людей вперед, так, будто ничего особенного не произошло. Единственное, что изменилось, – это скорость передвижения. Двигаться стали быстро. Ерошкин особо проинструктировал людей беречь ноги – предупредил, что тех, кто по собственной глупости получит травму и станет замедлять остальных, бросят в лесу. Семеро одного не ждут!

Подошедший во время отдыха к Николаю «Очкарик» удивил. Не говоря ни слова, поманил за собой, усадил на корягу, в сторонке от остальных.

– Ну, Коля, дело у нас с тобой особое, и идти на него нам надо красивыми. – С этими словами, Георгий Михайлович достал из-за пазухи сверток, одним движением мастерски развернул его. Внутри оказался парикмахерский набор: сияющие никелем ножницы разных видов, расчески, бритва. Достал котелок, налил в него воды из фляги, добавил мыла, быстро и умело вспенил. Николай смотрел на приготовления с открытым ртом.

– Георгий Михайлович… – проговорил он растерянно. – Вы что же, бриться здесь собрались?

– И тебя побрею, и сам побреюсь! – с улыбкой ответил «Очкарик». Он закатал рукава. – Да и постричься нам не мешает. А когда найдем ручеек, остановимся и как следует помоемся. Наш запах выдает долгое пребывание в лесу. А сейчас этого не надо. Нам с тобой, Коля, теперь чистюлями надо побыть…

Брил Георгий Михайлович здорово. А стриг как заправский парикмахер, ловко щелкая ножницами там и сям. Отросшие в лесу волосы «Очкарик» состригал не наобум, он ухитрился соорудить Николаю качественную прическу а-ля Гитлер. Закончив с Удальцовым, Георгий Михайлович аккуратно обмахнул его щеточкой, а на последок еще раз здорово удивил, достав флакончик дорогого иностранного одеколона и пшикнув на Николая несколько раз.

– Вот тебе, красноармеец, буржуйский шик! – с улыбкой произнес Георгий Михайлович. – Так, постой-ка, не уходи. Теперь мне поможешь, договорились?

– Так ведь я стричь-то не умею, – сказал растерянный Коля, оглядывая себя в зеркало со всех сторон. Удивительно, но фашистская стрижка ему даже понравилась – Побрить кое-как могу…

– Да ты просто с зеркалом постой, братец, – не теряя времени, «Очкарик» уже быстро намыливал лицо, затем поправил бритву на кожаном ремне. – Я и сам прекрасно справлюсь. Скажи лучше, ты говоришь по-немецки?..

Разведчиков, посланных к объекту на рекогносцировку местности и обстановки, встречал лично Ерошкин. Подполковник не удовлетворился устным докладом, а усадил их с карандашами и бумагой и заставил рисовать схему объекта, изложить свои соображения. Георгий Михайлович ушел туда, оставив Удальцова с тюком, приказав «разобрать по размерам». Развернув сверток, Николай увидел аккуратно сложенную и перевязанную бечевками немецкую форму…

Ерошкин ошарашенно уставился на «Очкарика». Уж больно отчаянный план тот предлагал, уж слишком рискованный…

– Вы уверены, Георгий Михайлович, что стоит идти на такой риск? – сдержанно спросил он своего визави, настоящего имени и звания которого не знал. Знал подполковник лишь то, что «Георгий Михайлович» стоит выше него. Сразу зауважав делового, спокойного и несуетливого «помощника», который не лез в дела Ерошкина, а подчеркнуто вежливо помогал дельными советами, подполковник искренне переживал за него. – Я предлагаю, как и раньше, штурм по двум направлениям.

– Сергей Константинович, нет смысла это обсуждать, – Георгий Михайлович посмотрел на собеседника сквозь стекла очков. – Штурм, как вы предлагаете, конечно, будет. Но все уже условлено, обговорено по минутам, так что рассуждать действительно не о чем. А на мост ребят вы правильно послали…

– Это мелочи, – Ерошкин потер лоб. – Азбука. Я вот думаю о другом. Как выбираться будем? Мы ж тут такое осиное гнездо разворошим!
– Не вешать нос, Сергей Константинович! – весело произнес собеседник. – Прорвемся! Мы же все обговорили уже, и план, по-моему, неплохой. Во всяком случае шансы на успех у нас немаленькие. Ваши ребята – молодцы! С местом прорыва вы хорошо продумали!..

Когда наступает штиль

Профессор фон Айзенбах увлеченно налаживал свою автоматику. Стоящий рядом Штуце заскучал. Он как будто с интересом вслушивался в объяснения ученого, но на самом деле штандартенфюрер думал совсем о другом. Штуце волновался перед приездом начальства, в руках которого была его жизнь.

«Интересно, как причудливо переплетаются события. Сама судьба свела меня с этим забавным стариком», – подумал штандартенфюрер и вздрогнул. Глазки профессора, словно горящие уголья, уставились на него. Впрочем, фон Айзенбах тут же улыбнулся, и гнетущее ощущение прошло.

– Мне нужно будет еще несколько раз проверить работоспособность установки, – услышал наконец Штуце. – Я хочу быть уверен, что комиссия останется довольна.

– Безусловно! – Штандартенфюрер улыбнулся и кивнул. – Все необходимые условия для работы будут вам обеспечены!

– Отлично, тогда, наверное, мы начнем прямо сейчас, – профессор озабоченно кивнул в ответ. – Кстати, Рудольф, должен вас поблагодарить, вы отлично справляетесь со своими обязанностями. Я непременно сообщу о вашем рвении.

Штуце поблагодарил профессора, однако в душе у него осталось ощущение, словно над ним тонко издеваются. Или дают понять, что он здесь не главная персона. Философски вздохнув, Штуце выбрался вслед за профессором из подземной части установки наверх.

Первые лучи солнца осветили дальний край неба, но до рассвета было еще минут пятнадцать. Несмотря на ранний час, штандартенфюрер с удовлетворением отметил, что трудяга Куртц уже вовсю сортирует заключенных. Зрелище было интересное: штурмбанфюрер со своими подчиненными, среди которых была и красавица Фрида Костер, гоняли заключенных по кругу с вытянутыми над головой руками, причем в руках у них были тяжелые камни. Эсэсовцы с гоготом били их хлыстами по ногам, упавших пинками гнали в угол, где их уже ждали те, кто не выдержал испытания. Куртц был на вершине блаженства: не выдержав, он пристрелил одного из узников прямо на месте «испытаний»…

– Герр штурмбанфюрер! – К Куртцу подбежал слегка запыхавшийся эсэсовец, он знал, что офицер любил внешние признаки усердия. – У нас уже набралась достаточная группа для ямы!

– Так! Сейчас! – Куртц повернулся к Фриде Костер. – Пойдемте с нами, госпожа лейтенант. Сейчас начнется кульминация.

Прежде чем расстрелять первую партию, Куртц распорядился углубить овраг. Он с интересом разглядывал лица обреченных на смерть людей. Рядом тем же занималась Фрида, в возбуждении покусывая губки и то и дело со свистом обрушивая хлыст на спины людей. Несчастные копали себе могилу, тоскливо глядя на стоящих вокруг, хорошо вооруженных палачей.

Мимо, равнодушно поглядывая на происходящее, прошли два немецких егеря: офицер и фельдфебель. Проходя через открытую калитку, офицер хлопнул по плечу эсэсовца-часового и что-то сказал ему. Судя по смеху, егерь остроумно пошутил…

– Все, хватит! – Куртц измерил взглядом яму. – Стройте этих недочеловеков! Будем избавляться от мусора!

Заключенных построили на краю оврага. Фрида, с возбуждением глядя на происходящее, схватилась за пистолет и подбежала к штурмбанфюреру. Тот, отечески улыбаясь, согласно кивнул, и эсэсовка, подойдя вплотную к пожилому, уже изможденному пленнику, подняла пистолет и выстрелила ему в голову. Тут же раздались другие выстрелы: эсэсовцы начали бойню…

Подполковник Ерошкин прокусил губу от бессильной злости. Он смотрел на расстрел с расстояния в полсотни метров и ничего не мог сделать: до условленного времени оставалось еще двенадцать минут. Тем более Георгий Михайлович и сопровождавший его Удальцов удачно вошли внутрь. Но было безумно больно видеть, как фрицы убивают твоих товарищей, соотечественников, братьев. Люди гибли от беспощадных выстрелов, обреченно глядя в землю, кто-то попытался броситься на строй автоматчиков, но был сражен сразу несколькими очередями. Выгибаясь от боли, со скрюченными пальцами упал на землю и мгновенно умер. Ерошкин побледнел – довольные эсэсовцы с шуточками сбрасывали тела в яму. Ну ничего, время идет быстро!

Когда Куртц, довольный собой, строил перед ямой вторую партию предназначенных на расстрел людей, к нему подбежал унтер-офицер. На этот раз он задыхался неподдельно.

– Герр штандартенфюрер приказал пока не расстреливать! – выдохнул посыльный, переводя дыхание.

– В чем дело?! – недовольно повернулся Куртц.

– Господин профессор сейчас будет проводить испытания своей машины! – Эсэсовец преданно уставился на офицера. – Он просил переждать со стрельбой.

Куртц недовольно поморщился, но стерпел. Рядом встала Фрида.

– Что там происходит? – спросила она, постукивая хлыстом по своему начищенному сапогу.

– Придется подождать! – Куртц убрал пистолет в кобуру. – Сейчас профессор включит свою адскую машину. Знаете, Фрида, если честно, я побаиваюсь каждый раз, когда он запускает свои молнии…

…Практически одновременно со словами штурмбанфюрера над лагерем послышался дикий треск и гул – фон Айзенбах запустил установку. Снова голубоватое сияние, снова молнии, бьющие в небо! Поднявшийся заглушил все звуки вокруг, Куртц не слышал, что крикнула ему Фрида, он, как и остальные, зачарованно следил за творящейся в небе фантасмагорией.
Внезапно кто-то дернул его за рукав. Обернувшись, штурмбанфюрер увидел стоящую рядом Фриду. Лицо ее было искажено, изо рта толчками вырывалась кровь, а из груди торчало коричневое древко оперенной стрелы. Последним, кого увидел эсэсовец в своей жизни, был странный зеленый человек с луком в руках. Мгновение – и следующая стрела вонзилась Куртцу в глаз.
В Отряд имени Сталина набирали спортсменов самых разных направлений. Стрелков из лука, которых поначалу хотели забраковать, Ерошкин обрадованно забрал себе. Сейчас он хвалил себя за предусмотрительность.

