Герасимов Дмитрий

Крест в круге

Дмитрий Герасимов

Крест в круге

© Герасимов Д.Г., 2010

© ООО «Издательство Астрель», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Нет креста за спиной,

Без него мне

еще тяжелей.

Роберт Рождественский

Господи, у меня, у которого

нет покаяния, молитвы, веры, любви,

нет ничего, не отними креста!

Блаженный Иоанн

Пролог

20 сентября 1997 г.

Москва, отель «Националь»

Старуха сидела, выпрямив спину, на пуфе перед зеркалом в своем любимом 215-м номере. Ее безобразное, высохшее лицо было неподвижно, и лишь черная кривая щель рта чуть вздрагивала в такт тяжелому, прерывистому дыханию. Она положила перед собой пожелтевшие руки, и тонкий золотой зажим для галстука сверкнул на её ладони, отбросив зловещий блик в немигающие бесцветные старухины глаза.

На мгновение ей показалось, что зеркальная бездна дрогнула и четко отразила молодого человека с темными волнистыми волосами, в зеленом кителе с синими петлицами. Он смотрел на старуху, и в его серых глазах тоже дрожал печальный, тускнеющий свет. То ли это был золотой отблеск все того же зажима для галстука, то ли слабый отсвет догорающих в эту минуту полувековых мытарств, тоски и отчаяния последних десятилетий. Он не мигая смотрел на старуху из недосягаемой зеркальной глубины и словно ждал ответа.

– Скоро, Вадим… – едва слышно прохрипела она. – Уже скоро, родной…

В эту самую минуту Вадим Григорьев, который находился на первом этаже отеля, вздрогнул от леденящего предчувствия, словно каким-то непостижимым образом услышал шепот странной старухи из 215-го номера. А может, он просто испугался человека, вошедшего в «Националь» через парадный вход. Почему Вадим обратил на него внимание? Что показалось ему странным в этом невысоком парне с огромным букетом цветов? Ничего странного не было ни в парне, ни в цветах. Такие ежедневно десятками проходят через тяжелые центральные двери отеля. И букет – самый обыкновенный. Скорее даже – скромный букет. Эти стены повидали охапки самых свежих, самых восхитительных, самых дорогих цветов. В любое время года рассыльные, курьеры, белл-бои [1] доставляли в номера еще три часа назад срезанные где-нибудь в Голландии или Болгарии тюльпаны, розы, хризантемы и лилии. Цветами здесь трудно кого-нибудь удивить.

И молодой человек, юрко прошмыгнувший через тамбур центрального входа, был как близнец похож на всех служащих бесчисленной армии порученцев какой-нибудь серенькой коммерческой конторки, спешащей засвидетельствовать свое почтение важному и – главное – нужному гостю столицы.

Парень был одет в длинный светло-зеленый плащ и держал букет прямо перед собой – бережно и значительно.
Почему Вадим обратил на курьера внимание? Никто даже не взглянул на этого парня. Швейцар машинально и безо всякого усердия распахнул перед ним дверь и продолжил флегматично всматриваться в осенний сумрак Моховой. Белл-бой скользнул взглядом по букету и не шевельнулся за своей деревянной конторкой, обитой коричневым бархатом. Игорь Плешаков даже не повернул в его сторону голову. Вадиму же стоило только взглянуть на посыльного в зеленом плаще, как сердце его стукнуло гулко и тревожно.
Вадим Григорьев – сотрудник службы безопасности отеля «Националь» – дежурил на «одиннадцатом» посту. Так называлась площадка между лифтами в вестибюле отеля у самого входа. Шумный вечер в «Национале» пах коктейлем из «шанелей» и «арамисов». Бар «Александровский» потрескивал зажженными свечками в крохотных чашечках и отражался десятками огоньков в стеклянном хрупком потолке. Сюда шествовали по-вечернему неторопливые гости, выплывшие из полумрака улицы, небрежно и рассеянно кивающие невозмутимому швейцару. Они вразвалочку проходили площадку между лифтами, не обращая внимания на сотрудника в синем костюме с рацией в руке, и располагались за столиками. Пока степенные и гордые своей вечерней элегантностью дамы поправляли подушечки на стульях, их кавалеры небрежно переговаривались с кем-то по мобильным телефонам, снисходительно, вполглаза просматривая винные карты.

Проживающие в самом отеле спускались в кафе на лифте, стыдливо прикрытом мраморными колоннами заведения, и, выйдя из дверей, сразу оказывались в центре гудящего бара. На этом же лифте в разгар томной, наполненной музыкой и вином ночи некоторые постояльцы увозили из бара девочек к себе в номера. Дорогие проститутки – «палочки-выручалочки» ночной смены службы безопасности отеля, ее «хлеб и надежда», – по одной прибывали в «Националь», кокетливо снимали плащики и устраивались поудобнее за пустующими столиками. Рабочая ночь только начиналась. Опытные официанты, уже не спрашивая, приносили им коктейль из сока и вермута в высоких бокалах с трубочкой, и девочки посасывали его медленно и томно, время от времени обводя застенчивыми глазками пространство «Александровского».
«Старшим по девочкам» в смене Вадима считался Игорь Плешаков – развязный самоуверенный парень с вечно мокрыми губами и скверной манерой ежеминутно вытирать их указательным пальцем. Обычно он заступал на «одиннадцатый» пост в 23.00 и оставался там до самого утра. Ротация сотрудников службы безопасности с поста на пост осуществлялась каждые два часа, но по ночам Игоря Плешакова это правило не касалось. Он бдел, с тревогой и нетерпением ожидая, когда «снимется» очередная проститутка, чтобы ее место за столиком тут же заняла «резервная» девочка. Под утро Плешаков заботливо собирал уставших барышень за колонной, возле витрины с русскими сувенирами, и скрупулезно высчитывал причитающуюся с каждой мзду. Собранные деньги потом делились в неравных пропорциях между всеми сотрудниками службы безопасности ночной смены.
Игорь заступил на «одиннадцатый» пост в 22.00, несмотря на то, что там находился Вадим.

– Ты не рано? – спросил он Плешакова. – Мне еще час здесь стоять…

Но тот проигнорировал вопрос, демонстративно повернулся к Вадиму спиной и щелкнул кнопкой рации:

– Десятый, ответь одиннадцатому…

Через мгновение рация лениво хрюкнула:

– Слушаю тебя, одиннадцатый.

– Я заступил на центральный.

– Хорошо. Конец связи.

Оператор смены Коля Ефремов – позывной «десятый» – все дежурство находился в операторской перед многочисленными мониторами, на которых то и дело менялись картинки коридоров, дверей, подвалов, лестниц – всех многочисленных закоулков отеля, где были установлены камеры наблюдения. Ефремов координировал действия сотрудников смены, перемещавшихся каждые два часа с поста на пост, наблюдал за визитерами и гостями отеля, непрерывно щелкая клавишами пульта. Он первым должен был отреагировать на то, что возле центрального входа дежурят сразу двое. Он должен был посмотреть на часы и заметить укоризненно:

– Игорь, у тебя еще час до замены Григорьева…

Или:

– Вадим, сегодня Плешаков заступает на центральный раньше обычного, поэтому переходи на «двадцать первый» пост…

Но Ефремов промолчал.

Вадим проглотил это унизительное небрежение. Он давно заметил, что вся смена словно объявила ему бойкот. Его демонстративно не замечали во время дежурства, а по утрам, когда Плешаков делил «девичью» денежку, Вадиму не доставалось ни копейки. В нем бурлила обида, но гордость не позволяла ему показать, что он уязвлен. И он молчал.

Нет ничего горше и страшнее, чем бойкот коллектива. Чувствовать себя белой вороной и не испытывать от этого хотя бы неудобства под силу только очень мужественным людям. Тот, кому доводилось носить клеймо аутсайдера, неудачника, знает, что это за ноша.
Вадим ума не мог приложить, чем он провинился перед сослуживцами. Он перебирал в памяти события, участником которых был, вспоминал слова коллег и их реакции на те или иные происшествия, – и не мог понять, почему впал в немилость. Несколько раз он пытался поговорить об этом со старшим смены Жорой Зевковичем. Но тот виновато прятал глаза и поспешно отвлекался на другие темы.
«Может быть, они знают, что я сексот? Может быть, произошла утечка? Глупцы, если бы только они могли догадываться, что всю свою жизнь я работаю на «органы»! Всю свою длинную, бесконечную жизнь я связан со всемогущей и таинственной «конторой»! Если бы они только могли знать, сколько судеб я спас от разрушений и увечий, скольких прекрасных, талантливых, честных людей я вывел из-под удара!..»

Молодой человек с цветами скрылся в зеркальном чреве лифта, а Плешаков даже не шевельнулся. Он озабоченно вглядывался в музыкальный полумрак «Александровского», высчитывая, какое количество девочек может остаться без работы в эту ночь.

Вадим поколебался, но решил, что обида не должна мешать работе, и щелкнул кнопкой рации:

– Десятый, посмотри, куда направился парень в зеленом плаще с букетом цветов… – Секунду он помедлил, всматриваясь в цифровое табло, и уточнил: – На четвертом этаже…

Оператор с полминуты молчал. Потом зашуршал укоризненно:

– Одиннадцатый, а ты не поинтересовался, кому повез цветы тип в зеленом плаще?

Вадим хмыкнул.

«Никто, кроме меня, не обратил на него внимания. А теперь Коля будет изображать из себя бдительного оператора!»

– Разумеется, не спросил, – ответил он. – А ты для чего сидишь перед своими телевизорами?

Плешаков недовольно оторвался от созерцания вечернего кафе.

– Какой еще тип с цветами? – буркнул он в рацию.

– По четвертому этажу расхаживает, – ответил Ефремов. – Будь внимательнее, Игорь, в следующий раз.

– А ты для чего сидишь перед телевизорами? – огрызнулся Плешаков.

Эфир какое-то время безжизненно молчал. Наконец Ефремов сообщил раздраженно:

– Я его не вижу… Он в секторе «трех двоек».
Вадим вздохнул. Он догадался, кому адресован букет. Курьер доставил цветы в «три двойки»! А в 222-м номере проживает – она! Сколько раз Вадим провожал взглядом эту восхитительную молодую женщину, когда она выходила из лифта, поправляя челку или одергивая рукава кофточки. Сколько раз он любовался ее стройной миниатюрной фигуркой, когда она беседовала о чем-то с менеджером за стойкой reception или прихорашивалась перед тусклой витриной с сувенирами. Вадим стоял, завороженный, жадно впитывая волшебные секунды, в течение которых закрывающиеся двери лифта еще позволяли видеть ее ослепительное отражение во всех зеркалах тесной кабинки. Лифт уносил видение на четвертый этаж, а Вадим долго стоял перед сомкнувшимися стальными челюстями, поглотившими ангела.
Через пятнадцать минут парень в плаще вышел из лифта, бросил равнодушный взгляд на оживший «Александровский» бар, юркнул за дверь и утонул в осеннем вечере. Вадим посмотрел на часы. Ему оставалось находиться у центрального входа еще полчаса.

Она появилась в холле в тот самый момент, когда Вадим щелкнул кнопкой рации, чтобы предупредить старшего смены, что время истекло и он покидает «одиннадцатый» пост. Григорьев помедлил с докладом, в растерянности наблюдая, как женщина вошла в отель и отправилась к стойке reception, потом вернулась к бюро и поручила белл-бою принести ее вещи из машины. Тот опрометью бросился на улицу и через минуту уже втаскивал в лифт желтый тугой саквояж и большую спортивную сумку. Женщина терпеливо ожидала на площадке, с любопытством поглядывая на постанывающий в вечернем оживлении «Александровский», а потом вошла в лифт вслед за белл-боем.

«Интересно, а кому же молодой человек в плаще вручил цветы, если ее все это время не было в номере?»

Вадим покинул «одиннадцатый» пост и направился в операторскую. Это была небольшая комната на первом этаже отеля, расположенная в самом конце длинного и узкого служебного коридора, которым, кроме сотрудников безопасности «Националя», пользовались еще инкассаторы банка, когда забирали выручку валютной кассы, и несколько девушек – служащих колл-сервиса. В коридор вела отдельная дверь из служебного тамбура, отгороженного от зала reception тяжелой шторой. В самом тамбуре, в непосредственной близости от шторы, располагалась еще одна дверь, ведущая в помещение с депозитными сейфами.

Сама операторская походила на склеп или на таинственный засекреченный бункер. В тесной и душной комнате без окон вдоль Z-образной стены выстроились длинные, заваленные бумагами и журналами столы. Прямо напротив входа на узкой подставке жались друг к другу два компьютера, пароли от которых были известны лишь начальнику службы безопасности и его заместителю. Рядом, над сваленными в кучу папками, возвышался микрофон для громкой связи. В обычное время им никто не пользовался, но раз в полгода его непременно проверяли на работоспособность. В такие дни по этажам отеля разносились монотонные подвывания на неуверенном русском и отвратительном английском: «Раз… два… три… Дамы и господа! Говорит служба безопасности отеля «Националь»! Просьба соблюдать спокойствие и оставаться на своих местах. Во избежание несчастных случаев убедительно просим вас не поддаваться панике и иным провокациям. В настоящий момент нами осуществляется проверка громкой связи. Приносим извинения за доставленные неудобства. Спасибо за внимание». Произнеся эту белиберду, сотрудник обычно щелкал пальцем по микрофону, окончательно убеждаясь в его безотказности.

В левой части комнаты, в самом углу находилось операторское место. Оператор сидел на вращающемся кресле, чтобы иметь возможность наблюдать за мониторами, висящими на стене. Экран каждого монитора был поделен на множество квадратиков – по числу камер наблюдения – и непрерывно демонстрировал картинки меняющейся жизни отеля.
За соседним столом с тремя телефонами, рядом с оператором, обитал старший смены. За двенадцать часов дежурства он редко покидал операторскую. Время от времени он делал немногословные пометки в дежурном журнале обо всех, даже самых мелких, происшествиях и результатах поэтажного обхода отеля:

...

22 ч. 15 м. Возле номера 312 обнаружен неубранный поднос с грязной посудой. Сообщили в «рум-сервис».

22 ч. 38 м. Осуществлен поэтажный обход сотрудником свободной смены. Замечаний нет.

22 ч. 50 м. На служебном входе метрдотель ресторана «Славянский» Лупанов В.А. отказался оставить в камере хранения или предъявить к осмотру свою спортивную сумку. Сумка досмотрена сотрудником СБ Рудаковым В.В. Замечаний нет.

Все остальное убранство операторской комнаты состояло из пыльного стеклянного шкафчика, в котором лениво шуршали магнитной пленкой два пишущих плеера, боксерской груши, застывшей под потолком в углу, и трех стульев, обитых липким дерматином. В самом дальнем конце помещения, за веселым плакатом с изображением Ван-Дамма, находилась еще одна дверь – с металлической решеткой. Она скрывала душную каморку, почему-то именовавшуюся «оружейной комнатой». На деле, из всех видов оружия в ней находились только стул, тумбочка и шершавый ящик, в который еще до официального открытия отеля высыпали дюжину наручников и десяток резиновых палок. Комнату открывали нечасто. Иногда ночью в нее помещали непослушных и несговорчивых «залетных» проституток, вздумавших промышлять на чужой территории и отказывавшихся платить дань.

Главным неудобством операторской была металлическая лестница, ввинченная в пол, о которую непременно ударялся всякий, кто по забывчивости совершал стремительные передвижения по комнате. Лестница вела на антрессоль – тесное и темное помещение, на манер кладовки, где хранились зимние куртки, шапки и варежки.

Вадим переступил порог операторской в тот самый момент, когда на табло тревоги вспыхнула лампочка с номером 222. Пульт хрюкнул, и комната наполнилась жалобным писком. Жора Зевкович поморщился и, оторвавшись от детектива в пестрой обложке, разложенного прямо поверх дежурного журнала, страдальчески вздохнул:

– Коля, убери этот звук! На нервы действует.

Ефремов щелкнул клавишей и уставился на табло.

– Двести двадцать второй… Позвонишь?

– Позвони сам, – ответил Зевкович и опять углубился в чтение.

Вадим застыл на пороге, вновь охваченный странным тревожным предчувствием.
Лампочки, вспыхивающие с противным писком на табло, никого давно не удивляли и не тревожили. Такие сигналы поступали десять – пятнадцать раз за смену. И почти всегда это означало одно: гость ошибся кнопкой. Дело в том, что по странному замыслу планировщиков апартаментов клавиша сигнала тревоги была не только как две капли воды похожа на выключатель света, но и располагалась от него на расстоянии ладони. Еще один способ позвать на помощь был не менее странным. В ванной комнате, между шторкой душа и полотенцесушителем, тоскливо болтался красный шнурок, за который, естественно, дергали все, кто, принимая ванну, пытался дотянуться до полотенец. Таким образом, тревожная светомузыка в операторской была явлением привычным и ни к чему не обязывающим. Сотрудник смены обычно снимал трубку телефона и, набрав на нем три цифры, горящие на табло, умирающим от тоски голосом цедил заученное:
– Good afternoon! Security department. Have you got troubles? Oh, you must be pressed on the button SOS, or you pulled down the red cord in your bathroom!» [2]

Ефремов подержал трубку на весу, давая возможность Зевковичу послушать длинные безответные гудки, и вздохнул, наморщив лоб:

– Не отвечают…

Он уже собирался положить трубку на рычаг, когда вдруг гудки оборвались, и чей-то высокий голос задребезжал в мембране:

– Ребята… ребята… алло!

Ефремов включил громкую связь и внушительно произнес:

– Служба безопасности.

– Ребята! – надрывался голос. – Это я… Андрей… Белл-бой! Мужики!

– Чего орешь? – резонно поинтересовался Ефремов и бросил быстрый взгляд на Зевковича. Тот отложил книжку и снял очки.

– Мужики! Здесь трупешник! Трупешник здесь, мужики!
Вадим быстро вышел из операторской.
Он стоял в ожидании лифта за колонной в «Александровском», теребя ремешок от рации, и путано соображал, что могло произойти в «трех двойках».

«Она поднялась на этаж вместе с Андреем. Значит, «трупешник» – не она. Тогда – кто же? Тот, кому парень в плаще вручил цветы? Странный посыльный вышел из отеля без букета. И ничего никому не сказал. Значит, либо он не увидел труп, либо сам этот труп и организовал! Вот почему я сразу обратил внимание на этого «курьера»! Вот почему у меня стало тревожно на сердце!»

Вадим вздрогнул, когда двери лифта неожиданно распахнулись и оттуда спиной вперед неуклюже вышел белл-бой. Он испуганно придерживал за локоть ее . Словно боялся, что она вырвется и станет биться в истерике, нажимая подряд все кнопки на панели лифта. Вадим посторонился, пропуская их обоих и не сводя взгляда с этой красивой женщины. Ее лицо было таким белым, что, казалось, сливалось с настенной лепниной. Белл-бой беспокоился не зря. Вадиму почудилось, что колени ее вот-вот подогнутся и она потеряет сознание.

Рация буквально захлебывалась:

– Пятнадцатый, пятнадцатый, ответь десятому…

– Пятнадцатый…

– Я тебя не вижу в камеру… Ты где?

– Я уже возле двести двадцать второго. Где старший смены?

Голос Зевковича вклинился через треск эфира:

– Я уже на этаже. Иду от служебного лифта…

– Хорошо. Я возле номера…

– Коля, направь на этаж двадцать первого… Пятнадцатый, возвращайся на свой пост.

– Двадцать первый, ответь десятому…

– Двадцать первый…

– Дима, ты? Давай, оставь Володю на служебном входе и дуй на четвертый этаж.

– Понял.

– Коля, ты вызвал группу?

Это опять Зевкович. Из его интонаций исчезли привычные ироничные нотки, и поэтому голос старшего смены было трудно узнать.

– Вызвал три минуты назад…

– Хорошо. Конец связи.

Через холл пронесся Дима Мещерский – субтильный, но при этом самый шустрый сотрудник службы безопасности. Он шмыгнул в лифт, двери которого придержал для него Вадим. Дрожащую и задыхающуюся от шока женщину, как эстафетную палочку, принял у белл-боя Плешаков. Он повел ее в операторскую, бережно поддерживая за плечи и бормоча под нос какую-то нелепицу, вроде: «Ничего… ничего… аккуратненько…»

Пока Григорьев и Мещерский шли быстрым шагом по коридору четвертого этажа, Зевкович аккуратно просунул в замок 222-го номера карточку Emergency key, распахнул дверь и просунулся на полкорпуса внутрь.

Он долго вглядывался в полумрак комнаты, разбавленный только свечением единственной настольной лампы, потом нерешительно переступил порог, потоптался в прихожей, присел на корточки, словно пытаясь разглядеть что-то, опять выпрямился и… вздрогнул, почувствовав чью-то руку на своем плече.

– Ну, что здесь? – спросил Мещерский, пытаясь протиснуться в комнату между стенным шкафом и широкой фигурой Зевковича.

Тот раздраженно преградил ему путь и стал подталкивать к выходу:

– Не видишь, мужика какого-то грохнули. Здесь крови – по колено. Выйди, а то наследим оба.

Вадим ждал снаружи. Недовольный Мещерский вышел первым, за ним – Жора. Он осторожно закрыл дверь и приказал отрывисто:

– Надо остаться здесь до прибытия оперативной группы. Все понятно?

Вадим кивнул. Мещерский промолчал, обиженный на то, что его бесцеремонно вытолкнули из номера, даже не дав рассмотреть, что к чему. Зевкович щелкнул кнопкой рации:

– Коля, поинтересуйся у этого болл-вана, то есть у белл-боя, что он еще трогал в номере, кроме сигнальной кнопки и телефона…
Ефремов щелкнул кнопкой в ответ, что означало: «Ладно, поинтересуюсь…»
Через полчаса в номере 222 орудовала дежурная группа из УВД Центрального административного округа. Помимо двух оперативников и криминалиста прибыл кинолог с огромным лохматым псом, от которого, правда, оказалось мало проку. Он, петляя, потаскал своего хозяина по этажу и остановился перед дверью лифта, ведущего в «Александровский» бар.

«Посыльный в зеленом плаще спускался на другом лифте , – отметил про себя Вадим. – Значит, собака пошла по следу белл-боя и женщины».

Еще через полчаса подъехал начальник местного ОВД, а вслед за ним – прокурор межрайонной прокуратуры и следователь.

– Ну что, геморроя прибавилось?
– Похоже, коммерса [3] завалили. Два выстрела, в грудь и в голову… Две гильзы от ТТ.
– Оперативникам придется отработать жилой сектор на этаже, – предупредил начальник ОВД Жору Зевковича. – И еще понадобятся для беседы все сотрудники отеля, которые в последние два-три часа находились поблизости.

Следователь пробыл в номере недолго и спустился вместе с Зевковичем в операторскую. Начальник ОВД и прокурор еще некоторое время понаблюдали за работой бригады, обменялись несколькими фразами и ушли.

К «Националю» подъехала «скорая». Носилки быстро вынесли из номера к дверям, ведущим к служебному лифту.
– Двадцать первый!.. Открой решетку во внутренний дворик… Чтобы не через служебный вход выносить этого… ну, убитого…
Вадим провожал взглядом носилки, покрытые синей простыней, из-под которой выглядывали подошвы дорогих замшевых ботинок.

«Интересно, кто этот несчастный ей? Любовник? Друг? Коллега? Какая странная смерть. Прямо в центре Москвы, в пятизвездочном отеле…»

– Только этого нам не хватало, – услышал он голос над ухом. За его спиной ежился в брезгливом отвращении ночной менеджер. – Теперь журналюги намотают сопли на кулак! Всех гостей отвадят. Скандал. Опять – убытки…
– Да, – рассеянно кивнул Вадим, – убытки.
Молодая женщина из 222-го номера была безутешна. Она рыдала в операторской, пока оперативник записывал показания. Григорьеву показалось, что ее красивое лицо вмиг постарело и как будто утратило прежние яркие черты, словно на безукоризненный акварельный рисунок кто-то выплеснул стакан воды.

Вадим с трудом протиснулся в операторскую. Среди общего возбужденного движения и гвалта он видел и слышал только эту женщину. В тесную комнату набилось человек тринадцать. Помимо нескольких сотрудников службы безопасности здесь находились оперативник и следователь. Они деловито заняли места за столом старшего смены и, разложив бумаги, сыпали вопросами, перебивая друг друга и стараясь не утонуть в вязком, гудящем рое ответов, предположений, возмущений и переживаний. У стены испуганно жались еще не опрошенные сотрудники отеля: работник «рум-сервиса», доставивший в 222-й номер десерт и фрукты четыре часа назад, горничная из службы «хаус-кипинг» и помощник менеджера, снимавший остатки в мини-баре.

– Я забрал это… вещи из машины, – возбужденно рассказывал белл-бой Андрей. – И сразу… это… пошел в лифт вместе с ней.

Он кивнул на заплаканную женщину и прокашлялся. Андрей заметно волновался. Он положил свой форменный картуз на сдвинутые колени и перебирал на нем ремешок, словно провинившийся школьник.

– Ну вот… Мы поднялись на четвертый… Ну вот… Все было нормально. Я донес до номера… Потом… это… она, – он опять кивнул на женщину, как будто опасался, что следователь забудет, о ком идет речь, – ну, открыла своей карточкой. Она, конечно, первая вошла… Я тоже вошел следом, а она как заорет! Я сумку даже выронил. А она, – опять про женщину, – плюхнулась прямо на колени в комнате. Ну… и в рот кулачок свой так засунула. – Андрей пихнул себе костяшки пальцев между зубами. – Я смотрю: мужик валяется, а вокруг лужа черная… У него еще рука так подогнулась, – белл-бой заломил себе руку за спину. – Ну, я сразу из номера выскочил, чтобы на помощь позвать. В коридоре не было никого. А потом я опять тоже сразу вспомнил, что в номере есть кнопка для вызова этих, – он кивнул на Зевковича, – ну… секьюрити. Ну, я вернулся, кнопку нашел на стене и нажал. А она, – опять на женщину, – значит, продолжает на коленях стоять. Но уже не орет, а только подвывает так. – Андрей поскулил жалобно. – И телефон зазвонил: треньк-треньк-треньк. А она… не подходит. Как будто не слышит вообще ничего. Только кулачок вот так в рот засунула. – Опять костяшки между зубами. – И подвывает. Ну я перешагнул через нее. Очень боялся, чтобы в лужу черную не наступить, схватил трубку, а там эти… – на Зевковича, – …и я доложил все честь по чести… Ну, сообщил…

Пока оперативник опрашивал белл-боя о событиях этого, уже свернувшегося, как молоко, вечера, следователь неспешно и терпеливо записывал показания женщины. Он не торопил ее. Она говорила медленно, делая большие паузы между предложениями, а время от времени вообще умолкала и беспомощно обводила заплаканными глазами операторскую, словно ища подсказки, помощи. Вадим несколько раз встречался с ней взглядом, и всякий раз сердце его сжималось от жалости.

Со слов женщины выходило, что она снимала этот номер в «Национале» для себя и своего жениха – главного редактора одной популярной газеты. В девятом часу ей понадобилось отлучиться из «Националя» по неотложным делам: забрать из дома кое-какие вещи для отъезда на отдых.

– Вы собрались уезжать? – перебил ее следователь, разглядывая собственную авторучку.

– Да. Вдвоем. Мы должны были лететь на курорт… – Женщина запнулась и горестно добавила: – В свадебное путешествие.

Следователь кивнул удовлетворенно, словно он уже давно догадывался о наличии билета на самолет, и благосклонно продирижировал ручкой:

– Продолжайте…

Женщина удивленно взглянула на него и, сделав паузу, собираясь с мыслями, произнесла тихо:

– А что продолжать? Когда я вернулась, то увидела, что… он лежит на полу… Кровь…

– Бляха-муха! Вот это подарочек! – Дверь в операторскую распахнулась, и на пороге возник начальник службы безопасности отеля Юрий Груздев. Он тяжело дышал, и было заметно, что его сорвали среди ночи с какого-то загородного пикника: на нем были штормовка защитного цвета с капюшоном и армейские полушерстяные брюки, заправленные в хромовые сапоги, заляпанные глиной.

От начальника за несколько шагов несло спиртным, и Вадим вдруг вспомнил, что Груздев собирался на охоту. Вероятно, ему пришлось проделать не меньше двухсот верст обратно в Москву. Не обращая внимание на собравшихся в операторской, он поискал глазами Зевковича и с упреком адресовал ему первый нелепый вопрос:

– Они что, не могли его где-нибудь на улице пришить?! Или в другом отеле…

Вадим бросил виноватый взгляд на женщину, но она, опустив голову, отрешенно рассматривала узор на линолеуме и, кажется, не услышала этого циничного восклицания.

Столпившиеся у дверей сотрудники посторонились, и Груздев решительно вошел в комнату, скользя хмурым взглядом по растерянным лицам своих подчиненных. На мгновение он задержался возле ссутулившейся в кресле женщины и, не сводя с нее глаз, протянул грязную ладонь следователю:

– Начальник службы безопасности.

Тот с достоинством пожал протянутую руку и хотел представиться в ответ:

– Следователь межрайонной…

– А это кто? – перебил его Груздев, кивая на скорбную фигурку, от которой не отрывал взгляда. – Терпила [4] , что ли?

Он наклонился, норовя получше рассмотреть лицо женщины:

– Будто я тебя раньше тут видел, девонька… Промышляешь, что ли, в отеле нашем?

Женщина вспыхнула в негодовании и встала с кресла.

Следователь, руку которого Груздев все еще продолжал пожимать, поспешил сгладить неловкость:

– Это – гостья отеля. Она проживает в двести двадцать втором номере. Убитый – ее коллега.

– Во-он что… – равнодушно протянул Груздев. Было видно, что ему ни капельки не стыдно за свою развязную бесцеремонность. Он был изрядно пьян. – Прошляпили убийцу, бездельники! Киллер приходит в пятизвездочный отель в самом центре… столицы нашей родины!.. Вашу мать! Всех расстреливает, кого хочет… и потом, насмехаясь над нами, уходит! И его никто не видел! Кто вечером дежурил на центральном?

У Вадима стукнуло сердце.

– Я дежурил… – опередил его Плешаков. – Ну и что?.. Я должен всех входящих в отель обыскивать, что ли?

– Я тоже стоял на одиннадцатом, – твердо произнес Вадим, глядя на Груздева. – И мне показался странным один посетитель…

Но Груздев его не слушал. Он оскалился в издевательской улыбке и хлопнул по плечу Плешакова:

– А-а! Сутенер-затейник! Секс-доярка! Орел! Ни одна прошмандовка мимо не проскочит, да, Игорек? Граница на замке?

Плешаков изменился в лице и задрожал, словно отрывал от пола атлетический снаряд. Казалось, еще секунда – и он со всего размаху зарядит в челюсть своему пьяному начальнику, шипя в ярости: «Гнида! Ты же со всех смен кормишься! Ты же с «ночных» денег «Мерседес» себе купил!»

Оператор Коля Ефремов поспешно вскочил с места и вклинился в назревающий конфликт:

– Так был же посетитель в двести двадцать втором! Помнишь, Игорь? Мы же с тобой переговаривались по рации! Парень в зеленом плаще с цветами!

Плешаков поморгал, приходя в себя, и буркнул хрипло:

– Да. Помню. Переговаривались…

– В котором часу это было? – оживился следователь. – Вы запомнили его внешность?
Вадим с тревогой сообразил, что он, пожалуй, единственный, не считая белл-боя, кто видел странного визитера в лицо. Но его наблюдения, похоже, никого не интересовали.

«Что ж, ребята, бойкот – так бойкот. Выпутывайтесь сами. Вспоминайте, сочиняйте… Упрямцы и глупцы».

– Это было… – Ефремов нахмурил лоб, – в начале одиннадцатого…

«Если быть точным, – мысленно поправил его Вадим, – пятнадцать минут одиннадцатого. А ровно в половину одиннадцатого посыльный покинул отель. Я как раз посмотрел на часы и подумал, что мне осталось еще полчаса дежурить на центральном».

Он насмешливо глядел на оператора.

– Да, в начале одиннадцатого, – повторил Ефремов, стараясь не встречаться взглядом с «опальным» Григорьевым. – Можно посмотреть на пленке. Я наблюдал за ним в камеру.

И он кивнул на шахматную доску мигающих квадратиками мониторов.

Оперативник удивленно перевел взгляд с Вадима на оператора и переспросил, словно ослышался:

– Так на центральном входе дежурил только один сотрудник?

Ефремов невозмутимо щелкнул кнопкой на пульте и стряхнул с рукава невидимую пыль:

– Да. Один.

Плешаков промолчал.

Пока оператор отматывал пленку, отыскивая нужную запись, следователь закончил опрашивать женщину.

– Администрация отеля предоставила вам другой номер, – сказал ей Зевкович, – чтобы вы могли отдохнуть.

– Не стоит, – она покачала головой, – я теперь все равно не усну, а утром у меня самолет. Хотя… Какой теперь самолет… Спасибо. Мне нужно побыть одной. И не здесь. – Она медленно и с усилием поднялась со стула.

– Наш сотрудник проводит вас… Вам вызвать такси?

– Да. Благодарю.

Вадим проводил взглядом эту красивую молодую женщину, которую не сломили события чудовищной ночи. Он восхищался ею.

«Она прекрасна. Какая удивительная женщина! Красивая, умная и… беззащитная. Она напоминает мне мою Милу. Мою единственную любовь…»

Дима Мещерский провел ее по длинному коридору, мимо двери комнаты с депозитными сейфами, через тяжелую штору, мимо стойки лобби – через просторный зал reception. Они вышли через распахнутую швейцаром дверь центрального входа, в свежую, наполненную пестрыми огнями осеннюю ночь. Мещерский помог ей сесть на заднее сиденье такси и, захлопнув за ней дверцу машины, шагнул обратно на тротуар. Она посмотрела на него в окно и, чуть наклонившись к шоферу, скомандовала спокойным, деловым голосом:

– В аэропорт. Живо!
Водитель кивнул и щелкнул рычагом передачи.
Следователь тем временем усадил напротив себя сотрудника «рум-сервиса». Это был худощавый молодой человек лет двадцати по имени Вианор, с бегающими глазками и подобострастной улыбкой. Он застыл в ожидании вопросов, всем своим видом демонстрируя готовность подробно ответить на каждый.

В операторскую шумно ввалился второй оперативник. Он выглядел раздраженным и усталым. Хождение по этажам не принесло никаких результатов.

– Я отработал жилой сектор, – буркнул он, кидая на стол тощую папку из кожзаменителя. – Иностранцев не трогал. А из наших – никто ничего не видел, никто ничего не слышал… Ни шума, ни хлопков…

Вианор оживился. Его глазки сузились, и он даже приподнялся со стула, словно помогая себе торопливо выдавливать реплики:

– Хлопки… Нет, хлопков я не слышал, но… как будто… Я слышал – «спасите!». Как будто… «Спасите!»

Оперативник бросил на него удивленный взгляд, в котором одинаково читались недоверие и презрение. Следователь поднял голову:

– Вы слышали, как кто-то звал на помощь?

– Как будто…

– Что значит – как будто? – рявкнул уставший оперативник. – Я шляюсь по этажам, пытаюсь достучаться до полоумных и трусливых стариканов, а тут сидит, понимаешь, молодой да резвый, который слышал крики о помощи – и как в рот воды набрал!

– Действительно, – укоризненно произнес следователь, – что же вы молчали-то?

– Так ведь до меня еще очередь не дошла, – почти кокетливо ответил официант. – Я думал: у вас все по порядку… Чего лезть-то?

«Педик», – одновременно решили про себя следователь и опер.

– К тому же, – невозмутимо продолжал Вианор, опять садясь на краешек стула и сложив руки между коленями. – Это совсем не там было…

– Что значит – не там?

– Ну, не в «трех двойках»… В другом номере. Я и значения не придал.

– В каком же номере вы слышали «спасите»? – теряя терпение, процедил следователь.

– Ну, – парень вдруг засмущался, – это, может, и не «спасите» было…

– А где? – начал следователь, но его опередил Груздев. Задевая стоящих сотрудников, он угрожающе наклонился к самому лицу официанта, будто собираясь откусить ему нос, и рявкнул:

– Ты что, идиот?! Или ты думаешь, здесь тебе памятник Героям Плевны? [5] Чего ты задницей-то виляешь?

Следователь аккуратно оттеснил начальника службы безопасности от побелевшего Вианора и спросил как можно миролюбивее:

– А где же вы слышали возглас, который… который, может быть, вовсе и не крик о помощи, а только похож на него?

– Чуть дальше по коридору от «трех двоек», – ответил сотрудник, с опаской поглядывая на тяжело дышащего Груздева. – Я не помню номера… Но дверь показать могу.

Оба оперативника переглянулись.

– Прошу вас, – галантно произнес следователь, – подняться на четвертый этаж с нашим работником и показать ему эту дверь. – Повернувшись к хмурому оперативнику, он добавил: – Саша, сходи еще…

– Я тоже поднимусь с вами, – поспешно сказал Зевкович. – На тот случай, если нужно будет номер карточкой открыть.

Как только за ними закрылась дверь, Ефремов тяжело вздохнул:

– Нет этого парня на пленке. Один только раз его видно издалека, когда он по коридору идет. Полторы секунды – от силы. – Он еще раз отмотал пленку магнитофона и запустил изображение. – Вот этот посыльный с цветами.

На экране появилось неясное, размытое изображение молодого человека, стремительно идущего по коридору.

Все, кто был в операторской, сгрудились у монитора, стараясь рассмотреть предполагаемого убийцу. Вадим тоже подошел поближе.

На экране едва различимый человек прошел по коридору, затем сменился кадр и включился квадрат второй камеры, наблюдающей за сектором этажа перед 222-м номером. Квадрат был пуст.

– А там что, камера не работает? – удивился следователь.

Ефремов замялся:

– Я ее отключил.

Груздев подпрыгнул на стуле.

– Зачем, Коля? Ты что, ненормальный?

Ефремов помедлил с ответом. Ему предстояло признаться в том, что вот уже несколько часов он не решался произнести вслух.

– Я отключил камеру, – сказал он тихо, – потому что меня попросил об этом… убитый.

В операторской повисла гробовая тишина.

Первым пришел в себя следователь.

– Вы хотите сказать, – произнес он с расстановкой, – что были знакомы с убитым?

Ефремов растерянно обвел руками комнату:

– Да мы здесь все были с ним знакомы! Полгода назад он работал в нашей смене.

Следователь перевел взгляд на Груздева. Тот поморгал глазами и неожиданно выпалил:

– Даю слово офицера – я об этом ничего не знал!

Вадим фыркнул.

– Мы работали вместе, – продолжал Ефремов. – Полгода назад он нашел себе работу по специальности и ушел из «Националя». А недавно позвонил и попросил об этой… услуге. Ну, чтобы я отключил камеру.

– А зачем? – полюбопытствовал следователь.

– Видите ли, – Ефремов покачал головой, – он хотел поселиться на пять дней в отеле инкогнито. Чтобы никто ничего не знал. Даже служба безопасности.

– Тому была веская причина? – подмигнул следователь, кивая на дверь, за которой несколько минут назад скрылась заплаканная женщина.

– Конечно, – подтвердил Ефремов. – Она ведь дама… м-м-м… замужняя. Сами понимаете, все такое. А должность у нее не маленькая. Репутация опять же.

– Ты поступил нехорошо, Николай, – назидательно произнес Груздев. – Скрыл от товарищей…

Следователь захлопнул папку.

– Ладно, – сказал он, – изображения подозреваемого у нас нет. Но вы можете хотя бы определить по хронометражу коридорной камеры, сколько времени он пробыл в номере?

Ефремов оживился:

– Конечно, могу! – Он покрутил колесико на пульте и прищурился: – Без малого десять минут.

Следователь удивленно присвистнул:

– Чего-то долго. За это время можно роту расстрелять. – Он вернулся на место за столом и устало провел ладонью по глазам: – Странно все как-то.

Груздев, который уже смертельно хотел спать, пожал плечами:

– Ничего странного. Этот пацан просто непрофессионал. Он, может, десять раз в штаны наложил, прежде чем ствол достать. Потом собрался с духом, и…

На базе громко щелкнул динамик рации, и все, кто был в операторской, разом вздрогнули.

Сквозь шуршание и треск эфира на головы собравшихся в душной комнате людей обрушился низкий голос Зевковича:
– Парни! Здесь все в крови, и еще один труп!.. Номер двести пятнадцать!

Часть первая Крест в круге

Глава 1

В 1995 году отель готовился к открытию после длительного ремонта. В марте спешно набирали штат.

Вадиму, который уже больше года перебивался случайными заработками, позвонил университетский приятель Славик Шимунов:

– Вадька, лови шанс! После реставрации открывается «Националь» – первоклассный отель. Есть возможность пристроить тебя туда охранником.

– Кем? – опешил Вадим. – Охранником?

– Не будь снобом, – урезонил его приятель. – Время такое, что не до жиру. Или тебе не нужна работа?

– Работа мне очень нужна, – Вадим замялся, – просто…

– Что просто?

– Просто как-то неожиданно… Охранником.

– Ну, не охранником, – нехотя поправился Шимунов, – там это у них называется «служба безопасности». Сотрудником службы безопасности!

– Да не важно, как это называется, – рассмеялся Вадим. – Ну какая из меня безопасность? Аспирант-костолом?

– Григорьев, не дури. Лучше меня знаешь, что аспиранты нынче торгуют на рынках сигаретами, а профессора подрабатывают частным извозом. Сколько ты сейчас наскребаешь в месяц со всеми своими халтурами?

Вадим промычал в трубку что-то невнятное и со вздохом закончил:

– … рублей.

– Ясно. – Приятель усмехнулся и передразнил: – Тю-тю-тю… рублей. Ты хоть спроси меня, какая зарплата у тебя предвидится в «Национале»!

И, не дожидаясь вопроса, выдохнул торжественно:

– Двадцать раз по «тю-тю-тю»!

Вадим помолчал и вдруг засмеялся.

– Да что я тебя уговариваю?! – возмутился Шимунов. – Не хочешь – не надо! На такое теплое место – только свистни – толпа желающих! А этот сноб еще хихикает!

– Сдаюсь! – миролюбиво отозвался Вадим. – Охранником – так охранником. А смеюсь я совсем по другому поводу. Понимаешь, такое совпадение странное… «Националь»… Я ведь писал об этом отеле. Помнишь мой труд про Шолохова?

– Что-то припоминаю, – промычал приятель. – Жена Ежова и честный мент?

– Сотрудник НКВД, – поправил Вадим.

– Один бес, – рассмеялся тот.

– Но и это еще не все. – Вадим понизил голос. – Ненаписанный роман моего отца назывался «Отель N». И этот роман – про меня…

– Вот видишь, – то ли назидательно, то ли полушутя отреагировал Шимунов. – Эта работа тебе предсказана!

Вадим опять засмеялся:

– Но в романе – печальный финал… Впрочем, все это ерунда, суеверия. А тебе – спасибо, ты меня очень выручил. Честно.

Приятель помедлил, словно обдумывая, как сказать, и с деланой небрежностью закончил разговор:

– Да! И вот еще что. Ну, понимаешь… Рыночные отношения… Туда-сюда… Словом, с тебя – половина твоей первой зарплаты. Мое вознаграждение. О’кей?

Вечером Вадим сообщил новость Матвею Лифанову – «дяде Матвею», который после смерти отца – Бориса Максудовича Григорьева – стал ему самым близким человеком:

– Завтра поеду на собеседование. Буду охранником в отеле «Националь».

– Где? – переспросил тот и почему-то выронил вилку.

– Звонил приятель, – пояснил Вадим. – Сказал, что такое место на дороге не валяется. И заработок приличный.

– Отель N… – в задумчивости произнес Матвей и усмехнулся. – Ну как тут не поверить в пророчества. – Он медленно поднял вилку с пола и бросил ее в раковину. – Скажи, мой мальчик, а ты веришь, что твою жизнь может кто-то за тебя написать? Отец, например, или злая старуха.

Вадим сел за стол, провел ладонью по мятой клеенке, словно собираясь выпрямить ее, разгладить, сделать ровной и без складок. А потом сказал совершенно серьезно:

– Да, я верю, что наша жизнь кем-то написана. Но не старухами и не писателями. Больше того: она написана не до конца . А финал зависит от того, сколько раз в пути мы сделаем выбор. Правильный или неправильный.

– А сейчас? – встрепенулся Матвей. – Сейчас ты сделал правильный выбор?

– Надеюсь, что – да. – Вадим опять задумался. – Как странно… Один звонок может изменить твою жизнь. Прояснить ее…

– Или погубить, – закончил Матвей.
Вадим открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент оба мужчины вздрогнули: прихожую разрезал сухой, продолжительный звонок в дверь…
За утратившим от сырости какую бы то ни было прозрачность окном троллейбуса слезливо корчилась Тверская. Реагентное месиво пузырилось грязью под колесами спешащих машин. Мартовские лужи на тротуарах, как в небрежно рисованном мультике, выбрасывали то желтоватую «М», оброненную жизнерадостным «Макдоналдсом», то красную глыбу утренне-радостного здания мэрии, то голубую неоновую абракадабру скромных кафешек и высокомерных бутиков.

Вадим ехал на собеседование к некоему Юрию Груздеву – будущему начальнику службы безопасности «Националя» – в старый особнячок, затерявшийся в многочисленных кривобоких переулках самого центра столицы. Он не знал, радоваться ему или грустить. Ухватившись за поручень, он прижался щекой к холодному металлу и тоскливо-рассеянно наблюдал через мокрое стекло агонию московского утра. Он пытался утешить самого себя.

«Как странно… Почему меня так встревожили эти мистические совпадения? Почему вчера опять прозвучало имя моего отца при таких странных обстоятельствах?

Сначала – «Отель N…», с которым связаны неведомые пророчества… Отец до конца жизни верил, что «написал» мою судьбу, мою «последнюю главу». Потом вдруг – звонок в дверь, и опять звучит его имя! Этот жуткий визит следователя, который сначала хочет видеть умершего, а потом говорит: «Это вы его убили!» И не кому-нибудь, а человеку, заменившему мне его во всем.
А может, действительно, нельзя бороться с предопределенностью? Может, плюнуть сейчас через левое плечо, повернуть в обратную сторону и сидеть дома? Но где гарантия, что таким образом я уберегусь от бед, что они не подкрадутся ко мне совсем с другой стороны и не нанесут сокрушительный удар? Хорош же я буду, если побегу от судьбы! Сам ведь сказал: с судьбой не борются, и от нее не бегают, потому что она пишется не нами. Но приходится каждый день, каждый час, каждую минуту выбирать одну из двух дорог – ту, которая узкая, а не соблазнительно широкая. По большому счету, это и есть выбор между Богом и смертью. И пока ты на узкой дороге, никто никогда не напишет твою последнюю главу…»
Вадим сам не заметил, что давно уже вышел из троллейбуса и, зачерпывая ботинками талое месиво, добрел до самого конца кривого переулка, утыканного припаркованными авто. Он остановился возле желтого двухэтажного здания перед черной железной дверью, покрытой, словно сыпью, кнопками домофонов, поискал глазами нужную табличку и, глубоко вздохнув, надавил пуговку звонка. «Все будет хорошо… А пока мне просто… нужна работа. Любая… Видит ли меня сейчас мой отец?»

Глава 2

– Григорьев! Боря! Боря! Ребенка задавили!

Говорят, что человек осознанно помнит свою жизнь, начиная с пяти лет. Но эти ранние воспоминания – лишь фрагменты, вспышки, осколки. Сладковатый запах резины новых галош, лицо матери, протяжная, берущая за душу песня, железистый привкус крови на языке, чья-то липкая, горячая, большая ладонь, соседская девочка с белым бантом, гигантская, сахарная сосулька за окном, страх перед дворовым псом, стыд за проигранный спор, гордость за прыжок с крыши, восторг от синего стеклянного шарика, выменянного на огромный шпингалет от оконной рамы…

Отец Вадима Григорьева был исключением из правил. Он помнил и осознавал всю свою жизнь с самого раннего детства. Его воспоминания изобиловали таким количеством подробностей, деталей, ярких, живых образов, что собственное детство казалось ему увиденной вчера кинокартиной или только что прочитанным романом.

Его жизнь началась с этого истошного женского крика на переполненном перроне в Ташкенте, куда двухлетний Боря Григорьев был эвакуирован вместе с детским домом в начале войны: «Григорьев! Боря! Боря! Ребенка задавили!..»

Он бежал, ухватившись за чье-то пальто, стараясь не потерять из виду воспитателя и нянечку. Огромные чемоданы, пестрые тюки с поклажей, тележки, красные туфли, черные, ободранные башмаки, блестящие сапоги с вздутыми ушами галифе над ними – все смешалось в едином невообразимом водовороте.

Совсем рядом кто-то кричал, но Боря не мог разобрать ни единого слова. Он силился понять, уловить что-то знакомое в этом языке – и не мог. Люди здесь говорили совсем не так, как все, кого он знал в Москве. И ему стало страшно. Он выпустил на мгновение спасительную полу пальто, и в ту же секунду густое шипение заглушило все остальные звуки, пронизало насквозь все его существо и разлилось молочным непроницаемым туманом.

Состав лязгнул колесами и опять зашипел. Боря закричал, выставив вперед ручонки, и его душераздирающий крик утонул в свирепом шипении стального чудовища и в гулкой какофонии взрослых голосов, говорящих на непонятном и чужом языке. Он повернулся назад, стараясь разглядеть хоть кого-нибудь в ужасном тумане.

Чудовищных размеров черный чемодан, как стена, вырос ему навстречу, ударил в грудь и подбородок. Показались на мгновение очертания рук и плащей, но тут же перевернулись, как в неведомой карусели, и раскаленные плиты перрона обожгли щеку. «Григорьев! Боря!»

Он захлебывался в собственном крике и не слышал его. Но это спасительное, до боли знакомое «Григорьев! Боря!» – он услышал и потянулся к нему из последних сил, пока огромный, будто каменный, сапог не опустился на его вцепившуюся в плиты руку.

И все погасло…

– Косточки хрупкие, – произнес чей-то усталый голос. – Срастутся довольно быстро, если восполнить нехватку кальция… Но пианистом он уже не будет.

Боря открыл глаза в незнакомой белой комнате с неровными стенами, похожими на складки халата, в котором чужой и строгий дядя стоял над ним, теребя в руках деревянную палочку. Он взглянул на мальчика поверх очков и повторил твердо, словно читал правила, которые необходимо запомнить:

– Но пианистом уже не будет.
Едва Боря открыл глаза, как почти сразу заплакал. Дядя уже давно ушел, и его место заняла нянечка тетя Рая, потом – другая, со смуглым, красивым лицом, а Боря все плакал и плакал. И вечер, и ночь, и следующий день, и следующий вечер. Наверно, именно тогда он и выплакал все слезы на всю свою оставшуюся жизнь. Потому что последующие катаклизмы, страхи, несчастья и потери, пунктиром прочеркнувшие его отрочество и юность, не смогли выдавить больше ни одной слезинки из его печальных и больших глаз. Сердце покрывалось рубцами и шрамами, душа металась и рыдала, а глаза оставались сухими.
Врач оказался прав: кости на левой руке срослись неудачно, и отец Вадима остался инвалидом. Он всегда стеснялся этого своего дефекта, поэтому даже на редких фотографиях, запечатлевших его ташкентское детство и юность, видно, как Боря неловко прячет свою маленькую, корявую, как ветка чинары, кисть руки глубоко в карман.

В течение последующего года детский дом, в котором воспитывались Борис и еще дюжина московских ребятишек, трижды переезжал с места на место. Их селили то в небольшой пристройке к мечети, то в огромном белоснежном шатре, разбитом прямо на улице, то в кургузом глинобитном здании, в котором до войны размещались курсы повышения квалификации хлопкоробов. Но места все равно не хватало. Ташкент принимал сотни, тысячи людей со всех концов страны – эвакуированных, раненых, детей. Вокзал тонул в паровозном тумане – сюда стягивались бесконечные вереницы доверху груженых составов: госпитальные поезда и даже целые заводы, перемещаемые из сердца страны на восток вместе с оборудованием, станками и сырьем. Под госпитали освобождались все пригодные для этого здания и сооружения. Но места для раненых все равно не хватало. Они лежали в коридорах и проходах, иногда даже во дворе на складных койках – молодые парни, без рук, без ног и с застывшей болью в глазах.

Дни тянулись за днями, слипались в недели и месяцы – нескончаемой скорбной вереницей, бесшумным пустынным караваном. А может, это только казалось, что время замедлило ход, потому что дети взрослели очень быстро.

Шел третий год войны.

Маленький Боря Григорьев выглядел не по возрасту серьезным ребенком. Он почти не говорил, мало играл, зато мог часами слушать. Его огромные внимательные глаза жадно сверкали в полутемном углу тесной детской комнаты, когда старшие ребята плели друг другу небылицы, прочитанные, подслушанные или придуманные здесь же, в сиротском доме, эвакуированном за тридевять земель – туда, куда не долетали даже самые мощные самолеты врага, где не было слышно грохота бомбежек и залпов артиллерийских орудий. Он – чуть ли не единственный из всех детей – мог, не отрываясь, слушать книжку, читаемую вслух нянечкой во дворе. Прочие ребята быстро сбегали каждый по своим делам, а Боря сидел, не шевелясь, устремив задумчивый взгляд куда-то поверх тополей и спрятав под мышку свою маленькую, искалеченную ладошку. Когда уставшая и охрипшая нянечка захлопывала книжку и вздыхала примирительно: «Давай сделаем перерыв. Потом дочитаем», – он не протестовал, деловито слезал со скамьи и, не говоря ни слова, шагал прочь. Он был благодарным слушателем; лучшим другом его стал большой черный репродуктор, возле которого он проводил в одиночестве долгие часы.

Маленького Борю Григорьева ребята постарше нередко таскали с собой на прогулки по городу. Оставленные практически без присмотра дети, уставшие от бесконечных переездов, измученные недоеданием, болтались по улицам города, казавшегося им одной большой, сказочной и в то же время полной ужасов страной. Страной, то ли сошедшей с обложки старой книжки про волшебников с седыми бородами и туфлями с задранными носами, то ли созданной их собственным воображением. Страной, где герои восточных сказок соседствовали с героями волнительной картины «Путевка в жизнь».

Здесь поражало все: древние мечети с высоченными минаретами, базары с горами сладких фруктов и чанами, в которых дымилась еда из риса, овощей и бараньего жира, верблюды, равнодушно жующие жвачку, забавные ослики, таскающие тележки с поклажей по узким улочкам, виноградники и фруктовые сады. А среди этой пестрой, наполненной дурманящими ароматами жизни шныряли беспризорники и бродяги, воры и жулики – босота, рожденная всеобщей нищетой и горем. Ташкент задыхался и стонал, пытаясь приютить и накормить тысячи и тысячи людей.

На улицах или на базаре можно было поживиться: стащить с лотка нехитрое лакомство: кусочки застывшей манной каши, смазанные коричневой патокой, или маленький пончик с большой дыркой посередине. На окраинах у оставленных без присмотра коров детдомовцы воровали жмых, рвали недоспелый урюк или виноград, растущий в ухоженных дворах за оградами, сплетенными из камыша.
Нередко дети выступали в госпиталях перед ранеными красноармейцами с неприхотливыми и безыскусными импровизациями: читали стихи, пели жалобные песни, танцевали и разыгрывали забавные сценки. Борю Григорьева припасали «на десерт». Он выходил из-за спин своих товарищей – маленький и серьезный, – обводил окружающих задумчивым взглядом и вдруг выводил высоким и сильным голоском:
Я сегодня с утра

Сам не свой!

Мне милка не дала,

И я – злой!

Он удивленно затихал под взрыв хохота. Бойцы забывали про боль и страдания, утирали перебинтованными культями глаза и кричали сквозь смех: «Бис!.. Бис!..» Раненые солдаты любили детей, знали их по именам и щедро одаривали сахаром и вкуснейшим ржаным хлебом. А однажды Борису досталось полбанки всеми позабытого и потому экзотического лакомства – порошка какао. Вечером его ели прямо ложкой, сидя на Бориной кровати, сопя и растирая коричневые слюни по подбородкам.

Каждое утро по городу катилась телега, в которую сваливали умерших за ночь от голода. Леша Смирнов – самый старший (ему исполнилось десять), а потому авторитетный в компании детдомовцев мальчик, подталкивал в спину малышей и тыкал грязным пальцем в сторону скорбной телеги:

– Смотрите! Они умерли! Их убили ночью!

Боря во все глаза смотрел на желтые ступни ног, выглядывающие из-под засаленного брезента, и в ужасе пятился за спины своих приятелей.

– А зачем их… убили? – шепотом спрашивали Лешу ребята.

– Дурачье! – презрительно ухмылялся он. – Вы разве не знаете про пирожки с человечиной ?

В самом деле, город полнился слухами, что из умерших людей кто-то делает пирожки, а потом торгует ими на базаре. Боря слышал, как однажды поздним вечером воспитательница шепталась с нянечкой на кухне.
– Это чистая правда, Раиса, – убеждала она пожилую женщину. – Вчера Корней, наш завхоз, надкусил пирожок, а в нем… человеческий палец! Я сама видела!
Как-то ночью Борю разбудил тревожный шепот. Леша Смирнов расталкивал сонных мальчишек:

– Вставайте, пацаны, живее! Я его выследил! Я выследил этого людоеда!

Мальчики таращились в темноте, протирая глаза и ничего толком не соображая из-за недосыпа и урчания в пустых желудках.

– Кого? Что? Что случилось?

– Он торгует на базаре мясом умерших людей! Сам видел! Пошли, пацаны! Мы должны его наказать! Мы должны отомстить!

Они бежали по ночным улицам города вдоль речки Чорсу, беспокойно журчащей в темноте, мимо низкорослых домишек и развесистых чинар. Останавливались передохнуть возле спрятанных среди деревьев хаузов – небольших колодцев, в которых даже в самую невыносимую жару всегда стеклянно дрожала студеная вода.

Боря быстро выбился из сил и чуть не плакал, едва поспевая за своими приятелями. Он дышал широко раскрытым ртом и тихонько постанывал. Ему было страшно идти в темноту враждебного и таинственного города, но еще страшнее было остаться где-нибудь у скрипящего лягушками хауза и навсегда потеряться в зловещей и черной неизвестности. Он не понимал, куда они бегут и зачем. Если что-то делают все – значит, так надо. Он – один из всех. Он делает общее дело. Он – мужчина.

Четырехлетка, он уже знал слово «кровь». Он видел, как белеют скулы и сжимаются руки у людей, произносящих это короткое, но такое грозное слово. Слово, которое знала вся страна.

Но Борис никогда не видел, как льется кровь. В эту холодную, леденящую душу и руки ташкентскую ночь он впервые узнал, как это бывает…
Потом, много позже, он с ужасом понял, что именно это первое убийство, совершенное на его глазах, спустя много лет сделало убийцей и его самого.
Семеро разновозрастных мальчишек остановились возле низкорослого, но аккуратного домика, утопающего в черных деревьях ухоженного сада. Ладная камышовая изгородь была настолько низкой, что, казалось, взрослый человек мог ее просто перешагнуть. Ребята не спешили забираться во двор. Они сдерживали дыхание, стараясь не шуметь в темноте, и боязливо ежились, поглядывая на своего вожака.

Леша Смирнов кивнул на белеющую из-за деревьев стену дома:

– Здесь он живет, гад! А по ночам печет пирожки. – Он подергал щербатую калитку и прислушался. – Собаки нет. Ништяк, пацаны!

Он пытался приободрить своих оробевших товарищей, но «пацаны» заметно приуныли. Они в нерешительности переминались с ноги на ногу возле калитки и стучали зубами.

– Обоссались, крохоборы? – Смирнов начинал терять терпение. – Сами захотели на пирожки пойти?

Мальчишки втянули головы в плечи и пристыженно молчали.

– Вы трусы, а не мужики, – не унимался Леша. – Вас любой враг одолеет! Тот, кто боится врага, – сам враг!

На секунду этот аргумент подействовал. Ребята зашевелились и подтянулись вплотную к калитке. Толя Белый, худенький, высокий мальчик лет семи, прошептал едва слышно, стараясь унять дрожь в голосе:

– А где он… это… пирожки делает?

– Там! – Леша уверенно показал рукой куда-то в глубину двора. – В деревянной пристройке. Дым чувствуешь?

Толя повел носом:

– Да, чувствую…

Ребята таращились в темноту двора, стараясь рассмотреть жуткие стены, за которыми хладнокровно жарят людей.

– Мы должны наказать злодея! – Смирнов отступил на шаг и решительно извлек из сапога тряпичный сверток. В темноте на секунду зловеще сверкнуло узкое, длинное жало стальной заточки.

Мальчишки остолбенели.

– Вчера у баркасовских выменял на медицинский жгут, – пояснил Леша, упиваясь всеобщим удивлением и восхищением.

Воспитанники баркасовской коммуны славились на всю округу своим безрассудным хулиганством и неуправляемой жестокостью. Ходили слухи, что они убили двух немцев-переселенцев, забрали у них аккордеон и продали его на рынке, а на вырученные деньги купили медицинский спирт. Пьяные малолетки бродили по городу с заточками и самодельными кистенями, наводя ужас не только на обычных граждан-переселенцев: корейцев, греков, немцев, крымских татар, но и на местную шпану.

– Переселенцы – враги нашей родины, – заявляли баркасовские.

– А вы сами-то кто? – спрашивали их.

– Мы – эвакуированные. Дети трудового народа. А переселенцы – враги народа!

Тот факт, что Смирнову удалось найти общий язык с баркасовскими и даже выменять у них заточку, – почему-то успокоил ребят. Они с уважением поглядывали на сверкающее лезвие и впервые чувствовали себя в безопасности.

– Ну что, пацаны? – задорно подмигнул Леша. – Вперед?

– За Родину! – прошептал Толя Белый и рванул на себя калитку.

Они быстро продвигались к белеющему в темноте дому, прячась за деревьями, пахнущими недоспелыми абрикосами. Глаза постепенно привыкали к ночному сумраку, и вскоре ребята без труда различали все предметы. Прямо в саду одиноко морщилась складками летняя кухня из камышовых стволов – бесхитростная постройка с фанерной крышей. Сам дом вблизи казался выше, потому что порос сверху буйной зеленью – словно водрузил на себя лохматую, облезлую шапку. У стены разместился аккуратно сложенный инструмент: мотыга, несколько тяпок, лопата и большая деревянная тачка.

Толя Белый вытащил мотыгу и закинул ее себе на плечо, как винтовку.

Мальчишки топтались посреди двора, не зная, что делать дальше. Ночь зашила старый город глухими плотными нитками, и даже выглядывающий из-под черных стежков неровный лоскут восточного неба, казалось, впитывал в себя звенящую, тревожную тишину.

И вдруг среди этой напряженной тишины раздался шорох. Потом – еще. Будто кто-то вздыхал и ворочался совсем близко. В двух шагах…

– Это здесь! – пронзительно зашептал Смирнов и отпрянул назад, выбросив перед собой руку с заточкой.

Ребята застыли на месте, напряженно вслушиваясь и таращась на фанерную дверь маленькой пристройки. Действительно, шорохи доносились из-за неё. Кто-то невидимый и таинственный ходил внутри и тяжело, прерывисто дышал.
– Слышишь? Что это? – спросил Толя, опустив мотыгу на землю и приготовившись дать деру. – Это… это он?

Смирнов угрюмо кивнул:

– Мертвецов режет. На кусочки…

По спинам мальчишек пробежал мороз. Казалось, они оцепенели от ужаса.

Леша скользнул взглядом по их побелевшим физиономиям, засунул заточку под мышку и, покопавшись в карманах штанов, извлек маленький светлый предмет, похожий на скомканный в шарик лист бумаги.

– Помоги же… – прошипел он со злостью Толе и протянул ему спички. – Зажигай!

Тот поспешно бросил мотыгу на землю и, взяв коробок, принялся нервно чиркать по нему спичкой. В темноту сыпались искры, но огонь не хотел заниматься.

– Быстрее, растяпа!

Толя волновался, и у него дрожали руки. Наконец спичка вспыхнула с громким шипением и озарила пространство у самой двери. Мальчики увидели, как Смирнов быстро поднес к дрожащему в Толиных руках огню свой таинственный комочек, стараясь подпалить торчащий уголок.

Сера с сырой селитрой в плотной промасленной бумаге, все вместе – завернутое в тонкую фольгу. Привет от баркасовских! За Родину!

Леша отвел далеко в сторону руку с едва занявшимся огнем адским комочком, резко распахнул легкую дверь, швырнул его в темноту помещения и сразу же ногой толкнул дверь обратно. Она закрылась, звонко стукнув. В пристройке что-то хлопнуло, и было слышно, как за дверью усилились шорохи и вздохи. Шум нарастал, и Смирнов, приготовив заточку, присел на корточки.

Через мгновение прямо на него из дверного проема вместе с клубком дыма выкатилось что-то светлое, похожее на собаку, и тишину двора прорезало жалобное блеяние. От неожиданности Леша потерял равновесие и, зажмурив глаза, не целясь, ударил заточкой в белый лохматый шар. Овца выдернулась из-под руки, споткнулась, прочертила головой по земле, судорожно перебирая ногами, и на мальчишек выплеснулся жуткий, почти человеческий крик. Он взорвался в ушах, как лопнувший сосуд с ледяной водой.

Ничего не соображая и ничего не видя вокруг, ребята бросились врассыпную, ломая сучья и спотыкаясь в темноте о камни и редкий кустарник. Один за другим они перемахивали через камышовую изгородь и что было мочи бежали прочь от страшного крика.

Боря Григорьев не побежал. Он прижался спиной к стене пристройки и с ужасом смотрел на бьющееся в судорогах тело животного. Смирнов, оправившись от шока, затравленно огляделся по сторонам и, увидев Бориса, истошно крикнул:

– Атас! Пацан! Ноги!

Боря не шелохнулся.

Леша попятился к деревьям, пахнущим абрикосами, бросил последний взгляд на умирающую овцу, развернулся и быстро исчез в темноте сада.

Стремительно светало. Боря завороженно смотрел, как из сиреневого полумрака вырастают и обретают очертания предметы, как становится видимым и осязаемым двор, обнаруживая и демаскируя самые потаенные и надежные места, где можно было бы спрятаться, затаиться, исчезнуть. Он видел, как прорисовываются трещины на шершавой, как натруженная ладонь, земле.

На этой земле, в центре двора, в луже самой настоящей крови , лежало тело несчастного животного, убитого на глазах у Бориса. Смуглолицый мужчина с копной черных, хотя уже заметно седеющих, волос, в одной белой суконной рубахе с короткими, выше локтей, рукавами, сидел на корточках, склонившись над бездыханной овцой. За его спиной в гробовом молчании стояли неизвестно откуда появившиеся дети. Большие и маленькие, темненькие и светлые – они были незнакомы Борису. Они были для него чужими и враждебными.

Мужчина медленно взял овцу на руки, выпрямился и, утопив лицо в ее перепачканной кровью шерсти, побрел в дальний конец двора. Дети остались стоять возле невысыхающей кровавой лужи. Самый маленький из них – с виду ровесник Бориса – громко рыдал, уткнувшись в платье старшей сестры.

Боря все еще подпирал спиной стену пристройки. Ноги налились свинцом, а в ушах плыло дрожащее эхо ночного крика. Он смертельно устал и даже не знал, чего ему хочется больше – плакать, спать или есть. Даже наказанному за какую-нибудь провинность, ему не приходилось так долго стоять на одном месте в углу. Шок от пережитого и увиденного этой, уже уходящей ночью словно приклеил его к холодной стене.

Дети окружили Бориса плотным полукольцом и рассматривали с враждебностью, смешанной с любопытством.

– Ты вор? – спросил его светловолосый паренек, сверкая исподлобья серьезным, пронзительным взглядом.

– Он враг, – ответил за Борю другой мальчик – постарше. – Он убил нашу Лолу… Фашист!

Борис вздрогнул. Этими страшными словами называли тех, из-за кого страдали и плакали люди, с кем сражались хорошие и добрые красноармейцы, которых Боря навещал в госпитале. Враг и фашист. Нет ничего на свете ужаснее этих слов.

– Почему же ты не убежал со всеми? – спросила его самая старшая девочка – почти тетя – с красивыми темными глазами и длинными русыми волосами, стекавшими по гладким, словно мраморным, плечам. На ней был выцветший, но опрятный сарафан, из-под которого выглядывали загорелые босые лодыжки. Она подошла к Борису вплотную, и он почувствовал ее запах – сладкий и вкусный. Так пахнет хлеб. А еще, наверно, так пахнет дом, которого у Бориса никогда не было.

– Почему же ты не убежал? – повторила она вопрос, взяв мальчика за плечи и пытаясь заглянуть ему в глаза.

Борис молчал. На мгновение у него перехватило дыхание. Он увидел два темных солнца в обрамлении длиннющих ресниц. Ему вдруг захотелось ткнуться лицом в этот пахнущий хлебом сарафан и не просыпаться никогда.

– Что же ты молчишь? Как тебя зовут?

Девочка еще некоторое время разглядывала его осунувшееся, по-взрослому серьезное лицо, потом решительно взяла мальчика за руку и направилась к дому. Боря послушно отлепился от стены и побрел за ней.
Сняв на пороге тяжелые грязные башмаки, он шагнул в дом, как пленник – не сопротивляясь и почти ничего не соображая. В комнате было очень тепло, а пол под босыми ногами казался прохладным. Борю усадили на шаткий деревянный стул. Он неловко прислонился боком к спинке и сразу заснул.
В полдень Бориса вели по залитым солнцем улицам – тем самым, которые этой тревожной ночью выглядели и пахли совсем по-другому. Боря таращился на выглядывающие из-за чинар минареты, на крыши мечетей, на дышащие жарой глиняные стены домов, – и смутно припоминал, какими враждебными и таинственными они представлялись ему в сырой и душной темноте.

Девушка с глазами-солнцами крепко держала его ладошку в своей руке и вышагивала по земляной дороге, стараясь не отставать от отца, идущего впереди. Борис разглядывал его спину в белой рубахе – в той самой, на которой еще остались следы крови погибшей овечки.

Час назад, когда Боря проснулся на узкой деревянной кровати, девушка рассматривала чернильное клеймо на его сорочке.

– Детский дом номер пять имени Тельмана, – прочитала она и вопросительно уставилась на Бориса. – Значит, ты сирота?

Он молчал, сидя на кровати и хмуро уставившись в складки махровой простыни.

– Одевайся. – Девушка кинула ему сорочку.

Пока Боря натягивал на себя рубашку, она задумчиво рассматривала его торчащие ребра, худые, острые локти, искривленную, непослушную ладошку.

– Знаешь, – произнесла она серьезно, словно обращаясь к взрослому человеку, – я всегда думала, что все несчастные и обиженные, обездоленные и голодные никогда не смогут обидеть таких же, как они сами.

Борис задержал руку в рукаве и бросил быстрый взгляд на девушку.

– Я сама была сиротой, – продолжала она, – и знаю, что такое страх и голод. Что такое – одиночество. Но я никогда, слышишь, никогда и в мыслях не могла представить, что можно отобрать что-то у таких же детей, как я. Бедняк не грабит бедняка, понимаешь? Сирота не обижает сироту, а больной не глумится над больным…

– Галинка! – позвал откуда-то со двора мужской голос.

Девушка встала, выглянула в крохотное окошко, постояла несколько секунд перед Борисом в какой-то печальной недоговоренности, вздохнула и быстро вышла из комнаты.

Мальчик долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь и наконец произнес вслух первое за последние сутки слово:

– Галинка…

А через час они шли втроем по узким, залитым солнцем улицам. Борис удивлялся тому, что куда-то исчез, испарился его страх. Ему было хорошо и покойно рядом с этой взрослой русоволосой девочкой. Он не знал, куда они идут. Он желал только, чтобы их неведомый путь никогда не заканчивался, чтобы его увечная ладошка как можно дольше оставалась в ее руке.

Когда они появились в махалле [6] , где размещались эвакуированные детские приюты, и стали заходить в каждый дом, он не испугался. Только почувствовал, как сильно заколотилось сердце, как холодно и тоскливо защемило где-то ниже груди. Боря увидел их общий временный дом издалека и опустил глаза. Он понял, что все рухнуло, не успев даже обрести очертания какой-то сладкой мечты. Он не боялся наказания. Он боялся выпустить свою ладонь из ее руки. Навсегда.
– Имени Тельмана? – переспросил какой-то чумазый паренек на улице. – Это там… В желтом доме.
Через час Борис уже топтался под дверью, за которой о чем-то долго разговаривали его спутники со старшим воспитателем Валентиной Марковной. Минуты тянулись невыносимо долго. Его страшила неминуемая расправа со стороны ребят – участников сегодняшнего ночного приключения. Леша Смирнов уже дважды, будто случайно, проходил мимо него по коридорчику, останавливался и, озираясь по сторонам, шипел ему прямо в лицо:

– Пред-д-д-атель!

Вслед за Смирновым появлялся Толя Белый. Он, не останавливаясь, быстро проходил мимо Бориса, стараясь задеть его локтем или плечом, и бросал сквозь зубы раскатистое:

– Тр-р-р-ус!

Наконец дверь распахнулась, и Валентина Марковна строго кивнула:

– Григорьев, зайди.

Все убранство воспитательской состояло из старого потрескавшегося стола с причудливой, совершенно круглой настольной лампой, потертого, пропахшего кошками дивана и двух стульев, заваленных папками и бумагами. Одну из таких папок сейчас держала в руках Валентина Марковна.

На диване сидела Галинка с отцом, а у противоположной стены, присев на подоконник и обмахиваясь фуражкой, стоял черноволосый милиционер.

Воспитатель подтолкнула Бориса к дивану:

– Подойди, Боря. Познакомься: этого дядю зовут Максуд.

Галинкин отец привстал, волнуясь, вытер ладони о штаны и протянул ему свою большую смуглую ручищу:

– Здравствуй опять, йигит.

Боря не шелохнулся. Он с прежним испугом разглядывал бурые пятна на белой рубахе дяди Максуда, а перед глазами одна за другой вставали картины этой ужасной ночи. Ему показалось, что он даже опять услышал жуткий, душераздирающий крик умирающего животного.

– Дядя Максуд теперь… твой папа, – торжественно закончила Валентина Марковна и на всякий случай присела на корточки перед Борей. Тот недоуменно перевел на нее взгляд, словно постигая заново смысл этого короткого, но огромного и в обычное время такого желанного слова.

«У тебя теперь есть отец. У тебя есть семья!»

На секунду он замер и вдруг отпрянул назад:

– Он… делает пирожки из мертвых людей!..

В комнате воцарилась тишина. Присутствующие переглянулись. Милиционер у окна, усмехнувшись, провел рукой по мокрому лбу:

– Обычные городские бредни.

Галинка решительно встала с дивана и присела на корточки рядом с воспитателем.

– Как тебе не стыдно! – отчеканила она, взяв Бориса за плечи и сверкая ему в глаза своими солнцами. – Тебе, такому большому мальчику, – верить в подобную чушь! Мой папа… – она на мгновение запнулась и с гордостью поправилась, делая ударение на первом слове: – Наш папа – самый лучший, самый добрый, самый честный человек на всем белом свете!

Боря стоял в нерешительности, и в его глазах все еще дрожал испуг.

Милиционер отошел от окна и торжественно надел фуражку:

– Послушай меня, малец. Ты мне веришь? Представителю советской милиции?

Мальчик кивнул.

– Так вот, – продолжал милиционер. – Я тебе заявляю, что товарищ Хаитов… Максуд… твой теперешний отец… никогда не делал пирожков ни из каких мертвых людей. Он – честный труженик и достойный гражданин нашей Советской Родины.
Боря перевел взгляд на Галинку и… улыбнулся. Впервые в жизни.

Глава 3

Семья Максуда Хаитова – как и десятки других узбекских семей в годы войны – называлась новым и непонятным словом «патронатная». Боре Григорьеву очень нравилось это звучное слово. Оно наверняка обозначало столь нужные фронту боеприпасы – патроны. Глядя на своих новых братьев и сестер, он с гордостью думал:

«Мы все – патроны! Мы все вместе сможем дать отпор любому врагу. Потому что мы – семья!»

Однако у этого слова был еще и особый, взрослый смысл. Не менее героический, и столь же трагичный, сколь и счастливый. Оно означало, что из девяти братьев и сестер, появившихся у Бориса, лишь четверо были родными детьми Максуда.

Помимо москвича Бориса у Максуда жили два мальчика из Белоруссии, печальная девочка-латышка по имени Инга и смешной шустрый татарин Ринат.

Галинка была самой старшей из всех приемных детей. Ей исполнилось четырнадцать лет, и она, закончив семь классов, работала медсестрой. В первые месяцы войны Галинку привезли в Ташкент из далекого Чернигова, в котором на глазах десятилетней девочки повесили ее мать и брата. Она почти разучилась есть, спать и говорить. Три долгих недели ее и других детей везли в тыл. На перекладных – телегах и подводах, в полуторках и вагонах, через леса и мрачные, обугленные деревни, через города и степи. Она – обессиленная – лежала на жесткой скамье поезда, а перед глазами у нее качалось черное, распухшее лицо матери с приоткрытым ртом, шевелящимся от мух на жарком украинском солнце.

Такую – худую и почти неподвижную, с провалившимися глазами и бескровными губами на белом лице, – ее забрал к себе прямо на ташкентском перроне Максуд.

Боря боготворил Галинку. Ни с кем из своих братьев и сестер он не был настолько близок и дружен. Он ходил за ней по пятам, боясь остаться без нее даже на минуту, завороженно смотрел в ее восхитительные глаза-солнца, слушал ее веселое щебетание или строгие нравоучения с одинаковым трепетом и восторгом. Впервые в жизни он чувствовал себя счастливым.

Галинка охотно возилась со своим новым братишкой, рассказывала ему сказки и безыскусные истории с хорошим концом, которые сама слышала или читала в теперь уже таком далеком детстве. Иногда она пела ему грустные, долгие, как степь, украинские песни и всякий раз, оборвавшись на полуслове, закрывала лицо ладонями. Боря опускал глаза и вежливо молчал, словно знал и понимал то, что ребенок в его возрасте попросту не мог понимать.

Именно Галинка взялась обучать Бориса грамоте. Она нередко брала мальчика с собой на работу в госпиталь и в перерывах между процедурами и обходами доставала старые газеты, чудом не растасканные на самокрутки, и выводила на узких полях ровные, аккуратные буквы и слоги. Маленький Боря все схватывал на лету. Его глаза светились неподдельной радостью, когда ему удавалось выстроить буквы в слова, а слова – в короткие предложения, и он шептал просительно:

– Еще… еще…

Галинка смеялась и трепала ему волосы:

– Ты у меня молодец!

Однажды после таких занятий, когда она рассказывала Борису добрую и красивую историю про сказочного принца и заколдованную принцессу, он вдруг встал с табурета, подошел вплотную к сестре, сжал ладонями ее щеки и, глядя в глаза, сказал тихо:
– Я люблю тебя, Галинка… Я женюсь на тебе…
Большой семье Максуда жилось нелегко. По трудовым карточкам, которые получали сам Максуд, двое его старших сыновей и Галинка, отпускали килограмм хлеба на всех, немного крупы, пшена, масла и консервов. Раз в неделю Бориса ставили в длиннющую, молчаливую очередь за водой, где он стоял по шесть часов кряду, пока не приходил отец с Ринатом сменить его у самой раздачи.

Чтобы прокормить семью, Максуд работал с раннего утра до поздней ночи в строительной артели. Дома он плотничал и много возился на земле. В небольшом саду Максуда росли абрикосы и виноград. До появления Бориса он держал овцу по имени Лола.

Когда закончилась война и в Ташкент стали возвращаться фронтовики, а помещения города – освобождаться от тесноты эвакуации, семье Максуда дали квартиру в Новом городе. Это были просторные хоромы, состоящие из четырех комнат на третьем этаже прекрасного кирпичного дома. Коридорная система. С водопроводом и общей уборной на этаже. Переезжали с радостью и тихой грустью. Новое жилье было гораздо просторнее и удобнее предыдущего, но всем было жаль оставлять свой старенький, низенький дом с земляной крышей, проросшей травой и алыми маками, свой небольшой, но такой щедрый сад, в котором круглый год что-то цвело и плодоносило, землю, которой почти суеверно дорожит любой дехканин.
Борис радовался вместе со всеми. Он бегал из комнаты в комнату, играя с братьями и, конечно, не мог даже догадываться, что этот счастливый переезд в очень скором времени окажется косвенной причиной того, что он навсегда потеряет свою семью – людей, которых успел полюбить всем своим детским сердцем, с которыми он впервые в жизни был счастлив.
К семи годам Боря Григорьев уже умел бегло читать и писать. Он рос тихим, немногословным и послушным мальчиком. Жильцы шумного, многосемейного этажа дали ему прозвище Граф. То ли за манеру серьезно и рассудительно относиться ко всему, даже к пустякам, то ли за горделивую осанку и неспешность движений. А скорее всего – за почти аристократические черты лица. Волнистые темные волосы и огромные глаза подчеркивали его неестественную бледность. Чуть заостренный нос и упрямые губы выдавали, возможно, характер его властолюбивых предков. Но сам Боря был скорее застенчив и робок. Он выделялся среди своих сверстников высоким ростом, а может быть, это только казалось всем из-за его необычайной худобы. Даже общаясь со знакомыми людьми, Борис прятал руки, стесняясь своего изъяна. Он засовывал кривую ладошку глубоко в карман и когда шел по улице, и когда просто стоял в задумчивости у окна или ждал в коридоре своей очереди в уборную.

Бориса коротко стригли каждый месяц у дворового цирюльника, но волосы отрастали с удивительной быстротой, и уже через три недели их приходилось зачесывать за уши.

Обучение в школах начиналось только с восьми лет, поэтому все свободное от работы по дому время Боря проводил с книжками и с Галинкой. Она по-прежнему работала в больнице и все так же нередко брала младшего брата с собой на дежурства. Он сидел в ночной тишине пустынного коридора, подобрав под себя ноги, шурша затертыми страницами взрослых книжек из скудной больничной библиотеки при свете настольной лампы.

Однажды пожилой врач, проходя мимо притихшего за столом мальчика, погладил его по голове и поинтересовался, что он читает с таким интересом. Боря, не поднимая головы, смущенно промолчал в ответ и неловко потер здоровой рукой затекшие от долгого сидения коленки. Доктор осторожно прикрыл книгу, лежащую на столе, и прочитал название – «Любовь и кинжал».

– Ты читаешь взрослые книжки? – удивился он. – М-м-м… Ну и как? Интересно?

Боря кивнул, не поднимая глаз.

– А что именно интересно? – не унимался врач. – Мне, например, в твоем возрасте нравилось читать о приключениях и о сильных людях. Разве ты не хочешь стать сильным человеком?

– Хочу, – еле слышно ответил мальчик.

– А ты знаешь, что делает людей сильными и бесстрашными?

– Знаю. – Боря вдруг поднял голову и посмотрел доктору прямо в глаза. – Любовь…

Доктор открыл было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг мальчик добавил пронзительным шепотом:
– … и кинжал .
На тридцатую годовщину Великого Октября Боря неожиданно получил роскошный подарок. Жильцы многокомнатного этажа собрались за длиннющим столом, выставленным прямо в коридоре. Пили, шутили, смеялись и плакали. Пели песни под хриплые звуки старого аккордеона.

Один из жильцов – дядя Паша – мужчина лет сорока в черном пиджаке, на лацкане которого красовался орден Отечественной войны, поманил Борю пальцем. Дяде Паше нравился этот серьезный, немногословный мальчуган, стеснительно прятавший от окружающих свою изувеченную ладошку.

– Не робей, парень, – говорил он ему. – Ты с меня бери пример. Я-то ведь не стесняюсь! – И дядя Паша демонстрировал Боре свой пустой рукав, аккуратно заправленный в карман пиджака. – Смотри людям прямо в глаза и не позволяй никому себя жалеть. Иначе – хана. Верно тебе говорю: позволишь другим жалеть себя – начнешь и сам жалеть себя. И тогда – утопишь жизнь в соплях…

В разгар застолья дядя Паша подозвал к себе Бориса, извлек из внутреннего кармана нечто, свернутое в трубку, и протянул ему:

– Держи, Граф! Это тебе. С праздником, парень! Учись, будь грамотным. И будь счастливым. Может, станешь писателем и напишешь про нас про всех. – Он задумался на секунду. – Нет, про нас не пиши. Пиши про себя и про детей своих. Про новую жизнь.

Борис развернул сверток и обомлел. Ему подарили настоящую, взрослую, толстую тетрадь в клеенчатом переплете. Такой не было ни у кого из его знакомых. Даже у тех, кто учился в школе.
Если бы знал дядя Паша, насколько он угадал! Спустя годы очень многие люди желали узнать, что написано в этой обычной клеенчатой тетради.
По воскресеньям все жильцы дома уходили мыться в баню. Шли через весь город со своими тазами, занимали две очереди и часами сидели на ноябрьском солнце, радуясь выходному дню и возможности пообщаться и наговориться всласть. Вечером женщины устраивали большую стирку на кухне. Мокрое белье развешивали прямо во дворе дома на многочисленных веревках, натянутых между деревянными почерневшими столбами.