Подполковник, страстный стрелок из лука, с удовольствием отметил, что и доставшиеся ему двое стрелков, были настоящими профессионалами. В то время как сам он с удовольствием снял эту садистку с хлыстом и жирного эсэсовца, который сейчас бился в конвульсиях, лежа на пыльной земле, лучники спокойно и быстро втыкали свои стрелы в шеи и спины остальных, не обойдя вниманием и часовых у калитки. Остальные в мгновенной атаке ринулись на расстрельную команду. Весь налет занял несколько секунд, вскоре все было кончено.

В Отряде каждый солдат знал свой маневр. Вот и теперь группа работала слаженно и быстро. Спасенных от расстрела узников быстро загнали подальше в лес. Некоторые из освобожденных сразу вооружились автоматами и карабинами эсэсовцев.

Двое бойцов оттащили тела убитых эсэсовцев подальше от калитки. Еще несколько человек с кусачками подбежали к ограждению и принялись перекусывать металлическую проволоку. Тут Ерошкину улыбнулась фортуна – подполковник не знал, что изгородь под напряжением. Не знал он и того, что во время испытаний напряжение отключалось.

Махнув рукой, Ерошкин подозвал к себе группу. Собрались, быстро проверили оружие… и ринулись в лагерь.

– Опять эта стрельба! – перекрикивая шум установки, рявкнул фон Айзенбах. Он начал понижать напряжение, а затем и вовсе выключил его. – Герр Штуце, будьте добры, уймите своих подчиненных, я не могу работать в условиях, когда элементарные просьбы не исполняются!

Красный от злобы, Штуце кивнул и выскочил из решетчатой кабинки. «Придушу собственными руками!» – подумал он о толстяке Куртце. Стрельба становилась сильней, и велась она почему-то внутри лагеря. Шагая в сторону выстрелов, штандартенфюрер завертел головой, вокруг растерянно метались эсэсовцы…

Пробежав за угол домика офицеров, Штуце нос к носу столкнулся с незнакомцем. Тот, одетый в грязно-зеленый балахон, неожиданно вырос перед эсэсовцем. Штуце судорожно схватился за пистолет, но незнакомец широко, как фехтовальщик, шагнул вперед и выбросил в выпаде руку. Оцепенев от внезапно нахлынувшей слабости, штандартенфюрер опустил глаза и увидел воткнутый в свой живот кинжал. Ноги подогнулись, Штуце рухнул на землю. Он еще чувствовал, как беспощадные руки выдернули из живота нож, как оттуда хлынула кровь. Зрение наконец померкло…

«Очкарик» был просто мастером. Николай спокойно шел сзади, изредка касаясь забинтованной головы – для маскировки, осторожный Георгий Михайлович решил перестраховаться и выдать напарника за контуженого. Сам он, переодетый в офицера-егеря, спокойно шел по вражескому лагерю, здороваясь со встречными, перебросившись парочкой шуток и даже дружески махнув кому-то рукой.

Удальцов поражался и его артистизму, и безупречному знанию немецкого языка. «Разведка», – восхищенно думал он, сжимая рукой приклад автомата и стараясь вести себя столь же непринужденно. Молнии и шум установки поразили Николая, но он продолжал спокойно идти за Георгием Михайловичем. Тот казался совершенно невозмутимым, словно не замечал происходящего вокруг. Они встали в стороне, словно зрители наблюдая за происходящим. Вот послышалась стрельба, вот стих гул установки. Из стоящей посреди странных металлических шестов зарешеченной кабинки выскочил офицер-эсэсовец и, быстро спустившись по приставной лестнице, куда-то побежал. Вокруг поднялась суета…

– Пора! – тихо сказал Георгий Михайлович. Он весь подобрался и побежал к кабинке, знаком велев Николаю ждать внизу. Взлетел по лесенке в кабину. Внутри послышалась слабая возня, удар, и все стихло.
Николай с тревогой оглядывался, прислушиваясь к спорадической стрельбе, стоя на левом колене и держа автомат на изготовку. Над головой послышался слабый свист. Удальцов взглянул вверх. Там маячил знакомый силуэт, что-то показывая ему пальцами. Затем из проема свесились ноги в штатских туфлях и брюках. Закинув автомат на плечо, Николай поднял руки, аккуратно принимая пленника…
Грубер выскочил из своей комнатки в расстегнутом кителе, сжимая в руке автомат. Огляделся, стрельба была как будто всюду. Взгляд наткнулся на трупы эсэсовцев, и Иоахим с удивлением отметил, что шестеро отборных солдат были скошены одной очередью. Крики справа, взрыв! Тут вдалеке, за бараками заключенных, Грубер увидел двух егерей, которые тащили за собой человека в брюках и с мешком на голове.

Моментально сделав выводы, штурмгауптфюрер бросился вдогонку. Он сразу сообразил, что происходит, стрельба, взрывы – налет! Скрипнув зубами, Грубер понял, что целью нападавших был именно профессор. Офицер бросился вдогонку, но замедлил шаг, увидев ноги в блестящих сапогах, торчавшие из-за угла постройки. Подбежав, он присел на корточки, рассматривая своего начальника. Штуце был мертв. С выкаченными глазами и предсмертным оскалом он уже не напоминал лощеного представителя высшей расы. Просто еще один труп…

Стальные руки сжали его горло, но Иоахим моментально извернулся своим сильным телом и ухитрился перебросить противника через себя. Тот крутанулся и мигом вскочил на ноги. Автомат был на земле, и Груберу пришлось вступить врукопашную с ловким, как кот, бородатым русским. Тот вытащил нож и, весело скаля зубы, поглядел на противника. Иоахим схватился за свой клинок, висевший на поясе, но внезапно, от беспощадного удара в затылок в его глазах потемнело…

Выехавшие по сигналу тревоги с аэродромной базы грузовики с эсэсовцами и егерями были неожиданно задержаны. Когда возглавлявший колонну с подкреплением бронетранспортер проезжал над рекой, под ним раздался гулкий взрыв! Крепкий каменный мост, казалось, способный простоять века, рухнул, разваливаясь на куски и увлекая за собой бронетранспортер и первый из грузовиков, битком набитый солдатами и шедший почти вплотную сзади. Тут же послышались раскатистые трели автоматных и пулеметных очередей.

Выпадавшие из грузовиков солдаты оказывались в невыгодном положении на узкой дороге. Они были видны, а нападавших стрелков видно не было. Дорога сразу наполнилась шумом, криками о помощи, яростным матом, беспорядочной стрельбой. Раненые отползали с линии огня, но стреляли, казалось, со всех сторон, метко и безжалостно. Тем более что среди нападавших, похоже, был снайпер. Выстрелом в лоб он ухитрился уложить водителя задней машины, и теперь расстреливал попавших в ловушку солдат.
Стрельба стихла так же внезапно, как и началась. Старшой не уходил еще минуту, разглядывая результат своей деятельности, затем довольно кивнул. Его заслон сработал как надо, немцам всыпали по самое не хочу! Усеянная трупами в немецкой форме дорога и большая часть груза в виде взрывчатки и боеприпасов подняли настроение ребятам группы старшины Налейко. Проверив оружие, они отползли подальше, затем поднялись и бегом растворились в лесу. Немцам из расстрелянной колонны было не до них…
Профессор фон Айзенбах испытывал пароксизмы ужаса. Вначале кто-то в немецкой форме пробрался в кабинку, профессор еще вспомнил, как неизвестный окликнул его по имени, а когда он отозвался, оглушил резким ударом. Дальнейшее вспоминалось смутно, его куда-то волокли с тугим кожаным мешком на голове, который петлей охватывал плечи и руки, так, что фон Айзенбах был совсем беспомощен. Внутренности мешка были густо усыпаны табаком, и задыхающийся профессор даже не помышлял о сопротивлении. Тащили тщедушного немца довольно долго, крепкое плечо похитителя упиралось ему в живот. Но наконец остановились, опустили профессора на землю. Сдернули с головы мешок, и пока фон Айзенбах промаргивался, заново привыкая к утреннему свету, двое, одетые в форму немецких егерей, стояли рядом, глядя то на него, то на какую-то пожелтевшую от времени карточку.

– Да, это он, – довольно улыбнулся Георгий Михайлович. – Это наш клиент. Николай, головой за него отвечаешь!
Удальцов согласно кивнул, на полянку выбежали двое в маскировочных накидках. Коля схватился было за автомат, но, узнав пришедших, успокоился. Скинув с головы капюшон, Ваня Конкин приветственно махнул ему, затем уперся руками в согнутые колени и начал переводить дыхание. Его напарник, напротив, был свеж, как будто и не участвовал в молниеносном бою.

– Переодевайтесь, парни! – крикнул «Бородач», – а то свои постреляют! Ну-ка, быстро, мы прикроем!..

Отряд собрался на лесной полянке в нескольких километрах от объекта немцев. Даже сюда долетал гул разрывов и виднелся столб черного дыма, поднимавшийся над лагерем. Зрелище было не для слабонервных – дым уходил в утреннее небо, на котором вновь переливалось искусственное северное сияние.

Подполковник Ерошкин был доволен, налет удался на славу. Разведчикам при минимальных потерях удалось захватить носителя ценной информации и уничтожить объект противника. Оставалось самое главное – уйти живыми и доставить добычу домой. Свистом обратив на себя внимание, подполковник взмахом руки поднял людей, и они продолжили свой путь в гущу леса.

Николай с Иваном на ходу разглядывали освобожденных узников, которых насчитывалось около сорока человек. Оставшихся в лагере почти всех расстреляли эсэсовцы, так что, по иронии судьбы, спаслись те, кого немцы собирались уничтожить.

Освобожденные были истощены и с трудом продолжали движение, многие в кровавых ранах, но почти все с оружием, захваченным у убитых фашистов. Ерошкин то и дело с беспокойством оборачивался на них, затем его нагнал «Очкарик», и офицеры на ходу принялись вполголоса совещаться.

Пройдя еще несколько километров, снова сделали привал. Разведчики в спешке делились припасами с обретенным пополнением. Изголодавшиеся люди жадно накидывались на еду. Присевшие рядом Удальцов и Конкин вполголоса делились впечатлениями. О произошедшем в лесу эпизоде с майором Ваня промолчал. Такое он не решился рассказать даже близкому другу.