Галинка с Ингой обстирывали своих мужчин, беззлобно переругивались и зубоскалили с соседками, а потом тащили тазы с горами сырого белья на улицу.

Вернувшись в очередной раз за новой партией грязных вещей, Галинка обнаружила в штанах Бориса ту самую, свернутую в трубку тетрадь в клеенчатой обложке. Не раз она видела, как мальчик что-то пишет в ней, пристроившись на подоконнике или на подушке под одеялом, отгородившись от всего мира застенчивым и таинственным молчанием. Галинке было досадно, что даже ей – любимой сестре – Боря не доверял свою тайну.

Сгорая от любопытства, она открыла первую страницу и сразу прочитала аккуратно выведенный карандашом заголовок: « ГАЛИНКА. РАЗКАЗ».

Девушка улыбнулась: так вот почему братишка скрывал от нее свою тетрадь! Этот рассказ – про нее! И посвящен – ей. Галинка просияла. Она огляделась по сторонам и села на край табурета. Ей было неловко воровать у Бориса его маленькую тайну, но в конце-концов, рассуждала она, этот «разказ» касается только меня, значит мне – можно прочитать. К тому же братишка такой стеснительный, что вряд ли сам решится предложить мне это.

«Моя Галинка самая лутшая вмире , – разноразмерные буквы, вырисованные облизанным химическим карандашом, смущенно толкались на тетрадном листе, неловко налезали одна на другую и кокетливо разбегались в стороны. – Она еще самая красивая вмире моя Галинка. Я стаю на улице и сматрю на нее. Мне очень хочеца плакать но я неумею плакать. Так жалко. Лутше штобы я умел плакать. Она стаит у окна и говорит штото мне. Она завет меня. Но я не слышу што она говорит. Я только вижу што она очень красивая и она в одном халатике из бальницы. Она савсем голая только в халатике и все. А я стаю на улице неслышу што она говорит мне и мне хочеца плакать и кричать. А на улице поднимаеца свет от земли. Он такой страшный хотя и валшебный. Я слышу гром. А Галинку неслышу. И я хочу к ней. Но мне нельзя к ней. Я ее потерял. Но мы все равно когдато будем вместе!»

Галинка поспешно захлопнула тетрадь и огляделась, словно кто-то мог подглядеть из-за ее плеча эту нарисованную чернильным карандашом маленькую тайну совсем не маленькой любви.

– Вот бесстыдник… – прошептала она и покраснела. Потом провела ладонью по теплой клеенчатой обложке, свернула тетрадь в трубочку и засунула обратно в карман штанов. Поколебавшись, она отнесла штаны в комнату и положила на стул.

«Боренька, ты забыл отдать их в стирку».

Спустя полчаса на кухню влетел раскрасневшийся Борис:

– Галинка, ты уже постирала мои брюки?
– Не помню, чтобы они мне попадались. Скорее всего, ты мне их не отдавал. Посмотри получше.

Глава 4

Приблизительно через месяц после Нового года за нехитрым обедом, который проходил в традиционной тишине, Галинка, вдруг что-то вспомнив, оторвалась от тарелки:

– Знаете, кого нам положили в девятую палату? Бабушку Назиму!

За столом мгновенно прекратился стук ложек. Все вопросительно и даже с испугом уставились на сестру.

Бабушка Назима была хорошо известна в Ташкенте и далеко за его пределами. Про нее ходили жуткие легенды, о ней рассказывали всевозможные небылицы, а дети пугали друг друга страшилками, в которых неизменно фигурировало имя бабушки Назимы.

Старики уверяли, что в молодости были знакомы с очаровательной девушкой из дальнего аула и все как один добивались ее руки. Но своенравная красавица предпочла всем пожилого иранца – вдовца, имевшего прекрасный дом, поголовье скота и бескрайние плантации хлопчатника. О странностях этого выбора судачили еще и потому, что внезапно скончавшаяся первая жена иранца была моложе его на двадцать пять лет. Цветущая женщина вдруг в один день слегла в постель, а через неделю умерла в жутких судорогах. Говаривали, что на смертном одре она, сплевывая пену и смотря невидящими глазами в потолок, шептала:

– Змея! Змея погубила меня!

Врач уверял безутешного мужа, что никаких следов змеиного укуса на теле женщины не было. Но и дать хоть сколько-нибудь вразумительного объяснения ее смерти доктор не смог. Молодая женщина ушла из жизни, не успев родить иранцу наследника.

Траур был недолгим. Спустя неделю после похорон в цветущем саду вдовца появилась девушка невиданной красоты. Пожилой мужчина принимал ванну в мраморной купальне прямо под ветвистым персиковым деревом. Увидев красавицу, он обомлел: она словно сошла по солнечному лучу – была невесома, прекрасна и загадочна. Скинув с себя воздушное покрывало, она стояла перед ним нагая и желанная, держа в ладони розовый персик. Иранец не мог вымолвить ни слова. Он лежал в купальне и во все глаза смотрел на волшебную диву. Сочный фрукт оказался прямо перед его губами, и он, как завороженный, надкусил персик, чувствуя, как сок стекает по подбородку, щекоча шею, грудь, живот. Или это был не сок, а рука прекрасной незнакомки – невесомая и нежная – ушедшая под воду, как гибкая и юркая змейка. Она проползла по всему телу мужчины, задержалась в паху, и вдовец почувствовал, как сладкий водоворот закружил его сознание. Солнце стало ярче. Оно заполнило собой все вокруг, растворив в ярком мареве и небо, и деревья, и девушку, разлилось жаркой, обжигающей волной и лопнуло сладким взрывом.

На следующий день заинтригованный мужчина выяснил, что девушка – самая что ни на есть земная. Живет она в соседнем ауле, и зовут ее Назима. Он, не раздумывая, пришел к ее родителям, заплатил калым, и через месяц сыграли свадьбу.

Иранец не мог нарадоваться на новую жену. Она дарила ему удовольствия, о которых он не мог даже мечтать. Ему казалось, что он помолодел на тридцать лет. И лишь одно огорчало – девушка все никак не могла забеременеть. Пожилой мужчина всем сердцем хотел наследника.

– Джаном, – шептал он ей, задыхаясь в упоительных ласках, – роди мне йигита. Роди мужчину, хозяина, которому я мог бы передать и свое богатство, и свою мудрость…

– Я все сделаю, мой господин, – отвечала она жарко, покусывая его за мочку уха. – Тебе не о чем волноваться. Ты еще молод и полон сил…

И она вновь и вновь доказывала ему это.

Однако время шло, а упругий и красивый живот Назимы и не думал округляться. Зато молодая жена иранца постепенно стала полновластной хозяйкой всех его имений. Казалось, она упивалась не столько роскошью, сколько властью над людьми, которую давало богатство. Она чувствовала себя царицей из волшебной восточной сказки.

Чем больше крепло в Назиме сознание собственного могущества, тем мрачнее и угрюмее становился ее муж.

– У меня нет больше времени, – сказал он ей однажды утром, наблюдая с остывающим интересом, как жена обмывает водой из кувшина свои великолепные груди с торчащими сосками, которые не потеряли упругости и манящей красоты, потому что никогда не вскармливали дитя. – Если ты не родишь мне наследника, я возьму вторую жену.

Спустя три дня после этой угрозы иранец испуганно жаловался свахе:

– Я ее боюсь… Я не знаю, что со мной. Когда смотрю в ее глаза, мне становится холодно от ужаса. И я… Я перестал быть мужчиной.

– Ты боишься собственную жену? – насмешливо переспрашивала старая сваха.

– Не зубоскаль, женщина. Не знаешь, о чем спрашиваешь. Я вдруг почувствовал, что моя Назима мне не принадлежит… Что она сильнее меня.

– Что тебя мучает? Чего ты опасаешься?

– Мне приснился сон. Скажи мне, что он значит. Я лежал на спине совершенно голый, а по мне ползла змея. Я не мог ее сбросить, потому что она доставляла мне удовольствие своим телом. Она мне показывала, что я – мужчина. Она извивалась и терлась об меня. Но потом… Потом она свернулась у меня на груди, и мне стало тяжело дышать… Я задыхался.

– Она укусила тебя?

– Я не знаю… Не помню. Кажется, да. Сердцу стало так больно.

– Тебе нужна другая жена. Я помогу.

Но сваха не успела помочь. На следующий день иранец подавился скользкой косточкой абрикоса. Он упал на пол, увлекая за собой шелковую скатерть со стола, хрипя и царапая грудь. В комнате никого не было, некому было поспешить на помощь задыхающемуся хозяину. Никто не услышал и его последнего хриплого стона:

– Змея …

Через неделю после пышных похорон в город приехал из Бухары младший брат иранца. Это был настоящий красавец – высокий, стройный юноша с длинными черными волосами, тонким носом и волевым подбородком. Ему не было еще и двадцати. Он вошел в комнату Назимы и заявил с порога:

– Я пришел восстановить семя брату моему. Таков обычай. Ты теперь моя жена.

Назима встала с кровати, и юноша отметил про себя, что она красавица.

– Да, мой господин, – прошептала женщина, обвив руками его шею и склонившись ему на грудь.

В ту же ночь молодой наследник испытал блаженство, которого не ведал ранее ни с одной женщиной. Новая жена словно угадывала каждое его желание, опережала каждое его движение. Начала она с того, что приготовила для нового мужа ароматную ванну в мраморной купальне прямо в саду. Она не спеша омывала все его тело – от смуглых, гладких плечей до кончиков пальцев на ногах. Он лежал в купальне и чувствовал, как желание переполняет все его существо, накатывает жаркой, душной волной и растекается по всему телу, заставляя дрожать руки и колени в сладком вожделении. Он привлек ее прямо в купальне, не в силах сдерживать свои чувства, и вода, взволнованная их страстью, пахнущая шафраном и розой, переплескивалась через мраморные края, падала тяжелыми осколками на землю и тут же впитывалась ею с жадностью и таким же вожделением.

Потом они любили друг друга в спальне, на ворсистом египетском ковре, распластанном на полу.

Наутро, свежий и бодрый, молодой наследник вышел на улицу и, щурясь теплому солнцу, обратился к седобородому горожанину:

– Скажите, уважаемый, как мне добраться до лучшего базара, чтобы купить жене шелка и смирны?

– Это несложно, ака [7] , – отвечал, поклонившись, горожанин. – Вон за теми минаретами есть прекрасный базар, где вы сможете купить все, что вам заблагорассудится.

«Ака?! Старик, верно, выжил из ума», – решил юноша и кивнул горожанину в знак благодарности и того, что разговор закончен. Но дехканин продолжал, желая, видимо, сделать приятное своему новому богатому соседу:

– Весь город завидует вам, ака… Знатное наследство, молодая красавица-жена…

«Да она старше меня! – чуть не вырвалось у юноши. Он развернулся и поспешно ушел обратно в глубь сада. – Странный старик…»

От утреннего настроения не осталось и следа. Юноша вдруг почувствовал ярость. Как же легко завистникам бросить ложку дегтя в бочку с медом. Ему ведь только что намекнули на то, что его жена слишком стара для него! Ей ведь уже за двадцать!

Он остановился перед мраморной купальней в саду. Воспоминания этой дивной ночи нахлынули на него, он представил руки Назимы, ее восхитительную грудь, ее округлые бедра, гладкую кожу. И вновь почувствовал желание. Вода в купальне все еще сохраняла волнующие ароматы. Юноша наклонился, зачерпнул ее ладонью и поднес к губам. В то же мгновение он вскрикнул, словно увидел змею. Рука скользнула по мрамору, и он, потеряв равновесие, упал грудью на холодный край ванны, во все глаза таращась на пахнущую шафраном и розами воду. Из купальни, как из зеркала, на него с ужасом смотрел дряхлый старик с лицом, покрытым морщинами, с длинными седыми волосами и изрытым оспой крючкообразным носом.

Через неделю молодой наследник умер. От старости.

На его могиле очень скоро появилось бронзовое украшение в виде змеи, обвивающей сухое, но еще зеленое дерево.

С этих пор за молодой вдовой закрепилась зловещая и страшная слава. Старики уверяли, что на ней лежит проклятие, снять которое не под силу даже очень могущественному человеку. Женщины одновременно ненавидели ее и завидовали ей.

– Сначала соперницу сгубила, – шепотом злословили они, собираясь у арыка или на городской площади. – Потом двух мужей… И все из-за богатства. Ведьма!

– А вы слышали, что тому старику – ее последнему мужу – на самом деле не было и двадцати?

– Заколдовала!

– Говорят, она спит с открытыми глазами. Как змея.

– Я же говорю: ведьма!

Юноши обходили ее дом стороной, суеверно втягивая головы в плечи. Но никто из них не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться ее красотой, когда она появлялась на людях – стройная, женственная и невыразимо печальная.

Между тем чуть ли не каждый год находились смельчаки, пытающиеся завоевать сердце «черной вдовы».

– Может, она и ведьма, – рассуждали они, – но уж больно хороша! И богата…
Но зловещая красавица оставалась неприступной.
Шли годы. Жизнь таинственной вдовы по-прежнему была для всех загадкой и поводом для леденящих душу домыслов. Она редко выходила в город. Никто не знал о ней почти ничего. Ходили слухи, что ее родители умерли в нищете в том самом ауле, из которого она пришла к пожилому иранцу. Говаривали, будто каждую ночь в ее доме – новый мужчина.

– Она их заколдовывает лаской, дурманит страстью своею, а наутро они исчезают бесследно. Ни один не спасся!

– Одного нашли все-таки! В поле…

– Того, что уснул в маках?

– Не уснул. Его уже мертвого в поле привезли и бросили. Говорят, что вся грудь у него была, словно в чешуе.

– Словно кожа змеиная.
– Ведьма!
Все изменилось с приходом в Туркестан советской власти. У «черной вдовы» отобрали все ее богатство, экспроприировали роскошный дом, которому завидовали горожане и жители окрестных селений, но саму женщину не тронули. Она перебралась в аул, откуда была родом, и продолжала вести жизнь, неприметную чужому глазу и все так же покрытую завесой мрачной таинственности.

Никто не знал ее возраста. По всем подсчетам выходило, что ей давно уже за сорок, но вдова выглядела все такой же красавицей, леденящей душу своей колдовской красотой, какой она впервые вошла в сад несчастного иранца.

Однажды в доме «черной вдовы» появились гости. Два красноармейца сопровождали высокого темноволосого мужчину, одетого в строгий льняной костюм-тройку с черной кожаной папкой под мышкой.

– Я слушаю тебя, мой господин, – сказала ему на фарси Назима, сверкая прекрасными глазами и обнажая в улыбке ряд белоснежных, ровных зубов.

– Ко мне следует обращаться «товарищ», – строго поправил ее пришедший.

– Апа дебайт [8] . – Вдова смотрела ему прямо в глаза, и начальник почувствовал легкую холодную дрожь, пробежавшую по его телу. Но он быстро взял себя в руки и продолжал:

– Нам нужна ваша помощь, апа. Советская власть, как вы знаете, нещадно борется с суевериями и другими темными пережитками запуганных и угнетенных жителей Туркестана. Про вас ходят разные слухи и рассказывают всякие небылицы…

Пришедший откашлялся, наблюдая за реакцией женщины на эти слова. Но ее лицо оставалось непроницаемым, а на губах по-прежнему играла ослепительная, вежливая улыбка.

– Другими словами, – продолжал мужчина, – рассказывают всякую чушь и запугивают трудящихся разной мистикой… Так вот, мы хотим с вашей помощью развеять нелепые слухи и побороть дремучесть отсталых слоев населения.

– Что же вы от меня хотите?

– Вам нужно… выйти замуж, – неожиданно просто ответил гость. – За трудящегося Красного Востока. Создать семью, которую можно было бы ставить в пример всем сомневающимся.

Черные глаза Назимы расширились, и она вдруг расхохоталась.

– Достойных людей у нас много, – ничуть не смущаясь ее реакцией, продолжал мужчина. – Вы можете взять в мужья дехканина или красноармейца, учителя или агронома…

– Вот и женись на мне, мой товарищ, – перебила Назима с жаром и неожиданно ухватила пальцы гостя своей ладонью.

Мужчина вежливо высвободил руку и опять откашлялся:

– Мне лестно ваше внимание, апа. Вы красивы и можете осчастливить любого достойного человека. А я… Я уже женат. И счастлив в браке. Моя жена…

– Ее зовут Гульбахор? – быстро спросила женщина.

– Да, – растерянно ответил гость. – А откуда вы…

– Посмотри на меня, мой товарищ! Разве я не лучше? Разве не красивее?

Мужчина почувствовал, что начинает злиться. Он взял папку со стола, сунул ее под мышку и направился к дверям. У порога он обернулся.

– Подумайте над тем, что я вам сказал, апа… Подумайте.

– И ты подумай над тем, что я сказала, мой товарищ, – ответила Назима. Улыбка исчезла с ее лица, а глаза вдруг стали еще чернее. – Приходи ко мне сразу после похорон. Я буду ждать тебя. Ты испытаешь со мной блаженство, о котором даже не смел мечтать.
Мужчина секунду помедлил, словно соображая, что ответить, потом надел кепку и быстро вышел. За ним, ухмыляясь, покинули дом и красноармейцы.
Как-то ночью, спустя неделю после этого возмутительного разговора, мужчина ласкал в постели свою жену Гульбахор. Он облизывал ее соски, шею, щекотал языком ухо, как вдруг почувствовал, что жена перестала отвечать на его ласки. Она уперлась обеими руками ему в грудь и застыла в испуге, пытаясь разглядеть что-то в его лице.

– Что с тобой, джаном? – спросил муж, переводя дыхание.

– Язык! – выдохнула она и еще сильнее уперлась ему в грудь кулаками. – Что с твоим языком?!

– А что такое? – не понял мужчина. – Тебе не нравятся мои поцелуи?

Он игриво высунул язык и вновь попытался приласкать жену. Но она закричала в ужасе, дернулась всем телом, высвобождаясь из его объятий, и, скатившись с постели на пол, судорожно переползла в другой конец комнаты. Ничего не понимая, охваченный страхом мужчина вскочил с кровати:

– Да что с тобой?!

Голая женщина сидела на полу и испуганно жалась спиной к ножке стола. Она в ужасе таращилась на мужа и едва могла говорить.

– Твой язык… Он… Он – как у змеи! Он тонкий, длинный и раздваивается на самом кончике!

Мужчина почувствовал приступ бешенства.

– Что ты болтаешь, несчастная?! Ты сошла с ума?

Он попытался подхватить женщину под руки, но она забилась в истерике:

– П-пусти меня! Помогите!

Ему требовалось больших усилий, чтобы удержать жену. Она вывернулась из его объятий и опять соскользнула вниз, увлекая со стола скатерть. С гулким стуком на пол посыпались коробочки из папье-маше, чернильница с перьями, мраморный бюстик Маркса и стальные длинные ножницы. Женщина схватила их и в отчаянии вонзила в ногу разъяренному мужу. Он взвыл от боли и ударил ее кулаком в лицо. Гульбахор упала навзничь, не выпуская ножниц из рук.

– Дура! – орал он, корчась посреди комнаты.

Из рваной раны хлестала кровь. Мужчина шумно опустился на пол, подвывая и матерясь.

– Сумасшедшая!

Но женщине словно придали сил. Она вскочила на ноги и бросилась на мужа, норовя ударить его ножницами в лицо. Он отпрянул назад и обеими ногами оттолкнул от себя обезумевшую жену. Гульбахор упала, громко стукнувшись головой об пол. Вскрикнула и затихла.
Первые рассветные лучи, несмело раздвинувшие застиранные занавески, скользнули по остывающему голому женскому телу, лизнули черную лужу на полу и отпрянули испуганно от мраморного бюстика Маркса, торчащего из пробитого виска.
Мужчина был безутешен. Сразу после похорон он закрылся в доме и пил несколько дней кряду в полном одиночестве. По ночам в тревожной тишине, дрожащей в белом свете огромной луны, до соседей доносились его сдавленные рыдания.

Утром пятого дня он побрился, надел свой льняной костюм-тройку, зарядил маузер и отправился в аул к дому «черной вдовы». Он постучался в ее дверь, сняв оружие с предохранителя и направив ствол прямо перед собой. Когда Назима появилась на пороге, холодная сталь уперлась ей в лоб. Огромные черные глаза не выразили ни испуга, ни удивления. Она обнажила белоснежные зубы и произнесла спокойно:

– Проходи, мой господин. Отныне ты – дома…

Они расписались через неделю в Городском совете.

Очень скоро молодая семья поселилась в бывшем доме иранца, отобранном у Назимы новой властью и этой же властью возвращенном. Должность мужа предполагала хорошие условия жизни. Прежние соседи опять смотрели на «черную вдову» с ненавистью и завистью.

– Не пропадет в жизни! При всех властях устроилась!

– А новый муж-то, слыхали, свою прежнюю зарезал! Или задушил!

– Да нет! Говорят, она покончила с собой…

– А сколько лет этой Назиме?

– Да уж скоро полвека, наверно.

– Женщины! Она ведь не стареет совсем!

– Ведьма!
А «черная вдова» стала постепенно выходить в свет. Она появлялась с начальственным мужем почти на всех торжественных мероприятиях. Ее черные глаза сверкали на банкетах и митингах. Она присутствовала на открытии музеев и институтов, на закладке первого камня строительства авиационного завода, про нее шептались за спинами хлопкоробов и заводчиков племенных жеребцов.
Однажды вечером, вернувшись с очередного заседания, на котором утверждали план мероприятий по празднованию 10-летия Советского Туркестана, уставшие супруги, даже не поужинав, стали готовиться ко сну. Назима разбирала постель, а муж вышел в сад покурить. Вдруг в темноте между деревьями он заметил чью-то фигуру. Какой-то человек стоял возле мраморной купальни и пристально смотрел на дом.

– Кто здесь? – с начальственными нотками в голосе спросил мужчина и отбросил папиросу.

Странная фигура не двинулась с места. Она лишь повернула голову на голос и осталась недвижимой. Мужчина сделал несколько шагов в глубь сада и остановился в нерешительности. Странный холодок пробежал между лопатками. Теперь он отчетливо видел силуэт незнакомца, застывшего возле купальни, и ему почудилось что-то знакомое в фигуре ночного гостя.

– Что вам нужно? – крикнул мужчина и машинально потянулся к боковому карману.

Незнакомец сделал, наконец, шаг в сторону дома, и слабая луна выхватила из темноты черный платок и длинное, тяжелое платье. Женщина протянула руку и поманила мужчину к себе. Но тот буквально окаменел от ужаса. Он хватал воздух ртом, словно шершавые сумерки царапали ему легкие, и во все глаза таращился в темноту сада.

– Гульбахор? – прохрипел он. – Ты? Зачем?

Женщина опять поманила его рукой, потом неспешно повернулась и двинулась в тревожную глубину ночи. Складки ее платья шевельнулись с громким шорохом, и деревья сада вздрогнули от внезапного порыва ветра. Мужчина пошатнулся, ухватился обеими руками за ствол молодого кипариса, боясь потерять сознание, и как загипнотизированный смотрел на удаляющуюся фигуру своей первой жены. Ему было страшно вновь произнести ее имя.

В ту же секунду огненные дрожащие змейки стремительно поползли со всех концов двора к дому. Почти одновременно эти горящие ручейки ткнулись в стену фасада – и её охватило ослепительным пламенем. С трудом соображая, что происходит, мужчина глядел на плавно взлетающий в тысячезвездное от раскаленных искр, багровое небо столб пламени. Жар гигантского костра ударил ему в лицо. В одно мгновение дом исчез в пламени, жадно пожирающем его со всех сторон. Охваченный ужасом, мужчина ринулся в сад, туда, где исчезла фигура его ночной гостьи, потом остановился, тяжело дыша и глядя перед собой ослепшими глазами, попятился, как пьяный, и бросился обратно – к горящему дому. Не останавливаясь, движимый неведомой силой, он нырнул в стену огня и вспыхнул как факел. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в черную пустоту, – это раскаленную и липкую, как кровь, змею, вползающую в сердце.

На второй день сгоревших заживо Назиму и ее мужа – большого советского начальника – похоронили на старом городском кладбище под хриплые, утробные звуки духового оркестра. Хоронить, по сути, было нечего. Дом сгорел дотла, словно был сделан из картона. Прибывшие пожарные только рты разинули. Поэтому в два новеньких гроба бросили лишь по горстке пепла, обтянули их пурпурным сукном и наглухо заколотили гвоздями.

– Вот и конец ведьме пришел!

– Слыхали, говорят, это был поджог!

– Чем-то непонятным дом облили. Камни горели, как солома!

– А в саду-то… В саду нашли ожерелье его первой супруги убиенной!

– Ни дать ни взять – с того света отомстила!
– Тоже – ведьма!
Еще месяц в городе обсуждали на все лады это страшное и таинственное происшествие. А когда слухи и пересуды пошли на убыль, когда не только горожане, но даже бывшие соседи погорельцев перестали содрогаться от жутких воспоминаний, в том самом ауле, где когда-то жила Назима, в ее прежнем доме появилась неизвестная старуха. Одним своим видом она наводила ужас на односельчан: сухое, согбенное тело с огромными, как два горба, торчащими лопатками, обвисшие, как пакля, седые волосы и страшное, изрытое оспой, обожженное лицо. Один глаз вытек, и на его месте пузырилась яйцом неестественно белая кожа. Другой был на месте, но не закрывался никогда, потому что отсутствовало веко. Впрочем, и этим, единственным, глазом старуха не видела. Однако каким-то непостижимым образом она угадывала все, что происходило вокруг нее и даже далеко за пределами аула. Она знала по именам всех односельчан и нередко пугала их своей страшной проницательностью:

– Здравствуй, Шавкат! Что же ты не здороваешься? Так торопишься сообщить семье, что получил работу на моторно-тракторной станции?

Обескураженный Шавкат останавливался на дороге как вкопанный и в изумлении шевелил губами, теребя в руках листок бумаги с печатью МТС.

– А вот и Юсуп! – продолжала старуха, вскидывая сухую руку с клюкой. – Он еще не знает, что завтра у него родится дочь. Шестая в семье.

Через минуту из-за дувала появлялся Юсуп, ведущий на привязи молодого ослика.

– Юсуп! Поспешай! Лазиза должна вот-вот родить!

Он махал рукой:

– Еще не срок! В конце месяца только…

Но на следующий день безутешный Юсуп шатался по селению без ослика:

– Опять дочь! Шестая. Ни одного йигита в семье!

В другой раз старуха приветствовала пожилого дехканина:

– Мираншах! Ты уже не хочешь жениться на мне? Я уже не хороша для тебя?

Мужчина пятился в растерянности и во все глаза таращился на уродливую соседку. А та продолжала ехидно:

– Ну что ж… Насильно милой не будешь! Ты как был дураком, так и остался. Может, в тюрьме поумнеешь!

Никто уже не удивлялся, когда за Мираншахом приехала машина с брезентовым верхом и два милиционера увезли его в город.

– Перед войной выпустят, – витийствовала слепая, успокаивая рыдающих родственников арестованного дехканина. – Но с войны уже не вернется…

В ауле дом старухи опять стали обходить стороной. Ее боялись. Ею пугали детей.

– Это Назима! – шептались женщины. – Она ожила!

– Точно – она! И в огне не сгинула!

– Ведьма!
Даже районному начальству и милиции не был чужд суеверный ужас. Несколько раз местные власти намеревались нанести визит страшной старухе. Но еще не поросшие мхом воспоминания об их предшественнике, навестившем однажды этот дом в сопровождении вооруженных красноармейцев, убившем после этого свою жену, а затем сгоревшем заживо, останавливали даже отчаянных смельчаков.
Во время войны страх за родных и близких перевесил все другие страхи, и в дом Назимы стали время от времени наведываться отчаявшиеся женщины.

– Бабушка, – шептали они вкрадчиво, – скажи, как там мой?

– Скоро ли Хасан вернется? Не ранен он? Что-то весточек от него давно не было.

– Когда же войне конец, бабушка?

Старуха сверкала единственным немигающим глазом и пророчествовала:

– Живой… Но силу его мужскую осколок забрал. Вернется – на ласку горячую не надейся.

– Герой, герой Хасан твой. Ранен был пустяково. Уже зажило все. Сейчас пока в тылу девок белокожих полюбливает.

– Еще три длиннющих года… И еще четыре нескончаемых месяца к ним. А аукаться еще дольше будет. Половина мужиков – на том свете!
Никто и никогда не радовался ее пророчествам. Ведьма – она ведьма и есть…
– Ведьма – она ведьма и есть, – хмуро проронил Максуд, когда Галинка за обедом ошеломила всех своей новостью. – Держись от нее подальше, девочка.

Дети переглянулись. Галинка положила ложку рядом с тарелкой и назидательно покачала головой:

– Стыдно во всякие глупости верить! Мракобесию разному. Папа, ты же коммунист, а рассуждаешь, как дремучий человек! Какая еще ведьма? Просто несчастная женщина. И совершенно больная. У нее все органы внутри болят. И сердце тоже. Если бы участковый не привез ее в больницу, она бы умерла уже несколько дней назад. И вообще: врач должен спасать любого человека – и плохого, и хорошего. Он для этого клятву Гиппократа дает!

Боря смотрел на Галинку с восхищением. Он любовался и гордился ею.

– Ешь! – Она придвинула к нему тарелку, потому что он, погруженный в свою влюбленность, даже перестал жевать.

– Галинка, – просительно замычал Борис, – когда ты меня возьмешь с собой на дежурство?

– Посмотрю на твое поведение, – с напускной строгостью ответила она.
– И все-таки, дочка… – вздохнул Максуд, – держись от нее подальше.

Глава 5

Весь февраль в Ташкенте шел снег. Один за другим вспыхивали и угасали короткие дни. Сыпались сливавшиеся в одну недели. Наступивший 1948 год обещал быть трудным, но счастливым. Отменили ненавистные продуктовые карточки. Снижали цены.

Как это часто бывает в Узбекистане, весна наступила внезапно. На город обрушились солнце и ранний зной.

Нередко перед дежурством за Галинкой домой заходил молодой человек. Светловолосый, широкоплечий, он смущенно топтался в дверях, пока девушка собиралась на работу.

– Миша, не стой на пороге. Пройди в комнату, – щебетала она, поправляя перед зеркалом челку. – Через пять минут я буду готова.

Миша – молодой ординатор той самой больницы, в которой работала Галинка, – конфузливо улыбался, кивал, но в комнату не заходил. Он терпеливо ждал ее в дверях или в коридоре, где любопытные соседки беззастенчиво разглядывали его с ног до головы, а мужчины деловито «стреляли» у него «Казбек» из шикарной коробочки с красивым всадником на этикетке. Такие коробочки – только уже пустые – дарили Борису, и он складывал их на маленьком столике перед кроватью, всякий раз стараясь придумать им применение. В конце концов Боря раздаривал коробочки соседским мальчишкам или обменивал на огрызки чернильных карандашей. Интуитивно он чувствовал что-то враждебное в этих нарисованных всадниках, как что-то враждебное ему виделось в самом светловолосом, широкоплечем красавце Мише.

«Миша сказал…», «Миша считает…», «Мы с Мишей…» давно уже вытеснили из Галинкиного щебетания все ее привычные присказки, шутки и фразы.

– Расскажи мне что-нибудь, – просил ее Борис перед сном. – Какую-нибудь сказку. Или историю.

Галинка охотно присаживалась на кровать, лицо ее светлело, будто она вспоминала что-то необыкновенное, и начинала рассказывать:

– Ну, слушай… Однажды Миша пошел со своим студенческим приятелем на рыбалку. И с ними такая история приключилась!

Боря вздыхал, закрывал глаза и отворачивался к стене. Он не любил Мишу так же сильно, как сильно любил свою Галинку.

Поэтому он в нерешительности кусал ногти, когда сестра предложила ему пойти с ней на дежурство. Боря так ждал этого! Он истосковался по тем волшебным вечерам, когда они оставались с Галинкой совсем одни – вдвоем, среди пустынного и притихшего коридора больницы, за скрипучим столом, заставленным пузырьками и пластмассовыми стаканчиками с пилюлями. Но в дверях Галинку ждал светловолосый Миша. И Боря колебался.

– Ну что же ты? – улыбнулась сестра, поправляя воротничок на платье. – Идешь или нет?

– Иду, – сказал он и бросил быстрый взгляд на молодого человека в дверях. Тот широко и великодушно улыбался.

Вечер, как и следовало полагать, получился совсем не таким, каким он представлялся Борису в его бесконечных ожиданиях. Галинка была занята и ни минуты не смогла уделить брату. Она порхала из палаты в палату, надолго исчезала в процедурной, переносила из одного конца коридора в другой капельницы на длиннющих подставках и металлические, тревожно громыхающие чем-то, коробочки. А когда затихла вечерняя суета, она ушла в ординаторскую, оставив Бориса сидеть в коридоре на кожаном диванчике. Он расстроенно листал потрепанную книжку без картинок и время от времени с надеждой поглядывал на белую дверь, за которой исчезла сестра.

В половине двенадцатого из дальней палаты в коридор вышла женщина. Она огляделась по сторонам и поспешно направилась к дежурному столику медсестры. Увидев лежащего с книжкой Бориса, она замешкалась и застыла перед диваном, словно что-то соображая. Мальчик на всякий случай сел, втянув голову в плечи и опустив ноги на холодный пол. Женщина буравила его взглядом, и Боря почувствовал легкий озноб. У нее было строгое, почти жестокое лицо с маленьким острым носиком и выпирающим вперед подбородком. Гладкие, иссиня-черные волосы были зачесаны назад и собраны в пучок. Женщина куталась в огромный атласный халат, полы которого при ходьбе волочились по полу. Она вынула руку из кармана и длинными, ледяными, как сосульки, пальцами приподняла за подбородок голову Бориса, всматриваясь в его лицо.

– Ты – Борис? – скорее подтвердила, чем спросила женщина.

Тот кивнул, чувствуя, что вот-вот начнет кричать и звать на помощь. Но в следующую секунду ужас заполнил его легкие и сковал горло так, что он не смог даже вскрикнуть: женщина без церемоний схватила его за руку – как стальной браслет надела – и вмиг стащила с дивана. Борис упирался, в страхе таращась на выпирающий желтый подбородок, на острый, как клюв совы, носик, на тонкие бесцветные губы, за которыми посверкивал золотой зуб – словно сырая спичка, которую пытаются зажечь в темной комнате.

Женщина передвигалась по коридору с удивительной быстротой, шурша в тишине складками халата. Ноги Бориса скользили по полу, он в отчаянии, мысленно взывая о помощи, бросал взгляды на уплывающую в полумрак дверь ординаторской. Страшная незнакомка без труда дотащила упирающегося ребенка до самой дальней палаты, схватила его за шиворот и втолкнула внутрь.

– Он еще сопротивляется! – шипела она. – Глупец! Тебя такой чести удостоили!

Боря опять попытался закричать, но теперь ему почудилось, будто холодная и тяжелая змея обвила его горло, царапая шею стальной чешуей. Он застыл в немом отчаянии, с ужасом уставившись на единственную в комнате кровать, застеленную (невероятно!) черным бельем. Холмик траурного одеяла, подоткнутого со всех сторон, скрывал чье-то неподвижное тело. В самом центре черной подушки, словно клякса разлитого кефира, белело безобразное сухое лицо, обрамленное облаком растрепанных седых волос. Один глаз, как перепонкой, был плотно затянут веком, второй немигающе смотрел куда-то поверх двери.

Боря дрожал всем телом. Колени ослабли, и он стоял на ногах, только удерживаемый хваткой и сильной рукой женщины в атласном халате. «Бабушка Назима! Бабушка Назима!»  – пульсировало в висках.

На лбу выступили огромные, как бусины, капли пота. Он задыхался.

В страшной белой кляксе на подушке что-то щелкнуло и Боря увидел черную, сухую трещину, оказавшуюся ртом. Из этой трещины донесся дребезжащий, гортанный звук, и все та же рука в атласном рукаве подтолкнула мальчика к кровати.

– Подойди ближе! – услышал он над самым ухом. – Бабушка тебе хочет что-то сказать…

Боря повернул голову и умоляюще посмотрел на своего сурового конвоира:

– Мне?

Женщина выпрямилась и со значительностью в голосе пояснила:

– Бабушка проснулась и попросила меня выйти в коридор и привести к ней девятилетнего мальчика по имени Борис. – Она подняла указательный палец. – Бабушка сквозь стены видит. И все знает… Подойди же, глупый.

Не чувствуя себя от страха, Боря сделал шаг к кровати и оказался у самого изголовья. Он старался не смотреть на безобразное, обожженное лицо, казавшееся еще более страшным на черной, словно обугленной подушке.

Вновь прорезалась глубокая трещина, и Борис услышал все тот же дребезжащий звук, похожий на трение сухого дерева по металлу. Старуха говорила на непонятном языке, и каждое слово ей давалось с трудом. Она делала над собой усилие, ворочая языком и тяжело переводя дыхание.

–  БАБУШКА ГОВОРИТ,  – услышал Боря свистящий шепот над самым ухом, – ЧТО ТЫ БУДЕШЬ ТАКИМ ЖЕ НЕСЧАСТНЫМ, КАК ОНА . ТЫ БУДЕШЬ ГУБИТЬ БЛИЗКИХ И РОДНЫХ ЛЮДЕЙ СВОИМИ ПРОРОЧЕСТВАМИ И БУДЕШЬ СТРАДАТЬ ОТ ЭТОГО. ТЫ СТАНЕШЬ ВЕЛИКИМ ПИСАТЕЛЕМ, НО НИКТО НИКОГДА НЕ ПРОЧИТАЕТ НИ СТРОЧКИ ИЗ ТОБОЮ НАПИСАННОГО. А ЛЮДИ ПОСТАРАЮТСЯ ОГРАДИТЬСЯ ИЛИ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ТЕБЯ…

Старуха замолчала на мгновение, облизала белые пересохшие губы, чуть повернула голову на подушке, отчего ее единственный глаз уставился мальчику в грудь, и продолжала:

–  БАБУШКА ГОВОРИТ, ЧТО ТВОЯ ЖИЗНЬ, ЖИЗНЬ ТВОИХ РОДИТЕЛЕЙ И ТВОЕГО СЫНА – ЭТО КОЛЬЦО, КРУГ. ОНА ПОХОЖА ВОТ НА ЭТО…

Неожиданно зашевелилось черное одеяло, и из-под него показалась сухая и почти прозрачная рука страшной старухи. Женщина за спиной Бориса поспешно схватила с тумбочки карандаш и вложила его в белые, узловатые пальцы. Потом так же стремительно она выдернула бумажную салфетку из-под стакана, аккуратно разложила ее на одеяле и бережно перенесла старухину руку с карандашом на этот белый квадрат. Старуха на секунду замерла, словно мысленно примеряясь к своему рисунку, а потом дрожащим движением вывела на бумаге неровный круг. Снова помедлила – и начертила внутри круга жирный крест, похожий на кинжал с рукоятью.

Салфетка со странным рисунком перекочевала в руки Борису. Он стоял в изголовье старой ведьмы ни жив ни мертв, и бумажка дрожала в его пальцах.

–  БАБУШКА ГОВОРИТ, – продолжала женщина, – ЧТО ТЕБЕ НЕ ПОД СИЛУ РАЗОРВАТЬ ЭТОТ КРУГ. ТОЛЬКО КРЕСТ СМОЖЕТ СДЕЛАТЬ ЭТО! ИЩИ ЭТОТ КРЕСТ!

Борис, широко раскрыв глаза, таращился на кинжал с рукоятью внутри неровного кольца и силился представить, как он своим длинным лезвием разрежет этот заколдованный круг. Мысли путались. Мальчик чувствовал, что силы вот-вот оставят его и он рухнет на пол прямо здесь, перед этой жуткой кроватью, застеленной черным бельем.

–  ОДИН КРЕСТ ОХРАНЯЕТ БОГАТСТВО, ДРУГОЙ ОТБИРАЕТ ЖИЗНИ, – продолжала полоумная старуха. – ТЫ НАЙДЕШЬ ОБА, НО КРУГ НЕ РАЗОРВЕШЬ. ТЫ НАЙДЕШЬ КЛЮЧ К СОКРОВИЩАМ И СТАНЕШЬ УБИЙЦЕЙ, А СУДЬБУ НЕ ИЗМЕНИШЬ. ПОТОМУ ЧТО МОЮ ВЛАСТЬ НЕ ПОБЕДИТЬ НИ БОГАТСТВОМ, НИ КРОВЬЮ.

Переводчица в атласном халате выплевывала слова, и каждое из них словно обжигало Борису сердце.

–  В ТВОЕМ КРУГЕ ЖИЗНИ ВСЕ БУДЕТ ДВАЖДЫ. ТЕБЯ ДАЖЕ ПОХОРОНЯТ ДВАЖДЫ. В ПЕРВЫЙ РАЗ ВСЕ УЗНАЮТ О ТОМ, ЧТО ТЫ НЕ УМЕР, А ВО ВТОРОЙ ТЫ САМ НЕ УЗНАЕШЬ О ТОМ, ЧТО УМЕР. ТЫ РОДИШЬ СЫНА И УГОТОВИШЬ ЕМУ СУДЬБУ СОБСТВЕННОГО ОТЦА, КОТОРОГО ТЫ НИКОГДА НЕ ЗНАЛ… ТВОЕ ПРОШЛОЕ ВСТРЕТИТСЯ С ТВОИМ БУДУЩИМ. А ТЫ ВСТРЕТИШЬСЯ СО СВОИМИ РОДИТЕЛЯМИ ТАМ, ГДЕ БЫЛ ЗАЧАТ. И КРУГ ОПЯТЬ ЗАМКНЕТСЯ…

Старуха глубоко вздохнула, и Боре показалось, что занавески на окнах шевельнулись.

– А теперь – уходи… – Все та же цепкая рука развернула мальчика лицом к двери и подтолкнула в спину. Никем более не удерживаемый, он шагнул к выходу, покачиваясь из стороны в сторону, как будто был измучен и ослаблен долгой болезнью.
–  ТВОЯ СУДЬБА НАПИСАНА МНОЮ, – прозвучало ему в спину, – А ТЫ ПИШИ СУДЬБЫ ДРУГИХ. ЭТО И ЕСТЬ – КРУГ. А НАЙТИ КРЕСТ ОЧЕНЬ НЕПРОСТО. ИДИ… И ПОМНИ: ВСЕ, ЧТО СЕГОДНЯ НАЧНЕТ ПРОИСХОДИТЬ, – УЖЕ НЕ МОЕ ПРОРОЧЕСТВО, А ТВОЕ… ТВОЕ…
На всем этаже не было ни души. Боря неуверенно шел по мертвому коридору, как по тоннелю, навстречу светлому пятну, в котором угадывались стол дежурной медсестры и старый кожаный диван, где еще пятнадцать минут назад он листал скучную книжку без картинок. Или это было час назад? А может, два?.. А может, ему вообще все приснилось – и суровая женщина в атласном халате, и безобразная умирающая старуха на черной простыне?

Ему опять стало страшно. Что значат все эти нелепые и жуткие пророчества, адресованные «мальчику по имени Борис»? Почему он остался совсем один в этом коридоре ночью? Почему Галинка не спасла его от чудовищной старухи? Почему не появилась рядом, не обняла, не провела своей волшебной рукой по волосам, не шепнула на ухо, что она – здесь, с ним и никогда не оставит в беде своего братишку?

«А вдруг она умерла?!»

Борис вздрогнул от этой мысли, ледяной волной скатившейся в самое сердце.

«А вдруг Галинку задушила змея? Или она подавилась косточкой, звала на помощь, но никто не услышал ее? А вдруг… – тут мальчик похолодел от ужаса, словно попал своей догадкой в самую точку, – а вдруг ее убил ординатор Миша?! Заколол ножницами… или толкнул на острый мраморный бюстик!»

Боря уже не сомневался, что именно так все оно и было. Он даже вспомнил этот бюстик в ординаторской. Мраморная голова какого-то врача с бородкой и в пенсне! На подставке посреди стола!

Сердце выпрыгивало из груди, стучалось комком где-то у самого горла, подкатывало черными пульсирующими пятнами к глазам и растекалось противной дрожью в коленях.

Боря стоял перед дверью в ординаторскую и не мог справиться с ужасом и отчаянием, охватившими его.

Вдруг он услышал стон. Боря задержал рвущееся наружу дыхание и прислушался. Но ничего не услышал, кроме собственного сердца. Стон повторился. Явственнее и громче, чем в первый раз. Сомнений быть не могло: кто-то тихо, в глухих страданиях, умирал за этой белой потрескавшейся дверью, в лунном свете, возле зловещего мраморного бюстика на врачебном столе. Боря с шумом распахнул дверь и замер на пороге, холодея от открывшейся его глазам картины.

У самого окна, на столе, рядом со сдвинутым набок мраморным бюстиком неизвестного врача с бородкой и в пенсне, среди раскиданных в беспорядке бумаг, лежало, облизанное смертельно бледным светом луны, прекрасное тело Галинки. Ее спутанные волосы чернильно разлились по бумагам, а белый, задранный вверх подбородок трепетал. Боря успел разглядеть маленькую, словно яблоко, грудь с твердым темным соском, дрожащую, как вода в стакане, забытом на столике в купейном вагоне ночного поезда. Влажный живот Галинки сокращался, как при судорогах, а ее красивые ноги, словно надломленные в коленях, удерживал большими руками широкоплечий великан, стоящий вплотную к столу. Мужчина наносил звонкие шлепки всем своим телом по вздрагивающей на столе Галинке, и всякий раз после такого влажного удара девушка стонала. Она запрокидывала голову и судорожно мяла ладонями бумаги, на которых лежала. Казалось, она задыхалась. А великан наносил удары все чаще и чаще…

В диком, отчаянном порыве, словно проламывая грудью ледяную стену ужаса, Боря ринулся в комнату.

– Не сме-е-ейте!

С тяжелым грохотом покатилась по полу опрокинутая табуретка, рухнул металлический штатив, на котором крепилась анатомическая карта. Мужчина отскочил в сторону, точно ударенный током. Галинка резко села на столе, испуганно таращась в тусклый прямоугольник распахнутой двери.

– Боря! Бориска! Ты что?

Мальчик остановился как вкопанный перед самым столом, обводя безумным взглядом, в котором все еще плескался ужас, голые плечи сестры, ее торчащие в разные стороны маленькие груди, ее выставленные вперед руки. Это машинальное движение рук больше всего поразило Бориса. Ожившая Галинка теперь защищалась от него! Она преградила ему путь растопыренными ладонями, словно в одно мгновение построила невидимую стену между ними. Между собой и тем, кто бросился ей на помощь.

Не сводя широко раскрытых глаз с сестры, отказываясь верить в реальность происходящего, Боря попятился назад. Его безумный взгляд вдруг упал на маленький столик у самой стены.
–  Крест!  – вскрикнул он, потом тяжело и хрипло вдохнул и опрометью кинулся за дверь.
– Боря! Борис! Бо-о-о-ря!..

Его имя катилось за ним по коридору, по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке, путаясь в сплетении перил, цепляясь за ржавую, тугую спираль дверной пружины. Очутившись в больничном саду, он перевел дыхание. Утренняя свежесть плеснула по щекам и медленно соскользнула по подбородку соленым отчаянием. Боря поднял глаза. Галинка стояла у окна в наспех накинутом халатике, под которым угадывалась ее нагота, и что-то кричала. Неровности стекла кривили ее лицо, и было непонятно, плачет она, напугана или смеется. Борис видел ее губы, беззвучно взывающие о чем-то, ее руки, упертые в края оконной рамы, и странный бело-голубой свет, поднимающийся от земли и ослепительно дрожащий в стеклах всех трех этажей.

«Я стаю на улице и сматрю на нее. Мне очень хочеца плакать но я неумею плакать. Так жалко. Лутше штобы я умел плакать. Она стаит у окна и говорит штото мне. Она завет меня. Но я не слышу што она говорит. Я только вижу што она очень красивая и она в одном халатике из бальницы. Она савсем голая только в халатике и все. А я стаю на улице неслышу што она говорит мне и мне хочеца плакать и кричать. А на улице поднимаеца свет от земли. Он такой страшный хотя и валшебный. Я слышу гром. А Галинку неслышу. И я хочу к ней. Но мне нельзя к ней. Я ее потерял. Но мы все равно будем когда-то вместе!»

Боря попятился назад и испуганно опустил глаза: ноги перестали слушаться его. Они подгибались в коленях и дрожали в суставах так, словно наступили на гигантскую бормашину. Волшебный свет, поднимавшийся от земли, сменился грязной и плотной пылью. Мальчик в страхе оступился, но быстро поднялся и сделал попытку бежать. Он и бежал, но неестественно медленно и странно. Каждое движение давалось с трудом, сандалии попадали совсем не туда, куда он ставил ногу. Они разъезжались, больно подворачивались. Боря снова упал. На этот раз подняться было невозможно. Земля подпрыгивала и рассыпалась на десятки грязных, огромных кусков.

Он беспомощно и тоскливо устремил взгляд туда, где за грязными от пыли окнами взывала к нему сестра. Но он не увидел ни Галинки, ни самих больничных окон. Трехэтажный дом вдруг растаял. Он не сложился, как детская бумажная пирамидка, – он сполз вниз в два коротких мгновения. Целиком. Словно был сделан из сухого песка, которым в детдоме засыпали лужи во дворе. А на его месте вырос огромный серо-бурый змей, клубящийся грязной пылью. Он стремительно полз прямо на Бориса, заглатывая на своем пути садик с фруктовыми деревьями, детские качели с забытой куклой и ограду из камышовых веток с темно-синей табличкой «Больница № 4».

Боря дернулся всем телом, пытаясь вскочить на ноги, но смог лишь перевернуться лицом вниз и в отчаянии закрыть голову руками. Он почувствовал, как какая-то грубая сила толкнула его, тяжело сдавила тело и чем-то стукнула по затылку. Он вжимался лицом в скачущую землю, норовящую сбросить его с себя, выпихнуть в эту жуткую, пыльно-песочную стихию, отдать на растерзание кровожадному змею.
– Гали-и-инка!!!

Глава 6

В трагичной, полной загадочных, страшных и порой необъяснимых событий биографии Бориса Григорьева первая кровавая зарубка появилась именно тогда – в день беспощадного, жестокого землетрясения 1948 года.

Он очнулся в больничной палате круглым сиротой. Безжалостная стихия вернула его в тот мир, где он был просто подкидышем. Она не только отобрала у него обретенную семью, отняла людей, которых он любил всем своим детским сердцем, – она сделала его никем . Он перестал быть сыном, братишкой. Он перестал быть даже Графом.

Весь их новый, многосемейный, дружный дом исчез с лица земли, как и десятки других таких же домов, в которых еще несколько лет назад люди праздновали новоселье. Счастье новых просторных квартир, куда переселялись ташкентцы из низких, бедных глинобитных домиков, обернулось трагедией. Бедой, еще более жуткой оттого, что все эти маленькие, оставленные ими домики выдержали стихию и уцелели.

Прямо у него на глазах погибла Галинка – его единственная любовь.

От прежней жизни у Бори остались лишь плотная, свернутая в трубочку тетрадь в клеенчатом переплете, с которой он не расставался даже ночью, и огрызок чернильного карандаша. Впрочем, было еще кое-что – клочок бумажной салфетки с непонятным, зловещим кругом и крестом, похожим на кинжал.

Здесь, в больничной палате, Борис впервые почувствовал страшный приступ головной боли. Подобные приступы потом стали случаться чуть ли не ежегодно. И всякий раз в такие тяжелые дни, наполненные страданием и болью, Боря был изолирован, отгорожен от людей. Он лежал совершенно один в тихой и печальной комнате, уронив на подушку тяжелую голову, в которой жидким свинцом плескалась мучительная боль.

Перед самой выпиской в палату к Борису пришел маленький рыжий человек по имени Владимир Ильич. Он извлек из пузатого портфеля какие-то бумаги и долго беседовал с мальчиком, делая в них пометки карандашом. Он расспрашивал Борю про его детство, выпытывал подробности его усыновления. Рыжего Владимира Ильича необычайно заинтересовала история про овечку Лолу, а страшную картину разрушения больницы он просил описать несколько раз.

К концу разговора Боря так измучился от заново пережитых во время рассказа страданий, что у него снова начался приступ.

– Сделайте ему инъекцию! – распорядился рыжий, вставая.
Покинув палату Бориса и спускаясь по лестнице на первый этаж, он подумал: «Похоже на маниакальный психоз. Хотя диагноз ставить еще рано. Подождем…»
Дети-сироты брались на специальный учет комиссией горисполкома. Подростков направляли в школы фабрично-заводского ученичества. Девятилетнего Борю определили в первый класс интерната при авиационном заводе. Учился он с легкостью, удивляя педагогов и раздражая сверстников, с которыми почти не общался. Он не участвовал в их играх и затеях, большую часть времени проводя с книгами или просто в одиночестве. Время летело быстро, но для Бориса оно словно остановилось – как будто кто-то очень близкий и родной вышел из дома, забыв оторвать лист с настенного календаря. Этот «кто-то» так и не вернулся обратно, а на пыльном календаре в детском сердце так и застыла одна дата – день землетрясения.

– Что ты там все время пишешь? – спросил его как-то после уроков Эльдар Фатехов – парень лет двенадцати со сломанным носом и оттопыренными ушами.

Боря сидел на кровати в комнате общежития, забравшись с ногами на грязно-синее шерстяное одеяло и положив на колени заветную тетрадь. Он смущенно загородил рукой исписанную карандашом страницу, когда Эльдар задал свой вопрос.

– Убери клешню! – потребовал тот. – Дай посмотреть. Может, ты постукиваешь? Эй, парни! – Эльдар призывно обвел глазами комнату. – А Краб-то у нас стукачок!

Боря молчал, опустив глаза и плотно сжав бледные губы. Крабом его прозвали за «клешню» – изувеченную, корявую ладошку, которая к тому же упорно не хотела догонять в росте здоровую руку и поэтому выглядела еще уродливее.

– Да оставь его, Ушан! – беззлобно отозвался кто-то из ребят. – Краб у нас писатель! Он у Циклопа любимчик.

– Пис-сатель! – презрительно фыркнул Эльдар. – Про кого пишешь?

Боря пожал плечами.

– А про меня пишешь? Не пишешь? Тогда какой же ты писатель? Напиши про меня. Как я стану военачальником! Точно, генералом!

Ребята одобрительно качали головами и смеялись:

– В самом деле, Краб! Напиши про Ушана. Как он командует армией. Нет, фронтом!

– Не могу, – вдруг коротко ответил Борис, и в комнате стало тихо.

– Тогда какой же ты писатель? – повторил Эльдар с насмешкой и обвел взглядом своих друзей, приглашая их разделить его разочарование.

Но мальчики уже не улыбались.

– Почему не можешь? – тихо спросил кто-то.

Боря закусил губу.

– Я не знаю, как объяснить… Просто… не могу. Я не могу написать о том… чего не будет.

Эльдар нахмурился:

– Ты это… сам-то понял, чего сказал? – Он наклонился к Борису и отвесил ему легкий подзатыльник. – Эх, Краб, твоя голова тебя погубит!

–  Это твоя голова погубит тебя… – Боря сам испугался своих слов. Он даже не понял, зачем произнес их.

Эльдар, который уже было направился к двери, быстро вернулся обратно.

– Ответишь, Краб? Я тебя спрашиваю: ответишь, сучок?

– Ушан! – крикнул кто-то предостерегающе, но опоздал.

Эльдар, коротко замахнувшись, сбил Бориса с кровати ударом в лицо. Потом подождал, когда тот поднимется на ноги, и ударил снова. Когда Боря опять поднялся, кровь тяжелыми каплями падала с подбородка на пол. Эльдар снова замахнулся.

– Нечестно! – загалдели ребята. – До первой крови!

Ушан задержал руку и сплюнул зло:

– Ладно, сучок. С тебя хватит. В другой раз наука – отвечай за слова…
Борис вытер кровь с лица полотенцем, висевшим на быльцах кровати, потом быстро упал на колени и, пошарив руками по полу, поднял тетрадь. Шумно вздохнув, он бережно провел по обложке рукавом и сунул ее за ремень штанов.
Через месяц интернатовцев отправили на сбор хлопка. Эта обязательная ежегодная работа и так была нелегкой, но казалась еще мучительнее оттого, что жить приходилось в ужасных условиях. Дети спали в хлеву, на полу, подложив под головы собственные скрученные в узел фартуки, грязные и влажные от пота, и зарывшись в колючую, ломкую солому. Кормили плохо, а работать приходилось по восемь часов кряду под изнурительным, палящим солнцем.

Спустя две недели после начала работ Эльдара Фатехова с огромной температурой увезла в город белая машина. Всю ночь его бил озноб, да такой сильный, что казалось, будто кто-то невидимый схватил его за плечи и тряс, не переставая. Утром за мальчиком приехал врач, а вечером, после окончания работ, к ребятам прибежал запыхавшийся воспитатель.

– Все, пацаны! Отработались… Карантин на неделю! Пять минут на сборы – и возвращаемся в интернат.

Той же ночью детей увезли в город и поместили в изолятор общежития.

А спустя еще три дня их ошеломили новостью: Эльдар Фатехов умер в детской клинической больнице от менингита.
– Это такая болезнь головы , – пояснил со вздохом воспитатель среди воцарившейся в комнате гнетущей тишины. – Страшное дело, пацаны…
Сразу после похорон, на которых присутствовали весь класс Эльдара и большинство его приятелей по общежитию, Боря отправился к Циклопу.

Николай Давыдович – школьный учитель, получивший свое прозвище за потерянный на фронте левый глаз, – был чуть ли не единственным человеком, к которому Борис испытывал привязанность. Долгое время Боре казалось, что с потерей Галинки и Максуда между ним и другими людьми выросла стена, которую не под силу разрушить даже очень доброму и хорошему человеку. Циклоп стал единственным, кому это удалось.

Это был грузный, неторопливый в движениях мужчина лет сорока с шапкой густых, вьющихся волос, побитых сединой, маленькой смешной бородкой и тонкими усиками на широком добродушном лице. Без этой бородки, похожей на хвостик арбуза, лицо Циклопа было бы совершенно круглым. Он не носил «пиратской» повязки, а увечный глаз прятал под стеклом толстых роговых очков. До войны он преподавал в Ленинградском университете романскую филологию. На кафедре его считали многообещающим молодым ученым. Коллеги завидовали ему: блестящая карьера (хотя родители – из «бывших»), красавица-жена (аспирантка того же университета) и очаровательная дочка. Чего еще желать молодому мужчине? Никто особо не удивлялся, когда в начале войны именно ему – одному из немногих преподавателей – досталась бронь, освобождавшая его от призыва на фронт. Но Циклоп не моргнув глазом (тогда еще невредимым) отказался от льгот. Он эвакуировал жену с семилетней дочкой в Ташкент, а сам ушел воевать.

Через два месяца где-то под Смоленском полуторка, в которой находился молодой ученый-лингвист, угодила под удар авиабомбы. Взрывной волной его выбросило из кузова в придорожную канаву. Невероятно, но он не потерял сознание. Так и пролежал в яме почти шесть часов, корчась от боли и задыхаясь от гари дымящегося рядом грузовика, пока его не обнаружили бойцы из проезжавшего по дороге обоза.

У него вытек глаз, были сломаны ребра и повреждено легкое.

На военно-врачебной комиссии, где решался вопрос о списании, он пытался протестовать:

– Я же лишился левого глаза, а не правого! Я могу целиться!

Но вердикт был категоричен: отвоевался, в тыл.

Он приехал в Ташкент холодным февральским днем. Долго ходил по городу, разыскивая адрес, который столько раз выводил карандашом на бумажных треугольниках писем.

Дверь открыл мужчина лет тридцати пяти с изрытым оспой лицом и маленькими беспокойными глазами.

– Чего надо? – грубо спросил он, загородив проем и застегивая ремень на штанах.

– Я… Это дом шесть? – на всякий случай спросил Николай, хотя и так знал, что не ошибся. – Мне нужна…

Он внезапно осекся, потому что увидел из-за плеча мужчины в глубине дома свою жену. Она с беспокойством выглядывала из комнаты, и Николай успел заметить, что на ней ничего нет, кроме наброшенного впопыхах халата.

– Слышь, – миролюбиво процедил мужчина, – ты меня с бабы снял. Так порядочные люди не поступают. Тебе чего надо-то?
– Порядочные люди? – машинально повторил Николай, и в его единственном глазу плеснулось отчаяние. – Я приехал к своей жене и дочери…
Целый час они провели на маленькой обшарпанной кухне вдвоем. Он сидел на табурете, уронив руки между коленями и устремив невидящий взор на валяющийся у его ног вещмешок. Она стояла возле стола и что-то быстро и сбивчиво говорила, время от времени проводя рукой по холодной клеенке, словно смахивая с нее невидимые крошки.

– Понимаешь, – доносилось до него сквозь глухую пелену, – Леонид очень хороший человек… Он любит нас… Он – интендант… Он полностью содержит нас…

Наконец Николай встал и медленно накинул на плечо вещмешок.

Жена замолчала на мгновение, а потом сорвалась на крик:

– Ты не имеешь право меня осуждать! Не имеешь право! Спроси, как мы жили все это время! Ты ведь ничего не знаешь! Не знаешь, как мы чуть не умерли от голода! Не знаешь, сколько мы натерпелись и намыкались! А ты… Ты бросил нас! У тебя была бронь! Но ты ради своего мальчишества, ради самоутверждения отказался от нее и плюнул на все! Ты что хотел доказать? Что ты – герой, а все остальные – ничтожества?

Он молча двинулся к выходу.

– Кому и что ты доказал? Ты из-за тщеславия обрек свою семью на голодное существование! И после этого ты смеешь обвинять меня? Я любила тебя, а ты предал нас!

У дверей он остановился.

– Где моя дочь?

Женщина быстро вытерла слезы и ответила уже спокойно:

– Она в школе.

– Я приду к ней завтра.

Интендант Леонид пошел провожать его до калитки.

– Слышь, – говорил он, то ли пряча в развязности свое смущение, то ли всерьез пытаясь приободрить Николая, – не бери в голову… Ты, наверно, плохо знаешь баб. Никогда не верь им, старина. Они будут долго брехать тебе про любовь, а самим нужно только две вещи: мешок золотой да хрен удалой! Мужик им нужен, понимаешь? Ни одна баба не может долго без мужика. Своего рядом нету – ляжет под чужого!

Николай резко остановился и глянул единственным глазом на развязного провожатого, словно примеряясь, какую часть тела ему оторвать первой.

Тот поспешно распахнул перед ним калитку:

– Ну, прощевай.

Николай помедлил секунду, потом поправил мешок на плече и быстро вышел.
– Это! – крикнул ему вдогонку интендант. – Слышь… Надо будет продуктами помочь – обращайся!
В горисполкоме внимательно посмотрели его документы.

– Педагог, значит? Ну, в Ленинград, сами знаете, сейчас вернуться нельзя. Блокада. Оставайтесь здесь. Будете учительствовать. У нас педагогов – в обрез, а детей… Одних эвакуированных – тысячи. Оставайтесь. Карточка, паек и триста рублей.

И Николай остался.

Он работал в школе, где училась его дочь, чтобы быть ближе к ней.

После войны до него дошли слухи, что интендант Леонид проворовался и попал в тюрьму. Жена не стала медлить ни дня – подхватила дочь и уехала в Ленинград.
А Николай из Ташкента больше никогда не уезжал.
Пять лет назад он стал Циклопом – заместителем директора по учебно-воспитательной части школы-интерната при Ташкентском авиационном заводе. А четыре года назад в школе появился Боря Григорьев.

Учитель сразу обратил внимание на немногословного мальчика с умным, печальным взглядом и бледным, почти аристократическим лицом. Что-то родное почувствовал он в этом маленьком человеке, что-то созвучное своей собственной судьбе угадал он в его жизни. Быть может, раннюю боль потерь и утрат, а может – одиночество.

Обнаружив его страсть к чтению, Циклоп стал приносить из дома книги. Он небрежно вручал их своему удивительному ученику со словами:

– Мне вот здесь попалась занятная книженция… Ты не читал, Борис?

Тот вертел книгу в руках и отрицательно качал головой.

– Ну, почитай. Не пожалеешь.

Боря кивал и уносил книжку в общежитие. На следующий день он возвращал ее учителю.

– Не осилил? – удивлялся Циклоп.

– Я прочитал.

– Всю? – удивление смешивалось с недоверием.

– Всю.

– И каков результат?

– Мне понравилось. Спасибо.

– Понравилось… – задумчиво повторял Циклоп. – А что именно понравилось?

Крайне неохотно и очень сухо мальчик пересказывал прочитанное. Словно урок отвечал.

– Ну хорошо, – кивал Циклоп. – Я рад, что тебе понравилось…

«Он действительно читает все, что я ему даю , – размышлял учитель. – Почему же он так скуп на эмоции? Или его не задевает прочитанное? На сколько замков заперто сердце этого мальчика? И существует ли ключ от этих замков?»

Нередко он просил Бориса задержаться после уроков для короткой беседы и неизменно поражался его странной рассудительности и недетской серьезности.

– Скажи, Боря, – спросил он у него однажды, – а ты не хотел бы попробовать не только читать, но и писать?

Мальчик посмотрел на него и, секунду поколебавшись, признался:

– Я пишу, Николай Давыдович. Прозу.

Учитель оживился:

– Прозу? Очень хорошо. А ты никогда не писал стихи?

– Нет.

– А я – писал. Хочешь, дам тебе почитать?

– Нет.

– Ты не очень-то учтив, – улыбнулся Циклоп. – Впрочем, ну их, эти стихи. Таланта у меня никогда не было.

Мальчик посмотрел на него изучающе.

– Николай Давыдович… А как определить, есть талант или его нет?

– Ну… Нужно отдать свои произведения на суд читателей.

– И они определят?

– Возможно. Конечно, определят. Ведь единственные судьи поэта или писателя – это его читатели.

– А если их нет?

– Тогда говорят, что писатель пишет «в стол». То есть – для себя одного. Но подумай: можно ли его тогда назвать писателем?

– А если он пишет не для читателей и не для себя?

– А для кого же тогда? Или – для чего?

Борис пожал плечами:

– Для того, чтобы исправить судьбу .

Однажды мальчик задержал у себя книгу, которую ему дал Циклоп, дольше обычного. Он не вернул ее ни на следующее утро, ни через день.

В конце недели после уроков Боря не спешил уходить в общежитие и топтался в нерешительности возле класса.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – спросил Циклоп.

– Мне понравилась книга, – неожиданно ответил Борис, и глаза его загорелись.

– Вот как? – Николай Давыдович попытался скрыть охватившую его радость.

«Вижу, что сейчас действительно понравилась. Лед тронулся».

– Там про будущее , – продолжал мальчик, – и про то, что человек – «хозяин своей судьбы»!

Циклоп кивнул.

– Это верно. Человек – кузнец своего счастья.

– Или несчастья…

Учитель удивленно поднял на него единственный глаз.

– Что ты хочешь сказать?

– Я… тоже пишу про будущее. Но мои герои – несчастны. И я подумал…

Циклоп напрягся, ожидая услышать что-то очень важное. Но Боря замолчал.

– Подумал – что? – с непритворным интересом переспросил учитель.

– Я подумал: могут ли они сами стать кузнецами своего счастья? Могут ли изменить написанное мною? – закончил Борис и смутился.

Циклоп перестал улыбаться и очень серьезно посмотрел мальчику в глаза:

– А ты сам не можешь их сделать счастливыми? Ведь это в твоей власти как писателя.

– Не могу.

– Тогда им придется самим выпутываться, – вздохнул учитель.

Боря задумчиво кивнул:

– Мне тоже придется выпутываться самому. Спасибо вам, Николай Давыдович.
– За что?
С этого дня учитель почувствовал, что открыл сложный замок. Они стали ближе друг другу. И оба искренне дорожили этим.

Сразу после похорон Эльдара Фатехова Борис ворвался в учительскую, где Циклоп проверял тетради с домашними заданиями, и выпалил с порога:

– Николай Давыдович! Мне нужно с вами поговорить!

– А это не ждет, Борис? Через полчаса я закончу, и тогда…

– Не ждет! Я… Я приношу людям смерть!

Что-то гулко стукнуло в наступившей тишине. Это Циклоп уронил на пол учебник.

– Сядь, – сказал он как можно спокойнее. – Объясни толком, что произошло?

Боря присел на краешек стула и с мольбой взглянул на учителя:

– Помогите мне, Николай Давыдович!

Циклоп отодвинулся от стола и, сложив руки на коленях, уставился единственным глазом на мальчика.

– Ты был сейчас на похоронах?

Боря кивнул.

– Понятно. Видишь ли, мой дорогой, жизнь и смерть соседствуют друг с другом так близко, так тесно, что иногда становится страшно… Тебе, в твои юные годы, уже довелось увидеть смерть очень близко. Это и взрослому тяжело, не то что ребенку.

– Дело не во мне, Николай Давыдович. А в том, что я пишу…

– Не понимаю.

– Я пишу, что с людьми произойдут несчастья, и эти несчастья действительно происходят! А недавно я сказал Эльдару, что его голова его погубит…

Учитель задумался.

– Он обижал тебя?

Боря неохотно кивнул:

– Да, но я не хотел ему зла. Честное слово!

– Послушай меня, мальчик. Ты здесь ни при чем. Просто… так уж случается в жизни. Мы теряем близких и виним себя в их смерти.

– Вы что, не понимаете, Николай Давыдович? Все, что я пишу в своей тетради, – сбывается!

– Понимаешь, Борис, настоящий писатель – а я уверен, что ты им станешь, – всегда переживает и проживает написанное. Фатальные совпадения тоже случаются. Тем ярче его талант. Это значит, что писатель понимает и видит жизнь. Он как бы угадывает жизнь. А иногда и пророчествует. Мы с тобой знаем из литературы, как много великих свершений и открытий были предсказаны писателями и поэтами. Художник мечтает о лучшей жизни, и такая жизнь строится людьми.

– Но я-то предсказываю плохое .

– Не внушай себе того, чего нет на самом деле.

– А землетрясение? Я все предвидел заранее – и странный свет, поднимающийся от земли, и разрушения, и гибель Галинки!

Циклоп на секунду замолчал и с сомнением покачал головой:

– Я так не думаю… Боря, тебя когда-то потрясла смерть любимого человека. Это понятно… Но не наговаривай на себя. И людей не пугай. Атеисты – они, знаешь, тоже боятся всякой мистики.

Боря не ответил. Он страдальчески зажмурился и опустил голову. Циклоп встал, подошел к окну и долго смотрел в него, барабаня пальцами по стеклу. Потом повернулся к Борису:

– Тебе кажется, что ты каким-то образом предсказываешь события, правильно? И тебя пугает то, что эти события трагические, а не счастливые. Ты чувствуешь себя ответственным за них, так?

Боря кивал, не поднимая головы и опустив глаза в пол.

– Ты испытываешь вину, – продолжал Циклоп, – перед теми людьми, которые оказались жертвами этих несчастий?

– Ни они, ни я ничего не смогут с этим поделать… – сказал Борис едва слышно.

«Вот где настоящее несчастье , – думал Николай Давыдович. – Мальчик всерьез чувствует себя виновным в трагедиях других людей! Он сам несчастен и одинок, но тяготится чужими невзгодами. Он отказывается верить в совпадения и от этого страдает еще сильнее. Чем помочь ему? Объяснять, что жизнь на самом деле еще более жестока, чем все его фантазии? Или доказывать, что миром правят красота и любовь?»

Он опять повернулся к Борису:

– Как ты думаешь, что тебе может помочь?

– Только крест может разорвать круг …  – неожиданно выпалил тот.

– Крест? – удивился Циклоп. – Какой крест?

Борис досадливо поморщился:

– Я не знаю. Наверное, кинжал.

Учитель растерялся. Но через мгновение ему пришла в голову интересная мысль.

– Знаешь что, – сказал он преувеличенно бодро, – я был бы тебе очень признателен за доверие, если бы ты дал мне на один день почитать твою тетрадь. Это возможно?

Борис на секунду задумался, потом медленно вынул из-за ремня свернутый в трубку клеенчатый переплет.
– Возьмите…
Спустя два часа, у себя дома, сидя за письменным столом, Циклоп открыл Борину тетрадку, пробежал глазами неровные карандашные строчки и растерянно откинулся на стуле: – Все гораздо хуже, чем я предполагал…

Глава 7

После пятого класса многие мальчишки оставляли школу и шли работать учениками на авиационный завод. Класс, в котором учился Борис, опустел почти наполовину. После разговора с Циклопом мальчик старался как можно реже брать в руки тетрадь в клеенчатом переплете. Но иногда странные и пугающие картины вставали у него перед глазами, выплывали из ниоткуда образы и предметы, тревожно и гулко звучали диалоги, звенели фразы, и Боря в отчаянии сдавался и хватался за обгрызенный чернильный карандаш.

Он стал посещать «Литературные четверги» во Дворце пионеров.

Преподаватель, ведущий эти занятия, хороший приятель Циклопа, развел руками:

– У меня все-таки кружок литературы, а не волшебства. Чего ты добиваешься, Коля?

– Я хочу, – ответил Циклоп, – чтобы мальчик научился различать добро и зло.

– Он все время пишет в тетрадь, – заметил преподаватель. – Ты видел написанное?
– Да, – вздохнул Николай Давыдович. – Надеюсь, со временем он перестанет писать…
Но Циклоп ошибся. Через месяц Борис сообщил ему, что опубликовал два своих рассказа в газете «Пионер Ташкента» и в молодежном журнале «Юность Востока».

Учитель к этим событиям отнесся сдержанно. Он должен был гордиться своим любимым учеником, но на самом деле испытывал чувство, не имевшее ничего общего с радостью.

Это был испуг. Странная тревога вползла в сердце Циклопа и угнездилась там, время от времени оживая и шевелясь от новых успехов Бориса.

– Николай Давыдович, – с лица мальчика не сходила озабоченность, – может быть, это неправильно…

– Что именно?

– Понимаете… Я начал новый рассказ. И он – о вас.

– Ну что ж, – вздохнул Циклоп. – Мне очень лестно.

– Я боюсь, – неожиданно признался Борис, – что вы… возненавидите меня, когда узнаете, что я приношу несчастья и беды и делаю людей беспомощными перед опасностью.

«Опять… – подумал Циклоп. – Он боится своих мнимых пророчеств. Боится людей. И боится себя. Он внушил себе, что ему на роду написано быть несчастным, и он как будто опасается заразить этим несчастьем окружающих». А вслух сказал:
– Неправда. Ты любишь людей. А люди всегда это чувствуют. Тебе не о чем тревожиться.
Но тревожиться все же было о чем. И Циклоп сам испытал что-то, похожее на холодный озноб, когда в один из дней Борис почему-то вдруг спросил его:

– Николай Давыдович, а дом, в котором вы живете, – деревянный ?

Учитель почувствовал легкую тревогу, но заставил себя усмехнуться:

– Нет, он сделан из кирпича. А… а почему ты спрашиваешь?

Мальчик словно не обратил внимания на этот вопрос, и продолжал с нетерпением:

– А вы часто бываете в деревянных домах?

– Что ты имеешь в виду? В домах, сделанных из досок? Из фанеры?

– Нет. Из таких… квадратных бревен.

– Из бруса?

Циклоп вдруг поймал себя на том, что испуганно перебирает в памяти такие дома.

«Что со мной? – подумал он. – Чего я вдруг так переполошился?»

– Я не бываю в таких домах, Борис, – сказал он как можно спокойнее. – Ну а теперь ответь мне все-таки…

И вдруг Циклоп похолодел: «Бываю! И нередко!»

Вот уже полгода, как он по поручению комитета по культуре при горисполкоме занимается разбором архивов, оставшихся в Ташкенте еще с войны. Старое здание районной библиотеки, приспособленное под хранение этих архивов, действительно, сделано из бруса! Удивительное открытие, на которое он никогда не обращал внимания. Ведь таких домов в городе не так уж и много!

«Да что со мной? Почему это рядовое совпадение так испугало меня?»

Циклоп почувствовал растерянность. А за ней следом тонкой, нервной змейкой вползло раздражение. Он злился на самого себя за то, что не мог дать простого и логичного объяснения своему беспокойству.

«Я начинаю верить в его пророчества!»

Как только эта мысль со всей очевидностью сверкнула в его мозгу, как только он прочел в своей душе это простое признание, отбитое с телеграфной сухостью и лаконичностью, – он понял причину своего страха.

«Николай Давыдович… Я начал новый рассказ… И он – о вас… Я боюсь, что вы возненавидите меня…»

Циклоп ощутил на какую-то секунду, что усомнился в собственной правоте, в своем жизненном опыте, в своей мудрости и житейской искушенности. Он испугался, что фатальные пророчества могут оказаться правдой! Он позволил спросить самого себя: а вдруг … А вдруг мальчику ничего не мерещится? А вдруг он и впрямь способен плеснуть в чужую жизнь бедой, как кислотой из пробирки?

«Я испугался за свою судьбу!» – с горечью сформулировал сам себе Циклоп, и ему стало противно. Он – умный и сильный человек, самостоятельно кроивший свою судьбу, которая все равно не желала гнуться под его волей, человек, прошедший войну, потерявший семью, одним решением зачеркнувший свое яркое и многообещающее прошлое ради трудного, но правильного будущего, – вдруг испугался за эту самую свою судьбу. И из-за чего? Из-за простого, наивного, ничего не значащего вопроса тринадцатилетнего мальчика, которого он любит и который любит его!

«Мне должно быть стыдно за свое малодушие! – убеждал себя Циклоп. – Мне нужно выбросить из головы эти позорные тревожные мысли. Я – взрослый и умный человек…»
Но чем больше Николай Давыдович успокаивал себя такими заклинаниями, похожими на речевку, тем сильнее страдал от гнетущих раздумий и беспокойств. Минула уже неделя с того дня, как он услышал безыскусное: «А дом, в котором вы живете, – деревянный?» И этот простой и вместе с тем странный вопрос ни на минуту не выходил у него из головы.
Между тем Борис размышлял – нужно ли рассказать Циклопу про его будущее? Неделю назад он вывел чернильным карандашом в своей заветной тетради:

...

«Жизнь отбирает у меня тех, кого я люблю. Она так договорилась со смертью. Заключила с ней свою маленькую сделку. А я – монета в этой сделке. Жизнь дает мне любовь, а смерть отбирает ее у меня. Мне страшно, что так будет всегда. Всегда – это не отрезок, это – круг. Я не успею разорвать его до того, как треснет и рухнет эта проклятая деревянная балка! Я не смогу помочь своему единственному, любимому учителю. Но я хочу спасти его! А будет все – наоборот. Это он спасет юную жизнь. Это он самоотверженно накроет собой маленького мальчика, которого любит. А старому, ветхому дому – все равно. И черной, скользкой балке, оторвавшейся от потолка, – все равно. И смерти – все равно. Они договорились. Они отбирают у меня тех, кого я люблю…»

После долгих колебаний Боря решил ничего не рассказывать Циклопу.

«Николай Давыдович когда-нибудь сам все прочитает в моей тетради, – подумал он с грустью, – и, возможно, изменит свою судьбу…»

Спустя месяц Борис обратился к учителю со странной просьбой:

– Возьмите меня с собой в архив…

– Зачем? – удивился Циклоп. – Что делать мальчику в скучном и пыльном хранилище? Уверяю тебя: нет ничего интересного или даже занятного в сортировке бумаг.

– Но это ведь – московские архивы, – возразил Боря. – А я родился в Москве!

– Не только московские, – пробормотал Циклоп и растерянно кашлянул. – И ленинградские, и смоленские, и брянские… Помнишь, я тебе рассказывал: это – горы всякой всячины, привезенной во время войны в Ташкент. Я перебираю эти горы. Нужное и ценное с точки зрения истории и культуры откладываю в одну сторону, незначительное – в другую.

– Это очень интересно, – настаивал Борис. – А еще я знаю, что в архиве меня ждет удивительное открытие!

– Нет, Боря, – решительно ответил Циклоп, – тебе там делать нечего. Кроме того, я не смог бы тебя туда провести, даже если бы захотел. Архив – режимное учреждение!..

– Значит, не возьмете?
– Нет.
«Режимное учреждение» находилось в здании районной библиотеки, которое вот уже почти десять лет не использовалось по назначению. Неприспособленный к восточному климату деревянный дом с надстроенным чердачным помещением рано состарился. Безжалостное солнце сушило и жгло его стены, а зимой он разбухал от сырости.

В двадцатые годы здесь размещался всеобуч и работали секции по ликвидации безграмотности. Позже сюда переехала библиотека, которая делила помещение с кружком юных барабанщиков. Такое соседство оказалось недолгим. На смену барабанщикам пришли сначала горнисты, потом чтецы-декламаторы. Последние выглядели чуть ли не молчаливыми сфинксами на фоне своих предшественников, поэтому все сотрудники библиотеки всячески оберегали их от возможной замены на каких-нибудь юных взрывотехников или дрессировщиков петухов.

В начале войны библиотеку закрыли, и в доме поселили ответственного товарища из Москвы, отвечавшего за эвакуацию и размещение архивов, документов, предметов интерьера и прочих материалов, имеющих хоть какое-нибудь отношение к истории страны. Из прифронтовых городов вывозили, спасая от врага, все, что могло представлять хоть какую-нибудь ценность. Содержимое архивов и хранилищ спешно грузилось в составы и отправлялось в глубокий тыл. На восток тянулись вагоны, набитые тем, что раньше составляло фонды и библиотеки, резервы и музейные архивы, «документальные склады» и «культурные ангары». Особо следили за тем, чтобы на оккупированной территории случайно не остались документы или материалы, связанные с жизнью «бывших» – дворян, купцов, помещиков, землевладельцев. Специальные фонды национализированных усадеб и дворцов, доходных домов и дворянских имений вывозились целиком, до последней бумажки.

Ответственный товарищ из Москвы поначалу пытался проводить селекцию прибывающих в Ташкент фондов на «очень нужное», «просто нужное» и «возможно представляющее интерес», но вскоре стал распихивать бесконечные ящики, коробки, пакеты и папки куда придется. Квадратные метры любых помещений, не приспособленных для жилья, но имеющих стены и крышу, в одночасье обрастали массивными грудами сырого картона, на котором подтеками чернели гордые клише «Архив Культурного фонда СССР», «Архив документального фонда СССР» и зловещие императивы: «Не вскрывать!», «Вскрывать только в присутствии уполномоченного сотрудника НКВД».

Часть материалов ответственный товарищ складировал непосредственно в доме, в котором жил. Он обнаружил в одной из комнат стеллажи и антресоли, оставшиеся от библиотечного хозяйства, и приспособил их под хранение коробок с грифом «Возможно представляющее интерес».

После окончания войны про архивы, спрятанные в тылу, вспомнили и стали потихонечку возвращать их на прежние места. Теперь, когда не было спешки, во избежание транспортировки «ненужного хлама», приняли решение «отсортировать» эвакуированный груз в Ташкенте и отправить в Москву только действительно важное и ценное. С этой целью в Узбекистан командировали ученых-архивистов и тех самых «уполномоченных сотрудников», о которых предупреждали надписи на картоне.

Впрочем, Ташкент привлекал и собственных специалистов для этой работы. В горисполком приглашали историков, лингвистов, культурологов и торжественно вручали предписания.
Среди таких приглашенных был и Циклоп. С тех пор каждую неделю по вторникам и субботам он приходил в этот потемневший от солнца и сырости деревянный дом, пристраивался в одной из комнат за длинным столом, вывалив на него содержимое очередной коробки или папки, и углублялся в многочасовое пролистывание, просматривание, чтение и прощупывание.
– Вы как всегда пунктуальны! – расплылся в улыбке сероглазый молодой человек, одетый в щегольский двубортный костюм с черным широким галстуком.

– Здравствуйте, Иннокентий Петрович, – буднично приветствовал его Циклоп.

– А это кто с вами? – поинтересовался молодой человек, кивнув на Бориса.

– Это мой ученик. Боря Григорьев. Он будет мне помогать.

– Ученик – это хорошо, – равнодушно отреагировал сероглазый и посмотрел на часы. – Сегодня как обычно, часика на три-четыре?

– Как получится, – пожал плечами Циклоп. – Пока не устанем.

Молодой человек кивнул и достал из кожаной папки какой-то листок.

– Значит так…

– Инструкцию можете не зачитывать, – улыбнулся Николай Давыдович. – Мы с Борей и так знаем, что нам можно, а чего нельзя.

– Вообще-то я обязан… – почесал в затылке молодой человек. – Но вы товарищ грамотный, все и так понимаете…

– Понимаю, понимаю, – заверил Циклоп.

Сероглазый убрал листок обратно в папку и наклонился к Борису:

– Надеюсь, парень, ты такой же понятливый, как твой учитель?

Он выпрямился, достал связку ключей, погромыхал ею, отыскивая нужный, и ловко, как фокусник, один за другим открыл три замка на двери – два навесных и один врезной. Они зашли в душный предбанник, в котором помещался огромный стеллаж.

– Что из личных вещей принесли с собой? – поинтересовался сопровождающий.

Циклоп порылся в карманах:

– Вот. Только ключи, футляр для очков и расческа. Еще – лупа.