Ерошкин был обеспокоен. До сих пор все шло хорошо, даже слишком хорошо. Теперь, однако, Отряд, вернее, то, что от него осталось, был сильно обременен престарелым пленником, которого следовало беречь как зеницу ока, и изможденными узниками, спасенными от расстрела. Теперь инициатива была за немцами. Тут к подполковнику подошел Георгий Михайлович.

– Да-а, дорогой Сергей Константинович, – проговорил он, оглядывая полянку, на которой собралась пестрая компания. – Похоже, что обстоятельства кардинально изменились и теперь здорово отличаются от того, что мы планировали. Верно говорят, человек предполагает, а Бог располагает. Мне хотелось бы выслушать ваши предложения.

– Бросать я никого не буду! – твердо и решительно заявил командир. – Если придется, умру вместе с ними!

– Товарищ подполковник, – строго проговорил Георгий Михайлович. – Я и не прошу вас никого бросать и предавать. Но вы прекрасно понимаете, что нам надо держать темп!

Ерошкин помолчал, побарабанив пальцами по портсигару, он вытянул оттуда папиросу, ухватившись ногтями за картонный мундштук. Задумчиво закурил, глядя куда-то в даль…

– А может быть, так и надо? – мягко спросил «Очкарик». – Ведь одной из основных директив и была организация партизанского движения. Вот вам и готовое пополнение.

– Это правда, но нам надо уйти, набраться сил! Скажу вам по секрету, но только вам… Если честно, не знаю, что делать.
– Зато я знаю, Сергей Константинович, – Георгий Михайлович успокаивающе положил руку ему на плечо…

Когда бежать нельзя

Когда Иоахим рискнул выбраться из относительно комфортного небытия, голову, а за ней и все тело пронзила страшная боль. Превозмогая ее, он сжал зубы, но стон все же вырвался. Протерев глаза, поскрипывая зубами от кинжальной боли в черепе, Грубер огляделся.

Лагерь пылал. Горело практически все. Большая часть вышек была разрушена взрывами, подземную часть объекта словно вывернуло наружу. И трупы кругом.

Рядом лежало тело штандартенфюрера Штуце. Скрюченное, в луже собственной крови. «Я же просил о войсковой операции, – как бы извиняясь, подумал Иоахим, – матерого врага показухой не проведешь. Так вы всегда учили меня, Рудольф»…

Превозмогая боль и слабость, Грубер попытался встать. Его зашатало, но он удержал равновесие. Проморгался. Почувствовал резкую боль. Опустив глаза, Иоахим увидел торчащий из плеча метательный нож, глубоко воткнувшийся в мышцы. Стиснув зубы, Грубер вырвал клинок и, не выдержав прилива боли, снова свалился в обморок.

Когда он в следующий раз открыл глаза, первым, на что обратил внимание, было солнце. Светило стояло в зените, небо быстро заволакивало тучами. Рядом послышались голоса…

– Герр штурмгауптфюрер, вы живы! – обрадованно крикнул подбежавший эсэсовец. Увидев на плече командира кровь, он встал на колено возле Грубера и, достав индивидуальный перевязочный пакет, принялся споро бинтовать плечо, а затем голову Иоахима.

– Потери? – хрипло спросил Грубер.

– Потери значительные, – возбужденно ответил, почти крикнул рядовой. – Мы связались с аэродромом. Оттуда выслали подкрепление, но колонна угодила в засаду, у них тоже полно убитых и раненых…

Оттолкнув эсэсовца, Грубер с рычанием встал на ноги. Схватил автомат убитого солдата и махнул стоящему рядом эсэсовцу.

– Быстро собирай всех выживших – и ко мне! – Услышав приказ, отданный привычным ему командным голосом, рядовой воспрял духом и бегом рванулся выполнять указание.

Шатаясь, Грубер дошел до домика профессора. Строение не сожгли и не взорвали, но двери были беспощадно выбиты, окна выломаны. Обреченно махнув рукой, Иоахим присел у крыльца и вздрогнул. Он услышал чей-то стон.

Взбежав по ступенькам, Грубер осторожно заглянул в комнату через щель. Там, среди порушенной мебели и разбросанных вещей кто-то лежал на полу. Сзади послышался топот, Иоахим оглянулся – к зданию подбегали эсэсовцы. Многие были ранены, наспех перевязаны. Рослый шарфюрер подбежал вплотную к Груберу:

– Герр штурмгауптфюрер, собираем выживших, пока набралось человек тридцать! – Унтер-офицер протянул руку к двери, собираясь толкнуть ее, но Иоахим отпихнул его подальше.

– Отойди, дуралей, разве ты не видишь, что выбитую дверь русские поставили обратно?! – рявкнул Грубер и крикнул: – Эй, там, внутри! Есть ли выжившие?!..

За дверью раздался стон, затем послышались скрипы, кто-то пытался встать…

– Это я, Арнольд Бромер! – произнес нетвердый голос. – Ассистент профессора фон Айзенбаха…

– Арнольд, слушайте меня внимательно, – Грубер напрягся. – Ничего не трогайте! Вы видите дверь? Постарайтесь осмотреть ее очень осторожно. Там ничего не привязано? Нет ничего необычного?

– Вижу леску… – произнес голос. – Она куда-то тянется…

Не дослушав, Грубер сбежал с крыльца и бросился к разбитому окну. Осторожно заглянул внутрь. Его интересовал подоконник. Оглядев окно, Иоахим удовлетворенно хмыкнул и, подскочив, ловко вскарабкался в оконный проем. Посередине окна торчала обломанная рама, но ее Грубер не тронул…

Помещение было заминировано наспех, гранатами на растяжках. Разминировать их было проще простого. Вскоре дверь распахнулась, и наружу вышли Грубер и ассистент ученого. Арнольд Бромер был бледен, на голове запеклась кровь. Он пытался что-то объяснить офицеру, но Иоахим лишь отмахнулся от него.

– Не время, герр Бромер, не время! – Он повернулся к эсэсовцам. – Фельдфебель! Быстро ко мне!

– Яволь, герр офицер! – Фельдфебель пробился к Груберу.

– Возьмите десять человек, на свое усмотрение, но из раненых, – Иоахим пристально посмотрел в глаза унтер-офицеру. – Охранять территорию, но главное, беречь герра Бромера как зеницу ока! Вы мне за него головой ответите. И санитара сюда, быстро! Остальные, за мной!

Грубер и десятка три эсэсовцев рванулись к арсеналу. Наспех вооружились, Иоахим приказал взять побольше патронов и гранат, быстро переоделся в полевую форму. Распорядился захватить 81-миллиметровый миномет и побольше мин. Мины Иоахим приказал взять каждому, из расчета по четыре мины на человека. Перехватив санитара, взял у него несколько обезболивающих и тонизирующих таблеток, проглотил не запивая. Затем построил своих эсэсовцев в боевой порядок и рванул в лес…

Привалы приходилось делать все чаще и чаще. Ерошкин не возражал, понимая состояние людей. Они успели уйти километров на двадцать, когда Георгий Михайлович и «Бородач» подошли попрощаться. Пожали подполковнику руку, еще раз повторили порядок действий, обнялись. Затем в сопровождении Конкина и Удальцова, которые буквально тащили обессилевшего профессора, они побежали легкой трусцой, перпендикулярно движению основной группы, которая также сразу же снялась с места.

Бежать не было возможности, недавние узники еле шагали, некоторые были без обуви. Подполковник старался не думать, а просто идти. Так, еле-еле они дошли до условленной точки – высотки. Скалистый холм, редко поросший хвойными деревьями, был неплохим ориентиром.

Их уже ждали – из-за деревьев выступил старшой со своими людьми. После коротких приветствий и рукопожатий Ерошкин показал Налейко на освобожденных.

– Вот принимай, Никита Георгиевич, пополнение. Надо бы их как-то приодеть, пошукай там у ребят.

– Да-а, ну и босота! – протянул Налейко, поглаживая отросшие висловатые усы. – Это же Помгол какой-то! Они ж нас задержат как!..

– А совесть вас не задержит, товарищ старшина?! – внезапно сорвался Ерошкин. – Или нам их бросить здесь, а?!

В сердце ощутимо кольнуло, подполковник понял, что он устал до предела. Понял это и Налейко; не обидившись на командира, он кивнул и побежал исполнять приказание. Выставили дозоры. К Ерошкину подошел молоденький отрядный фельдшер и доложил, что двое освобожденных больше не могут идти. Ерошкин махнул рукой:

– Делайте носилки. Кто понесет? А у кого совесть есть, тот и понесет, я понесу!

Старшой подбежал к командиру.

– Товарищ подполковник, тут чуйка такая нехорошая, – Налейко наморщил брови. – Мечта у меня, что за нами идут! По-над лесом птицы поднялись!

– Твои предложения? – Ерошкин устало присел на корягу, потянулся за папиросой, отметив про себя, что эта последняя, достал ее. Налейко протянул ему горящую трофейную зажигалку, без подобострастия, скорее с уважением.

– Я думаю, Сергей Константинович, что мне и ребятишкам моим надо навстречу пробежаться, – Налейко достал заранее приготовленную самокрутку, закурил. – А может, и не идет никто, а? Всыпали мы им по первое число!

– Действуй, дорогой! – Ерошкин тяжело встал и приобнял старшого. – Только на рожон не лезь. Если кто есть – твоя задача их обнаружить. Укуси и отходи! А мы им тут встречу устроим!

Подумав немного, Ерошкин решил остановиться здесь, у этого холма. Он представил себе своих людей, загнанных по пояс в болото и смертельно уставших, под кинжальным немецким огнем, и его передернуло. Бой лучше было принять здесь, где природа сама щедро разбросала естественные укрытия в виде валунов, оставшихся, наверное, еще с ледникового периода.

У подполковника очень болело сердце. Болело оно не в переносном смысле, в груди щемило, руки холодели, дыхание то и дело «забирало». Но остановился Ерошкин не для того, чтобы пощадить себя, он-то готов был бежать и дальше, пока сердце не взорвется в груди. Он не подавал виду, готовый делать все, что нужно, все, что требует от него воинский долг.

Все вокруг окапывались и занимали позиции для предстоящего сражения. Подполковник не знал, много ли преследователей, поэтому готовился к последнему бою. Бойцы Отряда, уже поднаторевшие в военном деле, спешно руководили бывшими военнопленными, быстро заставляя тех вспоминать военные навыки.