– Хорошо, – кивнул молодой человек и вопросительно посмотрел на Бориса.

– У меня… ничего, – смутился тот. – Только тетрадка…

– Какая тетрадка? – нахмурился Иннокентий Петрович. – Никаких тетрадок, книжек, блокнотов и папок! И вообще – никаких бумаг!

– Но это… – попытался возразить Боря.

– Нельзя, – отрезал провожатый. – Положи сюда, на стеллаж. Когда будешь уходить – заберешь обратно.

Поколебавшись, Боря достал свою тетрадь в клеенчатом переплете и аккуратно, как драгоценность, положил на полку стеллажа.

Они прошли в просторную комнату, служившую когда-то абонементным залом библиотеки, и Борис поморщился: здесь пахло сырой пылью и мышами. Заколоченные наглухо окна не пропускали дневных лучей, а единственная стоваттная лампочка, вкрученная под самым потолком, едва разбавляла полумрак ядовито-желтым светом.

– Здесь так темно! – вырвалось у Бориса.

Провожатый посмотрел на него неодобрительно:

– Конечно, темно. Документы не любят света.

– И тайны не любят света, – улыбнулся Циклоп.

Боря в растерянности посмотрел на учителя.

– Я обо всем давно позаботился, – важно произнес Иннокентий Петрович. Он извлек из-под стола тяжелую настольную лампу, обмотанную длинным черным проводом. – Специально для Николая Давыдовича принес. Свою… Собственную. А другие и так работают. В полутьме.

– Да-да… – быстро согласился Циклоп и взглядом призвал Бориса разделить с ним благодарность. – Спасибо вам, Иннокентий Петрович.

Молодой человек размотал провод, водрузил лампу на единственный в комнате стол, поискал розетку на стене и воткнул штепсель. Лампа под полукруглым алюминиевым абажуром весело вспыхнула и озарила рабочее пространство на столе, уютно выхватив его из желтого, болотного полумрака.

– Отлично, – оценил сероглазый свою работу. – Под такой лампой можно всю жизнь документы читать.

Борис похолодел. Он смотрел, не отрывая взгляда, на световой круг, в котором застыл письменный стол с бумагами, и ему мерещилось, будто он идет, пошатываясь, к такому же уютно освещенному столу с брошенными на нем медицинским журналом и стаканчиками с разноцветными пилюлями, по длинному, зловеще притихшему больничному коридору. Еще мгновение – и он услышит стоны, распахнет ненавистную дверь в ординаторскую, и знакомый голос Галинки задрожит в гулкой тишине: «Боря! Бориска!.. Ты что?..»

– Боря! Борис! Ты что? – Циклоп с испугом всматривался в побелевшее лицо мальчика. – Что-то не так?

Тот вздрогнул и виновато посмотрел на учителя.

– Нет… Все в порядке, Николай Давыдович. Мне просто показалось…

Молодой человек в двубортном костюме подозрительно уставился на обоих:

– Проблем не будет? Может, мне остаться? Для порядка…

Циклоп поспешно подхватил его под руку:

– Не беспокойтесь, Иннокентий Петрович. У нас тут будет нормальный рабочий порядок. Отдыхайте, прошу вас.

Сероглазый еще с секунду помедлил, потом кивнул и направился к выходу. Циклоп распахнул перед ним дверь, пропустил его вперед и вышел следом, моргнув Борису, мол, я сейчас, только провожу нашего куратора и вернусь.

В душном предбаннике сероглазый опять остановился:

– Вы уверены, что все будет хорошо? Что-то парень ваш мне не нравится.

– Все будет очень хорошо, – заверил его Циклоп. – Мальчик просто испугался полумрака. Но он уже взял себя в руки. Это мой лучший ученик. Без его помощи мне не обойтись.

– Ладно… – Сероглазый звякнул ключами. – Запираю вас на три часа. Когда вернусь – надеюсь, вы не заставите меня пожалеть, что я так вам доверяю.
– Не заставлю… – буркнул Циклоп.
Когда за молодым человеком закрылась входная дверь и щелкнули по очереди все три замка, Николай Давыдович все еще стоял в предбаннике. Он уже собирался возвращаться в комнату, в которой оставил Бориса наедине с архивами, но что-то задерживало его. Что-то заставляло его топтаться в нерешительности. Он знал, что именно, но не хотел признаваться в собственной слабости.

«Какая низость! – шептал себе Циклоп. – Как это мерзко, трусливо и подло!»

Но он уже схватил со стеллажа тетрадь в клеенчатом переплете, его руки дрожали от нетерпения.

«Ты трус! – кричало сознание. – Ты слабый, ничтожный человек! Ты не имеешь права учить детей тому, во что сам не веришь! Не имеешь права убеждать кого-то в том, в чем сам сомневаешься!»

– Нет, – сказал он вслух, стараясь заглушить душевный крик. – Мне это нужно. Это мое лекарство от сумасшествия. Я только взгляну… Мне нужно поддержать самого себя. Мне нужно просто убедиться, что все по-прежнему. Что все в порядке.

И он тут же убедился, что все совсем не в порядке. В одну секунду он нашел то, что боялся найти. Нашел то, во что не хотел верить, чего стыдился про себя, о чем догадывался с незнакомым доселе суеверным страхом.
Тетрадь в его руках ходила ходуном, и буквы скакали перед глазами. Нужная страница открылась сама собой:

...

«…черной, скользкой балке, оторвавшейся от потолка, – все равно. И смерти – все равно. Они договорились. Они отбирают у меня тех, кого я люблю…»

Пальцы одеревенели. Циклоп медленно закрыл тетрадь и положил ее на место с такой аккуратностью, словно боялся, что стеллаж рухнет под тяжестью написанного в ней. Несколько долгих мгновений он стоял, не в силах пошевелиться. Потом схватил тетрадку и, с жаром перелистав страницы, прочитал все снова. И опять медленно положил ее на полку.

На ватных ногах, разом постаревший и погрузневший, учитель вошел в комнату, в которой оставил Бориса. Тот сидел за столом и перебирал пожелтевшие бумаги. Когда Циклоп застыл на пороге, он поднял голову и воскликнул:

– Николай Давыдович! Я уже начал без вас. Извините… Так интересно!

Циклоп заставил себя улыбнуться:

– Очень хорошо, Боря… Продолжай.

С нечеловеческим усилием, морщась, он поднял глаза и сразу же увидел эту балку. Огромная, безобразная, черная и скользкая от сырости, она нависла прямо над столом, за которым ему предстояло работать и за которым сейчас сидел довольный Борис. Она выглядела зловещим надгробием большого фамильного склепа. Казалось, она вовсе не поддерживала потолок, а была лишь громоздким и бессмысленным архитектурным излишеством. Ее словно специально забыли там, под черным квадратным сводом, чтобы в один печальный день она рухнула вниз, погребая под собой чьи-то надежды, стремления и чаяния. Чью-то жизнь, полную смысла и радостных открытий.

«Как это глупо! Глупо и пошло. Хотеть, гореть, надеяться… Всю жизнь пытаться что-то себе доказать, рубить сплеча, начинать все сначала, падать, опять начинать, и вдруг погибнуть. Так ничего никому и не доказав, ничему не научившись, никого не простив. Погибнуть! Не под авиабомбой, не в перевернувшемся грузовике, не под шквальным огнем врага, а под нелепой и страшной в своей прозаичности деревянной балкой».

– Что с вами, Николай Давыдович? – теперь была очередь Бориса с тревогой вглядываться в потемневшее лицо учителя.

Циклоп тяжело сел за стол рядом с мальчиком, провел ладонью по лбу так, что сдвинулись чуть набок толстые очки, и вздохнул:

– Говорят, «нет правды на земле. Но правды нет и выше».

– Вы о чем? – не понял Борис.

Циклоп криво улыбнулся:

– Это Пушкин… «Маленькие трагедии». Вся наша жизнь, наверное, состоит из маленьких трагедий.

Боря внимательно смотрел на учителя, стараясь понять, уловить причину неожиданной перемены в нем. Циклоп снял очки, и мальчик впервые увидел страшное, слипшееся веко. Борис готов был поклясться, что заметил, как в уголке этого безжизненного глаза блеснула слеза. Но Николай Давыдович, спохватившись, быстро водрузил очки на место и, откашлявшись, спросил нарочито бодро:

– Ну что, мой друг, начнем?

Боря все еще не сводил глаз с его лица. Циклоп похлопал его по плечу:

– Давай-ка, дружок, неси сюда коробку… вон ту, перетянутую шпагатом. Сейчас узнаем, какие сокровища в ней сокрыты.

Борис послушно встал со стула и, перешагивая через груды разбросанного по полу бумажного хлама, стал пробираться туда, где небоскребами вздымались заваленные коробками и папками стеллажи.

– Какую, Николай Давыдович? Эту?

– Да. Давай эту, – безучастно ответил Циклоп.

«В чем же правда и в чем справедливость? В чем мудрость жизни, если она позволяет себе так легко, так беспечно оставлять тех, кто любит ее, кто предан ей, кто верит в нее? Почему она так легкомысленно бросает тех, кто ради нее шел на мучения, на утраты? Неужели ей не страшно расставаться с теми, кто сумел выковать свою судьбу из слякотной и мелочной суеты, из плюшевого характера и уязвленного самолюбия? С теми, кто сделал свою судьбу, может, не очень красивой и не совсем правильной, но честной и прямой? Кого же тогда любит жизнь?»

Багровея от натуги, Борис водрузил на стол большую картонную коробку, перетянутую крест-накрест веревкой.

– «Арнаус», – прочитал он вслух надпись на приклеенной сбоку бумажной этикетке и вопросительно уставился на учителя.

– Архив национализированных усадеб, – машинально перевел тот. – Открывай, Боря. И выкладывай содержимое на стол с правой стороны в одну стопку.

Циклоп наблюдал, как мальчик пытается подцепить короткими тупыми ножницами прочный, ворсистый шпагат, и ему вдруг захотелось кричать:

«Боря! Борис! Мой дорогой мальчик! Неужели ты ничего не понял? Неужели ты не догадался, что мы с тобой сейчас – в том самом деревянном доме, о котором ты спрашивал меня с тревогой и о котором писал в своей заветной тетради в клеенчатом переплете?! Мы с тобой вдвоем, взаперти – в том самом месте, от которого ты меня пытался уберечь! В двух шагах от моей нелепой и страшной смерти, которую ты хотел опередить!»

Циклоп закрыл свой единственный глаз и тяжело вздохнул.

Боря между тем справился с бечевкой, разорвал слипшиеся картонные створки и извлек на свет первую стопку бумаг.

– Ух ты! – восторженно воскликнул он. – Глядите, Николай Давыдович! Здесь написано с твердыми знаками!

– Это не твердые знаки, а «еры», – устало пояснил Циклоп. – Была такая буква в русском алфавите до революции.

Он взял из стопки два верхних листа и разложил их в круге света.

– Ты как в воду глядел, Борис. Это – московские архивы.

Боря вынул из стопки еще несколько бумаг.

– Какие-то уведомления, – произнес он задумчиво. – «Милостивому государю… Георгию Петровичу».

– Это – циркулярные письма. Такие рассылались в огромных количествах земскими управами и городскими службами. Видишь: Георгию Петровичу напоминают о необходимости платить за электричество…

Борис засмеялся.

– Выходит, при царе тоже грешили коммунальными неуплатами? – Он весело стукнул кулачком по столу. – Эх, управдомов на них не было! Живо за газ и за свет научились бы платить вовремя!

Циклоп хмыкнул:

– Клади, Боря, эти бумажки вон туда, на тот конец стола. Это – «малозначительное», или «не представляющее интереса». Смотрим дальше…

Николай Давыдович развернул прошитый суровыми нитками альбом.

– Хм… Это – амбарная книга, которую обычно вела экономка. Сюда заносились все сведения о покупках и иных тратах. Вот смотри: «…две меры муки, три аршина черниговского сукна, рулон полотняной материи…»

Откуда-то сверху донесся едва различимый звук, как будто хрустнул ледок под чьим-то каблуком. Но Циклопу он показался оглушительным взрывом.

Боря оторвался от бумаг и с удивлением смотрел, как его учитель затрясся, словно в лихорадке, уставился на потолок, вскочил со стула, потом медленно сел на место и сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Вам… темно? – участливо спросил мальчик.

Циклоп в панике таращил на него единственный глаз.

– Мне? Темно? Пожалуй, мне темно. Мне очень темно.

– Нужно было еще лампу принести, – вздохнул Боря. – Из школы…

– Лампу? – Циклоп все еще дико смотрел на своего ученика, не слыша или не понимая сказанного. Но он вдруг почувствовал, как стали слабеть ледяные тиски, в которых терзалась его душа. Он вдруг ощутил, как нежданное тепло растеклось в сердце. Сами собой медленно разжались кулаки.

«Я сам себе придумал, как хороша моя жизнь! Я убедил себя, что сделал ее правильной! Но ведь на самом деле, если жизнь соткана из поступков, помыслов и стремлений, то моя не стоит даже того, чтобы быть снисходительной ко мне, жалеть расстаться со мной. Я ее обесценил тем, что сам никогда ни к кому не был снисходителен, никого не жалел и никого не смог простить. Так почему же она должна простить меня? Впрочем, она-то как раз милосердна! Великодушна. Мудра. Ведь именно сейчас она дала мне шанс вмиг сделать ее бесценной, наполненной смыслом. Она дала мне шанс в последнюю минуту сделать ее правильной и красивой. В единственную и самую важную минуту! Она позволила заплатить собою за другую жизнь – куда более ценную и правильную. За жизнь маленького человека, которого я… люблю».

Циклоп положил руки на стол.

– Мне не темно, Боря. Мне – хорошо. И очень спокойно. Спасибо тебе.

Мальчик удивленно моргал.

– Знаешь, – продолжал учитель, – хоть это и непедагогично, но я перефразирую Пушкина. «Есть правда выше!»

Он поднял голову, словно пытаясь заглянуть туда, где есть правда, и с вызовом, с восторгом отчаяния подмигнул единственным глазом черной, уродливой деревянной балке. Почти по-приятельски подмигнул.

Время тянулось невыносимо медленно. Стрелка на светлом циферблате наручных часов Циклопа замерла в непонятно-тревожном положении – будто приклеилась к одному из делений между цифрами. Николай Давыдович смотрел на часы каждые две минуты, щелкал пальцем по стеклу, подносил к уху. Часы тикали. Но стрелка словно умерла, не сумев доползти даже до третьего часа.

Учитель торопился. Он мысленно подгонял время и в нетерпении шептал:

– Ну же… Ну…

Он не понимал, что делает, о чем думает, но вдруг сосредоточился на каком-то знаковом рубеже, на фатальном завершении цикла. И страдал в нетерпеливой решимости.

Циклоп ненавидел этот флирт между прицелом и мишенью. Он считал его занудством, бесконфликтным спором, нелепой драматической паузой. Он торопил смерть.

– Ну давай же… Давай! – почти крикнул он – и осекся.

Боря по-своему понял этот возглас и поспешно кинулся за очередной коробкой. На правой стороне стола между тем уже высилась внушительная стопка еще не разобранных документов, писем, журналов и книг. Работа двигалась медленно. Циклоп подолгу смотрел невидящим взглядом в какой-нибудь листок, вертел его в руках, а потом вдруг опять клал на прежнее место. Из нервного забытья его то и дело возвращал к действительности очередной вопрос:

– А это куда определить, Николай Давыдович? В «нужное»?

Циклоп моргал единственным глазом, шевелил губами и бормотал:

– В «нужное», Боря, в «нужное»… Впрочем, что это? Квитанция на дрова? Нет, ее – в «малозначительное»…

Он опять смотрел на часы, словно точно знал время трагедии, ждал его, а оно не спешило приходить.

– А вот смотрите… Рисунок. Акварель. Наверное, ребенок баловался.

– Какой ребенок? – спохватился Циклоп. – Покажи-ка… Да, похоже на детский рисунок. В «малозначительное», Борис.

– Почему? – возразил мальчик. – А вдруг это неизвестная работа Малевича?

– Малевич не работал в стиле примитивизма, – быстро и невнятно ответил Циклоп.

«Что за бред я несу? Какой Малевич? Какой примитивизм? Как это все далеко от меня! Да и не важно…»

– Глядите, Николай Давыдович, цацки!

Боря открыл плоскую картонную коробку и рассыпал ее содержимое перед учителем. По столу запрыгали медные пуговицы, стеклянные шарики и почерневшие от времени наперстки. В коробке также оказались ножницы, пилка для ногтей, латунный подхват для пирожных, щипцы для колки сахара и сломанная брошь.

– В мусор все это, – махнул рукой Циклоп.

Боря прыскал со смеху:

– Тут еще есть!

Он открыл другую коробку, похожую на первую.

– Здесь ключи какие-то амбарные… Перья… Пенсне сломанное… Ух ты, портсигар!

– Это визитница, – поправил Циклоп, которого тоже на мгновение развлекли старые и ненужные находки. – В них хранили именные карточки с фамилией и титулом.

– Она пустая. – Боря щелкнул крышкой. – Ой, смотрите: чернильница! Совсем, как наша «неразливайка»!

Неожиданно мальчик перестал улыбаться и испуганно замолчал.

Циклоп даже вздрогнул от вдруг наступившей тишины. Морозный холод скатился от сердца вниз – к животу, остудил колени и ступни.

«Оказывается, не пустое, когда говорят, что душа в пятки ушла».

– Ты чего вдруг затих, Борис? Я даже испугался.

Боря разглядывал какую-то металлическую пластинку с зубчиками, похожую на миниатюрную пилу, и руки его дрожали.

– Я сам испугался, Николай Давыдович, – произнес он едва слышно. – Здесь очень странный рисунок.

Циклоп взял у мальчика пластинку и поднес к лицу так близко, словно намеревался ее понюхать. Помимо зубчиков, напоминающих акульи зубы, в этой штуковине не было ничего странного и тем более страшного. Пунктир мелких отверстий по всей длине и изящная гравировка в центре – длинная и тощая птица с распростертыми крыльями, похожая на аиста, в обрамлении лаврового или кипарисового венка.

– Ну и что здесь страшного? – нараспев произнес Николай Давыдович. – Это даже не герб, а так… фитюлька для красоты.

– А каково назначение этого предмета?

Циклоп задумался.

– Полагаю… – Он взял со стола конверт, провел пластинкой по перфорации и ловко вспорол его от края до края. – Аристократы!

Циклоп вернул Борису его находку, оказавшуюся ножичком для писем, и посмотрел на часы.

– Однако… «Уж полночь близится, а Германа все нет».

– Какого Германа?

– Это опять Пушкин, мой мальчик. Я хотел сказать…

– Николай Давыдович, – перебил его Боря, – а вам ничего не напоминает этот рисунок на пластинке?

Циклоп посмотрел на него как-то странно.

«Сейчас все это будет не важно. И рисунок, и пластинка, и бумаги, и даже Пушкин…»

– Ничего не напоминает. А что ты там разглядел?

Борис помедлил и вдруг выдохнул тревожным шепотом:
–  Крест в круге!
Через полтора часа пришел Иннокентий Петрович. Он громыхал ключами, кашлял в предбаннике, скрипел половицами и негромко ругал ржавый замок. На пороге он задержался, поиграл тяжелой дверью, словно проверяя, сколько раз она еще сможет открыться и закрыться, пока не слетит с петель, и подозрительно обвел взглядом комнату, в которой оставил своих «подопечных». Здесь висела гнетущая тишина. В круге света, отбрасываемом лампой, за столом сгорбились две фигурки. Мальчик перелистывал страницы какого-то альбома и, как показалось Иннокентию Петровичу, с испугом посмотрел на вошедшего. Одноглазый учитель сидел не шевелясь, подперев кулаками тяжелый лоб, и даже не поднял головы, когда уполномоченный сотрудник появился на пороге.

Молодой человек кашлянул в кулак и преувеличенно бодро спросил:

– Ну? Как дела, золотари?

Мальчик улыбнулся:

– Все хорошо. За время вашего отсутствия происшествий не случилось.

«Не случилось» , – как эхо повторил про себя Циклоп.

– Молодец, – похвалил Иннокентий Петрович, – отвечаешь четко, по-военному.

Он подошел к столу и наклонился так, чтобы попасть в свет лампы.

– Николай Давыдович! Ау! На сегодня хватит. Совсем заработались.

Циклоп медленно отвел руки от бледного лица.

– Во-во… – продолжал сероглазый. – На мертвеца уже стали похожи. Жизнь – одна, и ее нельзя тратить только на бумажки. Вы же не хотите умереть среди этих стен, под этим сырым потолком?

Циклом вытаращил единственный глаз и, с трудом разлепив бледные губы, прошептал:
– Еще несколько минут назад – хотел …
В предбаннике Иннокентий Петрович что-то отметил в журнале, который потом засунул в кожаную папку.

– Забирай свою тетрадь. – Он кивнул Борису, огляделся по сторонам, не забыл ли чего, и потянулся к выключателю.

– Да… – Молодой человек вдруг отдернул руку. – Шмонать я тебя, сопляк, не буду… Поэтому, если что-то прихватил с собой, лучше вспомнить сейчас.

Боря покраснел и опустил глаза. Иннокентий Петрович взял его за подбородок:

– Ну, пацан, признавайся, чего стырил?

Мальчик совсем смешался и неловко вынул из кармана плоскую металлическую пластинку с зубчиками. Сероглазый повертел ее в руках и вопросительно уставился на Бориса:

– Это что?

Тот опустил голову.

– Это ножичек для бумаг…

– Да? – удивился Иннокентий Петрович.

Он взвесил пластинку на ладони, словно просчитывая в уме ее ценность, и широким движением засунул себе в карман:

– Ты бы у меня сейчас уже вовсю резал бумаги за решеткой. Но я сегодня добрый…

Два часа назад Иннокентий Петрович, приспустив брюки и поправляя время от времени мешающий галстук, пыхтел над молоденькой поварихой Любочкой. Он вспомнил, как прижал ее грудь к деревянному подоконнику на кухне студенческого общежития и терся животом об ее прохладные ягодицы, все наращивая и наращивая темп, пока она не охнула, царапая короткими ноготками оконное стекло. Потом он застегнул брюки и с довольной улыбкой наблюдал, как она, стыдливо ежась, торопливо натягивала трусики и поправляла чулочный пояс.
– Я сегодня добрый, – повторил Иннокентий Петрович. – Поэтому вместо тюрьмы сдам тебя из рук в руки твоему учителю… Думаю, в школе разберутся, что с тобой дальше делать.
Всю дорогу до интерната они шли молча. У самых дверей Боря спросил:

– Вы не сердитесь, Николай Давыдович? За ножичек? Я так хотел попасть в этот архив… Я знал, что найду там что-то очень важное!

– Ножичек, например… – вздохнул учитель.

– Крест в круге! – поправил мальчик.

Циклоп задумался.

– Знаешь, – сказал он хрипло, – спасибо тебе, Боря… Спасибо тебе, что ты есть у меня, что заставил по-другому взглянуть на жизнь. Помог мне потеплеть сердцем, избавиться от страхов и желчи. Я не хочу расставаться с тобой.

– И я не хочу, Николай Давыдович, – серьезно ответил мальчик.

Они помолчали с минуту.

– Вы возьмете меня в следующий раз?

– Когда-нибудь ты обязательно попадешь в этот архив, – пообещал Циклоп. – И найдешь свой ножичек. Ты знай это. И верь…
Он хотел добавить что-то еще, но голос не слушался. Николай Давыдович взял обеими руками увечную Борину ладошку, потряс ее и, отвернувшись, быстро зашагал прочь.
Позже, листая свою тетрадь в клеенчатом переплете, Борис снова и снова представлял, что пережил Циклоп, находясь с ним в старом деревянном доме, сидя под черной зловещей балкой. Он догадался, какая мучительная борьба происходила в сердце его учителя, который заглянул к нему в тетрадь и прочитал там о своем будущем. Возможно, в этом и крылась причина того, что Николай Давыдович так безжалостно попрощался с ним на долгие годы. А может, она таилась в чем-то ином…

Глава 8

На следующий день в десять часов состоялся педсовет, которого со страхом ждал Циклоп.

В тесной и душной учительской собрались преподаватели, два воспитателя, директор интерната и тот самый маленький рыжий человечек с бегающими глазками, который вот уже несколько лет проявлял неизменный интерес к мальчику по имени Боря Григорьев.

У Циклопа был вид побитой собаки. Он жался к подоконнику, и солнце, льющее тонны света на его вдруг ослабевшие плечи, вдавливало в пол грузную фигуру учителя, размазывало в бесформенную темную кляксу очертания его тела.

Директор интерната Олег Маратович Абдуразаков – молодой, энергичный человек с узким продолговатым лицом, на котором нервно пульсировали вздутые жилки, – постучал карандашом по раскаленному от солнца графину, пытаясь установить рабочую тишину. Гул в учительской не смолк совсем, но по крайней мере стало тише.

Директор взглянул на Циклопа. «Хорошо, что Николай Давыдович встал к окну, – подумал он. – Не видать лица. И взгляда его укоризненно-жалкого».

– Товарищи! – Абдуразаков снова постучал карандашом по графину. – Вопрос серьезный и не терпящий отлагательства. Я вас долго не задержу. Но нам нужно принять решение. Владимир Ильич, прошу вас…

Неизвестно, легендарное ли имя-отчество так подействовало на присутствующих, или желание поскорее решить тяжелый вопрос, но в учительской воцарилась мертвая тишина. Маленький рыжий Владимир Ильич поднялся со стула и, деловито прокашлявшись, начал говорить. Его тихий голос, дрожащий как басовая струна, плохо сочетался с его внешностью:

– Речь идет о вашем воспитаннике Борисе Григорьеве. У меня есть все основания полагать, что этому ребенку не место в дружном и здоровом коллективе.

Циклоп пошевелился у окна, но не проронил ни слова.

– Сегодня все усилия нашей партии и правительства, – невозмутимо продолжал Владимир Ильич, – направлены на воспитание здорового и сильного поколения, свободного от предрассудков, страхов и иных атавизмов, которые…

– Это понятно, – перебил его Абдуразаков (маленький рыжий человечек вздрогнул и бросил пронзительный взгляд на директора). – Что же конкретно вас настораживает в Григорьеве?

– Это вас должно настораживать, а не меня, – медленно, но твердо поправил его Владимир Ильич. – Мое дело – факты. И объективные рекомендации.

Рыжий взял со стола свою папку, долго перебирал бумаги, слюнявя пальцы, и наконец вынул один лист.

– Борис Григорьев, – проговорил он, сползая голосом почти до хрипа, – утверждал неоднократно, что убил свою сестру по имени Галинка…

– Мальчик когда-то был потрясен гибелью своих родных! И это многое объясняет! – с жаром воскликнул Циклоп, соскользнув рукой с подоконника и чуть не потеряв равновесие. – Он – круглый сирота!

– Это мне известно, – спокойно ответил рыжий. – Но он утверждает, что убил сестру. С тех пор Борис Григорьев угрожает подобной расправой окружающим его людям и прежде всего детям.

– Он не угрожает! – опять воскликнул Циклоп, поправляя дрожащими руками сползающие очки. – Он страдает! Мальчик убежден, что является причиной несчастий других людей! Это не вина его. Это – беда!

– Об этом я и говорю, – кивнул Владимир Ильич, – именно – беда. Он запугивает детей своими пророчествами, сеет панику среди них, делает их неуправляемыми и неуравновешенными. Очень показателен случай с Фатеховым. Косвенной причиной гибели этого ребенка могло быть то обстоятельство, что Григорьев постоянно его запугивал, угрожал ему, предрекал ему неминуемую смерть.

– Это не так! – крикнул Циклоп и все-таки уронил на пол очки.

Рыжий терпеливо наблюдал, как учитель поднял их, протер дрожащей рукой единственное стекло, и ждал, что последует за этой репликой. Но Циклоп больше ничего не сказал.

– Я беседовал с детьми. С его соседями по общежитию, – продолжал Владимир Ильич. – Они опасаются быть заколотыми неведомым кинжалом, который, со слов Григорьева, похож на крест!

– Мальчик считает, – опять вставил Циклоп, – что крест способен остановить его беды. Это символ, не более. Кинжал – тоже символ…

– А эта таинственная тетрадь! – воскликнул Владимир Ильич, словно пытаясь окончательно сокрушить своего оппонента у подоконника. – Тетрадь, в которую Борис Григорьев постоянно что-то пишет. Каждый день, каждый час! Тетрадь, покрытая ореолом загадочности, суеверного ужаса и фатальных пророчеств! Мне вдруг стало любопытно: почему же она не кончается? И я ознакомился с ее содержимым.

Циклоп едва сдерживал бессильную ярость.

– Вы украли у мальчика его единственную ценность! Всю его жизнь!

– Поосторожнее в выражениях, – предупредил рыжий. – Я лишь ознакомился . Вам самому-то приходилось заглядывать в нее?

Циклоп не ответил. Он тяжело дышал, и казалось, вот-вот рухнет на пол под тяжестью беспощадного солнца.

– Я вам задал простой и очень корректный вопрос, – с нотками прокурора-победителя напомнил Владимир Ильич. – Вам приходилось заглядывать в эту самую тетрадь?

– Приходилось… – едва слышно ответил Циклоп.

– И что вы можете сказать по поводу увиденного?

Учитель отвернулся, вдохнул воздух, словно захлебнувшись солнечным светом, и промолчал.

А что он мог сказать?

– Насколько мне известно, – пришел на помощь Циклопу директор, – Боря Григорьев посещает «Литературные четверги» во Дворце пионеров…

– Посещает, – кивнул рыжий с саркастической улыбкой. – Он считает себя великим писателем.

– Он может им стать! – опять встрепенулся Циклоп. – Мальчик много читает и вполне способен…

– …очернить трудовой подвиг советских строителей, – насмешливо закончил Владимир Ильич.

В комнате стало так тихо, словно не только в учительской, но и на улице все разом смолкло в растерянности.

– Неделю назад, – пояснил рыжий, – руководитель занятий во Дворце пионеров попросил Бориса написать, наконец, рассказ о славных строителях-гидрологах, воздвигших в Узбекистане грандиозную оросительную систему каналов, арыков и водохранилищ. И что же? После раздумий Григорьев ответил, что может написать о том, как рухнет одна из дамб! Но это еще не все. По его мнению, она рухнет в тот самый момент, когда на ней будут находиться пионеры, посещающие «Литературные четверги»!

Владимир Ильич обвел взглядом комнату, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Ну и, наконец, последнее… – сказал он, садясь на свой стул и вытирая платком мокрый лоб. – Закономерный финал, способный удивить всякого, но не меня, потому что я – специалист в своем деле и способен предугадывать подобные поступки. Прошу вас, Олег Маратович, сообщите коллегам о вчерашнем происшествии.

Абдуразаков нехотя поднялся со своего места. Он бросил виноватый взгляд на грузную фигуру у окна, провел ладонями по щекам и нахмурился:

– Действительно, происшествие скверное… Пренеприятное. Из ряда вон, так сказать… Словом, сегодня утром со мной беседовал специальный уполномоченный сотрудник, – директор устремил глаза в потолок, – Кузнецов Иннокентий Петрович. Он сообщил, что вчера вечером им был задержан наш воспитанник Григорьев Борис.

Абдуразаков перевел дух и опять бросил тревожный взгляд на Циклопа.

– Да, – продолжил он, – был задержан! При попытке вынести из специального архивного фонда… м-м-м… ценный экспонат.

– Да какой там экспонат! – не выдержал Циклоп. – Ржавый ножичек для бумаг!

Рыжий оживленно поднял брови:

– Вам было известно об этом?

– Да, – с вызовом ответил Циклоп. – Я вчера лично беседовал с Иннокентием Петровичем. С товарищем Кузнецовым. Он сказал, что…

– Что ваш воспитанник – вор, не так ли? – Рыжий не скрывал своего злорадства.

– Нет, напротив. Он сказал, что…

– Позвольте, – Владимир Ильич вдруг резко поднялся со стула, – а что вообще понадобилось тринадцатилетнему мальчику в специальном архиве? И как он туда попал?

Циклоп моргал единственным глазом.

– Это очень важный вопрос. – Голос рыжего неожиданно стал ползти по октаве вверх. – Может быть, самый важный из всех прочих. Что понадобилось ребенку в специальном архиве и как он туда пробрался?

Рыжий человечек буквально буравил взглядом беспомощно замолчавшего учителя.

– Проще простого. Архив – это ветхий сарай. Туда и баран заберется. – Абдуразаков сразу же пожалел, что неосторожно ляпнул эту глупость. Желание хоть как-то поддержать заслуженного коллегу и немножко (в меру) заступиться за мальчика, поставило его самого в дурацкое положение.

Но рыжий даже не взглянул в его сторону. Он подошел вплотную к Циклопу.

– Признайтесь мне искренне, как врачу: зачем вашего любимца понесло в специальный архив с документами?

С Циклопом давно так никто не разговаривал. Он растерялся, отпрянул назад, почти упав на подоконник, и пробормотал:

– Я… Я не знаю. Боря однажды попросил меня, чтобы я взял его с собой в архив… Но я отказал ему в этой просьбе.

– А вчера? – не унимался Владимир Ильич. – Вы просто мимо проходили?

Директор почувствовал, что сейчас все закончится совсем худо.

– Николая Давыдовича вызвал товарищ Кузнецов, – поспешно вставил он, разряжая обстановку. – Николай Давыдович – классный руководитель Бориса Григорьева. И его наставник.

– Наставник – это хорошо, – снисходительно кивнул рыжий. – Тогда, может быть, вы повторите за своим учеником слова угрозы Иннокентию Петровичу?

– Угрозы? – растерялся Циклоп.

– Вижу, что уже забыли, – улыбнулся Владимир Ильич и, повернувшись к окружающим, пояснил: – Григорьев пообещал специальному и полномочному сотруднику органов, что тот погибнет от руки учителя литературы!  – Он вновь обратился к Циклопу. – Вы, наставник Григорьева, какой предмет преподаете в школе?

Николай Давыдович неожиданно выпрямился во весь свой внушительный рост и прошептал:

– Да как вы смеете?! Вы!

– Ну-ну-ну, – примирительно пробасил рыжий. – Я же просто ставлю диагноз. Моя профессия – не разрушать, а помогать. И предупреждать возможные последствия.

И он спокойно сел на место.

Директор понял, что нужно поскорее заканчивать собрание.

– Товарищи, – скороговоркой произнес он, – изложенные факты на самом деле не могут не вызывать беспокойства. Нам надо решить…

И они решили. За последующие пять минут они решили судьбу Бори Григорьева на ближайшие пять лет.

Новый интернат, в который перевели Бориса, походил скорее на тюрьму. Не хватало только решеток на окнах. Здесь все было по часам, и грозное слово «дисциплина», к которому Боря уже привык в детдоме и в прежней заводской школе, сейчас обрело новый, пугающий смысл.

С самого утра в убого обставленную комнату общежития, рассчитанную на четырех человек, приходила группа хмурых людей во главе с рыжим Владимиром Ильичом. Они коротко беседовали с каждым воспитанником. Лаконичные вопросы, которыми визитеры сыпали, как сухой гречкой, не отличались разнообразием.

– Ну, как дела, Исламов? Покажи нам, чем ты сегодня набил карманы.

– Как успехи, Григорьев? Дописал свой роман?

– Румянцев! Отлично выглядишь. Ты прочитал в словаре, что такое «кастрация»? Веди себя хорошо – береги пипку…

– Таратута! Выучил географию? Сегодня, специально для тебя, два урока подряд!

Пришедшие вытряхивали содержимое тумбочек, переворачивали матрацы, брезгливо прощупывали одежду своих подопечных и неторопливо переходили в следующую комнату, где ритуал повторялся.

После утренней уборки помещений и невкусного завтрака, состоящего из липкой овсянки или комковатого омлета из яичного порошка, детей строем вели на занятия.

Школа размещалась в том же здании, что и общежитие, только в другом крыле. По коридорам, анфиладами соединяющим корпуса, шли молча, взявшись за руки по двое или по трое.

На обед давали суп, обжигающий глотку. Повара, не скупясь, сыпали в котлы красный перец, чтобы похлебка раньше времени не испортилась от жары. На второе полагался разваренный, плохо очищенный картофель с салом или жареной скумбрией и хлеб с подтаявшей шайбой сливочного масла. Директор интерната нередко журил завхоза и старшего повара за то, что масло по вкусу напоминает маргарин.

После обеда воспитанников выгоняли на часовую прогулку во двор интерната. Дети бесцельно слонялись по маленькому асфальтированному пятачку, отгороженному от внешнего мира высоченным забором. Они кучковались небольшими группами, зубоскалили, покуривали в кулак или, развалившись на неудобных, но прочных скамейках, лениво жмурились, подставляя солнечным лучам серые лица. У ребят постарше в обмен на незначительные услуги можно было попросить насвай [9] . Порошкообразную дрянь уносили в ладошках подальше, в другой конец двора, там сыпали под язык, держали несколько минут, а потом смачно сплевывали на асфальт. После прогулки все пространство за домом оказывалось замаранным безобразными коричневыми плевками.

Время индивидуальных занятий было пыткой для интернатовцев. Детей по одному или по двое заводили в холодные, светлые комнаты, где их ждали усталые, раздраженные взрослые. Воспитанников осматривали и ощупывали, а потом усаживали на стул для продолжительных, непонятных и утомительных бесед.

За два часа до ужина в длиннющем коридоре общежития проходил развод. Детям назначали посильную работу, о выполнении которой необходимо было доложить в срок. Интернатовцы разбредались по корпусам: мыли лестницы, красили оконные рамы и дверные косяки, разгружали машину с продуктами, чистили картошку на кухне, сажали или подстригали кустарники во дворе, мастерили инвентарь для учебных комнат.

После ужина, завершающегося сухарями и жидким киселем, и до вечерней поверки детям надлежало привести в порядок свой внешний вид. Воспитанники толпились в бытовке, клянчили друг у друга нитки и подворотнички, дрались из-за очереди к умывальникам, в которых стирали носки, и мазали жирным слоем ваксу на видавшие виды ботинки.
После вечерней переклички дети разбредались по комнатам, спеша разобрать постель и раздеться до того, как погаснет свет и в коридоре вспыхнет тоскливым голубым светом лампа дежурного освещения. С этого момента любое хождение и любой звук в спальном корпусе приравнивались к злостному нарушению дисциплины и карались дежурным воспитателем незамедлительно. В интернате редко наказывали нарядами на дополнительные работы. Педагоги чаще пользовали простой и эффективный прием: короткий удар кулаком в межреберье на уровне сгиба локтей.
В первый же вечер, сразу после отбоя, Борис лежал в постели, устремив тоскливый, невидящий взор в потолок, когда услышал шорох в темноте, а вслед за ним – чье-то нетерпеливое дыхание возле своей подушки.

– Эй, новенький! – услышал он над самым ухом пронзительный шепот. – Вставай!

Борис откинул одеяло и сел на кровати, стараясь понять, в чем дело. Перед ним на корточках сидел Паша Румянцев – мальчик лет четырнадцати, с короткой верхней губой, оттопыренными ушами и давно немытым ежиком рыжеватых волос. Он тяжело дышал, время от времени оглядываясь по сторонам, будто опасаясь быть обнаруженным кем-то в этой полупрозрачной, дрожащей темноте.

– Снимай трусы! – срывающимся шепотом приказал он.

– Зачем? – Борис на всякий случай отодвинулся на кровати и впился увечной ладошкой в холодную железную спинку.

Вместо ответа Румянцев опять огляделся и быстрым, коротким движением ударил Бориса кулаком между ног. Тот вскрикнул и, согнувшись, стал сползать на пол, все еще цепляясь за спинку кровати.

– Ты глухой? – шипел Румянцев, переминаясь на корточках. – Вставай и снимай трусы!

Содрогаясь от боли и унижения, Борис медленно выпрямился и, закусив прыгающую губу, потянул рукой трусы вниз. Они криво съехали с одного бока, обнажая половину лобка. Румянцев нетерпеливо сдернул их до самого пола. На секунду он застыл в неподвижности, словно соображая, что делать дальше, а потом медленно и аккуратно принялся ощупывать гениталии своего нового соседа. Борис в отчаянии отвернулся и страдальчески зажмурил глаза. Холодные пальцы хозяйничали у него в паху, и он едва сдерживал себя, чтобы не закричать от ужаса и стыда. Он слышал, как Румянцев облизывает губы и тяжело дышит.

– Теперь ты! – Бесцеремонный сосед выпрямился во весь рост, и Борис увидел, как зловеще оттопыриваются у него трусы.

– Я не хочу.

– Чего-чего?

– Я не хочу! – Боря отпрянул и сел на кровать.

Сосед подошел к нему вплотную и уже оголил свой набухший, отвратительный член, как вдруг ночную тишину прорезал ледяной голос:

– Румянцев! Иди-ка сюда, ублюдок!

Пашка вздрогнул, присел от страха и, натягивая приспущенные трусы, затравленно оглянулся. В комнату шаркающей походкой вошел дежурный воспитатель – коренастый мужчина лет сорока с гладкой, как финик, головой, наглухо вбитой в плечи по самый подбородок. Он ловко ухватил запаниковавшего Румянцева за майку и, притянув к себе, проорал в самое ухо:

– Тебя предупреждали, что кастрируют? Я спрашиваю: тебе говорили, что оттяпают твою кочерыжку?

Румянцев дрожал, с ужасом вцепившись в руку воспитателя. Тот неожиданно отпустил майку и в то же мгновение другой рукой гулко ударил своего подопечного в грудь. Румянцев повалился на пол, жалобно поскуливая. Не обращая на него внимания, мужчина подошел к кровати, на которой испуганно жался к стене Борис.

– Писатель! – тоном, исключающим надежду на сочувствие и защиту, произнес дежурный. – Тебе, придурку, говорили, что после отбоя никаких движений?

Борис молчал, теребя одеяло. Воспитатель, несильно замахнувшись, хлестко ударил его ладонью по уху:

– Спать, дефективный!

Разобравшись таким образом с нарушителями дисциплины, мужчина двинулся к выходу. На пороге он обернулся и лениво предупредил:
– В следующий раз убью обоих!
Из всех своих соседей по комнате Борис сдружился только с молчаливым и серьезным Игорем Таратутой. Они были ровесниками. Но ребят сближало не только это. Борис чувствовал что-то знакомое и даже родное в печальных, умных глазах мальчика, в его внушительном немногословии, выразительных жестах. Даже внешне иногда проскальзывало удивительное сходство. Такие же темные волосы, подчеркивающие почти аристократическую бледность лица; тонкие, правильные черты; такой же строгий нос и бесцветные губы. Только глаза у Таратуты были другими. Глубоко посаженные, карие – они не встречали окружающий мир, а поглощали, топили его в тяжелой недосказанности или тревоге. Но по большому счету, если бы Боре сообщили, что у него и у Игоря одни родители, – он бы не удивился. Впрочем, в отличие от Бориса своих родителей Таратута знал. Он никогда не рассказывал, почему оказался в интернате, избегал разговоров про «красивых и ласковых» матерей, не участвовал в коллективных фантазиях на тему «мой отец – герой». Лишь однажды он обронил случайно, словно стряхивая с себя брызги от струи докучливых и однообразных вопросов:

– Мои родители живы.

Однажды Бориса с Таратутой отправили в наряд по кухне. Они сидели рядышком на шаткой и грязной низенькой скамейке, молча соскабливали кожуру с кургузых черных картофелин и швыряли скользкие шарики в огромную кастрюлю с водой. Картошка то и дело норовила скользнуть по краю кастрюли, отскочить под плиту или запрыгать по полу.

– Мазила! – простодушно улыбался Игорь. – Смотри, как надо!

И он швырял свою очищенную картофелину. Когда «снаряд» попадал точно в цель и поднимал в кастрюле фонтанчик грязных брызг, мальчишки веселились от души.

– А что ты все время пишешь? – неожиданно спросил Таратута, совершив очередной меткий бросок. – В этой… в тетрадке своей.

– Да так… – неопределенно ответил Борис и опустил глаза. – Истории разные.

– Истории? – переспросил Игорь. – Это интересно, должно быть…

– Очень, – оживился Боря. – Знаешь, некоторые мои рассказы уже опубликованы, но самые интересные и самые важные я пишу в стол .

– Куда? – не понял Таратута.

– Это значит – для себя. Мне иногда кажется, что если бы меня лишили возможности писать, я бы умер…

– Это смысл твоей жизни? – серьезно спросил Игорь.

Боря растерянно и даже застенчиво пожал плечами:

– Не знаю…

Он никогда не задумывался над смыслом жизни. Это было что-то очень большое, серьезное и совсем взрослое, что никак не могло сравниться с его писаниной в клеенчатой тетради.

– Не знаю, – повторил он и вздохнул.

– У меня тоже есть свой смысл жизни, – тихо произнес Таратута и зачем-то пнул ногой гору картофельных очистков. – И цель… И я тоже готов умереть, но достичь ее.

Боря посмотрел на него с любопытством.

– Да? А какая у тебя цель?

Игорь не ответил. Он не спеша потянулся за новой картофелиной, повертел ее, рассеянно отколупывая пальцем прилипшие комки грязи, а потом неожиданно спросил:

– Дашь почитать? Ну эту… твою тетрадку.

На секунду Борис замешкался с ответом. Он в растерянности подбросил на ладони картошку и промямлил, не глядя на друга:

– Понимаешь… Это моя тайна.

– Понимаю, – заверил его Таратута. – Уж кто-кто, а я очень хорошо знаю, что такое тайна.

Боря колебался.

– А ты никому не скажешь?

– Могила! – Игорь красноречиво чиркнул большим пальцем по горлу.

– Ну ладно… – Борис тщательно вытер руки грязным полотенцем, извлек из-за брючного ремня скрученную в трубку тетрадь и протянул ее другу. – Только никому ни слова. Это мой… смысл жизни.

Таратута с интересом взял Борину драгоценность, подержал ее на ладони, будто взвешивая тайну, сокрытую в ней, потом развернул клеенчатый переплет, полистал страницы и с удивлением вернул обратно:

– Это все, что ты написал?

– Для себя, – уточнил Борис.

– А разве этого достаточно, чтобы быть писателем?

Боря убрал тетрадь обратно и пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, важно, не сколько написано, а что .

Таратута помолчал, в задумчивости разглядывая свои руки.

– Я тебе тоже, Борян, расскажу свою тайну, – промолвил он почти шепотом. – Побожись, что и ты – могила.

Борис послушно повторил жест, который минуту назад видел в исполнении друга.

– Мне ведьма жизнь сломала! – выпалил Таратута.

– Как? – вырвалось у Бориса. – И тебе тоже?

Он не скрывал своего удивления и страха. «Как мы с ним похожи!»

Игорь задрал голову, словно для того, чтобы вдруг выступившие слезы вкатились обратно, и пояснил, срываясь на фальцет:

– Она лишила меня моих самых близких, самых любимых людей!

«Просто невероятно!»

– Она решила за меня мою судьбу. Решила, что я должен быть несчастлив! Иначе будет несчастным мой близкий человек – мой отец…

Боря слушал, широко раскрыв глаза и не смея пошевелиться.

«Бабушка говорит, что ты будешь таким же несчастным, как она. Ты будешь губить близких и родных людей своими пророчествами».

– Ее звали… Назима? – еле слышно выдавил он из себя.

Таратута будто очнулся от далеких, тяжелых, мучительных воспоминаний. Он мрачно тряхнул головой и принялся скоблить картофелину.
– Нет. У нее… другое имя.
Дни, недели, месяцы, стреноженные угрюмой и жестокой интернатовской дисциплиной, топили Бориса в беспросветном и скорбном одиночестве. Он пугался настороженных или презрительных взглядов, поэтому доставал свою заветную тетрадь либо глубокой ночью, ловя страницами скудный отблеск дежурного освещения, либо в минуты редкого классного уединения после подготовки домашних заданий. Он не мог не писать. Картины, одна ярче другой, вставали перед его мысленным взором, голоса и реплики, не слышные никому, кроме него, теснили в его воображении реальные диалоги и разговоры. Случалось, он едва успевал записывать то, что видел и слышал в своем таинственном, спрятанном от всех мире.

Иногда его навещал Циклоп. Свидания обычно проходили в тесной и душной комнате без окон, расположенной в торцевой части учебного корпуса. Иногда воспитаннику разрешалось посидеть с визитером на скамейке во дворе. Циклопу удавалось получить такое разрешение, и они с Борисом подолгу беседовали, греясь в закатных лучах ташкентского солнца, устроившись на липкой от свежей краски скамье, вкопанной у самой стены высоченного кирпичного забора.

Николай Давыдович, казалось, постарел за последнее время. Движения его стали еще более неловкими и грузными, а на лице залегла печать глубокой усталости. Борису почудилось, что учитель выглядит виноватым. Циклоп беспрестанно кашлял в ладонь, снимал и надевал без надобности очки, нервно теребил пуговицу на пиджаке. Кроме того, изменился и его голос. Он стал тихим, неуверенным и каким-то… угодливым.

– Ну, как ты, мальчик?

– У меня все хорошо, Николай Давыдович.

– Тебя не обижают здесь?

– Нет.

– Боря… Ты продолжаешь писать?

– Когда удается, Николай Давыдович.
– Знаешь, – голос Циклопа дрожал, – я хотел тебя попросить… Ты не пиши пока. Хотя бы ближайшее время.
Уже спустя полгода в «толстых» молодежных журналах стали появляться рассказы юного автора Бориса Григорьева.

А еще через некоторое время на последних полосах популярных газет замелькали хвалебные рецензии.

«Борис Григорьев, – говорилось в одной из них, – пример творчески одаренного комсомольца, способного показать своему поколению, каким мудрым, справедливым и надежным должен расти будущий строитель коммунизма. Поначалу читатель может ошибочно решить, что автору не чужды элементы мелкобуржуазной рефлексии. Но на деле все оказывается иначе: герой Григорьева – по-настоящему положительный. Он находит в себе силы побороть внутренние болезненные позывы к самокопанию и понимает, что, только собрав волю в кулак, только подставив лицо и грудь воздуху пролетарской свободы, можно сообща строить светлое будущее…»

В другой статье делалось смелое предположение:

«Молодой автор Борис Григорьев (и это очевидно из его рассказов) – мальчик из крепкой советской семьи. Из такой семьи, про которую с гордостью говорят – ячейка общества. С юных лет родители своим примером воспитывали в Боре уважение к труду, гордость за свой народ, целеустремленность и неуспокоенность в решении сложных задач».

«Одаренный комсомолец» читал все это, сидя на железной кровати с провисшими пружинами, съежившись в бледном пятне дежурной лампы, запертый в четырех стенах сурового заведения, похожего на тюрьму.

– Откуда они это все берут? – недоумевал Боря в разговоре с Циклопом. – Неужели все, о чем говорится в статье, они увидели в моем маленьком рассказе про мальчика, который страдает от того, что у него нет друзей? Или в другом рассказе про то, как погибли его родители?

Николай Давыдович мрачно шуршал газетой. Наконец он сложил ее вчетверо и вежливо поинтересовался:

– Можно, я возьму себе на память эту статью?

– Конечно, берите, Николай Давыдович, – обрадовался Борис. – У меня таких еще полтумбочки.

– Скажи мне, Боря, – Циклоп стал строг, – ты ведь уже не боишься, что люди возненавидят тебя? Ты не веришь, что являешься причиной несчастий и катастроф?

Мальчик пожал плечами.

– Кстати, – спохватился Циклоп, – а ты действительно страдаешь?

Боря вопросительно уставился на учителя.

– Я – про твой рассказ, в котором у мальчика не было друзей, – пояснил тот.

– Ах, это… – улыбнулся Борис. – Сейчас уже не страдаю, Николай Давыдович. Потому что у меня здесь есть друг!

– Вот как, – обрадовался Циклоп. – Кто же он?

– Его зовут Игорь Таратута. Мы с ним очень похожи. Даже внешне. А еще – он мой Данко.

– Данко? – удивился Николай Давыдович. – Почему Данко?

Борис замялся. Казалось, он проговорился о том, о чем хотел промолчать.

– Ну, – протянул он неопределенно, – я его так вижу.

– Ты видишь его с сердцем в руке? – уточнил учитель.

– Не с сердцем… – нехотя поправил Борис. – С огнем.

Он опасался, что Циклоп встревожится от этих признаний. Но тот оставался невозмутим. Казалось, он был занят какой-то собственной недосказанной мыслью. Поэтому лишь рассеянно пробормотал:

– Надеюсь, твой Данко ничего не подожжет.

– Подожжет, – громко возразил Борис и сам испугался своих слов. – Он уничтожит своим огнем Африку, Америку, Австралию и даже Антарктиду.

Циклоп посмотрел на него как-то странно.

– Скажи, Боря, – произнес он вдруг, – а в интернате знают о том, что ты уже достаточно известный, набирающий популярность писатель?

Бориса этот вопрос заставил нахмуриться.

– Вообще-то, – сказал он расстроенно, – у меня прозвище Писатель… Но про мои публикации в журналах здесь не знают…

– Или не хотят знать, верно? – закончил его мысль Николай Давыдович.

Боря кивнул.

– Здесь презирают писателей.

– Вот что, – Циклоп поднялся со скамейки, – ты не показывай никому свои рассказы. И статьи в газетах не показывай.

Мальчик смотрел на него с непониманием.

– Видишь ли, – учитель поправил очки, – есть люди, которым претит чужой успех, которых раздражает чужой талант. Я полагаю, что ты можешь осложнить себе жизнь, окружая себя завистниками и насмешниками. Я очень волнуюсь за тебя, мальчик. Ты… дорог мне.

Глаза Бори заблестели. И у Циклопа предательски зачесался нос, а единственный глаз под стеклянной линзой заволокло соленой сыростью. Мальчик неуверенно подался вперед и ткнулся лицом в пиджак своего большого друга. Тот стоял, сопя носом, гладил Бориса по темным, мягким волосам и смотрел куда-то вдаль невидящим взглядом.

На прощание они пожали друг другу руки. Как мужчина мужчине. У самых ворот Циклоп обернулся, что-то вспомнив.

– Боря! – крикнул он весело. – Завтра я увижу Руслана Руслановича – твоего преподавателя из Дворца пионеров. Что-нибудь передать ему?

– Большой привет! – в тон учителю прокричал Борис. – Потом, словно что-то сообразив, добавил: – И благодарность! Огромное ему спасибо!
Уже оказавшись на улице, на полпути к автобусной остановке, Николай Давыдович остановился, покачал головой и вздохнул. Затем он вынул из кармана сложенный вчетверо газетный лист, бросил его в урну и зашагал дальше своей грузной неторопливой походкой.
На следующий день Борис узнал, что встреча Циклопа с Русланом Руслановичем так и не состоялась. В тот самый момент, когда вчерашняя беседа подходила к концу и Николай Давыдович уже поднялся с горячей от полуденного солнца скамьи, на другом конце Ташкента треснула подмытая стремительными потоками воды опора дамбы. Десятки людей, стоявших на ней и любовавшихся грандиозным гидросооружением, в один миг оказались в крошеве из скрежещущего, обваливающегося рваными ломтями бетона. Еще через мгновение их поглотил грязный бурлящий водоворот. Вода, спасительная и желанная в этом оазисе посреди жаркой пустыни, в одно мгновение стала губительной и безжалостной.

Среди экскурсантов на дамбе стоял и Руслан Русланович. Он привел с собой пионеров – участников «Литературных четвергов».

Боря был потрясен этим известием.

– Какое несчастье! – громким шепотом сказал он Таратуте. – Столько людей погибло!

Шел урок географии, и Борин друг мрачно сидел за партой, устремив невидящий, прищуренный взгляд в одну неподвижную точку. Пять минут назад Светлана Андреевна – миловидная, белокурая молодая учительница – вызвала Игоря к доске, но тот отказался отвечать урок. Он сидел молча, поджав губы и сцепив руки перед собой на столе.

– Значит, опять двойка, Таратута, – резюмировала Светлана Андреевна.

Этот непонятный никому номер Игорь выкидывал всякий раз, когда шел урок географии. И каждый раз молодая учительница, словно соревнуясь в упрямстве со своим учеником, начинала урок именно с него.

– Таратута нам сейчас ответит… Таратута продемонстрирует нам, как он усвоил тему предыдущего занятия… Таратута расскажет нам о том…

Игорь бледнел, зло щурил глаза и отворачивался к окну.

– Не выучил, Таратута? – расшифровывала его поведение учительница.

– Я не буду отвечать… – коротко, но твердо бросал мальчик и еще больше бледнел.

– Почему? – допытывалась Светлана Андреевна.

Но Игорь больше ничего не объяснял.

– Значит, опять двойка, Таратута, – растерянно разводила руками женщина. – Не знаю, как ты закончишь полугодие. Переэкзаменовка – это… это карцер, Таратута!

Светлане Андреевне и самой было жутко произносить такую угрозу. Учительница с недоумением и мольбой вглядывалась в глаза мальчика, но ничего в них не видела, кроме ненависти или холодной решимости.

«Зачем он так? – размышляла она. – Неглупый, начитанный парень… Сам не знает, что творит…»

– Несчастье? – прошипел Таратута и повернулся к Борису. – Жаль, что ее не было на той дамбе!

Боря бросил быстрый взгляд на учительницу, которая что-то объясняла, водя указкой по карте, и пробормотал в недоумении:

– За что ты ее так ненавидишь?

Таратута оскалился:

– Дурак. Ты так ничего и не понял. Это – она.

– Что – она? – прошептал Борис и почему-то похолодел.
– Ведьма!
После урока Игорь отозвал друга к окну и, опершись на подоконник, долго молчал. А потом неохотно признался:

– Я тебе не все рассказал в прошлый раз… Понимаешь, вот уже много лет она специально мучает меня. Сначала разрушила мою жизнь, убила мою семью, а потом принялась за меня…

– Что ты говоришь?! – испугался Борис. – Убила семью?

Таратута передернул плечами, как делал всегда, когда друг его не понимал.

– В переносном смысле, чудак. Хотя… Может быть, и в прямом.

Он провел ладонью по стеклу, шмыгнул носом и недвижимо уставился в окно, как будто это помогало воспоминаниям.

– Мой отец… Я всегда любил его. И гордился им. И мама всегда любила его. – Игорь сглотнул комок в горле и продолжил с горечью: – Отец вернулся с фронта… не один. Он привез с собой женщину. Моложе себя на десять лет. Она стала его женой. Там, на войне… А мама ждала его. Она все глаза выплакала, перечитывая его письма, она рассказывала мне, какой он герой – мой отец. И вот он вернулся. С медалями и… с новой женой. А мама… Мама больше не плакала. Она перестала выходить из дома. А потом… сошла с ума от горя. Ее увезли в больницу ранним утром. Навсегда. Отец узнал и хотел взять меня к себе жить. Но эта… ведьма… запретила ему. Она убедила отца, что в интернате, где она учительствует, мне будет хорошо. Она решила за меня мою судьбу. Решила, что я должен быть несчастлив!.. Иначе будет несчастным мой близкий человек – мой отец! Она лишила меня моих самых близких, самых любимых людей!
Борис слушал друга раскрыв рот. Выходит, не было никакой ведьмы! Не было фатальных и жутких пророчеств. Не было страшного дара, которым наделила старуха маленького мальчика. Все в жизни у Таратуты было совсем не так, как у него! Но тоже – печально…
Как-то спустя месяц после этого грустного разговора на уроке геометрии Игорь многозначительно пихнул Бориса локтем в бок:

– У меня появился шанс!

Боря испуганно покосился на учителя и переспросил одними губами:

– Шанс?

– Да, – кивнул Таратута, и его маленькие глазки сверкнули дьявольским огнем. – Сегодня я отомщу ведьме!

Борис вздохнул.

– Я догадываюсь, что ты хочешь сделать… Думаю, это глупо…

– Мне понадобится твоя помощь, – перебил Игорь. – После уроков, на построении отзовись на мою фамилию. Мне нужно задержаться.

– Это глупо, – настаивал Борис.

Вчера в каптерке он видел, как Таратута поймал мышь и посадил ее в стеклянную двухлитровую банку. А еще он обнаружил, что кто-то свинтил с радиатора отопления «барашек» – круглую ручку вентиля.

– Ты хочешь привязать «барашек» к мыши и подбросить Тамаре Андреевне? Глупо…

– Григорьев! – оборвал его шепот учитель математики – полный, вечно потеющий мужчина с глубокими, похожими на шрамы морщинами вдоль мясистого, тяжелого носа. – Не наговорился, писатель? Еще одно взыскание – и проведешь остаток дня в «мешке»!
Борис похолодел от ужаса. Не было ничего страшнее «мешка». Провинившегося воспитанника пеленали грязными простынями так, что он не мог шелохнуться, снимали с него штаны и прикрепляли к мошонке бельевую прищепку. Через два часа мучений и стенаний воспитанник уже ничего не соображал от боли, а мошонка багровела и распухала, как бычий пузырь.
После занятий, перед тем как отправляться в спальный корпус, воспитанники выстраивались вдоль стены в два ряда и нетерпеливо переминались с ноги на ногу, будто готовясь к длинному прыжку. Сухой, как отломанная ветка чинары, воспитатель слюнявил пальцы, листая журнал, водил треснутым ногтем по кривым рукописным столбцам и хрипло выкрикивал фамилии, делая ошибки почти в каждой из них. Время от времени он поднимал голову и близоруко щурился, вглядываясь в уставших мальчишек.

– Рахмонов!

– Я… – лениво отзывался голос из строя.

– Редькин!

– Родькин, – поправлял кто-то.

– Рот закрой! – поднимал голову воспитатель, ища глазами наглеца. – Надо отвечать: «Я»! Поняли, дебилы? Наплодили вас, козлов!

– Я!

Гогот в строю. Это Козлов откликнулся на свою фамилию.

– Рты позакрывали! Румянцев!

– Я… – Лопоухий сосед Бориса стоял, прикрыв по привычке ладонями пах.

Краем глаза Борис видел, как Игорь присел на корточки во втором ряду у самой стены и на четвереньках выполз из строя.

– Куда? – зашипели стоявшие с краю.

– Рты позакрывали! – Воспитатель опять поднял голову. – Доиграетесь! Стулов!

– Я!

Перед тем как скрыться за углом скрипучего коридора, Игорь поискал глазами Бориса и беззвучно, одними губами произнес:

– Цель жизни…

– Шельма! – деловито продолжал воспитатель, делая ногтем пометки в журнале.

– Стельмах… То есть – я!

– Тру-та-та!

– Я! – невнятно пискнул Борис, даже не помышляя поправить воспитателя.

«Ошибка в фамилии Таратута сейчас как нельзя кстати, – сообразил он. – В крайнем случае, скажу, что ослышался, если заметят подвох».

Свернув за угол, Игорь огляделся по сторонам, выпрямился и бросился во весь дух по длинному, пустынному коридору учебного корпуса. С шумом пронесся мимо дверей кабинетов и классных комнат. Шаткий дощатый пол стонал под ногами.

Он остановился у двери с потемневшей и почти не читаемой табличкой «География», на мгновение задержал сбивчивое дыхание и прислушался. Никого. Только где-то в другом конце здания, а может, в другой жизни, хриплый монотонный голос неправильно выкрикивал фамилии.

Вдруг на лестнице в торцевой части коридора послышались шаги. Кто-то быстро, уверенными шагами поднимался на второй этаж – прямо туда, где затаился под дверью географического класса злостный нарушитель дисциплины Игорь Таратута. Нужно было спешить. Казалось, еще мгновение, и кто-то, начальственный и злой, появится в коридоре, обнаружит сбежавшего мальчика, побледнеет от негодования и прошипит яростно:

– Таратута! Два часа «мешка»!

Игорь приоткрыл дверь класса и тут же закрыл ее. Секунды ему хватило, чтобы убедиться: Светлана Андреевна на месте. Учительница сидела за столом, углубившись в чтение, и даже не подняла головы на шорох открывающейся двери. Отскочив в сторону, прижимаясь к стене и не сводя глаз с лестничного марша, Таратута нащупал за своей спиной ручку другой двери, ведущей в душную и пыльную подсобку. Он нередко заглядывал в эту забытую всеми каморку, превращенную в кладовку, и научился быстро открывать нехитрый замок при помощи короткого карандаша. То, что домовитый завхоз поместил сюда вчера днем, и навело мальчика на мысль о безотлагательном мщении.

Игорь дернул дверь, и на пол вывалился сложенный вдвое кусок картона, которым мальчик накануне предусмотрительно зажал язычок замка.

«Это чтобы не возиться с карандашом, когда придет время действовать», – решил он.

Вчерашняя маленькая хитрость оказалась сейчас спасительной: едва Таратута скрылся в темной утробе подсобки, как в коридоре появился рыжий человечек – злой гений Бори Григорьева. Он остановился возле кабинета географии и подозрительно прислушался. Вдруг дверь с шумом распахнулась, и рыжий от неожиданности отпрянул назад. На пороге стояла Светлана Андреевна.

– Ах, это вы, Владимир Ильич, – улыбнулась она. – А я думаю: кто это шуршит за дверью?

– Здравствуйте, – промямлил тот. – Вот… знаете ли…

– Зайдете? – кокетливо пригласила учительница. – Или будете под дверью маяться?

«В конце концов, – решила она, – можно и пофлиртовать немножко с этим… рыженьким. Выгодно для карьеры…»

Неизвестно, что по этому поводу было написано в заветной тетради Бориса Григорьева. Неведомо, каким образом судьба сначала принесла маленького рыжего человека прямо к кабинету географии, а потом заставила согласиться с предложением «не маяться под дверью». Ведь он спокойно мог отказаться…

В кромешной тьме Таратута, кряхтя и постанывая от натуги, развернул и прислонил к стене здоровенный газовый баллон, пристроенный сюда на время домовитым завхозом. Мальчик долго возился в темноте, пытаясь нащупать вентиль и определить, куда направлен носик крана. Потом Игорь достал из кармана «барашек», насадил его на холодную шейку вентиля и попытался повернуть против часовой стрелки. Ладонь обожгло болью, но упрямый «барашек» не сдвинулся с места. Таратута менял руки, налегал всем телом, набрасывал край рубашки, чтобы удобнее было ухватиться, но кран не поддавался.

– Давай же… давай же, гад! – От досады мальчик кусал губы. Слезы сами собой брызнули из глаз, защекотали щеки. – Ну, миленький, ну прошу тебя…

В отчаянии он вцепился в ручку крана немеющими от боли пальцами и, упершись грудью в вентиль, наклонился всем корпусом влево. И кран сдался. Ядовитая и страшная струя, похожая на гигантскую змею, со свирепым шипением вырвалась на волю. Свистящий газ ударился в стену, за которой о чем-то мирно беседовали ведьма с карликом, и разлился удушливыми, ледяными волнами по всей кладовке. Таратута слушал эту змеиную музыку и скалился в страшной, совсем не детской улыбке. Непослушными пальцами он оттянул карман рубашки и извлек одну-единственную сломанную спичку. Потом стащил с себя ботинок и, зажав его под мышкой, принялся чиркать ею по кромке каблука. Обломок спички сломался еще раз пополам, и крохотный его кусочек с головкой еще не стершейся серы упал под ноги Игорю и сгинул в темноте. Таратута рухнул на колени и, ткнувшись лицом в пол, принялся шарить вокруг себя руками. Змеиное шипение стало невыносимым, оно заставляло дрожать каждый нерв, наполняло собой каждую клеточку, сворачивалось удушливыми кольцами в темноте и падало на пол рваными, тяжелыми хлопьями.

Пальцы Игоря нащупали крохотный кусочек чего-то, напоминавшего сломанную спичку. Не раздумывая и не примеряясь, вытянув перед собой руки на манер человека, боящегося запачкаться в собственной стряпне, он чиркнул этим невесомым кусочком по ботинку.
Стало очень светло и тихо. На один миг. Но этого мгновения хватило, чтобы обжигающе-ледяная змея стремительным броском юркнула через горло и мозг в самое сердце. Там она сжалась в комок, а потом выпрямилась и рванулась на свободу, разрывая плоть и выталкивая куда-то высоко-высоко маленькую испуганную душу.
От взрыва разлетелись на куски стекла во всех этажах спального корпуса. Борис вздрогнул и вскочил с табурета, стараясь не верить предчувствию.

В соседнем корпусе вовсю полыхал пожар. Свирепый вихрь закрутил в прожорливом чреве половину второго этажа школьного здания. Хвостатый огненный змей вывалился из окна географического кабинета, а потом замелькал ослепительно-красной чешуей в окнах соседних классов. Он пожирал двери, рамы и деревянные перекрытия, рушил фанерные перегородки и плавил внутренности этажа. Одной из первых в этом огненном вареве погибла огромная географическая карта, занимавшая полстены. В один миг превратились в пепел Африка, Америка, Австралия и даже Антарктида…

Слух о страшном происшествии, унесшем жизни ребенка и двух сотрудников интерната, распространился по городу с необычайной быстротой. Ташкентцы на все лады обсуждали эту трагедию, силясь домыслить, придумать настоящие причины, приведшие к ней. Горисполком назначил специальную комиссию по расследованию происшедшего. Очень скоро она сделала вывод, полностью совпадавший с мнением прокуратуры: «несчастный случай, обусловленный спецификой учреждения». За выводом последовало незамедлительное решение: «усилить режим интерната, всеми средствами укрепить и ужесточить дисциплину».
В условиях этой, еще более «ужесточенной дисциплины» Борису предстояло прожить долгих четыре года.
Его одним из первых допрашивали двое серьезных молодых людей с неподвижными, строгими лицами.

– Таратута был твоим другом?

– Да.

– Ты знал о готовящемся преступлении?

– Нет, не знал.

– Как же так? Вы были близкими друзьями, и он тебе ничего не рассказывал?

– Рассказывал.

– Что именно?

Борис молчал. Молодые люди не повышали голос, не раздражались и не угрожали. Они спокойно, методично, на протяжении нескольких часов повторяли одни и те же вопросы:

– Нас интересует, что именно тебе рассказывал Игорь Таратута. Вопрос понятен?

Борис помедлил в нерешительности.

– Понимаете… – сказал он очень тихо, – я не одобряю поступок моего товарища. Я считаю его неправильным. Но я знаю о причинах, толкнувших Таратуту на этот шаг…

«Прости меня, Игорек, я должен открыть им твою тайну. Иначе они никогда не поймут тебя!»

Молодые люди переглянулись и наклонились через стол к Борису.

– Что же это за причины?

– Отец Игоря, герой-фронтовик, привез с войны другую женщину. Светлану Андреевну, учительницу географии. Она стала его женой и – соответственно – причиной того, что разрушилась крепкая советская семья. Мать Игоря не выдержала измены и сошла с ума от горя. А Игоря… отдали в интернат. Таким образом, он потерял и отца и мать. У него были причины ненавидеть эту женщину – нашу учительницу…

Один из молодых людей встал из-за стола, медленно подошел к Борису и, наклонившись, громко, с расстановкой, проговорил ему в самое ухо, делая ударение на каждом слове:

– Отец Таратуты не возвращался ни с какой войны… И не привозил с собой никакой женщины… По той простой причине, что у Таратуты никогда не было отца. У него была лишь мать-алкоголичка, которая сдала его в детский дом, когда твоему другу был год от роду…

Он выпрямился и небрежно похлопал Бориса по щеке:
– Ступай обратно в корпус, дебил…

Глава 9

К тому моменту, как Борис окончил школу и обрел долгожданную свободу, он был уже известным писателем. Солидные, «толстые» журналы охотно печатали его повести, а в издательстве «Советский Узбекистан» немалым тиражом вышла первая книга молодого автора.

Циклоп, который все эти годы не переставал навещать своего ученика, забирал все его книги, публикации, газетные рецензии и статьи.

– Им здесь не место, – объяснял он. – Они должны храниться у меня.

Расставшись с ненавистным интернатом, летом 1958 года Борис без труда поступил в Ташкентский педагогический институт и получил койку в общежитии. Началась совсем другая жизнь. Он спал сколько хотел, вволю гулял по залитым солнцем улицам, улыбаясь новому дню, посещал лекции и семинары, не простаивая часами в строю на перекличках, а вечерами в комнате общежития, открыто разложив на столе заветную тетрадь, писал…

...

«Я видел вчера змею. Даже двух змей. Они обвивали мою шею кольцом. Я проснулся в незнакомой комнате и сразу увидел женщину. Я сказал ей, что видел змей. А она рассмеялась, пересела ко мне на кровать, подвинулась ближе, и я увидел, как два черных солнца зажглись у меня перед глазами. Я провел дрожащей рукой по ее щеке, шее, плечу и маленькой, податливой груди.

– Ты… Назима? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Я твоя Галинка…»

– Что ты там все пишешь? – услышал он над самым ухом и, вздрогнув, обернулся.

Сосед с любопытством заглядывал из-за его плеча в тетрадь.

– Пожалуйста, уйди, – попросил Борис.

– А что, ты мне оторвешь нос за любопытство? – рассмеялся парень.

– Нет, – серьезно ответил Боря, – я выпущу тебе кишки…

– Сумасшедший! – беззлобно отреагировал сосед. – Ну и сиди как сыч один…

Борис даже «на воле» оставался затворником. Он плохо сходился с людьми, избегал общения с ними, и ребята в конце концов перестали обращать на него внимание. При нем обсуждали любые проблемы и вопросы так, словно его не было рядом. К нему перестали обращаться за советами или с житейскими просьбами. Ему могли погасить свет в уборной не из вредности и не шутки ради, а просто потому, что забывали, что он – внутри. В присутствии Бориса студенты могли даже беззастенчиво заниматься любовью.

Однажды он допоздна засиделся с тетрадкой за столом в комнате общежития. Его сосед привел девушку. Такие визиты можно было оставить незамеченными, купив бутылку портвейна коменданту общежития.

Молодые люди прошли в комнату, не обратив поначалу никакого внимания на сгорбленную фигурку, застывшую в круге света настольной лампы. Уже через минуту они сладко целовались, лежа на кровати. На пол мягко упала рубашка, за ней – блузка, потом брюки и юбка. Через мгновение на горку небрежно сброшенной одежды опустились бюстгалтер и кружевные трусики.

Девушка извивалась всем телом и громко постанывала. Она выпустила из объятий шею молодого человека и откинулась на спину. Ее красивое, будто нарисованное мягкой акварелью тело лежало поперек кровати. Она запрокинула голову, держа ее на весу. Темные волосы касались холодного пола, вырисовывая на нем чувственные невидимые линии. Маленький, нежный подбородок дрожал, устремленный в потолок, а пухленькие губки бледнели, высвобождаясь из плена жарких поцелуев.

На какое-то мгновение полуприкрытые, подернутые дымкой блаженства глаза девушки встретились с широко раскрытыми от ужаса глазами Бориса. Он замер за столом над своей тетрадкой, не в силах оторвать взгляда от происходящего.

Девушка вскрикнула и резко села на кровати, стыдливо и спешно прикрывая наготу краешком одеяла. Молодой человек потерял равновесие и грохнулся коленями в пол.

– Ты чего? – задыхаясь, спросил он.

– Мы… не одни, – пролепетала его подружка, кивая на застывшего в пятне настольного света Бориса.

Тот сидел, задыхаясь от ужаса, цепенея от ядовитого, ледяного отчаяния.

Его Галинка лежала перед ним, запрокинув голову, рассыпав прекрасные темные волосы, прогибаясь всем телом под хлесткими, упругими толчками отвратительно-голого великана. Эта мужская обнаженная громоздкая плоть казалась еще более омерзительной и чужеродной рядом с прекрасным, стройным, невесомым телом девушки. Телом, сотканным из воздушных линий, созданным нежной кистью, придуманным поэтом или писателем…

Еще секунда, и Галинка вскинет руку, навсегда преграждая Боре путь к себе, к своему сердцу, к своей любви. Она посмотрит на него испуганно и укоризненно, а потом провалится в оглушающую, бесконечную бездну, исчезнет из его жизни, растворясь в жутком, таинственном свечении, всплывающем от земли.

Борис почувствовал приступ дурноты. Виски опять сковало тупой болью, а тусклая настольная лампа поплыла перед глазами, множась и рассыпаясь на мириады угасающих огоньков, как в пыльной стеклянной витрине запертого на ночь магазина.

Он покачнулся, ухватившись за край стола, и застонал. Еще через мгновение Бориса вырвало прямо на пол. Он вскочил на ноги, опрокинув стул, и, покачиваясь, бросился к выходу.
–  Крест!
– На тебе лица нет! – воскликнул Циклоп.

Боря поморщился от нового приступа головной боли.

– Мне кажется, мой мальчик, ты устал от людей, – вздохнул учитель.

– Как это может быть? На воле нельзя устать от людей!

– Это парадокс, – уверенно кивнул Циклоп. – Как тебе объяснить… Помнишь детей-блокадников? Вырванные из лап смерти, изможденные, голодные и обессиленные, они набрасывались на еду и опять попадали в лапы смерти. Их крохотные сморщенные желудки попросту не выдерживали такого изобилия. – Он обнял Бориса. – Тебе нужно отдохнуть. Иначе твое сердце не выдержит испытания свободой. Тебе нужно побыть одному. Какое-то время…

Боря молчал. Он знал, что учитель ошибается, но не пытался возражать.
– Я все устрою, – продолжал Циклоп. – У тебя будет временный кров. И будет покой. Пока ты не привыкнешь к людям, не перестанешь бояться их и испытывать перед ними чувство вины.
Несмотря на то что Бориса тяготила мысль о полном уединении, он почувствовал себя комфортно на новом месте. Пожалуй, впервые за долгие годы ему было настолько хорошо и удобно. Юноше никто не мешал, не досаждал вопросами, не требовал внимания. Никто не шумел, не кричал, не пел. Никто не выключал ему свет в уборной и лампу на письменном столе. И сам он никому не мешал. Не путался под ногами, не смущал своим присутствием любвеобильных приятелей, не раздражал сонных соседей включенной лампой и шорохом карандаша по бумаге. Эта маленькая светлая комната с узкими подоконниками и белоснежными, легкими занавесками на окнах стала его настоящим домом. Быть может, потому, что она была похожа на его собственный внутренний мир – тихий, светлый, спокойный. Мир, в котором никого и ничего не было, кроме книг и фантазий. И еще – надежды. Надежды на то, что он будет счастлив.

Впервые в жизни Борис был окружен только своими книгами. Циклоп их уже не забирал у него. Они лежали везде: на подоконнике, на столе, на стульях и даже на полу. А он все писал и писал…

Через год Бориса приняли в Союз писателей Узбекистана, а еще через три года произошло событие, после которого прятаться от людей было уже нельзя: Боря Григорьев стал лауреатом Государственной премии Узбекской ССР им. Хамзы.
– Хватит затворничать! – весело сказал он сам себе, распахивая занавески на окнах. – Пора выходить в свет!
Лауреатство Бори совпало в его жизни с одним знаменательным знакомством.

Перед тем как вывести Бориса «в свет» из его маленькой комнаты, Циклоп нанес ему визит. Он пришел не один.

– Знакомься, – сказал учитель. – Это Матвей Сергеевич Лифанов – тот самый человек, который любезно уступил тебе на время эту комнату.

Матвей, улыбаясь, протянул Борису мягкую ладонь.

– Здравствуй, лауреат! – сказал он приветливо.

Боря смутился:

– Вы знакомы с моими произведениями? – Он обвел взглядом разбросанные по комнате книги и журналы.

– Я знаю о тебе все, – важно произнес Лифанов. – Или – почти все…

Ему было немногим за тридцать. Коренастый, темноволосый, с большим мясистым носом и необычайно живыми глазами, Матвей смотрел на Бориса снизу вверх, но при этом излучал совершенно неоспоримое превосходство. Он говорил отрывисто, громко, часто похохатывая не к месту и всегда умудряясь заглянуть собеседнику прямо в глаза. С самого начала он вел себя как человек, от которого зависит Борина судьба.

Бориса это раздражало. Несмотря на свой дар, он понятия не имел, какая фатальная роль уготована этому коренастому человеку в его собственной жизни и в жизни его сына.
Кроме того, для Бори всегда оставалось загадкой, что связывало Циклопа с этим неизвестно откуда взявшимся Матвеем. Он ломал голову, какие взаимные интересы могут быть у этих совершенно разных и по характеру и по возрасту людей.
– У тебя начинается самостоятельная трудовая жизнь, – сообщил Борису Лифанов. – Благодаря хлопотам Николая Давыдовича ты будешь сотрудником Республиканского архива. Поздравляю!

Циклоп хлопнул Борю по плечу и подмигнул:

– Это тот самый архив, в который ты мечтал попасть! Только сейчас он находится не в сарае, а в современном многоэтажном здании. Я же говорил тебе: мечты сбываются!

– Сотрудником архива? – Борис поморгал. – А… мои книги?

– Книги подождут, – отрезал Матвей. – Они останутся здесь. Не таскать же их с места на место, правда? Кроме того, где же еще черпать материал литератору, как не в архиве? – И он хохотнул.

– Спасибо… – Боря замялся. – Но я хотел бы… писать. И еще учить детей литературе. Как Николай Давыдович…

Циклоп серьезно посмотрел ему в глаза.

– Ты будешь учить детей. Обещаю тебе. Поработаешь какое-то время в архиве, а потом приступишь к занятиям. По четвергам. Во Дворце пионеров.

Борис подумал, что ослышался:
– «Литературные четверги»?
Государственный архив Узбекистана располагался в красивом трехэтажном здании, недавно построенном в черте Нового города. Борис добрался туда на автобусе. Он ехал, прислоняясь лбом к оконному стеклу и задумчиво разглядывая картины молодой, шумной, цветущей жизни.

В свой первый рабочий день Борис надел серую рубашку с немодным галстуком, взятым напрокат у Циклопа, и просторный льняной костюм из его же гардероба.

– Вы к кому? – строго спросила его женщина в стеклянной будке на проходной.

– Я на работу, – ответил Борис и, бледнея от гордости, добавил: – Моя фамилия Григорьев.

– Сейчас, – сказала женщина и, захлопнув окошко, углубилась в изучение бумажек и формуляров, рассыпанных на столе.

Наконец она отыскала нужную карточку и, опять распахнув окошко, громко спросила:

– Муслим?

– Что? – не понял Борис.

– Я говорю – Муслим Пригорин?

– Не Пригорин, а Григорьев! – нетерпеливо поправил Боря. – И не Муслим, а Борис. Борис Максудович Григорьев.

Женщина вновь углубилась в изучение формуляров и бумажек и через некоторое время разочарованно вздохнула:

– Нету такого…

– Не может быть! – запротестовал Боря. – Я – ваш младший научный сотрудник. Мне сказали, что…

– Вы Григорьев? – услышал он за спиной и обернулся.

Перед ним стоял благообразный старичок, словно сошедший с обложки иллюстрированного журнала «Советский аксакал».

– Мне по поводу вас звонил Николай Давыдович, – пояснил он и наклонился к женщине в окошке: – Пропустите, Алла Аркадьевна, это новый сотрудник отдела специального изучения фондов.

– Сотрудник… чего? – удивленно переспросила женщина, но старичок уже распахнул перед Борисом створку турникета:
– Проходите, молодой человек, я покажу вам ваше рабочее место.
Рабочее место состояло из стола и стула, задвинутых в самый дальний угол просторной, светлой комнаты, заставленной стеллажами и высокими металлическими шкафами.

– Здесь вам никто не будет мешать, – заверил старик. – Начинайте вон с того ящика.

Борис удивленно осмотрелся:

– Мешать… чему? Что делать-то нужно?

– Читать, – кротко улыбнулся старичок. – Нужно только читать. И заносить данные по каждому документу на отдельную карточку. В итоге получится картотека. Подробная картотека всего, что хранится в этой комнате.

– Картотека? – растерянно переспросил Борис, оглядываясь по сторонам, словно не веря своим глазам. – Я ее буду составлять один ? Да здесь работы года на два.

– Хоть на пять, – снова улыбнулся старик. – Вы куда-нибудь торопитесь, товарищ Григорьев? Нет? Тогда приступайте. И удачи вам.
Он ухватил обеими руками Борину ладонь, потряс ее и направился к выходу.
Так для Бориса начались рабочие будни.

Его необычайно удивляло, что он работал в полном одиночестве. Каждое утро, миновав проходную, он словно делал шаг в другой мир. Вдруг разом умолкал шум многолюдной и веселой улицы, распадались талыми брызгами приветствия незнакомых коллег, шуршание шагов в коридорах. Боря открывал ключом дверь своего странного убежища, пропахшего бумажной пылью, щелкал выключателем и погружался в гробовую, унылую тишину.
Его ежедневное восьмичасовое заточение в бумажном склепе отличалось от его недавнего затворничества только тем, что теперь он тоннами читал всякую всячину – по большей части скучную и никчемную – и почти совсем не писал . Трижды он пристраивался со своей клеенчатой тетрадью на самом краешке рабочего стола, заваленного пожелтевшими бумагами и пыльными папками, и трижды закрывал ее в растерянности. Не писалось. Его почему-то внезапно оставили яркие картины и образы, покинули давно знакомые герои, растворились в гулкой тишине диалоги и реплики. Здесь, в этом бесстрастном и скучном архиве, Боря был недоступен для них. Может быть, поэтому, и еще потому, что молодому лауреату не нашлось иного занятия, кроме заполнения каталожных карточек, Борис возненавидел свою новую работу.
Через три месяца он поймал себя на мысли, что лишь нечеловеческим усилием воли заставляет себя открывать каждое утро дверь своего душного каземата, а к концу рабочего дня близок к помешательству от отчаяния и страха. Документы, сметы, фотографии, списки, таблицы кружились перед глазами зловещей каруселью, в ушах звенело от гнетущей тишины, и к горлу подкатывала дурнота.

Борис решился рассказать обо всем Циклопу.

– Не говори глупостей! – необычно резко отреагировал тот на жалобы юноши. – Ты что, хотел сразу в Академию наук попасть? А я, между прочим, приложил немало усилий, чтобы тебя взяли на это место.

– Я не хочу в Академию наук, – возразил Борис, сбитый с толку суровой непреклонностью своего наставника. – Я хочу учить детей…

– Ну послушай, мальчик, – после продолжительной паузы проговорил, смягчившись, Циклоп. – Ты будешь учить детей. Я же тебе обещал. А пока нужно взять себя в руки и делать хорошо ту работу, которую тебе доверили.

– Заполнять каталожные карточки?! – то ли насмешливо, то ли с горечью воскликнул Боря.

– И карточки – в том числе… Как тебе объяснить… Поверь мне: то, что ты сейчас делаешь, очень важно. И для тебя самого – для твоего будущего, и для меня, и еще для многих и многих людей.

– Что же здесь такого важного? – удивился Борис.
– Это очень важно, – повторил Циклоп. – Нам с тобой нужно… разорвать круг .
Только теперь Боре почудилось, что весь страшный клубок трагедий, пророчеств и невероятных событий вплетен в его жизнь неспроста. Неслучайной и геометрически правильной оказалась мозаика мотивов и встреч, рассыпанная его судьбой. День за днем, шаг за шагом, карту за картой раскладывала перед ним его жизнь, как насмешливая цыганка, которая мучает догадками испуганного клиента, но при этом заранее знает, что последним вытащит короля. Все в жизни Бориса выглядело кем-то специально подстроенным, разыгранным в абсурдной, нелепой драме, на деле оказавшейся логичной и убедительной пьесой.

Он никогда не знал, кто его родители, почему они оставили его, отдав в приют, но он точно знал, что это – не случайно. Родители потеряли не только Бориса, они потеряли друг друга . И обязательно, всенепременно должны когда-то встретиться. И это будет не просто встреча, это будет знак того, что все кончено. Это – знак последней главы , последней строчки в его таинственной клеенчатой тетради.

Все было в его жизни неспроста: и первая семья, и первая любовь, и встреча с умирающей, страшной старухой, и последовавшая за ней гибель Галинки, и найденный ножичек, и суровые интернаты, и вынужденное отшельничество. Не случайна и эта его нынешняя работа – тоскливая и странная в своей таинственной важности. И совсем неслучаен в его жизни Циклоп.

«Нам с тобой нужно разорвать круг…»
Эта фраза учителя, похожая на заклинание, продолжала звучать зловещим рефреном.
«Он что-то знает и скрывает от меня» , – решил наконец Борис.

И ему стало страшно. В голове впервые сверкнула мысль, поразившая его своей неразрешенностью: «Зачем Циклопу Матвей? Что задумали они сделать с моей судьбой?»
Тревога усилилась, когда Борис случайно услышал странный разговор этих двух мужчин.
Рабочий день закончился, и Боря, тщательно заперев дверь своей комнаты, шел по длиннющему, пустынному коридору, ведущему в вестибюль проходной. У самого выхода располагался кабинет его единственного начальника – того самого старичка, что встретил его в первый рабочий день. Дверь в кабинет была приоткрыта, и до Бориса донесся обрывок фразы:

– Я оказался прав, Николай Давыдович.

Расположившись, как у себя дома, в чужом кабинете, Матвей Лифанов беседовал с Циклопом.

Повинуясь какому-то тревожному чувству, Боря остановился и замер в ожидании следующей фразы. И она не заставила себя долго ждать:

– Это невозможно, Матвей… Невозможно!..

У Бориса перехватило дыхание.

– В свое время вы просто не придали значения этому факту, Николай Давыдович, – продолжал Матвей. – Вы приняли его как данность. А вы должны были усомниться, проверить, хотя бы предположить, что фантазия и реальность теснейшим образом связаны между собой. Вспомните того мальчика, про которого вы мне рассказывали. Игорь Таратута, кажется… Он не придумывал будущее, он придумывал прошлое. Им жил, с ним и умер.

– Да, я должен был предположить… – после некоторых раздумий ответил Циклоп. – Это мое упущение. Но что же теперь?

– А теперь, – спокойно ответил Матвей, – мы заставим Бориса забыть будущее, воскресив его прошлое.

– Вы уже виделись с этой… женщиной? – неуверенно спросил Циклоп.
– Да. Она пока в шоке от услышанного. Дадим ей время.
Всю ночь Борис размышлял над этим странным диалогом. Что задумал Циклоп? Чего добивается? Почему существует тайна, к которой он не подпускает своего ученика?

В голову лезли воспоминания. Поведение Циклопа сейчас уже казалось странным и даже подозрительным. И то, как он добивался расположения Бориса в начальной школе, и его непременное желание заполучить тетрадь в клеенчатом переплете, и напряженные разговоры о предсказаниях и пророчествах, и эта странная история с ножичком и последовавший за этим перевод в другой интернат, и его осторожное отношение к Бориной известности и творческим удачам, и, наконец, постоянное стремление оградить молодого писателя от внешнего мира.
«Он прячет меня от людей!» – воскликнул про себя Борис, и вздрогнул от этой мысли, потому что вспомнил пронзительный шепот умирающей старухи на черной кровати:

...

«Ты станешь великим писателем, но никто и никогда не прочитает ни строчки из тобою написанного. А люди постараются оградиться или избавиться от тебя!»

Буквально через два дня Бориса ожидало еще одно зловещее открытие.

Он уже заканчивал работу в архиве и собирался уходить домой, когда неожиданно обратил внимание, что на полке осталась нераспечатанной еще одна коробка. Последняя.

Поколебавшись с минуту, Борис решил не откладывать изучение ее содержимого на завтра. Он достал с полки перетянутую крест-накрест коробку и, багровея от натуги, водрузил ее на стол.

– «Арнаус», – прочитал он вслух надпись на приклеенной сбоку бумажной этикетке и неожиданно для себя перевел: – Архив национализированных усадеб.

Он ловко справился с бечевой, разорвал слипшиеся картонные створки и извлек на свет первую стопку бумаг. Это были московские архивы.

– Уведомления, – произнес задумчиво Борис. – «Милостивому государю… Георгию Петровичу»… Ну конечно! Георгию Петровичу напоминают о необходимости платить за электричество…

Он развернул прошитый суровыми нитками альбом.

– Хм… Это амбарная книга, которую обычно вела экономка. Сюда заносились все сведения о покупках и иных тратах. «…Две меры муки, три аршина черниговского сукна, рулон полотняной материи…»

Боря уже не понимал, что делает, о чем думает. Он вдруг сосредоточился на каком-то знаковом рубеже, на фатальном завершении цикла. Он ненавидел этот флирт между прицелом и мишенью. Он считал его занудством, бесконфликтным спором, нелепой драматической паузой. Он торопил приближение того, о чем уже догадался.

– Ну давай же… Давай! – крикнул он, вытряхивая из коробки ее содержимое и каждый раз замирая от появления знакомых предметов. – Что это? Рисунок. Акварель. Наверно, ребенок баловался… А вдруг это – неизвестная работа Малевича? Впрочем, Малевич не работал в стиле примитивизма… А вот и цацки!

Боря открыл плоскую картонную коробку и опрокинул ее на стол перед собой. По столу запрыгали медные пуговицы, стеклянные шарики и почерневшие от времени наперстки. В коробке также оказались ножницы, пилка для ногтей, латунный подхват для пирожных, щипцы для колки сахара и сломанная брошь.

Он открыл другую коробку, похожую на первую.

– Здесь ключи амбарные… Перья… Пенсне сломанное… Портсигар! То есть визитница… В таких хранили именные карточки с фамилией и титулом…

Неожиданно Борис замолчал. Морозный холод скатился от сердца вниз – к животу. Он держал в дрожащих руках металлическую пластинку с зубчиками, похожими на акульи зубы, и уже таким знакомым, но по-прежнему таинственным рисунком.

Длинная, тощая птица гордо и значительно распростерла крылья в обрамлении лаврового или кипарисового венка.

–  Крест в круге!

Еще до конца не отдавая себе отчета в мистической странности такой находки, он отчетливо вспомнил:

...

«В твоем круге жизни все будет – дважды…»

Борис некоторое время стоял как оглушенный и смотрел, не мигая, на жуткую птицу. Потом, очнувшись, быстро засунул ножичек в карман брюк, наспех собрал разбросанные по столу бумаги, погасил свет и вышел вон.

Он, как обычно, запер дверь своей уединенной комнаты на два оборота ключа, пробежал по длинному, гулкому коридору, пересек холл и уже направился к турникету, как вдруг вспомнил, что оставил на рабочем столе свою тетрадь в клеенчатом переплете.

Он замер на пороге и секунду колебался, принимая решение. Очень не хотелось даже на секунду возвращаться обратно в душную и мрачную комнату, но оставлять свое единственное сокровище среди бессловесных и угрюмых архивов не хотелось вдвойне. Мгновенно взвесив в уме эти два «не хочу», Борис развернулся и быстрым шагом припустил обратно по коридору.

Возле комнаты он повозился с ключами, отыскивая нужный, дважды повернул его в замке, толкнул дверь и замер на пороге, скованный мгновенным ледяным ужасом. В его душном каземате горел свет, и как ему показалось – ярче обычного. За рабочим столом Бориса, сгорбившись над раскрытой тетрадью, стояла старуха. Она даже не повернула голову в сторону вошедшего, словно ее застали не за воровским подглядыванием чужой тайны, а за привычным, будничным занятием.

– Вы кто?! – крикнул Борис, и его голос звонко ударился в железные дверцы шкафов, скатился по стеллажам и рухнул на плечи бессовестной гостьи. Та спокойно закрыла тетрадь, смахнула с нее невидимую пыль и проворчала едва слышно:

– Кто-кто… Уборщица. А то кто же?

Будто в подтверждение своих слов, она наклонилась, подняла с пола совок и, шаркая, направилась в другой конец комнаты, где Борис разглядел и ведро со шваброй. Еще с минуту он стоял как вкопанный, не в силах оправиться от холодного страха, и наблюдал за своей странной визитершей. Старуха неторопливо извлекла тряпку из ведра, выжала ее, набросила на швабру и принялась тереть пол, от шкафа к шкафу, от стеллажа к стеллажу, удаляясь все дальше и дальше от дверей к единственному неосвещенному углу этого безмолвного помещения.

Опомнившись, Боря бросился к столу и схватил тетрадь. В то же мгновение скомканный клочок бумаги скатился с клеенчатой обложки прямо к его ногам. Не помня себя от нарастающей тревоги, с бьющимся сердцем, Борис поднял бумажку и, развернув, увидел то, что и предполагал увидеть. Словно этот момент уже был в его жизни когда-то. Или он видел его во сне. Или просто заранее знал, что увидит его.

Странный кинжал с рукояткой в обрамлении неровной, замкнутой линии…

Крест в круге.

Бумажка задрожала в его руке.

– Стойте! – закричал Борис, опасаясь, что старуха вот-вот исчезнет в темноте угла. – Что… Что это?!

Уборщица даже не взглянула на него. Она не повернула головы, не подняла глаз, а только еще больше склонилась над ведром и пробормотала, обращаясь словно не к Борису, а к какому-то третьему собеседнику:

– Сам, поди, обронил. А я нашла и на стол положила… Нет бы спасибо сказать…

Борис стоял оглушенный. Он силился сосредоточиться, что-то сообразить, понять. Но мысли не слушались. Они переливались в голове, рассыпаясь на мелкие, вертлявые ртутные шарики. Он твердил себе, что все на самом деле очень просто, что он действительно случайно обронил тот самый клочок бумажной салфетки, который вот уже семнадцать лет зачем-то хранит у себя. Он твердил себе, что не верит в совпадения, что уборщица совсем не кажется ему странной и даже страшной. Ему казалась невероятной и жуткой сама мысль о том, что старуха похожа на…

– «Моя Галинка… Я люблю свою Галинку…» – проскрипело в темном углу, и Борис как подкошенный рухнул на стул от внезапного ужаса.

– Вы… читали мою тетрадь! – воскликнул он, задыхаясь и судорожно глотая воздух. – Как вам не стыдно?!

Но нахальная уборщица будто и не слышала его. Она тщательно отжала тряпку, взяла ведро и пробормотала язвительно, словно продолжая разговор с невидимым третьим собеседником:

– Странный он какой-то. Ему в больницу надо, а он здесь среди бумажек штаны просиживает… Люблю, говорит! Ну а любишь – так и ступай к ней. Она заждалась, поди.

Произнеся всю эту околесицу, старуха хмыкнула, покачала головой и исчезла во мраке темного угла. Она растворилась в нем, рассыпалась на миллионы ничтожных пылинок, мгновенно осевших на стеллажах, бумагах и документах. И в комнате опять стало тихо.

Он бежал, задыхаясь, по сумеречным улицам вечернего города, и его мысли, задуваемые встречным ветром, метались и дрожали, как пламя свечи. Он сворачивал в незнакомые переулки и не успевал удивляться тому, как быстро и уверенно находил из них выходы. Он выбегал на просторные улицы, которые видел впервые, и решительно держал путь мимо закрытых магазинчиков и урчащих киосков с газированной водой – снова в переулки. Ему вслед с удивлением смотрели редкие прохожие, неспешно бредущие по домам после трудового дня, женщины в шароварах, сидящие на тротуарах в ожидании автобуса, седобородые старики в халатах, степенно встречающие под чинарами синий ташкентский вечер. Мимо него проносились глинобитные дома и ограды дворов, утопающих в зелени абрикосовых деревьев. На мгновение ему показалось, что все это уже было когда-то. Точь-в-точь так же выпрыгивало сердце из груди, хлестал по щекам душный сиреневый ветер, мелькали грозными тенями тополя и ограды домов. И сами дома были такими же – низкорослыми, с проросшими травой и маками крышами, спеленатые виноградной лозой. И он вдруг вспомнил: вот за такой же оградой, в таком же маленьком садике, возле покосившейся фанерной пристройки, в такой же дрожащей ночной тишине кричала, как раненый человек, овечка по имени Лола.

Он сам не понял, каким непостижимым образом ноги вынесли его на площадку перед белым бетонным забором с аккуратной, свежевыкрашенной калиткой из железных прутьев. Борис ухватился за них обеими руками и замер, тяжело переводя дыхание. Перед глазами прыгала, ходила ходуном, дрожала в синем сумраке красивая табличка с позолоченными буквами под тяжелым стеклом. БОЛЬНИЦА № 4.

«Ему в больницу надо, а он здесь среди бумажек штаны просиживает!» – проскрипело у него в ушах.

Борис не верил своим глазам. Повинуясь странной мистической силе, ноги принесли его через весь город на то самое место, где семнадцать лет назад тихий, таинственный свет, струящийся от земли, скрыл от него навсегда Галинку и ее последний, обращенный к нему крик. Туда, где он, спотыкаясь, падая и сбивая колени в кровь, бежал прочь от страшного, всепоглощающего змея, не ведавшего пощады и сострадания.

Боря сжимал побелевшими пальцами стальные прутья калитки и вглядывался в темноту. За прошедшие двадцать лет, что он не был здесь, на месте былой трагедии выросла новая трехэтажная больница. Почти такая же, как и была, только современнее и просторнее.

Борис распахнул калитку и бросился по засыпанной щебнем дорожке к центральному входу в здание. Вахтер испуганно уставился на взъерошенного молодого человека с горящими, безумными глазами и неуверенно поинтересовался:

– Вы к старшей медсестре? У нее сейчас посетители. Подождите…

Но Борис не слушал. Он взлетел на второй этаж по свежевымытым ступенькам и уверенно прошагал по коридору до самого конца. Он даже не задумывался о том, что сейчас делает, куда идет. Ему некогда было задумываться. Он все делал так, словно уже много раз репетировал это на неведомой сцене, словно давно предоставил своему телу право действовать самостоятельно, не сверяясь ни с сердцем, ни с головой.

Из множества одинаковых дверей он безошибочно выбрал одну и остановился перед ней, рассеянно скользнув взглядом по табличке с надписью «Старшая медсестра». И только теперь, замешкавшись на пороге, Борис вдруг удивился финалу своего безумного торопливого путешествия:

«Что… что это? Зачем… Зачем я сюда пришел? Как все неожиданно… и странно».

– Я понимаю, – вдруг донесся до него из-за двери взволнованный голос Циклопа, – что все это кажется неожиданным и странным. Но вы – наша единственная надежда.

– Что я должна сделать? – спросил женский голос.

– Просто встретиться с ним, – услышал Борис голос Матвея. – Чтобы он поверил в то, что ничего не случилось, что не было той ужасной трагедии, перевернувшей его жизнь.

– Но я… – попыталась возразить женщина.

– Да неважно, – перебил ее Циклоп, – увидит или не увидит он в вас свою Галинку. Важно, что она работала именно здесь, в этих стенах, и что он ее до сих пор любит.

На секунду за дверью воцарилась тишина.

– Потрясающе… – вздохнула наконец женщина. – Семнадцать лет…

– Да, – подтвердил Матвей, – семнадцать. И все эти годы парень убежден, что это он убил свою Галинку.

– Вы замужем? – неожиданно спросил Циклоп.
– Разведена, – ответила женщина в некотором замешательстве. – А какое это имеет…

– А дети у вас есть?

– У меня сын Коля. Ему девять лет.

За дверью снова воцарилась тишина. Было слышно, как льется вода из графина.

– Чего вы добиваетесь? – наконец спросила женщина. – Вы хотите, чтобы Борис вспомнил прошлое?

– Мы хотим, – терпеливо-назидательно ответил Матвей, – чтобы он забыл будущее…

– Что это значит?

– Ему кажется, – объяснил Циклоп, – что он знает будущее. Оно сплетается в его сознании с прошлым, образуя замкнутый круг.

– Скажите… – опять спросила женщина и в ту же минуту осеклась на полуслове, потому что дверь с шумом распахнулась, и бледный как мел молодой человек лет двадцати пяти, с тонкими чертами лица и темными, волнистыми волосами, слипшимися на лбу, переступил порог.

Все, кто находился в комнате, как по команде встали со своих мест. Борис смотрел на них с вызовом, и его глаза сверкали негодованием.

– Что здесь происходит? – проговорил он срывающимся голосом и перевел взгляд на Циклопа. – Николай Давыдович…

Учитель в замешательстве снял очки, повертел их и надел обратно.

– Видишь ли, Боря… – начал он.

– Борис? – перебила женщина и робко подалась вперед. – Боренька…

Ей было лет тридцать с небольшим. Светлые волосы, потускневшие от перекиси, были гладко зачесаны назад и убраны в пучок. На ее миловидном лице смешались страх, смущение и радость. Она шевелила губами, силясь подобрать нужные слова.

Но ее опередил Матвей. Он первым оправился от растерянности и произнес спокойно, словно складывая фразу из детских кубиков:

– Познакомься, Борис. Это твоя Галинка. Она не умерла.

Боря отступил на шаг, и в его глазах промелькнуло деланое удивление.

– Моя Галинка? – Неожиданно он прогнулся всем телом и фиглярски протянул ладонь опешившей женщине: – Очень приятно… Борис.

Циклоп досадливо щелкнул языком. Матвей отвел глаза в сторону.

– Знакомство закончено? – звонким от взорвавшейся обиды голосом продолжал Борис и, обведя дрожащим взглядом присутствующих, резюмировал: – Значит, закончено. Тогда – всего хорошего…

Циклоп сделал попытку остановить его, но Борис, вскинув руки, словно боясь запачкаться, выбежал вон.

Женщина продолжала стоять, в немом отчаянии уставившись на закрывшуюся дверь. Матвей зачем-то отер ладонь о пиджак и буркнул без особой уверенности:

– Все нормально. Так и должно было быть…

Борис быстрым шагом шел по ночному Ташкенту. Мысли больше не путались в голове, не дрожали от ветра, не мчались за ним в сумасшедшей погоне. Они вдруг стали ясными, как прозрачное небо, повисшее над городом.

Удивительно, но он уже не чувствовал той сладкой, ноющей обиды, которая плеснула ему в сердце перед дверью в больничном коридоре. Он все еще не понимал, зачем Циклопу и Матвею понадобилось подсовывать ему фальшивую Галинку, с какой неведомой целью они подговорили незнакомую женщину, работающую в той самой больнице, где когда-то погибла его любимая, назваться чужим именем. Но он чувствовал, что и учитель, и его друг уверенно шагают к только им известной цели.

«Они стремятся помочь мне , – убеждал себя Борис, – но – в чем? Какую проблему они разглядели в моей никому не заметной жизни? От каких напастей они хотят оградить меня? И меня ли? Может быть, наоборот, они стараются уберечь себя от несчастий, связанных со мной? «Мы хотим, чтобы он забыл будущее…» – странная фраза. Странная и пугающая своей решимостью, похожей на решимость человека, который борется с предопределенностью. С судьбой…»

Вдруг он остановился. Как же все просто! Ведь главное фатальное событие, предсказанное Борисом и которое известно Циклопу, – это землетрясение и гибель Галинки! Если учителю удастся убедить его, что ничего не случилось , – он сможет положить конец дальнейшим предсказаниям, сможет уберечь себя от новых пророчеств! А это значит…

«А это значит, что меня больше не будут прятать от людей, от моих читателей – от жизни!»

Борис перевел дух, словно закончив тяжелую изнурительную работу. И вздохнул: «Но все это – понарошку. Они притворятся, я подыграю, мы все вместе сделаем вид, что победили судьбу. А на деле – все останется как есть. И пророчества Назимы, и мои предсказания, и будущие несчастья, от которых нет спасения. Все – по кругу. И только крест разорвет этот круг…»

– Я согласен! – крикнул он обреченно в гулкую темноту города. – Я сыграю в вашу игру. Пусть это ничего не изменит, но, может быть, люди перестанут бояться меня!
И он повернул обратно.
Неожиданно Борис понял, что заблудился. Калитка с железными прутьями, к которой час назад его привело мистическое чутье, теперь пряталась от него в темном сплетении переулков и тополиных ветвей. Он кружил по незнакомым улицам и дворам, несколько раз спускался к арыку, журчащему в тишине, пытаясь отыскать нужную тропинку. И в тот самый момент, когда он, почти отчаявшись, уселся на землю, чтобы перевести дух и успокоиться, где-то слева, совсем близко, блеснула матовым лунным отражением стеклянная табличка.

Борис вскочил и бросился к свету этой тусклой, отраженной, ненастоящей луны как к своему единственному спасению.

Вахтер на этот раз вообще ничего не успел сказать, когда все тот же растрепанный молодой человек пулей ворвался в вестибюль и стремительно кинулся вверх по лестнице.

У кабинета старшей медсестры Боря замешкался, ухватившись за холодную стальную ручку, словно боясь потерять равновесие, но через мгновение решительно распахнул дверь и шагнул вперед.

Женщина сидела за столом в полном одиночестве, перебирая какие-то бумаги. Она испуганно подняла глаза на вошедшего и замерла. В кабинете повисла тяжелая пауза, громко отсчитываемая секундной стрелкой настенных часов.
Едва передвигая вдруг отяжелевшие ноги, Борис подошел к столу, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание от волнения. Сердце застряло в горле и колотилось, пытаясь вырваться на свободу вместе с первым же произнесенным словом. Но он ничего не смог сказать. Он жадно смотрел в глаза женщины, сидящей напротив, и вдруг увидел два черных солнца, обжигающих и пьянящих душу, как в далеком, безвозвратно потерянном детстве.

...

«Моя Галинка самая лутшая вмире… Я ее потерял. Но мы все равно когда-то будем вместе!»

Не говоря ни слова и глядя Борису прямо в глаза, женщина встала и протянула вперед руки, словно приглашая его в объятия. Но он застыл, не в силах двинуться с места, и только шевелил губами, на которых дрожало беззвучное: «Пусть это ничего не изменит…»

В ту же секунду женщина качнулась всем телом, сверкнули огнем настольной лампы два черных солнца, а протянутые руки, как две холодные змеи, стали быстро удлиняться, образуя вокруг его шеи живое, подрагивающее кольцо. Замкнутый круг.

Ноги его мягко подломились в коленях, и Борис рухнул на пол.

Он очнулся в большой, светлой комнате, оклеенной голубоватыми обоями, на которых кривились причудливые узоры. Борис почему-то сразу увидел именно эти узоры. И еще – низкий потолок с паутиной мелких трещин. Его увечная ладошка покоилась на коленях загадочной женщины. Она мирно дремала в кресле, придвинутом к кровати, на которой лежал Борис. Он долго пытался сообразить, где находится и как здесь очутился. Белоснежная занавеска на окне вздувалась парусом от сквозняка, а на письменном столе, втиснутом между комодом и тумбочкой с телевизором, шевелились от ветра рассыпанные бумаги.

Боря в недоумении приподнял голову над подушкой, и в тот же миг женщина открыла глаза.

– Очнулся, – улыбнулась она и сладко потянулась в своем кресле. – Как же ты меня напугал!

Борис непроизвольно задержал взгляд на легкой кофточке, под которой угадывалась небольшая, но откровенно манящая грудь. Глядя, как женщина сладко потягивается в кресле, он вдруг вспомнил маленькую и упругую грудь Галинки. И тут впервые в Борисе шевельнулось сладкое и ноющее желание. Он испугался этого чувства и резко сел в кровати.

– Ты у меня дома, – пояснила женщина, хотя он ни о чем ее не спрашивал. – Вчера ночью у тебя случился обморок в моем кабинете. Но врача беспокоить не пришлось. Я все-таки сама медик.

Она взяла с коленей шпильки, прихватила их губами, потом собрала рассыпанные волосы и ловко заколола их в пучок.

Борис жадно впитывал взглядом каждое ее движение. Куда-то улетучились вчерашний страх и волнение. Он вдруг почувствовал, что уже давно хотел проснуться именно в этой комнате с колышущимися на окне белоснежными занавесками, старым комодом, уютным креслом и шуршащими бумагами на письменном столе. Он давно уже хотел быть рядом с этой женщиной, такой желанной и родной, такой естественной и милой в простенькой кофточке, с пучком светлых волос, с красивыми глазами-солнцами.

– Я видел вчера змею, – сказал он совершенно спокойно, будто теперь сама мысль о том, откуда могла появиться эта змея, его уже не пугала.

– Змею? – с тревогой переспросила женщина.

– Даже двух змей, – продолжал Борис. – Они обвивали мою шею кольцом.

Женщина на секунду задумалась, а потом взяла его увечную ладонь и прижала к груди.

– Это пройдет, – с жаром сказала она. – Ты верь мне…

Новая волна сладкого желания прокатилась по всему телу Бориса. Бешено заколотилось сердце, и стало сухо во рту.

– Я верю… – прошептал он.

Какая-то догадка мелькнула во взгляде женщины. Но этот мгновенный испуг вдруг растворился, улетучился, уступив место теплому, светлому и давно забытому чувству. Она непроизвольно подвинулась ближе к Борису, и два черных солнца зажглись прямо перед его глазами. Не понимая, что делает, он провел дрожащей рукой по ее щеке, шее, плечу и маленькой, податливой груди.

Женщина стушевалась и пробормотала, отводя глаза:

– Надо одеваться… Скоро придет из школы Николай.

Но Борис не убрал руку. Он притянул женщину еще ближе к себе, так, что ей пришлось пересесть к нему на кровать.

– Ты… Назима? – спросил он тихо.

Два черных солнца горели перед самыми его глазами.

– Нет, – ответила она, ничуть не удивляясь вопросу. – Меня зовут Галинка…

– Конечно, – согласился Борис, увлекая ее на подушку и задыхаясь от желания. – Ты – моя Галинка…

Острое, сладкое чувство растопило каждую клеточку его тела. В жарком безумии он припал губами к самому уху своей новой Галинки и прошептал совершенно бесполезную фразу, даже не догадываясь, что буквально вчера ее слово в слово произнес Матвей:

– Все правильно… Так и должно быть…
Два черных солнца вспыхнули жарче прежнего, а потом медленно растаяли в сладкой, безвольной истоме.

Глава 10

Борис остался жить у своей новой Галинки.

«В конце концов, неважно, кто ты на самом деле , – рассуждал он долгими ночами, подперев рукой щеку на подушке и с нежностью разглядывая профиль спящей рядом с ним женщины. – Ты действительно похожа на мою Галинку. А мне этого и довольно, потому что я опять счастлив. Как в далеком детстве, когда у меня впервые появилась семья…»

Судьба Бориса Григорьева сделала новый поворот. Его жизнь изменилась так стремительно, что он сам не успевал осмысливать происходящее с ним. Отныне он был окружен любовью и лаской. Его день начинался с улыбающихся прекрасных глаз, в которых играл рассветный луч, и заканчивался жаркими черными солнцами, тающими в закатной неге. Изменились и люди, окружавшие его. Циклоп и Матвей, казалось, добились того, к чему стремились все последнее время.

– Подумать только! – восклицал Матвей. – Расстаться братом и сестрой, а встретиться через семнадцать лет мужем и женой!

– Сводными, сводными братом и сестрой, – поправляла его Галинка.

– Ну я и говорю, – кивал Матвей. – Сначала жизнь вас свела в одном качестве, а потом – в другом!

Циклоп торжественно объявил Борису, что работа с картотекой закончена, стажировка засчитана и он может отныне заниматься тем, что ему по душе.

– Ты хотел учить детей? – уточнил Николай Давыдович. – Что ж, дерзай. Во дворце пионеров как раз открылась вакансия…

– Спасибо, – просиял Борис. – Это замечательно. Только вот…

– Что?.. – насторожился Циклоп.

Борис замялся.

– Просто я подумал… – пробормотал он смущенно. – Раз так все изменилось к лучшему, может быть, я смогу… Словом, мне бы хотелось общаться со своими читателями.

Циклоп и Матвей переглянулись.

– Боря, а ты разве продолжаешь писать? – поинтересовалась Галинка, разливая гостям чай в большие фарфоровые пиалы. – Я тебя ни разу не видела за этим занятием.

Борис смутился еще больше.

– Ну да… То есть я уже давно ничего не писал, – пояснил он. – Но сейчас чувствую новый прилив желания и энергии.

– Побереги свою энергию, – весело порекомендовал Матвей. – Она тебе ой как пригодится. – И он бросил многозначительный взгляд на Галинку.

Та покраснела, как школьница, и отвела глаза.

– И тем не менее, – неожиданно твердо закончил Борис, – я буду писать. Люди ждут моих новых книг… – Он подошел к столу, выдвинул ящик и извлек из него сложенную вдвое газету. – Послушайте, что пишут в «Вечернем Ташкенте»…

Циклоп напрягся и вопросительно посмотрел на Галинку. Та сделала испуганные глаза и пожала плечами.

– В этом году, – громко прочитал Борис, – выходит в свет новый альманах молодых писателей Узбекистана… Так… талантливые произведения… трудовые будни… литературная смена… вошли произведения десяти писателей… А! Вот: очень жаль, что нынешний сборник не открывает, как всегда, проза двадцатишестилетнего лауреата премии Хамзы Бориса Григорьева… Молодой писатель замолчал, в то время как ведущие литераторы Узбекистана прочили ему стать трибуном современной молодежи, ее вдохновенным лидером…

Он сложил газету и назидательно помахал ею перед носом Матвея.

– Интересно, – произнес тот, прищурившись и не сводя глаз с Галинки. – А как попала сюда эта… газетка?

Циклоп встал и протянул руку:

– Можно?

Борис вручил ему газетный лист, торжествующе сел на свое место за столом и придвинул к себе пиалу. Учитель быстро пробежал глазами содержимое статьи и осторожно поинтересовался:

– А еще в последнее время были какие-нибудь публикации? Ну, там, репортажи или рецензии…

Борис пожал плечами:

– Я не знаю. Может, и были где-нибудь. Мы выписываем только «Вечерний Ташкент» и «Медицинский вестник».

– «Медицинский вестник» – издание безопасное для литератора, – усмехнулся Матвей.

Циклоп повертел в руках газету и наклонился к Борису:

– Можно я возьму ее себе? Для коллекции.

Тот пожал плечами:

– Конечно… У вас уже целый архив таких…

Галинка, которая на протяжении всего разговора с беспокойством поглядывала то на Циклопа, то на Матвея, вдруг решительно встала из-за стола:

– Ну вот что, Борис… Я должна тебе кое-что сказать.

Боря испуганно поднял на нее глаза и отставил пиалу.

– Теперь, когда ты знаешь, что я жива, – продолжала Галинка звонким голосом, – когда понял, что не было никаких катаклизмов, катастроф и трагедий, что ты никогда и никому не сделал ничего плохого, когда у тебя началась совсем другая жизнь… – Она перевела дыхание и закончила с чувством: – Ты должен узнать всю правду до конца!

– Одну минуточку! – перебил ее Матвей и постучал по столу костяшками пальцев. – Для медика, Галя, ты слишком нетерпелива…

– Да, я нетерпелива! – вдруг закричала Галинка, и в глазах ее блеснули слезы. – Когда-то я потеряла брата, и не хочу, чтобы теперь у меня отняли мужа! Я не хочу снова рыдать на его могиле!

– Ну, до могилы, я надеюсь, дело не дойдет, – успокоил ее Матвей. – А вот отнять тебя, Боря, у нас все время кое-кому не терпится. Отнять навсегда…

Борис ошарашенно моргал.

– И уже давно отняли бы, – закончил Матвей, – если бы не твой учитель и верный друг Николай Давыдович. Он борется за тебя, пытаясь разорвать замкнутый круг…

– Отнять? Меня? – Борис почувствовал, что начинает задыхаться.

– Мы все боремся за тебя, – подтвердил Циклоп. – Мы – самые близкие тебе люди. И хотим, чтобы ты нам помог в нашей борьбе.

– В борьбе с кем? – шепотом спросил Борис.

Циклоп, казалось, задумался. Он встал, подошел к окну и некоторое время смотрел в одну точку за стеклом, где медленно расползалось марево угасающего дня.

– С обстоятельствами, – ответил он, передернув плечами. – С твоей судьбой, которую взяли и написали за тебя на куцем бумажном листе.

– Откуда вы знаете про обрывок салфетки? – выдохнул Борис.

Циклоп отвернулся от окна и непонимающе покачал головой:

– Какой обрывок?

– Когда-то, очень давно, мою судьбу нарисовали на бумажной салфетке, – пояснил Борис. – Вы об этом говорите?

Циклоп открыл было рот, чтобы ответить, но его опередил Матвей.

– Похоже, парень, – сказал он, вставая и потягиваясь, – твою судьбу постоянно кто-то за тебя переписывает. А ты не хочешь нам помочь…

– Я хочу! – возразил Боря. – Но не знаю – как… Что я должен делать?

Матвей медленно обошел стол, встал за спиной у Бориса и положил руки ему на плечи:

– Тебе нужно кое-что не делать…

– Что же?

Матвей ждал этого вопроса. Он наклонился к самому Бориному уху и произнес с расстановкой:

– Никогда… ничего… никому… не рассказывай про будущее ! Забудь про него! Живи только настоящим…

– А настоящее – это я, – улыбнулась Галинка.

«Твое прошлое встретится с твоим будущим , – вспомнил Борис, – и круг замкнется…»

– Ты ведь сам говоришь, что давно уже ничего не писал в свою заветную тетрадь, – вставил Циклоп. – Вот и не пиши больше…

Боря в задумчивости поднял на него глаза.

– Вы боитесь, что я напишу в ней будущее?

Циклоп замялся.

– А вы не подумали о том, – улыбнулся Борис, – что будущее в этой тетрадке уже написано?

За столом повисло молчание.

– Хорошо, – хрипло сказал он. – Я уберу подальше свою тетрадь в клеенчатом переплете… Но это ничего не изменит, ничего. – Он помолчал, водя пальцем по краю пиалы, и закончил почти шепотом: – Мое прошлое  – это родители, которых я не знал, а мое будущее  – это мой сын.

На следующее утро, подметая содержимое рассыпанной урны возле самого дома, Борис поднял с земли скомканный газетный лист. Он разгладил его на колене и сам подивился тому, что не испытал ни обиды, ни горечи, ни удивления, когда из-под ладони выплыли знакомые заголовки «Вечернего Ташкента», подаренного им вчера Циклопу «для коллекции».

Между тем жизнь Бориса с его новой Галинкой складывалась вполне удачно. Их добротный деревянный дом на правом берегу канала Анхор, в районе Кашгарки, утопал в тени роскошных абрикосовых деревьев.

Боря впервые за много лет ощутил заботу и ласку. Он стал мужем .

Каждое утро, собирая его на работу, Галинка ухаживала за ним, как за маленьким. Она выдавала Борису чистую накрахмаленную рубашку, отутюженные брюки и аккуратно сложенный вчетверо носовой платок. Она подсовывала ему в портфель бутерброды, завернутые в газету, и персик в бумажном кульке. У самых дверей она причесывала его «на дорожку» большим деревянным гребнем, целовала в щеку и потом еще долго провожала взглядом, стоя на крыльце босиком.

Борис купался в этой трогательной заботе и чувствовал себя абсолютно счастливым.
Вот уже два месяца он вел литературные кружки во Дворце пионеров, с удовольствием рассказывал ребятам про Пушкина и Чехова, Хайяма и Низами. Как и мечтал, он учил детей делать первые шаги в литературе и сочинительстве, но сам при этом не притрагивался ни к перу, ни к заветной тетради. Впрочем, это вынужденное творческое воздержание не потребовало от него серьезных усилий над собой. Борису уже давно не писалось. Быть может, воспоминания о строчках, втиснутых в клеенчатый переплет, причиняли боль его теперь почти умиротворенной душе, а может, действительно в этой тетрадке уже было написано все, что должно было быть написанным.
Временами Борис все-таки испытывал странное беспокойство. Путаные чувства и образы, как тени из прошлого, надвигались на него неожиданно в ночной тишине, мучая нарастающей головной болью, ослепляя сквозь закрытые веки зловещими догадками, изводя в душной бессоннице безответными, тревожными вопросами.

– Скажи мне, кто ты? – шептал он, прижавшись губами к щеке спящей Галинки. – Успокой меня, скажи, что счастье, которое мне подарено, не является предвестником нового несчастья…

Ему становилось страшно от одной только мысли, что все это, любимое им всем сердцем: и Галинка, и ставший таким родным уютный деревянный дом, и работа, и тихие безмятежные вечера, пахнущие абрикосами и талым солнцем, – вся его жизнь – подстроены тем самым невидимым режиссером, который подсмеивается над его счастьем и безжалостно гнет его судьбу в новый круг.
«Если все это подстроено, – размышлял Борис, прикрыв глаза от нового приступа головной боли, – значит, мое счастье – обман. Но кому… Кому и зачем нужно так бесчеловечно и жестоко играть с моей судьбой?..»
Было еще одно обстоятельство, омрачавшее Борису радость новой семейной жизни.

Сын Галинки – девятилетний паренек по имени Николай, с умными зелеными глазами и короткой челкой пепельных волос, – сразу невзлюбил нового «маминого прихлебателя».

– Я вас отцом называть не буду. И не надейтесь, – заявил он Борису в первый день знакомства.

– Называй как тебе удобно, – попытался улыбнуться тот.

– Мне никак не удобно, – отрезал мальчик и ушел во двор.

– Потерпи, – успокаивала в тот же вечер Галинка Бориса. – Дай ему привыкнуть к тебе. Вот увидишь – все образуется.

Но шло время, а отношения мальчика с отчимом не «образовывались». Напротив, они становились день ото дня все холоднее и враждебнее. Борис очень быстро утратил всякую надежду добиться расположения Николая и… просто махнул на него рукой. Он перестал замечать мальчика, так же как и мальчик не замечал его. Они жили в одной комнате, умывались под одним рукомойником, сидели за одним столом, но не встречались взглядами и не обращались друг к другу никак .

Галинка, хоть и была готова к чему-то подобному в отношениях между своими любимыми мужчинами, все-таки тяжело переживала их взаимную отчужденность, похожую на вызов. Несколько раз она пробовала откровенно поговорить с Колей, но тот либо отмахивался от разговора, либо переходил во враждебное наступление.

– Мой отец! Я люблю его! – кричал он в истерике. – А ты привела в дом другого! Моложе себя почти на десять лет! И он стал твоим мужем! А папа всегда ждал тебя! Он все глаза выплакал и рассказывал мне, какая ты хорошая! А ты… с новым мужем! А папа… Он больше не плачет, но может сойти с ума от горя и его увезут в больницу. Навсегда…

– Какую чушь ты несешь! – взрывалась Галинка. – Твой отец сам захотел расстаться с нами. Мы решили, что так будет лучше.
– А когда папа узнал, – продолжал кричать Николай, – что ты опять вышла замуж!.. Он хотел взять меня к себе жить! Но этот… колдун, твой муж, заколдовал тебя! Он убедил тебя, что мне с ним будет хорошо! Он решил за меня мою судьбу! Решил, что я должен быть несчастлив!
Борис замер под окном, случайно подслушав этот разговор сына с матерью. Ему вдруг почудилось что-то знакомое и в нотках ненависти, дрожащих в голосе маленького мальчика, и в этих безумных и страшных словах. Он вспомнил интернат и жестокие, полные отчаянной решимости глаза своего друга:

«Мой отец… Я так любил его. Отец вернулся с фронта… не один. Он привез с собой женщину. Моложе себя на десять лет. Она стала его женой. Там, на войне… А мама ждала его. Она все глаза выплакала, перечитывая его письма, она рассказывала мне, какой он герой – мой отец. И вот он вернулся. С медалями и… с новой женой. А мама… Мама больше не плакала. Она перестала выходить из дома. А потом… сошла с ума от горя. Ее увезли в больницу ранним утром. Навсегда. Отец узнал и хотел взять меня к себе жить. Но эта… ведьма… запретила ему. Она убедила отца, что в интернате, где она учительствует, мне будет хорошо. Она решила за меня мою судьбу. Решила, что я должен быть несчастлив!.. Иначе будет несчастным мой близкий человек – мой отец! Она лишила меня моих самых близких, самых любимых людей!»

Борису стало страшно. Авоська с пустыми бутылками из-под кефира выскользнула из рук и, жалобно звякнув, ткнулась в ноги.

– Мы с твоим папой давно уже не любим друг друга, – продолжала убеждать сына Галинка, – но остались просто хорошими друзьями.

– Он убьет твоего Бориса! – прорычал Николай. – Один маленький укольчик – и он на том свете!
– Твой папа – врач! – укоризненно воскликнула Галинка. – И не сможет убить человека! Врач, наоборот, дает клятву спасать людей!
– Врач… – машинально повторил Борис под окном. – Один маленький укольчик…

Вечером того же дня, воспользовавшись отсутствием Галинки, он решился поговорить с Николаем «как мужчина с мужчиной». Но еще не произнеся даже первого слова, вдруг поймал себя на мысли, что боится этого паренька, боится фатальной схожести событий, диалогов, образов, сплетающих этой своей схожестью замкнутый круг его собственной жизни. Он вдруг опять почувствовал, что обречен все время препятствовать тому, что непременно должно произойти. Обречен догадываться о том, о чем и так знает.

Борис подвинул стул к письменному столу, за которым Коля делал уроки, сел рядом и, заглядывая из-под руки ему в глаза, спросил вкрадчиво:

– За что ты меня так не любишь?..

Тот усмехнулся и, не отрываясь от тетрадки, в которой выводил цифры, повторил пренебрежительно:

– Не любишь…

– Что здесь смешного? – с ноткой раздражения спросил Борис и отодвинул от мальчика задачник.

Тот с деланым одолжением повернул голову и уставился отчиму прямо в глаза:

– А кто вас любит?

Борис растерялся.

– Кто вас любит? – повторил Николай с вызовом. – Все вас только жалеют! Потому что вы – псих! Как и та старуха, которая вас искала!

– Старуха? – переспросил Борис, ошеломленный агрессией мальчика. – Какая старуха?

– Знамо дело – какая! – не унимался Николай. – Которая вам несметные сокровища завещала!

– Откуда… она?

– Знамо дело – откуда! – злорадствовал мальчик. – Из психдома! Откуда же еще!

Борис испуганно моргал, с трудом переваривая смысл сказанного.

– А как… как она выглядит?

Николай только сейчас заметил ужас и растерянность в глазах отчима и вдруг осекся как человек, который сболтнул лишнее.

– Я… Я не знаю, – буркнул он и отвел взгляд.

– Она с одним глазом? – прошептал Борис, чувствуя, что сердце провалилось куда-то вниз, оставляя за собой ледяной, змеиный хвост.

– Да не знаю я, – неохотно отозвался мальчик, теребя на столе карандаш. – Я ее не видел.

– Тогда откуда ты знаешь… про старуху?

– Я слышал, как мама несколько раз разговаривала с папой. О ней. И о том, что она завещала вам сокровища. Отец сказал, что, верно, она сумасшедшая…

– Сокровища… – задумчиво и почти без удивления повторил Борис. – А где они?

Мальчик пожал плечами:

– Сказала, что в Москве. В какой-то гостинице. И знак показала…

– Знак… – тем же тоном, как эхо, повторил Борис. – Какой знак?

Было заметно, что Николай уже пожалел, что ввязался в этот разговор. От его эпатажной агрессии не осталось и следа, и теперь он испытывал неловкость.

– Какой знак? – снова спросил Борис. – Ты его видел?

Коля вздохнул.

– Он нарисован там… на той бумаге, которую старуха отдала маме. Такой странный. Похож на фашистского орла, только тоньше намного и длиннее. А вокруг него – венок.

– Крест в круге, – утвердительно кивнул Борис, ничуть не удивляясь этому своему открытию.

«Один крест охраняет богатство, другой отбирает жизни… Ты найдешь оба, но круг не разорвешь…»

Он схватил со стола задачник и зачем-то прижал его к груди.

– А что это за бумага, которую старуха отдала маме? Карта?

– Ну вы вообще… – усмехнулся Коля. – Стивенсона начитались, что ли? «Остров сокровищ»? Какая еще карта? Это просто… ну, документ.

– Завещание? – догадался Борис.

– Вроде того. Письмо какое-то. Я только издалека видал. Но не карта – это точно.

Николай наморщил лоб, что-то припоминая.

– Она вроде сказала маме, что, мол, сокровища должны достаться Борису… ну, то есть вам. И вашим… там… наследникам, родственникам… В будущем.

– В будущем ? – вздрогнул Борис и тут же понимающе кивнул: – Моему будущему.

С минуту оба молчали.

– Можно я доделаю задание по математике? – осторожно поинтересовался Коля, наблюдая, как отчим в задумчивости теребит в руках его учебник.

– Да, конечно, – спохватился Борис.

Он протянул мальчику книгу, встал и медленно направился к двери. На пороге он обернулся:

– А почему ты решил, что меня никто не любит?

Мальчик не ответил. Он втянул голову в плечи и поспешно уткнулся в учебник.

– Меня любит твоя мама, – нараспев произнес Борис, словно убеждая самого себя, – а я люблю ее…

И вышел вон.

«Как же все просто! – думал он, шагая по городу не разбирая улиц и глотая слезы. – Как все просто и пошло! Таинственное завещание неведомой старухи (может быть, и вправду сумасшедшей) сыграло злую шутку со взрослыми, серьезными и умными людьми, а в конечном итоге – опять с моей собственной жизнью. Вот, зачем понадобилась фальшивая Галинка! «Сокровища достанутся вашим… наследникам… родственникам». Единственный мой родственник и близкий человек – жена!

Кому мог прийти в голову такой циничный, иезуитский план? Неужели Циклопу? Или этому хитрому Матвею? «Я слышал, как мама разговаривала с отцом…» Какое дьявольское искушение могло погубить душу этого человека? Чьи колдовские чары сделали его алчным и жестоким? Не твоих ли рук это дело, бабушка Назима?»

Вдруг он остановился как вкопанный, потрясенный страшной и в то же время совершенно очевидной мыслью:

«Все эти мнимые, неведомые сокровища могут достаться родственникам только в одном случае: если меня самого не будет ! Моему имени, моим книгам удел один – забвение. А мое собственное место – на кладбище!.. А это значит, что у меня нет будущего ! Того самого будущего, которого так все боятся!»

Борис стоял посреди тротуара. Его толкали прохожие, а полуденное ташкентское солнце плескалось в голове вязкой горячей болью. Он почувствовал слабость в коленях и прислонился спиной к раскаленной стеклянной витрине продуктового магазина, чтобы перевести дух.

Через десять минут он купил в магазине самсу, бутылку портвейна и отправился в ближайший парк.

Какой-то старичок долго и сочувственно наблюдал, как молодой человек на самом краешке скамейки давится вином и слезами, и в конце концов осторожно спросил:

– У вас несчастье? Кто-то умер?

Борис поднял на него красные от солнца и слез глаза.

– Да… Мое будущее.

Старичок понимающе кивнул:

– Когда мне было столько лет, сколько сейчас вам, мне тоже однажды почудилось, что будущее мое мертво… Но очень скоро я понял, что ошибаюсь. Что мое будущее как раз в эти самые минуты и пишется.

– Пишется?.. – вздрогнул Борис и внимательно посмотрел на старичка. – Мое уже написано.

Тот снисходительно улыбнулся:

– Наше будущее пишется не нами.

– Мое, например, уместилось на крохотном бумажном листе, – вздохнул Борис. – На том, который мне отдала старуха, или на том, о котором мне говорил Циклоп.
– Наше будущее пишется не нами, – упрямо повторил старичок. – Но и не старухами и не циклопами. У каждого оно – свое. Но к нему ведут сто дорог и тысяча мелких троп. Мы каждый день выбираем, по какой дороге идти. И всякий раз думаем, что пишем свою судьбу. А на самом деле человек идет туда, куда ему суждено прийти, только разными дорогами.

– А я не знаю, куда идти, – чуть заплетающимся языком пожаловался Борис.

Старичок усмехнулся:

– Идите домой…

Начинало смеркаться, когда Боря несмело открыл калитку, прошагал по двору и медленно поднялся по ступенькам старого деревянного крыльца.

«Галинка, наверное, уже волнуется, – подумал он, и сырая, сосущая боль разлилась в сердце. – Она ждет меня, чтобы заглянуть мне в глаза и во всем признаться. Я скажу ей: «Галинка, мне не нужны никакие сокровища, кроме одного – любви… Неужели вы с Матвеем и Циклопом до сих пор не поняли: я просто хочу быть счастливым, хочу каждый день видеть два прекрасных черных солнца, хочу засыпать и просыпаться под пение собственного сердца и понимать, что я нужен и любим!» А она посмотрит на меня своими волшебными глазищами, в которых застыли слезы, и крикнет: «Боря! Я стала твоей женой из-за одного сокровища, но обрела совершенно другое – тебя!..»

Дверь с шумом распахнулась, и Борис от неожиданности отпрянул, едва не оступившись и не рухнув навзничь с крыльца. Он вцепился в шаткую балясину и, скользнув локтем по перилам, замер в испуге.

На пороге стояла Галинка. Ее глаза горели, а на щеках выступил пунцовый румянец.

– Боря! – произнесла она и осеклась в волнении.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – пролепетал Борис, перебирая руками по перилам. – Ты стала моей женой, и…

– Я стала твоей женой, – звонко перебила она, – и получила сокровище!

– Значит, это правда? – упавшим голосом произнес Борис.

– Никто не верил! – торжествующе продолжала Галинка. – Ни мои коллеги, ни даже я сама!

– Значит, я тебе только для этого был нужен?

Борис опустился на ступеньку и, словно задыхаясь, глотнул воздух.

– Чудак-человек, а для чего же люди женятся? – рассмеялась Галинка.

Но Боре было не до смеха.

– А что будет со мной?

Она ловко ухватила его за руку:

– Будешь привыкать к новой роли, дорогой. К непростой и очень ответственной роли.

Галинка взлохматила ему волосы и притянула к себе:
– К роли отца !
Вадим Григорьев родился в январе следующего, 1966 года.

Галинка, которой после первых родов врачи пророчили невозможность больше иметь детей, была на седьмом небе от счастья. Борис с трепетом осваивал роль отца. Впервые взяв на руки крохотный, сморщенный кричащий комочек, он едва не потерял сознание от волнения и нежности.

– Мой сын – это мое будущее , – с гордостью говорил он. – Это мой наследник!

Он всегда делал ударение на этом последнем слове, чувствуя, что произносит его с вызовом. Впрочем, те, кому был адресован этот вызов, продолжали хранить страшную, невероятную тайну. Тайну, в которой зловеще соседствовали таинственная старуха и мистический знак, неведомые сокровища и странное завещание.
«Ты должен забыть про будущее! – все звучал и звучал голос Матвея. – Забыть…»
С того самого летнего вечера, когда Борис узнал о том, что у него будет сын, он ни разу не обмолвился с Галинкой ни о завещании, ни о старухе. Много раз его подмывало расспросить жену обо всем и узнать наконец правду. Но он боялся одним-единственным вопросом разрушить собственное счастье, разбить вдребезги тот волшебный, невыдуманный мир, в котором у него было все: и любовь, и тепло, и жена, и сын.

Между тем беспокойство и смутная тревога, которые обычны для человека, чего-то не понимающего, в чем-то желающего разобраться, стали опять навещать Бориса холодными ночами.

Однажды он проснулся от странного и уже почти забытого чувства. Борис опять услышал тревожный шепот вернувшихся к нему образов и видений. Шепот будущего.

Стараясь не разбудить жену, он встал с кровати, прошлепал босыми ногами к письменному столу и включил лампу. На самом дне выдвижного ящика, заваленного бумагами и газетными вырезками, он нашел то, к чему не прикасался больше года, – свою старую, потертую тетрадку в клеенчатом переплете.

«ОТЕЛЬ N», – вывел он на чистой странице и задумался. То, что ему предстояло написать, было ужасно. Зримые, осязаемые, печальные образы упрямо вставали перед глазами в дрожащем свете настольной лампы, и он не мог их победить. Он не мог разорвать круг.

«Ты родишь сына и уготовишь ему судьбу собственного отца, которого ты никогда не знал…»
Задыхаясь и стараясь унять взбесившийся пульс, Боря медленно взял со стола чернильный карандаш:

...

«В 22.15 дверь центрального входа распахнулась, и в отель юркнул молодой человек в зеленом плаще с огромным букетом цветов, из-за которого не было видно его лица. Швейцар автоматически и без усердия распахнул перед ним дверь и остался недвижимо всматриваться в осенний сумрак Моховой. Белл-бой скользнул взглядом по букету и не шевельнулся за своей деревянной конторкой, обитой коричневым бархатом.

Молодой человек поднялся на четвертый этаж, быстро прошел несколько метров по коридору и, свернув за угол, остановился.

Затем юноша быстро переложил букет в другую руку, расстегнул плащ и уверенно постучался в 222-й номер…»

– Что ты делал ночью за письменным столом? – Галинка выглядела встревоженной. – Ты снова начал писать?

– Да… – признался Борис.

– Ты же сказал, что больше не притронешься к своей тетради, что будущее в ней уже написано!

– Это так… – ответил он тихо. – Но мне осталась последняя глава…

Было еще кое-что, беспокоившее Бориса, терзавшее его своей недосказанностью.

Письмо-завещание неведомой старухи!

«Если все рассказанное Николаем – правда , – рассуждал он, – то единственное место, где Галинка может хранить это таинственное завещание, – наш собственный дом!»

Он перерыл все шкафы и ящички, вытряхнул содержимое секретера, исследовал антресоли, заглянул в кухонные тумбочки, но ничего, похожего на волшебный манускрипт с эмблемой в виде креста в круге, не нашел.

Зато Борис нашел ответ на другую загадку.
В одном из ящиков секретера он наткнулся на странную зеленую папку с тесемочками, подписанную чьей-то размашистой рукой: «Медицинское наблюдение. Курс лечения». Борис не обратил бы внимания на эту совершенно обычную в доме старшей медсестры папку, когда б его взгляд не выхватил одну очень знакомую фамилию. Все бланки формуляров, рецептов и рекомендаций были подписаны «врач Лифанов М.С.»
– Матвей – врач?! – воскликнул Борис и выронил папку на пол, потому что отчетливо вспомнил: «Мой папа убьет этого Бориса! Один маленький укольчик, и он – на том свете!..» – «Твой папа – врач! И не сможет убить человека!»

Боря вглядывался в размашистую, уверенную подпись и беззвучно шевелил губами.

«Или я схожу с ума, – подумал он, – или Матвей – отец Николая и, соответственно, бывший муж Галинки! Иначе как оказались документы с его подписью в этом доме?»

Только теперь он стал осознавать размеры опасности, которая над ним нависла. Только теперь он стал различать абрис беды, словно его глаза привыкли, наконец, к темноте, полной загадок и тайн. И от этой беды нет спасения. От нее не убежать, не скрыться. О ней даже нельзя никому сообщить, потому что самые близкие люди могут оказаться сообщниками этой беды.

Впрочем, сообщить все же было кому.

Борис спешно достал несколько листов чистой бумаги и уселся за стол.

«Я, Григорьев Борис Максудович, – аккуратно вывел он перьевой ручкой, – писатель, лауреат Государственной премии УзССР им. Хамзы, сообщаю Вам, что моя жизнь подвергается смертельной опасности…»
Борис задумался. Для того чтобы ему поверили, придется рассказывать всю свою жизнь. С самого начала. Он вздохнул и опять склонился над столом.
Через час многостраничное заявление было готово.

«По указанным мною причинам у Матвея Сергеевича Лифанова есть все мотивы для убийства. Завладение наследством – далеко не единственная. На протяжении последних лет Лифанов пытается запретить мне писать про судьбы близких мне людей, мотивируя это тем, что боится пророчеств. Между тем из уже написанного, но еще не опубликованного мною существует последняя глава романа под названием «Отель N». Полагаю, эта глава – единственное, что останется после моей смерти, потому что всем остальным – и моим наследством, и моим сыном Вадимом, и моей женой Галинкой – завладеет гражданин Лифанов М.С.

Мне известен даже способ, каким указанный гражданин намерен совершить данное злодеяние – введение мне под кожу смертельной дозы инъекции.

Надеюсь, это заявление не будет оставлено вами без внимания. Даже если вам не удастся остановить эту беду, прошу вас предотвратить последующие беды ради жизни и судьбы моего сына…» – перечитал Борис и поставил дату: «20 марта 1966 года».
Он вложил исписанные листы в конверт, на котором вывел крупными буквами: «В прокуратуру…»
Через некоторое время Борис, к своему удивлению, почувствовал, что его страх исчез. Он уступил место задумчивому спокойствию, рассыпался на тысячи мелких пылинок, осел на землю и был смыт снегами и дождем. Казалось, он ушел, чтобы не возвращаться никогда…

Но он вернулся.

Сырым, моросящим апрельским утром Борис проснулся от того, что давно забытый ледяной ужас скользнул в сердце змеей. Бескровная рептилия свернулась в груди дрожащей пружиной, готовой единственным смертоносным движением разорвать плоть на куски.

Борис рывком сел в кровати и с тревогой огляделся по сторонам. Маленький Вадим гулил в своей кроватке и тянул ручонки навстречу тусклому апрельскому дню. Галинка собиралась на суточное дежурство в больницу. Она посмотрела на Бориса, словно вдруг разглядела в нем что-то пугающе-новое, и спросила с беспокойством:

– Что-то случилось?.. С тобой все в порядке, Боря?

– Я… Я не знаю, – ответил он, поежившись, как от стужи. – Мне почему-то… тревожно.

Галинка села на кровать и положила ладонь ему на лоб.

– Опять болит голова?

– Нет. Не болит. Когда ты придешь?

Она взглянула на него с укоризной:

– Я же на сутки, Боря. Завтра утром…

– Не уходи! – Он вдруг схватил с жаром ее руку и прижал к груди. – Все повторяется. И круг не разорван.

Она мягко высвободила руку, встала и расправила оборки на платье:
– Глупости. Завтрак на плите, Боря. Погуляешь с Вадькой – смени пеленки. И не забудь: кормление через каждые три часа. Молочко – в холодильнике. Бутылочку грей в кастрюльке с горячей водой. Капни на руку – температура молока должна быть чуть ниже температуры тела.
Весь день Борис не находил себе места. Он метался по комнате, с беспокойством выглядывал в окно, словно надеясь кого-то разглядеть в дождливой серости двора, потом неожиданно замирал, сидя на стуле и уставившись в одну точку, и опять вскакивал, и опять замирал.

В два часа дня сухо затрещал телефон. Стараясь унять противную дрожь, Борис снял трубку и хрипло простонал:

– Слушаю.

Звонили из Дворца пионеров.

– Борис Максудович! Вы помните, что завтра со своими воспитанниками встречаете рассвет на плотине имени Джалиля?

– Что-о? – прохрипел Борис и чуть не выронил трубку. – Какой рассвет?

– Утренний… – невозмутимо ответили на том конце провода. – У вас занятие «Пионерская зорька».

– На плотине? – с ужасом уточнил Боря.

– Имени Мусы Джалиля, – подтвердила трубка.

– А почему… именно на плотине?

В телефоне кто-то укоризненно хрюкнул.

– Странный вопрос. У вас по плану – «Литературный рассвет, прославляющий труд советского народа».

– Я… Я не могу, – растерянно пробормотал Борис. – Простите, что не предупредил заранее… У меня жена на суточном дежурстве, и некому остаться с ребенком. С трехмесячным ребенком…

– Жаль, Борис Максудович, – холодно резюмировала трубка, – что вы так легкомысленно относитесь к своим непосредственным обязанностям.

– Еще раз – простите… – промямлил Боря. – В другой раз – обязательно!

– Другого раза может и не быть, – зловеще отрезали на том конце. – А пока… Пока придется просить об одолжении вашего коллегу Руслана Руслановича.

Ошеломленный Борис еще долго слушал короткие гудки, потом медленно положил трубку на рычаг и прошептал:

– Рассвет на дамбе. Руслан Русланович…

Следующий час он безуспешно набирал подряд все известные ему номера телефонов Дворца пионеров.
– Не ходите на плотину! – кричал он в равнодушную череду долгих гудков. – Не ходите с детьми на плотину!
В три часа пришел из школы Николай. Не раздеваясь, он съел холодный обед, побросал в сумку книги и опять направился к выходу.

– Коля! – в отчаянии закричал Борис. – Прошу тебя: останься с Вадимом хотя бы на пару часов! Мне нужно съездить на работу.

Тот равнодушно скользнул взглядом по сгорбленно-молящей фигуре отчима и пожал плечами:

– Я не могу. Простите, что не предупредил заранее… Я сегодня ночую у отца. У меня, знаете ли, есть настоящий отец.
И он хлопнул дверью.
Через полчаса расплакался Вадим. Он кричал без остановки, почти не делая пауз для того, чтобы набрать воздуха в крохотные легкие. Борис сбился с ног, пытаясь успокоить ребенка. Он бегал с ним по комнате, укачивая на руках, тыкал соску, тряс погремушкой, снова укачивал – мальчик не желал затихать и снова и снова заходился криком.

В шесть часов вечера Вадим замолчал так же внезапно, как и заплакал. Он пососал молока из бутылочки и заснул, сжимая в ручонке погремушку. Борис рухнул на стул и в изнеможении откинулся на спинку.

За окном протяжно завыло небо. Серые капли заколотили в стекло, прилипая к нему и не скатываясь вниз, словно были сделаны из пластилина. Борис тяжело встал, доплелся до кухни, включил газ и с трудом взгромоздил на плиту полный чайник. Гудение конфорки подействовало на него успокаивающе, и Борис стал клевать носом. Через пять минут он уже спал за кухонным столом, уронив голову на руки.

Проваливаясь в тревожное и тягостное беспамятство, он знал, что увидит ее . В той же нелепой вязаной кофте и широкой юбке с поддетыми хлопчатобумажными шароварами, что были на ней тогда, в мертвой, запертой комнате безмолвного архива. Старуха-уборщица появилась из ниоткуда с неизменным ведром и половой тряпкой в руках. Она опять даже не взглянула на Бориса, спокойно прибираясь на его кухне и продолжая разговор с невидимым третьим собеседником.

– Его имя и его книги никто не вспомнит… – насмешливо озвучила она давнишнюю отчаянную Борину мысль. – А его собственное место – на кладбище!.. – И старуха затряслась в безудержном хохоте. – На кладбище! – повторила она, будто одно только это слово наполняло ее неописуемой радостью. – А то где же! И того не знает, дурачок, что он давно уже там! – Старуха внезапно перестала смеяться и закончила прежним ворчливым тоном: – Ему на кладбище надо, а он сидит здесь, штаны протирает!..
Произнеся эту новую зловещую околесицу, уборщица стала быстро таять в воздухе с глухим, горячим шипением. Она превратилась в пар, заполнив собой всю кухню, клубясь над плитой и поднимаясь к самому потолку.
Борис вскинул голову от пронизывающего холода. Он сидел за столом и стучал зубами, как в лихорадке, несмотря на то, что вода из чайника выкипела до последней капли и превратила маленькую кухоньку в большую парную. Конфорка с треском отплевывалась от пустого и глупого сосуда, постанывающего в немом бессилии. Борис с трудом поднялся со стула, выключил газ и поплелся на онемевших ногах в комнату.

Настенные часы показывали без четверти восемь. Вадим безмятежно посапывал в своей кроватке. Ставшая ненужной погремушка валялась на полу.

В сотый раз за сегодняшний день Боря снял трубку телефона и срывающимися пальцами, не желающими попадать в отверстия диска, попытался набрать знакомый номер. Ему это удалось с пятой попытки, и через секунду он услышал гудок, а после щелчка спокойный голос в трубке тихо произнес:

– Я слушаю…
– Николай Давыдович, – прохрипел Борис. – Мне плохо. Мне очень плохо…
Циклоп пришел в девять.

– Я тебя никуда не отпущу, – отрезал он, едва взглянув на Бориса.

– Мне нужно… Пожалуйста… – взмолился тот.

– Объясни толком, что случилось? Какая плотина, какое кладбище?

– Я должен предупредить руководство Дворца пионеров! – сбивчиво объяснил Борис. – К тому же я опять видел уборщицу…

– Где? – спокойно уточнил Циклоп.

– На кухне. – Боря перевел дух перед тем, как сделать главное признание. – Это… бабушка Назима!

– Сядь! – приказал Николай Давыдович и с грохотом отодвинул стул. – Ты никуда не пойдешь! Сейчас мы с тобой будем пить чай, а потом ляжем спать. Утром придет Галинка, и все будет… хорошо.

Борис изменился в лице.

– Галинка? – прохрипел он в нахлынувшем отчаянии. – Думаете, я ничего не знаю?

– А что ты знаешь? – осторожно поинтересовался Циклоп.

– Все! И про старуху, и про завещание! И про то, что вы мне подсунули женщину, которую я на самом деле полюбил! А она вовсе не Галинка… Не моя Галинка!

Учитель на миг остолбенел, но быстро взял себя в руки.

– Послушай, Боря, – сказал он как можно мягче. – Не продолжай… Не заставляй окружающих тебя людей делать то, что им совсем не хочется делать. Я… я не хочу расставаться с тобой. Я не хочу потерять тебя… навсегда. Потому что на этот раз я уже не смогу отвоевать тебя…

Борис криво усмехнулся.

– Мое место на кладбище, верно? Неужели все это из-за каких-то неведомых, призрачных сокровищ?

– Я не знаю ни про какие сокровища, – тихо произнес Циклоп.

– И про завещание старухи не знаете?

Бориса лихорадило. Он метался от стола к окну, хватал какие-то предметы и тут же клал их на место, лохматил волосы, замирал неподвижно и вновь принимался кружить по комнате.

Циклоп с тревогой наблюдал за его манипуляциями, а потом бросил совершенно бесполезную фразу:

– Успокойся, Боря…

Тот остановился, потом решительно выпрямился и, глядя в глаза учителю, спросил:

– Где мои книги? Где все шесть сборников моей прозы? Где мой членский билет Союза писателей Узбекистана? Зачем вы все спрятали от меня, зачем заставили забыть, что я – писатель?!

Циклоп медленно встал.

– Все твои сочинения, Боря, – с трудом произнес он, – остались там… – Он кивнул куда-то в сторону окна. – В том доме, в котором ты долго жил…

Борис не сводил глаз с бледного как мел учителя.

– Вернее, – поправился тот, – я надеялся, что они остались там… Вместе с погибшей Галинкой, вместе с ножницами, ножами и заточками, похожими на крест, вместе с едва не убитыми тобой людьми, вместе со старухой-уборщицей и ее пророчествами, вместе с твоими обмороками и приступами головной боли, вместе с твоим желанием написать чью-то судьбу.

– Я не понимаю… – пробормотал Борис.

Циклоп вздохнул:

– Прости меня, мой мальчик, за то, что мне приходится тебе это говорить. Но я больше не в силах бороться за тебя… Ты – не лауреат, Боря. И не писатель. Хотя мог бы им стать… За всю свою жизнь ты не написал ни одной книги, ни одного рассказа, ни одной строчки, за исключением той – единственной – в восемь лет… Когда-то, очень давно, тебя привели ко мне в школу прямо из больницы, куда ты попал после обморока. Тебя нашли на улице, и ты долго не приходил в сознание. А, очнувшись, рассказал, что твоя семья погибла во время землетрясения. Врачи уже тогда били тревогу. Но я вырвал тебя с больничной койки, потому что думал, что ты просто в шоке от какой-то пережитой тобою раньше трагедии, от чего-то увиденного или услышанного. Ведь страшное землетрясение сорок восьмого года, о котором ты, скорее всего, узнал из газет или от болтливых прохожих, случилось в Ашхабаде и Ташкент совсем не затронуло. Единственное, о чем я тогда не подумал, это о том, что Галинка, о которой ты рассказывал как о погибшей, – вовсе не плод твоей фантазии, а реальный человек. А раз так, то она, разумеется, – жива! Но об этом, много позже, догадался твой лечащий врач – единственный из всех докторов, кто верит в твое исцеление, – Матвей Сергеевич Лифанов. Он и разыскал твою Галинку… Но это было потом. А тогда, в далеком сорок восьмом, я думал, что спасу тебя… Я так думал и позже, когда ты начал запугивать пророчествами сверстников. Я защищал тебя как только мог… Но когда ты однажды ночью самовольно забрался в архив, куда я трижды отказывался тебя брать с собой, и был пойман охранником – тогда я почувствовал, что теряю своего мальчика. Меня вызвал Иннокентий Петрович и передал тебя «с рук на руки». Мы шли с тобой по ночному городу, и мне хотелось плакать. Потому что я полюбил тебя, Боря. Как сына. И я не хотел расставаться с тобой… Но это было неминуемо. Педагогический совет определил тебя в специнтернат для больных подростков – малолетних правонарушителей… Я тяжело переживал разлуку. Когда мне удавалось навещать тебя, я страдал оттого, что видел, как прогрессирует твоя болезнь. Ты протягивал мне газеты и журналы с воображаемыми публикациями и статьями, а я думал, как тебе помочь. Как? Свет надежды блеснул передо мной, когда ты закончил школу. Мне показалось, что дела пошли на поправку. Я добился медицинской реабилитации, и ты стал свободен. Ты даже поступил в институт! Я всегда знал, что ты – способный, умный и одаренный мальчик… Однако уже на первом курсе случилось несчастье. Ты ударил ножом, похожим по твоему мнению на крест, своего институтского товарища и выпустил ему кишки. Паренька чудом удалось спасти, а тебя пришлось поместить в спецбольницу. На целых пять лет! Я потерял бы тебя навсегда, если бы не Матвей. Два консилиума, потом комиссия, и долгожданное решение – «временно вменяем». Для меня и такое решение было большой радостью. Ведь «временно» – это надежда на «полностью». С большим трудом я устроил тебя работать в Республиканский архив и позаботился о том, чтобы тебя никто не тревожил, не досаждал тебе и ничем тебя не расстраивал. Твоя встреча с Галинкой и последующая женитьба стали для меня настоящим подарком. Мы с Матвеем вздохнули с облегчением. Ты даже перестал писать будущее в своей проклятой тетради! Перед нами снова блеснул лучик надежды. Увы, он оказался лишь жалкой искоркой. Все эти годы я боролся за тебя! Я пытался вырвать тебя из лап безумия, из этого страшного дома с белыми занавесками на зарешеченных окнах, именуемого домом скорби… Но я напрасно надеялся. Все осталось с тобой. Не исчезло, не растворилось в душных снах, не растаяло с годами… Ты продолжаешь считать, что Галинка погибла, ты уверен, что работаешь учителем литературы во Дворце пионеров и хочешь непременно бежать туда среди ночи, ты до сих пор думаешь, что твою судьбу предсказала страшная старуха! Ты продолжаешь по ее «завету» писать и пророчествовать, предрекая гибель близким людям… А в момент приступа – такого, как сейчас, – и сам готов кого-нибудь убить!

– Но мою судьбу нарисовали на клочке бумаги! – закричал Борис, едва сдерживая себя, чтобы не разрыдаться. – И я все время убеждаюсь, что это так!

– Твою судьбу, – устало проговорил Циклоп, – написали на листочке, называемом медицинским диагнозом. И я все время убеждаю всех, что это не так…

Борис как подкошенный рухнул на стул. Он собрался что-то выкрикнуть, что-то переспросить, в чем-то упрекнуть своего учителя, он хотел еще и еще раз прокрутить в голове все сказанное им, нанизать на нить смысла, но вместо этого вдруг устало произнес:

– Давайте пить чай, Николай Давыдович… Ладно?

Циклоп внимательно и оценивающе посмотрел на него и заколебался с ответом.

– Я устал, Николай Давыдович, – подтвердил Борис. – И сегодняшний день почему-то совсем вымотал меня. Давайте пить чай. Чайник на кухне. Но из него выкипела вся вода.

Циклоп еще секунду колебался, скользнул взглядом по усталым, опущенным плечам Бориса и нерешительно отправился на кухню.

В ту же секунду Боря бросился к выходу, распахнул дверь и, крикнув напоследок: «Молочко для Вадима в холодильнике!» – выскочил вон.

Ринувшийся было за ним Циклоп остановился на крыльце и еще долго провожал взглядом мелькающую далеко за деревьями фигурку своего любимого ученика.
– Что ты наделал, Боря, – прошептал он. – Что же ты наделал…
Дворец пионеров располагался на площади имени Карла Маркса. Величественный и массивный, он нависал над стройными, изящными деревцами железобетонным исполином. В этот поздний час здание казалось мертвым. Его бездыханное тело чернело в сыром воздухе и отражалось в бездонной пропасти мокрого асфальта.

Борис бросился к парадному входу напрямик через только что засеянный газон, но зацепил ногой деревянный бортик клумбы и рухнул лицом в сырую, холодную землю. Рука в тот же миг нащупала в грязи что-то твердое. Он извлек из чернозема кусок стального прута и поднявшись на ноги, попытался разглядеть в темноте свою находку.
– Крест! – взвизгнул он.
Еще через мгновение Борис уже дергал тяжелую, словно замурованную дверь парадного входа. Он стучал по ней железным прутом и кричал, срывая голос и сползая почти до шепота:

– Откройте! Откройте! Отмените «Пионерскую зорьку»!

Дворец пионеров тонул в мрачной тишине. Борис обошел здание вокруг, пытаясь дотянуться до безжизненных окон первого этажа, и потом опять принялся колотить в парадную дверь.

Неожиданно в мертвой утробе вестибюля послышался шорох. За ним – еще один. Боря отступил на шаг и выставил перед собой свое оружие в готовности отразить нападение неведомого врага. Еще через мгновение лязгнули запоры, и дверь парадного входа шумно распахнулась. Борис был готов к появлению любого чудовища, оборотня или даже старухи-уборщицы, но на пороге возник человек, при виде которого и без того тусклый свет дежурной лампочки окончательно погас в его глазах.

– Ну что, гаденыш? – Мужчина ловко ухватил Бориса за ворот рубашки. – Я знал, что ты когда-нибудь попадешься на воровстве!

– Иннокентий Петрович! – с ужасом воскликнул Борис, и железная палка задрожала в его руках. – Я… Я ничего не украл! Я пришел предупредить об опасности!

Мужчина удовлетворенно кивнул.

– Разумеется, не украл… – проворковал он. – Но в компетентных органах разберутся. Вот им и расскажешь об опасности!

Десять минут назад Иннокентий Петрович, приспустив брюки и поправляя время от времени мешающий галстук, пыхтел над пожилой поварихой по имени Люба. Он прижимал ее грудь к деревянному подоконнику на безмолвном этаже уснувшего Дворца пионеров, и терся животом об ее дряблые ягодицы, все наращивая и наращивая темп, пока она не охнула, царапая короткими ноготками оконное стекло. Потом он застегнул брюки и с довольной улыбкой наблюдал, как она, стыдливо ежась, торопливо натягивала трусики и поправляла чулочный пояс.

– Я сегодня добрый, – пояснил охранник, – поэтому просто сдам тебя куда следует… А бить не буду.

Он без сантиментов потащил пленника за ворот рубашки в глубь вестибюля.

Увлекаемый грубой силой, как нашкодивший мальчишка, навстречу неведомому наказанию, Борис упирался ногами в пол и мотал головой:

– П-пустите, ну п-пустите же!

В какой-то момент Иннокентий Петрович замешкался у внутренней двери холла, чтобы для удобства сменить руку, которой он держал Бориса за шиворот. Но тот, воспользовавшись этой мгновенной заминкой, вдруг присел и всем телом, всей силой своего отчаяния толкнул обидчика на стеклянную дверь. Иннокентий Петрович потерял равновесие и рухнул спиной в хрупкий проем, взорвавшийся каскадом мелких, прозрачно-пенных осколков. Из рук Бориса на каменный пол со звоном выпал испачканный металлический прут и покатился к самой кромке разлившегося волнами моря битого стекла.

Даже в полумраке было видно, как стремительно стало менять цвет это осколочное море, словно поглощаемое чем-то густым и черным. Робкий, вязкий ручеек толчками, будто змея, пробирался сквозь битые стекла, шевеля их, облизывая и окрашивая в цвет ночи.

Иннокентий Петрович лежал на спине в море острых осколков и, в ужасе скосив глаза, пытался разглядеть, как бьет липкий и теплый фонтанчик из маленького, рваного отверстия, проделанного в его животе учителем литературы .

И он закричал. Громко и надрывно. Этот жуткий крик разлился по всему зданию, наполнив его ужасом, страданием и болью.
Именно так когда-то кричала овечка по имени Лола.
Борис плохо соображал, что происходит. Он бежал, задыхаясь, по ночному городу, и чей-то печальный голос, похожий на голос Циклопа, глухо звучал в самой глубине его сердца, отражаясь от его стенок, как в каменном мешке:

– Что ты наделал, Боря… Что ты наделал…

На безлюдном перекрестке Бориса вырвало прямо на мокрый тротуар. Он ткнулся лицом в водосток и еще долго так стоял, дрожа на ветру то ли от холода, то ли от омерзения и презрения к самому к себе и к собственному бессилию. Он больше не хотел бороться со своей, написанной кем-то судьбой, не желал опять догадываться о том, о чем давно знал. Он устал. Жизнь разворачивала перед ним десяток разных дорог, и он выбирал одну, надеясь, что она приведет его совсем не туда, куда могли бы привести остальные девять. Но он всегда шел в одном и том же направлении. Он неизменно оказывался там, где ему суждено было оказаться, и делал то, что ему было предписано сделать. Сейчас ночной Ташкент раскатывал под его ногами десяток похожих друг на друга улиц, и ему уже не нужно было утруждать себя выбором. Любая приведет его туда, куда и должна привести – на кладбище.
Сейчас, как и в тот странный вечер, лепивший из беспамятства и отчаяния новый поворот в его судьбе, Борис не понимал, какая сила управляет его телом и поступками. Тот странный, необъяснимый путь из архива со старухой-уборщицей – к больнице с воскресшей Галинкой был как две капли воды похож на эту ночную дорогу сквозь редкие огни и пустынные переулки – к погосту.
Боря сумел отдышаться и немного прийти в себя, только когда уже очутился среди настороженно застывших надгробий, утопающих в тишине этой скорбной ночи. Он стоял, в растерянности и страхе озираясь по сторонам, ежась от тяжелого, укоризненного дыхания могильных плит, силясь понять, зачем нарушил их сырой и мрачный покой. Теперь, когда ноги принесли его туда, куда он и должен был попасть по предсказанности событий, он вдруг растерялся: «Зачем? И что дальше?»

Борис почувствовал, что разом пришел в себя. Вмиг свалился с его плеч груз безумия и обреченности. Ухнул вниз ледяной волной, остудив голову, грудь, колени, ушел ручьем в мокрый песок и уступил место животному страху.

«Что я наделал?.. Что я наделал?!.»

У него перед глазами корчился в агонии сторож, в ушах звенел иезуитским набатом упавший на пол металлический прут, а над всей этой картиной мучительной смерти дрожал и рассыпался в зловонном, сыром воздухе смех проклятой старухи.

«Зачем я сюда пришел? Что теперь будет со мной? Что станется с Галинкой, с Циклопом и с моим маленьким сыном?»

Борис упал на колени посреди угрюмых могил и зарыдал. Слезы хлынули из глаз неудержимым потоком и тяжело падали на одежду, на простертые руки, на землю. Их накопилось очень много с тех пор, как он плакал в крохотном лазарете детского дома почти четверть века назад.
И тут Борис сделал то, что никогда не предполагал сделать и даже не мог представить, что способен на такое. Он подставил лицо моросящему, жестокому небу и закричал:

– Господи! Сжалься надо мной! Прости меня за то, что я так и не нашел правильного пути, не увидел его! А ведь он скорее всего был самым заметным! Порви этот проклятый круг, Господи! Потому что только ты можешь сделать это!..

В тот же миг земля вспыхнула слабым фосфорицирующим сиянием, задрожала тусклыми языками пламени, похожими на равнодушные горящие язычки газовой конфорки.

Через мгновение тягучий неяркий свет уже стелился по всей земле вокруг Бориса как туман. Он окутывал его колени, заползал в ладони, норовил нырнуть под рубашку. Этот странный свет клубился над могилами, лизал основания надгробий, выдергивая из сырой мглы имена и даты.

Прямо перед Борисом, в полуметре от его лица появилась из тьмы, как на фотоснимке в лотке с проявителем, мрачная поверхность плиты. Открыв рот, словно задыхаясь в агонии, едва сдерживая рыдание, клокочущее в горле, Боря застыл в ледяном ужасе.

На возникшей из темноты плите клубящийся свет равнодушно облизывал черные острые буквы: «ГРИГОРЬЕВ БОРИС МАКСУДОВИЧ»… и дату: 1939–1948.

Поблескивая глянцем, на Бориса смотрела с плиты маленькая фотография, сделанная примерно через месяц после того, как он обрел такую долгожданную и родную семью Максуда Хаитова.

– Трагически погиб… – прочитал Боря, шевеля онемевшими губами, и застонал.

Клубы холодного света поднимались все выше и выше, окутывая надгробие со всех сторон и распадаясь на тысячи рваных хлопьев.

В этом жутком фосфоресцирующем сиянии Борис стоял на коленях на собственной могиле и подвывал от отчаяния и страха.

Через пять минут к нему вернулась способность соображать. Он лихорадочно провел ладонью по плите и убедился, что надгробие с его именем и фотографией не мираж и не плод его больного воображения.

«Вот и ответ! – стукнуло в голове. – Вот и ответ на все загадочные и неразрешимые вопросы! Мое место – на кладбище! «А того не знает, дурачок, что он давно уж – там!» От меня нет нужды избавляться ни Циклопу, ни Матвею, ни Галинке, ни кому бы то ни было еще, потому что меня уже похоронили ! Все честь по чести – и могила, и надгробие, и даже фотография! Когда же это произошло?..»

Борис наклонился к плите, вглядываясь в дату.

«Это – тот самый день землетрясения! Кому-то было очень нужно считать меня погибшим вместе с настоящей Галинкой! Но Циклоп говорит, что землетрясения не было и настоящая Галинка – жива! Тогда откуда взялась эта могила с холодным пояснением – «Трагически погиб…»?»
И еще одно зловещее пророчество вспомнилось ему сейчас:

...

«В твоем круге жизни все будет – дважды. Тебя даже похоронят – дважды. В первый раз все узнают о том, что ты не умер, а во второй ты сам не узнаешь о том, что умер…»

Борис тяжело поднялся с земли. Он стоял, покачиваясь, среди ледяного безмолвия и силился понять, какие нелепые и жуткие катаклизмы загнали его судьбу в этот крохотный угол на старом ташкентском кладбище.

Только сейчас, при всплывающем свечении, похожем на испарения пролившейся на землю луны, он увидел знаки памяти , оставленные возле его собственного надгробия, разглядел пожухлые венки – один большой и массивный, другой – поменьше, похожий на подкову волшебной лошади, обронившей ее в какой-то таинственной, торопливой скачке. Что-то неуместное и странное было в этих траурных атрибутах. То, что должно было хоть как-то объяснить происхождение этой таинственной могилы, на деле покрывало его еще более жуткой тайной. Выцветшая, грязная лента на маленьком венке сохранила надпись:

«Моему единственному сыну. Прости меня, Боренька. Мама».