Отряд расположился в форме полумесяца, широко растянув фланги, оставив за спиной холм. Подполковник не хотел, чтобы его смешанную группу обошли. Оставшимися после нападения минами перекрыли полянку с боков. Четверых пулеметчиков Ерошкин расставлял лично, позаботившись о том, чтобы огонь перекрывал все подступы и был перекрестным. Когда в отдалении послышалась стрельба, все уже были готовы к бою…

…Идти по их следу было очень просто, справился бы и дилетант. Обрывки роб заключенных, куски бинта, окурки. Видно было, что наследили неопытные в лесном деле люди.

Грубер даже не шел, он бежал, уверенный в своих силах, за ним в походном порядке бодрой рысцой неслись его эсэсовцы. Боль в ранах затихла, офицер СС был готов на любые действия, лишь бы догнать и наказать дерзких русских. Иоахим, памятуя о предыдущих столкновениях с неуловимыми призраками, специально расставил бойцов пошире, окружив ядро построения фланговыми дозорами так, чтобы потери в случае внезапного нападения были меньше.

Сузить строй пришлось у болотца, которое оказалось неожиданно коварным. Двое фланговых эсэсовцев как-то резко просели по пояс. Пришлось остановиться, вытащить увязших солдат и, перестроившись «змейкой», нащупывать дорогу. Впереди шли два дюжих эсэсовца со свежесрубленными жердями.

Грубер вначале увидел, как их тела, словно большие ватные куклы, внезапно потеряли упругость и уверенность. Освещенные призрачными лучами солнца, которые пробивались к грешной земле сквозь прорехи в листве, тела казались окруженными рубиново-красным облаком. Падая на землю, чтобы укрыться от кинжального пулеметного огня, Иоахим, с удивившим его самого внутренним спокойствием, отметил, что зрелище очень красивое…

«Наверное, я просто сошел с ума», – думал Грубер, валяясь в болоте и автоматически пытаясь выцелить хорошо спрятанную засаду. «Почему мне все равно, что умирают мои люди, почему мне не страшно?»

Немцы сумели кое-как рассредоточиться, в буквальном смысле слова расползтись по грязи, вжимаясь в болотную жижу и активно отстреливаясь. Неожиданно пулемет смолк. Налейко обернулся, пулеметчик был мертв. Какой-то особо меткий фриц попал в бревно, за которым укрылся боец, и пробил трухлявый ствол насквозь. Пули угодили в грудь и голову пулеметчика. Сам старшина был ранен в плечо. Коротко свистнув, чтобы привлечь внимание товарищей, он жестами показал им, что пора отступать. Перекинул автомат за плечо, схватил пулемет здоровой рукой и, сжимая зубы от боли, рванул прочь.

Когда Грубер услышал треск веток, он вскочил на ноги и бегом рванулся вперед. Растерявшиеся эсэсовцы все еще вжимались в болотную жижу, но, увидев ринувшегося вперед командира, быстро собрались и устремились следом. Подбежав к убитому русскому, Иоахим ногой перевернул его тело, всмотрелся.

– Вот так они и должны выглядеть! – громко сказал он собравшимся вокруг хмурым эсэсовцам. – Мертвыми! Оружие на изготовку. Пойдем цепью, максимальное внимание! Они уже близко!

Когда из леса вынырнули три фигуры, Ерошкин чуть не выстрелил. Выдохнул, разглядев вдалеке знакомые лица. «Трое, а не четверо. Минус один», – холодно отметил подполковник. «Нас все меньше и меньше. Какой же ненасытный этот лес!» Он сжался, подумав о том, как получит свою пулю, испустит дух, а потом его закопают в сырую лесную землю. Хорошо еще, если закопают. А что, если закапывать будет некому?

– Товарищ командир, разрешите обратиться? – К Ерошкину подполз один из освобожденных. Мужественное, покрытое шрамами лицо, сплющенный поломанный нос, горящие глаза.

– Я вас слушаю, – стараясь не показать своего недовольства, подполковник повернулся к нему. – Говорите, только быстро!

– Я – лейтенант Красной Армии, – говоривший кашлянул. – Виктор Рыбаков. Товарищ командир… простите, не знаю вашего звания…

– Подполковник…
– Товарищ подполковник, – Рыбаков заторопился. – Вы все грамотно сделали. Только я вот помню, как нас зажали. Мы тогда, ну когда я в плен попал, тоже все правильно сделали, по науке. Только фрицы начали нас из минометов костерить. Вот мое предложение…
Полянка казалась тихой и совсем безжизненной. Именно поэтому Иоахим и не решился на нее ступить. Отполз назад, шепотом приказал приготовить минометы. Две группы по пять человек отправил обойти поляну по флангам, приказав соблюдать крайнюю осторожность. Грубер знал, что в этом бою подкрепления не будет, поэтому решил не атаковать сломя голову, а переиграть противника. Он смотрел и смотрел, оглядывая окрестности в поисках чего-либо необычного, но ничего не находил. Штурмгауптфюрер выдохнул, поневоле зачарованный мирной тишиной и вдруг совсем рядом ухнул взрыв, за ним второй… Сжав зубы, Грубер сдержался и не стал смотреть в сторону шума, а продолжил наблюдать за подозрительным местом. И был вознагражден!

Вначале он увидел чей-то рукав, показавшийся из-за валуна. Потом разглядел холмики свежевыкопанной земли! «Ну не кроты же рыли тут окопы!» – радостно подумал Грубер и сказал вслух:

– Мы их нашли! Всем растянуться, десять человек в сторону взрыва, проверить, обойти поляну с тыла! Минометчики, приготовиться открыть огонь, сосредоточиться на камнях!

Стандартный 81-миллиметровый немецкий миномет был отличным оружием в умелых руках. Подбежав к минометчикам, которые запыхались от переноски 57-килограммового орудия, Грубер лично помог им развернуть и установить миномет, послал эсэсовца собрать мины у солдат и на секунду задумался. Профессор наверняка у русских, конечно же, его нельзя у них оставлять. Но при нынешнем раскладе шансы спасти его невелики. «Что ж, главное, чтобы он не достался врагу! – холодно подумал штурмгауптфюрер. – В конце концов, он и сам говорил, что одна человеческая жизнь ничего не стоит, хотя себя он, конечно, в виду не имел».

– Открывайте огонь! – приказал Грубер минометчикам. – Крысоловка скоро захлопнется!

Первая мина, прилетев с противным визгом, взорвалась посередине полянки. Никто по этому поводу особенно не радовался, выстрел наверняка был пристрелочным. И точно. Следующие мины стали прилетать все ближе и ближе. Вот кто-то, не выдержав, визгливо закричал и выскочил из окопа. В лесу тут же расцвели красные бутоны автоматных очередей. Прошитый пулями, человек упал. Ерошкин отметил, что это был не его человек, а кто-то из освобожденных ранее. Отметил лишь краем сознания, он старательно выцеливал стрелков в лесу. Выцеливал и стрелял.

Как и положено профессионалам, стрелял подполковник одиночными, с удовлетворением отметив, что один бутончик он загасил. Вокруг сразу загрохотала стрельба. Кто-то стрелял вслепую, зажмурившись и выставив вперед ствол, кто-то тщательно присматривал противника среди деревьев.
А мины хлопали все ближе и ближе, противно визжа осколками между камней. Одна из них, ударившись о землю, подпрыгнула и взорвалась на высоте человеческого роста, разлетевшись осколками во все стороны. Что-то ударило Ерошкина в спину, в глазах потемнело, шум вокруг стих…

Героями не рождаются

Грубер был недоволен. Русские, оказавшиеся между молотом и наковальней, не спешили сдаваться и отвечали бешеной стрельбой. Штурмгауптфюрер потерял уже половину своих убитыми и ранеными, но отступать не собирался, ему во что бы то ни стало необходимо было отплатить за нападение на объект и вернуть фон Айзенбаха, живым или мертвым. Нахмурившись, Грубер подозвал к себе рядового и приказал скорректировать огонь минометов на склон холма, так, чтобы осколки засыпали укрывшихся русских сверху…

Почему-то было совсем не страшно. Немчура расположилась совсем рядом, буквально в шагах двадцати от него суетился минометный расчет. Рыбаков мог даже узнать некоторых из эсэсовцев, которые еще совсем недавно мучили его и его товарищей, превращая людей в скотов. Вот они, взмокшие от работы, пускают мины, одну за другой. Виктор прицелился, но крепкие, как сталь, пальцы вцепились в его плечо. Отрядный старшина с окровавленным бинтом на левом плече прижал указательный палец к губам.

Внезапно из леса выбежал еще один немец. Он что-то прокричал минометчикам, те согласно покивали и стали что-то подкручивать в своей машинке. «Ага, корректируют огонь», – подумал Рыбаков и с уважением посмотрел на старшого. Налейко внезапно сделал страшные глаза и схватился за автомат. Рыбаков поднял карабин и начал стрелять одновременно с разведчиком. Минометчиков и корректировщика положили на месте.

– Беги в те кусты! – яростным шепотом приказал Налейко Рыбакову. – Будешь крыть оттуда, понял?

Виктор кивнул и, схватив карабин, бросился через полянку. Сзади раздался свист и топот ног. Нырнув в кусты, Рыбаков буквально почувствовал летящие над ним пули. Раздался треск очереди, старшой прикрывал напарника. Рывком перекатившись через колючие ветви, лежа на спине, Виктор выстрелил навскидку, не целясь, и угодил точно в грудь оказавшегося неожиданно рядом молодого эсэсовца. Тот, смешно всплеснув руками, выронил автомат и рухнул на землю…

Русские огрызались все яростней. В какой-то момент стрельба послышалась с флангов, очевидно было, что их обходили. Внезапно смолк миномет, стрельба раздалась сзади! Скрипнув зубами, штурмгауптфюрер схватил автомат и ринулся к минометчикам. Впереди него бежали трое. Рассыпавшись, они держали оружие на изготовку. Внезапно хлесткая автоматная очередь положила бегущих впереди. Грубер на бегу рухнул на землю; ухитрившись сгруппироваться, кувыркнулся вперед. Затем перекатился набок и открыл огонь по кустам.

Что-то резко ударило Иоахима в грудь, заставив бросить автомат. Боль пронзила все тело, в глазах потемнело. Выдохнув, штурмгауптфюрер откинулся на спину и потерял сознание…

– Зажимайте их! – Бледный от боли Ерошкин говорил вполголоса, слабо шевеля губами. – Осколок, впившийся ему в спину, отрядный фельдшер вынул быстро, работая под пулями и визжащими снарядами. – Все вперед! В атаку!