– Мама?.. – прошептал Борис и попятился.

«Сумасшедшая старуха… завещала вам несметные сокровища!» – вспомнил он насмешливо-язвительный тон Николая.

Где-то в самой глубине черного неба послышались слабые раскаты грома. Борис вздрогнул и поежился.

– Гром в апреле… – произнес он настороженно и вдруг вскинул голову.

Ему показалось, что небо вздрогнуло, и откуда-то издалека опять прикатился тяжелый громовой раскат.

«Есть только одна женщина, – мысленно произнес Борис, – которая знает ответы на эти загадки. Которая может подтвердить или опровергнуть землетрясение сорок восьмого года. Которая «не хочет снова рыдать на моей могиле». Которая, наконец, встречалась и беседовала о сокровищах со странной старухой!»

Борис взглянул на часы.

– Галинка! Галинка! Галинка!

Бормоча это имя, похожее сейчас на заклинание, он пробирался по кладбищу, ища выход. Он спотыкался, вставал, петлял между могилами, опять падал и снова поднимался, пока, наконец, не отыскал тяжелые стальные ворота.

Боря толкнул калитку и, оказавшись на свободе, почувствовал облегчение. Ясная, почти осязаемая мысль проникла в сердце:

«Сейчас все кончится…»

Он был у дверей больницы, когда стало светать. Серое, безжизненное небо роняло на землю тяжелые ошметки грозовых облаков.

Борису почудилось, будто здание качнулось, и все три этажа, в тревоге переглянувшись своими окнами, предостерегающе зашептали. Он помедлил с минуту, а потом вдруг попятился, задрав голову и стараясь разглядеть что-то очень важное в рассветном мареве сползающего на город апрельского утра.

Он сразу же увидел ее в единственном освещенном окне второго этажа. На ней был обычный медицинский халат, но этот халат почему-то показался сейчас Борису неуместным и даже вызывающим. Галинка стояла у окна, прислонив ладони к стеклу, и в ее прекрасных глазах удивление и беспокойство сменялись нежностью и печальным укором.
Неровности стекла кривили ее лицо, и было непонятно, плачет она, напугана или смеется. Борис видел ее губы, беззвучно взывающие о чем-то, ее руки, скользящие по холодному окну, и странный бело-голубой свет, поднимающийся от земли и ослепительно дрожащий в стеклах всех трех этажей.

...

«Я стою на улице и сматрю на нее. Мне очень хочеца плакать но я неумею плакать. Так жалко. Лутше штобы я умел плакать. Она стаит у окна и говорит штото мне. Она завет меня. Но я не слышу што она говорит. Я только вижу што она очень красивая… А я стаю на улице неслышу што она говорит мне и мне хочеца плакать и кричать. А на улице поднимаеца свет от земли. Он такой страшный хотя и валшебный. Я слышу гром. А Галинку неслышу. И я хочу к ней. Но мне нельзя к ней. Я ее потерял…»

Боря испуганно опустил глаза: ноги перестали слушаться его. Они ходили ходуном, подгибались в коленях и дрожали в суставах так, словно он наступил на гигантскую бормашину. Волшебный свет, поднимавшийся от земли, сменился грязной и плотной пылью. Борис в страхе оступился, но быстро поднялся и сделал попытку бежать. Он и бежал, но неестественно медленно и странно. Каждое движение давалось с трудом, ботинки попадали совсем не туда, куда он ставил ногу. Они разъезжались, больно подворачивались. Боря снова упал. На этот раз подняться было невозможно. Земля подпрыгивала и рассыпалась на десятки грязных огромных кусков.

Он беспомощно и тоскливо устремил взгляд туда, где за грязными от пыли окнами взывала к нему жена. Но он не увидел ни Галинки, ни самих больничных окон. Трехэтажный дом вдруг растаял. Он не сложился, как детская бумажная пирамидка, он сполз вниз в два коротких мгновения. Целиком. Словно был сделан из сухого песка, которым в детдоме засыпали когда-то лужи во дворе. А на его месте вырос огромный, серо-бурый змей, клубящийся грязной пылью. Он стремительно полз прямо на Бориса, заглатывая на своем пути садик с голыми деревьями, детские качели с забытой куклой и бетонный забор со стеклянной табличкой «Больница № 4».

Боря дернулся всем телом, пытаясь встать, но лишь перевернулся лицом вниз и в отчаянии закрыл голову руками. Он почувствовал, как обжигающая сила толкнула его, тяжело сдавила тело, царапнула и чем-то стукнула по затылку. Он вжимался лицом в скачущую землю, норовящую сбросить его с себя, выпихнуть в эту жуткую, пыльно-песочную стихию, отдать на растерзание кровожадному змею.

– Гали-и-инка!!!

Борис уже не мог знать, что в этот самый момент на другом конце Ташкента треснула подмытая стремительными потоками воды опора дамбы имени Джалиля. Десятки людей, стоявших на ней и любовавшихся грандиозным гидросооружением, в один миг оказались в молохе скрежещущего, обваливающегося рваными ломтями бетона.

Еще через мгновение грязная, бурлящая стихия поглотила их в неистовом водовороте, слизала с лица земли одним бешеным, смертоносным движением. Вода – спасительная и желанная в этом оазисе посреди жаркой пустыни – сейчас была губительной и безжалостной.
Среди людей, встречающих на дамбе рассвет, стоял и Руслан Русланович. Он привел с собой пионеров – участников «Литературных четвергов»…
Циклоп вздрогнул и открыл глаза. Тяжелое ледяное предчувствие скатилось от сердца вниз и ухнуло в пол. Он с беспокойством оглянулся на детскую кроватку. Вадим безмятежно спал, высвободив ручонки из пеленок и причмокивая во сне.

Николай Давыдович встал из-за стола, за которым уже трижды за эту проклятую ночь пытался задремать, подошел к кроватке и поднес к губам малыша выпавшую пустышку. Тот жадно ухватил ее ртом и зачмокал сильнее, отчего крохотный смешной подбородок с ямочкой заходил ходуном.

Циклоп еще некоторое время с умилением наблюдал за спящим ребенком, потом подошел к окну, осторожно раздвинул занавески и уставился в лишенную очертаний глыбу встающего дня.

Ему показалось, что свет исходит не сверху, а снизу. Словно земля отдавала обратно впитанную когда-то энергию небесных светил.

Вдруг он почувствовал, как подоконник скользнул под его рукой вниз, будто уворачиваясь от ненужных прикосновений, а свет в окне стремительно исполосовал небо на сотни сверкающих нитей, собрался в клубок и плюнул ему в лицо горячими осколками битого стекла.

Циклоп упал навзничь, закрыв руками глаза и почему-то увлекая за собой секретер.

Еще не понимая, что происходит, он попытался высвободиться из-под груды разбитой мебели, как тут же увидел летящую в него настольную лампу. Циклоп вскинул руки, извиваясь на полу в мучительных конвульсиях, и с трудом перевернулся на живот. На секунду все затихло. Было слышно, как звонко капает кровь, превращаясь в огромную лужу прямо перед носом Николая Давыдовича. И вдруг среди этой страшной тишины пронзительно заплакал Вадим. Циклоп поджал колени и, с трудом оттолкнувшись руками от пола, попробовал встать. Лицо горело огнем, а глаза заливала липкая пелена. На четвереньках он добрался до детской кроватки и, ухватившись за край, поднялся в полный рост. Вадим метался на серой от пыли подушке и надрывался от крика.

Циклоп быстро соображал, что делать дальше.
«Это – война!» – пронзила мозг простая и страшная догадка. Он схватил с кровати крохотное, беспомощное тельце и бросился было к выходу, но правая нога вдруг провалилась глубоко в пол, и Циклоп тяжело осел, прижимая к груди ребенка. В отчаянии он дернулся, высвобождая ногу, но почувствовал, что порвал сухожилие. Страшный треск, перекрывающий даже плач мальчика, прочертил воздух прямо над головой Циклопа. Он страдальчески взглянул единственным глазом на потолок и замер в мгновенном ужасе: черная, квадратная, тяжелая балка сдвинулась на полметра и замерла перед последним, смертоносным ударом. Дом опять содрогнулся. Циклоп в отчаянном усилии еще раз дернул на себя омертвевшую ногу и, зажмурившись от оглушительного треска, перевернулся спиной вверх, защищая собой маленькую, беспомощную жизнь…

Глава 11

Этим страшным ташкентским землетрясением 1966 года была окончательно разрушена судьба Бориса Григорьева.

Он очнулся на пропахшей лекарствами и скорбью кровати в уже знакомой комнате с зарешеченными окнами, прохладным полом и пустым граненым стаканом на столе. Через минуту он вспомнил слово в слово тяжелый и невероятный рассказ Николая Давыдовича про оставленные здесь книги и страхи, про медицинский диагноз на листе бумаги, и со стоном закрыл глаза.

Для него потянулась череда нескончаемых и безликих дней и ночей в этой крохотной комнате с белыми занавесками и застывшей, как краска на стенах, тишиной.

Первое время он не находил себе места, метался из угла в угол, разбрасывал по комнате белье и каждые пять минут колотил ногами в запертую дверь:

– Откройте! Умоляю, скажите, что с моими родными? Что с Вадимом?

Борису очень сухо отвечали, что его сын жив и ему больше не о чем беспокоиться.

– Как не о чем? – кричал в отчаянии Боря. – А где он? Что с ним? Что с Галинкой, Циклопом?

Но не получал больше в ответ ни слова.

По ночам он безутешно рыдал, и его прерывистые всхлипывания и стоны тонули в сырой от слез мякоти истерзанной подушки. Он страдал от душевной муки, от безысходности и бессилия. А еще впервые в жизни он страдал от одиночества. Он всем сердцем ощущал необходимость в людях, в их тепле и заботе, в любимых глазах, в завернутых «на дорожку» бутербродах, в детском крике, в толстых очках с заклеенным пластырем стеклом.

– Где мой сын? – Борис барабанил ногами в дверь. – Что с ним? Прошу вас! Умоляю вас: не отдавайте его в приют! Не отдавайте его в детский дом! Иначе он повторит мою судьбу!

Ему опять терпеливо отвечали, что его сын находится на попечении у Матвея Сергеевича Лифанова и не о чем больше беспокоиться…

Бориса лихорадило.

«Матвей забрал Вадьку себе! Моего сына! Моего наследника! Что это – сострадание, человеческое участие или претворение в жизнь зловещего, коварного плана? Чего больше в этом благородном на вид поступке: любви или мыслей о старухиных сокровищах?»

Он метался по своей крохотной комнате, плакал, потом часами сидел на кровати, уставившись в оцепенении на равнодушную стену в подтеках почти бесцветной краски.

«Все погибли… И Галинка, и Циклоп… И я тоже должен был умереть! Но я остался жить, и это – наказание! Возмездие за то, что я поверил старухе и всегда жил по написанному ею. За то, что я не нашел крест . Новая жизнь – это всегда искупление прежней. Награда или возмездие».
Он вспомнил:

...

«Ты найдешь ключ к сокровищам и станешь убийцей, а судьбу не изменишь. Потому что мою власть не победить ни богатством, ни кровью…»

Через год тяжелых и безрадостных раздумий Борис понял, почему остался в живых.

«Все идет по кругу, но я должен уберечь своего сына от повторения моей судьбы. Нужно, чтобы он сам нашел крест и разорвал круг ».

Теперь почти все свое время Борис проводил за столом, склонившись над пожелтевшими от времени страницами в клеенчатом переплете. Он раз за разом, снова и снова перечитывал последнюю главу своего уже давно сочиненного романа со странным названием «Отель N».

В сырой, потускневший от непогоды мартовский день 1971 года Борис покинул свою безмолвную, скорбную обитель, пропитанную слезами и одиночеством. Он стоял на тротуаре, толкаемый со всех сторон спешащими куда-то по своим делам прохожими, и смотрел на небо. Оно было точно таким, каким он его запомнил в тот страшный вечер: свинцовым, надменным и холодным.

Борис брел по заново отстроенному Ташкенту, удивляясь переменам, произошедшим в нем. Они были заметны всюду: и в названиях улиц, и в безмятежно распахнутых окнах новеньких домов, и в самих людях, населяющих эти улицы и эти дома.
Борис шел по незнакомому адресу, понятия не имея о том, будут ли ему там рады. Он шел в свою новую жизнь, дразнящую и пугающую своей неизвестностью. Он шел на встречу со своим сыном, которого не видел пять лет.
Матвей жил в добротном трехэтажном доме на улице Волгоградской. Небольшая квартира состояла из двух смежных комнат, маленькой кухни, совмещенного санузла и крохотного чуланчика, приспособленного под хранение ненужного хлама.

Едва Борис переступил порог этого холостяцкого жилища, он сразу же отметил про себя, что к его появлению здесь не готовились и едва ли рады ему.

В прихожей Матвей молча смерил взглядом его ссутулившуюся фигуру, кивнул и, щелкнув выключателем, удалился на кухню. Борис потоптался в нерешительности на пороге, потом сел на корточки перед забавным, улыбчивым пареньком со смышлеными глазами и аристократическим носом (точь-в-точь как у него самого) и прошептал, задыхаясь от волнения:

– Здравствуй, Вадька. Я – твой папа. Я… я так скучал по тебе.

Малыш внимательно посмотрел ему в глаза и не проронил ни слова.

– Я пришел, – продолжал дрожащим голосом Борис, – чтобы уже не расставаться с тобой. Потому что я люблю тебя.

Мальчик покачал головой, отвел в растерянности глаза и вдруг звонко крикнул:

– Дядя Матвей, когда мы будем ужинать?

– Не спеши, Вадим, – отозвался с кухни Матвей. – У нас сегодня не просто ужин, а ужин на три персоны!

«Он называет его «дядей», – отметил про себя Борис. – Это хорошо».

Мальчик опять кивнул и юркнул в комнату.

«Он просто смущен», – успокоил себя Борис и последовал за ним.

Первое, что бросилось ему в глаза, едва он переступил порог комнаты, – это большая фотография на стене в металлической рамке. На ней – он и Галинка, прижавшись друг к другу, с нежностью смотрели в объектив. Борис сразу вспомнил этот снимок. Как-то в воскресенье они вдвоем отправились в фотоателье специально для того, чтобы навсегда оставить память о тех счастливых и прекрасных днях, когда его сердце ныло от восторга, а два черных солнца светились любовью и нежностью.

Борис подошел вплотную к фотографии и долго, не отрываясь, разглядывал ее, будто намереваясь нырнуть головой в створ металлической рамки и оказаться опять в том сказочном, навсегда прекрасном мире.

– Это – я, – хрипло произнес он, повернувшись к сыну и тыча пальцем в снимок.

Вадим подошел поближе и внимательно, с какой-то недетской грустью посмотрел на фотографию, словно увидел ее впервые на этой стене.

Борис снова присел на корточки.

– Послушай, сынок, – сказал он, смущенно потирая колени. – Я понимаю. Тебе сейчас будет непросто заново привыкать ко мне. Но вот увидишь – все будет хорошо. Ты только знай: я никогда не бросал тебя и не переставал любить. У меня, Вадька, у самого не было ни отца, ни матери, поэтому я знаю, каково быть сиротой. Я знаю, как важно, чтобы тебя кто-то любил…

На пороге появился Матвей, держа в руках тарелки и три бокала. Он остановился, наблюдая эту сцену короткого, но искреннего объяснения в любви, и понимающе кивнул:
– Нам надо сесть за столом, чтобы была видна фотография.
Какое-то время все ели в полной тишине. Наконец Матвей отложил вилку, налил вина себе и Борису, поднял бокал, словно взвешивая его в руке, и, глядя на фотографию, произнес со вздохом:

– За тебя, Галинка… Вечная тебе память.

Вадим поспешно поднял свою чашку с компотом и добавил серьезно:

– С днем рождения, мама…

Борис похолодел. Как он мог забыть?! Сегодня – день рождения Галинки! Жестокий Матвей умышленно подчеркнул его забывчивость. Он словно специально демонстрировал свое спокойное превосходство перед ним на глазах у ребенка.

Борис закусил губу от досады и, повернувшись к фотоснимку, сказал тихо:
– С днем рождения, любимая.
Глубокой ночью, когда Вадим давно уже спал в своей кровати, Матвей с Борисом сидели на кухне в глубоком молчании под оглушительно-тяжелое тиканье настенных часов. Матвей курил и неспешно выпускал юркие струйки дыма, похожие на молодых змеек, в распахнутое настежь окно. Борис сидел, сгорбившись, за столом и угрюмо рассматривал свои руки.

– Я понимаю, – сказал он наконец, прокашлявшись. – Ты считаешь меня в какой-то степени виновным в том, что случилось… В смерти Циклопа…

Матвей медленно потушил окурок в пепельнице и не проронил ни слова.

– Я причинил много зла людям, – продолжал Борис чуть не плача. – В том числе – самым близким. Но поверь: я лишь хотел изменить написанное. Я как мог сам боролся со злом, с черной силой. Только делал это неправильно. Теперь я знаю: предсказанному злу можно противопоставить только веру в добро. Черной силе нельзя показывать, что веришь ей, нельзя давать понять, что на нее нет управы. Потому что, как сказал один мудрый старик на скамейке в парке, наша жизнь пишется не нами и не черными старухами…

Матвей слушал внимательно, опустив голову. Казалось, что-то насторожило его в последних словах Бориса. Он вздрогнул, внимательно посмотрел ему в глаза, словно пытаясь догадаться о том, какие еще открытия сделал этот человек в своем долгом духовном заточении. Потом решительно встал и произнес твердо, подводя итог долгому, пасмурному дню, а может быть, всему прошлому:
– Ладно… Жизнь продолжается.
Спустя месяц Матвей пришел с работы раньше обычного. Он распахнул дверь и застыл на пороге с загадочно-счастливым выражением на лице, смакуя еще не рассказанную новость. Борис играл на полу с Вадимом, и они оба подняли головы, уставившись в удивлении на сияющего Матвея.

– Я получил назначение в Москву, – выпалил тот. – Буду работать в одной из лучших столичных клиник!

– В Москву? – ахнул Борис.

Что-то тревожное, подсказывающее близость давно ожидаемой развязки коснулось его сердца.

– Вот здорово! – воскликнул Вадим.
– У нас месяц на сборы, – улыбнулся Матвей. – Летом переезжаем.
Москва их встретила какофонией людского многоголосья, звоном трамваев, перемигиванием неоновых вывесок и белоснежным тополиным пухом, лежащим вдоль тротуаров на мостовых.

– Откуда сами-то? – поинтересовался таксист, дежуривший на стоянке у Казанского вокзала.

– С Ташкента, – ответил Матвей, устраиваясь на заднем сиденье вместе с Вадимом.

Борис сел рядом с водителем.

– Надо говорить: из Ташкента, – заботливо поправил тот и несколько раз с треском крутанул флажок счетчика. В черном окошечке свалилась цифра «20», и прибор торопливо зацокал, отсчитывая мзду.

Машина обогнула площадь, промчалась под тяжелым стальным мостом и через несколько минут юркнула в водоворот Садового кольца. Водитель, проскучавший последние три часа в пустой, раскаленной от жары машине, теперь наверстывал упущенную возможность поболтать.
– Ташкент-Ташкент… – нараспев произнес он. – Как там у поэта:
Помогите Ташкенту!

Если лес – помоги,

если хлеб – помоги,

если есть – помоги,

если нет – помоги.

Инженер – помогите.

Женщина – помогите.

Понежней помогите —

город на динамите…

Еще некоторое время он молча крутил баранку, а потом, взглянув на Матвея в зеркало заднего вида, осторожно спросил:

– Досталось вам… тогда?

– Было дело, – неохотно отозвался тот и быстро взглянул на Бориса, который обернулся на мгновение и тут же опустил глаза.

Таксист выдержал надлежащую паузу и переключился на Вадима. Он подмигнул ему в зеркало и весело поинтересовался:

– Тоже, значит, решил в столице нашей родины погостить? Вместе с папкой?

– Это я – отец мальчика, – на всякий случай вставил Борис.

– Мы сюда не гостить приехали, – быстро ответил Матвей, испугавшись, что разговор может зайти в ненужное русло. – Работать!

– Во-он что… – добродушно протянул водитель. – Понимаю.

Машина вывернула на Цветной бульвар, неторопливо проехала мимо веселого здания цирка и стала подниматься узкими переулками на улицу Ермоловой.

– Я ведь тоже не москвич, – смущенно признался таксист. – Пару лет назад приехал. По лимиту. Зато теперь знаю столицу как свои пять!

И он продемонстрировал через плечо растопыренную ладонь.

Через несколько минут машина вырулила на огромную, как река, сверкающую солнцами в стеклах спешащих авто улицу Горького. Сейчас такси ехало тем же маршрутом, каким почти четверть века спустя троллейбус уныло тащил Вадима на собеседование. На Пушкинской площади еще в помине не было ресторана быстрого обслуживания «Макдоналдс», зато залихватски подмигивало задумчивому бронзовому поэту любимое молодежью заведение, известное в семидесятые как кафе «Лира». Юрий Долгорукий безучастно взирал на красно-белое здание Моссовета, а возле памятника толпились гурьбой ребятишки в белоснежных рубашках с алыми галстуками.

Когда машина поворачивала с улицы Горького на проспект Маркса, сердце Бориса почему-то бешено заколотилось.

– Слева Кремль, а справа гостиница «Националь», – прокомментировал водитель и подмигнул: – Может, желаете здесь остановиться? В лучших апартаментах!

Но Борису было не до смеха. Перед ним в каких-то десяти шагах величественно и надменно щурился в лучах заходящего солнца … Отель N.
Борис во все глаза таращился на строгую архитектуру углового дома, а в ушах почему-то шелестело тревожно:

...

« Ты встретишься со своими родителями там, где был зачат. И круг опять замкнется…»

Он зажмурился и тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение.

– Красивая гостиница, – подтвердил Матвей. – Думаю, мы там еще побываем. Не я, так вот он – уж точно…

Пятилетний Вадим поймал на себе добродушные взгляды мужчин и смутился.

Никто из сидящих в машине не мог даже предположить, какой невероятный поворот сделает судьба мальчика в этой самой гостинице.

Столичную жизнь Матвея, Бориса и маленького Вадима можно было бы назвать удачной и даже счастливой, когда б не одно обстоятельство.

Борис не мог отогнать от себя ощущение своей… третьесортности. Получив инвалидность, преградившую ему путь к поиску какой-нибудь достойной работы, он чувствовал себя приживалой. Идти в вахтеры и сторожа ему не позволяла уверенность в том, что он может приносить пользу совсем на другом поприще, а в отделах кадров институтов, школ и дворцов пионеров с ним даже не хотели говорить.

Борис обивал пороги книжных издательств и редакций «толстых» журналов. Сначала он выпрашивал заказы на прозу и на очерки, потом – отчаявшись – на самую захудалую статейку для «подвалов» последних полос, но неизменно всюду получал отказ. Впрочем, это даже отказом нельзя было назвать – с ним попросту не хотели разговаривать.

Но хуже всего было то, что с ним отказывались разговаривать и в собственном доме. Борис опять стал изгоем.

Целый день он проводил в четырех стенах их новой двухкомнатной квартиры, предоставленной Матвею профсоюзным комитетом больницы. Вечером, возвращаясь с работы, Матвей забирал из садика Вадима, и они вдвоем приходили домой, весело и безмятежно обсуждая новости минувшего дня. Новостям Бориса не было места в этих разговорах. Да и самих новостей у него давно уже не было.

Они ужинали втроем на кухне под аккомпанемент радио «Маяк», потом Матвей укладывал Вадима спать, а сам еще долго сидел на кухне с газетой и с рюмочкой армянского трехзвездочного коньяка.

Борис бесцельно бродил по комнатам, поправлял одеяло спящему сыну и в конце концов ложился спать сам – в дальней комнате на раскладушке.

Несколько раз он порывался объясниться с Матвеем.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивал он его сквозь газетную страницу, которой Матвей отгораживался от мира, сидя на кухне. – Я спрашиваю: зачем ты отбираешь у меня сына? За что ты так ненавидишь меня?

– Хо-хо!.. – доносилось из-за газеты. – Ты сам это заслужил, дядюшка Сэм!

– Перестань! – раздражался Борис. – Не называй меня дядюшкой Сэмом! Я хочу понять: чего ты добиваешься? Ты хочешь, чтобы Вадим ненавидел меня? Ты хочешь, чтобы я навсегда ушел из вашей жизни? Ответь!

– Да-а… – звучало из-за газеты. – Да-а…

– Но – почему?

Вместо ответа Матвей откладывал в сторону газетный лист, допивал коньяк и неспешно уходил с кухни, погасив за собой свет.
А Борис еще долго плакал в темноте от унижения и бессилия.
Временами, когда Матвей был чем-то занят, Борису перепадала возможность пообщаться с сыном один на один. И для него это были самые счастливые минуты в бесконечной череде похожих друг на друга часов, дней и месяцев. Он устраивался на самом краешке кровати, пока Вадим еще не спал, и читал ему книжки. Те самые, которые в теперь уже таком далеком Ташкенте он проглатывал ночами, устроившись в углу теплого и родного дома папы Максуда.

Борис читал сыну сказки и большие рассказы, а тот, устремив на отца задумчивый взгляд, слушал, не перебивая и не задавая вопросов, пока не проваливался в сон.

Иногда Борис ничего не читал, а просто сидел у мальчика в изголовье и рассказывал свою жизнь. Он рассказывал ему про маленького сироту с покалеченной рукой, который очень хотел стать писателем и делать людей счастливыми, а вместо этого приносил им одни лишь несчастья. Рассказывал про бедную овечку по имени Лола, про цветущие маки на крыше крохотного, но очень родного дома, про обретенную и снова потерянную любовь.
Маленький Вадим, казалось, понимал все до последнего слова. Даже то, что в его возрасте понять было попросту невозможно. Он лежал на подушке, устремив умные глаза куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть в бесконечной пустоте этого несчастного мальчика с кривой ладошкой, позвать его, прикоснуться к нему и никогда с ним не расставаться.
Борис наблюдал за сыном, отмечая его смышленость, недетскую серьезность и в то же время трогательную искренность. Он поражался его любознательности, коммуникабельности и одновременно его умению строить собственный мир, в котором ему комфортно и уютно одному.

В этой его удивительной способности Борис узнавал самого себя, свою привычку защищаться от жестокости окружающих, прячась в самых потаенных уголках собственной души. Борис видел эту похожесть и боялся ее. Он боялся схожести судеб.

Поэтому, когда Вадиму исполнилось девять лет, Борис почувствовал, что должен опередить судьбу, опередить зловещую слепую старуху с обожженным лицом.

Как-то глубокой ночью, когда Вадим мирно спал в своей кровати, аккуратно положив руки поверх одеяла, Борис встал у него в изголовье и, поднеся увечную ладонь ко лбу спящего сына, зашептал громко и торопливо:
– Мальчик мой! Я сумею тебя защитить от бабушки Назимы! Она не посмеет появиться в твоей жизни. Тебе не придется услышать ее жуткие пророчества! Не придется жить так, как написано ею. Потому что твою судьбу написал я! Но если ты почувствуешь, что эта твоя судьба опять грозит стать похожей на мою, грозит сомкнуться в круг, прошу тебя: найди крест . Я не знаю, где он и на что похож – на птицу с распростертыми крыльями или на кинжал. Я так и не нашел его. Сделай то, что мне не удалось… Ты сможешь!
Борис еще какое-то время стоял молча, вглядываясь в темноте в безмятежное лицо спящего мальчика, потом поправил ему одеяло, вздохнул и отправился на свою раскладушку. Его все нарастающая с годами тревога улеглась, но в самой глубине сердца осталось смутное предчувствие чего-то неизбежного и необратимого.

Между тем шло время, а размеренную жизнь троих мужчин не нарушали ни загадочные катаклизмы, ни жуткие происшествия, ни фатальные пророчества.

Несмотря на то что Вадим рос без матери, в его характере, казалось, было больше того, что обычно перенимают у женщины: мягкости, теплоты, застенчивости. Впрочем, он не слыл аутсайдером среди сверстников и с одинаковой охотой мог и гонять мяч во дворе, и сидеть в задумчивости за письменным столом…
А еще Вадим любил слушать отца. И хотя зачастую казалось, что он охотнее общается с Матвеем, тем не менее значительная часть его времени была посвящена Борису. Он слушал рассказы отца с жадностью и вниманием, на какие способен любящий сын. Он внимал истории его жизни так, словно ему самому предстояло прожить такую же. Он уважал отца, но он и жалел его. Так, по крайней мере, казалось Борису.

Но время шло, и с каждым годом Бориса все больше и больше волновал главный вопрос: что нужно Матвею? Зачем ему понадобилось усыновить Вадима, стать его опекуном? Зачем ему стал необходим этот многолетний спектакль, в котором он каждому отвел роль по своему усмотрению? И что это за неведомая цель, ради которой Матвей набрался столько терпения и даже смирился с необходимостью соседствовать с Борисом, выносить его присутствие?

Ответа не было. Но он должен был появиться. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра непременно все должно было раскрыться, встать на свои места.

«Самое главное , – думал Борис, – чтобы ответ на эти вопросы стал очевиден Вадиму. Потому что когда обнаружится правда, меня скорее всего уже не будет…»

А пока он видел, что мальчик привязан к отчиму гораздо больше, чем к нему. Вадим любил «дядю Матвея» и слушался его во всем.
«Тем сильнее будет разочарование , – размышлял с горечью Борис. – Как это печально… Как это больно и страшно – испытать предательство того, кого любишь».
Олимпийским летом 1980 года Матвей привел в дом женщину.

– Прошу любить и жаловать! – воскликнул он с порога преувеличенно бодро. – Это Наталья Владимировна.

– Для тебя – просто тетя Наташа, – улыбнулась женщина и протянула Вадиму ладонь.

– Тетя Наташа – моя жена, – осторожно пояснил Матвей.

– Давно ли? – не выдержал Борис, появляясь в дверях комнаты.

Матвей взглянул на часы.

– Она моя жена… вот уже четыре с половиной часа.

– Поздравляю вас, – улыбнулся мальчик.

– Спасибо, мой хороший, – просияла тетя Наташа.

Она приобняла Вадима за плечи и откинулась назад, словно пытаясь его получше рассмотреть.

– Гляди, какой взрослый! Матвей говорил – тебе четырнадцать?

– Я правильно понял, – встрял в разговор Борис, – что Наталья Владимировна будет жить у нас?

Матвей бросил на него насмешливый взгляд и повернулся к Вадиму.

– Я уверен, что вы подружитесь.

– Разумеется, – подтвердила тетя Наташа, не переставая улыбаться. – Мы станем очень хорошими и очень близкими друзьями.

– А мое мнение вас не интересует? – грозно поинтересовался Борис.

Женщина посмотрела на него с явным интересом и поспешно заверила:

– Надеюсь, что я никому не буду в тягость.

– Тетя Наташа, – пробормотал Вадим, – я вам рад… Пойдемте пить чай.

Матвей победно усмехнулся. Борис отвернулся и хлопнул за собой дверью. Наталья Владимировна испуганно заморгала.
– Не обращай внимания, – Матвей приобнял ее за талию, – у нас в доме ужасные сквозняки…
Тетя Наташа оказалась на редкость разговорчивой особой. Она тарахтела без умолку до позднего вечера, и ее раскатистый смех потом еще долго звенел в ушах Бориса. Он ворочался с боку на бок на своей раскладушке, пытаясь заснуть, и печально шевелил губами:

– А вот и новая «мама» для Вадьки. По всему видать: идет к развязке дело… – И напоследок, перед тем как забыться сном: – Она скорее всего глупа. Хоть и недурна собой…

Оба эти замечания были справедливыми. Однако при всем при том тетя Наташа оказалась хорошей хозяйкой. За считаные дни их холостяцкое жилище стало светлее, чище и уютнее. Значительно разнообразилось меню. Теперь на кухне витали ароматы свежей выпечки, а привычные, казалось, блюда стали вкуснее и аппетитнее на вид.

Наталье Владимировне едва ли исполнилось сорок. Скорее всего, она была ровесницей Бориса, но всегда старалась следить за собой и выглядеть чуточку моложе.

Она работала медсестрой в той же клинике, что и Матвей. Как она сама рассказывала, ей сразу понравился «солидный мужчина и серьезный врач». А спустя какое-то время, «приглядевшись к нему», поговорив с ним «о разных пустяках», – «и вовсе полюбила». Ее не смущала ни разница в возрасте («никогда бы не подумала, что он старше меня на десять лет»), ни то обстоятельство, что у Матвея есть приемный сын («обожаю детей!»), ни то, что он до недавнего времени был убежденным холостяком («и не таких обламывали!»). Сама тетя Наташа успела трижды побывать замужем за последние двенадцать лет («ошибки молодости!»), а в Москве «устроилась по лимиту» всего год назад и жила в общежитии («среди деревенских бабищ!»). Она была миловидна и, несмотря на свою полноту, очень подвижна. Она ни секунды не сидела на месте: прибиралась, готовила, обстирывала мужчин и без умолку болтала. Одним словом, она была расторопна, приветлива и разговорчива. Со всеми, кроме Бориса.

То ли авторитет и влияние Матвея были столь велики в этом доме, то ли по какой-то иной причине, но Наталья Владимировна старалась не замечать родного отца мальчика. Она не заговаривала с ним, почти не отвечала на его вопросы или реплики и только изредка виновато улыбалась, встречаясь с ним взглядом на кухне или натыкаясь на него в ванной комнате. Борис жил в состоянии необъяснимого, странного, изматывающего душу бойкота.
Зато в его сыне тетя Наташа, напротив, не чаяла души. Она не знала, чем ему угодить: приносила, как маленькому, сладости в постель, утюжила ему рубашки, стирала носки и каждое утро клала в карман его школьных брюк чистый носовой платок. Бориса умиляли эти хлопоты. За такую заботу о сыне он был готов простить этой женщине ее отношение к себе. Он смотрел, как она бережно заворачивает бутерброды в газету, как подкладывает их в портфель Вадима, и невольно вспоминал свою Галинку. Он вспоминал, как был счастлив одним только поцелуем на крыльце, любящим взглядом, румяным персиком в бумажном пакете, и улыбался…
Любовь тети Наташи к чистоте и порядку простиралась гораздо дальше выглаженных рубашек. Письменный стол Вадима ежедневно подвергался ее заботливому нашествию. Она переставляла на нем предметы с места на место, перекладывала бумаги, рассовывала по полочкам и ящикам книги.

– Ну зачем вы, тетя Наташ? – расстраивался Вадим. – У меня был полный порядок на столе. А теперь ничего не могу найти. Где мой учебник по геометрии?

И тетя Наташа со всех ног бросалась искать учебник. Она перетряхивала шкафчики и ящички, то и дело демонстрируя Вадиму новую обложку:

– Этот?

– Не… Этот – по биологии. А тот – зеленый такой, увесистый.

Когда наконец тете Наташе удавалось отыскать нужную книгу, на столе и в столе впору было снова наводить порядок.
Что она и делала на следующий день…
Учился Вадим хорошо, и когда настала пора задуматься о будущей специальности, Матвей и Борис устроили ему настоящий допрос с пристрастием.

– Ты надумал, куда будешь поступать после школы? – поинтересовался Матвей.

Вадим пожал плечами:

– Пока не решил.

– Уже пора задуматься, – настаивал Матвей.

– Мне кажется, – перебил Борис, – мальчик – явный гуманитарий. У него образное мышление и хорошее умение понимать значение этих образов. А так же давать оценку поступкам и событиям.

Матвей даже бровью не повел. Он постучал пальцами по столу, словно размышляя над чем-то, и осторожно спросил:

– А не хочешь стать врачом? Мне кажется, из тебя выйдет первоклассный хирург. Или терапевт. Я готов поговорить с Руфиком – он преподает во Втором меде и мог бы тебе помочь с поступлением.

Вадим покачал головой.

– Нет, дядя Матвей, спасибо… – Он помолчал, потирая ладони и лукаво поглядывая на своих отцов. – Дядя Матвей, ты помнишь мой реферат про Степана Разина? Помнишь, сколько он шума наделал в РОНО? [10] Меня сразу направили на городскую олимпиаду… И я победил! Помнишь?

– Помню, – холодно сказал Матвей. – И что?

– Знаешь, я хочу стать историком…

Борис победно откинулся на спинку стула. Глаза его сияли.

– Молодец, сын! – сказал он громко. – Уверен, ты будешь прекрасным ученым.

– Глупости, – отрезал Матвей. – Это не профессия. Не специальность. А я хотел бы, чтобы ты приносил ощутимую пользу людям.

– Я принесу, – пообещал Вадим и улыбнулся.

Матвей подумал и пожал плечами:
– Делай как знаешь…
Летом 1983 года Вадим закончил школу и без труда поступил на исторический факультет МГУ. Почти в это же время в доме появился еще один мужчина – ржаво-рыжий ирландский сеттер по кличке Пунш.

Это было первое и единственное существо среди всех обитателей квартиры, не поддержавшее молчаливый бойкот Борису. Пес не только был готов выслушивать его длиннющие рассказы и жалобы – он стал ему настоящим другом. Преданным и верным. Ни Матвей, ни Наталья Владимировна, ни даже Вадим не получали даже части той любви и внимания, которые Пунш дарил Борису. Сеттер спал на полу рядом с его раскладушкой и ни на какое другое отведенное ему место для отдыха не соглашался. Борис мог беседовать с Пуншем часами, и тот слушал, лизал ему руки и тихонько поскуливал.

– У нас дурной пес какой-то, – в раздражении резюмировал Матвей.

– Дикий и непослушный, – согласилась тетя Наташа.

– Мне кажется, – задумчиво произнес Вадим, глядя на притихшего Пунша, – что он все время плачет. Как будто терзается чем-то и не может излить душу.
– Он просто любит меня, – буркнул Борис. – В отличие от вас…
К концу третьего курса Вадим стал сотрудничать с редакциями некоторых периодических изданий, охотно публиковавших очерки и научные статьи. Он нередко носил туда свои студенческие работы и очень скоро был зачислен внештатным корреспондентом в еженедельник «Московский мир».

– Если так дело пойдет, – удовлетворенно качал головой Матвей, разглядывая очередной номер газеты с большой статьей Вадима, – ты сделаешь себе имя в научных кругах…

– Сынок, – смущенно вставил Борис, – а ты не хотел бы попробовать себя в качестве… писателя?

Тетя Наташа смотрела на Вадима с обожанием.

Ее желание во всем угодить пасынку, продемонстрировать ему свою нежность и заботу с каждым днем становилось все очевиднее.

Борис, который всегда наблюдал за ее хлопотами с теплотой и благодарностью, последнее время стал испытывать необъяснимую тревогу. Она усилилась, когда однажды днем тетя Наташа, встречая Вадима из университета, поцеловала его прямо на пороге несколько раз в щеку и в шею, а потом, словно невзначай, провела рукой по его брюкам в области паха.

Вадим смутился и, пряча неловкость, вежливо отстранился.

В другой раз тетя Наташа подкараулила мальчика, когда тот принимал душ. Она тихонько зашла в ванную (благо ветхий замочек на двери давно уже не работал) и, отдернув штору, воскликнула:

– Ой, это ты? А я думаю: кто там воду льет?

– А кому еще быть-то? – испуганно пробормотал Вадим, поспешно задергивая штору обратно.

Женщина еще некоторое время постояла в теплой от пара ванной, а потом громко констатировала, стараясь перекричать шум воды:

– А у тебя красивое тело, Вадюша!

Однажды в разгар летней сессии, когда Вадим готовился к очередному экзамену, сидя за письменным столом и утопив в волосах пятерню, Наталья Владимировна неслышно подошла к нему сзади и приобняла за шею. Вадим повернул голову и с испугом заметил, что на тете Наташе, кроме запахнутого наспех халатика, ничего нет. Женщина наклонилась к самому плечу юноши, словно пытаясь рассмотреть разложенные на столе конспекты, и ее грудь, высвободившись из легкого плена, жарко коснулась его щеки. Вадим замер в страхе и смущении, невидящим взглядом уставившись в тетрадь. Тетя Наташа между тем бережно взяла его руку, прижала ее к своей груди, потерла у самого соска и потом повела вниз по телу, в самую глубь халата. Вадим поспешно высвободил руку и забормотал, глотая в волнении слова:

– Тетя Наташ… Я, это… У меня экзамен. Завтра.

– Ты уже взрослый мужчина, – прошептала Наталья Владимировна, касаясь губами его уха. – Красивый… Сильный… У тебя должна быть женщина.

– У меня есть, – заверил ее Вадим, моргая и дрожа всем телом. – Я встречаюсь с девушкой. Она моя однокурсница.

– Это не то, – увещевала тетя Наташа. – Я имею в виду настоящую женщину.

– Что здесь происходит? – неожиданно раздался голос Бориса.

Он только что вернулся с прогулки и замер в дверях, уставившись на трепещущую от сладострастия женщину. Пунш предостерегающе зарычал. Наталья Владимировна выпрямилась и запахнула халат. Вадим даже не обернулся. Он втянул голову в плечи и беспорядочно листал учебник.

– Опекун пришел, – насмешливо бросила женщина. – Блюститель нравственности…
Пунш громко рявкнул и лязгнул зубами.
Поздним вечером того же дня Наталья Владимировна с Матвеем заглянули в комнату к Вадиму. Они долго стояли в дверях, всматриваясь в темноту, словно пытаясь разглядеть что-то, и тетя Наташа наконец кивнула в сторону раскладушки, на которой спал Борис:

– Он мне уже изрядно надоел. Сил больше нету…

Матвей осторожно прикрыл дверь и знаком пригласил жену пройти с ним на кухню. Там они не опасались быть услышанными.

– Я говорю, – повторила она уже громко, – что он мне порядком надоел. Сидит на наших харчах, на нашей шее. Мало того что никакого толку от него нет – он еще все время норовит влезть не в свои дела…

– И что ты предлагаешь? – осторожно спросил Матвей.

– Избавиться от него, – просто ответила женщина, глядя мужу прямо в глаза.

Матвей, казалось, задумался. Он подбирал правильные слова для ответа.

– Понимаешь, Ната, – произнес он, чиркнув спичкой и запалив конфорку, – Вадька к нему все-таки очень привязан… Кроме того…

Он задержал горящую спичку в руке, наблюдая, как пламя медленно подкрадывается к пальцам.

– Что – кроме того? – нетерпеливо переспросила женщина.

Матвей задул спичку, бросил ее в жестяную банку, подвешенную к трубе у самой плиты, и наклонился к жене.

– Кроме того – не нужно торопить события, – отрезал он. – Все идет так, как должно идти. А отделаться от него мы всегда успеем, если будет необходимость. Пока же ее нет. Пусть доживает свой век.

– Он – сумасшедший! – возразила тетя Наташа. – И может быть опасен для окружающих.

– Глупости, – отмахнулся Матвей. – Он для нас не представляет ни малейшей опасности… Но когда я почувствую, что она может возникнуть – я собственноручно позабочусь о нем.

Женщина вздохнула и покачала головой:
– Зря все-таки ты позволил ему с нами жить… Зря.
В конце пятого курса Вадим получил направление в аспирантуру.

С утра до позднего вечера он пропадал в архивах и библиотеках. Тетя Наташа уже не могла совладать с «беспорядком» на его письменном столе. Теперь рабочее место Вадима превратилось в целый развал бумаг, книг, папок и различной корреспонденции. Молодой аспирант получал письма со всех концов страны. Ему присылали рецензии редакции ученых журналов, его приглашали на конференции и диспуты, предлагали участие в обсуждениях на круглых столах и ученых советах. Время от времени он уезжал в командировки, а возвращаясь, снова нырял с головой в свои бумажные развалы.

– Мне бы хотелось быть тебе чем-нибудь полезной, – вкрадчиво говорила тетя Наташа. – Хочешь, я стану брошюровать твои труды? Или буду твоим секретарем? Хочешь, я буду сопровождать тебя в командировках?

Вадим опасливо ежился.

– Спасибо, тетя Наташа. Это не надо. Это лишнее…

– И все-таки, – настаивала мачеха, – я хочу, чтобы тебе от меня был какой-нибудь толк. Давай я буду твоим курьером. Или почтальоном… Позволь мне отправлять и получать твою корреспонденцию.

Вадим колебался.

– Ну, пожалуй… – согласился он наконец. – Я по средам хожу на почту. Если вы избавите меня от этой необходимости – я буду вам очень признателен.

Тетя Наташа просияла.
– С удовольствием буду твоим почтальоном, мой хороший!
Между тем Вадим выбрал тему для диссертации.

– Мне представляется очень интересным отрезок нашей отечественной истории, включающий предвоенные годы, – заявил он на кафедре. – Конец тридцатых! Время, полное значительных и трагичных событий…

– Ученый-историк – это, конечно, хорошо, – рассуждал Матвей, разглядывая гору бумаг на столе Вадима, – но когда у тебя появится своя семья, тебе предстоит подумать, как ты будешь ее кормить.

– Прокормлю, – успокоил его Вадим. – Наша страна ценит труд ученых.
Спустя три года он понял, как ошибался.
С началом девяностых обрушилась на головы россиян очевидность того, что стране как раз не нужны ученые. А вместе с ними – и учителя, и врачи, и военные. В какое-то мгновение Вадиму показалось, что страна умерла. Она поделила людей не на специалистов, профессионалов и квалифицированных рабочих, а на продавцов, покупателей и посредников между ними. Она поделила людей на тех, кто платит бандитам, и самих бандитов, на проституток и их клиентов, на воров и «лохов», на подлецов в чине и униженных просителей. Появилась на свет новая страна, из которой эшелонами вывозились алюминий, лес, нефть в обмен на сникерсы; страна, где раздавались автоматные очереди и взрывались гранаты; страна, где эмиссия денег стала таким же привычным делом, как печать поздравительных открыток, а национальная валюта вызывала всеобщее презрение; страна, где мздоимство стало клановым бизнесом, от чиновника в окошке до президента; страна, где не было законопослушных, потому что не было и законов; страна, где профессора работали полотерами, а торгаш-лоточник говорил ветерану «ты»; страна, где за два дня можно было украсть миллиард, а старики умирали с голоду прямо на улице, копаясь в мусорных контейнерах; страна, где в районных центрах родители давали детям на завтрак подслащенную воду с хлебом, а смертность многократно превысила рождаемость. Первые места в страшных списках смертей занимали убийства и самоубийства, сосед резал соседа, а локальных войн было больше, чем за два минувших столетия. Страна, у которой не было даже названия.

Вадим растерялся. Его диссертация оказалась никому не нужной грудой потерянных сил и времени. Его стипендии аспиранта не хватало даже на то, чтобы купить килограмм мяса на рынке. Его перестали приглашать на конференции, круглые столы и ученые советы, потому что приглашать было некому и некуда. Редакции ученых журналов потихоньку умирали, а те, которые выживали, теперь просили у Вадима «исторических открытий с учетом реалий сегодняшнего дня».

– Это как, простите? – недоумевал тот.

– Вы же занимались Ежовым и Шолоховым, – радостно поясняли в редакции. – Вот и напишите статью про то, как жена наркома изменяла ему с великим советским писателем. Расскажите подробно, как это было и где все происходило. В деталях.

– А зачем? – устало интересовался Вадим.

– Как? – удивлялись в редакции. – Это ведь новый исторический факт! Доказанный! Но подробностей еще никто не опубликовал. Представьте себе заголовок: «Шолохов и жена Ежова занимались сексом на подоконнике гостиницы «Националь»! И фотографию этого подоконника дадим! Тираж разлетится мгновенно!

– Во-первых, это заблуждение, – пытался возражать Вадим. – Вернее – болезненный бред самого Ежова. Никаких любовниц в «Национале» у Шолохова не было. А если и были – зачем одним порядочным людям рассказывать об этом другим порядочным людям?

В редакции наступала тишина. На Вадима пялились с театральным изумлением.
– А где вы, молодой человек, видели порядочных людей? А? Это мы, что ли? Или, может быть, наши читатели?
Борис не находил себе места. Он переживал за сына, встречал его в коридоре, когда тот возвращался из очередного безуспешного похода по редакциям, заглядывал ему в глаза и со вздохом возвращался на свою раскладушку.

Последнее время Борис заметно сдал. Он чувствовал изматывающую слабость во всем теле и головокружение. Теперь большую часть времени он проводил, лежа на раскладушке и уставившись в потолок слезящимся от тоски и усталости глазами. Он вспоминал свои собственные мытарства в те времена, когда он еще обивал пороги редакций и издательств, и теперь сочувствовал Вадиму. Он страдал еще и от того, что ничем не мог помочь сыну, не мог даже просто утешить его.
Старый, верный Пунш смотрел на хозяина преданными, такими же, как и у него, грустными, слезящимися глазами и тихонько поскуливал.
Однажды холодной февральской ночью 1995 года Борис сел на своей раскладушке и вслушался в темноту.

– Вадька… – позвал он негромко. – Ты спишь?

Вадим пошевелился на кровати и вздохнул.

– Я хочу сказать тебе что-то важное, сынок… – Борис облизал губы и чуть прикрыл глаза от нового приступа головокружения. – Вернее, прочитать…

Он с трудом встал, подошел, покачиваясь, к секретеру и извлек из его недр небольшую картонную коробку – похожую на те, что пирамидами грудились когда-то в ташкентском архиве.

Вадим повернулся на кровати и с интересом наблюдал за отцом. Тот поставил коробку на пол, сел перед ней и любовно вытер ладонью пыльный картон.

– Это мое сокровище, – пояснил Борис. – Вся моя жизнь.

Он аккуратно распечатал ссохшиеся листы и по очереди выложил на край письменного стола старый, шуршащий журнал «Юность Востока», стопку пожелтевших газетных вырезок, клочок мятой бумажной салфетки, потрепанную тетрадь в клеенчатом переплете и плоскую металлическую пластинку с неровными, зубчатыми краями.

Ночь за окном подернула пустым лунным глазом, и холодный железный предмет на столе вспыхнул зловещей эмблемой.

– Это – ножичек для бумаг, – пояснил Борис, поймав удивленный взгляд сына, – Я нашел его, когда работал в ташкентском архиве. Смотри…

Он взял со стола пластинку и клочок салфетки и попеременно поднес их к лицу Вадима.

– Видишь, как странно… Рисунки похожи. А между тем они сделаны разными людьми и в разное время… Но я собирался тебе показать что-то другое…

Он вернулся к столу, придвинул к нему стул и тяжело сел.

– Вот здесь… Моя тетрадь… Это главная вещь во всей моей жизни. Я никогда не расставался с ней, носил повсюду, прятал от воспитателей и надзирателей, скрывал от жестоких сверстников… И писал. Все время писал. Месяц за месяцем. Год за годом. Я написал жизни моих самых близких людей.

Он вдруг обернулся, и даже в темноте было видно, как сверкнули его глаза.

– Сынок… – голос Бориса стал глуше. – Я написал и твою жизнь…

Он полистал тетрадь, вглядываясь в потрепанные страницы, ловя ими лунный свет, как когда-то в далеком детстве, на кровати, в душной комнате интерната.

– Я хочу прочитать тебе кусочек твоей жизни, – продолжал он, переходя почти на шепот.

Мучительный приступ головной боли струйкой жидкого свинца медленно сползал по сосудам и артериям в сердце.

Вадим с тревогой вглядывался в сгорбленную фигуру отца. Тот покачнулся за столом, зажмурился и замер. Но через мгновение выпрямился и решительно поднес тетрадь к глазам.

Его голос теперь звучал ровно, лишь иногда досадливо царапая хрипотцой:

– Это последняя глава романа, который называется «Отель N». И последняя глава твоей жизни, мой мальчик…
Вадим сел на кровати, обнял руками колени и напряженно замер, стараясь не пропустить ни слова.
Борис читал долго, то повышая голос, то опуская почти до шепота, то делая длинные паузы, то словно торопя события, которые предрекал.

«Мать, отец и сын приблизились друг к другу.

– Мы теперь всегда будем вместе, – прошептала мать. – По вере моей…

– А кого же убили сегодня в двести двадцать втором номере? – спросил отец.

– Моего сына, – горько ответил юноша.

– Нашего внука, – сказала мать.

– Но его нет с нами, – возразил отец.

– Его с нами нет, – подтвердила мать. – У него – другая судьба…

Все трое оглянулись печально на людей, беспокойно суетящихся возле комнаты, и, взявшись за руки, медленно двинулись по коридору – навстречу тому началу, которое всегда непременно следует за концом.

Круг замкнулся».

Борис замолчал и медленно закрыл тетрадь. В комнате повисла дрожащая тишина. Было слышно, как шевелятся занавески на окнах, прогоняя холодную февральскую ночь 1995 года.

И вдруг среди этой сосущей, вяжущей тишины пронзительно завыл Пунш. Вадиму показалось, что сердце остановилось и глыбой сколотого льда сорвалось вниз.

Еще через мгновение распахнулась дверь, и в комнате вспыхнул свет. На пороге стоял Матвей. Он испуганно протер глаза и уставился на Вадима.

– Что здесь происходит? Ты почему не спишь?

Из-за его плеча выглянула сонная тетя Наташа.

– Пес совсем сдурел! Сейчас весь дом разбудит!

Борис закрыл тетрадь, грузно поднялся из-за стола и отправился на свою раскладушку. Матвей проводил его взглядом и повторил:

– Что здесь происходит?

– Ничего, – тихо ответил Вадим. – Просто… не спится. Ночь такая… странная.

Матвей с интересом посмотрел на него, потом на раскладушку, приготовился что-то спросить, как вдруг заметил распечатанную картонную коробку на полу. Он подошел к письменному столу и, протянув руку к разложенным там вещам, задержал ее на миг, словно опасаясь так быстро получить подтверждение своим догадкам. Но через мгновение он уже рассматривал пилочку и тетрадь в клеенчатом переплете.

– Что это? – спросил он, кинув быстрый взгляд на Бориса. – Знакомые вещицы…

– Это архив отца, – ответил Вадим и поежился, будто в комнате повеяло сыростью.

Матвей взвесил на ладони тетрадь и, скрывая растущее раздражение, проговорил нарочито небрежно:

– Узнаю… Он писал в ней будущее… Всю свою жизнь он был в этом уверен.

Борис лежал на раскладушке, не шевелясь и устремив глаза в потолок.

– Всю свою жизнь, – продолжал Матвей, повышая голос, чтобы Борис не пропустил ни одного обидного слова. – Он считал себя великим писателем. А стал… убийцей.

– Дядя Матвей, – перебил Вадим, морщась, словно от тесной обуви. – Не надо…

Борис отвернулся к стене. Его душили слезы.

– Последняя его фантазия, – не унимался Матвей, – роман под названием «Отель N». Про сына Вадима, про таинственную старуху, про сокровища и про то, как встретятся его собственные родители. Очередной роман про будущее. Как всегда – с трагичным финалом.
– Никто не знает, – тихо сказал Вадим, – какая у нашего будущего последняя глава.
В коридоре Матвей столкнулся с женой. Та стояла босыми ногами на холодном линолеуме и с тревогой ждала, когда он выйдет из комнаты.

– Ты что? – нахмурился он. – Иди спать…

– Матвей, – пронзительно зашептала женщина, – собака выла… Это не к добру.

– Не к добру, – согласился тот. – Это – к смерти…

– К чьей смерти? – выдохнула Наташа, чуть отступив от ужаса.

Вместо ответа Матвей кивнул в сторону комнаты, где Вадим успокаивал отца.

– Значит, ты все-таки решился? – с жаром прошептала женщина. Она ухватила мужа за руку и задрожала от неведомого возбуждения. Матвей ободряюще обнял ее за плечи:

– Его время вышло, родная… Последняя глава его жизни подошла к концу. Все эти годы я терпел его присутствие, кормил его и поил, как иждивенца, и никогда ни словом не попрекнул. Свою роль он выполнил. Теперь мне надо выполнить свою. Он стал… лишним. И прежде всего – самому себе.

– Ты же сам говорил: Вадька его любит, – вздохнула Наталья Владимировна, – И будет страдать от такой потери.

Матвей помедлил, что-то обдумывая.

– Я все сделаю завтра вечером, – наконец произнес он, делая паузы между словами. – Когда Вадима не будет дома. Мальчик уезжает в командировку и вернется только через четыре дня. Мы за это время успеем все. Даже похоронить.

– Но ты же не убийца, – с сомнением прошептала женщина. – Ты – врач!
– Да, я – врач, – согласился Матвей. – Поэтому я знаю, как все сделать быстро и безболезненно. Уверяю тебя: он не будет мучиться. Он даже ничего не почувствует. Всего один укольчик…
На следующий день Вадим действительно собрался уезжать.

– Мне написали, что в Ленинградском историческом музее есть вакансия, – пояснил он. – Если она еще не занята – попробую устроиться на работу по специальности. В Москве это практически невозможно. Здесь все давно уже сменили профессии.

Борис подошел вплотную к сыну, взял его за плечи, посмотрел ему в глаза долгим взглядом и притянул в свои объятия:

– Прощай, мой мальчик. Береги себя. Не позволяй никому говорить обо мне плохо. Даже после моей смерти.

– У меня есть обратный билет, – поспешно добавил Вадим. – Вернусь через четыре дня. Со щитом или на щите. Так что надолго не прощаемся.

Он потрепал по загривку печального Пунша, обвел взглядом комнату, перекинул через плечо дорожную сумку и вышел.

– Подожди! – крикнул в отчаянии Борис. Он цеплялся за последние мгновения, понимая, что больше никогда не увидит сына. – Подожди! Я тебя провожу!

Когда за ним захлопнулась входная дверь, в коридоре появилась тетя Наташа. Она некоторое время постояла в прихожей, прислушиваясь к звукам на лестничной клетке, потом осторожно открыла дверь в комнату и засеменила прямиком к письменному столу Вадима. Пунш поднял голову и глухо зарычал.

– Это я, старый, – преувеличенно бодро сказала она псу. – Не рычи. Сейчас приберусь маленько – и уйду. Ты что, забыл? Я – почтальон.

Пунш внимательно наблюдал, как она перебирала бумаги на столе, выравнивала в стопки книги и папки, раскладывала пасьянсом конверты и письма.

Вдруг она замешкалась и притихла, вчитываясь в неровные, узкие буквы на одном из бумажных пакетов. Пунш приподнялся и сел, словно почуяв недоброе. В его подслеповатых глазах отразился сияющий квадрат окна, перечеркнутый пополам тяжелой тенью Натальи Владимировны.

Женщина держала в руках пухлый конверт, еще и еще раз перечитывая короткий адрес: « В межрайонную прокуратуру… ».
Она подняла голову, пошевелила губами, словно повторяя про себя урок, бросила короткий, опасливый взгляд на Пунша и быстро спрятала конверт в карман фартука.
Вечером того же дня Матвей был серьезен и немногословен. Он вернулся с работы раньше обычного с плоским маленьким кейсом, похожим на те, что держат в банковских ячейках.

Пока Наталья Владимировна хлопотала на кухне, он трижды заходил в комнату Вадима и долго стоял в дверях, устремив печальный взгляд на того, с кем прожил столько долгих лет и кого считал сегодня никому не нужным и даже опасным.

Борис лежал на своей старой раскладушке и тоже смотрел с грустью и тоской куда-то сквозь стены и сквозь годы, туда, где свернулась холодной змеей его юность, где родились его страхи и муки, где зажглась черными солнцами его первая и единственная любовь.

Перед тем как выключить свет в пустой комнате и устроиться спать на своей скрипучей раскладушке, он на цыпочках подошел к стене, снял заветную фотографию и спрятал ее под подушку.

В час ночи на кухне Матвей раскрыл свой маленький чемоданчик и извлек из него шприц и две ампулы с неизвестным веществом белого цвета. Наталья Владимировна внимательно наблюдала за манипуляциями мужа. Он ловко распаковал иглу, встряхнул ампулу и, сделав на ней надрез, отломил головку. Наполнив шприц до половины странным веществом, Матвей проделал ту же операцию со второй ампулой.

– Я вся дрожу, – прошептала тетя Наташа. – Никогда не присутствовала при… убийстве.

Муж посмотрел на нее укоризненно.

– Это не убийство. Это – вынужденная мера. Гуманный акт, если хочешь… – Он выдавил из шприца лишний воздух, так, что с кончика иглы прыснула тонкая струйка, и решительно встал. – Пора…
Они двинулись на цыпочках по коридору, и Матвей чувствовал на затылке горячее дыхание испуганной женщины. Прежде чем войти в спальню к Борису, он помедлил, потом осторожно открыл дверь и заглянул внутрь. В комнате висела мертвая тишина.

– А вдруг он будет сопротивляться и у нас ничего не получится? – одними губами прошептала Наталья Владимировна в самое ухо Матвею.

– Не успеет, – ответил тот. – На всякий случай набрось ему на голову полотенце.

Супруги еще какое-то время постояли на пороге, прислушиваясь к тишине. Наконец Матвей кивнул и, держа шприц вертикально, направился к раскладушке.

Тетя Наташа беспокоилась напрасно. Все произошло очень быстро. Матвей оказался настоящим профи. Он молниеносно вонзил иглу в шею спящего друга, и через несколько секунд напрягшееся тело безжизненно обмякло.

Матвей выпрямился и устало бросил застывшей от страха жене:

– Все кончено… Утром вызовем санитаров из больницы. Чтобы увезли труп.

Вадим вернулся ранним утром на четвертый день. Он устало сбросил на пороге обувь, отшвырнул в угол дорожную сумку и стащил с себя куртку.

– Вадюша приехал! – просияла тетя Наташа и потянулась к пасынку с поцелуем.

Тот подставил щеку и мрачно пробормотал:

– Приехал… Вадюша…

– Неудачно съездил, мой мальчик? – поинтересовался Матвей, показываясь в дверях кухни.

– Хуже не бывает, – кивнул Вадим.

Пока он умывался под краном, тетя Наташа держала наготове полотенце. На секунду она вспомнила, как три дня назад точно так же держала это полотенце, готовая накинуть его на голову жертве. Она испуганно вздрогнула и виновато заморгала, когда Вадим повернулся к ней, чтобы вытереть руки.

– Вы чего такие… странные? – спросил он, удивленно переводя взгляд с тети Наташи на Матвея.

– Мы нормальные, – заверил тот. – Ты лучше объясни: вакансия оказалась занятой?

Вадим мотнул головой.

– Нет. Вакансий – сколько угодно. Только это… обман.

– Обман? – переспросила тетя Наташа.

– Да. Под видом экспертов, преподавателей, экскурсоводов и научных сотрудников набирают этих… как их… дистрибьюторов системы франчайзинга.

– Это что за зверь? – удивился Матвей.

– Это – продавцы, – объяснил Вадим. – Такие люди, которые ходят по домам и офисам с большими сумками и пытаются продать всякую всячину: шпильки, фломастеры и открывалки для консервов.

Он вошел в комнату и остановился как вкопанный, уставившись на пустующий угол.

– А где?.. – и слова застряли в горле, стиснутом страшным предчувствием.

– Вадюша, – вкрадчиво начала тетя Наташа и погладила его по плечу, – понимаешь…

Матвей решительно втиснулся между ними и, кашлянув, продолжил:

– Понимаешь, мой мальчик… Жизнь – очень жестокая штука…

Вадим медленно сел на стул и уронил руки.

– Он… умер?

– Его больше нет с нами, – ответил Матвей и, достав носовой платок, шумно высморкался. – Я знаю, Вадим, как тебе будет его не хватать. Нам всем его будет не хватать…

– Он был очень болен, – вставила Наталья Владимировна. – И с головой не совсем в порядке…

– Наташа! – оборвал ее Матвей.

– А что? – испугалась она. – Я только говорю, что он сильно страдал…

– В одном могу тебя заверить твердо, как врач, – закончил Матвей деловым тоном, – что он ушел без страданий. Совсем не мучился.
– Он прощался со мной навсегда, – вспомнил с горечью Вадим. – Словно чувствовал…
Спустя месяц, в марте 1995 года Вадиму позвонил давнишний университетский приятель Славик Шимунов.

– Вадька, лови шанс! После реставрации открывается «Националь» – первоклассный отель. Есть возможность пристроить тебя туда охранником.

– Кем? – опешил Вадим. – Охранником?

– Не будь снобом, – урезонил его приятель. – Время такое, что не до жиру. Или тебе не нужна работа?

– Работа мне очень нужна. – Вадим замялся. – Просто как-то неожиданно… Охранником.

– Ну, не охранником, – нехотя поправился Шимунов, – Там это у них называется «служба безопасности». Сотрудником службы безопасности!

– Да не важно, как это называется, – рассмеялся Вадим. – Ну какая из меня безопасность? Аспирант-костолом?

– Григорьев, не дури. Лучше меня знаешь, что аспиранты нынче торгуют на рынках сигаретами, а профессора подрабатывают частным извозом… Сколько ты сейчас наскребаешь в месяц со всеми своими «халтурами»?

Вадим промычал в трубку что-то невнятное и со вздохом закончил:

– … рублей.

– Ясно. – Приятель усмехнулся и передразнил: – Тю-тю-тю… рублей. Ты хоть спроси меня, какая зарплата у тебя предвидится в «Национале»! – И, не дожидаясь вопроса, выдал торжественно: – Двадцать раз по «тю-тю-тю»!

Вадим помолчал и вдруг засмеялся.

– Да что я тебя уговариваю? – возмутился Шимунов, – Не хочешь – не надо! На такое теплое место – только свистни – толпа желающих! А этот сноб еще хихикает!

– Сдаюсь! – миролюбиво отозвался Вадим. – Охранником – так охранником… А смеюсь я совсем по другому поводу. Понимаешь, такое совпадение странное… «Националь»… Я ведь писал об этом отеле. Помнишь мой труд про Шолохова?

– Что-то припоминаю, – промычал Славик. – Жена Ежова и честный мент?

– Сотрудник НКВД, – поправил Вадим.

– Один бес, – рассмеялся тот.

– Но и это еще не все. – Вадим понизил голос. – Ненаписанный роман моего отца назывался «Отель N». И этот роман – про меня.

– Вот видишь, – то ли назидательно, то ли полушутя отреагировал Шимунов. – Эта работа тебе предсказана!

Вадим улыбнулся.
– Но у романа, кажется, печальный финал. Впрочем, это ерунда, суеверие. Спасибо, Славик, ты меня очень выручил. Честно.
Вечером Вадим сообщил Матвею с нескрываемым сарказмом:

– Завтра поеду на собеседование. Буду охранником в отеле «Националь».

– Где? – переспросил тот и почему-то выронил вилку.

– Звонил приятель, – пояснил Вадим. – Сказал, что такое место на дороге не валяется. И заработок приличный.

– Отель N… – в задумчивости произнес Матвей и усмехнулся: – Ну как тут не поверить в пророчества.

Он медленно поднял вилку с пола и бросил ее в раковину.

– Скажи, мой мальчик, а ты веришь, что твою жизнь может кто-то за тебя написать?.. Отец, например, или злая старуха?..

Вадим сел за стол, провел ладонью по мятой клеенке, словно собираясь разгладить ее, сделать ровной, а потом сказал совершенно серьезно:

– Да, я верю, что наша жизнь кем-то написана. Но не старухами и не писателями. Больше того: она написана не до конца . А финал зависит от того, сколько раз в пути мы сделаем выбор. Правильный или неправильный.

– А сейчас? – встрепенулся Матвей. – Сейчас ты сделал правильный выбор?

– Надеюсь, что да. – Вадим опять задумался. – Как странно… Один звонок может изменить твою жизнь. Прояснить ее…

– Или погубить, – закончил Матвей.

Вадим открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент они разом вздрогнули: прихожую разрезал сухой, продолжительный звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – с нескрываемой тревогой спросил Матвей и устремился в коридор. Наталья Владимировна уже собиралась щелкнуть замком входной двери.

– Подожди! – непроизвольно крикнул Матвей и сам испугался своего голоса.

Женщина одернула руку и уставилась на мужа. Тому вдруг померещилось, будто он точно знает, кто сейчас стоит на лестничной клетке.

«Дикость! – подумал Матвей, вытирая рукавом испарину, выступившую на лбу. – Мистика! Суеверие!» И опять вздрогнул, потому что звонок повторился с большей настойчивостью.

– Кто там? – хрипло крикнул он, клюнув носом в протертый дерматин.

– Что происходит? – удивился Вадим, появляясь из кухни. – Почему вы не открываете? Кто там пришел?

За дверью послышался шорох, и чей-то голос отчетливо произнес:

– Я хотел бы увидеть Бориса Максудовича Григорьева.

– Кого? – не веря своим ушам, выдохнул Матвей и распахнул дверь.

На пороге стоял молодой человек приятной наружности в темно-красной куртке с поднятым воротником. В руках он держал коричневую кожаную папку и утепленную кепку из замши.

– Я хотел бы увидеть Бориса Максудовича Григорьева, – повторил он, принужденно улыбаясь. – Это возможно?

– Боюсь, что нет, – ошеломленно пробормотал Матвей. – А вы кто?

– Моя фамилия Шпак. – Молодой человек извлек из внутреннего кармана куртки бордовую книжицу. – Я – следователь прокуратуры. Вы позволите войти?

Матвей отпрянул, пропуская странного гостя.

– Следователь?.. – переспросил он, оглядываясь на Наталью Владимировну. – А… а разве кто-то совершил преступление?

– Именно это я и хотел бы выяснить, – улыбнулся молодой человек, пристраивая свою папку на ящик для обуви. – Так могу я видеть Бориса Максудовича Григорьева?

– Я вам ответил, что – не можете. – Матвей в растерянности развел руками. – Поскольку если мы говорим об одном и том же человеке, то он… Словом, его нет.

Молодой человек не спеша снял ботинки и забрал свою папку с ящика:

– Что ж, я его подожду. Когда он вернется?

– Боюсь, что очень нескоро, – с раздражением ответил Матвей. – Я же вам объясняю: его здесь нет!

– А где же он?

– На кладбище! – потеряла терпение тетя Наташа и осеклась.

Молодой человек смерил ее взглядом, удовлетворенно покачал головой, словно и не ожидал другого ответа, и вновь повернулся к Матвею:

– А вы, надо полагать, Матвей Борисович Лифанов?

– Д-да, – удивленно протянул Матвей. – А откуда?..

– Тогда у меня есть все основания подозревать вас в убийстве.

Молодой человек больше не улыбался. Его лицо стало каменным и жестоким. Он стоял, занимая почти половину прихожей, и не моргая смотрел Матвею в глаза.

Тот попятился, хватая воздух.

– Меня? В убийстве? Кого?

– В убийстве Бориса Максудовича Григорьева, – почти по складам отчеканил следователь.

Что-то стукнуло. Это Наталья Владимировна, покачнувшись в ужасе, зацепила ногой табурет. Вадим раскрыл рот. Матвей ухватился рукой за висящие на вешалке пальто и прохрипел:

– Вы что мелете, несчастный?

– У меня пока нет доказательств, – продолжал гость, – но у меня есть факты, изложенные в письме, которое я получил три недели назад. Если как следует поработать с этим материалом, то будут и доказательства…

– В каком письме? – спросил Вадим и посмотрел на Наталью Владимировну.
Та опустила глаза.
– Это я во всем виновата! – твердила она, меряя грузными шагами комнату, пока трое мужчин о чем-то долго разговаривали на кухне. – Теперь Матвея посадят! А может быть, даже расстреляют! – Она обхватила руками голову и стала подвывать в отчаянии: – Я останусь никому не нужной вдовой! Как глупо! Как нелепо и страшно!

Время от времени она останавливалась и прислушивалась к гулу голосов, доносившемуся из кухни. Ей показалось, что больше всех говорил Вадим. Он заступался за отчима. Он не мог допустить даже мысли, что дядя Матвей способен убить его отца.

– Молодец мальчик! Никого не даст в обиду! Знай наших! Недаром – ученый…

Женщина в изнеможении опустилась на стул. Колени ее дрожали, а в горле пересохло. Она слышала, как мужчины вышли из кухни и о чем-то еще разговаривали в прихожей, только не могла разобрать слов. До нее долетали лишь обрывки фраз, но они никак не проясняли содержания беседы.

– А можно мне взглянуть на ваше наследство?.. – это голос следователя.

В коридоре – пауза. Мужчины о чем-то переговариваются. Ничего не разобрать…

Вадим вздыхает:

– Ни я, ни мой отец… Никто не знает…

Еще через мгновение за следователем захлопнулась входная дверь.
«Может, еще и не расстреляют…» – решила тетя Наташа.
За матовым от сырости окном троллейбуса слезливо корчилась Тверская. Реагентное месиво пузырилось грязью под колесами спешащих машин. Мартовские лужи на тротуарах, как в небрежно рисованном мультике, выбрасывали то желтоватую «М», оброненную жизнерадостным «Макдоналдсом», то красную глыбу утренне-умытого здания мэрии, то голубую неоновую абракадабру заискивающих кафешек и высокомерных бутиков.

Вадим ехал на собеседование к некоему Юрию Груздеву – будущему начальнику службы безопасности «Националя» – в старый особнячок, затерявшийся в многочисленных кривобоких переулках самого центра столицы. Он не знал, радоваться ему или грустить. Ухватившись за поручень, он прижался к нему щекой и тоскливо-рассеянно наблюдал через мокрое стекло агонию московского утра. Он пытался утешить самого себя.

«Как странно… Почему меня так встревожили эти мистические совпадения? Почему вчера опять прозвучало имя моего отца при таких странных обстоятельствах?
Сначала – «Отель N», с которым связаны неведомые пророчества… Отец до конца жизни верил, что «написал» мою судьбу. Потом вдруг – звонок в дверь, и опять звучит его имя! Этот жуткий визит следователя, который сначала хочет видеть умершего, а потом говорит: «Это вы его убили!» И не кому-нибудь, а человеку, заменившему мне его во всем».
Вадим сам не заметил, что давно уже вышел из троллейбуса, что, зачерпывая ботинками талое месиво, добрел до конца кривого переулка, утыканного припаркованными авто. Он остановился возле желтого двухэтажного здания перед черной железной дверью, покрытой, словно сыпью, кнопками домофонов, поискал глазами нужную табличку и, глубоко вздохнув, надавил пуговку звонка.

«Все будет хорошо… А пока мне просто… нужна работа. Любая…
Видит ли меня сейчас мой отец?»
Юрий Груздев – начальник службы безопасности вновь открывающегося отеля – оказался совсем не таким, каким изображают представителей этих профессий в новомодных бандитских сериалах. Вадим ожидал увидеть перед собой здоровенного, бритоголового детину, мало отличающегося от тех, от кого сам должен охранять отель.

Но за столом сидел худощавый невысокий человек с густыми бровями и пышными седоватыми усами, под которыми угадывалась насмешливая улыбка. Груздеву, по всей видимости, было за сорок, но он смотрелся подтянуто и моложаво. Новый начальник в недавнем прошлом скорее всего был военным. Вадим живо представил его в кителе и попытался мысленно угадать, в каком звании он вышел в отставку.

– Подполковник! – неожиданно ответил на его молчание Груздев.

Вадим на секунду опешил, но быстро взял себя в руки.

– Вы умеете читать мысли на расстоянии? – спросил он.

– Работа такая, – усмехнулся в ответ Груздев и подмигнул.

Чуть позже Вадим убедился, что манера подмигивать собеседнику во время разговора – характерная особенность его начальника. Он подмигивал так, словно приглашал своего собеседника в союзники, демонстрируя, что только им двоим известно нечто, о чем никто другой даже не догадывается. Часто казалось, что Груздеву все равно, на ком отрабатывать мимические приемы – на женщине, заблудившейся в лабиринтах отеля в поисках дамской комнаты, официанте, спешащем с подносом по коридору, или своем собственном подчиненном. Он моргал непрестанно, заставляя людей теряться в догадках, кто перед ними – фамильярный тип, невежа или проницательный, уже уличивший их во всех грехах, но до поры до времени великодушный секретный агент.

– К тому же, – продолжал улыбающийся Груздев, – твои мысли, боец, и угадывать не надо. Ты как на ладони. Стоишь, на плечи мои глазеешь, словно погоны рассматриваешь! – И он опять подмигнул.

Вадим с досадой кивнул:

– Верно. Может быть, вы и фамилию мою уже знаете?

– Немнихер, – не задумываясь ответил Груздев.

Вадим сокрушенно покачал головой:

– Не угадали.

– Это я так намекаю, – расплылся в улыбке начальник, – чтобы ты вынул руки из карманов. – И он опять подмигнул.

– Остроумно, – оценил Вадим и помрачнел.

Он уже начал жалеть, что пришел сюда. Груздев же, напротив, казался довольным.

– Ну и как же твоя фамилия? – спросил он. – Выкладывай свои проблемы. Смелее.

Вадим помедлил с ответом. Он без интереса обвел взглядом комнату и зачем-то отряхнул брюки.

– Та-ак… – протянул разочарованно начальник. – Ну тогда – свободен.

– Моя фамилия Григорьев, – неожиданно выпалил Вадим. – И я по рекомендации полковника Рябы…

Груздев расплылся в улыбке:

– Рябы? Кхе… Как он там, бродяга?

– Да как сказать… – глубокомысленно промычал Вадим. – Потихонечку. Одним словом – жив-здоров.

Он понятия не имел ни о каком Рябе, просто назвал фамилию, которую ему дали как пароль.

– Сам-то чего умеешь? – благосклонно спросил Груздев, рассматривая худощавую фигуру Вадима.

– Я боксом занимался, – уверенно соврал тот.

– Это хорошо, – кивнул Груздев, показывая мимикой, что ни капли не поверил в эту чушь. – А в смысле головы – как?

– Не понял? – переспросил Вадим. – Что, в смысле головы?

– По образованию ты кто?

– А-а… – Вадим почувствовал облегчение. – По образованию я историк. Закончил МГУ. Потом аспирантура. Немного преподавал, писал статьи, участвовал в конференциях.

– То что надо, – сухо резюмировал Груздев. – Годится. Сейчас, брат, знаешь какое время? Время интеллектуалов. У нас швейцар – кандидат биологических наук.

Как выяснилось позже, начальник службы безопасности не соврал. Помимо швейцара-биолога в новом штате отеля числились также официантами и посыльными доктор философии, два математика, врач-офтальмолог и оперный тенор.

Груздев решительно придвинул к Вадиму чистый лист бумаги.
– Пиши заявление, Немнихер… Отныне ты – сотрудник второй смены службы безопасности отеля «Националь».

Часть вторая «Отель N…»

Глава 1

Отель готовился принять первых посетителей только в мае. То есть меньше чем за два месяца всей разношерстной службе безопасности, набранной улыбчивым и подмигивающим Груздевым, предстояло освоить новую профессию.

Группа охранников, в которую определили Вадима, состояла из восьми человек, включая оператора и старшего смены. И никто в этой смене, в том числе и ее начальник, толком не знал, что нужно делать. Поэтому работу сначала строили по наитию. Определили несколько постов для почасового дежурства: на центральном входе, на служебном входе и на лестнице. На этих постах всегда находилось по одному человеку, каждый из которых умирал от мучительного безделья и напряженного ожидания сменщика. Кроме того, придумали поэтажный обход, совершаемый сотрудником свободной смены безостановочно в течение часа. Гораздо сложнее было решить, чем занять оставшихся четверых. Эта проблема так и осталась нерешенной до самого мая, и не занятые на дежурстве сотрудники смены либо бесцельно слонялись по зданию, осматривая владения, либо просто толклись в операторской.

Вадим с удовольствием бродил по настороженно-гулкому в своей безлюдности отелю и любовался его отделкой, обнаруживая тут и там Историю. Этой науке он посвятил юность и теперь с восхищением и странной грустью ловил себя на мысли, что повсюду видит незримых участников событий полувековой давности, о которых когда-то сам писал статьи и рефераты.

Каждый этаж, по форме напоминающий подкову, он обошел по нескольку раз, рассматривая лепнину и роспись потолочных сводов, старинную резную мебель с декоративными вставками, причудливые витые перила, цветные витражи на лестницах, ковры с замысловатыми орнаментами. Задрав голову и застыв в полусонном оцепенении, он подолгу любовался хрустальными люстрами, бра и канделябрами, а потом, как в музее, останавливался перед каждой скульптурой или картиной, пытаясь угадать, каким чудом они дожили до этих дней в переполненной разночинным людом гостинице.

Вадим разглядывал свое отражение в подслеповатых зеркалах и видел рядом с собой снующих коридорных, степенных коммерсантов, заносчивых иностранцев с сигарой во рту, похожих как один на Мистера Твистера из стихотворения Маршака. Всмотревшись повнимательней, он стал различать в зеркальной мути и иные лица. Это были странные, молчаливые люди в дорогих двубортных костюмах, сидевших на них так же строго, как совсем недавно – известная всей стране форма с синими петлицами.

В тридцатые годы у работников НКВД в этой гостинице была особая, важная миссия: они зорко следили за сохранностью антикварных вещей, привезенных сюда из Резервного фонда и принадлежащих когда-то членам царской семьи, дворянам и богатым купцам, а также – за некоторыми постояльцами отеля, фамилии которых были хорошо известны в стране. В далеком тридцать восьмом здесь бдительно наблюдали за великим писателем Шолоховым и в особенности за его гостями. Точнее – гостьей.

Старший смены – Жора Зевкович, мужчина лет сорока, совершенно лысый, в очках в толстой оправе с большими стеклами, ежедневно подвергался тщательному и занудливому инструктажу Груздева.

– Обязанность каждой смены, – растягивая слова, внушал ему тот, – не только обеспечивать порядок в отеле и его безопасность, но также – что?..

Зевкович всякий раз снимал очки и устремлял задумчивый взгляд близоруких глаз в потолок, надеясь там прочитать ответ.

– Правильно! – поддакивал его молчанию Груздев. – А также осуществлять некоторые неформальные функции бдительного характера.

Произнося эту белиберду, начальник службы безопасности подмигивал и щелкал языком.

– В эти функции, – продолжал он, – входит строгий негласный контроль за – кем?

Зевкович опять устремлял взгляд в потолок.

– Правильно! – невозмутимо резюмировал Груздев. – За обслуживающим персоналом отеля.

– Хорошо, что не за гостями, – с облегчением вздыхал Жора.

– Персонал любого отеля, – не обращая внимания на его реплику, продолжал начальник, – народ вороватый. Так вот: у нас это должно быть исключено. Строгий контроль и… шмон, если понадобится. Отелю угрожает в большей степени не враг внешний, а враг внутренний.

– Враг – это персонал? – уточнял на всякий случай Зевкович.

Груздев подмигивал в знак того, что оценил шутку.

– Враг – это расхлябанность, вороватость и леность, – назидательно объяснял он. – Между прочим, сотрудников самой службы безопасности это тоже касается.

– Будем бороться с врагом, – кивал Зевкович, вставая и направляясь к выходу.

– Я еще не закончил, – останавливал его Груздев. – Особая тема: проститутки.

Зевкович опять садился.
– Девочки, – улыбался начальник, – должны быть свои. Понимаешь меня? Займись лично подбором кадров.
Несмотря на это персональное указание, Жора Зевкович перепоручил «подбор кадров» одному из сотрудников смены, который как нельзя лучше подходил для подобной работенки, – Володе Касатонову.

Это был тридцатилетний, большой, как медведь, но необычайно подвижный человек с одутловатым лицом и маленькими, живыми глазками. Бывший хоккеист, «тафф-гай» [11] молодежной сборной, он бесцеремонно и решительно совал нос во все «неформальные дела» смены в поисках «левого заработка».

– Это же такая возможность! – восхитился Касатонов, когда Зевкович в очередной раз вернулся с «инструктажа» и с брезгливостью пересказал суть «пикантного поручения». – Это же дополнительный навар и для Груздева, и для нас!
– Вот и займись этим, – кивнул Жора.
С этого дня Касатонов увлеченно взялся за новую работу. Теперь в каждое ночное дежурство смены он усаживался в еще не открывшемся баре «Александровский» на первом этаже и проводил «собеседования» с проститутками, желающими работать в новом пятизвездочном отеле.

Отбор был строгий. Касатонов выполнял возложенные на него «неформальные функции» с педантичностью золотоискателя. Простушек-хохлушек и многочисленных девушек из Молдавии, забредших сюда с Тверской, он отсеивал сразу. Некоторых, правда, «на всякий случай» пробовал на профпригодность в двухспальном номере на пятом этаже. А потом отпускал, с сожалением качая головой:

– Слабовата… Потренируйся еще и приходи через месяц…

С прочими девицами, особенно с теми, кто приходил «по рекомендации», Касатонов был более разговорчив.

– Чем занимаешься? – интересовался он, беззастенчиво разглядывая и деловито ощупывая формы очередной претендентки. – Я имею в виду – в свободное от работы время…

– Я студентка… – отвечала барышня, поворачиваясь, как на примерке у портного.

– На кого учишься? – интересовался бывший хоккеист.

– На учительницу начальных классов.

Касатонов с пониманием кивал своей большой головой:

– Бывает… Языком владеешь?

Девица расплывалась в улыбке:

– Пойдем, красавчик, сам убедишься.

– Я имею в виду английский, – спокойно уточнял Касатонов.

– Оближу тебя по-французски, – улыбалась девушка.