Подполковник еще отдавал приказы, но его уже никто не слушал. Ожили все стволы, с криками притаившиеся за камнями люди поднялись в атаку, бросились вперед. Немецкий огонь ослаб, так что большинство атакующих сумели рывком преодолеть опасную зону. Стрельба переместилась в лес…

Опытный медик, фельдшер Суматохин, был хорошим специалистом, он сразу определил угрозу пневматоракса, когда нарушается герметичность внутригрудной оболочки легких и те сжимаются комком, парализуя дыхание. Недолго думая, Суматохин сорвал целлофановую оболочку с куска немецкого сала, которое держал в нагрудном кармане, и налепил на рану на спине командира. Перебинтовал раненого подполковника, оставив краешек целлофана торчать из-под бинта. Фельдшер аккуратно посадил Ерошкина, прислонив спиной к камню. Достал плоскую металлическую флягу, затормошил подполковника:

– Хлебните, товарищ командир! Вам сейчас нужно…

– Что, спирт? – Ерошкин посмотрел на фельдшера мутными от боли глазами и прохрипел: – Ты же знаешь, я не пью.

– Пейте, пейте, Сергей Константинович, я вам как медработник говорю, – Суматохин сунул флягу ему в руки. – Вам укол обезболивающий делать нельзя, а боль снять необходимо. Хлебните, я ж вам не для веселья даю…
Стрельба стихла, лишь кое-где раздавались отдельные выстрелы. Эсэсовцы не сдавались, да их никто и не собирался брать в плен. Трое или четверо из них, засев в овраге, пытались было оказать сопротивление, но их окружили и закидали гранатами.
Они снова собрались на поляне у холма. Отряд значительно поредел, погибли многие. Весельчак Налейко, раненный в грудь, умер быстро, с улыбкой на губах. Ерошкин подумал, что, несмотря на всю свою важность и серьезность, старшой был молодым еще человеком. К подполковнику подошел Рыбаков, хотел что-то сказать, но командир махнул рукой.

– Позже, позже! – Говорить было тяжело, фельдшер поддерживал его сбоку, но Ерошкин напрягся и слегка оттолкнул Суматохина. Выпрямился. – Отряд, стройся! Собираем наших, раненых понесем! Своих не бросаем! Собрать все оружие, боеприпасы! Павших похоронить!..

Все вокруг хохотали, веселились, наслаждались жизнью. Смех был какой-то неестественный, тем более что рядом никого не было. Иван попробовал было пошевелиться, но почувствовал, что соскальзывает.

Покрашенные масляной краской школьные стены были очень скользкими, ухватиться было не за что. Иван уперся ногами и спиной, пытаясь удержаться и не упасть. Положение его можно было бы назвать смешным, если бы не пугающая бездна внизу. Иван висел в проеме между лестничной клеткой и стеной. Проем оказался неожиданно широким, так, что, изо всех сил упершийся в лестницу ногами, Иван все равно соскальзывал вниз. Он попробовал было закричать, но сжавшиеся от ужаса легкие не давали издать ни одного звука. Лишь слабый хрип вырвался из горла, да и тот был заглушен дикими криками неистового веселья, несшегося, казалось, отовсюду.

Внезапно послышались шаги. Сверху спускались трое в черных одеяниях. Приглядевшись, Иван узнал монашеские одежды, кресты, висящие на груди пришедших. Они шли вниз весело, но веселье их сильно отличалось от царящей вокруг вакханалии. Они мило, по-доброму улыбались друг другу, обнимая своих товарищей за плечи.

– Помогите, братцы! Погибаю! – сумел выговорить Иван, напрягшись из последних сил, протягивая к монахам руки.

– Ну и в положение ты попал, – рассмеялся старший из монахов. Улыбаясь, все трое подошли к Ивану, взяли его за руки, легко вытащили наверх. Отдышавшись, Ваня встал, кинулся благодарить уходящих монахов. Те лишь отмахивались от него, постепенно удаляясь все дальше и дальше…

Неожиданно, один из монахов обернулся. Сжимаясь от страха, Иван узнал его лицо. Это был его двоюродный брат Илья, умерший от туберкулеза лет в пятнадцать. Вот он, живой, стоял перед Иваном, пристально и скорбно глядя ему в глаза. Затем Илья поднял правую руку и грозно покачал перед лицом вытянутым указательным пальцем. Как отец, что грозит своему непослушному чаду. Повернулся и медленно пошел прочь, вслед за своими товарищами. Ваня бросился было за ним, но ноги его увязли в полу, стали тяжелыми, просто неподъемными. В отчаянии он заломил руки и закричал:

– Стой! Подожди меня!

– Тебе с нами нельзя! – прозвучал голос Ильи.

– Стой, я хочу с вами, – крикнул Иван опять. – Стой! Возьми меня с собой!

…Он открыл глаза, почувствовав боль в боку. Над ним возвышался «Бородач», сердито глядя сверху.

– Ну и чего ты разорался на весь лес?! – «Бородач» присел рядом на корточки. – Приснилось чего?

– Ага, приснилось. – Иван приподнялся, потер глаза. Сон все не уходил от него. – Интересно, к чему мертвяки снятся?

– За собой позвали? – с интересом спросил «Бородач».

– Скорее наоборот, прогнали, – сердито ответил Конкин, вставая с земли.
– Значит, долго жить будешь…
Георгий Михайлович работал. Из шалаша доносились спокойные, ровные голоса, что-то проговаривавшие по-немецки. Говорили они долго, почти не прерываясь. Заглянув из любопытства внутрь, Конкин увидел сидящих по-турецки профессора-немца и «Очкарика». Глаза немца были закрыты, он слегка покачивался из стороны в сторону, как зачарованная змеей птичка, готовая прыгнуть в пасть хищной рептилии. Иван смотрел, раскрыв рот, пока не увидел глаза Георгия Михайловича. Тот пристально смотрел на Конкина. Ничего не боявшийся Иван вдруг почувствовал приступ животного страха и отполз от шалаша куда подальше. В дела таких серьезных мужчин, как «Бородач» и «Очкарик», лезть не стоило…

Они шли по лесу, ни быстро, ни медленно, делая частые остановки, чтобы пожилой немец мог передохнуть. Этого ученого опекали, как будто он был золотым. Георгий Михайлович на каждом привале разводил небольшой, но жаркий костерок и кипятил для пленника какао из консервных банок, подкармливал его салом, хорошей американской тушенкой.

Остальные питались чем попало, стараясь консервы не трогать. Неожиданно прибавку в рацион внес «Бородач». Иван давно заметил, что тот срезал несколько палочек и ореховую жердь и что-то мастерил на ходу. Оказалось, что таинственный напарник Георгия Михайловича мастерил лук и стрелы. Неказистый с виду, лук оказался неплохим оружием для охоты в лесу. Бил он бесшумно и на достаточно большое расстояние, посылая стрелы шагов за сто пятьдесят.

– А наконечники из чего делать будете? – заинтересованно спросил присевший рядом с «Бородачом» Николай. Тот, пыхтя от натуги, аккуратно вырезал и правил стрелы. Исподлобья глянув на любопытного, как мальчишка, Удальцова, «Бородач» неожиданно улыбнулся.

– Ты что, парень, в индейцев в детстве не играл? – «Бородач» протянул Николаю пустую консервную банку. – Вот тебе полный колчан стрел с наконечниками…
Стрелял из лука он с потрясающим мастерством. Бил и белок, и лесных зайцев, и птиц, так, что их группа была теперь обеспечена мясом. Непривычную снедь ели молча, лишь изредка сдабривая кашу с бельчатиной шутками вроде: «Небось, В желудке не запрыгает!» Ели лесные ягоды, повсюду были заросли орешника, но богатые белком орехи еще не поспели. В любом случае летний лес был щедрым хозяином, готовым накормить изголодавшихся гостей.
Когда до лагеря оставалось каких-то пять-шесть километров, Георгий Михайлович приказал остановиться. В этот раз костер разжигать не стали, да и с немцем не церемонились. «Очкарик» быстро связал его, заткнул рот и надел на голову мешок. Удальцову и Конкину он строго-настрого приказал никуда от пленника не отлучаться и сидеть тихо, как мышки. Затем старшие товарищи растворились в лесу. Не было их долго, ребята уже начали было беспокоиться.

– Знаешь, Николай, ты как хочешь, а я пойду их искать! – решительно сказал Конкин и, проверив автомат, стал подниматься с земли.

– Нам же приказали ждать и сидеть тихо! – Удальцов схватил товарища за рукав. – Уймись! Ну чего ты такой нетерпеливый?!

– Действительно, чего ты резкий, как понос?! – пробасил бесшумно подошедший «Бородач». – Сложно тихо посидеть?!

Они вернулись хмурыми и серьезными, отмахиваясь от вопросов. «Очкарик» развернул карту и принялся вполголоса совещаться о чем-то с товарищем. «Бородач» внимательно следил за карандашом Георгия Михайловича, с сомнением буркнул что-то под нос, а затем согласно кивнул.

– Так, ребята, – вполголоса проговорил Георгий Михайлович, повернувшись к Конкину и Удальцову. – Подъем. Нам еще топать и топать.

– Да что с лагерем-то?! – не выдержав, почти одновременно спросили оба.
– Нету больше лагеря. Ничего там больше нету, – хмуро пробасил «Бородач». – И времени у нас на расспросы тоже больше нету! Подъем – и потопали!
Иоахим брел по этому проклятому лесу. Пустой автомат он давно выкинул за ненадобностью, оставив себе автоматический пистолет. Ноги его подкашивались от усталости, в горле пересохло.

Рана оказалась не слишком серьезной, хотя и чертовски болезненной. Пуля прошла выше легкого, навылет, не задев ни крупных сосудов, ни жизненно важных органов, иначе Грубер давно был бы мертв. В ушах его до сих пор стоял шум боя: крики атакующих и стоны умирающих, визг и треск шальных пуль над головой, грохот разрывов.

«Я потерял все, – обреченно думал штурмгауптфюрер, с усилием делая шаг за шагом, идя по этой проклятой русской земле, опираясь на свежесрубленную жердь и подавляя стоны. – Честь, долг, фатерлянд. Какой бред гуляет в моей голове! Я потерял своих солдат, командира! Я даже себя ухитрился потерять!»…
Снедаемый приступами черного отчаяния, Грубер брел вперед, шаг за шагом удаляясь от места бойни, от места своего поражения. Вот он прошел мимо трупов русского и лежащих неподалеку эсэсовцев, убитых мертвецов. Иоахим внезапно расхохотался…

– Мертвец убил мертвецов, а потом умер сам! – внезапно его смех перешел в стоны. Покачнувшись, Грубер осел на землю совсем рядом с трупами немецких солдат. Внезапно штурмгауптфюрер почувствовал слезы на своем лице, которое исказила горестная гримаса. Обхватив голову обеими руками, офицер в голос зарыдал. – Мама, о моя милая мама! Как же я хочу вернуться к тебе! Бедная моя мама! Бедная, бедная мама!..

Потом Грубер провалился в глубокий тяжелый сон без сновидений. Некогда холеный офицер СС, Иоахим валялся в болотной жиже в грязной изорванной форме, тяжело дыша, изредка отмахиваясь во сне руками от облепивших лицо насекомых.

Проснулся. Вскочил дико вращая глазами, постепенно успокаиваясь. Повернулся, глядя на опухшие за ночь трупы. Умылся болотной водой, шипя сквозь зубы от боли в искусанном паразитами лице, поднялся, прихватив автомат мертвеца и снаряженные магазины. Не испытывая никакого отвращения, Иоахим порылся в карманах убитых, от которых уже начало пованивать. Нашел смятый, завернутый в салфетку бутерброд с колбасой и сыром. Съел.

Насытившись, штурмгауптфюрер СС Иоахим Грубер понял, что будет делать дальше. Он уедет из этой проклятой страны, чего бы это ему ни стоило. То, что надломилось в нем раньше, окончательно сломалось этой ночью. Новому Груберу было плевать на эту войну, на фюрера, на фатерлянд. Он радовался пению птиц, жужжанию пролетевшего мимо шмеля, съеденному бутерброду мертвеца.

Почувствовав прилив сил, Иоахим повесил автомат на шею и, тяжело опираясь на палку, вяло побрел обратно, туда, где его ждали госпиталь и надежда на дорогу домой…

Победителей не судят

Они старались не подавать виду, но было ясно, что старшие в растерянности. Не раз сверялись с картой, проверяли, вышли ли они на запасную точку, не ошиблись ли? Но все ориентиры совпадали, ошибка была невозможна.

– Вот эта клятая расщепленная березка, вон озерцо, вот белый камень! – Выйдя из себя, «Бородач» не выдержал и начал ругаться, что твой боцман. Георгий Михайлович положил ему руку на плечо, тот выдохнул, успокаиваясь. – Что делать будем, Жора?!

– Что придется, то и будем делать! – «Очкарик» улыбнулся. – Придется, так мы этого немца на себе через фронт потащим! Посмотри на молодых, вон ребята молодцы, спокойно держатся! Что-то ты, старик, расклеился.

«Бородач» криво ухмыльнулся. Он не расклеился, просто не видел выхода из создавшейся ситуации. Решено было подождать еще несколько дней, а там… ну а там выбираться как придется…

Иван сидел у березки, хмуро глядя на безмятежную поверхность озерца. Невдалеке, за его спиной, Николай и Георгий Михайлович возились у костерка, сооружая ужин для привередливого пленника. Они вполголоса переговаривались. Конкин заметил, что Коля все больше отдаляется от него. Он и сам почувствовал, когда это произошло – после того кровопролития на ножах, после которого геройски погиб Оол. Удальцов испугался его звериной радости от вражеской крови. А если быть совсем честным, Ваня испугался самого себя ничуть не меньше.

Он очень устал за эти дни. Конкин знал, что война будет продолжаться еще долго, пожалуй, целую вечность. Вечность крови, вечность страха, вечность смертей. Он был еще слишком молод, чтобы понимать всю грандиозность событий, в которых участвовал, но Иван знал, что делает правильное дело. Потом, совершенно неожиданно пришла Катя. Пришла в его мальчишеское сердце. И у Вани сразу стало светло на душе. Он представил себе, как увезет ее домой, в Москву. Отправит в вечернюю школу, потом в институт. Представил себе, как она будет гладить его рубашки, наливать чай, целовать его усталые плечи…

Катя – рыжие веснушки,

Катя – теплая весна,

Ты как сон из-под подушки

В мое сердце приплыла…

Я мечтаю, ненароком,

В твое сердце заглянуть.

И из этой суматохи

С тобой вместе улизнуть…

– Как жизнь, мечтатель? – вырвал его из грез «Бородач». Он запыхался, по лицу его стекали крупные градины пота, но глаза были веселы и светились искорками. – Да ты у нас, оказывается, поэт…

– Я что, вслух говорил? – смущенно спросил Иван и неожиданно для самого себя покраснел.

Вместо ответа «Бородач» бросил на землю убитого стрелой зайца, поправил висящий за спиной лук и, картинно подбоченясь, встал в позу, опершись на автомат, как на трость. Шумно прокашлялся и продекламировал:

Мечтаешь ты о совершенстве,

А я хочу лишь тишины…

Душа твоя парит в блаженстве,

А я всего лишь вижу сны…

Они присели рядом, спина к спине, погруженные в свои мысли, задумчивые и мечтательные. Потом Ваня почувствовал теплую руку на своем плече.

– Кем ты думаешь стать после войны? – серьезно спросил его «Бородач». – С кем ты хочешь быть, я уже знаю, видел. Выбор одобряю.

– Я об этом стараюсь не думать, – растерянно ответил Конкин. – Ну, о том, что будет после войны. Не знаю. Я уже столько всего нагородил, столько крови пролил, наверное, на реку хватит…

– Ты боишься, Иван? – глухо спросил его собеседник.

Ваня не ответил. Он сидел спиной, и «Бородач» не видел из-за его широких плеч выражение лица. Но Ваня вдруг повернулся к нему с улыбкой:

Не за себя боюсь я,

Друг мой,

За ту страшусь,

Кого люблю…

Глаза «Бородача» от удивления округлились, а потом он громко, в голос, расхохотался…

– Ладно, пошли жрать, Есенин!

Каша была вкусной. Ребята весело стучали ложками по металлическим котелкам, пока еда не кончилась. Хотели попросить добавки, но попридержали языки – Георгий Михайлович выдал ровно столько, сколько мог. Он четко рассчитал рацион и строго его придерживался, и как Удальцов к нему ни подлизывался, «Очкарик» был суров и неумолим…

– Дети, сразу видно, что вы не читали мемуары зоолога Стефанидеса, – лукаво поглядывая на товарищей, говорил он. – Так вот, там черным по белому написано, что главная работа не отловить зверя, а доставить его живым в зверинец!

Он вышел из-за дерева совершенно неожиданно, когда маленький отряд отдыхал после приема пищи, но Георгий Михайлович уже держал автомат на изготовку, а «Бородач» откинул назад руку с ножом, блестящим между пальцами. Стараясь не делать резких движений, Паша Гогачев растерянно махнул рукой и снял пилотку, но его и так уже узнали.

Подбежали и обнялись, стараясь не шуметь лишний раз в лесу. Присели, шепотом разговорились. Георгий Михайлович мягко, но уверенно прервал поток вопросов, которыми Гогачев засыпал пришедших.

– Ты нам главное скажи, – «Очкарик» нахмурился. – Вы рацию спасли?!

– Да, конечно спасли, – Гогачев серьезно посмотрел на него. – А как же?! Это же связь!

– Молодцы! – Георгий Михайлович улыбнулся, отчего лицо его сразу разгладилось и помолодело. – Сколько вас осталось?

– Пятеро, считая меня, – Паша скорбно покачал головой. – Мало нас осталось, мало. Как командир? Как наши?

– Живы! Сейчас не время обсуждать, – Георгий Михайлович озабоченно покачал головой. – У нас вообще времени почти не осталось. Так что давай сюда радиста, хотя нет, лучше веди меня к вам в расположение…

– Да зачем же? – Гогачев улыбнулся. – Мы ж на том берегу, пять минут ходьбы, сейчас я наших приведу…

«Центр» ответил почти сразу. Шифровка предписывала готовиться к встрече борта, спешно отыскать подходящее место для приема самолета. Место нашлось – поле у сгоревшей деревни. Несмотря на риск, Георгий Михайлович согласился, тем более что поле было ближайшим подходящим местом для приема самолета.

Большой радостью стал приход на точку встречи Отряда во главе с Ерошкиным. Подполковник был еще слаб и бледен, но держался молодцом. Он распорядился оцепить поле и выставить караулы. Самолет должен был прибыть ровно в полночь. Его появление стало большим сюрпризом.

Незадолго до ожидаемого прилета, когда костры по краям поляны уже были разожжены, все небо внезапно загудело десятками авиационных двигателей. Улыбнувшись, Георгий Михайлович хлопнул Удальцова по плечу.

– Видишь, Коля, как нас ценят?! Весь воздушный флот за нами отправили! – Но, увидев недоумение на лице молодого десантника, сухо добавил: – Прикрытие. Это они для маскировки. Ну, и немцев заодно побомбят…

…Долгих прощаний не было. Бортинженер и механик в спешке выкидывали из самолета упакованные в тюки припасы, снаряжение, которое тут же оттаскивали в сторону бойцы. Профессора-немца, которому прилетевший с бортом врач сделал укол, уже погрузили на самолет, озабоченный Георгий Михайлович залез следом. Задержался лишь «Бородач». Отозвав в сторонку Конкина, он сказал:
– Я к тебе долго присматривался, Ваня. Из тебя выйдет отличный офицер. И не сомневайся – мы еще встретимся! И помни – мы своих не бросаем!

Приложение

Положение о штрафных батальонах действующей армии

I. Общие положения

1. Штрафные батальоны имеют целью дать возможность лицам среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава всех родов войск, провинившимся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свои преступления перед Родиной отважной борьбой с врагом на более трудном участке боевых действий.

2. Организация, численный и боевой состав, а также оклады содержания постоянному составу штрафных батальонов определяются особым штатом…

II. О постоянном составе штрафных батальонов
5. Командиры и военные комиссары батальона и рот, командиры и политические руководители взводов, а также остальной постоянный начальствующий состав штрафных батальонов назначаются на должность приказом по войскам фронта из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников…
7. Всему постоянному составу штрафных батальонов сроки выслуги в званиях, по сравнению с командным, политическим и начальствующим составом строевых частей действующей армии, сокращаются наполовину.