– Дура… – беззлобно ругался интервьюер. – С нашими клиентами нужно еще и говорить . Понимаешь?

– Владею-владею… – отмахивалась претендентка. – Что надо – всегда объясню.

Касатонов испытующе оглядывал грудь будущей учительницы.

– Мамка-то знает, чем ты занимаешься? – участливо интересовался он.

Девушка мрачнела.

– Неважно.

– У нас все важно, – возражал хоккеист.

– Не знает… – неохотно признавалась студентка. – И папа не знает. И жених мой…

Тут даже такой циник, как Касатонов, удивлялся.

– У тебя есть жених?

– А что, меня разве нельзя полюбить? – с вызовом отвечала девушка.

– Можно… – скалился Касатонов. – Счастливчик твой парень… Везунок!

– Да пошел ты! – Девица вставала с оскорбленным видом, явно собираясь уйти.
– Сядь! – устало приказывал сутенер. – И не подпрыгивай. Девственница Орлеанская. Слушай меня внимательно: половину заработка будешь отдавать нам. Взамен получишь неприкосновенность, бесплатный напиток в баре и избавление от конкурентов. Всех «залетных» проституток мы будем выпроваживать. Работают только свои.
Готовясь принять первых посетителей, отель быстро заполнялся различными службами. Для правильной организации работы пятизвездочной гостиницы из Америки были выписаны менеджеры-наставники. В их задачу входило стажировать и обучать соответствующие службы нового российского отеля. Ни один из них не говорил по-русски, поэтому процесс обучения происходил на английском языке и нередко сводился к пантомиме. Уборщицы и горничные из службы «хауз-киппинг» уныло взирали на странные манипуляции американцев, всерьез демонстрирующих, как надо правильно пользоваться пылесосом или застилать постель. Официанты «рум-сервиса» давились от смеха, наблюдая, как заморские учителя показывают им, с каким выражением на лице нужно ожидать чаевых.

К концу апреля в отеле вовсю стажировались «белл-бои», менеджеры «лобби», метрдотели банкетных залов, бармены, повара и работники инженерных служб.

Обучение службы безопасности проходило недолго.

– Это – менеджер по безопасности известной американской сети международных отелей, – радостно представил Груздев в операторской краснощекого крепыша в лихой ковбойской косоворотке, в солнцезащитных очках и с наколкой в виде дракона на предплечье. – Зовут его мистер… Хорн. Он – известный в США рейнджер.

Рейнджер жевал жвачку, небрежно-лениво открывая и закрывая рот. Он улыбкой поблагодарил Груздева за представление и крикнул преувеличенно бодро:

– Hi, guys! I will teach you many jokes which every real man should know! [12]

– А зачем вам солнцезащитные очки в помещении? – простодушно поинтересовался Виталик Родионов – один из сотрудников второй смены. – Для понта, да?

Рейнджер подождал, чтобы кто-нибудь ему перевел вопрос, и, не дождавшись, улыбнулся Родионову, не переставая жевать:

– Hit me, man! C’mon! [13]

Виталик недоуменно огляделся по сторонам и поморгал:

– Он чего-то хочет от меня?

– Он хочет, – объяснил Вадим, давясь от смеха, – чтобы ты его ударил.

– Зачем? – еще больше удивился Родионов.

Рейнджер тем временем вдруг начал пошлепывать Виталика ладонями по плечам, груди и животу, весело отскакивая и знаками приглашая к условному поединку.

– US special forces! – ткнул себя пальцем в грудь мистер Хорн и неожиданно, поднырнув, влепил Родионову звонкую пощечину. – Heigh-ho! Watch out, man! Or they will kick the shit out of you! [14]

– Войска специального назначения США, – перевел Вадим уже без улыбки, – просят не зевать, чтобы…

Не дожидаясь окончания перевода, Виталик чуть-чуть наклонился вперед и, почти не делая движения плечом, откуда-то снизу выстрелил коротким, хлестким ударом в голову рейнджера. Мистера Хорна перекинуло через стол, и он рухнул между стеллажами, сметая с них папки с бумагами. Подождав своего дуэлянта несколько секунд в гробовой тишине и не дождавшись, Виталик назидательно развел руками и пояснил:

– Спецназ ВДВ. Советский Союз…

Груздев задумчиво перевел взгляд со стеллажей на Родионова и пожал плечами:

– Он сам просил… Чтобы ударили. – И через мгновение вздохнул: – Думаю, что стажировка окончена.

Однажды ночью в часы, свободные от бесцельного стояния на лестнице и на пятачке центрального входа, Вадим снова и снова бродил по притихшим и сонным коридорам отеля.

На пятом этаже, открыв служебным ключом запертый фитнес-центр, он быстро разделся и в полной темноте окунулся в крохотный бассейн. Здесь, в гулкой, дрожащей тишине он с наслаждением сделал несколько широких гребков туда и обратно, перевернулся на спину и долго лежал на воде, слушая стук собственного сердца, который, казалось, послушно отражался от чутких стен и сводчатого потолка. Затем, наскоро обтеревшись махровым полотенцем, он опять влез в непослушную рубашку, не желавшую возвращаться на влажное тело, натянул брюки, наскоро и на ощупь повязал галстук, накинул пиджак и, подхватив ботинки и рацию, на цыпочках вышел вон.

В коридоре перед зеркалом он окончательно привел себя в порядок, надел ботинки, причесал волосы и, подмигнув своему отражению, собрался уже уходить, как вдруг ощутил мгновенный ледяной ужас. Сердце прыгнуло и сорвалось куда-то вниз, а ладони мгновенно стали влажными и разжались, пальцы выпустили ремешок рации. Прямо за ним, едва не касаясь лицом его затылка, стоял человек. На спокойной зеркальной глади Вадим разглядел его бескровно-белое лицо, горящие глаза и… (сомнений быть не могло!) форменный китель с синими петлицами. Ничтожной секунды, короткого мгновения было достаточно, чтобы прочитать в этих глазах напряженное внимание и готовность к чему-то страшному и необратимому.

Вадим повернулся так резко, что едва не потерял равновесие.

Перед ним дрожал смертельной бледностью единственной галогеновой лампочки пустынный и мрачный коридор. Неожиданно под ногами что-то треснуло и зашипело. Оброненная рация зашуршала голосом Зевковича:

– Пятнадцатый, пятнадцатый… Ответь десятому…

Вадим отпрянул назад, прислонившись к зеркалу, и перевел дух. Сердце нещадно колотилось где-то у самого горла. Он сполз по гладкому стеклу на корточки, нашарил рукой рацию и, щелкнув кнопкой, прохрипел:

– Пятнадцатый…

– Григорьев, – раздалось в эфире, – тебе через час заступать на двадцать первый. Ты там не спишь?

– Не сплю, – ответил Вадим. – Я… я помню.
Он выпрямился в полный рост, постоял с минуту, блуждая взглядом по сумрачному помещению, потом отлепился от зеркала и быстро направился по коридору к выходу. Он шел не оглядываясь и поэтому не мог видеть, что ему вслед с тусклого зеркального квадрата внимательно смотрит странный молодой человек с бледным лицом и синими петлицами на кителе сотрудника НКВД.
Спустившись на два пролета по внутренней лестнице, Вадим толкнул тяжелую дверь и очутился в ярко освещенном холле четвертого этажа. Здесь он встретил другого сотрудника смены – Диму Мещерского. Тот как раз завершал обход и шел по коридору, поигрывая рацией и громко напевая какую-то дурацкую песенку.

– Ты чего орешь? – неожиданно грубо спросил Вадим.

Мещерский остановился и удивленно вскинул брови:
– А что, я кого-то разбудил? Здесь кроме нас, Вадюха, никого нет.

– Может быть, и нет… – неуверенно согласился Вадим. – А ты это… – Он запнулся, подыскивая правильное слово. – Ты это… Никого здесь не видел? Тебе никто не мерещится в этих старинных стенах? В зеркалах?

Мещеряков усмехнулся и снисходительно пробурчал:

– Историк – он и есть историк… С богатой фантазией и замусоренной головой. Иди лучше вниз, попей кофеечку с тортиком. Там Шумаков принес.

Он подбросил на ладони рацию и, насвистывая, двинулся дальше по коридору.

Вадим некоторое время постоял в полном одиночестве, рассеянно скользя взглядом по настенным гравюрам и эстампам с видами старой Москвы, потом медленно добрел до площадки лифта и нажал кнопку вызова. Указатель со стрелкой «вниз» оставался безжизненным. Он еще пару раз надавил на кнопку и щелкнул рацией:

– Десятый, ответь пятнадцатому. Лифт северного крыла не работает.

– Проверим! – бодро отозвался Зевкович.

Вадим пошел в обратном направлении к лестнице. Миновав поворот, он вдруг остановился в нерешительности. Ему пришло в голову спуститься по центральной лестнице, заодно проверив работу центрального лифта. Он опять повернул было назад, но почему-то замешкался возле двери одного номера. Лампочка на электронном замке дробно мигала зеленым светом.

«Чудеса! – стукнуло в голове . – Номер кто-то открыл, но не зашел внутрь!»

Вадим на миг похолодел, но тут же успокоил себя, что это, должно быть, Мещерский зачем-то вставил в замок карточку, а потом передумал открывать номер и ушел. Но почти тут же он сообразил, что у Мещерского не могло быть с собой аварийной карточки от номерного фонда, потому что она находится только у старшего смены.

«А! – осенило Вадима. – Ну конечно, это Касатонов «проверял» здесь очередную «претендентку»! Ему уже мало «простых» номеров, он перебирается в люксы!..»

Вадим поднял глаза и долго, как завороженный, таращился на золотые цифры: 215.

«Это же… – Он даже не знал, как относиться к подобным совпадениям. – Это же номер, в котором жил Шолохов!»

Раньше чем Вадим успел подумать, что делает, он толкнул дверь и оказался внутри апартаментов. Пошарив рукой по стене в поисках выключателя и памятуя, что где-то рядом находится клавиша тревожного сигнала, он наконец нашел нужную кнопку, и номер вспыхнул сразу тремя ослепительными бра.

«Вот это роскошь! – подумал Вадим, обводя восхищенным взглядом убранство номера. – Неужели кто-то снимет такое жилье в качестве любовного гнездышка?»

Он вспомнил, что именно здесь, согласно последним «историческим» сплетням, встречался с женой всесильного Ежова советский писатель. Вадим подошел к окну. Именно этот подоконник так хотели сфотографировать в редакции уважаемого когда-то всеми еженедельника! За окном молчаливо и гордо светился красно-желтыми огнями Кремль.

Вадим прошелся по номеру, разглядывая стены с текстильными обоями золотых и коричневых оттенков, напоминающие интерьеры дворянских спален конца прошлого века, провел рукой по обивке мебели из ткани с контрастными, многоцветными узорами, полюбовался картинами, написанными в традициях русского реализма, в дорогих багетах. Он отметил про себя, что и мебель и большинство предметов интерьера скорее всего попали сюда после разграбления дворянских и помещичьих усадеб в первые послереволюционные годы.

«Вот этот инкрустированный гарнитур – уж точно! – решил он. – И этот бронзовый канделябр… И эта огромная напольная ваза с потускневшими вензелями…»

Тяжелая мраморная ваза стояла в самом углу номера. Ее массивный стан в полтора обхвата, казалось, намертво вдавил в пол позеленевшую от времени бронзовую подставку. Странный узор, похожий на монограмму, тусклыми пятнами отсвечивал горящие бра.

Неожиданно Вадим присел на корточки, всматриваясь в витиеватую монограмму, и обомлел. Старинная напольная ваза печально прятала на своем боку замысловатую птицу с распростертыми крыльями внутри большого венка, сплетенного из неведомых терний.

«Я где-то совсем недавно видел такую же! – мысленно воскликнул Вадим и чуть не поперхнулся от внезапного открытия. – Ну конечно! Она очень похожа на ту, что на потускневшей металлической пластинке, оставленной мне отцом!»

Разум отказывался верить в такие совпадения, годные разве что для безыскусных романов и невнятных кухонных баек.

«Этой птице должно быть разумное и простое объяснение , – успокоил себя Вадим. – И самое правдоподобное – что этот знак только похож на металлическую гравюру из архива отца. Похож – и не более».

Спустя час, заступив на «двадцать первый пост» перед служебным входом, он постарался выбросить из головы мысли о странном рисунке.

«Птица в круге – распространенный элемент многих гербов и эмблем. А главное – никто и никогда не сможет придумать и объяснить связь между раритетной вазой из пятизвездочного отеля в самом центре Москвы и убогим ножичком для бумаг, найденным в Ташкенте среди наперстков и поздравительных открыток».

Тем не менее, когда через три дня смена Вадима вновь заступила на ночное дежурство, он отозвал в сторонку Зевковича и, смущаясь, попросил у него универсальную карточку от номеров.

– Зачем тебе? – нахмурился старший смены.

– Мне нужно зайти в двести пятнадцатый… – пробормотал Вадим. – На минутку.

– Да хоть на две, – пожал плечами Зевкович. – Только – зачем?

Пришлось рассказывать про незапертый номер, про любопытство историка, про великолепие интерьера.

– И я… – пролепетал Вадим, – обронил там одну вещицу… Мне бы только попасть туда. Я ее сразу найду.

Зевкович протянул ему карточку:

– Держи. Только я не уверен, что твою вещицу уже не подобрал кто-нибудь из «хауз-киппинг». Горничные убираются в номерах ежедневно. Да и служба «мини-бара» наведывается нередко.

Вадим взлетел на четвертый этаж, опрометью бросился по коридору, отыскивая нужный номер. На сей раз лампочки электронного замка казались безжизненными, а дверь – неприступной. Он вставил карточку в узкую щель приемника – никаких изменений. Вадим вытащил ее, повертел в руках и вставил другой стороной – тот же результат. С третьей попытки ему повезло: замок щелкнул, и лампочка вспыхнула зеленым светом.

Сгорая от нетерпения, он зашел в номер, привычным движением нащупал выключатель и надавил клавишу. Комната осталась темной. Через секунду хрюкнула рация:

– Вадим, ты нажал кнопку «SOS» в двести пятнадцатом, – услышал он голос Зевковича. – Ты просто тормоз или у тебя действительно проблемы?

– Я просто тормоз… – неохотно признал Вадим.

Еще через пару мгновений в комнате вспыхнули бра. Он бросился в слабо освещенный дальний угол, туда, где таинственно бледнела в темноте напольная ваза. Зачем-то оглядевшись по сторонам, словно опасаясь свидетелей, Вадим извлек из кармана плоскую металлическую пластинку и поднес ее к странному рисунку на мраморе.

– Так не бывает! – вырвалось откуда-то из груди, и ножичек задрожал в его руке.

На этот раз сомнений не оставалось: оба рисунка были точными копиями.

Вадим в изнеможени сел на пол, разглядывая птиц-близнецов. Что он мог предположить? Ровным счетом – ничего. Как он мог найти разгадку этого странного совпадения? Что придумать? К кому обратиться за помощью?

– Нашел, что искал, Вадим? – поинтересовалась рация.

– Еще нет, – торопливо ответил он. – Еще пять минут!
А зачем ему эти пять минут? Тайны, которым почти сто лет, могут ждать своей разгадки еще столько же…

Глава 2

Первые гости, переступившие порог отеля, наглядно демонстрировали смену эпох. Если еще десять лет назад, в середине 80-х, в номерах слышалась только иностранная речь, сегодня по коридорам и лестницам отеля рассыпалось отечественное многоголосье:

– Колян, в натуре, подваливай на стрелу.

– Гоша, я наконец взял себе мобильник. За четыре «косаря»… Ну, он похож на обычный радиотелефон, только базарить можно где хочешь… Звоню тебе сейчас с него.

– Трехдверный «Паджеро» – это говно! Пацаны перебираются на «бэхи».

Публика, которой придумали свежее название «новые русские», привнесла в жизнь отеля особый колорит. За столетие эти стены видали всякое: здесь кутили купцы, чаевничала московская знать, здесь подписывали документы государственной важности сначала статские советники, а потом – вожди пролетариата, здесь устраивали свальный грех нэпманы и кооператоры молодой советской России, здесь спустя некоторое время «кушали» расстегайчики известные поэты, писатели и партийные чиновники, здесь топали ногами пыльные грузчики, оборудуя склады и хранилища, здесь ошивались стиляги, а чуть позже – фарцовщики и путаны, заискивающе улыбающиеся всяким шведам, немцам и прочим финнам. «Националь» образца 95-го года представлял собой гремучую смесь предыдущих десятилетий в одном флаконе. В номерах отреставрированного отеля теперь одновременно кутили, чаевничали, развратничали, топали ногами и подписывали документы правнуки вождей и грузчиков вместе с детьми фарцовщиков и путан.

Ночной менеджер, американец по имени Джерри, напичканный мудреной заокеанской наукой под названием «маркетинг гостиничного бизнеса», очень скоро убедился в ее импотенции перед похотливой и необузданной плотью молодого российского бизнеса. Только за одну первую рабочую неделю Джерри дважды предлагали чаевые пачками толщиной с палец ноги, четырежды поручали сбегать за шампанским и девочками на условиях, что одну из них он оставит себе за труды, трижды уговаривали продать весь номерной фонд пятого этажа вместе с фитнес-центром и салоном красоты и один раз пригрозили «прострелить башку», когда он трижды отказался это сделать.

Месяцем раньше на семинаре-инструктаже в мэрии американцу торжественно объяснили, что у этого отеля «нет собственника». Он – государственный.

– «Националь» – один из немногих неприватизированных памятников архитектуры, – сказали ему. – Этот отель принадлежал, принадлежит и всегда будет принадлежать не предпринимателю Пупкину, а государству! Ни у кого нет прав на него.

Однако очень скоро после открытия «Националя» москвичей потрясла новость, грозившая не оставить камня на камне от этих аксиом. Сенсация, как и положено, слетела со страниц одного почтенного, но – в обычное время – неохотно раскупаемого еженедельника.

– Вадим! Ты знаешь такую журналистку Галину Помилуйко? – спросил Зевкович, отложив газету и откинувшись в кресле.

– Слышал, – кивнул тот. – Это известное имя. Оно частенько стоит под занятными очерками и спорными историческими исследованиями.

– Полюбуйся-ка. – Старший смены подвинул к нему газету и сложил руки на груди. – Полагаю, баба наделает шуму.

Вадим взглянул на заголовок и обомлел.

«У «НАЦИОНАЛЯ» МОГУТ ПОЯВИТЬСЯ ХОЗЯЕВА» – кричала газетная полоса. И тут же – шрифтом помельче: «ПУСТЬ ДАЖЕ И БЫВШИЕ…»

– Наши чиновники с ума сойдут. – Зевкович даже зажмурился, словно мысль о тронувшихся чиновниках доставляла ему несказанное удовольствие.

– Нашли завещание, – пояснил он, поймав вопросительный взгляд Вадима, – по которому весь отель с потрохами принадлежит некоей особе… как ее… Ну, там написано. Вот ты как историк что скажешь по этому поводу?
Вадим сел за стол и, подперев кулаком подбородок, ткнулся носом в газетный лист.
«До недавнего времени, – насмешливо писала журналистка, – среди историков и чиновников бытовало мнение, что известный всему миру отель «Националь», расположенный в самом сердце Москвы, был построен по инициативе Варваринского общества домовладельцев и на его же средства. Это не только расхожее, но и очень удобное заблуждение чиновников любых мастей. Ведь Семен Васильевич Лепешкин, возглавлявший в те времена Варваринское общество, не оставил после себя наследников. Поэтому денационализированному отелю не угрожают якобы притязания собственников. Но на деле это не совсем так. Инициатором проекта действительно выступило Варваринское общество, которое строило и содержало крупные доходные дома на улицах Варварке и Солянке, но финансировал проект один-единственный человек по имени Федор Германович Липгардт. То есть, выражаясь современным языком, упомянутый Липгардт являлся заказчиком и, соответственно, собственником отеля, а Варваринское общество – подрядчиком».

Вадим оторвался от чтения и усмехнулся:

– Прямо-таки революционное открытие! Интересно, чем оно подкреплено?
– Ты читай, читай, – кивнул Зевкович. – Там все есть. И подкрепления, и подтверждения.
«Из специального засекреченного архива, – хвастливо продолжала журналистка, – в мои руки попали подлинные документы, датированные одна тысяча девятисотым годом, свидетельствующие об этой сделке. Здесь и договора, и закладные, и циркулярные письма, и ведомости, и, конечно, грамота о собственности. Из документов явствует, что строительство шестиэтажного здания с гостиницей, рестораном и магазинами обошлось господину Липгардту в один миллион рублей – фантастическую по тем временам сумму. Чего стоило одно только внутреннее убранство номеров! Общая стоимость имущества Гостиной Людовика ХVI составляла семь тысяч четыреста шестьдесят шесть рублей, а Гостиной Людовика XV – девять тысяч девятьсот шестьдесят четыре рубля».

– Из специального засекреченного архива, – повторил Вадим и многозначительно посмотрел на старшего смены.

Тот пожал плечами:
– А что? Я лично – верю. Сейчас только и делают вокруг, что архивы рассекречивают. Ты дальше читай. Там – самое интересное.
«Кто такой Федор Германович Липгардт – неизвестно. Может, он был промышленником, а может, землевладельцем. Не исключено также, что этот загадочный спонсор вел родословие из дворянства. Но в любом случае нетрудно угадать судьбу Ильи Германовича и всех его родных после революции. Увы, вряд ли кто-то уцелел из этой богатой и таинственной династии. Тем не менее Липгардт оставил после себя документ, дающий кому-то возможность показать фигу столичным властям. Этот документ – завещание. Ни много, ни мало. Предусмотрительный Липгардт завещал весь свой отель вместе с его имуществом и убранством… единственной дочери, родившейся в 1913 году. Документ составлен по всем правилам и заверен у двух нотариусов».

– Интересно, – усмехнулся Зевкович, – чем ей так не угодили столичные власти? Она же откровенно злорадствует.

Вадим покачал головой:

– Думаю, это эпатаж. Помилуйко имеет обыкновение преподносить новости не просто ярко, а с вызовом. В данном случае вызов адресован тому, кто меньше всего заинтересован в смене собственника, – то есть нынешнему собственнику. А это – государство. В лице, извините, властей и чиновников. – Он отложил газету и улыбнулся. – Как бы там ни было, мне не верится, что кому-то по силам что-нибудь отобрать у государства.

– Представляешь, – подмигнул Зевкович, – какие деньжищи может срубить эта баба, если объявится наследница? Она за каждую бумажку может смело требовать по «Мерседесу».

– Сомневаюсь, – цокнул языком Вадим. – Ведь это не ее бумажки. И неизвестно даже, где они сейчас. Вполне возможно, она сдала их обратно в «засекреченный» архив. – Он встал и, подхватив рацию, направился к двери. – Я – на «двадцать первый».

– Давай. – Зевкович мечтательно потянулся в кресле и вновь придвинул к себе газету.

На следующей странице он наткнулся на снимок. Странная, худая птица с распростертыми крыльями застыла внутри плетеного круга. Под картинкой красовалось пояснение: «Семейный герб Липгардтов».

– Геральдический крест в круге, – вслух оценил Зевкович.
Но Вадим его уже не слышал.
Поздним вечером дома, допивая на кухне ледяной кефир, Вадим устало произнес:

– Похоже, существуют подлинные документы, подтверждающие, что «Националь» в начале века был кому-то завещан.

Матвей и Наталья Владимировна переглянулись.

– Это что же, – спросила она с явным любопытством, – могут найтись наследники?

Вадим сделал последний глоток прямо из пакета и покачал головой:

– Вряд ли… Столько лет прошло…

– Всякое в жизни бывает, – глубокомысленно возразил Матвей. – Может, и сыщется кто-нибудь. Кусочек уж больно лакомый… Такой даже на старости лет не помешает. Мне вот – седьмой десяток, а я чувствую, что только-только жить начинаю.
И он вдруг расхохотался.
Вадим любил ночные дежурства. Когда затихала удалая ресторанная жизнь отеля и последние гости разбредались по номерам, наступало безмятежное время предутренних раздумий и мечтаний. Вадим любил бродить по этажам уснувшего здания и мечтать о том, как изменится его жизнь, какой яркой, полной смысла и увлекательных открытий она станет, когда он вновь вернется в профессию.

«В конце концов, – размышлял он, – существует много хороших специальностей, которые гораздо ближе мне по образованию и способностям и в то же время приносят сносный доход. Не может такого быть, чтобы мир вдруг поделился на торгашей и охранников. Не бывает так, чтобы профессия кормила лишь на рынке да в отеле».
Вадим был благодарен новой работе. Но она его угнетала.
Было десять часов вечера. Дежурство только-только началось, а бар «Александровский» на первом этаже стремительно наполнялся посетителями. На свою вахту, как обычно, заступили и девочки. Сегодня их было три. Касатонов лично проинструктировал каждую и усадил в разных концах бара за столиками. К одной из них сразу подсел худощавый улыбчивый итальянец из люкса на третьем этаже. Касатонов удовлетворенно щелкнул пальцами: ночь обещала быть прибыльной. Если девочку «снимали» в самом начале вечера, она могла потом, отработав несколько часов, вернуться на свое место за столиком и «сняться» по второму кругу.

Через час на одиннадцатый пост у центрального входа заступил Вадим.

– Поглядывай за кормилицами нашими, – напутствовал его Касатонов, покидая на два часа свой рабочий плацдарм. – И запоминай, сколько раз каждую уводили в номера. Бывает, знаешь, иногда и на полчаса снимают девочку. Какой-нибудь малохольный доходяга. Или просто жмот.

Такое действительно бывало. Вадим вспомнил, как неделю назад к нему подошел темнокожий гость и, смущаясь, на булькающем, рассыпчатом английском попросил пригласить к нему в номер проститутку.

– Но у меня только сто долларов, – предупредил он.

Вадим вызвал по рации Касатонова. Тот, нимало не тушуясь, оценивающе оглядел негра с ног до головы, словно намереваясь заказать ему гроб, и расплылся в улыбке:

– Вадька, переведи ему, что за сто баксов он получит девочку только на… полчаса.

Вадим перевел, стараясь не смотреть в глаза африканцу. Тот задумался на мгновение, словно переставляя в голове местами некие математические формулы, и кивнул:

– О’кей.

Проводив взглядом его угловатую фигуру, Касатонов быстро выдал решение:

– Вызывать кого-то из наших – смысла нет. Нужно пойти через дорогу к гостинице «Москва», снять там хохлушку за пятьдесят баксов, привести в номер к этому смуглому товарищу и таким образом заработать свои пятьдесят.

И он выжидательно уставился на Вадима.

– Я… не пойду, – тихо ответил тот.

Касатонов оскалился.

– Брезгуешь? Молодца. А бабло потом получать вместе со всей сменой не брезгуешь?

Вадим отвернулся.

– Ладно, – усмехнулся Касатонов. – Я сам схожу. Но тебе предстоит поработать переводчиком.

Через двадцать минут он привел в отель простоватую веснусчатую особу с пышным бюстом и добродушными, почти детскими глазами. Пока поднимались в номер к африканцу, Касатонов деловито инструктировал девушку:

– Значит так: зайдешь ровно на полчаса. И ни минутой больше. Я лично об этом позабочусь. Клиент даст тебе сто баксов. Половину отдашь нам. Все поняла?

Девушка благодарно поморгала и закивала так усердно, что, казалось, с ее широкого лица вот-вот, как пудра, осыпятся веснушки.

Перед дверью в номер Касатонов еще раз окинул взглядом свой «товар» и приказал:

– Стучи.

Девушка поскреблась в дверь и через секунду, увидев на пороге иссиня-черного африканца, невольно отпрянула назад:

– Що же вы не казалы, що вин негр?

Касатонов, не переставая улыбаться разом вспотевшему от возбуждения гостю, толкнул девушку в спину:

– Вперед, сучка…

Когда за ними закрылась дверь, он посмотрел на часы:

– Через тридцать минут, Вадим, постучишься в номер и скажешь заветную фразу из старого фильма про Золушку: «Ваше время истекло!»
И Касатонов заржал так, что в номере африканца что-то обрушилось.
Через полчаса довольная хохлушка покинула номер.

– Вин ничого не успев, – хохотнула она, протягивая своим провожатым пятидесятидолларовую купюру.

– Жадность фраера сгубила, – резюмировал Касатонов и подмигнул Вадиму.
Точь-в-точь как Груздев.
Вот почему его сегодняшнее предупреждение звучало очень правдоподобно.

– Посматривай за каждой, – повторил он. – Я вернусь на одиннадцатый через два часа.

И Вадим остался на центральном входе. Он потоптался на площадке между лифтами, перекинулся парой фраз с белл-боем, скучающим за своей конторкой, отразился бесчисленное количество раз в желтоватых витринах ювелирной лавки, мысленно определяя стоимость каждого украшения, облокотился на перила лестницы, ведущей к банкетным залам, и погрузился в обычные раздумья и мечтания.

Через десять минут в рации зашуршало:

– Одиннадцатый, смотри: «левая» барышня прошла в отель и, по-видимому, собирается занять место в «Александровском».

Вадим тут же увидел ее. Красивая темноволосая девушка в простеньком, но элегантном платьице, удивительно подчеркивающем ее ладную фигурку, в нерешительности остановилась на площадке перед лифтами. Она с любопытством всматривалась в урчащую, благоухающую дорогими духами и винами утробу «Александровского» бара.

Вадим приблизился к незнакомке, преграждая ей путь в ночное кафе.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – Эта фраза должна была звучать строго, а не участливо.

«Залетных» проституток, которые могли составить конкуренцию «местным», в отель старались не пускать. Если каким-нибудь хитрым девицам удавалось прошмыгнуть в кафе, их выискивали за столиками и вежливо, но настойчиво выпроваживали вон. С наиболее упрямыми «рецидивистками» не церемонились. Их под любым предлогом выуживали из-за стола и уводили служебными коридорами в помещение еще не открывшегося кафе «Венское». Там уже почуявшую недоброе проститутку запугивали окончательно.

– Ты плохо понимаешь родную речь? – интересовались у нее, сдавив ей горло и придерживая за волосы стальной хваткой. – Следующее появление в отеле закончится для тебя госпитализацией!

После этого грозного обещания девушку бесцеремонно выталкивали во внутренний дворик между «Националем» и гостиницей «Интурист», а следом выбрасывали на черный асфальт ее сумочку. В таких сумочках обычно хранились главные доказательства ее профессии – разноцветные блестящие упаковки с презервативами.

Только в одном случае было невозможно воспрепятствовать проходу «залетной» в отель – если она шла в сопровождении гостя. Практичные иностранцы быстро смекнули, что гораздо дешевле снять девочку на улице – возле гостиницы «Москва» или на проезжей части Тверской, – чем тратиться на «отельных», сначала за угощение в баре, а потом за услугу. Цены действительно отличались на порядок. «Уличная» проститутка стоила не больше пятидесяти долларов, «отельная» же обходилась почти в пятьсот.

Службе безопасности «Националя» пришлось срочно изобретать противоядие этой порочной иностранной расчетливости. Девушек, прошмыгнувших в отель в сопровождении гостя, терпеливо подстерегали на выходе. Оператор смены не переключал монитор, отслеживая, когда девица покинет номер. К центральному входу на всякий случай подтягивался еще один сотрудник свободной смены. Девушку останавливали на выходе из отеля и без всякого предлога препровождали в операторскую. Там коварную рецидивистку обыскивали с тщательностью собирателей пазлов и отбирали у нее все заработанные деньги.

Очень скоро «залетные» перестроили тактику. Они стали просить своих клиентов, чтобы те провожали их до выхода из отеля. Столкнувшись с этой новой циничной уловкой, служба безопасности придумала в ответ свою. Ошеломленного гостя, арендующего в «Национале» люкс или шикарные апартаменты, никогда не помышлявшего, что в пятизвездочном отеле с ним может произойти что-то подобное, останавливали на выходе у дверей вместе с его «залетной» подружкой. Там вежливо, на отвратительном английском, ему объясняли причину внезапно возникшего неудобства:

– Простите за беспокойство, но мы вынуждены задержать вашу спутницу.

– А что такое? – волновался гость. – Какие-то проблемы?

– Похоже, что это так, – со вздохом отвечали ему. – И нам неприятно, что вы оказались замешанным в эту историю.

– В историю? – еще больше нервничал иностранец. – В какую, позвольте спросить?

– У нас есть основания считать, – невозмутимо поясняли ему, – что эта девушка похожа на известную проститутку-мошенницу. Мы настоятельно просим вас вернуться в номер и проверить, все ли ваши вещи на месте. А мы пока установим ее личность.

– У меня все в порядке с вещами, – отвечал гость, но уже менее уверенно.

– Хорошо, если это так, – кивали ему со вздохом. – Но вот у других гостей – совсем не в порядке.
Сбитый с толку иностранец, поколебавшись, возвращался в номер, а девицу уводили в операторскую.
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – повторил Вадим, преграждая незнакомке путь в кафе.

Девушка посмотрела ему в глаза, и он почувствовал, что почему-то оробел. Слова прозвучали без нужной строгости. Скорее – доброжелательно. Два черных солнца вспыхнули перед его лицом и сожгли дотла всю его напускную суровость. Он растерялся. Незнакомка была не просто красива – она ослепляла и завораживала одним только взглядом.

– Я хотела бы поговорить с кем-нибудь по поводу возможной работы в этом отеле, – улыбнулась девушка. – Меня зовут Лика.

– Лика… – повторил Вадим, пытаясь собраться с мыслями. – Почему же вы выбрали такое неподходящее время для трудоустройства? Уже поздно, и в отеле из руководства никого нет.

Незнакомка пожала плечами:

– Я просто проходила мимо… И на всякий случай зашла.

– Вы не москвичка? – зачем-то поинтересовался Вадим.

– Я из Тирасполя, – охотно ответила девушка, – и в столице совсем недавно. Пока живу у подружки в Текстильщиках. Знаете, где это?

– Тирасполь или Текстильщики? – уточнил Вадим, понимая, что начинает выглядеть смешно.

Словно прочитав его мысли, Лика рассмеялась.

– А что вы умеете? – осторожно спросил он. – В смысле, какой профессией владеете?

– Уверен, – перебил внезапно возникший перед лифтами Касатонов, – что девушка умеет многое…

Вадим окончательно стушевался. Он бросил беспомощный взгляд на удивленно замолчавшую незнакомку и пробормотал:

– Девушка ищет работу.

– Я догадался, – гадко улыбнулся Касатонов, не сводя глаз с Лики. – Пойдемте, дорогая моя, побеседуем. Возможно, я смогу вам помочь.
Лика безбоязненно последовала за ним через бар к дверям, ведущим в служебный коридор. По пути она оглянулась и подарила Вадиму благодарную и нежную улыбку. Он еще долго стоял в оцепенении, не сводя глаз с закрывшейся за ней двери.
В гулкой и пыльной тишине кафе «Венское» Касатонов прошелся, петляя, между столиками, выбрал самый удобный и снял с него стулья.

– Что здесь будет? – спросила Лика, с интересом оглядывая помещение. – Кафе?

– Кафе, моя хорошая, – подтвердил Касатонов, расстегивая брюки. – Заведение, в котором тебе, может быть, предстоит работать.

Он нетерпеливо притянул девушку к себе, скользнул обеими руками под платьем вверх по ее ногам, зацепил пальцами трусики и, опрокинув ее на стол, стащил их одним ловким движением.

Через несколько минут кто-то с силой дернул дверь служебного входа и громко забарабанил в нее кулаками.

– Володя! – послышался глухой голос Вадима. – Открой мне! Открой, слышишь?

– Убирайся! – отозвался Касатонов, тяжело дыша. – Тебя не звали!

– Открой! – Вадим остервенело дергал запертую дверь. – Отпусти ее! Оставь! Она не проститутка!

В зале закрытого кафе что-то гулко стукнуло, будто кто-то задел стул, послышались голоса. Один – женский – говорил тихо и отрывисто. Второй – принадлежащий Касатонову – громко и сочувственно:

– Слабовата… Потренируйся, моя хорошая, и приходи через год.

Хлопнула входная дверь, и на несколько минут в кафе воцарилась тишина. Потом Вадим услышал, как скрипнула задвижка стальной перегородки, в которую он стучался, и на пороге возник Касатонов. Он не спеша заправил рубашку в брюки и сложил руки на груди:

– Ты чего ломишься? Невмоготу, что ли? Бабу захотелось?

Вадим оттолкнул его и ворвался в зал пустого кафе. Здесь было пыльно и душно. Собранные в кучу столы щетинились ножками перевернутых стульев, и только в самом дальнем углу блестела обнаженная, отполированная чьими-то телами столешница. На полу под ней валялся пиджак Касатонова.

– Негодяй! – Вадим задыхался от ярости. – Ты изнасиловал ее! Ты оскорбил хорошую девушку!

– Изнасиловал? – насмешливо переспросил Касатонов. – Ты в своем ли уме, историк? С каких это пор, когда женщина сама залезает под мужика, это называется изнасилованием?

– Врешь! – крикнул Вадим, пиная скомканный пиджак. – Она не проститутка!

– Да? – удивился Касатонов. – А кто же она? Налоговый инспектор? – Он поднял с пола пиджак, отряхнул его и, зло скривив губы, процедил: – Ты, Григорьев, еще пожалеешь о том, что полез не в свои дела. Тебе где сейчас нужно находиться, а?

Но Вадим не слушал его. Он опустился на стул и запустил пятерню в свои волосы:

– Как я мог позволить тебе пойти и надругаться над этой девушкой?! Почему сразу не бросился за вами вслед?!

Касатонов прищурился:

– Ты что, ее знаешь?

– Мне кажется, – тихо ответил Вадим, – я знаю ее очень-очень давно… Даже раньше, чем сам появился на свет. Я почувствовал в ней… что-то родное.

– Вот как? – усмехнулся Касатонов. – В таком случае, в твоей родне – шлюха! Ты ее очень плохо изучил за эти десятилетия. Она запрыгнула на меня, как тигрица, и стонала и визжала от удовольствия. А еще – от желания угодить моим прихотям и в итоге… получить работу.

Он взял со стула женскую сумочку из белой, гладкой кожи.

– Ты отобрал у нее сумку? – опешил Вадим.

– Дурак! – устало проворчал Касатонов. – Она ее просто забыла. В пылу доставленного удовольствия… На, полюбуйся, слюнтяй.

С этими словами он перевернул сумочку и вытряхнул ее содержимое прямо перед Вадимом. По столу запрыгали пластиковые пузырьки, цилиндрики с губной помадой и карандаши. Деловито и тяжело вывалились пудреница и блокнот. А поверх всего этого безыскусного набора просыпались густым фольговым дождем знакомые разноцветные квадратики.
– Десяток презервативов разного размера, – весело констатировал Касатонов и наклонился к самому уху Вадима: – Не много ли порядочной девушке на один вечер, а, историк?
Вадим не мог оправиться от потрясения.

«Неужели я ошибся? Неужели эти прекрасные, волшебные, искренние глаза – всего лишь испытанное оружие проститутки?»
До самого утра он не находил себе места. Слонялся по отелю, спотыкаясь на покрытых ковровыми дорожками ступеньках, выходил на улицу и подставлял лицо теплому дыханию ночной Москвы. Он не мог выбросить из головы чудесное видение. Мгновение за мгновением, словно кадр за кадром на замедленной кинопленке, он прокручивал в памяти каждый поворот ее головы, каждый жест, каждое слово. Вот она остановилась в нерешительности, вот встала вполоборота. Вот вспыхнули интересом и симпатией два жарких черных солнца. Вот она улыбнулась так, что сжалось в сладком трепете сердце…

«…Но все это – фальшь. Яичница, поджаренная на бенгальском огне. Обычный червяк для глупого карася. Она – проститутка! Женщина, торгующая любовью!»

В восемь утра на дежурство заступила новая смена. Вадим вышел из отеля в еще не проснувшийся и подернутый сырой, туманной поволокой день. Он спустился в метро и смешался с молчаливо-угрюмой толпой бредущих на работу людей.

Только сейчас он вдруг заметил, что держит в руках белоснежную сумочку из гладкой, как лед, кожи.

«Зачем я ее прихватил? Что я собираюсь делать, глупец?»

Вадим хитрил сам с собой. Он уже несколько часов назад знал, что собирается делать. Первая же страница в зеленом блокноте провокационно корчилась в торопливых карандашных пометках: «Текстильщики, улица Люблинская, Таня Мухина».

«Сейчас выйду из вагона, перейду через зал и поеду в обратном направлении. Сумку нужно оставить в отеле. Она ведь может за ней вернуться…»

И Вадим похолодел. Мысль о том, что Лика может вернуться за сумочкой в отель, ужаснула его.

«Она придет, а я ее даже не увижу! Не встречусь с ней взглядом, не скажу небрежно: «Что-то забыли? Будьте в следующий раз внимательны даже в порыве «доставленного удовольствия»…

Что за бред я несу? Я же повторяю слово в слово за пошляком Касатоновым! Нет, не то… Я бы сказал ей небрежно: «Здравствуйте, Лика… Вы опять на работу пришли устраиваться? И днем тоже?..»

Это чудовищно!.. Я становлюсь похожим на мелочного и склочного интригана!.. Нет, не так…»

Он вышел из вагона и сделал пересадку на Люблинскую линию. А еще через двадцать минут вышел в Текстильщиках.

Люблинская улица, казалось, вытекала прямо из метро и бежала рекой торопливых авто по длиннющему руслу к устью строящегося нового микрорайона Марьино.

Вадим быстро нашел нужный дом, разобрался в беспорядочной мозаике подъездов и уже протянул руку к кнопкам домофона, как вдруг отдернул ее, словно боясь обжечься. Сердце бешено заколотилось и в горле что-то царапнуло сухо и горячо. Ему стало страшно. Он поймал себя на мысли, что боится не только заговорить с ней, но даже услышать ее голос.

«Я просто проходила мимо, и на всякий случай зашла…» – вспомнил он и скривился в горькой усмешке.

– На всякий случай…

Вадим опять терзался в сомнениях. Он уже жалел, что не послушался себя и не сделал пересадку в обратном направлении. Лика преспокойно забрала бы свою сумочку у новой смены. Возможно даже…

Он похолодел.

«Возможно даже, она опять постаралась бы «устроиться на работу»!»

– Вы будете заходить? – услышал он над ухом и вздрогнул. Женщина средних лет, поджав губы, терпеливо ждала результата его колебаний.

– Что? – растерялся Вадим.

– Я говорю: будете заходить в подъезд? Если нет – пропустите меня к домофону. Я не могу так долго ждать.

Подстегнутый внезапной необходимостью принимать решение, он быстро нажал нужные кнопки на обшарпанной панели. Через мгновение в динамике что-то щелкнуло, и приятный девичий голос спросил:

– Это ты, Сашка?

– Да, – машинально ответил Вадим, оглядываясь на женщину с поджатыми губами. – То есть нет. Это… Я пришел, чтобы отдать… Словом, мне нужна Лика.

– А она спит, – ответил голос в динамике.

– Вот и хорошо, – кивнул Вадим. – Я не стану ее будить. Отдам вам сумку – и все.

– Какую сумку? – поинтересовалась девушка в домофоне.

Она не спешила открывать дверь и, по-видимому, вообще никуда не спешила. И это понял не только Вадим, но и шуршащая от нетерпения женщина за его спиной. Она подалась вперед всем телом, оттесняя грудью незадачливого визитера, и проорала в щель динамика:

– Хватит болтать! Из-за вас нормальные люди домой попасть не могут!

Несмотря на то что под «нормальными людьми» женщина совершенно очевидно имела в виду себя, невозмутимый голос в динамике отреагировал по-своему:

– А кто ему мешает? Пусть идет домой…
В этот самый момент входная дверь распахнулась, и из подъезда неторопливо вышла пожилая пара. Путь был свободен, и Вадим юркнул в парадное.
– Это я вам звонил снизу, – промямлил он, ошеломленно разглядывая блондинку лет двадцати пяти, с мокрыми волосами и в домашнем халате, открывшую ему дверь. – Понимаете, сегодня ночью Лика заходила в отель «Националь» и забыла там свою сумочку. Вот она.

– Такая забывчивость не в ее характере, – покачала головой блондинка, когда Вадим уже сидел на кухне, положив руки на липкую клеенку, словно собираясь сдавать кровь на анализ. – Лики не было всю ночь, она пришла под утро, когда я еще спала, а теперь – сама спит. Мы с ней сегодня в противофазе… – И девушка засмеялась коротким, нервным смешком. – Меня, кстати, зовут Таней, – добавила она, ставя на плиту чайник. – Кофе будете? У меня, правда, только растворимый.

– Спасибо. – Вадим встал. – Я зашел только на минутку. Сейчас сам поеду отсыпаться. У меня была ночная смена.

Татьяна понимающе кивнула:

– Понятно. А Лика вам, значит, приглянулась?

– Приглянулась? – переспросил Вадим. – Она мне… понравилась.

– Лика всем нравится, – проворчала блондинка. – А я, между прочим, ничуть не хуже. – И она откинула назад влажные волосы, чтобы Вадим смог сам убедиться в правоте ее слов.

– А вы с ней… коллеги? – осторожно спросил он, пожадничав отпустить комплимент.

– В некотором роде, – неопределенно ответила девушка.

Вадим помолчал, наблюдая, как она насыпает кофейные гранулы себе в кружку.

– Ну, я пойду, – сказал он. – Всего вам доброго.

– И вам не хворать, – кивнула Татьяна.

На пороге он вдруг замешкался:

– Простите, а можно взглянуть на нее?

У блондинки расширились глаза.

– На кого? – шепотом спросила она.

– На Лику. Я ее не разбужу.

Татьяна озадаченно уставилась на гостя.

– Вы что… извращенец?

– Всего доброго. – Вадим повернулся, чтобы уйти.

– Ладно, – великодушно протянула блондинка, – идите, смотрите… Денег с вас взять, что ли?..

Лика спала на животе, отвернувшись к стене. Ее темные волосы разметались по подушке. Вадиму был виден ее затылок, краешек щеки и розовое, прозрачное ушко. Он несмело наклонился над спящей девушкой и, плохо соображая, что делает, тихонько притронулся губами к ее щеке. Лика быстро повернулась на подушке и открыла глаза. Вадим отпрянул и похолодел, застигнутый на месте преступления. Два черных солнца непонимающе смотрели на него, а он словно оцепенел, завороженно застыв под ее взглядом. Ему хотелось провалиться на месте или убежать, но он даже не шелохнулся. Они смотрели друг на друга целую вечность, целую написанную кем-то жизнь, за которую можно было успеть встретиться, полюбить, расстаться, опять встретиться и вновь расстаться – навсегда.

Лика медленно закрыла глаза и утонула в своем недосмотренном сне. Два черных прекрасных солнца погасли.

«Прощай, – подумал Вадим. – Наша жизнь пишется не нами…»
И он ушел.

Глава 3

Для Вадима потянулась череда похожих друг на друга недель и месяцев. Дневные дежурства сменялись ночными, мелькали, как электрички, «отсыпные» и выходные, а за ними – опять дежурства. На Москву тяжелым, сырым одеялом упала осень.

– Что-то ты бледненький какой-то, – причитала тетя Наташа. – Устаешь, наверное, на работе своей охранной…

Вадим не уставал. В своих дневных и ночных дежурствах он как раз не находил никакой трудности. И тяготился своей праздностью. Последние полгода он засыпал и просыпался с одной только мыслью:

«Все изменится. У меня еще будет хорошая работа. У меня все будет хорошо».

«Националь» между тем жил своей новой жизнью. На первом этаже здания в восточном крыле, выходящем на Тверскую, открылся ресторан «Максим». Это заведение, принадлежавшее Кобзону-младшему, было призвано побить популярность своего парижского тезки. Однако московский бомонд не спешил занимать места за столиками нового ресторана, и он с первых же дней перебивался за счет случайных пижонов, желавших поразить своих спутниц неслыханной щедростью, и нагловатых депутатов, заходивших сюда через улицу и ежедневно скандаливших с официантами.

– Пять долларов за чашку кофе? – слышалось в «Максиме» начиная с полудня. – Пять баксов за этот пенный плевок?

– Из чего у вас этот супчик в наперстке? Из черепахи? Судя по цене – из Тортиллы. С золотым ключиком вместе. Я отказываюсь платить! Вызывайте милицию, у меня депутатская неприкосновенность!
Для службы безопасности «Националя» открытие «Максима» означало появление нового поста. Отныне каждый сотрудник смены проводил свои положенных два часа в этом заведении, развалившись в бархатном кресле, жуя «максимовские» шоколадки и с ленивой улыбкой наблюдая за нервным швейцаром, проклинающим депутатов, бизнесменов и свою собачью жизнь без чаевых.
Однажды ночью, сменившись с ресторанного поста, Вадим отправился в операторскую. Он еще не миновал глухой и пустынный служебный коридор, когда в рации щелкнуло:

– Григорьев, ты сейчас на свободной смене?

– Да, – подтвердил он.

– У нас погасли все мониторы наблюдения за четвертым этажом. Что-то с проводкой, наверное. Или с камерами. Пойди, пожалуйста, посмотри…

Вадим вызвал служебный лифт и нажал кнопку с цифрой четыре. Железные челюсти тяжело захлопнулись, замуровав его в душной пасти полутемной кабины. Лифт заурчал, словно переваривая свою добычу, и остался недвижим. Единственная лампочка дневного света под самым потолком еще больше потускнела от перепада напряжения. Вадим машинально нажал кнопку вызова службы безопасности. Рация в служебном лифте не принимала эфир, поэтому единственной связью с операторской была эта крохотная кнопочка «SOS». Динамик молчал. Вадим еще раз сделал вызов и, убедившись, что его не слышат, принялся беспорядочно нажимать на все кнопки подряд. Кабина висела в мертвой тишине где-то между первым и вторым этажами западного крыла здания.

– Эй! – осторожно позвал Вадим. – Слышит меня кто-нибудь?

Внезапно зеркало на противоположной стене вздрогнуло брызгами мигающей лампочки и явственно отразило рядом с Вадимом того самого молодого человека в зеленой форме с синими петлицами, который уже однажды напугал его своим странным, мистическим появлением.

Теперь Вадим видел этого человека так отчетливо, что смог бы составить его словесный портрет. Серые глаза, густые брови, тонкий нос, волевой подбородок и темные волнистые волосы. Этот молодой парень в форме работника НКВД был очень на кого-то похож. А так как в зеркальной мути рядом с бледным лицом незнакомца дрожало в мерцающем свете и его собственное испуганное лицо, Вадим мгновенно понял – на кого…
Он отпрянул назад, задыхаясь от ужаса, гулко ударившись спиной о панель управления лифтом. Кабина качнулась, озарилась светом и неожиданно начала движение вверх. Незнакомец в зеркале исчез, но его место занял другой молодой человек – в грязной, испачканной землей и глиной рубашке с закатанными рукавами, с металлическим прутом в руке. Он страдальчески поморщился и загородил лицо ладонью, словно свет очнувшейся лампочки под потолком причинял ему физическую боль. Он так и стоял, заслонившись от света некрасивой, увечной ладошкой, пока дверь лифта не открылась с гулким стоном и Вадим не выскочил из кабины на четвертом этаже. Только после этого странное видение опустило руку и медленно утонуло в зеркальном омуте.
Вадим тяжело дышал, таращась на закрывшуюся дверь, готовясь к тому, что она откроется вновь и оба таинственных призрака выскочат из лифта. Он не знал что и думать. Этому своему новому болезненному видению он не мог дать ни одного сколько-нибудь вразумительного объяснения. Плод его воображения был настолько ярким и почти осязаемым, что он готов был скорее поверить в призраков, чем в собственную болезнь.

Все еще не в силах оправиться от потрясения, с трудом успокаивая стук выпрыгивающего из груди сердца, Вадим попятился в глубь коридора. Он озирался по сторонам, панически боясь увидеть где-нибудь на стене новое зеркало.

Пробираясь по коридору спиной вперед причудливыми зигзагами, он постепенно стал приходить в себя и даже попытался собраться с мыслями, силясь понять, что такого ужасного с ним произошло. Однако еще более страшный удар его ждал впереди.

Если бы кто-то увидел, как Вадим в страхе пятится по коридору, то непременно вскрикнул бы от ужаса: он шел прямо на высохшую, как мумия, безобразную старуху с вытаращенными глазами и полуоткрытым кривым ртом, застывшую в светлом квадрате распахнутой двери.

Вадим остановился в шаге от нее, перевел дыхание и повернулся. Его взгляд ударился о стекло ее прозрачных, бесстрастных ледяных глаз, и он, вскрикнув, выронил рацию. Старуха не проронила ни слова, не шелохнулась. Ни одна жилка не дрогнула на ее обтянутом кожей лице.

– И-извините, – пролепетал Вадим, таращась на жуткое изваяние.

Не сводя глаз с ее недвижного и холодного лица, он подобрал рацию и отступил на шаг. Старуха медленно повернулась к нему спиной и исчезла в глубине апартаментов. За ней бесшумно закрылась дверь, щелкнул электронный замок, моргнув послушной лампочкой, а в полумраке коридора с фатальной обреченностью блеснула на двери позолоченная триада: 215.
– Григорьев! – радостно зашуршала рация. – Ты на четвертом? Спускайся. У нас все мониторы опять заработали.
Спустя час Вадим уже не мог с уверенностью сказать, была ли ужасная старуха таким же призраком, как и те двое в зеркале, или он встретил в дверях таинственного номера нечто совершенно реальное и земное.

Ответ на этот вопрос он получил в свое следующее дневное дежурство, когда, проходя по роковому четвертому этажу, вдруг услышал за спиной странные шорохи. Он обернулся и похолодел: жуткое видение, так напугавшее его прошлой ночью, все так же стояло в дверях 215-го номера. Только на этот раз дверь была закрыта. Старуха возилась с мудреным замком.

Увидев Вадима, она замерла на минуту, впившись в него ледяным жутким взглядом, потом медленно отвернулась и сунула карточку в щель электронного устройства. Замок щелкнул, но не открылся. Она со злостью выдернула карточку и вставила снова. Лампочка на панели вспыхнула красным светом и погасла.

Сделав над собой усилие, Вадим приблизился к старухе. Теперь он мог ее хорошо рассмотреть. Она и впрямь походила на высохшую мумию, облаченную в дорогой костюм из бархата или мелкого вельвета. Жидкие, абсолютно белые гладкие волосы были собраны в пучок аляповатым черным гребнем, похожим на ворона в заснеженной кроне умирающего тополя. Но самым пугающим и странным было ее лицо. Казалось, что неведомый, жестокий и злой мастер обтянул кости черепа мертвенно белой кожей и грубым скальпелем обозначил на лице кривую щель плотно сжатых, бесцветных губ. И на этом безжизненном, бледном пятне ледяным светом горели два неподвижных, прозрачных глаза. Так смотрят мертвые – невидяще и не мигая.

– Могу я вам помочь? – выдавил из себя по-английски Вадим.

Старуха обожгла его холодом ледяных глаз и молча протянула пластиковую карточку. На секунду что-то странное промелькнуло в ее взгляде. Что-то похожее на вопрос или, наоборот, на догадку. Кривая щель на бледном лице едва заметно дрогнула и, расширившись, почернела.

Вадим проворно распахнул дверь:

– Прошу вас.
Старуха помедлила, еще раз бросила на него странный взгляд, словно пытаясь запомнить своего спасителя, и молча проследовала в номер.
Спустившись в операторскую, Вадим осторожно поинтересовался, кто проживает в 215-м.

– Милица Федоровна Вершинская, – радостно прочитал в журнале Зевкович.

«Русская, – мелькнуло в голове Вадима, – а ведет себя словно иностранка. Может, она немая?..»

– Пожаловала к нам из Лондона, – продолжал старший смены, словно прочитав его мысли. – Туристка. А что, приглянулась тебе девушка?

Вадим криво улыбнулся:
– Ага, девушка как раз в моем вкусе. Но уж больно юная.
Спустя два дня он снова встретил на этаже жуткую мумию. На этот раз старуха, казалось, специально дожидалась его появления.

– Молодой человек, – проскрипела она, – помогите мне открыть дверь. Вечно я вожусь с вашими замками…

Вадим отметил про себя, что если и ожидал услышать от нее какие-нибудь звуки, то именно такие. Это был даже не голос, а глухой скрежет. Словно тяжелый комод протащили по мокрому асфальту.

Тем не менее он послушно сунул карточку в замок и распахнул дверь, процедив на этот раз по-русски:

– Пожалуйста.

– Могу я попросить вас об одной услуге? – дребезжала старуха. – Зайдите в номер.

– Нам запрещено заходить в номера без крайней необходимости… – начал было Вадим, но осекся, споткнувшись о стальной взгляд ее бесцветных глаз.

С силой, которую в ней было трудно предположить, старуха схватила его за рукав и втянула в номер.

Несмотря на то что Вадим был здесь совсем недавно, он опять отметил про себя, что убранство комнаты – шикарное. Безобразная, высохшая старуха смотрелась среди этого великолепия, как опарыш в балыке.

Она вцепилась в запястье Вадима костлявыми ледяными пальцами и вдруг, скривив в гримасе смертельно белое лицо, пронзительно зашептала:

– Ты узнаешь меня, Вадим?..

Бесцветные глаза вылезали из орбит, а натянутая кожа грозила вот-вот лопнуть. Вадима охватил ужас. Он почувствовал, что задыхается. Ледяная змея царапнула легкие и больно скользнула куда-то в желудок.

– Вы… Вы обознались, – прохрипел он, отшатнувшись от сумасшедшей старухи и пытаясь протиснуться обратно в коридор.

– Таких совпадений не бывает! – закричала она. – Ты пришел наказать меня! Я заслуживаю смерти!

Вадим постарался взять себя в руки.

– Послушайте, – сказал он как можно благожелательнее. – Я не сделаю вам ничего плохого. Мне не за что вас наказывать. Сейчас я уйду… – С этими словами он приоткрыл дверь. – Уйду, и вы обо мне больше не вспомните.

Очутившись в коридоре, он бросился со всех ног к служебному выходу.

– Я стала старой! – в отчаянии бросила ему в спину старуха. – А ты все еще молод!.. Но это пройдет… – закончила она уже бесстрастно. – Уже скоро…

Окончательно пришел в себя Вадим только в операторской.
«Ну и дела… – думал он, тяжело дыша. – Только этого не хватало! Она же помешанная!»
Вадим старался избегать встреч с сумасшедшей старухой. Когда он находился в «свободной смене», то совершал обход, минуя этот жуткий сектор четвертого этажа.

Но старуха оказалась хитрее. Сигнальная лампочка ее номера то и дело вспыхивала на табло в операторской именно тогда, когда на дежурство заступал Вадим.

Зевкович, беззлобно матерясь, в пятый раз за день набирал ее номер:

– Алло, здравствуйте, Милица Федоровна. Это служба безопасности вас беспокоит. Что у вас случилось? Возможно, вы случайно нажали кнопочку на стене в холле или дернули за красный шнурочек в ванной комнате?

– Я хочу получить ответы на некоторые вопросы, связанные с безопасностью, – проскрипела старуха в трубке. – Не будете ли вы столь любезны, милостивый государь, прислать ко мне одного из ваших сотрудников. Например…

– Например, кого? – уточнил Зевкович.

– Например, Вадима. У вас ведь есть сотрудник по имени Вадим?

– Имеется, – ухмыльнулся в трубку старший смены. – Хорошо, Милица Федоровна, сейчас он к вам поднимется. – Зевкович щелкнул кнопкой рации. – Вадим, ты где? На «двадцать первом»?

– Да, – отозвался Вадим, потому что действительно в это время дежурил на служебном входе.

– Иди, мой хороший, в двести пятнадцатый номер. Там тебя одна женщина… очень хочет.

Вадим похолодел – старуха!

Через мгновение опять хрустнула рация.

– Вадик, запасись терпением. И… контрацептивами!

Это острил Шумаков на «пятнадцатом» посту в «Максиме».

– Жуй шоколадки! – огрызнулся Вадим. – Балбес!

Он постоял какое-то время в нерешительности и, поймав на себе вопросительный взгляд напарника Димы Мещерского, нехотя двинулся к лифту. Тому самому…

В кабине он повернулся спиной к зеркалу и на всякий случай нажал кнопку «SOS».

– Служба безопасности. Зевкович, – донеслось из динамика.
– Это я… – вздохнул Вадим. – Еду в двести пятнадцатый.
– Послушайте… – начал он, едва старуха распахнула дверь. – Я вам уже сказал, что…

– Я хотела извиниться перед вами, – перебила она. – Зайдите в номер.

Вадим вдруг с изумлением заметил, что от прежнего сумасшествия в ее страшном взгляде не осталось и следа. Ему показалось даже, что у этих мертвых глаз появился цвет.

Поколебавшись, он переступил порог.

– Вы очень похожи на одного человека, – медленно произнесла старуха, изучающее вглядываясь в его лицо. – Очень похожи… Его тоже звали Вадимом. Но он… мертв. Его убили. Застрелили в самое сердце. Вот сюда…

Она поднесла руку к пиджаку Вадима, нарисовала дрожащим пальцем на его грудном кармане невидимый круг, на миг задержалась и вдруг быстро дорисовала в этом круге крест.

– Мне показалось, что передо мной опять мой Вадим. Простите, что напугала вас.

– Ничего страшного. – Вадим почувствовал облегчение. – Я понимаю… Понимаю вас. Всего доброго.

Он повернулся, чтобы уйти.

– А вчера, – невозмутимо продолжала старуха, – я видела его вот в этом зеркале. Он был такой молодой и красивый. В форме старшего лейтенанта.

Вадим застыл на пороге.

– Вы видели… его… в зеркале? – прошептал он, чувствуя, что у него леденеют руки.
– Да, – подтвердила старуха с достоинством. – В этом самом зеркале я видела вчера Вадима Григорьева .
Через два дня, прогуливаясь у одиннадцатого поста центрального входа, Вадим подошел к стойке reception. Менеждер лобби Лиза Мотькина находилась там одна.

Это была некрасивая, замужняя женщина лет тридцати, с крохотным бюстом и большой головой в мелких кудряшках. Вадим давно чувствовал ее симпатию к себе.

– Привет, – улыбнулась Лиза, отрываясь от компьютера. – Ты чего такой грустный?

– Скорее – задумчивый, – поправил Вадим и, поиграв ремешком рации, неожиданно спросил: – А что за старушенция живет в двести пятнадцатом? Кажется, ее фамилия Вершинская…

Лиза пожала плечами:

– Старуха как старуха. Из Лондона. Эмигрантка, наверное.

– А на какой срок она остановилась в отеле?

– А тебе зачем? – подмигнула Лиза. – Ты ей не пара. Это мезальянс. – И она расхохоталась.

Вадим тоже улыбнулся.

– И все-таки, – настаивал он, – на какой срок?

Лиза недолго повозилась с компьютером, деловито клацая кнопками, а потом хмыкнула и озадаченно уставилась в монитор.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Вадим.

– Подожди, – ответила женщина и снова застучала по клавишам.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она наконец. – У нее нет срока check out.

– Поясни. – Вадим озадаченно потер щеку. – Это как?

Лиза поджала губки.

– Я сама ничего не могу понять. Она живет… бессрочно.

– Но так ведь не бывает? – осторожно поинтересовался Вадим.

Лиза мотнула головой:

– Не знаю, почему ей сделали исключение. Получается, она может оставаться в отеле сколько угодно. И может уехать когда захочет…

– А что ей здесь так долго делать? Чем она занимается?

– Понятия не имею, – фыркнула Лиза. – Приходит, уходит… Иногда принимает визитеров у себя в номере. Но редко. Да вы и сами знаете, кто, когда и у кого в гостях бывает. Для этого установлены мониторы.
– Это верно, – согласился Вадим, – мы всегда в курсе.
Но он ошибся. Визит, который нанесли таинственной старухе через полчаса, остался для службы безопасности незамеченным. Это и неудивительно. Даже если бы смену Зевковича предупредили о том, что в 215-й номер должна прийти с неизвестной целью одна странная особа, найти ее среди большого количества странных и подозрительных женщин разных возрастов, входящих и выходящих через центральные двери отеля, было бы задачей непростой.

Услышав стук, старуха приоткрыла дверь и, просунув в дверной проем безобразную голову, застыла в немом удивлении.

– Вы?.. – Она растерялась. – На этот раз я вас не звала…

– Звали, – был ответ, – но в другом качестве. В редакции сказали, что вы очень хотите меня видеть.

– В редакции? – переспросила старуха. – Может быть… Я хотела найти Галину Помилуйко.

– Вам это удалось. Она перед вами.

В глазах старухи промелькнул страх. Кривая черная щель дрогнула на ее мертвенно-белом лице.

– Вы – Галина Помилуйко? – спросила она в замешательстве. – Этого не может быть!

– Вот мое редакционное удостоверение.

Старуха вытаращилась студенистыми глазами на зеленую книжицу и распахнула дверь.

– Итак, я слушаю вас, – произнесла Галина Помилуйко, когда они оказались в комнате. – Вам нужна моя помощь?

Старуха некоторое время хранила гробовое молчание, а потом вдруг неожиданно выпалила:
– А как ваша настоящая фамилия?
Прошел месяц или полтора, и Вадим стал забывать о существовании странной и загадочной обитательницы 215-го номера. Он не встречал ее больше, когда проходил по коридору четвертого этажа, и старался даже не смотреть на знакомую дверь с тремя золотыми цифрами. Он не справлялся о ней на reception и ни разу не видел, чтобы загоралась лампочка ее номера на табло в операторской. Старуха перестала существовать. А может, ее и не было никогда. События тех странных дней казались ему теперь собственной нелепой выдумкой. «Мне давно пора заниматься нормальным делом, – размышлял Вадим. – Искать перспективную и интересную работу. В противном случае я когда-нибудь сойду с ума от праздности».

Однако где-то в середине ноября в операторской раздался звонок. Зевкович взял трубку.

– Здравствуйте, Милица Федоровна! – пропел он и подмигнул Вадиму, который в это время менял аккумулятор в рации. – Что вы говорите? Я рад, что у вас все в порядке. Попросить Вадима зайти к вам? Конечно не сложно. Сейчас он будет у вас, Милица Федоровна… Спасибо. И вам хорошего дня.

Вадим моргал, пока до него не дошел смысл обещания, данного Зевковичем в трубку, а потом переспросил, словно проверяя свою догадку:
– Меня опять хочет старуха?!
В старухиных апартаментах, казалось, ничего не изменилось с тех пор, как Вадим был здесь последний раз. Вершинская важно сидела в инкрустированном, отделанном плюшем кресле. Ее темно-красный костюм сливался с обивкой, и только белое, неподвижное лицо выдавало ее присутствие в комнате.

– Я сожалею, – произнесла она ровным голосом, – что доставила вам столько хлопот.

Вадим вяло кивнул, что означало: «Да будет вам… Я уже обо всем забыл…»

– Как ваши дела? – поинтересовался он вежливо. – Не разочаровала вас столица?

– Я закончила свои дела в Москве, – охотно ответила старуха. – Все, кроме одного.

– Вот как? – отреагировал Вадим. – Уверен, вы справитесь и с ним.

– Справлюсь, – холодно подтвердила женщина, – но для этого мне необходимо уехать. Я покидаю ваш город на неопределенный срок. Но я еще вернусь.

– Вам здесь всегда рады, – выдавил из себя Вадим.

– Я не знаю, как долго мне предстоит отсутствовать. И не знаю, с каким результатом вернусь… Но мне бы хотелось уже сегодня некоторым образом компенсировать неудобства, вам доставленные.

– О чем вы говорите? – перебил Вадим. – Какие неудобства? Я давно обо всем забыл!

– Вот видите, – старуха скривилась в подобии горькой усмешки, – уже забыли! А мне бы хотелось остаться в вашей памяти. – Она поднялась с кресла, неспешно подошла к столу, взяла плоскую коробочку, обтянутую красным бархатом, и протянула ее Вадиму. – Остаться в вашей памяти… чем-то добрым, – шепотом закончила она.

Вадим машинально, словно загипнотизированный, принял из ее рук подарок, но тут же спохватился:

– Что это? Зачем?

– Откройте, – приказала старуха.

Вадим щелкнул маленьким замочком, откинул крышку и обомлел. Неведомое украшение, похожее на зажим для галстука, сверкнуло в атласной мякоти коробочки россыпью драгоценных камней. Он поспешно захлопнул крышку, не успев разглядеть самого главного: золотой птицы с распростертыми крыльями в центре бриллиантового круга.

– Я не могу это принять. – Вадим решительно положил коробочку на стол.

Глаза старухи сверкнули безумным огнем. Она схватила подарок и больно ткнула им в грудь неразумного гостя.

– Вы должны взять! Иначе опять быть беде!

Вадим отступил к двери.

– Я не могу это принять, – повторил он твердо. – Кроме того, ваши волнения совершенно напрасны. Я не чувствую себя вашим кредитором. Вы не доставили мне неудобств, которые нужно было бы компенсировать. В любом случае спасибо. Я искренне желаю вам успехов во всех ваших делах. Прощайте…
– Безумец! – кричала ему в спину старуха. – Тебя убьют! В самое сердце… Твою любимую обвинят в убийстве и посадят в тюрьму, а твой еще не родившийся сын будет обречен скитаться по приютам и тоже погибнуть! – Она осеклась, посмотрела на свое отражение в зеркале и добавила уже тише: – Впрочем, мне все это в скором времени предстоит выяснить.

Глава 4

Сразу после Нового года в смене Зевковича произошли кадровые изменения.

Все началось со скандальной, потрясшей всех истории, случившейся с «вечным сутенером» Касатоновым.

Отличительной чертой середины 90-х была повсеместная, обязательно-принудительная «опека», навязываемая бандитами коммерсантам любых мастей. «Националь» не был исключением. То обстоятельство, что отель считался государственным, не избавляло его руководство от необходимости «платить дань» своим угрюмым «опекунам».

Раз в месяц целлофановый пакет с деньгами директор отеля передавал начальнику службы безопасности. Тот оставлял его кому-нибудь из сотрудников дежурной смены. Ночью, всегда в разное время, к центральному входу подкатывал тяжелый серый «Мерседес 140/600». Из машины вываливалось существо весом в полтора центнера, забирало посылку у того, кто дежурил на «одиннадцатом» посту, и спешно ретировалось.

В смене Зевковича ночным «одиннадцатым» всегда был Касатонов.

Январский пакет был тяжелее обычного. В нем лежали деньги сразу за два месяца.

Собираясь домой, Груздев оставил эту «ценную бандероль» заступившему в ночь Зевковичу. Тот через пару часов передал ее Касатонову.

В половине второго распахнулась тяжелая дверь центрального входа. Здоровенный неуклюжий детина задержался, чтобы почистить обувь. Он сунул башмак под щетинистые валики громоздкого аппарата, стоящего в тамбуре, и, нажав кнопку, некоторое время любовался его урчащей работой. Потом он поменял ногу и опять застыл в терпеливом ожидании. Касатонов наблюдал за чистоплотным гостем, стоя у лифтов, и смутное беспокойство стало овладевать его сердцем.

Наконец пузатый бритоголовый детина оторвался от аппарата и неспешно направился вверх по ступенькам центрального «пятачка». Касатонов убеждал себя, что этот бугай пройдет мимо, что он появился только для того, чтобы опрокинуть стаканчик в «Александровском» баре и, может быть, даже прихватить с собой одну из девиц. Он мысленно убеждал страшного гостя, что полвторого ночи – самое правильное время для того, чтобы развлечься. Но гость так не считал. Он неторопливо подошел к Касатонову и воззрился на него в угрюмом, молчаливом ожидании.

– Что? – на всякий случай спросил тот, почему-то задрожав всем телом.

– Пакет давай, – коротко ответил детина. – Я от Анзора.

Касатонов почувствовал, что люстры вдруг потускнели над его головой, а мраморный пол поплыл куда-то вниз, как в зоне турбулентности. У него мигом пересохло во рту, а на лбу выступила испарина.

– А… я… уже отдал… – прохрипел он, понимая, что сейчас пол под ним окончательно расколется надвое и просыплется каменной крошкой в преисподнюю.

– Как ты сказал? – переспросил детина, не мигая.

– Я… уже отдал… пакет, – обреченно повторил Касатонов и, покачнувшись, ткнулся плечом в стену.

– Кому? – просто поинтересовался гость.

– Вам…

– Мне? – В глазах детины мелькнуло насмешливо-кровожадное удивление.

– Не вам… Другому… Тому, кто приходил от Анзора.

Бритоголовый секунду помедлил, словно что-то соображая, а потом без церемоний сгреб рубашку с галстуком на груди бывшего хоккеиста в кулак и потащил его в операторскую.
Еще через сорок минут там был Груздев.
– Он подошел, говорит, мол, я от Анзора… – в седьмой раз сбивчиво рассказывал Касатонов. – Мол, давай скорее пакет… Я еще спросил, мол, точно от Анзора? А он говорит, мол, хочешь – позвони ему…

– У вас все такие уроды? – поинтересовался детина у Груздева, кивая на потного и мятого бывшего спортсмена.

– Да в первый раз такое, Беслан, ты же знаешь… – начал оправдываться начальник службы безопасности. – Сейчас все выясним, не волнуйся…

– А мне чего волноваться? – усмехнулся Беслан. – Это директору вашему надо волноваться. По понятиям, он ведь не заплатил Анзору.

– Не горячись, брат, – уговаривал Груздев. – Сейчас разглядим этого гада-самозванца на мониторе. Жора, прокрути запись камеры центрального входа.

– Бесполезно, – покачал головой Зевкович. – Вы же знаете, пакет передается обычно в «мертвой зоне», у стойки с газетами, там, где камера не видит…

– Но этот самозванец не с неба же упал! – горячился Груздев. – Он же через центральный вход вошел. Надо посмотреть, как он выглядит…

– А что толку смотреть? – Детина поковырял мизинцем в зубах. – Как предъяву сделаешь, если не знаешь точно, отдавал он ему пакет или нет?

– Отдавал! Честное слово! – стукнул себя в грудь Касатонов. – Он такой… жирный и лысый. Я поэтому и поверил, что он от Анзора…

– Заткнись, м…дак! – оборвал его Беслан. – Тебе только шлюхами руководить!

Лицо Касатонова вдруг просветлело.

– Конечно! Шлюхи! У меня есть свидетель! Девчонка наша видела, как я передавал пакет! Лариска!
Груздев и Беслан переглянулись.
Лариску разыскали быстро. Она еще не успела «подцепить» клиента и сидела в «Александровском», лениво потягивая вермут. Девушку провели к стойке с газетами. Единственная лавчонка, торгующая сувенирами, была в этот час закрыта.

– Лариска… – умоляюще начал Касатонов.

– Заткнись, – перебил его детина и обратился к девушке: – Ты, соска, видела, как этот урод передавал целлофановый пакет?

Лариска бросила быстрый взгляд на Касатонова. Казалось, она колеблется с ответом. В какой-то момент ей вдруг стало жалко этого бабьего полководца. Но минутная слабость прошла.

«Помнишь, сволочь, как ты изгалялся надо мной, прежде чем взять на работу? Помнишь, как потом обирал до нитки?» – говорил ее взгляд.

– Ты что, не догнала вопрос?! – повысил голос Беслан.

Лариска перевела глаза на детину и процедила сквозь зубы:

– Видела…

У Касатонова облегченно опустились плечи.

– Как он спрятал какой-то пакет вот за этим кожаным диваном, – закончила девушка.

Не сводя глаз с остолбеневшего хоккеиста, детина не спеша подошел к дивану, встал на него коленом и, перегнувшись через спинку, запустил руку в пространство у стены. В холле воцарилась такая тишина, что было слышно, как выпрыгивает из груди сердце Касатонова.

Через пару секунд Беслан отпрянул от дивана. В руках он держал целлофановый пакет с эмблемой «Националя».

– Ну вот… Все в порядке… – вырвалось у Груздева. – Деньги нашлись!

И он опустил глаза. Ему тоже стало жаль Касатонова.

– С-сука, – прохрипел «старший по девочкам», сверкая глазами на Лариску. – Продажная тварь! Я же тебя с руки кормил!

– А денюжки-то – тю-тю, – усмехнулся Беслан, выворачивая содержимое пакета. – Одна бумага…

– Кукла! – ахнул Груздев и тут же поспешно заверил: – Даю слово офицера, что деньги – были!
– Все свободны! Продолжайте работать, – покровительственно распорядился Беслан и ухватил Касатонова за лацкан пиджака: – А этого мальчика я забираю с собой.
Через день в больницу, где Володя Касатонов лежал с отрезанными гениталиями, сломанным ребром и выбитыми зубами, Груздев прислал курьера. Чтобы забрать у теперь уже бывшего «старшего по девочкам» его казенный форменный костюм и заявление «по собственному желанию».

Ночную «работу» Касатонова в смене теперь стал выполнять Игорь Плешаков. Почти год он мечтал об этой должности. Долгими ночами, сидя перед мониторами в операторской, он с нескрываемой завистью и злостью наблюдал, как «старший по девочкам» руководит своими сексапильными подчиненными. Теперь он сам стал начальником.

Между тем стало вакантным место оператора. Протирать сутками штаны перед дрожащими рябью телевизорами никому не хотелось.

Сам Плешаков уже вспоминал о своей должности с содроганием:

– Сверху – близорукость, снизу – геморрой. И – тоска-а-а…

Зевкович уже начал паниковать и требовать от Груздева подкрепления «из-за непредвиденной ротации кадров». Груздев огрызался в ответ, что в «ротации» виновен сам Зевкович.

– Распустил подчиненных! – шипел он. – До крысятничества [15] докатились!

Спасение пришло неожиданно, среди бела дня, через парадный вход, в лице низкорослого, неторопливого в движениях мужчины лет сорока.

Соискателя проводили к Груздеву.

– Моя фамилия Ефремов, – представился он начальнику службы. – Мне сказали, что вам требуется сотрудник.

– Возможно и требуется, – важно ответил тот. – Но не всякий годится… Сейчас ведь знаете, какое время?

Посетитель явно не знал, какое сейчас время, но ничем не выказал своей неосведомленности. Он лишь задумчиво посмотрел в окно и промолчал.

– Сейчас время интеллектуалов! – торжествующе выдал отгадку Груздев. – Как у нас с головой?

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался Ефремов.

– В смысле, вы кто по профессии?

– Ах, по профессии… – протянул гость. – По профессии я инженер… Видеоинженер.

Глаза Груздева блеснули радостным огнем.

– Для видеоинженера мы сделаем исключение, – торжественно произнес он. – Мы вас возьмем даже без испытательного срока.
Так в смене появился оператор Коля Ефремов.
Новенький очень быстро нашел общий язык со всеми без исключения сотрудниками службы. Вадиму тоже был симпатичен этот немногословный и покладистый человек. Ему нравились его спокойствие и доброжелательность.

Новый оператор умело управлялся с мониторами, камерами, записывающими устройствами и при этом не менее искусно ладил с людьми. Он помнил поименно детей каждого сотрудника и неизменно справлялся об их успехах. Он знал наизусть зубодробительные диагнозы больных жен и матерей своих коллег и находил удачное время, чтобы участливо, но ненавязчиво порекомендовать знакомого врача или посоветовать уже кем-то опробованное лекарство. Он охотно одалживал сослуживцам деньги «до получки», а сам ни у кого ничего не просил. Наконец, он был просто приятным и умным собеседником.

Вадим нередко с удовольствием обсуждал с Ефремовым любую «солянку» – от деноминации рубля до убийства Листьева, от дисквалификации Тайсона до выборов президента.

Было заметно, что и Ефремову симпатичен молодой историк. Очень быстро они стали хорошими товарищами.

У нового оператора была черта, которую Вадим необычайно ценил в людях. Он умел делать добро незаметно. Он не обещал, но делал. Не переспрашивал, но запоминал. А помощь свою не презентовал, а подкладывал .

Однажды Вадиму срочно понадобились деньги, чтобы выкупить билеты на поезд для тети Наташи. Она спешила в родной город к умирающей матери и совершенно отчаялась, когда узнала, что в кассах на ближайшие две недели билетов нет и приобрести их можно только у вокзальных спекулянтов. Втридорога.

Делать было нечего. Поколебавшись, Вадим обратился к Ефремову:

– Коля, выручай. Я знаю, что до получки еще далеко, но мне очень нужны деньги. Помнишь, я рассказывал про тетю Наташу?

– Деньгами помочь не могу… – вздохнул тот.

Вадим досадливо закусил губу.

– Но билеты – достал, – закончил Ефремов, улыбаясь. – Я случайно узнал о твоей проблеме, когда ты разговаривал с кем-то по телефону… Вот смотри: туда и обратно, плацкартный вагон.
К своим тридцати годам Вадим с удивлением обнаружил, что у него никогда не было друзей. Коля Ефремов стал первым.
Через три месяца в отеле появился странный посетитель. Он подошел к сотруднику на «одиннадцатом» посту и попросил проводить его в операторскую.

– Пятнадцатый! – услышал Вадим в рации голос Ефремова. – Зайди на базу. Тут тебя спрашивают.

Вадим неохотно отлепился от «максимовского» кресла и побрел в операторскую.

– Ты Вадим Григорьев? – спросил его парень лет двадцати пяти в модном джинсовом костюме. – У меня к тебе поручение.

– Поручение? – удивился Вадим. – От кого?

Незнакомец надменно сощурился:

– Не все ли равно. Важнее – какое. Держи.

И он протянул опешившему Вадиму ключ. Такой нельзя было перепутать ни с чем. Плоский, черный брелочек с двумя кнопками, знаком «Фольксваген» и короткой стальной гребенкой.

– «Пассат» припаркован на заднем дворе, – отрапортовал молодой человек. – Документы – в машине.

– Что за фокусы? – нахмурился Вадим. – Я не люблю сюрпризы.

– Привыкай, везунок, – хмыкнул парень и направился к выходу.

Вадим ухватил его за рукав:

– Секунду! Я все-таки попросил бы хоть что-нибудь мне объяснить…

Незнакомец поморщился и, аккуратно высвободив рукав, процедил:

– Клешню убери. Это – подарок, неужели непонятно?

– Подарок? – Вадим насмешливо покачал головой. – А почему не самолет?

Парень внимательно посмотрел ему в глаза и произнес с расстановкой:

– Если бы это был самолет, я бы пригнал самолет. Но мне было сказано пригнать «Пассат». Не ко мне вопросы…

– А к кому?

Парень усмехнулся.

– Ты зануда… Ну, скажем так, одна дама, пожелавшая остаться неизвестной, делает тебе подарок от чистого сердца.

Вадим задумчиво покачал головой:

– Я догадываюсь, что это за женщина! Вот что, передайте ей…

– Ничего я ей передавать не буду! – отрезал незнакомец. – Мне приказали – я свое дело сделал. – Он двинулся к выходу, но на пороге обернулся: – Живи и радуйся, дурачок! Такая дама проявляет к тебе интерес!

Вадим некоторое время стоял как оглушенный, оторопело глядя на черный брелок, а потом опрометью бросился за незнакомцем.

Он догнал его уже на улице. Схватил за руку и ловко всунул подарок обратно.
– Я же сказал, – усмехнулся Вадим. – Будет самолет – тогда и приходи. Вернее – прилетай…
Не вызывая лифта, Вадим взлетел по лестнице на четвертый этаж и, тяжело дыша, постучал в 215-й номер.

На пороге возник незнакомый господин в очках в золотой оправе. Он недоуменно и даже испуганно уставился на запыхавшегося человека с рацией в руке.

– Я… Простите… – Вадим с трудом подбирал слова. – Я хотел бы видеть госпожу Вершинскую.
– Здесь такой нет.
Менеджер на reception долго щелкал клавишами компьютера и наконец пробубнил:

– Она съехала. Три дня назад…

Вадим опустил руки. Загадочная старуха исчезла из «Националя» так же неожиданно, как и появилась. «Бессрочное» проживание закончилось.

– Она улетела в Лондон? – поинтересовался он.

Менеджер качнул головой:
– Вовсе нет. Служба бронирования заказывала ей билеты… – он опять пощелкал клавишами, – до Ташкента.
Спустя полгода в дневное дежурство смены Зевковича на служебном входе, где уже второй час находился Вадим, появился разносчик объявлений.

Это был молодой человек в застиранной белой сорочке с небрежно повязанным узким галстуком, с невнятным бейджиком на груди и аляповатым рюкзачком за плечами. Такие юноши сотнями шныряют по Москве, оставляя после себя в публичных местах листовки, брошюры и буклеты. Они навязывают свою многотиражную продукцию на улицах, у магазинов, в институтах и на проходных заводов, на вокзалах и площадях. Они впихивают свой бумажный хлам зевакам и спешащим из метро людям.

– Вот только не надо здесь мусорить, – предупредил Вадим. – Уноси свою макулатуру.

– У меня только одна листовочка, – просяще улыбнулся молодой человек. – Махонькая…

И он стремительно выложил на столе перед Вадимом глянцевую бумажку.

– Убери! – запротестовал было тот, но внезапно осекся.

«”МОСКОВСКИЙ МИР” ПРИГЛАШАЕТ…» – бросился в глаза заголовок объявления.

– Ма-ахонькая… – повторил парень и поспешно скрылся за дверью.

Сердце Вадима тревожно заныло. «Московский мир»! То самое издание, в котором три года назад его просили опубликовать сплетню про Шолохова и которое позапрошлой весной удивило всех сенсационным материалом Галины Помилуйко.

Получалось, что еженедельник не только удержался на плаву, выжил в схватке с конкурентами, но и…

– Приглашает? – повторил вслух Вадим.

Из пространного объявления явствовало, что в связи со сменой собственника издания газета расширяет свой штат.

Новый «Московский мир» приглашал корреспондентов, обозревателей, редакторов, юристов и экономистов.

– Требования к кандидатам, – прочитал вслух Вадим и улыбнулся.

Ему показалось вдруг, что объявление написано специально для него. Образование, способности, знания…

Это то, чего он так долго ждал, о чем мечтал вязкими ночами в мучительной бесконечности этажей и часов. Он не верил своим глазам: еще только вчера буквально умиравшее бедное издание сегодня предлагало кандидатам зарплату, сравнимую с окладом охранника в пятизвездочном отеле.

Вадим как загипнотизированный разглядывал листок, снова и снова скользил взглядом по строчкам объявления, словно пытаясь отыскать подвох. Но не находил. Сказка вот-вот могла стать явью.

Он аккуратно сложил глянцевый квадратик и сунул в боковой карман.

В течение дня он несколько раз доставал его, разглаживал и перечитывал, а ближе к вечеру набрал телефонный номер знакомого редактора.
– Здравствуйте, Владимир Семенович! – проворковал в трубку Вадим. – Как ваши дела? Я слышал, что неплохо. Очень рад. Это Вадим беспокоит. Григорьев. Да… Совершенно верно… Спасибо… Я лишь хотел узнать… Словом, возьмете меня в штат?
Через два дня Вадима пригласил на беседу главный редактор.

– Здравствуй, здравствуй, Григорьев! Давненько ты не радовал нашу газету своими материалами. А пишешь ты превосходно. Ярко, интересно. Для нас иметь в штате такого сотрудника – большая удача. Я уже согласовал твою кандидатуру с новым учредителем. Ты принят, Вадим, поздравляю. Строчи заявление. Когда сможешь приступить к работе?

Вадим растерялся:

– Я… Мне нужно еще две недели.
– Неделя, – отрезал главный редактор и, поймав удивленный взгляд своего нового сотрудника, пояснил: – У нас теперь жесткая дисциплина. Привыкай. Наш новый шеф – просто зверь. Работаем на износ.
В «Национале» к заявлению Вадима отнеслись с сожалением. Груздев даже попытался его отговорить от поспешного шага:

– Чудак-человек, где ты себе еще такую работу найдешь, как здесь? Не пыльно, не сложно и при этом – денежно. Смотри… Свято место пусто не бывает. Попросишься обратно – а будет поздно.

Вадим только улыбнулся в ответ.

Груздев покачал головой и вздохнул:

– Значит, твердо решил? Ну что же. Наверное, тебе и впрямь нужно расти. Может, и карьеру сделаешь. Удачи!
И он подмигнул.
Зевкович тоже расстроился:

– Ты уж нас не забывай, когда станешь известным журналистом. Не зазнавайся. А мне без тебя непросто придется. Опять смена оголилась…

Но больше всех опечалился Коля Ефремов.

– Я к тебе привязался, Вадька, – сказал он, отводя глаза. – Ты мне как брат стал… Знаешь, я понимаю, что это глупо звучит, но если когда-нибудь тебе понадобится снять номер в «Национале» и остаться, так сказать, инкогнито, можешь на меня рассчитывать. Ни одна камера тебя не увидит.
И они оба посмеялись над шуткой, даже не подозревая о том, что в очень скором времени Вадиму действительно придется воспользоваться этим предложением.
Если в отеле к уходу Вадима отнеслись с пониманием, то в собственном доме его ждала совсем другая реакция. Удивительная и неожиданно странная.

– Ты поступаешь безответственно! – вспылил Матвей. – И совершенно не думаешь о своем будущем!

– По-моему, – обескураженно возразил Вадим, – я только о нем и думаю. У меня появился шанс заняться, наконец, интересным и нужным делом.

– Это шанс сегодняшнего дня! – раздраженно парировал Матвей. – И никто не знает, каким будет завтра! Работа в «Национале» – это стабильность. Это уверенность в том, что в ближайшие годы тебе не придется голодать и побираться! Если завтра твою газетенку закроют, что станешь делать?

– А почему ее должны закрыть? – Вадим тоже повысил голос. – По-моему, напротив, дела у нее все лучше и лучше.

– Тебе еще никогда не доводилось работать на хозяина! – ревел Матвей. – Сегодня ты нужен собственнику, а завтра, выжав все соки, он выбросит тебя на улицу!

– Отчего же, – усмехнулся Вадим, – ты пророчишь моей карьере такую недолгую жизнь?

– Я знаю, что говорю, – покачал головой Матвей. – У меня есть жизненный опыт. И здравый смысл. И он подсказывает мне, что ты должен остаться в «Национале»!

– Потому что… так предсказал отец?  – осторожно спросил Вадим.

Матвей помолчал, глядя в окно. Было заметно, что он сказал не все, что хотел. Невидимая, досадно хрипящая струна дрожала у него где-то внутри, пугаясь собственного нелепого, неправильного звука.

– Я уже стар, – наконец сказал он тихо. – Моя голова давно бела как снег. Я думал… Я полагал, что мне есть кому доверить свои последние годы…

Вадим удивленно поднял глаза.

– Ты считаешь, что я способен бросить тебя на произвол судьбы? – В его голосе послышалось негодование.

– Да ты даже о себе не можешь позаботиться, – обреченно вздохнул отчим. – Ты живешь так, словно тебе отпущены столетия. Ты пятишься, а всерьез думаешь, что отступаешь для разбега. Ты полагаешь, что можешь победить судьбу, написать ее… Твой отец тоже так считал. И что же? Он никого не сделал счастливым. Ни твою мать, ни своего учителя, ни себя самого.

– Это несправедливо… – горько произнес Вадим. – Я знаю, что никогда не напишу свою или чужую жизнь набело. Но у меня всегда есть выбор. Идти или остаться. Налево или направо. Так или иначе…

– И ты думаешь, твой выбор что-то изменит? Разве он не приведет тебя к тому же концу, но другой дорогой?

– Изменит, – вдруг твердо сказал Вадим. – Обязательно изменит. И не только сам путь, но и его финал.
– Смотри… не ошибись, – насмешливо отчеканил Матвей и вышел вон. Дверь за ним закрылась медленно и тихо.
Однажды ночью, спустя всего пару суток после ухода Вадима, в операторской неожиданно вспыхнула сигнальная лампочка «215».

– Здравствуйте, Милица Федоровна, – проворковал Зевкович. – С возвращением! Надеюсь, ваш новый визит в столицу нашей родины не разочарует вас и оставит только приятные впечатления… Вадима? Увы-увы, Милица Федоровна, ваш любимчик нас покинул… Да, насовсем… Нет, что вы, не пугайтесь так… Он просто нашел другую работу. Более перспективную и хорошо оплачиваемую.

Старуха в 215-м номере повесила трубку и еще долго смотрела в зеркало невидящим взглядом.
– Насовсем… – прошептала она и медленно опустилась в кресло.
Было примерно полвторого ночи, когда к ней в номер постучали. Она приоткрыла дверь и с испугом уставилась на странного незнакомца с неподвижным лицом и седыми, аккуратно причесанными волосами.

– Я могу войти? – поинтересовался он.

– Полвторого ночи, милостивый государь, – с упреком прошептала старуха. – Порядочные люди в это время…

– Порядочные люди, – перебил ее незнакомец, – не благотворят убийцам…

Старуха на миг онемела.

– Как вы сказали? – прошептала она. – Убийцам?

– Именно! – кивнул мужчина.

– А вы… кто? – Кривая черная щель на лице старухи дрогнула.

– В редакции мне сказали, – не обращая внимания на вопрос, продолжал незнакомец, – что вы встречались и беседовали с Галиной Помилуйко.

– Что вам… угодно знать? – выдавила из себя старуха. – Координаты Галины Помилуйко? Она мне их не оставила. Поэтому ничем вам помочь не могу.
– Мне не нужны ее координаты, – раздраженно произнес незнакомец. – Потому что я… знаю Галину Помилуйко. А еще я знаю… – Он неожиданно подался вперед всем телом и, заставив старуху отступить, шагнул в номер. – А еще я знаю… что Галина Помилуйко – мертва!
На следующий день с самого утра Вадима вызвал к себе главный редактор.

– Лихо стартуешь, Григорьев, – расплылся он в улыбке. – Мы тебя брали корреспондентом? Так вот, ты утвержден в должности обозревателя. Еженедельная колонка «Страничка истории» – твоя. Трудись!

Вадим озадаченно хмыкнул.

– Я же еще не успел ничего сделать, и вдруг такая приятная неожиданность…

– Это за былые заслуги, – пояснил редактор. – Решение шефа. А я поддержал, так сказать…

Оклад обозревателя был значительно выше заявленного в рекламной листовке.
«Мне стало везти! – с восторгом решил Вадим. – Я знал, я чувствовал, что мои мытарства должны когда-нибудь закончиться. Но чтобы им на смену пришла такая удача – не смел даже предполагать! Мои мечтания в коридорах отеля стали осязаемыми, а желания материализовались. Это просто чудо!»
Однако настоящее чудо его ждало ровно через месяц.

– Вызывали, Владимир Семенович?

Редактор встретил его преувеличенно бодро, и Вадима это насторожило.

– Что-то не так? – спросил он, чувствуя подвох. – Если вы по поводу моего последнего материала, то уверяю вас, что он основан на подлинных исторических фактах. Я их проверял, когда учился в аспирантуре.

– Материал чудесный, – махнул рукой Владимир Семенович. – Он, правда, пока еще не заслуживает повышения в должности, но, думаю, через какое-то время твои статьи станут еще занятнее.

– Непременно станут, – кивнул Вадим и на всякий случай добавил: – через какое-то время…

– А между тем, – продолжал редактор, – повышение ты получишь прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.

Вадим опешил.

– Повышение?..

– С сегодняшнего дня ты – редактор отдела. Полоса «Это было недавно, это было давно…» – твоя. Трудись!

– Это мне тоже за былые заслуги? – поинтересовался Вадим, чувствуя, что у него немеют ноги.

– Нет, за будущие, – ответил главный редактор уже без улыбки. – Это решение шефа. А я не возражал, так сказать…
Странный, но великодушный новый собственник издания преподнес Вадиму очередной сюрприз. «Ты никогда не работал на хозяина! – вспомнил он вдруг слова Матвея. – Собственник выжмет все соки и выбросит тебя без сожаления…»
На сей раз Вадима напугал стремительный карьерный взлет. Он терялся в догадках, ища подвох в логике нового шефа. Он пытался придумать правдоподобные, убедительные объяснения метаморфозам последнего месяца. Он листал страницы с собственными публикациями, отыскивая в них признаки скрытой гениальности. Он убеждал себя, что в таких сумасшедших кадровых перестановках, помимо мотивов очевидных и творческих, существуют еще и скрытые, внутриполитические мотивы. «Возможно, – рассуждал он, – новый учредитель затеял кадровую игру, потому что хочет сменить всю команду». Такое объяснение выглядело правдоподобным. Но оставался без ответа главный и самый тревожный вопрос: «Но почему он начал с меня? Почему ведет себя так, словно давно сделал ставку на скромного историка, который к тому же только вчера еще был охранником?»

Вадим так и не успел найти ответ. То, что произошло дальше, поставило жирную точку на всех его догадках и надеждах, на тщеславных мечтах и даже на вере в себя.

Раздел «Это было…», который вел Вадим, звезд с неба не хватал, но был, тем не менее, заметен. Публикации стали потихонечку привлекать читателя, однако рейтинг «обратной связи» показывал, что обыватель за последнее пятилетие заметно охладел к собственной истории, переписываемой заново на десятый раз. Вадиму приходилось бороться за каждый материал.

– Это неинтересно! – объясняли ему на планерке. – Сегодняшний читатель привык к тому, что за почти любым известным фактом кроется какая-нибудь гнусная и сальная история. Как скелет в шкафу. Если ее нет, то – неинтересно. Удивляться и радоваться – нечему.

– Сегодняшний читатель, – возражал Вадим, – не менее удивится и обрадуется, если мы ему докажем, что какая-нибудь уже кем-то обнародованная гнусная и сальная история на деле – лишь «утка». Досужий вымысел прессы.

– Но мы рискуем после таких «доказательств» сами оказаться в дураках и попасть под мстительный огонь конкурентов. Взять хотя бы, Вадим, вашу последнюю статью про Шолохова. Поймите, связь писателя с женой Ежова – доказанный исторический факт.

– Кем доказанный? – кипятился Вадим. – Газетой «Замочная скважина демократа» или журналом «Либеральный глазок»?

– Ну о чем с вами говорить! – в раздражении отвечали ему. – Вы не любите демократов!
– Да, – признавался Вадим, – я не люблю наших демократов. И не в последнюю очередь – за их бесцеремонное, наукообразное вранье!
На одной из таких планерок оживленная беседа превратилась в гвалт. Все собравшиеся в просторном и длинном кабинете ответственного секретаря уже полчаса томились в ожидании главного редактора. Обсуждение текущего номера газеты без него не начинали, и поэтому присутствующие лишь лениво перебрасывались репликами и короткими замечаниями. Очень скоро одна из фраз, оброненная начальником отдела информации, привела к настоящей буре.

– Может, нам разойтись по рабочим местам? – зевнул он. – Все равно обсуждать особо нечего, кроме этого бреда про убийство стукача-энкавэдэшника.

Вадим вспыхнул. Его отдел подготовил большой материал про это событие шестидесятилетней давности, где рассказывал о судьбе молодого лейтенанта НКВД, которому нарком Ежов поручил следить за своей женой. Тот не выполнил поручения, а потом был застрелен в гостиничном номере при невыясненных обстоятельствах.

– Он не стукач! – выкрикнул Вадим через стол. – А честный и порядочный человек!

– Сотрудник НКВД – честный и порядочный? – расплылся в насмешливой улыбке начальник отдела информации. – Может, и Сталин – хороший человек?

– Может быть! – с вызовом парировал Вадим.

– Прекратите! – вмешался ответственный секретарь. – Что за мальчишество?..

Но Вадим уже завелся:

– Историю не делят на черную и белую! – Он привстал с места и наклонился через стол. – А исторических личностей – на плохих и хороших. Они все – история. Причем наша история. Вот вы свою собственную жизнь можете определить одним эпитетом?

– Всю жизнь – нет, а разные ее этапы – могу, – запальчиво возразил начальник отдела информации.

– И даже здесь рискуете ошибиться! – торжествующе выпалил Вадим. – Сегодня вы считаете какой-нибудь этап своей жизни черным, плохим, а завтра вдруг убеждаетесь, что он – во благо. И наоборот…

– Но вы пытаетесь убедить нашего читателя, что работник зловещих органов, подчиненный печально известного Ежова, подслушивающий и подглядывающий за посетителями в гостинице, а потом спутавшийся с чужой женой и убитый своими же коллегами, – хороший человек?

– Я никого ни в чем не пытаюсь убедить. – Вадим хлопнул ладонью по столу. – Я как раз, наоборот, призываю никогда и ничему не давать поспешных оценок. Тем паче – односложных.

Начальник отдела информации поднялся из-за стола.

– Тем не менее я считаю ваш материал ненужным. На месте главного редактора я бы ни за что не поставил бы его в номер.

– Ну, вы, по счастью, не главный редактор, – буркнул Вадим.

По лицу начальника отдела информации пробежала тень насмешки.

– Пожалуй, вы еще более далеки от этой должности…

Через минуту он пожалел, что вообще открыл рот. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Владимир Семенович. Он торопливо проследовал к столу, неловко обошел его, потоптался на месте, потом неожиданно вернулся к двери и, окинув присутствующих печально-виноватым взглядом, произнес хрипло:

– Планерку сегодня проведет Вадим Григорьев… И не только сегодня… И не только планерку… Словом… Я больше не главный редактор.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

– Это решение учредителя, – пояснил Владимир Семенович. – Главный редактор отныне – Григорьев. А я… Я, так сказать, даже не нашелся что на это ответить.

И он вышел.

В кабинете никто не проронил ни слова. Все уставились на Вадима, а тот словно окаменел.

Первым очнулся ответственный секретарь.
– Значит, – сказал он, снимая очки и разминая пальцами переносицу, – я так понимаю, что материал про энкавэдэшника мы все-таки ставим в номер…

Вадим догнал теперь уже бывшего главного редактора на выходе.

– Послушайте, – сказал он, тяжело дыша. – Это же нелепость какая-то. Чепуха.

– Это не чепуха, – устало возразил Владимир Семенович. – С сегодняшнего дня не только раздел, вся газета – твоя. Трудись!

– Что там за учредитель такой? – выкрикнул Вадим. – Самодур и авантюрист! Эта должность не для меня. Я хочу с ним поговорить.

– С ней,  – поправил Владимир Семенович. – Наш… теперь уже ваш шеф – женщина.

– Значит, с ней, – не унимался Вадим. – Где ее приемная? Как ее зовут?

– Так же, как и прежде… Сотрудникам не мешало бы знать имя человека, на которого они работают.

– Не было нужды, – презрительно фыркнул Вадим. – Но теперь появилась. Так как ее имя?
–  Милица Федоровна…
В такие совпадения не поверил бы даже очень наивный человек.

Вадим был раздавлен. Какой-то неведомый кингстон выбило в сердце, и оно стремительно тонуло в горечи, возмущении, обиде и жалости к самому себе.

«Старуха! Проклятая старуха!»

Выходит, надежда, карьера, успехи – все подстроено! Все это не его, Вадима, заслуга, а желание, прихоть, каприз высохшей, почти бестелесной мумии! Сумасшедшей, богатой эмигрантки!

«Сначала – бриллиантовый зажим для галстука… Потом – «Пассат». Подарок нелепый и даже пошлый в своей расточительной и показушной щедрости. А потом… – Вадим зажмурился, чтобы не расплакаться. – Парень с рюкзачком, объявление на глянцевой бумажке, требования к кандидатам… – все это лишь спектакль! Простенький и недорогой в режиссуре. Но я на него купился! Я поверил, что могу осуществить свою мечту, что могу сам написать свое будущее! А оно, получается, пишется все-таки старухами!..»
Трудно было сделать открытие тяжелее, чем это.
Через полчаса Вадим уже ехал на Беговую, в офис учредителя. Вернее – учредительницы.

«Объяснение – необходимо! Нужно раз и навсегда поставить точку в этой странной истории про полоумную старуху из 215-го номера, ее нелепые признания и неуместное покровительство».

– Я хочу поговорить с Милицей Федоровной, – уверенно заявил он в приемной секретарше.

Девушка с синими глазами и безупречной фигурой провела пальчиком по страничке блокнота:

– Вам назначено?

– Да, – соврал Вадим и, бросив взгляд на циферблат, добавил: – Ровно в двенадцать.

– Подождите, я свяжусь… – Девушка торопливо набрала номер и, зажав рукой трубку, спросила: – Как вас представить?

– Скажите, что это ее любимец. Баловень судьбы, – раздраженно произнес Вадим.

Девушка на секунду растерялась.

– А фамилия есть у баловня судьбы? – спросила она, но тут же переключилась на трубку: – Милица Федоровна, здесь пришел странный господин без имени. Уверяет, что ему назначено и что он ваш любовник.

– Любимец, балда! – вырвалось у Вадима.

У него еще не было опыта общения с секретаршами.

– Вы Григорьев? – невозмутимо уточнила девушка, оторвавшись от трубки.

Вадим мрачно кивнул.

– Проходите. Милица Федоровна ждет вас.

С бьющимся от негодования сердцем он распахнул дверь и застыл в немом изумлении. Все заранее подготовленные, выверенные, точные и хлесткие слова свернулись в кашу и застряли в горле.

– Наконец-то… – улыбнулась Милица Федоровна. – Здравствуй, Вадим.
Он вытаращил глаза и раскрыл рот.

Глава 5

Жарким июльским днем 1968 года в одном из родильных домов Тирасполя пятидесятилетний рабочий электролампового завода Федор Бесараб, ссутулившись, сидел на липкой банкетке и теребил огромными жилистыми ручищами грязный носовой платок. Приднестровское солнце давно уже высушило его лицо, и оно стало похожим на уставшую, но добрую молдавскую землю, на которой он вырос и на которой трудился с 12 лет.

Он сидел тихо, сдвинув колени и положив рядом с собой на банкетке войлочную шляпу и два бутерброда, завернутых в газету «Кишиневская правда».

– Бесараб! – крикнула румяная женщина в окошке регистратуры.

Мужчина неспешно поднялся со скамьи и, подхватив мятую шляпу, направился к фанерной, застекленной перегородке.

– У вас дочь! – радостно сообщила женщина. – Два кило. Сорок два сантиметра.

Мужчина постоял у окошка, словно что-то соображая, потом кивнул и все также неспешно двинулся к выходу.

– Посещения – с часу дня! – крикнула ему вдогонку женщина и, пожав плечами, сделала отметку в журнале: «Бесараб, девочка, 15.40. Сообщено».

Лика была шестым ребенком в семье.

– Какая страшненькая… – сочувственно вздыхали соседи. – Братья и сестры – как на подбор, а последыш не получился.

«Моя красавица…» – ласково говорила мать, гладя Лику по головке с жесткими, как стальная стружка, мелкими кудряшками.

Софья Бесараб долгое время была сельской учительницей, но с появлением третьего ребенка ушла с работы и полностью посвятила себя домашнему хозяйству. Ее муж Федор был старше ее на пятнадцать лет. Он батрачил на румынских домнулов [16] до самой войны, а с приходом Красной Армии был призван на фронт. В 44-м после тяжелой контузии его демобилизовали, и он вернулся в родное село. Когда отгрохотала первая тяжелая послевоенная пятилетка, Федор Бесараб женился на восемнадцатилетней девушке с соседнего хутора, а еще через десять лет перебрался вместе с семьей в Тирасполь, где и устроился разнорабочим на электроламповый завод.

Лика росла шумным и непоседливым ребенком. Она походила на мальчишку. Высокая, угловатая, с барашком коротких черных волос, неправильным прикусом, из-за которого подбородок выдавался чуть вперед, она верховодила ребятами во дворе, вызывая уважение и даже страх у мальчиков и осторожное презрение у девочек.

Она слыла сорванцом, но между тем блестяще училась. Даже самые сложные дисциплины ей давались с потрясающей легкостью. После окончания начальной школы ее перевели сразу в пятый класс, а еще через год – в седьмой. О девочке-вундеркинде писали местные газеты и даже один раз сделали репортаж на молдавском телевидении.

– Была бы малость покрасивее, – цокали языком взрослые дяди из Кишинева, – могла бы и Москву покорить…
Никто из них, и уж тем более сама Лика, даже не предполагали, что покорение столицы – лишь вопрос времени.
К двенадцати годам девочку впервые стало тяготить то, что она дурнушка. Ее четырнадцатилетние одноклассницы на глазах превращались в девушек, округлялись, хорошели, а некоторые из них уже целовались с мальчиками на теплых скамейках под ветвистыми яблоневыми деревьями.

– Тебе нравится Колька Круту? – спросила Лику однажды на перемене ее подружка Таисия, подмигивая своим товаркам, окружившим девочку со всех сторон. – Признайся!

Лика смутилась. Коля ей нравился уже давно, но он был ей не чета – красивый, сильный, надменный и уверенный в себе. Говорили, что он назначает свидания девчонкам на старой, заброшенной швейной фабрике, где у него в самой дальней комнатушке припасен линялый матрац.

– Хочешь, он придет к тебе на свидание? – не унималась Таисия. – Я могу устроить.

– На свидание? – переспросила Лика, чувствуя, как у нее заколотилось сердце. – Девочки, вы шутите, да?

– Мы совершенно серьезно! – фыркнула Таисия. – Он давно по тебе сохнет, ты разве не знала? Сегодня, на старой фабрике, ровно в семь! Я обо всем позабочусь. Ты же подруга мне.

И Лика пришла. Она видела, как после уроков Таисия отвела Кольку в сторонку и о чем-то долго шепталась с ним, прыская в кулак и тряся белокурыми локонами. Что-то тревожное и гадливое шевельнулось в сердце девочки. Но она отправилась на свидание…

Колька действительно ждал ее, пристроившись на грязном подоконнике и смоля сигаретку. Матрац лежал на полу. Лика покосилась на него с опаской.

– Привет, – сказала она преувеличенно бодро.

– Пришла? – скорее удивленно, чем обрадованно протянул Колька.

Он протолкнул окурок в щербинку пыльного оконного стекла, вытер ладони носовым платком и вдруг, неловко ухватив Лику за руку, сел на матрац. Потеряв равновесие, девочка упала на колени, и Колька проворно подтянул ее к себе.

– Пришла? – хрипло повторил он, дыша ей в лицо табаком, и вдруг больно ущипнул за то место, где обычно у девочек постарше уже округляется грудь.

– Ты что? – взвизгнула Лика и сделала попытку встать. – Пусти!

– Сама же пришла, – развязно ответил Колька и неожиданно повалил ее на матрац.

Лика задергалась, но мальчик держал ее крепко, навалившись сверху всем телом.

– Пусти, дурак! – закричала она, но ее голосок потонул в душных складках Колькиной рубашки.

Он без церемоний задрал ей юбку и юркнул рукой в трусики. Лика завизжала, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание от страха и унижения. Она задыхалась от дурно пахнущей рубашки и отчаянно колотила ладошкой по застывшему в глухом равнодушии матрацу.

Неожиданно Колька отпрянул так, словно увидел змею. Он с отвращением подставил ладонь под жалкий луч заходящего солнца, процеженный сквозь пыльное оконное стекло, и скривился:

– Что это? Ты мне испачкала руку! Какая гадость!

Захлебываясь рыданиями, Лика вскочила, на ходу поправляя юбку, и бросилась вон. За фанерной перегородкой что-то зашуршало, и в гулкую тишину пустующей фабрики просыпался многоголосый смех Таисии и ее притаившихся подружек.

– У нее первая менструация!
– Чучело! – закричал Колька из окна вслед убегающей девочке. – Что ты о себе возомнила? Кому ты нужна, грязнуля?!
У самого подъезда своего дома Лика столкнулась со старшим братом Иваном.

– Что с тобой? – испуганно спросил он, ухватив сестру за дрожащие худые плечи и вглядываясь в ее зареванное лицо. – Кто тебя обидел?

И тут у Лики началась истерика.

– Я уродка! – кричала она, сползая коленками в придорожную грязь. – Я страшилище! Я никому не нужна!.. Меня… Меня… Мне плохо…

Брат подхватил ее и отнес на руках домой.
– Послушай меня, – сказал он стальным голосом, когда Лика, все еще вздрагивая от беззвучных рыданий, допивала молоко из большой керамической кружки. – Ты – женщина. Красивая и самая лучшая. Никогда об этом не забывай. А тот, кто пытается тебя обидеть или задеть твою честь, всегда будет наказан, запомни это. Всегда! Для этого у тебя есть брат. Но когда меня не будет и когда не будет никого, кто бы мог тебя защитить, тебе придется это делать самой.
На следующий день Колька Круту попал в больницу с переломом ключицы и выбитыми передними зубами. А еще через день в квартире Бесарабов появился участковый.

– Пойдем со мной, парень, – кивнул он Ивану и вздохнул: – Сам себе жизнь исковеркал.

Лика на всю жизнь запомнила тот жуткий, дождливый вечер. Брат взял ее за плечи и, глядя в глаза, повторил тихо:

– Ты – женщина. Никогда об этом не забывай, сестренка…

Ему дали два года.

Выйдя на свободу, Иван опять получил срок. И опять… И опять…

Участковый оказался прав. Ликин брат исковеркал свою жизнь, но ни тогда, ни потом никто не слышал от него слов раскаяния или упреков.

– Ты – женщина, – повторял он, прижимая к себе сестру. – Красивая и самая лучшая.
В 1992 году жизнь Ивана оборвал румынский снайпер. Говорили, что это была красивая женщина. Она никому не мстила и ни от кого не защищала свою честь. Она просто была снайпером.
В пятнадцать лет Лика блестяще закончила десятый класс, и перед ее большой семьей встал вопрос: что дальше?

Отец вздохнул, провел огромной, жилистой ручищей по сухому лицу, словно снимая с него паутину усталости, и сказал тихо:

– Ехай в Кишинев, лакрима [17] . Науки тебе даются. Учись…

Тем же летом девочка поступила в университет. Она шагнула во взрослую жизнь, еще даже не имея паспорта, – угловато, неловко и в то же время отчаянно смело.

Чудо случилось вдруг, как по мановению волшебной палочки. Оно не подползало издалека и не напоминало мучительное, до боли в глазах, наблюдение за минутной стрелкой настенных часов. Оно обрушилось на голову семнадцатилетней студентки второго курса Лики Бесараб нежданным солнечным ливнем. Единственное, что она не успела сделать, это запомнить дату. Может быть, это была середина января, а может, и начало мая…

Девушка проснулась красавицей. От нее невозможно было отвести глаз. Высокая, стройная, с тонкой талией и аппетитной, упругой грудью, она стояла перед зеркалом и восхищенно наблюдала рождение лебедя. Распрямились противные кудряшки и пролились на плечи волнами блестящих темных волос. Глаза стали огромными и вспыхнули жаркими солнцами из-под длиннющих ресниц. Чуть-чуть выступающий вперед подбородок теперь не только не портил свою хозяйку, а, наоборот, придавал ей вид царской неприступности и своенравности.

– Королевишна! – ахали сокурсницы. – Владычица морская!
А парни улыбались. Игриво или мечтательно.
На третьем курсе у нее появился Антон. Тоже студент и тоже из другого города. Его дом, правда, был ближе к Кишиневу, чем дом Лики, – в Бендерах.

Он ухаживал долго и красиво. Лике нравилось его терпение. Они бродили по душистым аллеям старого кишиневского парка, ездили на Днестр кататься на юрких лодочках, ели мороженое в молодежном кафе и танцевали в студенческом клубе под дрожащими огнями светомузыки.

Антон умел нравиться. Он слыл хорошим рассказчиком, и Лике было с ним интересно и весело.

Как-то холодным февральским вечером он пришел к ней в общежитие и… остался на ночь. Лика могла его отправить восвояси, но не захотела. Ей нужно было почувствовать себя женщиной. Она распрощалась навсегда с угловатой, зареванной девчонкой, которой требовалось утешение: «Ты – женщина. Красивая и самая лучшая». Она наконец стала красивой и самой лучшей. Поэтому, когда Антон вдруг погасил свет и обнял ее, она в ответ обвила его шею руками и закрыла глаза…

А еще через пару месяцев он сделал ей предложение.
Была ли это любовь? Тогда, в комнате общежития, в сладкой темноте, вздрагивающей от ударов сердца, Лика отвечала сама себе на этот вопрос утвердительно. Но это знакомое многим чувство потом, спустя годы, называют «юношеской влюбленностью», «первым серьезным увлечением», но не любовью.
Они расписались в Кишиневе, а после защиты диплома уехали в Бендеры. Ютились в крохотной квартирке, где, кроме Антона, жили еще его родители и младший брат.

Лика устроилась на работу младшим редактором в книжное издательство «Днестр». Антон же с трудоустройством не спешил. В Бендерах, как и всюду по стране, начинало поднимать голову юное, но уже зубастое кооперативное движение. Повсюду появлялись семейные кафешки, открывались лавчонки, заваленные сигаретами, шоколадками и контрацептивами, на дорогах скрипели тормозами авто первых частных водителей.

Как-то поздней осенью Антон торжественно объявил:

– Я открываю кооператив! Продуктовый магазин.

Для аренды помещения и первых закупок требовались деньги. Семья Антона едва наскребла половину необходимой суммы. И Лика, подумав, отправилась на другой берег Днестра – в Тирасполь. Она нередко навещала родных, но денег попросила впервые. Отец, как всегда, когда принимал серьезное решение, провел рукой по лицу и вынул из шкафчика небольшой сверток в газетной бумаге.
– Возьми, лакрима… Мы с матерью откладывали на черный день. Но вы у нас все уже взрослые, детки. Авось не бросите родителей помирать одних.
Поначалу дела шли хорошо. Магазинчик был чуть ли не единственной продуктовой точкой в микрорайоне. Антон едва успевал делать закупки на продовольственных базах. Деньги потекли сначала тоненьким ручейком, а спустя короткое время – полноводной рекой.

Но очень скоро в районе появился еще один магазин, потом еще один, а за ними следом открылись сразу три продуктовые лавки. Покупателей стало заметно меньше.

– Как у вас дорого, – разочарованно вздыхали домохозяйки и спешили через дорогу в соседний ларек.

Антон упорно не снижал цены. Падение доходов вызывало в нем сначала гнев, а потом – отчаяние. Он не мог смириться с тем, что теперь приходилось отказываться от всего, к чему он успел привыкнуть за очень короткое время.

Между тем товар стал залеживаться на прилавке, а на закупку нового опять требовались деньги. Два продавца, которых Антон успел нанять на работу, перестали получать зарплату и в скором времени сбежали, оставив после себя недостачу денег. Ликин муж раздумывал недолго и с отчаяния ударился в загулы. Он пропадал сутками, а потом заявлялся домой грязный и злой. За ним тянулся шлейф ароматов, сотканный из коньячного перегара, женских духов и кислой блевотины. В довершение ко всему Антон заразился триппером.

Когда пришел срок платить дань «опекунам», он развел руками:

– Я банкрот! Забирайте все, что осталось на прилавках.

Через два часа магазин был пуст. В нем не осталось даже самих прилавков. Лишь обрывки оберточной бумаги катались на сквозняке по грязному полу.

– Об одном жалею, – хрипло признался Антон жене, – что так и не успел купить машину.
Именно в ту пору Лика с ужасом для себя поняла, что презирает собственного мужа. И конечно, не за то, что он так и не стал богачом, а за то, что в безвольном демарше совершенно забыл о самых близких и родных людях – о матери, о брате. И о ней. Забыл ее и предал.
Лике нравилось работать в издательстве. Она получала удовольствие от рождения каждой новой книги. Она чувствовала себя акушеркой, принимающей роды – тяжелые и не очень, с осложнениями и без. Каждое новое «дитя» в переплете или в мягкой обложке она мнила в какой-то степени и своим ребенком тоже.

Волна приватизации неожиданно внесла неразбериху в работу издательства. В коллективе началась смута. Он разделился на две враждующие группы, каждая из которых намеревалась оставить за собой контроль над производством. Лику тянула на себя каждая из противоборствующих сторон.

– Ты видишь, что всю работу надо менять? – убеждали ее в одном кабинете.

– Нарушение отлаженного процесса книгоиздания приведет к полной остановке работы! – кричали в другом.

Звонили из типографии:

– Вы там о чем думаете? Будут заказы или нет?
«Будут!» – решила девушка.
Через неделю в Бендерах появился кооператив «Лика-пресс». Бывшие «опекуны» мужа без колебаний дали денег красивой и умной «кооператорше». Лика арендовала две комнаты прямо в издательстве. Одна из них предназначалась для сотрудников, вторая была приспособлена под склад.

– А ты хитрая бабешка, – беззлобно улыбнулся директор, подписывая договор с Ликой. – Но ты нам не конкурент.

– Не конкурент, – подтвердила она. – Я собираюсь заниматься тем, что вам неинтересно, – детской литературой.

И это была правда. Через короткое время в тесной комнатушке трудились бывшие сотрудники издательства, принявшие предложение «хитрой бабешки»: редактор, два художника и менеджер по продажам. Типография получила от нового кооператива заказ на крохотные тиражи двух детских книжек – «Незнайки» и «Карлсона». Их буквально смели с прилавков за считаные дни.

Лика едва успевала подписывать договора. Она запустила в производство еще две книжки. Тиражи росли. Очень скоро кооперативу понадобились дополнительные помещения и новый штат сотрудников. «Лика-пресс» включила в список своей продукции еще книжки-раскраски и ароматизированные поздравительные открытки. Теперь кооператив назывался «товарищество с ограниченной ответственностью» и занимал почти весь второй этаж здания.

– Ты скоро нас выселишь, – улыбнулся директор издательства, подписывая с Ликой очередной договор. – А говорила – не конкурент.
– Я передумала, – улыбнулась в ответ девушка.
К началу жестокой весны 1992 года почти весь штат издательства работал на Лику. С фасада здания исчезла табличка «Днестр» и появилась другая, побольше – ТОО «Лика-пресс». Склад хранил многотысячные тиражи продукции, состоящей уже из ста наименований.

Антон все это время находился на содержании жены. Она купила ему вожделенную машину и приобрела небольшой дом на окраине Бендер с садом и летней кухней. Но главной, неусыпной заботой Лики оставались ее родители. Отец стал совсем стар, много болел и почти не выходил из дома. Каждые выходные Лика привозила в Тирасполь полные сумки продуктов. Она наняла домработницу в помощь матери и договорилась с врачом о постоянных визитах. Раз в месяц она ездила в Бухарест за лекарствами и привозила все точно по списку, составленному доктором.
Федор Бесараб не дожил месяца до начала войны и двух – до смерти старшего сына. Он ушел, веря, что молдавская земля – самая мирная, самая цветущая и самая хлебосольная.
Бендеры оказались единственным городом на правом берегу Днестра, не подчинившимся румынской агрессии и поддержавшим суверенитет Приднестровья. Обнаружив себя в блокаде, отрезанным от внешнего мира, городок умудрялся жить обычной, размеренной жизнью, ощетинившись на главных подъездных путях блокпостами казачьих и гвардейских подразделений.

Между тем среди жителей города росла тревога. Закрывались учреждения, люди спешили увезти семьи из небезопасной зоны по единственному, все еще функционирующему узкому мосту – на левый берег.
Книготорговля стремительно угасала. Возможно, Лика смогла бы что-нибудь придумать, чтобы не дать умереть своему предприятию. Но жаркий летний день, когда начался штурм города, поставил жирную точку не только на ее планах, но и на всей ближайшей жизни.
Она переходила улицу, когда стена дома в двух шагах от нее вдруг стала плеваться известкой по диагонали ударившей по ней пулеметной очереди.

Лика от неожиданности присела на корточки и выпустила руку своего сотрудника – редактора Пети Хромова, с которым прощалась до завтрашнего дня. Петина голова вдруг на глазах стала чернеть, как на перегретой кинопленке, раскололась на огромные, бесформенные куски и разлетелась по тротуару, швырнув на белоснежную известку стены липкие ошметки мозгов.

На мгновение Лика оцепенела от ужаса.

– Беги, дура! – крикнул кто-то на другой стороне улицы.

Она вскочила, но тут же споткнулась и упала на пузырящийся кровью асфальт. Пулемет уже не умолкал. Угреватой сыпью он чертил по стене проклятия, грыз тротуарный камень и опрокидывал урны.

Лика плохо соображала. Она бежала по переулкам, которые теперь ей казались незнакомыми и чужими, перепачканная в чужой крови, прижимая к груди ободранные ладони. «Чучело! – доносилось до нее откуда-то из другой жизни. – Что ты о себе возомнила? Кому ты нужна, грязнуля?»

Через каждые десять метров ее останавливал мучительный приступ рвоты. Горячий асфальт уплывал из-под ног, а перед глазами кривлялось и прыгало рваное небо. Где-то справа сотней ослепительных солнц плевались распахнутые окна домов.
– Беги, дура… Беги! – шептала Лика и снова останавливалась, сплевывая на тротуар липкую струйку желчной слюны.
Антон нервно курил на крыльце, когда она вбежала в калитку.

– С тобой все в порядке? – мрачно спросил он, разглядывая жену так, словно определяя степень ущерба, ей причиненного.

– Петю убили! – крикнула Лика и вдруг разрыдалась.

Она размазывала слезы по лицу и не могла их остановить. Вряд ли она и сама могла бы вспомнить, когда в последний раз плакала. Лика сейчас опять была той маленькой, угловатой, испуганной девчонкой, которая нуждалась всем сердцем, чтобы кто-то обнял ее за плечи и сказал тихо: «Пока я у тебя есть – тебе нечего бояться…»
– На нашей улице два раза стреляли, – сказал после паузы Антон. – Подфарник у машины разнесли вдребезги… Сволочи!
Среди ночи раздался стук в дверь.

Через мгновение снаружи отстрелили замок, и в дом ворвались двое мужчин с автоматами и желтыми повязками на головах [18] . Один из них – лет двадцати пяти – ударил Антона прикладом в лицо. Тот упал рядом с кроватью, потом сел на пол, обхватив голову руками.

– Дернешься – пристрелю! – пообещал визитер и принялся торопливо осматривать комнату.

Он открывал шкафы, вытряхивал из них содержимое, рылся на полках, заглядывал в сумки и коробки.

– Деньги, украшения – где? – нетерпеливо спросил второй налетчик – лет девятнадцати – с маленькими черными глазками и короткой верхней губой.

– Н-нету, – простонал Антон и еще ниже нагнул голову.

Тут только один из волонтеров – тот, что постарше, – заметил Лику. Она сидела на кровати, в страхе натянув одеяло на подбородок, и с ужасом наблюдала за происходящим.

– Какая цыпочка, – расплылся в улыбке мужчина. – Иди-ка сюда…

Он за руку вытащил Лику из кровати и поставил у стены. Она не сопротивлялась, только стыдливо прикрывалась руками. Ночная сорочка не только не прятала ее красоту, но, наоборот, делала ее более соблазнительной. Мужчина без церемоний убрал руки девушки и с чувством пощупал ее грудь.

– Не смей! – прохрипел Антон, но тут же получил удар сапогом в живот.

– Давай-давай, Михай, – приободрил девятнадцатилетний своего старшего приятеля. – Я после тебя…

Не сводя глаз с Ликиного тела, Михай положил на кровать автомат, стянул с себя камуфляжный китель и расстегнул ремень на штанах. По лицу девушки пробежала тень. Наверное, в этот момент никто не смог бы прочитать ее мысли, кроме старшего брата.

Михай тем временем приспустил до колен штаны с трусами, выждал мгновение, чтобы дать возможность девушке оценить его силу, и потянулся к ее ночнушке.

– Не рви рубашку, – неожиданно громко попросила Лика, слегка отстраняясь. – Я сама.

Она медленно сняла сорочку через голову и отбросила на кровать – туда, где уже лежал автомат. Михай с восхищением оглядел ее фигуру.

– С-су-ука, – простонал в углу Антон. – Похотливая дрянь!

– Заткнись! – усмехнулся Михай. – Сам пользовался, дай и другим полакомиться…

Он даже не успел пожалеть о том, что отвлекся на никчемного мужа. То, что произошло в следующее мгновение, было настолько невероятным и противоестественным для такого сладкого и волнительного момента, что Михай еще какое-то время стоял в недоумении и моргал глазами.

«Тот, кто пытается тебя обидеть или задеть твою честь, – всегда будет наказан… Но когда меня не будет и когда не будет никого, кто бы мог тебя защитить, тебе придется это делать самой…»

Мужчина оторопело воззрился на ошметок кровавой плоти, упавший к его ногам, перевел взгляд на рваное волосатое месиво в собственном паху, шевельнувшееся густым багровым фонтанчиком, и только тут почувствовал безумную боль и ужас. Он рухнул на колени, зажимая обеими руками рану, и закричал так пронзительно и жутко, что его напарник от неожиданности потерял равновесие и упал на стул.

Лика отбросила в сторону нож, которым еще вчера здесь, в спальне, подрезала бахрому на покрывале, кинулась к кровати, схватила автомат и, раньше чем молодой волонтер успел что-то сообразить, наставила на него оружие.

– Во-он! – закричала она истошно. – Вон, сволочи!

Не сводя испуганных глаз с дрожащей от ярости и отвращения девушки, он осторожно поднялся со стула, подхватил под руки своего воющего товарища и, пятясь, вышел вон.

Первым пришел в себя Антон.

– Молодец! – похвалил он жену, спешно вскочил с пола и ухватился за автомат, который дрожащая Лика все еще держала наперевес. – Дай мне… Дай же, идиотка!
Он не без труда вырвал из ее рук оружие и бросился на улицу. Незадачливые грабители и насильники едва успели выйти за калитку. Одним прыжком Антон догнал своих мучителей и, не говоря ни слова, расстрелял обоих в упор. Тела расшвыряло на несколько метров друг от друга. Антон еще постоял у забора, наблюдая, как у одного из убитых подрагивает в судороге нога, потом плюнул и побрел обратно в дом.
Следующие четыре дня Лика не могла выбраться из города. Еще вчера красивые и солнечные улицы теперь были обезображены смертью. На дорогах дымились перевернутые троллейбусы, сиротливо лежали в кровавых лужах детские велосипеды. Убирать с тротуаров трупы удавалось только под вечер, потому что кварталы простреливались снайперами. Смердящие тела плавились на июльской жаре, а над городом роились тучи жирных мух. Мародеры тащили все, что оставалось без присмотра. Патрули гвардейцев, прочесывая районы, то и дело натыкались на молодых людей, спешащих из ближайшей разграбленной лавочки с рюкзаками и наволочками, набитыми доверху снедью и тряпками. Из трехэтажного здания, где еще недавно размещалось успешное издательство «Лика-пресс», кроме книг и открыток тащить было нечего. Но оно, по видимости, было хорошей огневой точкой или оборонительным рубежом. Спустя всего три дня после начала страшных событий Лика нашла свое предприятие похожим на брошенный блиндаж бывшего укрепрайона. Все, что не сожгли, разрушили и изуродовали. Письменный стол Лики чудом уцелел, но был липким от засохшей крови. Девушка долго стояла посреди обугленной, разгромленной комнаты и беззвучно плакала. Ей вдруг почудилось, что она прощается не только со своим предприятием. Закончилось, рассыпалось и умерло в ней что-то большее. Наверное, юность. А вместе с ней – наивные надежды, очарования и увлечения, так похожие когда-то на любовь…

На пятый день с колонной автобусов и грузовиков Лика перебралась на другую сторону Днестра. Она вернулась в Тирасполь, к маме, оставив озлобленного мужа вместе с его движимым и недвижимым имуществом жить так, как он считает нужным.

Антон, впрочем, считал нужным постоянно сверять свою жизнь с успехами жены, с которой и не думал разводиться. Раз в полгода он объявлялся в Тирасполе и, пока Лика была на работе, подолгу беседовал с ее матерью. Его интересовало все, что касалось жены, и в первую очередь – ее финансовое положение.

– Ведь она уж не жена тебе, Антоша, – качала головой Софья Бесараб. – Давно как чужие… Дал бы ты ей разводную, что ли.

– А это зачем? – щурился Антон. – Завела, что ли, себе кого?

– Нет, – вздыхала мать. – Одна она. Работает с утра до ночи. Себя кормит и меня, старую.

– И хорошо кормит? – ухмылялся Антон. – Гляжу, не шибко разбогатели вы за последнее время. Она все там же? В газете своей?

– В газете, – кивала Софья Бесараб. – Уже продвинулась по службе. Но платят мало…

Лика действительно устроилась на работу в газету «Голос Приднестровья» спецкором. Очень скоро толковая и целеустремленная девушка была уже редактором отдела, а еще через некоторое время – заместителем главного редактора. Однако даже в этой должности она чувствовала себя нереализованной. Она обижалась на себя. Такая неудовлетворенность знакома всякому, кто знает, что может гораздо больше, чем делает.
А Лика это знала.
В начале 1995-го неожиданно и скоропостижно умерла мать. Она не болела, не жаловалась на усталость. Просто однажды днем пришла домой, легла на кровать и тихо скончалась.

Для Лики это был удар. В один миг все потеряло смысл: и рутинная работа, и желание жить в родном городе, и, главное, бесконечные попытки смириться со своим сегодняшним днем.

Спустя месяц после похорон вдруг позвонила бывшая однокурсница Таня Мухина.

– Бедняжка, – посочувствовала она Лике. – Ты теперь совсем одна…

– Ну, не одна, – возразила та. – У меня ведь еще четыре сестры… Правда, у каждой своя семья.

– Вот видишь! – оживилась Таня. – И тебе нужна семья. И работа нормальная… Дуй ко мне в Москву, подруга!
– А что, – осторожно спросила Лика, – есть нормальная работа?

– Я не жалуюсь, – неопределенно ответила бывшая однокурсница. – И у тебя все наладится. Приезжай. Я снимаю настоящие хоромы и живу совсем одна. А вместе будет легче. И веселее. Пиши адрес: район Текстильщики…

Москва встретила Лику Бесараб мерзкой слякотью ранней весны, самодовольством недосягаемой роскоши и глухим равнодушием миллионных глаз.

Таня слукавила. Она вовсе не была довольна своей столичной судьбой. А не жаловалась только потому, что пожаловаться-то было и некому.

«Хоромы» состояли из двадцатиметровой комнаты с обшарпанными обоями, крохотной кухни с газовой плитой и совмещенного санузла, где стены щербатились отвалившейся плиткой, а кран, как подранок, был перебинтован грязными марлевыми повязками.

– Впечатляет, – кивнула Лика, обводя взглядом помещение, которое ей предстояло делить с университетской подругой. – Ты здесь когда в последний раз убиралась?

– Никогда, – лучезарно улыбнулась Таня и тут же спохватилась: – Но теперь будем… по очереди.

«Нормальная работа» Мухиной приносила доход, которого едва хватало на то, чтобы платить за квартиру и кое-как содержать себя в потребном виде.

– Я тружусь в салоне, – пояснила она подруге и после паузы добавила с досадой: – В медицинском…

Буквально через неделю, присмотревшись к странному графику Таниной занятости, Лика спросила ее напрямую:

– Скажи, ты что, проститутка?

Мухина вспыхнула.

– Нет! Честное слово – нет!

– Выкладывай-ка начистоту, – потребовала Лика.

Выяснилось, что выпускница Кишиневского университета работает массажисткой.

– Салон – это обычная квартира, – неохотно пояснила Мухина. – Клиентов туда направляет диспетчер по объявлению в газете. А мы… им делаем массаж. Никакого секса, Лика, честное слово! Сначала массаж, а потом мы легкими прикосновениями доводим клиента до оргазма…

– Понятно, – кивнула Лика. – Приходит очередной волосатый и сальный тюлень, а вы ползаете по нему, доставляя удовольствие.

– Ну зачем ты так? – нахмурилась Таня. – Нормальная работа. Лучше все-таки, чем проституткой… У нас, кстати, есть вакансии. Я и тебе хотела предложить, но… постеснялась.

– Правильно сделала, что постеснялась, – фыркнула Лика.

Мухина поджала губы.

– Однако тебе все-таки нужно искать работу. Скоро платить за квартиру. Да и продукты уже на исходе.
– А я ищу… – вздохнула Лика. – Ищу…
Она действительно начинала каждый день с того, что покупала в ларьке ворох свежих газет с объявлениями о трудоустройстве. Следующие полдня – внимательно просматривала колонки, делала пометки карандашом и пыталась дозвониться до очередного работодателя, а остаток дня – до позднего вечера – бродила по городу, тыкаясь наугад в дубовые, стальные и стеклянные двери с табличками, вывесками и указателями.

Очень скоро Лика сделала первое важное открытие: искать в Москве работу по специальности или просто неплохую должность, адекватную своим знаниям, навыкам и умениям, – занятие, способное окнчиться только бесконечными разочарованиями. Или, как сказали бы в университете, – неуспехом в продолженном времени.

За первым открытием незамедлительно последовало другое: найти в Москве работу не по специальности и даже не требующую специальной квалификации – возможно, но не всякому. По крайней мере, Лике не удавалось даже этого. Как сказали бы в университете, ее «ноль» стремился к бесконечности.
Всякий раз, возвращаясь поздним вечером в «хоромы» и падая от усталости и отчаяния, она давала себе слово, что «завтра – последняя попытка, и все…» И всякий раз в конце следующего дня давала себе еще одну попытку – «самую последнюю».
Однажды, завершив очередное безрезультатное турне по городу, в двух шагах от собственного подъезда, в который она уже намеревалась войти, Лика стала свидетелем неприятной сцены, которая вот-вот грозила обернуться настоящей драмой.

Трое сотрудников милиции в коротких черных бушлатах, берцах и с автоматами наизготовку вытащили из припаркованного во дворе автомобиля большого, неуклюжего парня и, развернув его лицом к машине, намеревались произвести «личный досмотр» его вещей.

Лика сразу узнала этого громоздкого типа со сломанным носом, мешковатым вторым подбородком и маленькими глазками, спрятанными под лохматыми козырьками густых бровей. Это был охранник «массажисток» Юра Пень. Лике всегда было любопытно, меткое прозвище ли стало его фамилией или же настоящая фамилия так соответствовала его образу, но она ни разу не перекинулась с этим парнем даже парой фраз. Юра Пень обычно развозил девушек после «дежурства» по домам, собирая с каждой положенную дневную выручку.

В этот вечер он привез, как обычно, Таню домой и уже собирался развернуть машину, как вдруг неожиданно был остановлен автоматчиками в погонах.

Лика спокойно могла зайти в подъезд, не дожидаясь развязки, оставив толстяка пожинать плоды собственного труда. Но она не ушла. Ей самой было непонятно, что заставило ее задержаться и напряженно наблюдать за происходящим.

Сумка! Она увидела ее на переднем сиденье рядом с небрежно брошенной курткой охранника. Это была обычная на вид холщовая сумка, в которой домохозяйки носят продукты вперемешку со счетами за коммунальные услуги. Конспиратор по фамилии Пень возил в этой сумке деньги. А еще – пистолет. Восьмизарядный «Айсберг» с огромным стволом, расточенным под стрельбу боевыми патронами, соседствовал в хозяйственной сумке с пачками мятых купюр.

Через секунду, неожиданно для самой себя, Лика услышала собственный звонкий голос:

– Попался, гад!

Автоматчики обернулись как по команде. Даже Пень, прижатый грудью к капоту, показал из-под руки страдальческое лицо. Лика по-хозяйски протиснулась между бушлатами, оглядела с нескрываемым злорадством задержанного и заговорщицки подмигнула опешившим милиционерам:

– Врежьте ему как следует, ребята! Чтобы знал, сволочь, как по бабам шляться!

Не давая никому опомниться, воспользовавшись неожиданно возникшей заминкой, она схватила с сиденья сумку и, держа ее пальцами на весу, торжественно продемонстрировала окружающим. У Пня подогнулись колени, и он беспомощно пополз животом по капоту вниз.

Лика запустила руку в сумку по самый локоть, пошарила в ней и, сделав страшные глаза, извлекла на свет упаковку женских прокладок. Милиционеры переглянулись. Девушка, похоже, только начинала выяснение отношений. Она со злостью швырнула прокладки в бледную физиономию скрюченного бугая и истерично взвизгнула:

– Это нужно было купить неделю назад! А сейчас уже без надобности, дорогой! Или… – глаза ее расширились от страшной догадки, – или это – не мне?!

Пень, для которого появление «Тампакса», собственноручно купленного сегодня Ликой в одной из аптек, было не меньшей неожиданностью, чем для остальных, испуганно моргал.

– Или это – не мне? – повторила девушка голосом, предвещающим семейную драму.

– Тебе… – хрипло выдавил Пень, постепенно въезжая в предложенный сценарий.

Лика сильно рисковала. Такой дурацкий фокус мог ей сойти с рук только в одном случае: если милиционеры были «случайными». Она надеялась, что обычные сотрудники патрульно-постовой службы просто проявили «бдительность». В любом другом случае не только Пень, но и сама Лика оказывалась влипшей в пренеприятную историю.

– Вот что… – пришел наконец в себя один из автоматчиков. – Мы вам здесь не эти… – Он пытался найти правильное слово.

– Не онанисты, – подсказал его коллега.

– Не полиция нравов, – нашел первый все-таки нужное определение. – Забирайте своего урода. Только…

Лика подняла глаза:

– Только что?

Но тут уже Пень проявил чудеса сообразительности.
– Конечно, парни! Конечно! – Он пошарил в карманах и извлек несколько мятых купюр. – Это вам… За беспокойство.
В подъезде Юра благодарно пожал Лике локоть.

– Я твой должник, подруга. А я не привык долго ходить в должниках. Сочтемся.

– Да ладно… – нарочито небрежно ответила девушка, у которой на самом деле зуб на зуб не попадал после пережитой авантюры. – Мне ничего от тебя не надо…
Спустя год она поняла, что ошиблась.
Некоторое время Лика перебивалась случайными заработками. То в одном из издательств срочно требовались распространители газет, то нужно было подменить заболевшего страхового агента, то посидеть с детьми богатой особы, пока та отдыхала в Египте.

Таня Мухина между тем уже продвинулась по службе и стала «администратором салона».

– Я руковожу четырьмя массажистками, – хвасталась она Лике. – И сама уже не «ползаю по телам». Давай к нам, подружка… Бросай свои бесцельные поиски. Будь проще, и люди к тебе потянутся…

Но Лика упрямо качала головой:

– Я обязательно найду то, что мне нужно…

Таня в ответ недоверчиво хмыкала:
– Да ты и сама не знаешь, что тебе нужно…
Поздним летним вечером, устало бредя по Моховой, Лика вдруг остановила взгляд на тяжелых стеклянных дверях, светящихся под огромной маркизой. Невозмутимый швейцар в красной, расшитой золотом ливрее надменно поглядывал по сторонам, поигрывая пальцами в белоснежных перчатках.

«Ишь, и не жарко ему», – безучастно подумала Лика и, отступив назад, прочитала желтоватую надпись на ковровой дорожке у себя под ногами: «Hotel National».

В ту же секунду она вспомнила, что совсем недавно читала в одной из газет о торжественном открытии этого «нового-старого» отеля.

«Это может быть интересно, – решила девушка. – На новых предприятиях – новый штат сотрудников. И не всегда полный. Значит, еще возможны вакансии».

Рассуждая таким образом, она решительно двинулась к призывно светящейся пасти центрального входа. Швейцар, поколебавшись, распахнул перед ней дверь, и через секунду Лика уже была на площадке между лифтами. Прямо перед ней шумел расточительным весельем «Александровский бар», а чуть справа широкой ковровой дорожкой уползала на второй этаж мраморная лестница.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – темноволосый молодой человек с рацией преградил ей путь.

Его голос прозвучал скорее участливо, чем строго.

Девушка посмотрела ему в глаза и почувствовала вдруг, что ей почему-то стало спокойно и хорошо на душе.

«Что со мной? – изумилась Лика. – Я смотрю на него с явным интересом и симпатией!»

Молодой человек был недурен собой: высокий, с тонкими, аристократичными чертами лица и умными глазами. Но разве это хоть что-нибудь объясняло? Разве не видела Лика ежедневно десятки симпатичных молодых людей, разве не общалась с умными мужчинами? Кто из них хоть раз заставил так сладко заныть ее сердце?

– Я хотела бы поговорить с кем-нибудь по поводу возможной работы в этом отеле, – сказала она дружелюбно. – Меня зовут Лика.

– Лика… – повторил молодой человек, почему-то краснея. – Что же вы выбрали такое неподходящее время для трудоустройства? Уже поздно, и в отеле из руководства никого нет.

– Я просто проходила мимо… И на всякий случай зашла. – Это была чистая правда. Какая-то неведомая сила привела ее сюда. Может, судьба?

– Вы не москвичка? – зачем-то поинтересовался молодой человек.

«Наверно, это бросается в глаза», – подумала Лика, а вслух сказала:

– Я из Тирасполя. И в столице совсем недавно. Пока живу у подружки в Текстильщиках. Знаете, где это?

– Тирасполь или Текстильщики? – уточнил молодой человек.

Лика рассмеялась. Ей почему-то было очень приятно болтать с этим парнем.

– А что вы умеете? – поинтересовался он опять. – В смысле, какой профессией владеете?

– Уверен, – перебил внезапно возникший перед лифтами лысеющий широкоплечий мужчина, – что девушка умеет многое… Пойдемте, дорогая моя, побеседуем. Возможно, я смогу вам помочь.

Несмотря на то что в появившемся невесть откуда человеке было что-то неприятное, Лику не насторожил его тон. Она безбоязненно последовала за ним к дверям, ведущим в служебный коридор. По пути она обернулась и бросила взгляд на своего случайного знакомого, оставшегося у центрального входа. Он все так же стоял на площадке перед лифтами и смотрел на нее. Задумчиво, трогательно и… нежно.
Лика улыбнулась ему. «Удивительный парень, – подумала она. – Какой-то… родной. Словно из другой моей жизни. А я… сумасшедшая».
В гулкой и пыльной тишине небольшого зала, похожего на опустевшую столовую, лысоватый тип прошелся, петляя между столиками, выбрал самый удобный и снял с него стулья.

– Что здесь будет? – спросила Лика, с интересом оглядывая помещение. – Кафе?

– Кафе, моя хорошая, – подтвердил мужчина, расстегивая брюки. – Заведение, в котором тебе, может быть, предстоит работать.

Лика даже не успела спросить этого развязного человека, о какой работе идет речь, как он вдруг нетерпеливо притянул ее к себе, мгновенно запустил руки ей под платье и, опрокинув на стол, стащил с нее трусики.

У Лики потемнело в глазах. Вонючая рубашка Кольки Круту из далекого детства накрыла ей лицо и залепила рот. Она дернулась изо всех сил, пытаясь перевернуться на бок, но здоровяк, навалившийся на нее сверху, прочно прижал ее к холодному и пыльному столу.

– Пус-сти, гад… – прошипела Лика, задыхаясь, и в ту же секунду почувствовала, как грубая, чужая плоть проникает в нее, ослепляя внезапной болью.

Ужас, отчаяние, страх от собственной беспомощности горячими слезами хлынули из глаз и утонули в складках душной, прокуренной рубашки.
Как и много лет назад, на старой заброшенной фабрике, Лика чувствовала, что вот-вот потеряет сознание от страха и унижения. Она задыхалась в складках дурно пахнущей рубашки и отчаянно колотила ладошкой по застывшему в глухом равнодушии столу.
Через минуту кто-то с силой подергал дверь служебного входа и громко забарабанил в нее кулаками.

– Володя! – послышался глухой голос. – Открой мне! Открой, слышишь?

– Убирайся! – отозвался мужчина, тяжело дыша. – Тебя не звали!

– Открой! – Кто-то остервенело дергал запертую дверь. – Отпусти ее! Оставь! Она не проститутка!

Мужчина грузно отвалился от стола и задел ногой стул.

– Свободна! – скомандовал он Лике, которая судорожно глотала ртом воздух.

– Негодяй… Подонок… Мразь…

Захлебываясь рыданиями, она вскочила, на ходу поправляя платье, и бросилась вон.

– Слабовата… Потренируйся, моя хорошая, и приходи через год! – насмешливо крикнул ей вслед насильник.

Он натянул брюки, застегнул ремень и вдруг заметил на полу у себя под ногами оброненную девушкой сумочку. Не долго думая, он схватил ее, спешно выдвинул ящик барной стойки, зачерпнул из него пригоршню блестящих квадратиков и высыпал их в сумочку. После чего спокойно отправился открывать дверь служебного входа.
– Ты чего ломишься? Невмоготу, что ли? Бабу захотелось?
Лика приплелась домой в третьем часу ночи – поцарапанная, зареванная и обессиленная. Не раздеваясь, она бросилась на кровать лицом в подушку и некоторое время лежала не шевелясь. Потом быстро встала, скинула с себя одежду и босиком потопала в ванную.

Она долго стояла под душем, подставляя лицо горячим потокам, и плакала. От унижения, от обиды, от досады на саму себя и от усталости. За те месяцы, что Лика жила в столице, она устала больше, чем за последние годы в Тирасполе. Устала от неизвестности и безысходности, устала от жалости к самой себе, устала от одиночества…

Она вспомнила отвратительного типа в пыльном и полутемном кафе, почувствовала его ледяные руки на своей груди и в паху, и дрожь омерзения пробежала по ее телу. Негодяй! Какой негодяй! А она… Она просто дура! Набитая дура, которая так и не научилась разбираться в людях, не научилась чувствовать обман.

«Тот, кто пытается тебя обидеть или задеть твою честь , – прозвучало отчетливо в шуме льющейся воды, – всегда будет наказан… Но когда меня не будет и когда не будет никого, кто бы мог тебя защитить, тебе придется это делать самой…»

– Погоди же, мерзавец! – прошипела Лика, отплевываясь от горячих ручейков, струящихся по лицу. – Попомнишь ты меня!

Через секунду она почему-то вспомнила мужа, его дрожащие в слюнявом бессилии губы: «С-сука! Похотливая дрянь!»
И со злостью крутанула кран горячей воды на полную мощность.
Вытираясь большим махровым полотенцем, Лика стала понемногу успокаиваться. Злость и боль утихли и уступили место щемящей грусти. Она вспомнила мать и ее нежные ладони на своих нелепых кудряшках: «Ты моя красавица…»

Вспомнила отца, его большие жилистые руки, которыми он смахивал паутину горестных мыслей с морщинистого лица:

– Лакрима… Вы у нас уже взрослые, детки…
А потом, укладываясь в постель в темноте, чтобы не разбудить безмятежно спящую Мухину, Лика вспомнила парня, встреченного в отеле. У него необыкновенные глаза. Умные и вместе с тем невыразимо печальные. Красивые глаза… Бездонные…
Странно, непостижимо, но он ей приснился. Спокойный, умный и такой… понимающий. С ним было легко. Он что-то рассказывал ей, грустно улыбаясь, а она не могла разобрать слов и только тонула в головокружительной музыке его голоса, в его глазах и печальной улыбке.

Именно во сне она вдруг поняла, почему ей так хорошо и невыразимо сладко. Впервые она забыла, что ей нужно быть сильной, бороться с судьбой, искать, побеждать, падать и снова подниматься. Забыла, что ей нужно быть стимулом для других, отвоевывать уважение и признание, зарабатывать успех, как приданое к неведомой свадьбе с жизнью. Она вдруг поняла, что все муки и страдания, вся накопленная мудрость и сила, вся заработанная независимость и самодостаточность, все взятые высоты и достигнутые цели – лишь ожидание того, чтобы в один миг стать… слабой и несмышленой, побежденной и зависимой. Стать совсем себе не принадлежащей. Она вдруг поняла, что нет ничего лучше, чем быть маленькой, беззащитной девочкой, которую кто-то гладит по смешным кудряшкам. Ведь быть красавицей – совсем не значит быть лебедем. Тысячи страстных, похотливых, восторженных поклонников никогда не смогут сделать того, что может один-единственный, но очень родной человек – подарить тебе саму себя, маленькую, хрупкую и нежную. Как слезинка. Лакрима.

Лика открыла глаза и мысленно улыбнулась: сон продолжался. Бывает так – проснешься на секунду, повернешься на другой бок – и все. Видение исчезло, сладкие грезы растаяли, и волшебный сон уже не догнать.

Но сейчас все было не так. Он не исчез. Он стоял в изголовье и смотрел на нее. А еще он ее – поцеловал! И это было так прекрасно, что теперь казалось: лучше умереть, чем проснуться…
И Лика медленно закрыла глаза.
– Извращенец какой-то приходил! – крикнула Мухина из кухни, когда Лика умывалась в ванной. – Сумочку твою принес. Сказал, что ты ее забыла в отеле.

Лика замерла. У нее перехватило дыхание.

– А еще… – прыснула со смеху Таня, – он попросил разрешения на тебя поглазеть, на спящую… Ну, я разрешила. Даже денег не взяла. Извини меня, подруга…
В ванной что-то загремело. Наверное, упали пузырьки и флаконы с полки.
Через неделю случилось чудо. Лику взяли на должность менеджера по рекламе в редакцию той самой газеты, где она совсем недавно подрабатывала распространителем.

– Рекламу у нас размещают неохотно, – признался главный редактор. – Поэтому она недорогая. Но это наш единственный хлеб.

Уже через две недели Лика явилась к нему в кабинет с предложением:

– Я тут подсчитала, Владимир Семенович… Если сократить количество полос, а оставшиеся сделать интереснее, изменив подачу материала, то к концу года можно увеличить тираж на треть, а стоимость рекламы – в два раза. Я предлагаю…

– Уже предлагаешь? – усмехнулся главный редактор. – Уже подсчитала? Похвально. У вас, у молодых да ранних, нет ни опыта, ни знаний, ни вкуса, ни чувства меры. Единственное, чему вы учитесь с пеленок, это считать.

– Я полагаю, – ответила холодно Лика, – что газету можно сделать гораздо интереснее. А значит – читабельнее. Что же до цифр, вы сами сказали, что реклама – ваш хлеб.

– Вот и занимайся поиском этого хлебушка, – кивнул редактор. – На своем месте… А мне предоставь возможность делать дело – на своем.

Он привстал с кресла и, широко улыбнувшись, закончил разговор игриво-великодушным тоном:

– Вот когда ты купишь нашу газету и станешь здесь безраздельным хозяином, тогда уволишь меня с работы и сделаешь все по-своему…
– Хорошо, – просто ответила Лика. – А сколько стоит ваша газета с потрохами?
В начале октября на интервью с начальником службы безопасности отеля «Националь» напросилась молодая смазливая корреспондентка еженедельной газеты.

– Я согласился на встречу, – небрежно процедил Груздев, беззастенчиво разглядывая яркую блондинку, сидящую перед ним в его собственном кабинете, – только потому, что ваше издание недавно напечатало статью о том, что нашему отелю грозят неприятности.

– Неприятности? – переспросила блондинка.

– Ну да. Прошел слух, что отель могут купить, отобрать у государства…

Журналистка поправила прическу.

– Вас нельзя купить, – сказала она с жаром, от которого у Груздева стало тепло в паху.

– А это, случаем, не вы Помилуйко? – спросил он почему-то шепотом.

– Нет, – оскорбилась блондинка. – Я даже никогда ее не видела. Помилуйко – внештатный корреспондент, и к тому же уже давно ничего не пишет… Впрочем, если вам угодно общаться именно с ней…

Она сделала вид, что собирается встать.

– Нет-нет… – поспешно заверил Груздев. – Я просто так спросил. Мне она ни к чему. А вы – прелесть.

– Спасибо. – Блондинка улыбкой показала, что прощает собеседнику его прежнюю неразборчивость. – Значит, вы хотите опровергнуть нелепые домыслы?

– Хочу, – кивнул Груздев. – И заявляю, что отель находится в полной безопасности…

– С вами – да, – выдохнула корреспондентка.

– Ну, я не один такой, – краснея, пробормотал начальник. – У нас отличный штат. Все как на подбор: сильные, бесстрашные, а главное – с головой на плечах. Сейчас ведь знаете какое время? Время интеллектуалов!

– Я догадалась, – прошептала девица, пожирая глазами своего собеседника. – А кстати… Могу я посмотреть на личные дела ваших орлов? В смысле их образования, профессий?

Груздев замялся:

– Личные дела. Это нельзя. Не положено. Хотите, я расскажу о себе?

– Хочу! – страстно выдохнула блондинка. – Но, наверное, для этого рассказа нужна другая обстановка. – Она обвела глазами кабинет. – Более подходящая…

У Груздева шевельнулись брюки.

– Вы правы! – прохрипел он. – А что, если завтра? Где-нибудь на природе…

– С удовольствием. – Журналистка опустила ресницы. – А ваш кабинет давайте оставим для подчиненных…

Груздев оценил шутку.

– Их надо драть в задницу! – весело подтвердил он и тут же осекся, наткнувшись на укоризненный взгляд.

– Что за выражение, полковник?

– А с этими гадами иначе нельзя, – развел руками Груздев и на всякий случай смущенно кашлянул.

– Так могу я взглянуть на ваших «гадов»? – спросила блондинка, быстро перехватывая инициативу. – В смысле, на их личные дела?

– Дались вам их личные дела, – досадливо крякнул начальник. – Ну что с вами поделать?.. – Он звякнул ключами, открыл сейф и достал из него стопку картонных папок. – Смотрите… Только их ведь у нас много.

– А мне все и не понадобятся, – заверила блондинка, раскрывая первую папку.

Ей действительно были не нужны все личные дела сотрудников. Ее интересовали только два – Касатонова и Григорьева. Она нашла их почти моментально по фотографиям.

– Ух ты… Исторический факультет МГУ, – сказала она уважительно, листая страницы.

– Да уж… – горделиво вставил Груздев. – И это еще что…

– Бывший хоккеист… – продолжала девушка, листая другую папку.

Груздев не заметил, как злая усмешка тронула ее губы.

– Хоккеисты нам тоже нужны, – объяснил он.

– Понимаю, – кивнула блондинка. – Для разной работы…

Она уже узнала все, что хотела.

Груздев наклонился над столом, касаясь девушки, и вынул одну из папок.

– Вот эту – можно не смотреть… Некто Хрусталев… Уволен за пьянство.

Журналистка, которая уже потеряла интерес к личным делам сотрудников, неожиданно встрепенулась:

– Уволен за пьянство? Можно взглянуть?

– Надеюсь, – пробормотал Груздев, – вы не будете писать об этом досадном случае? Об этой единственной паршивой овце в стаде нормальных сотрудников!
– Конечно нет! – округлила глаза блондинка. – Как вы могли подумать такое?
Через двадцать минут, зайдя за табачный ларек, Лика сняла яркий, аляповатый парик и запихнула его в сумку. А еще через четверть часа она уже ехала в редакцию. Ей надо было позвонить по интересному делу.

– Напишите всю правду об этих гадах! – попросил Хрусталев, опрокидывая четвертый стаканчик в баре «Кузьма», куда его пригласила для беседы смазливая корреспондентка. – Всю правду без прикрас!

– Если вы мне поможете… – улыбнулась блондинка.

– Еще как помогу! – взревел бывший охранник «Националя». – Никто лучше меня не знает всю подноготную этого гнилого мирка! Я мно-ого чего могу рассказать. Коррупция, проституция, воровство…

– И пьянство, – добавила девушка.

Хрусталев пропустил мимо ушей язвительную реплику, налил себе еще и продолжил:

– Воровство и круговая порука. Пишите: Груздев – мерзавец. Солдафон. Всем подмигивает, для всех – душка, а сам кормится с «ночных» денег. Старший смены каждое утро приносит ему конверт. Тот делится с генеральным. А генеральный раз в месяц платит бандитам… По полной программе…

Блондинка заказала еще бутылку странного пойла под названием «Слнычев Бряг» и переспросила:
– Бандитам? Раз в месяц? Как это происходит?
К концу вечера Хрусталев едва ворочал языком.

– А всех бл… тьфу, проституток держит в смене Зевковича тот самый Касатонов. Хмырь болотный… Вечный «одиннадцатый»… А бабы его боятся… Он их это… смашанжирует… шмашажирует…

– Массажирует? – попыталась помочь блондинка.

– Дура ты, – ласково протянул Хрусталев. – Балда сисястая… Это тебя надо… промасса… жировать… А этот хмырь…

– Болотный… – подсказала «балда».

– Правильно – болотный… Он их шантра… шрантра…

– Шантажирует! – наконец догадалась девушка. – Каким образом?

– По-всякому… – уклончиво ответил Хрусталев. – Особенно Лариску…

– Лариску? А почему ее – особенно?

Хрусталев хитро прищурился, наклонился над столом и поманил к себе пальцем интервьюершу.

– Потому что, – прошептал он ей в самое ухо, – у Лариски муж…

И он нарисовал у себя на лацкане пальцем непонятный знак.

– Депутат? – ахнула блондинка.

– Почти… – кивнул Хрусталев и откинулся на спинку стула. – И ничего не знает, козел рогатый.
Он вдруг замолчал, причмокнул губами и, покачнувшись, упал лицом на стол. Блондинка пару секунд о чем-то размышляла, потом расплатилась с барменом за три бутылки вонючего пойла, высвободила из-под головы Хрусталева свою сумочку и исчезла в клубах сигаретного дыма.
– А почему я должна вам помогать? – спросила Лариска, затягиваясь длинной ментоловой сигареткой.

– В первую очередь ты поможешь себе, – спокойно ответила блондинка, разглядывая узкое, напудренное лицо своей собеседницы. – Избавиться от негодяя и кровопийцы. А еще… А еще я дам тебе денег.

– Заманчиво, – расплылась в улыбке Лариска и тут же посерьезнела: – Я хочу десять процентов от денег, которые будут в пакете.

– Получишь, – хмуро заверила ее девушка.

Лариска задумалась.

– Тогда, – сказала она, – лучше это сделать сразу после Нового года. Сумма будет гораздо больше.

– Я найду тебя, – сказала блондинка, вставая.

– А если я возьму, – вдруг игриво крикнула ей вслед Лариска, – и все расскажу Касатонову?

– Тогда следующее мое интервью будет с твоим мужем… – прозвучало в ответ.

В начале января 1996 года Лика позвонила Пню.
– Юра, – сказала она как можно небрежнее, – ты назвал себя когда-то моим должником. Мне нужна твоя помощь.
Она сидела в машине, припаркованной за аркой служебного входа в отель, и кусала от волнения пальцы.

– Не дрейфь, подруга, – приободрил ее Пень. – Все будет грамотно. Иначе не может быть. Потому что иначе нас с тобой разрежут на куски и зароют в разных местах нашей необъятной родины.

Ровно в четверть двенадцатого он захлопнул дверцу машины, которую не было видно ни в одну камеру наружного наблюдения, и вразвалочку направился к освещенным дверям центрального входа.

Касатонов закончил инструктаж своих «подопечных» и уже собирался идти на «одиннадцатый» пост, когда пузатый детина с отвисшим вторым подбородком и маленькими черными глазками прижал его своим животом к мраморной колонне.

– Я от Анзора, – просипел он, теребя пуговицу на пиджаке бывшего хоккеиста.

– Чего-то рановато сегодня, – попытался улыбнуться тот. – Бабки закончились?

– Закончились, – подтвердил детина. – В булочную не на что сходить.

Касатонов изобразил восторг от шутки гостя и знаком пригласил его к стойке с газетами. Там он извлек из темного деревянного бюро пухлый пакет с эмблемой «Националя» и протянул его визитеру.

– Здесь все…

– Володя, – услышал он в тот же миг за спиной и резко обернулся.

В проходе, ведущем в гардероб Александровского бара, стояла Лариска.

– Тебе чего надо? – рявкнул Касатонов. – Иди на рабочее место!

– У меня проблемка, – жеманно повела плечами девушка. – Мне нужно отлучиться минут на тридцать.

– Какая проблемка? – растерянно переспросил Касатонов, наблюдая, как его большой гость с пакетом под мышкой покидает отель.

– Женская! – с вызовом ответила Лариска.
– Ну, иди, – буркнул Касатонов. – Если тебя через полчаса не будет – оштрафую!
Возле чугунных ворот старого здания МГУ Лариска села в машину.

– Вот твои деньги, – быстро сказала блондинка и протянула ей две толстые пачки. – А это – пакет с бумагой. Через семнадцать минут Касатонов уйдет в операторскую пить кофе. Сделай все быстро. Там есть кожаный диван…

– Откуда ты все знаешь? – удивилась Лариска, запихивая пачки долларов в узкую кожаную сумочку. – Про кофе, про семнадцать минут…

– Не болтай, подруга, – повернулся к ней Пень. – Поторопись. И запомни: ты нас никогда не видела. – Он проводил взглядом удаляющуюся фигурку валютной проститутки и покачал головой: – Ты ей много дала.

Лика зло усмехнулась:

– Я заплатила бы еще столько, чтобы увидеть, какая рожа будет у этого негодяя, когда его обвинят в воровстве…

– В крысятничестве, – поправил Юра. – Это по понятиям гораздо хуже…
Он включил зажигание, и через минуту машина, свернув на Тверскую, растворилась в ночных огнях неугомонной Москвы.
Через месяц два соучредителя нескольких московских изданий и держатели акций издательства «Пресса» вошли в кабинет главного редактора газеты «Московский мир».

– Владимир Семенович! – с порога прогрохотал один из них. – Мы завершили сделку и продали свои доли участия в издании «Московского мира». Имею честь вам представить нового хозяина, точнее – хозяйку…
В кабинет, улыбаясь, грациозно вошла Лика Бесараб. Владимир Семенович уронил ручку на стол.
Для новой серьезной работы Лика арендовала себе небольшой офис на Беговой. Ей предстояло невозможное – вытащить серый еженедельник в первые ряды самых популярных московских изданий. Чтобы не тратить время на дорогу, она сняла двухкомнатную квартиру в трех минутах ходьбы от офиса. На следующий день она покинула «хоромы», которые почти год делила с Мухиной.

– Спасибо тебе за все, подружка. – Лика обняла шмыгающую носом однокурсницу. – Буду всегда рада видеть тебя. Я записала адрес на бумажке…

– Везучая ты, – всхлипнула Таня и вытерла рукавом щеку. – Все тебе дается легко… Бизнесменша!

– Вот тут… – Лика вынула из сумочки конверт. – Немного денег, Танюша. Заплати за квартиру до конца года, чтобы каждый месяц не выкручиваться. И еще… – Она улыбнулась: – Купи наконец пылесос и новый смеситель в ванную.

Едва за Ликой закрылась дверь, Мухина схватила телефонную трубку. Дождавшись, пока прервутся длинные, равнодушные гудки, она затараторила:

– Антон! Держись за стул! Лика разбогатела! Она теперь у нас медиамагнат!

Муженек прибыл в Москву ровно через неделю. Он заявился на квартиру к Лике, сверяясь с адресом, продиктованным услужливой Мухиной.

– Чего тебе нужно? – холодно спросила Лика.

– Я приехал домой, дорогая, – расплылся в улыбке Антон. – К любимой жене…

– Я тебе не жена, – отрезала Лика.

– Разве? А в паспорте иначе написано.

– Один штамп нетрудно заменить другим, – заметила Лика. – В два дня.

– Правильно! – расхохотался Антон. – И поделить имущество поровну!

Лика изменилась в лице.

– Я дам тебе денег, негодяй!

– Разумеется, дашь, – кивнул муж. – И пятьдесят процентов акций в издательском бизнесе…

Лика не могла поверить ушам.

– Ты хочешь участвовать в издании газеты?

– Не хочу, – еще шире расплылся в улыбке Антон. – Поэтому и говорю, что проще будет меня всего-навсего… приютить.

– Приютить? – переспросила Лика так, будто само слово показалось ей омерзительным.
– Обогреть, накормить, напоить, – загибал пальцы муж и, вдруг опустив руку, закончил без улыбки: – И не злить!
В редакции «Московского мира» царило странное оживление. На смену первоначальному шоку пришло удивление, а оно, в свою очередь, быстро сменилось поспешно-угодливой суетой. Сотрудники газеты смекнули, что молодая «шефиня» взялась за дело всерьез, и торопились продемонстрировать свою лояльность новому флагу.

Издание лихорадило, как морскую свинку под ножом вивисектора. Каждый день бизнес-леди волевым решением двигала фигуры, словно на шахматной доске, делая рокировки, меняя пешек на ферзей и без колебаний жертвуя офицерами. Лика Бесараб разыгрывала отчаянно смелый дебют.

Газета «похудела» на несколько полос и изменила стиль. Сократились расходы на бумагу для еженедельного тиража и на зарплату сотрудников. Новая владелица собственноручно провела исследование редакционной почты и выписала названия отделов и рубрик, получающих наибольшее количество читательских откликов. Она завалила собственный стол пестрыми изданиями конкурентов и листала их по ночам, отыскивая различия и определяя индивидуальный стиль каждой газеты. Она пыталась нащупать слабые звенья в своей работе с той же тщательностью, с какой перебирают гречку.

Несколько солидных и известных изданий вдруг лишились ведущих обозревателей. Лика их попросту перекупила.

Кроме того, впервые за время существования «Московского мира» в его бюджете появилась статья расходов на рекламу и паблисити.

– Вы не боитесь, что вам будут мстить недовольные? – спросили у Лики как-то за бокалом шампанского на одной из элитных вечеринок в издательстве «Пресса». – Мы можем порекомендовать вам хороших профессионалов в вашу службу безопасности.
– Спасибо, – сдержанно ответила Лика. – У меня уже есть…
На следующий день она позвонила Пню.

– Кем? – переспросил он, выслушав ее предложение. – Охранником?

– Помощником, – поправила Лика.

– А массажистки? – задумчиво протянул Пень. – Я к ним привык. И копеечка звякает…
– Звякнет еще громче, – пообещала Лика. – А массажисток будешь возить в свободное от работы время и только ради собственного удовольствия.
Первое же поручение, которое Лика дала свежеиспеченному помощнику, удивило его необычайно.

– Юра, вот деньги. Нужно купить машину.

Пень сгреб со стола конверт и с интересом заглянул в него.

– Какую?

Лика пожала плечами:

– Не знаю… Иномарку.

Пень по-хозяйски убрал деньги во внутренний карман и откинулся на спинку стула.

– Ну, ясный перец – иномарку. А какая тебе нужна? На хороший «мерин» [19] здесь не хватит.

– Это не мне… – Лика помедлила, бросила испытующий взгляд на своего помощника и пояснила скороговоркой: – Это нужно… Словом, машина – для одного человека. Он работает в «Национале».

У Пня округлились глаза.

– Как, опять «Националь»? У тебя там остались кредиторы?

– Не твое дело! – вырвалось у Лики.

Пень поджал губы.

– Прости, – спохватилась она. – Просто постарайся не задавать лишних вопросов. Особенно тех, на которые я и сама не знаю ответа. – Она встала, подошла к окну и, помолчав с минуту, вздохнула: – Это – подарок, Юра. Анонимный. Он не должен знать, от кого… Подыщи человека, который справится с такой задачей. Тебе самому в отеле появляться не нужно.