8. Каждый месяц службы в постоянном составе штрафного батальона засчитывается при назначении пенсии за шесть месяцев.

III. О штрафниках
9. Лица среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава направляются в штрафные батальоны приказом по дивизии или бригаде (по корпусу – в отношении личного состава корпусных частей или по армии и фронту – в отношении частей армейского и фронтового подчинения соответственно) на срок от одного до трех месяцев.
В штрафные батальоны на те же сроки могут направляться также по приговору военных трибуналов (действующей армии и тыловых) лица среднего и старшего командного, политического и начальствующего состава, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора (примечание 2 к ст. 28 Уголовного кодекса РСФСР)…

Штрафникам, назначенным на должности младшего командного состава, выплачивается содержание по занимаемым должностям, остальным штрафникам – в размере 8 руб. 50 коп. в месяц. Полевые деньги штрафникам не выплачиваются.

Выплата денег семье по денежному аттестату прекращается и она переводится на пособие, установленное для семей красноармейцев и младших командиров Указами Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г.* и от 19 июля 1942 г.**

15. За боевое отличие штрафник может быть освобожден досрочно по представлению командования штрафного батальона, утвержденному военным советом фронта.

За особо выдающееся боевое отличие штрафник, кроме того, представляется к правительственной награде.

Перед оставлением штрафного батальона досрочно освобожденный ставится перед строем батальона, зачитывается приказ о досрочном освобождении и разъясняется сущность совершенного подвига.

16. По отбытии назначенного срока штрафники представляются командованием батальона военному совету фронта на предмет освобождения и по утверждении представления освобождаются из штрафного батальона.

17. Все освобожденные из штрафного батальона восстанавливаются в звании и во всех правах.

18. Штрафники, получившие ранение в бою, считаются отбывшими наказание, восстанавливаются в звании и во всех правах и по выздоровлении направляются для дальнейшего прохождения службы, а инвалидам назначается пенсия из оклада содержания по последней должности перед зачислением в штрафной батальон.

19. Семьям погибших штрафников назначается пенсия на общих основаниях со всеми семьями командиров из оклада содержания по последней должности до направления в штрафной батальон.

...

« Утверждаю» Заместитель Народного комиссара обороны СССР генерал армии Г. ЖУКОВ 26 сентября 1942 г.

Положение о штрафных ротах действующей армии

I. Общие положения

1. Штрафные роты имеют целью дать возможность рядовым бойцам и младшим командирам всех родов войск, провинившимся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свою вину перед Родиной отважной борьбой с врагом на трудном участке боевых действий.

2. Организация, численный и боевой состав, а также оклады содержания постоянному составу штрафных рот определяются особым штатом…

II. О постоянном составе штрафных рот
5. Командир и военный комиссар роты, командиры и политические руководители взводов и остальной постоянный начальствующий состав штрафных рот назначаются на должность приказом по армии из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников…
7. Всему постоянному составу штрафных рот сроки выслуги в званиях, по сравнению с командным, политическим и начальствующим составом строевых частей действующей армии, сокращаются наполовину.

8. Каждый месяц службы в постоянном составе штрафной роты засчитывается при назначении пенсии за шесть месяцев.

III. О штрафниках

9. Рядовые бойцы и младшие командиры направляются в штрафные роты приказом по полку (отдельной части) на срок от одного до трех месяцев.
В штрафные роты на те же сроки могут направляться также по приговору военных трибуналов (действующей армии и тыловых) рядовые бойцы и младшие командиры, осужденные с применением отсрочки исполнения приговора (примечание 2 к ст. 28 Уголовного кодекса РСФСР)…
14. Штрафники могут быть приказом по штрафной роте назначены на должности младшего командного состава с присвоением званий ефрейтора, младшего сержанта и сержанта.

Штрафникам, назначенным на должности младшего командного состава, выплачивается содержание по занимаемым должностям, остальным – в размере 8 руб. 50 коп. в месяц. Полевые деньги штрафникам не выплачиваются. 15. За боевое отличие штрафник может быть освобожден досрочно по представлению командования штрафной роты, утвержденному военным советом армии.

За особо выдающееся боевое отличие штрафник, кроме того, представляется к правительственной награде. Перед оставлением штрафной роты досрочно освобожденный ставится перед строем роты, зачитывается приказ о досрочном освобождении и разъясняется сущность совершенного подвига.

16. По отбытии назначенного срока штрафники представляются командованием роты военному совету армии на предмет освобождения и по утверждении представления освобождаются из штрафной роты.

17. Все освобожденные из штрафной роты восстанавливаются в звании и во всех правах.

18. Штрафники, получившие ранение в бою, считаются отбывшими наказание, восстанавливаются в звании и во всех правах и по выздоровлении направляются для дальнейшего прохождения службы, а инвалидам назначается пенсия.

19. Семьям погибших штрафников назначается пенсия на общих основаниях.

...

« Утверждаю» Заместитель Народного комиссара обороны СССР генерал армии Г. ЖУКОВ 26 сентября 1942 г.

Приказ об организации приема и доставки посылок от красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов действующих фронтов в тыл страны № 0409 от 26 декабря 1944 г. Одобрен Народным комиссаром обороны СССР

Государственный Комитет Обороны постановлениями за № 7054 от 1 декабря 1944 г. и за № 7192с от 23 декабря 1944 г. разрешил хорошо исполняющим службу красноармейцам, лицам сержантского и офицерского состава, а также генералам действующих фронтов отправку личных посылок на дом.

Отправка посылок может производиться не более одного раза в месяц в размерах: для рядового и сержантского состава – 5 кг, для офицерского – 10 кг и для генералов – 16 кг.

Во исполнение этих постановлений Государственного Комитета Обороны – приказываю:

1. С 1 января 1945 года в военно-почтовых станциях открыть прием личных посылок от красноармейцев, сержантов, офицеров частей, соединений и учреждений, а также от генералов действующих фронтов Красной Армии для отправки в тыл страны.

2. Посылки из подразделений и частей на военно-почтовых станциях принимать от отправителей (красноармейцы, сержанты и офицеры) только при наличии в каждом случае разрешения командира части, соединения или руководителя соответствующего военного учреждения.

3. Прием воинских посылок от красноармейцев и сержантского состава производить бесплатно. От офицерского состава и генералов взимать за пересылку посылок по 2 рубля за килограмм.

Органам военно-полевой почты принимать посылки и с объявленной ценностью: от рядового и сержантского состава – до 1000 рублей, от офицеров до 2000 рублей и от генералов – до 3000 рублей с взиманием страхового сбора по действующему тарифу.

4. Для приема почтовых посылок начальнику Главного управления связи Красной Армии организовать:

а) в составе военно-почтовых станций соединений – отделение почтовых посылок из трех человек;

б) в составе армейских военно-почтовых станций 1-го и 2-го эшелонов – отделение посылок из двух человек в каждой;

в) в составе армейских военно-почтовых баз – отдел посылок из 15 человек;

г) в составе фронтовых военно-почтовых станций первого и второго эшелонов – отделение посылок из двух человек в каждой;

д) в составе фронтового военно-сортировочного пункта – отдел посылок из 20 человек.

Для сформирования перечисленных выше отделов и отделений почтовых посылок увеличить штатную численность военно-почтовых станций дивизии, корпуса, армии и фронта на одного офицера в каждой, а штатную численность фронтового военно-сортировочного пункта увеличить на пять офицеров. Остальной состав отделов, отделений посылок укомплектовать до установленного штата за счет существующей численности военно-почтовых органов дивизий, армий и фронтов.

5. Отправку посылок из военно-почтовых станций соединений до военно-почтовых баз армий и от армейских баз до фронтовых военно-почтовых сортировочных пунктов производить транспортом соединений, армий и фронтов. Командирам соединений, военным советам армий и начальникам тыла фронтов, помимо предоставления транспорта для перевозки посылок, выделять для сопровождения посылок необходимую охрану.

6. Перевозку воинских посылок с фронтовых почтово-сортировочных пунктов для сдачи органам Наркомата связи производить специальными военно-почтовыми поездами.

Начальнику Главного управления связи и начальнику тыла Красной Армии, совместно с НКПС, сформировать и материально обеспечить по одному поезду для 1-го и 2-го Прибалтийских, 1, 2 и 3-го Белорусских, 1, 4, 2 и 3-го Украинских фронтов в составе 15 крытых вагонов и одного людского вагона для обслуживающего персонала и воинской охраны, в общем количестве до 25 человек.

Сформированные военно-почтовые поезда подчинить начальникам связи фронтов.

При скоплении на фронтовых военно-почтовых сортировочных пунктах большого количества посылок военным советам фронтов представлять заявки в НКПС на дополнительное количество вагонов в состав военно-почтовых поездов.

7. Для вывоза воинских посылок из фронтовых военно-почтовых сортировочных пунктов, расположенных в районе железных дорог западно-европейской колеи, начальнику тыла Красной Армии генералу армии т. Хрулеву и начальнику Главного управления связи Красной Армии маршалу войск связи т. Пересыпкину сформировать по вышеуказанному типу военно-почтовые поезда из вагонов западно-европейской колеи и обеспечить перевалку посылок в военно-почтовые поезда отечественной колеи.

8. Воинские посылки из военных почтово-сортировочных пунктов фронтов для передачи их органам Наркомсвязи доставлять военно-почтовыми поездами:

от 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов – до ст[анции]. Рига;

от 1, 2 и 3-го Белорусских фронтов – до ст[анции]. Минск;

от 1, 4, 2 и 3-го Украинских фронтов – до ст[анции]. Киев.

Воинские посылки из частей и соединений 14-й отдельной армии доставлять органам связи в г. Мурманск, а из частей, соединений Ленинградского фронта – в г. Ленинград.

9. Начальнику Главного организационного управления Генерального штаба Красной Армии к 1 января 1945 г. внести изменения и дополнения в штаты органов военно-полевой почты в соответствии с пунктами 4, 6 и 7 настоящего приказа.

10. Начальнику тыла Красной Армии перевести с 1 января 1945 года весь офицерский, сержантский и красноармейский состав, занятый на приеме, доставке и охране воинских посылок, на питание по норме № 1 приказа НКО № 312 1941 г.

11. Начальнику Финансового управления Красной Армии установить с 1 января 1945 г. всему офицерскому и сержантскому составу, работающему по приему и доставке воинских посылок с фронтов, повышенные на 25 % оклады содержания.

12. Принять к руководству и исполнению прилагаемую Инструкцию по приему, обработке, пересылке и доставке воинских посылок с действующих фронтов в тыл страны.

13. Командирам частей, соединений и начальникам учреждений действующей армии разъяснить всем военнослужащим Инструкцию о порядке отправки личных посылок из действующей армии в тыл страны.

14. Военным советам фронтов представить мне к 15 февраля 1945 года доклады о ходе выполнения настоящего приказа.

...

Заместитель Народного комиссара обороны СССР генерал армии Булганин

Постановлением ГОКО № 7192с от 23 декабря 1944 г. утверждена инструкция по приему, обработке, пересылке и доставке воинских посылок с действующих фронтов в тыл страны

Общее положение

Воинские посылки от рядового, сержантского, офицерского состава и генералов Красной Армии для отправки в тыл страны принимаются в военно-почтовых станциях соединений действующих фронтов Красной Армии.

Вес посылок установлен:

от рядового и сержантского состава – до 5 кг,

от офицерского состава – до 10 кг,

от генералов – до 16 кг.

Максимальный размер посылки не должен превышать 70 см в каждом из трех изменений.

Воинские посылки от красноармейцев и сержантского состава принимаются бесплатно, от офицерского состава и генералов за плату по 2 рубля за килограмм. Посылки, по желанию отправителей, могут подаваться также и с объявленной ценностью: от рядового и сержантского состава – 1000 рублей, от офицеров – до 2000 рублей и от генералов – до 3000 рублей с взиманием страхового сбора по действующему тарифу.

Запрещается отправлять в посылках:

оружие,

предметы военного снаряжения и обмундирования Красной Армии,

воспламеняющиеся, взрывчатые вещества,

ядовитые вещества,

медикаменты,

всякого рода жидкости,

скоропортящиеся продукты,

письменное вложение,

деньги в различной валюте,

всякого рода литературу и другой печатный материал.

Приему подлежат посылки, упакованные в жесткую укупорку (деревянный ящик, чемодан), обшитые прочной материей или в мягкой укупорке, обшитой прочной материей.

Прием посылок

Посылки из подразделений и частей на военно-почтовую станцию доставляются лично отправителями (красноармейцами, сержантами, офицерами) и принимаются к отправке при наличии разрешения командира части, соединения или руководителя соответствующего военного учреждения.

Посылки к отправке предъявляются в открытом виде для проверки вложения. После проверки вложения посылка наглухо забивается и зашивается, перевязывается крестообразно шпагатом с пропуском под оболочку по углам посылки и опечатывается печатью военно-почтовой станции.

В правом верхнем углу посылки и на сопроводительном бланке делается надпись «Воинская».

В приеме каждой посылки военно-почтовой станцией отправителю выдается отдельная квитанция установленной формы.

Сдача посылок предприятиям

Наркомата связи

Воинские посылки учреждениями военно-полевой почты сдаются предприятиям Наркомсвязи в установленных пунктах, с поименной проверкой посылок, по группам, разработанным в соответствии с установленным порядком сортировки и направления корреспонденции, с обязательной сдачей бланка сопроводительного адреса.

На накладных делается отметка «Воинская».

Посылки с поврежденными оболочками, неопечатанные, с сильно поврежденными или неясными печатями, посылки, издающие течь или явно с недостающим весом, сдаются предприятиям Наркомсвязи только после перезаделки их и устранения перечисленных дефектов при актах.

Если при сдаче будут обнаружены смешанные группы посылок, то в этом случае они выгружаются из вагонов, приводятся в порядок в соответствии с документами и только после этого сдаются военно-почтовой распределительной базе Наркомсвязи.

Выдача посылок в предприятиях Наркомата связи

Извещения адресатов о прибытии в их адрес посылок обрабатываются выделенным порядком и доставляются предприятиям Наркомсвязи в установленные контрольные сроки.

Неврученные посылки адресатам, ввиду их ненахождения, обратно отправителям не возвращаются, а по истечении 2-месячного срока хранения в местах выдачи передаются для реализации в государственную торгующую сеть для продажи по государственным ценам инвалидам Отечественной войны и семьям фронтовиков.

Поступившую от реализации сумму госторгующие организации сдают предприятиям Наркомсвязи для пересылки почтовыми переводами отправителям этих посылок.

Материальная ответственность

За посылки, утраченные по обстоятельствам военного времени в районах фронтового тыла, органы военно-полевой почты и Наркомсвязи материальной ответственности перед получателями и отправителями не несут. За посылки, утраченные по другим обстоятельствам, выплачивать возмещение стоимости посылок отправителям в пределах объявленной ценности, за счет страхового фонда Наркомсвязи, установленным порядком.

Заявления о розыске посылок от отправителей принимаются и рассматриваются управлениями связи фронтов и в центре – Управлением военно-полевой почты Главного управления связи Красной Армии.

Заявления о розыске посылок, поданные получателями в предприятия Наркомсвязи, последними направляются в Военное бюро учета почтовых отправлений г. Москва.
Порядок приема, оформления, обработки, пересылки и выдачи воинских посылок в части, не предусмотренной настоящей Инструкцией, осуществляется в соответствии с действующими правилами и инструкциями по почтовой эксплуатации.

...

Народный комиссар связи СССР Сергейчук

Начальник Главного управления связи Красной Армии маршал войск связи Пересыпкин

Приказ о нормах оплаты литературных работ № 23 от 27 мая 1945 г. Одобрен Народным комиссаром обороны СССР

1. Ввести в действие объявляемые нормы оплаты литературных работ по изданиям главных (центральных) управлений НКО.

Объявляемые нормы оплаты распространить на литературные работы, вышедшие из печати начиная с января 1945 года.

2. Авторский гонорар за литературные работы, а также вознаграждение за «их рецензирование и редактирование, помещаемые в официальных изданиях Генерального штаба Красной Армии и главных (центральных) управлений НКО (в том числе и выходящие с грифом «Секретно», «Сов. секретно», «Для служебного пользования»), выплачивать в том случае, если эти работы не входят в прямые служебные функции авторов и привлекаемых редакторов.

3. За составление, редактирование и рецензирование уставов, наставлений, положений, руководств, инструкций и программ, издаваемых Генеральным штабом Красной Армии и главными (центральными) управлениями НКО, гонорар не выплачивать.

За отличную разработку этих документов авторам выплачивать премии с разрешения заместителей Народного комиссара обороны в каждом отдельном случае.

4. За литературные работы, издаваемые военными академиями и институтами, гонорар выплачивать на 30 % ниже норм, объявляемых настоящим приказом.

5. Пункты 1 и 2 приказа НКО 1941 г. № 181{315}; пункты 1 (в части ставок оплаты литературных работ), 2, 3 и 9 раздела «А» и пункт 1 раздела «Б» приложения к «Положению об издании и оплате литературных работ военных академий и институтов РККА» (приказ НКО 1938 г. № 241{316}) отменить. [373]

...

Заместитель Народного комиссара обороны СССР генерал армии Булганин

Нормы оплаты литературных работ по изданиям Генштаба Красной Армии, Главных (Центральных) Управлений НКО

I. Ставки авторского гонорара за один авторский лист (40 000 типографских знаков):

В рублях

1) Военно-теоретические и исследовательские работы по вопросам: стратегии, оперативного искусства, оперативного использования родов войск и служб, военной истории и географии, а также по обобщению опыта иностранных армий по этим вопросам – 1500–3000.

2) Военно-теоретические и исследовательские работы по вопросам тактики всех родов войск и служб, а также тактики иностранных армий – 1000–2500.

3) Научно-исследовательские работы по вопросам военной техники и оружия – 1000–2500.

4) Описание боевой техники – 1000–2000.

5) Составление баллистических таблиц, если это является самостоятельным творчеством составителя – 1000–2000.

6) Учебники – 1500–2500.

7) Учебные пособия и руководства – 1000–2500.

8) Методические указания для занятий в военных академиях и институтах – 1000–2000.

9) Конспекты лекций, руководства к лабораторным работам, руководства к практике, курсы на правах рукописи 1000–2000.

10) Переводы:

а) с западноевропейских языков и языков балканских стран – 400–700.

б) с языков азиатских народностей – 500–800.

в) с языков народностей СССР – 400–600.
г) с русского на языки народностей СССР – 400–700.
II. Размер авторского гонорара, в пределах объявленных норм, устанавливается начальниками соответствующих управлений в зависимости от ценности издаваемых работ.

III. Указанные ставки выплачиваются независимо от тиража издания.

IV. При переиздании литературных работ авторский гонорар выплачивается в размере не свыше 60 % ставки за первое издание.

V. За редактирование и рецензирование литературных работ, в том числе нештатными членами редколлегий военных и политических журналов, выплачивается вознаграждение в следующих размерах:

1) за редактирование – не свыше 15 % авторского гонорара;
2) за рецензирование – не свыше 7 % авторского гонорара.

Примечания

1

NSDAP – Nationalsozialistische Deutsche Arbeiter-partei – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия – правящая и единственная партия в Германии в годы Третьего рейха.

2

Рыбак с длинной удочкой стоял на берегу и смотрел хладнокровно на купание рыбок… (нем.)

Content

Артемьев Захар Отряд имени Сталина

Захар Артемьев Отряд имени Сталина

Объект

Тяжело в учении – легко в бою!

Десант

Партизаны

Главный враг диверсанта

Скит

Охота пуще неволи

Сухая гроза

Арийские молнии

Любой хвост можно отрубить

Деревня призраков

Тайное оружие рейха

Огненный мешок

Орден СС

У военных свои законы

Кладбище в лесу

Когда наступает штиль

Когда бежать нельзя

Героями не рождаются

Победителей не судят

Приложение

Положение о штрафных батальонах действующей армии

Положение о штрафных ротах действующей армии

Приказ об организации приема и доставки посылок от красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов действующих фронтов в тыл страны № 0409 от 26 декабря 1944 г. Одобрен Народным комиссаром обороны СССР

Постановлением ГОКО № 7192с от 23 декабря 1944 г. утверждена инструкция по приему, обработке, пересылке и доставке воинских посылок с действующих фронтов в тыл страны

Приказ о нормах оплаты литературных работ № 23 от 27 мая 1945 г. Одобрен Народным комиссаром обороны СССР

Нормы оплаты литературных работ по изданиям Генштаба Красной Армии, Главных (Центральных) Управлений НКО