– А кому такой щедрый подарок-то? – спросил Пень, сдвинув лохматые брови.
– Мужчине, – коротко ответила Лика. – Его фамилия – Григорьев.
На следующий день прямо с утра Пень ввалился в кабинет Лики, бросил перед ней на стол черный брелок с эмблемой «Фольксвагена» и плюхнулся в кресло.

– Твой малый – не промах. Сказал, что ему нужен самолет!..

Лика закусила губу.

Какая же она дура! С самого начала легко было догадаться, что Вадим никогда и ни от кого не примет такого подарка. Он слишком самолюбив. И независим. И умен. И… Он – самый лучший!

Лика сама не знала, что с ней. Этот парень не шел у нее из головы. Сон больше не повторялся, но она помнила его до мельчайших подробностей, до самой незначительной детали. А главное, она помнила свои чувства. Что это было? Восторг падения в бездну, головокружительная жажда нежности и солнца, упоительное и сладкое осознание собственной беззащитности и в то же время – безмятежного покоя. Эти глаза… Эти руки… Этот голос…

«Лика… Почему же вы выбрали такое неподходящее время для трудоустройства?.. Уже поздно, и в отеле из руководства никого нет… Вы не москвичка? Наша жизнь пишется не нами…»
В сотый раз с нарастающим изумлением и ноющим от невероятной догадки сердцем она спрашивала себя – что с ней? И в сотый раз зажмуривала глаза, не подпуская себя к откровению: это не может быть любовью! Так не бывает! А через мгновение спрашивала себя с грустью: а откуда ты знаешь, как бывает?
Решение анонимно сделать Вадиму подарок было глупостью. Но разве можно назвать решением слепой порыв? Лика просто не знала, что ей делать. Не знала, как поступить с тем новым и необъяснимым, что так странно и нежданно вошло в ее жизнь. Она растерялась. Незнакомый и совершенно чужой для нее парень из «Националя» вдруг завладел ее мыслями и желаниями, наполнил собой ее грезы, стал распоряжаться ее сердцебиением и дыханием.

Лика боялась этого нового. Оно пугало ее, но и влекло.

«А почему я боюсь себе признаться в том, что люблю? – спросила она однажды утром у своего отражения в зеркале. – Почему я боюсь быть счастливой?»

Порыв сделать что-то хорошее для человека, который занимал все ее мысли, наткнулся на беспомощность и робость.

А что хорошего может сделать она? Какой от нее прок умному и уважающему себя мужчине?

Поначалу она не могла сообразить, почему ей пришла в голову мысль о машине. А потом, спустя час, когда Пень уже уехал выполнять поручение, она все поняла. Она вдруг вспомнила Бендеры, залитые солнцем улицы, запах душистой мяты в глиняной кружке с чаем и тихий, почти умирающий голос Антона: «Об одном жалею… Что так и не успел купить машину…»
Лике вдруг стало так стыдно и горько, что она зажмурилась. Весь день ее не покидали досада и смятение. А когда на следующее утро Пень бросил ей на стол отвергнутый Вадимом брелок, ей стало стыдно вдвойне.
Но теперь Лика уже знала, что делать. Она должна научиться понимать Вадима. Чувствовать, что его гнетет и тревожит. Найти его боль и вылечить ее. Угадать его мысли и опередить их. Взять его руку и уже никогда не выпускать ее.

– Узнай мне все об этом парне! – приказала она Пню. – Я знаю о нем лишь то, что он учился в университете и по образованию историк. И еще я знаю, что он… самый лучший человек на свете.

Пень, который открыл было рот для очередного вопроса, вдруг осекся. Он серьезно и внимательно посмотрел на свою начальницу и покачал головой:
– Тогда – понятно… – Уходя, он обернулся: – Знаешь, у тебя, конечно, может быть тысяча причин осыпать этого парня золотом или, наоборот, стереть в порошок, но та, которую ты назвала, – самая главная.
Теперь каждый день Лика читала по страничке волшебную, завораживающую книгу под названием «Жизнь Вадима Григорьева». Перед ее взором вставали картины его детства и юности – трогательные и печальные, забавные и серьезные. Ей казалось, что она вместе с ним, рука об руку, проживает его судьбу. Она плакала, когда он был расстроен, и чувствовала себя счастливее всех, когда он улыбался и радовался.

Спустя месяц она научилась понимать его поступки и их мотивы, она знала, какой ответ он дал бы на любой, самый сложный вопрос. Она почувствовала его боль от собственной неустроенности и ненужности, его терзания от вынужденной праздности и бесполезности.

Но самое интересное и невероятное открытие Лику ждало впереди. Совершенно случайно она с изумлением узнала, что Вадим Григорьев писал статьи и очерки для той самой газеты, которой она теперь безраздельно владела. Лика сходила в архив и провела несколько часов среди старых подшивок. В такие совпадения было трудно поверить. Она почти плакала от счастья. Решение само легло ей в ладонь, как легкий и послушный осенний лист. Она чувствовала себя врачом, который безошибочно поставил диагноз и при этом обнаружил, что лечение пойдет на пользу не только больному, но и ему самому.

Лика сняла телефонную трубку.

– Отдел верстки? Мне срочно нужна рекламная листовка. Объявление о приеме на работу. Совершенно верно… Я лично составлю текст. Напечатайте мне эту листовку тиражом в один экземпляр… Совершенно верно, вы не ослышались…
Карьера Вадима Григорьева была делом решенным и не вызывающим сомнения ни у самой Лики, ни у главного редактора Владимира Семеновича, поддержкой которого хитрая «шефиня» заручилась с самого начала. Редактор вообще в последнее время соглашался с любыми идеями хозяйки издания, желая ей угодить во всем. И это тоже, как ни странно, Лике в нем не нравилось. Владимир Семенович как человек неглупый прекрасно догадывался о том, что устраивает молодую и энергичную владелицу издания лишь до поры до времени. Но он не знал, что этого времени окажется так мало. С того момента, как Вадим Григорьев переступил порог редакции, его собственная судьба тоже была решена.
Лика ждала появления Вадима у себя в кабинете с бьющимся сердцем и дрожащими от волнения руками. Она знала, что он придет. Сегодняшняя новость не оставляла ему выбора. Она ходила взад-вперед по кабинету, садилась, снова вставала, перекладывала зачем-то с места на место бумаги на своем столе, опять садилась и, подперев руками подбородок, смотрела на дверь.

В полдень затрещал селектор. Растерянный голос секретарши сообщил, что Григорьев ожидает в приемной.

Лика вскочила из-за стола и стремительно отошла к окну.

«У окна – лучше… Не так официально и даже романтично, – решила она. – И свет хорошо падает…»

Едва распахнулась дверь, она повернула голову и заставила себя широко улыбнуться, хотя внутри у нее все дрожало.
– Наконец-то… Здравствуй, Вадим.

Глава 6

В первое мгновение Вадим остолбенел. Он недоуменно обвел взглядом комнату и опять уставился на Лику. Она сделала шаг ему навстречу и протянула руку.

– Я бы хотел, – произнес неуверенно Вадим, даже не думая отвечать на приветствие, – увидеть Милицу Федоровну.

– Ты ее уже видишь, – ответила девушка, пожимая плечами. – Это я.

– Милица? – переспросил Вадим, словно не веря своим ушам.

Лика рассмеялась.

– Это имя дал мне мой отец, Федор Бесараб. А потом всю жизнь звал просто Ликой.

– Странно… – пробормотал Вадим.

– Странно, что мне дали такое имя?

– Я ожидал здесь увидеть другую Милицу Федоровну.

Лика выглядела озадаченной.

– Ты разочарован? – спросила она тихо.

К Вадиму стала медленно возвращаться способность оценивать ситуацию.

– А ты что же, – спросил он без тени удивления, скорее даже насмешливо, – и есть хозяйка нашей газеты?

– Да, – ответила Лика, бледнея от гордости. – Ты работаешь в моей газете.

– В твоей… – повторил Вадим тоном, каким обычно произносят «Ах, вот оно что!..» – А со старой профессией, стало быть, завязала? Или удается совмещать?

Он старался держать себя в руках, но возмущение и обида брали верх.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лика, которая ожидала совсем другой реакции и теперь начинала бояться этого разговора.

Вадим не ответил. Его подмывало сказать колкость, но он сдержался и, выдержав паузу, перешел непосредственно к цели своего визита.

– Значит, это тебе я обязан своим стремительным взлетом?

– Своим карьерным ростом, – произнесла Лика заранее приготовленную фразу, – ты обязан только себе. Своим способностям. Своему таланту, если хочешь…

– Никакие способности, – мрачно возразил Вадим, – не могут за один квартал превратить консультанта или спецкора в главного редактора.

– А я решила, что – могут. – В голосе Лики зазвучали властные нотки. – И я вправе принимать такие решения.

– Ты решила, – криво улыбнулся Вадим, – что вправе написать мою судьбу?

Лика растерялась. Она чувствовала, что все, так блестяще ею задуманное и исполненное, на глазах рушится, рассыпается на звенящие осколки и стремительно превращается в такую же нелепость и пошлость, как великодушно, по-барски вынутый из-за пазухи «Фольксваген». Она готова была разрыдаться от отчаяния. Ей вдруг захотелось плюнуть на все условности, броситься на шею этому упрямому парню и прошептать в самое ухо:

«Я люблю тебя, слышишь? Все это время я жила только тобой, думала только о тебе! Я стала твоей плотью, твоим дыханием, твоей тенью! Каждый день я начинаю с того, что про себя разговариваю с тобой! Я восторгаюсь твоей силой и мудростью, твоим талантом, твоим умом! Я шепчу тебе ласковые безумства, нежные и сумасшедшие признания!»

Вадим направился к выходу.

– Что ты намерен сделать? – крикнула Лика и сама испугалась своего голоса. – Если ты уйдешь… – Она замерла, словно ей не хватило воздуха, чтобы закончить фразу.

– Если я уйду… – повторил как эхо Вадим.

– То я удавлюсь! – закончила Лика и без сил опустилась на стул.

Вадим остановился в дверях. Он вдруг увидел что-то новое в глазах этой сильной женщины. То, что не заметил с самого начала. Его способность правильно оценивать ситуацию оказалась самонадеянностью, мыльным пузырем.

– Но… мне не нужна эта должность, – сказал он тихо.

– А мне не нужна газета без тебя! – выпалила Лика. – И жизнь…

Объяснение обернулось признанием. И это тоже было похоже на чудо. Как и все, что ему предшествовало. Вадим пришел в офис выяснять отношения со старухой и, наконец, расстаться с ней навсегда, а вместо этого встретил свою любовь – ту самую женщину, которую считал для себя потерянной, – чтобы не расставаться с ней никогда.

Он ни разу за свою жизнь не испытывал ничего подобного. Неведомая, сладкая, горячая нежность наполняла сердце, переливалась через край, заставляла трепетать каждый нерв, каждую клеточку, освещала и согревала каждый уголок души. Он просыпался и засыпал с улыбкой на губах, и каждый день начинался с осознания того, что он счастлив.

– Это я все подстроила, – улыбалась Лика, закрывая глаза и подставляя их жарким поцелуям. – Я написала наше счастье.

– Нет, – возражал Вадим, с трепетом ловя губами ее улыбку, осыпая поцелуями ее волосы и полуопущенные в блаженстве веки. – Про нас уже было все написано еще до того, как мы появились на свет. Поэтому мы могли разминуться…

Он смотрел в ее глаза, наполненные любовью и желанием, тонул в бездонной нежности ее сердца и думал:

«Она – самая лучшая, самая восхитительная, самая солнечная девушка на свете! Самая добрая, самая нежная и самая беззащитная…»
Вадим ни за что бы не поверил, если бы узнал, что эта девушка безжалостно и жестоко расправляется со своими обидчиками, что те, кто когда-нибудь покушался на ее честь и достоинство, либо погибали, либо становились калеками, что, наконец, именно она украла те самые деньги, из-за которых кастрировали Касатонова.
– Мы не можем встречаться открыто, – сказал он однажды. – Ты замужем…

– Я – свободна! – запальчиво возразила Лика. – Мой муж давно чужой человек для меня.

Вадим покачал головой.

– Но ты живешь с ним.

– Я пока не могу прогнать его, – расстроенно пробормотала Лика. – Но очень скоро все образуется.

Неожиданно пискнул селектор. Она в раздражении схватила трубку:

– Я занята! Меня сейчас ни для кого нет!

– Милица Федоровна, – извиняющимся голосом пробормотала секретарша. – Вас спрашивает какая-то ненормальная старуха. Говорит, что ее зовут… Милица Федоровна.

– Как? – Лика бросила испуганный взгляд на Вадима, который терпеливо ждал, чтобы продолжить прерванный разговор, и, поколебавшись, приказала: – Соединяйте.

В трубке заиграла мелодия, Вадим вздохнул и, деликатно отвернувшись, принялся перелистывать бумаги, которые принес с собой.

– Меня зовут Милица Федоровна, – услышала Лика сухой, дребезжащий голос на другом конце провода. – Я располагаю важной и безотлагательной информацией для журналистки, которая подписывается именем Галина Помилуйко…

– Я передам ей все, что вы готовы сообщить, – вежливо ответила Лика.

Она почему-то так разволновалась, что ей стало жарко, а перед глазами зарябили блестящие точки.

– Это не телефонный разговор, – отрезала старуха. – Соблаговолите пригласить Галину Помилуйко ко мне. Я проживаю в двести пятнадцатом номере отеля «Националь».

Лика медленно положила трубку и долго, задумчиво смотрела на Вадима, словно вспоминая, от какого важного разговора ее отвлек телефонный звонок.

– Ты сказала, – пришел ей на помощь Вадим, – что пока не можешь прогнать мужа и что скоро все образуется.
– Да, – спохватилась Лика. – Я подаю на развод, даже несмотря на имущественные претензии с его стороны. Скорее всего, он получит долю в моей компании. Мне наплевать. А он будет только рад деньгам и обретенной свободе…
По лицу Антона, однако, нельзя было сказать, что он обрадовался только что услышанной новости. Он нервно вышагивал из угла в угол, останавливался посередине комнаты и пристально вглядывался в лицо человека, сидящего перед ним на стуле, словно пытаясь прочитать скрытый подвох в его глазах. Незнакомец курил, небрежно стряхивая пепел в пустую сигаретную пачку. Его седые волосы были гладко зачесаны назад, а лоб прорезала глубокая морщина. Полчаса назад он заявился прямо на квартиру к Антону и с порога заявил: «У вашей жены есть любовник! Либо вы впустите меня и мы продолжим разговор, либо я уйду, а вы лишитесь всего!..»

– Вы уверены? – раздраженно спросил его Антон. – Может, это просто сплетни?

Незнакомец медленно выпустил дым и отрицательно покачал головой.

– Не сплетни. У меня есть хорошие знакомые в редакции. Кроме того, я сам видел.

– Что вы видели?

Мужчина наклонился вперед и произнес со значением:

– Их лица…

– Ах, лица! – воскликнул Антон насмешливо. – Вы умеете читать по лицам?

– Это – лица людей, которые любят друг друга, понимаете? – ответил незнакомец серьезно.

– Вам могло померещиться.

– Мне, может быть, и могло. А вот секретарше вашей жены – вряд ли.

Антон насторожился.

– А что с секретаршей?

– Поинтересуйтесь у нее, в каких отношениях находятся хозяйка и главный редактор газеты. Поинтересуйтесь. Вы же с ней… м-м-м… на дружеской ноге.

Антон смутился.

– Она никогда ничего мне не говорила. Впрочем, ладно… Поинтересуюсь.

– И еще… – Мужчина затушил окурок и поднялся со стула. – Не надейтесь, что в случае развода вам удастся что-нибудь отсудить у жены.

– Это еще почему? – насторожился Антон.

– Законы в Москве работают на тех, кто платит деньги, – хищно улыбнулся незнакомец. – А ваша супруга способна и адвоката хорошего нанять, и заплатить кому следует.

– А что же делать? – Антон едва сдерживал ярость. – Я убью эту сучку!

– Зачем же – сучку? – осторожно сказал незнакомец. – Разумнее – кобеля… И ей наука будет.

Антон застыл на месте.

– Вы серьезно?

Мужчина стряхнул с рукава невидимые пылинки и пожал плечами:

– Я бы не раздумывал.

Антон подошел к окну, в задумчивости поиграл пальцами по подоконнику и вдруг резко обернулся:

– А вам-то что за дело до моей жены?

Незнакомец, казалось, ждал этого вопроса.

– Мне нет никакого дела до вашей супруги, – ответил он, сузив глаза от внезапной злости. – Но меня очень беспокоит ее кавалер.

– А почему я должен вам верить? – Антон тоже прищурился.

– Не почему… – грубо ответил мужчина. – Но когда вы все-таки поверите – будет поздно. И для вас, и для меня. Не буду скрывать, у меня есть своя корысть. Поэтому я тоже попрошу вас об одной маленькой услуге. – Он пошарил в кармане. – Вот телефон, по которому меня можно найти. Я придумаю, как сделать все в лучшем виде. Прощайте.

Антон еще какое-то время стоял у окна, постукивая кулаком по подоконнику, а потом решительно подошел к журнальному столику, на котором поблескивал стилизованный под старину телефонный аппарат, и снял трубку.
– Приемная? Здравствуй, крошка… Нам нужно встретиться.
Лика положила трубку и покачала головой:

– В приемной опять никого нет. Моя секретарша имеет обыкновение часто покидать рабочее место в течение дня.

Вадим раскладывал на столе свежие оттиски полос и мурлыкал под нос какую-то мелодию.

– Ты слышишь? Секретарши опять нет на месте, – повторила Лика с досадой.

– А зачем она тебе сейчас понадобилась?

– Я ей дала очень ответственное поручение. – Лика подошла к Вадиму и ткнулась ему в плечо. – Снять шикарный двухместный номер в хорошем отеле. На целую неделю!

Вадим отвлекся от полос:

– Номер? А для кого?

– Я сказала ей, что – для важных гостей. – Лика улыбнулась. – А на самом деле – для нас с тобой…

Вадим присел на край стола и обнял любимую.

– Какая хорошая мысль! Номер на двоих в роскошном отеле! А в каком?..

Лика отстранилась и лукаво заглянула ему в глаза. Вадим опешил:

– Неужели в «Национале»? Меня же там многие знают…

– Ну и что? Ты боишься, что я тебя скомпрометирую?

– Глупышка, – улыбнулся Вадим. – Появиться с такой красавицей для меня лестно. Но тебе…

– И мне лестно… – вставила Лика.

– Нет-нет. Тебе нельзя. К тому же ты, можно сказать, человек публичный. Попадешь, чего доброго, под объективы газетчиков-конкурентов или на язык щелкоперу из желтой прессы.

– «Националь» выбран не случайно, – объяснила Лика. – Это место, где произошла наша первая встреча. Кроме того, тебе легко будет сделать так, чтобы нас… охраняли от ненужных глаз.

– Вообще-то да, – согласился Вадим.

Он вдруг вспомнил свое прощание с Ефремовым, его напутствие и дружеское предложение.

– Можно попросить Колю, и нас никто не увидит. Даже служба безопасности.

Через пять минут Вадим уже разговаривал с оператором смены.

– Вадька! – звенело в трубке. – Как же я рад тебя слышать! Мне так тебя не хватает, братишка! Конечно, я все сделаю! Можешь не тревожиться! Поселитесь в отеле, когда будет другая смена, чтобы на «одиннадцатом» тебя никто не узнал, а дальше – моя забота! Ни одна камера вас не увидит!
В тот момент Коля Ефремов даже не догадывался, какую роковую роль сыграет эта оказанная им услуга.
Через три дня Ефремов, заступив на дежурство, первым делом выключил камеру в секторе номера 222, в котором поселился Вадим. Но буквально за несколько секунд до того, как погас экран, Ефремов заметил, как из номера вышла красивая молодая женщина. Она улыбнулась Вадиму и помахала ему рукой, но когда закрылась дверь, улыбка почему-то сползла с ее лица. Женщина неожиданно изменила маршрут и, вместо того чтобы направиться к лифтам, повернула в другую сторону. Возле номера 215 она остановилась, быстро огляделась по сторонам и постучала в дверь.

– Странно… – пробормотал оператор. – Что-то здесь не так…
Он почему-то вдруг остро, всем сердцем почувствовал приближение беды.
И она пришла через пять дней. Потому что через пять дней наступило 20 сентября 1997 года.

Глава 7

Старуха сидела, выпрямив спину, на пуфе перед зеркалом в своем излюбленном 215-м номере. Ее безобразное, высохшее лицо было неподвижно, и лишь черная, кривая щель рта подрагивала в такт тяжелому, прерывистому дыханию. Она положила перед собой пожелтевшие руки, и тонкий золотой зажим для галстука сверкнул на ладони, отбросив зловещий свет в зрачки немигающих бесцветных глаз.

На мгновение ей показалось, что зеркальная бездна дрогнула и явственно отразила молодого человека с темными, волнистыми волосами, в зеленом кителе с синими петлицами. Он смотрел на старуху, и в его серых глазах тоже дрожал печальный, тускнеющий свет. То ли это был золотой отблеск все того же зажима для галстука, то ли крохотный огонек догорающих в эту минуту тоски и отчаяния последних десятилетий. Он не мигая смотрел на старуху из недосягаемой зеркальной глубины и словно ждал ответа.

– Скоро, Вадим, – едва слышно прохрипела старуха. – Уже скоро, родной… – Она закрыла глаза, и ей показалось вдруг, будто не было этих шестидесяти лет, что и по ту, и по эту сторону зеркала все так же шуршит осенними листьями сентябрьский день 1938 года…

Старший лейтенант НКВД Вадим Григорьев вошел в просторный, скрипучий лифт гостиницы «Националь» следом за мужчиной, который галантно придерживал за локоток свою молодую спутницу. С мужчиной Григорьев был знаком, поэтому, едва переступив порог лифта, он приподнял модную фетровую шляпу и радостно улыбнулся:

– Здравствуйте, Михаил Александрович!

Тот приветливо кивнул в ответ, а его спутница подняла на Вадима большие карие глаза и тут же отвернулась. Эту девушку Григорьев видел здесь впервые. Он хорошо знал в лицо и поименно не только постоянных обитателей, но и весь без исключения обслуживающий персонал гостиницы.

В этом не было ничего удивительного. В «Национале» у старшего лейтенанта Григорьева была «особая миссия». Еще с начала 30-х в гостинице постоянно жили люди, чьи имена были на слуху в Советской России. Предшественники Вадима «опекали» и «присматривали» за Гербертом Уэллсом, Анатолем Франсом, Анри Барбюсом. Чуть позже в кафе на первом этаже стали частенько появляться и соотечественники: Булгаков, Чуковский, Олеша. Заглядывал сюда и Фадеев.
Но Вадима интересовал только светловолосый мужчина, который сейчас в лифте поднимался к себе в номер с кареглазой незнакомкой.
Поручение следить за Шолоховым Вадим Григорьев получил лично от наркома Ежова.

– Мне нужен, – сухо пояснил начальник всесильного ведомства, – каждый шаг этого писаки, каждый его вздох в постели… Со стенографической точностью!

– Вы хотите, – уточнил Вадим, – чтобы я стенографировал через замочную скважину его любовные связи?

Такая дерзость могла сойти с рук Григорьеву только по причине его молодости. И еще потому, что Ежов именно на нем остановил в свое время выбор как на «мавре, которому потом придется уйти».

«Сделает дело , – решил про себя нарком, разглядывая нахальное лицо молодого лейтенанта, – и отправится вслед за этой сучкой…»

– У Шолохова нет связей! – раздраженно пояснил он. – У него есть только одна связь. И вот о ней я хочу знать все!
Речь шла о жене самого Ежова – Евгении Хаютиной.
Григорьев имел в «Национале» целый штат осведомителей-коридорных. Кроме того, в его распоряжении находились девочки-стенографистки, посменно дежурившие на «прослушке» как самого номера, так и всех телефонных звонков, сделанных из него.

Зафиксировать связь писателя с ветреной супругой наркома было задачей несложной.

Но с самого начала эта затея мялась, комкалась и вязко прокручивалась в жерновах григорьевского нежелания .

И дело было не только в том, что Вадим совершенно очевидно симпатизировал Шолохову, но и в том, что он не симпатизировал своему шефу.
Два дня назад он подготовил очередное донесение:

...

«Согласно вашего приказания о контроле по литеру «Н» писателя Шолохова доношу: в последних числах мая поступило задание о взятии на контроль прибывшего в Москву писателя, который с семьей остановился в гостинице «Националь» в 215 номере. Контроль по указанному объекту длился с 03 июня по 11 июня 1938 г. Копии сводок имеются.

18 августа 1938 г. Шолохов снова прибыл в Москву и остановился в той же гостинице. Согласно вашему приказанию, стенографистки с указанной даты по настоящее время включаются (прослушивают) телефонные разговоры, ведущиеся из 215 номера, а также происходящее в самом номере. Во время контроля не было зафиксировано ничего подозрительного».

Он уже привык определенным образом преподносить информацию. Так, чтобы она, по его мнению, не сильно вредила Шолохову.

Сегодняшняя гостья писателя необычайно заинтересовала Вадима. Ему вдруг пришла в голову безумная мысль. Если эта девушка окажется хоть чуть-чуть похожей на Хаютину, можно будет поставить точку на всей этой грязной затее Ежова. Одну большую, жирную точку. Мол, была гостья… зафиксировали… проверили… не она! Похожа, но не она! Обознались вы, товарищ нарком… Поверили сплетникам… Рекомендую… контроль прекратить… ввиду очевидной ошибки…

В лифте Вадим внимательно пригляделся к девушке. Ей было лет двадцать пять, и ее отличала та особенная красота, которую в последние годы было принято называть «изысканной», «тонкой», но никак не «аристократической». Это определение, увы, приобрело в новые времена уничижительный оттенок, несмотря на то, что было самым точным.

«Аристократическая красота, – отметил про себя Вадим. – Любопытно, что понадобилось незнакомке с изысканной, дворянской внешностью от пролетарского писателя?»

Девушка прижимала к груди кожаную папку и явно нервничала.

– Сюда. – Шолохов распахнул громоздкую железную решетку лифта и пропустил спутницу вперед.

Вадим вышел последним и двинулся по коридору, краем глаза наблюдая, как незнакомка проследовала в номер к писателю.

– Это еще кто? – спросил он у Епихина – старика-коридорного, кивая на закрывшуюся дверь 215-й комнаты.

– Откуда мне знать? – проскрипел старик. – Нынче не уследишь за всеми. С тех пор как клозеты в каждом номере появились – несподручно стало за людями присматривать.

Григорьев спустился на первый этаж. Здесь, в западном крыле здания, находилась маленькая комната, спрятанная от любопытных глаз. Час назад на дежурство заступила телефонистка Зина Яглыч.

– У Шолохова – тишина? – спросил он.

– У него гостья… – шепотом ответила Зина.

– Смотри, – пригрозил Вадим, – хоть слово упустишь – пожалеешь горько! Стенограмму лично мне!

Женщина испуганно кивнула.
– Разумеется, Вадим Борисович.
Он прошелся в растерянности по коридору первого этажа, недавно выкрашенному в противный свекольный цвет, и опять поднялся к Епихину.

– Ну, что новенького? – спросил он на всякий случай, хотя и так знал, что коридорный не сообщит ему ничего интересного.

Епихин открыл было рот, чтобы в очередной раз пожаловаться на пристроенные к номерам клозеты, как вдруг дверь 215-й комнаты распахнулась, и девушка опрометью выскочила в коридор.

– Безобразие! – донесся до Вадима трубный голос писателя. – Я непременно позвоню в райком! Какая низость!

Незнакомка затравленно огляделась по сторонам и бросилась к лестнице, ведущей к центральному холлу первого этажа.

– Одну минутку! – крикнул ей вслед Вадим. – Прошу вас остановиться!

Он догнал девушку у самого выхода и грубо схватил за локоть. Толстая кожаная папка с громким хлопком упала на пол. Сидящие за столиками кафе повернули головы и с любопытством уставились на молодых людей, выясняющих отношения у самых дверей лучшей московской гостиницы.

– Пустите… – пробормотала незнакомка, и Вадим прочитал в ее глазах испуг, смешанный с растерянностью.

– Давайте поднимем папочку, – холодно сказал он. – И пройдем вон к тому столику у окна.

– С какой стати? – попыталась возмутиться девушка. – Мы с вами не знакомы!

– Моя фамилия – Григорьев, – спокойно сказал Вадим. – Я сотрудник Народного комиссариата внутренних дел.

Девушка побледнела. Она медленно подняла с пола папку и обреченно направилась к столику.

– Итак, – прищурился Вадим, когда они заняли место у самого окна, – вы чем-то расстроены?

Усыпанная осенними листьями Москва за стеклом отразилась на миг холодным солнцем в бокалах и блеснула в глазах незнакомки. Она отвернулась и промолчала.

– Михаил Александрович остался недоволен вашим визитом, – невозмутимо продолжал Вадим. – Или мне показалось?

– Я принесла ему рукопись, – пробормотала девушка. – А он…

– Начал к вам приставать? – помог Григорьев.

Девушка испуганно подняла глаза.

– Нет. Он принял меня за… шпионку.

Эта версия, как и возможная легенда о «приставании», не сильно удивила Вадима.

– Позвольте?.. – Он протянул руку к папке.

Девушка машинально прикрыла ее рукой.

– Я хочу взглянуть на вашу рукопись, – пояснил Григорьев, высвобождая папку. Не сводя глаз с незнакомки, он скрипнул «молнией» и, как фокусник, извлек из папки на стол стопку чистых листов. – Шедевр! – оценил он с усмешкой. – Для начинающего литератора – просто гениально. Странно, что Михаилу Александровичу не понравилось… Может быть, зайти к нему еще раз?

– Пощадите меня… – прошептала девушка.

Вадим изучающе посмотрел на нее.

– Скажите… – Он замялся. – Вы… проститутка?

Незнакомка вспыхнула и в этот момент показалась Григорьеву еще прекрасней. Она с негодованием выпрямилась, но тут же, словно спохватившись, вдруг опустила голову:

– Считайте так, как вам будет угодно…

Этот ответ удивил Вадима. Что-то очень важное и серьезное двигало этой девушкой, если она была готова смириться даже с такой ролью.

«Зачем ее пытать? – подумал он. – Через час я буду знать точно, что она делала в номере писателя». А вслух сказал:

– Я хотел бы взглянуть на ваши документы.

Девушка, поколебавшись, кивнула на папку:

– Паспорт тоже там.

Вадим деловито достал документ, не сводя глаз с незнакомки, раскрыл его и тоном рассказчика детских сказок нараспев произнес:

– Итак, вас зовут…
– Мила, – ответила девушка. – Милица Федоровна…

...

Распечатка стенограммы контроля по литеру «Н» комнаты 215, 20 сентября 1938 г. Начало записи 12.32, окончание записи 12.55.

Объекты: Шолохов М.А. – Ш., Неизвестная женщина – Ж.

Ж.: Спасибо вам, что согласились встретиться со мной (неразборчиво).

Ш.: Присядьте… Нет, вот сюда, пожалуйста. Хотите ситро?.. Хорошо, давайте перейдем к сути. Мне звонили из приемной товарища (неразборчиво) и просили уделить десять минут молодому, подающему надежды литератору. Литератор – это вы, барышня, правильно?

Ж.: Нет, литератор – это вы, Михаил Александрович. Великий советский писатель.

Ш.: Давайте без славословий. Вы кто, барышня?

Ж.: Это я вам звонила.

Ш.: Вы мне принесли рукопись?

Ж.: Да… то есть… нет. Это так глупо с моей стороны. Простите меня…

Ш.: Ничего не понимаю. Так – да или нет? Мы начинаем терять время.

Ж.: Я – хорошая знакомая Жени Хаютиной… Мой муж работает в ведомстве ее мужа.

Ш.: Очень мило… А от меня-то вы что хотите?

Ж.: Ничего… Простите… Женя сказала мне, что когда она была здесь… Она видела…

Ш.: Мы, наверно, говорим о разных людях. Евгении Хаютиной здесь никогда не было. Вы хотите меня спровоцировать?

Ж.: Нет-нет, уверяю вас… Это так глупо с моей стороны. Но мне нужно было сюда попасть.

Ш.: Действительно глупо…

(Звонок телефона.)

Ш.: Простите…

(Выходит в прихожую, снимает трубку.)

(Распечатка телефонного разговора с А. Фадеевым 12.46–12.51 прилагается отдельно.)

(Возвращается в комнату.)

Ш.: Что вы делаете?!

Ж.: Вот, посмотрите! Это то, о чем мне говорила Женя!

Ш.: Я прошу вас покинуть номер и никогда больше здесь не появляться!

Ж.: Простите меня, Михаил Александрович, но мне очень нужно было сюда попасть, чтобы увидеть!..

Ш.: Увидеть – что, барышня? Вы позвонили мне со служебного телефона НКВД, наплели что-то про рукопись молодой писательницы… Пользуясь этим обманом, вы пришли ко мне в гостиничный номер, рассказываете про женщину, которой здесь никогда не было и быть не могло… А в довершение ко всему я обнаруживаю вас сидящей на корточках и копающейся в моих вещах!

Ж.: Я не копалась… Я только…

Ш.: Я повторяю: покиньте номер! Для шпионки вы чудовищно глупы! Уходите, или мне придется позвонить куда следует!

(Шорохи, звук открывающейся двери.)

Ш.: Безобразие! Я непременно позвоню в райком! Какая низость!

Вадим дважды пробежал глазами стенограмму и вместо ответов получил только новые вопросы. Мысли путались в голове, он не успевал пройти до конца по логической ниточке, как она обрывалась, ворсилась и расползалась на множество отдельных нитей.

Прежде всего ему было совершенно непонятно, зачем жене работника НКВД (тоже еще вопрос!) понадобилось при помощи нелепой уловки, которая раскрылась с первой же минуты, проникать в номер к Шолохову и копаться, сидя на корточках (интересно, где можно копаться в таком положении?), в вещах писателя (в бумагах или в грязном белье?) в то самое мгновение, когда он вышел ответить на телефонный звонок.

«Для начала , – мысленно рассуждал Вадим, – она, разумеется, не шпион, не агент и не штатный сотрудник органов. Даже начинающему оперативнику хорошо известна масса других возможностей похозяйничать в гостиничном номере объекта.

С другой стороны, эта девушка, при всех ее странностях, не могла не понимать, что телефонный звонок – это от силы одна минута бесконтрольного времени. Значит, гостья писателя хорошо знала, что именно ее интересует и где это находится. Между тем из номера она ничего не вынесла (за это я могу поручиться). Значит, не нашла то, что искала? Или – нашла, но не унесла с собой. То есть просто удостоверилась в наличии того, о чем ей якобы рассказала бывавшая здесь Хаютина.

Однако мне хорошо известно, что жена Ежова никогда не встречалась в «Национале» с Шолоховым (я бы об этом узнал первым). Иными словами, если Хаютина и вправду бывала в 215-м, то не с Шолоховым. Возможно, с Кольцовым (или кто там у нее еще…) И это было до того, как здесь появился Михаил Александрович. Значит… А это значит: то, ради чего сегодняшняя гостья проникла в номер, является «вещью» не Шолохова, а самого номера. Возможно, предметом интерьера».

Вадим вытер лоб.

«Вопрос второй, – продолжал он. – Как эта стенограмма, если дать ей ход, может удовлетворить любопытство Ежова? Никак. По крайней мере, в части, касаемой так называемых «связей» Хаютиной с Шолоховым. Ни писателю, ни жене наркома эта бумажка навредить не сможет…»

Вадим ошибался. Именно эту «бумажку» (а не стенограмму «любовного свидания Шолохова с женой всесильного наркома», как много позже утверждали историки) тем же вечером у себя на даче Ежов бросил в лицо Евгении Хаютиной. Возможно, его интересовало, действительно ли она бывала в «Национале» и по какому поводу… А еще вероятнее, он хотел знать, какую вещь искала в гостиничном номере писателя Шолохова жена работника НКВД.

То же самое тем же самым вечером хотел знать и другой высокопоставленный сотрудник того же ведомства. Он бросил стенограмму на стол перед своей молодой женой и, засунув руки в карманы форменных брюк, нервно ходил из угла в угол.

– Ты должна мне ответить, Мила… Я хочу знать, что тебе понадобилось в гостинице? Зачем ты устроила этот нелепый спектакль, да еще набралась дерзости звонить из моей приемной?

Женщина молчала. Не веря глазам, она еще и еще раз перечитывала бумажку и беззвучно шевелила губами.

– Ты понимаешь, дура! – вдруг закричал он. – Что ты поставила под удар мою репутацию, мой профессионализм, мою карьеру! Мою жизнь, если угодно… Да-да! Мою жизнь!

– Твою жизнь… – повторила женщина и подняла на него глаза, полные слез. – А ты никогда не думал о моей жизни? Как мне живется? Как дышится? Ты никогда не думал, кем я стала, в какую игрушку, куклу я превратилась? Я – никто… Меня давно уже нет на белом свете!

Мужчина вынул руки из карманов, наклонился и жарко зашептал ей в самое ухо:

– Это – верно… Ты – никто! Жалкая аристократочка, избалованная дрянь! Одно слово – «из бывших»! Кем бы ты стала без меня? Что делала? Махала кайлом или лопатой в лагере! А еще вернее – тебя бы уже давно поставили к стенке! И отправили вслед за папочкой твоим, кровопийцем народным!

– Не смей! – Женщина хлопнула ладонью по столу и вдруг разрыдалась.

Ее муж выпрямился и сложил руки на груди.

– Я хочу знать, – сказал он ледяным тоном, – что ты делала в номере Шолохова?

Мила продолжала всхлипывать, и ее красивые плечи вздрагивали. Неожиданно мужчина наклонился и развернул ее к себе вместе со стулом.

– Мне повторить вопрос?

– Женя мне сказала… – пробормотала девушка, – что видела в «Национале»… герб.

– Какой герб?

– Вот этот. – Она достала из ящичка маленькую атласную коробочку, открыла ее и осторожно, двумя пальцами, как бабочку, вынула изящный золотой зажим для галстука, усыпанный драгоценными камнями.

Мужчина схватил зажим и поднес его к абажуру, чтобы лучше рассмотреть.

На сверкающей пластинке, в самом центре бриллиантового круга замерла гордая, неведомая птица с распростертыми крылями.

– Крест в круге? – Он уставился вопросительно на жену. – Это и есть герб?

– Это герб моего отца, – тихо сказала женщина. – Точно такой же изображен на старинной напольной вазе в номере Шолохова…

Мужчина поднял жену за плечи со стула и зашептал в лицо, обдавая ее кислым папиросным духом:

– Забудь о прошлом… Его нет. Оно умерло, сгнило в лагерях…

Его руки сползли вниз и юркнули к ней под блузку. Мила машинально сомкнула локти. Муж нетерпеливо и раздраженно развел их в стороны и одним движением снял с нее блузку через голову. Схватив огромной ладонью ее грудь, он с жадностью впился в нее губами. Женщина вздрогнула и закрыла глаза. Она очень старалась, но никак не могла остановить слезы, катящиеся из-под сомкнутых ресниц.

– А если ты опять выкинешь что-то подобное, – добавил муж, едва переводя дыхание от возбуждения, – то я тебя убью… Или сломаю тебе жизнь.
«Она и так сломана», – подумала женщина.
Несмотря на угрозу, Мила на следующий день снова появилась в гостинице.

На этот раз она и сама не знала, зачем сюда пришла. Она устало опустилась за столик в кафе, рассеянно полистала прейскурант, потом отложила его в сторону и огляделась. Слева от нее какой-то юнец слезливо кричал стихи миловидной женщине с короткой аккуратной прической. Мила нахмурила лоб. Она видела эту женщину совсем недавно в Доме литераторов. «Ах да… – вспомнила она. – Это – поэтесса по фамилии Цветаева…»

Юнец перестал выкрикивать рифмы и заплакал, ткнувшись лбом в ладонь.

Женщина улыбнулась:

– Вы изрядно пьяны, мой друг… Пойдемте отсюда. Почитаете мне свои стихи в другой раз.

– Но вы сами согласились, – возразил молодой человек, всхлипывая, – прийти со мной сюда.

– Я искала уборную, – просто ответила Цветаева. – В Москве это целая проблема – найти туалет. Не в райисполком же нам было идти за этим, правда?

– Уборную? – растерялся молодой человек.

– А вы не предполагали, что великие поэты тоже иногда хотят в сортир? – насмешливо спросила поэтесса, вставая. – Вы в состоянии расплатиться, юноша?

Молодой человек стал всхлипывать громче.

– Я вам – про любовь и вечность, а вы мне – про сортир…

Цветаева наклонилась к самому его уху.

– Вот когда вы научитесь, – сказала она громко, – рифмовать и то и другое – тогда сможете называться поэтом! Кроме того, между «писа́ть» и «пи́сать» разница только в ударении.

Юноша проводил тоскливым взглядом удаляющуюся фигурку, а потом крикнул ей вслед:

– Вы обещали прочитать мне свою «Эпитафию»!
– Будет вам… – ответила поэтесса, не оборачиваясь. – Я ее еще не написала.
Этот диалог развлек Милу, и она не заметила, как к ней за столик подсел ее вчерашний знакомец.

– Здравствуйте, Милица Федоровна, – произнес он, улыбаясь.

Она вздрогнула и расплескала чай.

– Вы сегодня без папки? – участливо поинтересовался он.

Мила взглянула в его глаза и вдруг отчетливо поняла, зачем она сюда пришла. И… испугалась. Она поставила чашку и почувствовала, что ей некуда деть руки. Она убрала их под стол, потом положила перед собой и наконец снова убрала.

– Что-то не так? – спросил Вадим.

Мила совсем стушевалась. Ей было неуютно под взглядом этого человека и в то же время так… хорошо. Она отвернулась и принялась рассматривать мутные очертания Кремля за стеклом.

– Вы кого-нибудь ждете? – опять поинтересовался Вадим. – Мне уйти?

– Нет, – вырвалось у девушки.

Она тут же пожалела, что это сказала, и готова была провалиться сквозь землю от стыда и растерянности.

Вадим улыбнулся:

– Хотите погулять в Александровском саду?

Она отвлеклась от осеннего пейзажа за окном, задумчиво посмотрела на своего собеседника, а потом очень просто спросила:

– А за мной опять будут шпионить?

Вадима не смутил этот вопрос. Он спокойно откинулся на спинку стула и покачал головой:

– Нет. Со мной  – нет…

– У меня были неприятности из-за той… из-за вчерашнего визита, – зачем-то объяснила она. – Муж прочитал распечатку и…

– Тем не менее, – перебил ее Вадим, – вы опять пришли…
– Пришла… – согласилась Мила. – Сама не знаю зачем.
Они гуляли по шуршащему листвой Александровскому саду и молчали. В какой-то момент Вадим поймал ладошку своей спутницы, и они брели по горящей осенними красками аллее, взявшись за руки, как десятиклассники.

«Как странно, – думала Мила, – почему мне так хорошо с человеком, которого я совершенно не знаю и на которого, по идее, должна злиться? Почему мне так тепло и уютно идти с ним рядом по этой тихой аллее? Почему моей руке, которой еще час назад было некуда деться, так спокойно в его сильной ладони? Почему мне комфортно с ним даже просто молчать?»
А Вадим не задавал себе вопросов. Он брел в сладкой дремоте с очаровательной молодой женщиной по чудесному парку и желал только одного: чтобы эта дорожка, усыпанная желто-красными пятнами листьев, никогда не кончалась. И чтобы вместе с ней не кончалась эта волшебная, тихая и добрая московская осень.
На следующий день Мила снова пришла в гостиницу. И на следующий. А через неделю они с Вадимом поняли, что знакомы целую вечность.

– Мне кажется, – сказал он ей, – что я знаю о тебе все!

«Нет, не все … » – со вздохом подумала Мила.

– И тем не менее, – продолжал Вадим, – я не могу наговориться с тобой, налюбоваться и надышаться тобой… Мне мало нескольких часов, мало целого дня и, наверное, мало всей жизни. – Он задумался и добавил: – Если бы эту мою жизнь у меня отняли, я ждал бы тебя и после смерти…

– Ты разве веришь в загробную жизнь? – улыбнулась девушка.

– Я верю в то, – серьезно ответил Вадим, – что нас с тобой уже никогда нельзя разлучить. И я буду ждать тебя всегда. И… дождусь.

Мила вздохнула:

– Я тоже хочу всегда быть с тобой. Но пока это невозможно. Должно пройти какое-то время. Может быть, год…
– Да хоть шестьдесят лет! – воскликнул он.
В гостинице они поднялись на знакомый этаж.

– Куда мы идем? – испуганно спросила Мила, косясь на дверь с табличкой 215.

– Увидишь, – хитро подмигнул Вадим.

Он взял ее за руку, подождал, пока по коридору неторопливо прошаркает старик Епихин, и подвел к двери, спрятанной в нише между колонной и стеной лифтовой шахты. Там он торопливо достал из кармана ключ и открыл замок.

– Номер двести двадцать два… – прочитала Мила. – Кто здесь живет?

– Мы! – торжественно сообщил Вадим. – Три двойки! Счастливое число… Для нас теперь все – счастливое.

– Очень мило, – заметила девушка, оглядывая комнату, и вдруг испуганно заморгала: – А здесь… не подслушивают?

Вадим бросил ключи на стол, подошел к ней, провел рукой по волосам, поцеловал ее лоб, глаза, губы, висок и, припав к мочке уха, прошептал:

– Здесь никто и ничего не делает без моего ведома… Мы в полной безопасности, любимая.
Она поймала губами его губы и почувствовала, как проваливается в сладкую, пьянящую бездну, в гулкую, пронзительную тишину, где взволнованный стук сердца безнадежно тонет в бездонной нежности…
Уже через три с половиной часа муж Милы – сорокатрехлетний начальник 16 отдела НКВД – получил бумажку, доставленную спецкурьером из гостиницы «Националь» от телефонистки Зинаиды Яглыч. Он нервно распечатал плотный конверт, развернул лист и, наклонившись к скупому свету, процеженному сквозь пуленепробиваемое стекло служебного кабинета, впился глазами в ряды аккуратных строчек.

...

Распечатка стенограммы контроля по литеру «Н» комнаты 222, 03 октября 1938 г. Начало записи 12.48, окончание записи 15.34.

Объекты: особый уполномоченный старший лейтенант НКВД Григорьев В.Б. – Г., Неизвестная женщина – Ж.

(Целуются, вздыхают.)

Ж.: Мне так хорошо с тобой… Я никогда еще не чувствовала себя такой желанной, такой красивой и такой любимой…

Г.: Я люблю тебя…

(Целуются.)

Ж.: Я знаю теперь, что такое любовь… Это – восхитительное, безбрежное чувство, и кажется, если хоть капельку его уронить за окно, то весь мир вокруг станет счастливым.

(Целуются.)

(Шорохи и вздохи, пользуются душем в ванной.)

Ж.: Вадим…

(Целуются.)

Ж.: Вадим, я хочу тебе кое-что рассказать… Про свой визит в номер к Шолохову.

Г.: Если хочешь, можешь не рассказывать.

Ж.: Понимаешь, это важно для меня. А для того чтобы рассказать про визит, я должна еще кое в чем признаться… Понимаешь… Я… словом, я – из «бывших». Моя девичья фамилия – Липгардт. Мой отец – Федор Липгардт – родом из знатной, аристократической семьи. Он унаследовал огромное состояние, но практически все промотал. Однако мама говорила, что он сумел кое-что сберечь в ценных бумагах и драгоценностях. У меня сохранились даже некоторые семейные реликвии… (Всхлипывает.) Папу и маму увели из дома в 19-м году. Мне тогда было шесть лет. Больше я их никогда не видела. Я навсегда запомнила их глаза. Они смотрели друг на друга… так печально. Они знали, что у них отнимают любовь. А я плакала. Очень долго… Меня взяла к себе тетя Ксения. Я у нее жила… пока ее тоже не арестовали. Это было уже в тридцатом. В дом пришло много молодых людей. Один из них взял меня за руку и отвел в спальню. Я была невинна. Он обрадовался этому… Через некоторое время он вдруг вернулся. Уже осень была. И сказал мне, что может меня тоже арестовать, но не хочет…

Г.: Он стал твоим мужем?

Ж.: Да… Это было единственным спасением для меня. Он так сказал. И вот уже восемь лет я замужем за чекистом.

Г.: Он обижал тебя?

Ж.: Нет, никогда… Я благодарна ему, Вадим. Все это время он живет с женщиной, которая его не любит, и скрывает от всех ее происхождение. Теперь ты понимаешь, что просто взять и бросить его я не могу…

Г.: Ты благодарна ему, или ты просто боишься его?

Ж.: И то и другое… Это сложно объяснить.

Г.: Ну хорошо, а при чем здесь Шолохов?

Ж.: Шолохов – ни при чем… В его номере, в дальнем углу, стоит напольная ваза. На ней – фамильный герб Липгардтов. Я узнала бы эту вазу из тысячи. Она стояла в папином кабинете, рядом с его письменным столом – такая огромная и красивая… После революции из дома все вывезли… Растащили… И вот каким-то чудом наша ваза попала в «Националь»!

Г.: Ну, никакого чуда здесь нет… Экспроприируемое имущество попадало в Резервный фонд, а ведь именно из этого фонда обставляли интерьер гостиницы шесть лет назад… Значит, ты проникла в номер к писателю только за тем, чтобы посмотреть на бывшую собственность своей семьи?

Ж.: Да… Но главное – не это.

Г.: Что же?

Ж.: Эта ваза – папин сейф. Внутри бронзовой подставки находится специальный отсек, встроенный немецкими мастерами по заказу отца.

Г.: Сейф? По заказу отца?.. (Смеется.) Только не говори, что он набит драгоценностями вашей семьи, а то это уже «Граф Монте-Кристо» получается.

Ж.: Может, и набит… Только их никому не достать. Можно разбить вдребезги вазу, что тоже непросто, потому что она из мрамора, но останется стальной отсек – вроде ящичка. А вскрыть его невозможно.

Г.: Но есть же ключ…

Ж.: Где-нибудь наверняка есть. Я даже помню, как он выглядит. Такой… железный… плоский… похож на ножичек для бумаг. Но он исчез.

Г.: Понятно. Значит, семейные сокровища навеки спрятаны в вазе? (Смеется.)

Ж.: Теперь ты действительно все знаешь про меня. И мне от этого легче. Скажи, ты не стал теперь хуже ко мне относиться?

Г.: Глупышка… Я люблю тебя… И никакие сокровища мира мне тебя не заменят.

Муж Милы отложил в сторону распечатку и сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Он какое-то время сидел не шевелясь, потом медленно достал из кармана пачку папирос, чиркнул спичкой, прикурил, взял со стола исписанный убористым почерком лист бумаги и поднес его к огню.

Когда последний сморщенный черный комок рассыпался в пепельнице, он снял телефонную трубку и хрипло скомандовал:

– Дежурный, вызови ко мне этого нашего урода… Комиссарова. Срочно!

В первых числах декабря Вадим собирался в недельный отпуск.

– Поощрение за дело Григулевича [20] , – пояснил он Миле, стоя перед зеркалом в номере 222 и поправляя значки на новеньком форменном кителе с яркими синими петлицами.

Мила лежала на кровати, подперев рукой щеку, и с удовольствием наблюдала за Вадимом. В форме он казался ей еще красивее.

– Значит, – вздохнула она, – мы целую неделю не увидимся?

– Мне нужно съездить к родным в Тверь, родная, – объяснил он. – Вот увидишь: разлука пролетит как одно мгновение.

– Для меня это будет целая вечность, – печально произнесла Мила и вдруг, что-то вспомнив, вскочила с кровати и босиком зашлепала к туалетному столику, на котором стояла ее сумочка.

– Я хочу сделать тебе подарок, любимый, – сказала она, перетряхивая содержимое сумки. – Вот, возьми…

– Что это? – удивился Вадим, принимая из ее рук маленькую атласную коробочку.

Из-под крышки на него хищно сверкнула золотым оперением тонкая птица в бриллиантовом круге.

– Это – зажим для галстука, – пояснила Мила, сияя. – С тем самым гербом…

– Ну зачем?.. – Вадим досадливо поморщился. – Ты хочешь, чтобы я носил его на галстуке? Что за чудачество?!

– Я хочу, чтобы у тебя осталась память обо мне, – сказала Мила, и глаза ее заблестели.

– Ты и так всегда со мною, – возразил Вадим. – В моем сердце, в моих мыслях, даже в моих снах. И никакая золотая безделушка мне этого не заменит.

– Не возвращай мне ее! – вдруг закричала Мила. – У меня жуткое предчувствие… Ты должен взять мой подарок.

Вадим покачал головой.

– Ну что за глупости? Какое еще предчувствие?

Он вложил коробочку ей в руку и прикрыл сверху своей ладонью.

– Самый большой подарок для меня – увидеть тебя через неделю. Здесь же. Счастливую и влюбленную.

Мила закрыла глаза.

– У меня такое чувство, что у нас нет будущего .

Вадим собрался что-то ответить, но в это мгновение в дверь постучали. Мила бросилась в постель и натянула одеяло на подбородок.

– Это Епихин, – усмехнулся Вадим. – Старик пунктуален. Я просил его принести мне плацкарту.
Он распахнул дверь и на мгновение замер. Мила так и не увидела лица того, кто стоял в коридоре. Она услышала гулкий шлепок, словно по водной глади плашмя ударили чем-то тяжелым, и вслед за этим дверь быстро захлопнулась. Вадим какое-то время стоял лицом к закрытой двери, чуть подавшись вперед всем телом, потом ткнулся в нее лбом и тяжело сполз на пол.

– Вадим, – прошептала Мила, – не надо так…

Некоторое время она сидела на кровати, уставившись безумным взглядом на бесформенное тело, похожее на большой мешок, упавший у порога, потом вскочила и, стараясь сдержать выпрыгивающее из груди сердце, приблизилась к двери.

– Любимый… – Мила потянула его за рукав, – прошу тебя…

Тело послушно упало на спину, мягко стукнув локтем по полу. Вадим удивленно смотрел мимо нее остановившимся взглядом, а на новеньком кителе гигантской кляксой намокло бурое отвратительное пятно. Под левым карманом. Там, где еще минуту назад жила любовь.

– Что с тобой, моя ненаглядная? – спросил Милу вечером муж. – На тебе лица нет.

Она просидела в ванной полтора часа.

– Ты скоро, любовь моя? – стучал в дверь муж.

Она вышла с опухшими глазами и бесстрастным, потухшим взглядом. Молча разделась и легла в кровать.

– Все будет хорошо, – заверил ее муж, гася свет. – Вот увидишь. Уже завтра.

Следующей ночью Милу арестовали.

Глядя из окна вслед отъезжающему «ворону», муж криво улыбнулся:

– Ты получила сполна, сучка!.. – Он прошелся по опустевшей квартире, налил себе на кухне водки, осушил стакан и удовлетворенно крякнул: – Ну… а теперь можно заняться и напольной вазой.
Он взглянул на часы и оторвал ненужный листок настенного календаря.
Муж Милы не успел «заняться вазой». В ночь с воскресенья на понедельник его тоже арестовали. И совсем по иной причине, чем оклеветанную им жену. В ведомстве попавшего в опалу Ежова начались серьезные чистки.

Милу увезли в Лефортово и первую неделю не допрашивали. Она сидела в камере, безучастная ко всему происходящему и лишь иногда беззвучно шевелила губами.

На первом же допросе она упала в обморок. Следователь приоткрыл ей веко, похлопал по щекам и усадил обратно на стул. Она слушала, словно в тягучем тумане, непонятные, бессмысленные вопросы и время от времени кивала. Потом в камере она долго не могла вспомнить, что же ее заставило дважды вздрогнуть в душном, прокуренном кабинете. И все-таки – вспомнила. Один раз – когда произнесли имя ее отца, а второй – когда услышала сочетание «убитый вами Григорьев».

На следующий день она опять упала в обморок. Врач – пожилая женщина, осмотревшая ее, поджала губы:
– Ну конечно. Она беременна.
Неизвестно, что спасло Милу от расстрела. Впрочем, ее сокамерница – беззубая воровка лет сорока – сразу сказала:

– Не бойся, девка. Пузатых к стенке не ставят. Советска власть не позволяет…

Мила получила семнадцать лет. Еще не родившийся сын спас ей жизнь.

Родила она в пересыльной тюрьме перед самым этапом и поэтому в лагерь попала не сразу. Три с половиной месяца она провела в тюремной больничке с крохотным, пищащим комочком. Перед новым этапом ребенка у нее отобрали.

– Не беспокойтесь, осужденная, – сказали ей. – Государство позаботится о вашем сыне. Он будет воспитываться в детском доме номер пять имени Эрнста Тельмана и вырастет достойным гражданином нашей советской Родины. У нас дети за родителей не в ответе!
Дрожащей рукой Мила вывела на куске клеенки: «Григорьев Борис, род. 20 сентября 1939 г.», – и подумала: «Лучше бы меня расстреляли…»
В лагере она жила мыслями о сыне, о своем маленьком Боре – живом свидетельстве ее единственной любви, ее настоящего, но такого короткого счастья.

«Бедный мальчик , – думала она с тревогой, – он сохранил мне жизнь, но потерял детство… С самого рождения его лишили тепла и любви!»

Каждый год, каждую дату она мысленно сверяла с жизнью своего сына.
«Сегодня Боре годик… С днем рождения, малыш!..», «Москву бомбят… Борю, наверно, увезли в безопасное место…», «С Днем Победы, мой мальчик… Пусть небо над тобой всегда будет мирным и солнечным…», «Хочу, чтобы ты никогда не увидел кровь, чтобы тебе никогда не пришлось убивать…», «Мой любимый первоклассник! Учись прилежно и будь таким же умным, как твой отец…», «Боренька, интересно, какие у тебя таланты? Может быть, ты станешь врачом? Или художником? А может, писателем?..», «Нашел ли ты свою первую любовь? Любовь, мой мальчик, – это самое главное и самое прекрасное чувство на свете…», «Я люблю тебя…», «Боря, когда-нибудь ты узнаешь, что ты – наследник рода Липгардтов…», «Боренька, это я, твоя мама. Я никогда не забывала о тебе… Я живу ожиданием нашей встречи. Уже скоро… Потерпи еще чуть-чуть, мой хороший».
Весной 1956 года Мила вышла из вагона на перрон Казанского вокзала в Москве.

Весело дзинькнул на повороте трамвай 7-го маршрута и, громыхая, покатил под мост, мимо гостиничной высотки, по Каланчевке, по переулку, названному Безбожным, – на Мещанскую улицу.

Мила ехала по адресу, который она знала наизусть, – туда, где семнадцать лет назад находился детский дом имени Эрнста Тельмана.

– Садитесь, бабушка, – услышала она над самым ухом и вздрогнула.

Девочка-пионерка с двумя озорными косичками смотрела на нее сочувственно и вместе с тем равнодушно.

Мила совсем забыла, что к своим сорока трем годам превратилась в старуху. Ее когда-то прекрасные волосы стали совершенно седыми, а на лице лежала печать усталости и горя.
– Спасибо, девочка, – вздохнула она. – Я насиделась…
Из детского дома ее направили в районный отдел образования, а оттуда – в Государственный архив.

Вечером того же дня она снова была на Казанском вокзале. Без труда купив билет до Ташкента, она присела на лавочку в зале ожидания и посмотрела на часы. До отбытия поезда оставалось еще пять часов. Она спокойно могла прямо сейчас выйти на площадь, нырнуть в метро и через двадцать минут быть на станции «Проспект Маркса». Угловой дом, от которого берет свое начало улица Горького, наверное, и сейчас привечает гостей, знакомит влюбленных, чарует и соединяет сердца. А может, и разлучает навсегда.

Еще в лагере Мила сотни раз представляла себе, как придет в «Националь», посидит за столиком в кафе на первом этаже, потягивая игристое вино, поднимется в 215-й номер и небрежно объяснит удивленным постояльцам: «Здесь находится фамильная реликвия моей семьи…», потом пройдет несколько метров по коридору, остановится перед дверью с тремя проклятыми двойками и…
…Мила так и просидела все пять часов на деревянной скамье в зале ожидания Казанского вокзала.
В Ташкенте она первым делом отправилась в горисполком. Оттуда – в районный хокимият [21] .

Спустя два дня Мила разыскала семью Максуда Хаитова.

На третьем этаже кирпичного дома ее встретил седой, но еще крепкий мужчина с загорелым лицом и грустными, добрыми глазами. Он внимательно выслушал историю несчастной женщины и даже несколько раз прослезился. Потом встал из-за стола, подошел к окну и вздохнул:
– Боюсь, мне нечем вас обрадовать… А я так бы этого хотел.
Мила сидела за столом оглушенная, уронив руки и сгорбившись. Жизнь кончилась. То, что поддерживало и грело ее все эти мучительные годы, что не давало замерзнуть в снегу и увязнуть в болотистом лесу, что заставляло подниматься даже тогда, когда не было сил, – оказалось потерянным безвозвратно. Ее сын, ее Борис, – плод единственной, настоящей любви, – погиб восемь лет назад глупой, нелепой, случайной смертью. Почему она не почувствовала это там, в лагере? Почему не проснулась среди ночи от боли в сердце? Почему он не пришел к ней во сне, как приходил Вадим?

– Знаете что, – нарушил молчание Максуд, – поговорите с моей дочкой Галинкой. Она живет с мужем недалеко отсюда.

– С Галинкой? – рассеянно переспросила Мила.
– Да. Она была последняя, кто видел Борю… живым. А он ее очень любил. Даже, наверное, больше, чем брат.
На следующее утро Мила отправилась на другой конец города по адресу, который ей дал Максуд. Она долго петляла по извилистым улочкам, уступая дорогу запряженным в телеги осликам и снующим велосипедистам.

Дом Галинки оказался самым последним в ряду деревянных, невысоких домов, окруженных плетеной оградой. Она поднялась по скрипучему крыльцу и постучалась.

Дверь открыл светловолосый мужчина приятной наружности во фланелевой рубашке и тренировочных штанах.

– Вам кого? – спросил он, удивленно рассматривая незнакомую седую женщину.

– Мне Галину, – ответила Мила и добавила: – Если можно…

– Можно! Отчего же нельзя? – жизнерадостно кивнул мужчина и, обернувшись, крикнул в глубину дома: – Галинка! К тебе какая-то бабушка пришла!
Через секунду появилась и сама Галинка. Одной рукой она прижимала к себе туго спеленутого младенца, а другой деловито встряхивала бутылочку с молочной смесью.
Обе женщины сидели за столом и плакали. Мужчина виновато ходил из угла в угол, пытаясь укачать на руках раскричавшегося ребенка.

– Как это случилось? – спросила Мила, вытирая платком глаза.

Галинка вздохнула.

– В сорок восьмом году, это был, кажется февраль, да, Миша? – Она повернулась к мужу.

Тот мрачно кивнул.

– В феврале сорок восьмого, – продолжала Галинка, – я как-то взяла Борю с собой на ночное дежурство. Я работала тогда медсестрой в районной больнице… Знаете, я нередко брала мальчика на работу. Он никогда никому не мешал. Сидел и читал в сторонке… Он любил читать. И вот… среди ночи он вдруг вбежал ко мне в процедурную. Нет, простите, не в процедурную. Это был кабинет врача. Твой кабинет это был, да, Миша?

Муж снова кивнул.

– А там… – Галинка запнулась. – Словом… Может, это и неправильно было… И даже говорить неловко… Но мы там были с Мишей. Вдвоем…

Она вдруг замолчала.

– А Борис? – спросила Мила.

– А Борис… – Галинка округлила глаза. – Он был какой-то… Будто с ним что-то стряслось… что-то произошло ужасное. Он был не в себе. Ворвался в кабинет. А потом… произошло вообще невообразимое. Он схватил со стола ножницы… знаете, такие, сестринские, с длинными лезвиями… И закричал: «Вот он – крест!» Мы потом, уже позже догадались… Знаете, ножницы, когда раскрыты, они на крест похожи… Я не знаю, что с ним произошло тогда. Это помешательство… Крест какой-то… А Боря ударил ножницами Мишу в ногу. Сильно поранил. Даже шрамик остался. Ну, кровь потекла, ясное дело…

– А Борис? – спросила Мила.

– А Боря убежал. – Галинка закрыла ладонью глаза, вспоминая то страшное рассветное утро. – Так быстро… Я ничего не успела даже сообразить! Только к окну подскочила и увидела, как он бежит по темной улице… падает… опять бежит. Он оглянулся один раз. И увидел меня! Могу поклясться – он увидел меня в окне!

И она опять разрыдалась.

– Что же было потом? – У Милы перехватило дыхание.

Галинка попыталась успокоиться, даже взяла у мужа с рук ребенка и принялась ходить с ним по комнате.

– А потом он… пропал, – глухим голосом сказала она. – Мы искали его повсюду. Папа Максуд пошел в милицию вечером на следующий день. Там нам сказали, что в арыке найден труп мальчика. Примерно восьми – десяти лет. Я сама ездила на опознание…

– Вы узнали его?! – воскликнула Мила и даже привстала с места.

– По курточке. Знаете, такая курточка у него была стеганая… А еще – волосы. У него были очень красивые волосы…

– А что же – лицо? – выдохнула Мила. – Лицо вы не узнали?

Галинка остановилась посреди комнаты и с упреком спросила:

– Вы были когда-нибудь на опознании тела? Нет ничего страшнее этого зрелища, поверьте. Я сама медик, но когда речь идет о близком человеке… Особенно – о ребенке… У него было опухшее, почерневшее лицо с такими жуткими пятнами вместо глаз… Его бы родная мать не узнала! Ой, простите…

Галинка стушевалась и опустилась на стул. Некоторое время все сидели молча. Ребенок затих на руках, и было слышно, как тикают настенные ходики.
– Где он похоронен? – едва слышно спросила Мила. – Я хочу к нему… на могилку.
На следующий день женщины встретились на старом городском кладбище. Мила принесла с собой венок, обвитый шелковой лентой. « Моему единственному сыну. Прости меня, Боренька. Мама» – прочитала Галинка и опустила глаза.

Некоторое время они бродили среди могил, пока наконец не нашли ту, которую искали. Мила упала на колени перед надгробием, ткнулась лицом в детскую фотографию сына, несколько минут как завороженная разглядывала ее и вдруг, откинувшись назад, закричала. Это был даже не крик, а протяжный, леденящий кровь стон. Галинка в ужасе отступила и задрожала.

– Господи! Сжалься надо мной! Прости меня за то, что я так и не нашла правильного пути, не увидела его! А ведь он, скорее всего, был самым заметным! Порви этот проклятый круг, Господи! Потому что только ты можешь сделать это!..
Тяжелое, тревожное небо вздохнуло и уронило в вязкую тишину погоста горькие капли немого дождя. Это был первый дождь после длинной, холодной зимы.
На следующий день Мила пришла попрощаться. Она казалась спокойной, но Галинке почудилось, что в ее печальных, ослепленных горем глазах появился дрожащий огонек безумия.

– Вы будете жить в Москве? – скорее из вежливости, чем из участия поинтересовался Михаил.

– Возможно, – неопределенно ответила женщина и вдруг оживилась: – Конечно, в Москве! Адрес точный: отель «Националь», комната двести пятнадцать! Или – нет… Комната двести двадцать два! Три двойки! Это – счастливое число, не правда ли?

Галинка с мужем переглянулись.

– Вам сейчас будет нелегко… – сказала она сочувственно. – Придется искать работу. Надо же на что-то жить.

– Жить? – переспросила Мила и вдруг расхохоталась.

Галинка почувствовала, как по коже поползли мурашки.

– А вы знаете, что я сказочно богата? – спросила Мила, неожиданно перестав смеяться.

Супруги неловко молчали. Женщина выпрямилась, подняла с достоинством седую голову и произнесла с холодной торжественностью:

– Я – баронесса фон Липгардт, наследница династии Липгардтов, дочь Федора Германовича Липгардта, владельца огромного состояния.

– Очень приятно… – выдавил из себя Михаил.

– Вот здесь… – Мила порылась в сумочке и достала плотный конверт, похожий на тот, в котором когда-то ее мужу доставили распечатку подслушанного разговора. – Письмо. Оно написано мною собственноручно на гербовой бумаге Липгардтов и адресовано моему сыну – Борису Григорьеву. Соблаговолите передать ему лично в руки.

В комнате повисла гробовая тишина.

«Она тронулась умом, бедняжка , – подумала Галинка, и ее глаза наполнились слезами. – А может быть, всегда была безумна?»

– Соблаговолим, – кивнул Михаил, принимая конверт из рук женщины. – А что в нем, сокровища?

– Нет, – ничуть не смущаясь, ответила Мила. – Сокровища – в Москве, в гостинице «Националь», в двести пятнадцатом номере, в напольной вазе с фамильным гербом. Я сообщаю моему сыну, что он – прямой наследник Липгардтов и может вступить в свои права и распоряжаться сокровищами, как только…

Она вдруг замолчала и, казалось, о чем-то задумалась.

– Как только… – вопросительно повторил Михаил. – Что?

Мила подняла на него отрешенный взгляд и пробормотала едва слышно:

– Как только найдется… ножичек для бумаг.

– Ножичек для бумаг, – с пониманием протянул Михаил. – Это логично.

– Я могу рассчитывать, что вы передадите письмо моему сыну? – спросила Мила.

– Безусловно, – кивнул Михаил.

Галинка не выдержала:

– Миша, перестань сейчас же!.. Мне стыдно за тебя!

– А что я-то? – Он поморгал глазами.

Мила направилась к дверям. На пороге она обернулась:

– Благодарю вас. За все, что вы делаете для меня… и для Бориса. Прощайте.

Когда за ней закрылась дверь, Михаил прыснул со смеху:

– Пошла золото откапывать.

– Перестань! – одернула его Галинка. – Нет никого на свете несчастнее этой женщины. Пусть у нее все будет хорошо… Пусть все будет хорошо.

– А что с этим делать? – Муж взвесил на ладони конверт. – Выбросить в помойку?

– Убери в шкаф, – твердо сказала Галинка. – Сохрани… Это же просто дань уважения. Неужели ты не понимаешь?
Она вздохнула, взяла со стола бутылочку с соской и направилась к детской кроватке, в которой беззаботно гулил ее трехмесячный сын.
Мила действительно вернулась в Москву.

Ей временно дали комнату с видом на колбасный завод. О постоянной прописке не могло быть и речи. Она обивала пороги высоких начальственных кабинетов, сидела в очередях в райсобесах, четырежды побывала на приеме в горкоме партии. Но везде ее ждал один и тот же ответ: «Вы не можете считаться реабилитированной, как пострадавшая от сталинских репрессий, поскольку были осуждены за уголовное преступление».
Перед новым, 1957 годом она была вынуждена покинуть столицу. Москва готовилась к Фестивалю молодежи и студентов.
Долгое время Мила жила в Калинине. Этот город, который раньше носил название Тверь, был ей по-особенному дорог, хотя она никогда в нем не бывала. Здесь родился Вадим. И здесь, возможно, по сю пору живут его дальние родственники, которые и сейчас проклинают убийцу. Проклинают ее.

Мила устроилась на трикотажную фабрику. Потянулись дни, похожие на ночи, и ночи, полные слез и глухой безысходности. У нее не было подруг. Молодые фабричные девчонки избегали общения со «старой аристократкой», а ровесницы называли ее «полоумной зэчкой», считали высокомерной и… опять же – «слишком старой».

В начале 60-х вдруг что-то коренным образом изменилось в жизни женщины, которая уже давным-давно махнула рукой на эту самую жизнь.

С появлением «Ивана Денисовича…» вдруг стали происходить перемены в отношении к ней окружающих людей. Ее стали премировать и даже ставить в пример на фабрике, с ней охотно заводили беседы соседи по подъезду и, наконец, Милу вдруг пригласили на телевидение. Сначала она отказывалась, но руководству фабрики позвонили из райкома и потребовали… Руководство, в свою очередь, вызвало Милу и настоятельно попросило… И Миле ничего не оставалось, как дать согласие на цикл передач с ее участием.

Именно там, на телевидении, она познакомилась с человеком, который в скором времени стал ее мужем.

Шестидесятилетний британец польского происхождения Рафал Вершинский уже второй год работал по контракту в СССР инженером аппаратно-студийных телевизионных комплексов. Он присутствовал на записи первой передачи со странной седоволосой женщиной и был потрясен ее судьбой. Он пришел и на вторую передачу, а перед третьей уже ждал Милу с цветами на служебном входе.

Через год их расписали в калининском ЗАГСе. Она приняла предложение пожилого иностранца, потому что он был первым, чье существование она вообще заметила.

Еще через год у Рафала закончился контракт, и перед супругами встал вопрос об отъезде из страны. На оформление необходимых документов и разрешений для Милы ушел еще год.

Вершинский звонил из Лондона каждый день. Он скучал по жене. Он ждал ее.
И Мила уехала.
За три дня до отъезда ей приснился сон. Ее сын, ее Боря пришел к ней в грязной рубашке с закатанными рукавами, остановился в дверях и тоскливо позвал:

– Мама… Мамочка… Я всю жизнь ждал тебя… Мне было так плохо без тебя… Мне было так одиноко… А теперь ты опять уезжаешь…

Она бросилась перед ним на колени, целовала его руки и кричала, заливаясь слезами:

– Мальчик мой!.. Прости меня!.. Ты – самое дорогое, что есть у меня!.. Ты и твой отец… Прошу тебя, не бойся! Мы обязательно будем вместе! Обещаю тебе! Ты только жди…

Борис отступил на шаг, попятился к дверям, беспомощно протягивая к ней руки, и прошептал:

– Я буду ждать, мама… Я буду ждать…

Мила проснулась и резко села в кровати, ткнувшись кулаком в мокрую от слез подушку и пытаясь сдержать выпрыгивающее из груди сердце.

На следующее утро по радио сообщили о страшном землетрясении в Ташкенте.

«Может быть, что-то случилось с могилкой?» – в смятении подумала она.

Мила перерыла весь дом, перетряхнула все вещи, уже упакованные в чемоданы, но все-таки разыскала мятую бумажку с номером ташкентского телефона, которую ей десять лет назад дала Галинка.

Она слушала длинные гудки в трубке, и с каждым таким гудком все отчетливее приходило к ней осознание конца. Конца целой эпохи. Конца той жизни, в которой у нее ничего не было, кроме страданий, горя и мук.
А в эту самую минуту на окраине Ташкента, в зияющей пасти полуразрушенного дома, в шаге от окровавленного тела мужчины, придавленного тяжелой балкой, надрывно звенел телефон, иногда даже заглушая крик спасенного от верной погибели грудного Вадима Григорьева.
В последний день перед отъездом с Милой беседовала властная женщина с аккуратной стрижкой и безупречно холодным выражением на лице.

– Вы отдаете себе отчет в том, что никогда… повторяю – никогда не сможете вернуться в Россию? – ледяным голосом спросила она. – Вы никогда не сможете побывать в СССР даже в качестве туриста.

Мила на секунду задумалась. Вдруг что-то тоскливо оборвалось в сердце. Если бы оно в эту минуту треснуло, развалилось на куски, из него бы хлынула полноводной рекой накопившаяся скорбь и затопила бы все вокруг – и этот кабинет, и эту подчеркнуто официальную даму, и этот город, и половину страны, в которой оставались навсегда покинутыми маленькая могилка на старом ташкентском кладбище и тонкая птица с распростертыми крыльями на тяжелой напольной вазе.
– Отдаю… – еле слышно ответила Мила.
Уже в самолете она повторяла вслух эти жуткие слова, словно пытаясь сделать себе еще больнее: – Я никогда не смогу вернуться на родину… Никогда… Никогда…

Но она ошибалась. Через тридцать лет она вернулась в Россию. Навсегда… Навсегда…

Июньским днем 1995-го, за ланчем Мила по привычке перелистывала ворох русских газет. Последние годы она с жадностью читала российскую прессу. Ее интересовали и удивляли перемены, происходящие на родине. В стране, где она не была треть века, что-то полыхало на самой полосе горизонта, и она не могла понять – рассвет это или языки пламени нового ада.

В свои восемьдесят два Мила была похожа на обтянутую кожей мумию. Но при этом совсем не жаловалась на здоровье. Ей казалось, что жизненные силы, дремавшие десятилетиями в ее невесомом теле, теперь только просыпаются. Впервые ее стала угнетать та тихая, размеренная жизнь, которую она вела после смерти мужа. Рафал умер в 76-м и оставил ей приличный дом в пригороде Лондона, солидный счет в банке и крохотную фирму по торговле электролампочками.

Мила без труда справлялась с делами и заботами и большую часть своего времени посвящала самой себе. Она гуляла в парке, много читала и занималась благотворительностью. А еще она стала прихожанкой единственного на всю округу православного храма.

На первой же исповеди священник, внимательно выслушав ее, вздохнул:

– Вся ваша жизнь – страдание, похожее на искупление . Я думаю, что вы несете не только свой крест, но и крест своих близких и любимых людей.

– Я хочу, – прошептала Мила, – встретиться с ними в другой жизни и прожить ту счастливую жизнь, которую отняли у них и у меня здесь.

Священник серьезно посмотрел на нее.
– Помните, как сказал Спаситель? «В воскресении не женятся и не выходят замуж. Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых…» Только он может решить, кто что заслужил. Но знаете… Я думаю, что от нас, ныне живущих, во многом зависит и их судьба. Молитесь, и по вере вашей воздастся вам…
Перелистывая за ланчем газеты, она вдруг наткнулась на заголовок:

...

«У “НАЦИОНАЛЯ” МОГУТ ПОЯВИТЬСЯ ХОЗЯЕВА… ПУСТЬ ДАЖЕ И БЫВШИЕ…»

Чуть отодвинувшись от газетного листа, чтобы было удобно выцветшим дальнозорким глазам, Мила дважды прочитала статью и похолодела. Газета задрожала в ее руках.

...

«…Липгардт оставил после себя документ, дающий возможность показать фигу столичным властям. Этот документ – завещание. Предусмотрительный Липгардт завещал весь свой отель вместе с его имуществом и убранством… единственной дочери, родившейся в 1913 году. Документ выполнен по всем правилам и заверен у двух нотариусов».

Не было никаких сомнений в том, что «единственная дочь» – это она сама – Милица Федоровна Вершинская, в девичестве – Липгардт!

– Папа завещал мне отель, – пробормотала Мила, пытаясь оправиться от изумления. – Тот самый… Тот самый ! В котором я встретила и потеряла свою единственную любовь, в котором был зачат мой единственный сын, в котором, наконец, находится таинственная напольная ваза с фамильным гербом!

Целый час она ходила по комнате, стараясь собраться с мыслями, несколько раз брала в руки газету, уверенная в том, что сейчас она найдет подвох или ошибку. Но ошибки не было. Она устало опустилась в кресло, сняла трубку и набрала номер турагента.

– Мне нужна виза в Россию, – сказала она глухим голосом. – И билет до Москвы… Да… Неважно, каким классом. Главное – до Москвы!

Еще через полчаса, перерыв все справочники, она нашла нужный телефон и с замиранием сердца слушала протяжные гудки на том конце провода.

– Отель «Националь»! – приветствовал ее молодой, жизнерадостный голос. – Можем ли мы быть вам полезны?

– Очень на это надеюсь, – выдохнула старуха по-английски. – Я хотела бы забронировать комнату… Номер… Номер… Двести пятнадцать!

– Одну минутку, – услужливо проворковали в трубке и через пару секунд сообщили: – Да, это возможно! На какой срок вы бы хотели остановиться в нашем отеле?

– Бессрочно!.. – почти закричала Мила.

– Простите, мэм?..

– Я сказала – бессрочно ! Я буду жить там всегда. Даже после смерти!.. Запишите номер моей кредитной карты…

В Москву она прилетела глубокой ночью. Услужливый белл-бой доставил ее вещи на четвертый этаж, получил чаевые и скрылся в темноте коридора.

Мила долго не могла заставить себя войти в номер. Распахнув дверь, она застыла на пороге, прислушиваясь к звенящей тишине, в которой треснувшим колоколом раскачивалось ее собственное сердце.

В какой-то момент ей послышался железный скрип, и слепая кишка пустынного коридора стала наполняться странным, усиливающимся шорохом. Она встала в дверях лицом к неведомой приближающейся опасности и вскоре увидела крадущегося молодого человека. Он двигался спиной прямо на нее. Мила не шелохнулась. В тот самый момент, когда до фигуры странного незнакомца оставалось не больше локтя, он неожиданно перестал пятиться, обернулся и, вскрикнув, выронил на пол какой-то тяжелый предмет.

Мила хорошо разглядела его испуганное лицо, красивые, выразительные глаза, тонкий нос и аккуратный подбородок с еле заметной ямочкой.

– И-извините, – пролепетал молодой человек, наклоняясь, чтобы подобрать оброненную им вещь.

Он еще раз бросил на Милу испуганный взгляд и поспешно двинулся прочь – в глубину коридора. Она быстро вошла в номер и закрыла за собой дверь. Ее воображение готовило ее ко всему, только не к такому! С первых же минут пребывания в отеле в первом же таинственном незнакомце ей померещился ее Вадим ! Она провела рукой по лбу, облизала пересохшие губы и, распахнув дверь, снова бросилась в коридор.
Но молодой человек исчез. А может, его и не было вовсе…
Номер 215 изменился до неузнаваемости. Здесь все было по-другому. Стилизованный под старину интерьер все равно выглядел современным, свежим и новым. Но ни восхитительные обои, ни инкрустированная мебель, ни дорогой гарнитурный ансамбль не интересовали Милу.

Она кинулась в дальний угол и, нащупав на стене выключатель, щелкнула кнопкой.

В пятне интимного, приглушенного света галогеновой лампочки скорбной глыбой выросла у стены старинная напольная ваза. Старуха упала перед ней на колени в мягкий ковролин, протянула дрожащую руку и, не помня себя от счастья, коснулась пальцами гордой, неведомой птицы с распростертыми крыльями, застывшей внутри сплетенного из прутьев круга. Здесь, внутри этой огромной, печальной вазы, таились фамильные сокровища Липгардтов.

Мила осмотрела ее со всех сторон, заглянула внутрь, пытаясь обнаружить в мрачной, пыльной глубине что-нибудь похожее на замок или дверцу, но ничего не нашла. Гадать не приходилось: заветный доступ к сейфу был скрыт на самом дне, на внешней стороне подставки. Ваза стояла на нем! Чтобы добраться до дверцы, нужно было или перевернуть это мраморное изваяние, или хотя бы положить его набок.

Мила попыталась наклонить вазу, но та даже не дрогнула.
«Одной мне это не по силам , – решила она, – нужно найти помощника. Ну что же… Всему свое время. Я ждала шестьдесят лет, и лишние день-два ничего не изменят!»
На следующее утро, едва проснувшись, Мила ощутила прилив радостного возбуждения. Ожидание скорой развязки кружило ей голову и волновало кровь, которая, как ей казалось, за последние десятилетия превратилась в простую воду. Миле предстояло сделать два важных телефонных звонка.

Приняв ванну и прихватив жидкие седые волосы огромным черным гребнем, она завернулась в белоснежный махровый халат, села за стол и, даже не притронувшись к завтраку на латунном подносе, который ей доставили в номер, придвинула к себе телефонный справочник. Без труда отыскав нужный номер, она сделала первый звонок.

– Редакция «Московского мира», – женским голосом представились в трубке.

– Я хотела бы, – скрывая волнение, произнесла Мила, – поговорить с журналисткой по имени Галина Помилуйко.

– К сожалению, – бодро ответили на том конце, – это невозможно. Галина Помилуйко – наш внештатный корреспондент и в редакции бывает редко.

Мила была готова к чему-то подобному.

– Тогда соблаговолите передать ей, – сказала она торжественно, – что я прошу ее об одолжении поговорить со мной. Мое имя Милица Федоровна Вершинская, и я проживаю в двести пятнадцатом номере отеля «Националь». Передайте ей также, что ее потерянное время и беспокойство будут мною соответствующим образом компенсированы. Благодарю вас…

Мила повесила трубку, но тут же опять сняла ее и набрала номер reception.

– Соблаговолите прислать мне слесаря, – сухо сказала она и добавила: – С инструментом.

– Какие-то проблемы, госпожа Вершинская? – участливо поинтересовался менеджер. – Что-то неисправно в номере? Мы в течение пятнадцати минут можем предоставить вам другой…

– Мне не нужен другой номер, – нетерпеливо проскрипела старуха. – Мне нужен слесарь из вашей инженерной службы. С полным набором инструментов. Мне необходимо с ним… просто пообщаться.

Менеджер повесил трубку и сокрушенно покачал головой:
– Столетней старухе нужен слесарь с инструментом. Для общения… Куда катится мир?!
Через десять минут в номер постучался мужчина в синем комбинезоне со складным металлическим саквояжем.

– Здрасьте, мадам, – поприветствовал он Милу и огляделся по сторонам: – Чего чинить?

– Не будете ли вы столь любезны, – прошуршала старуха, – положить набок вон ту мраморную вазу.

Мужчина пожал плечами, поставил свой железный ящик у стены, без особых усилий опрокинул вазу и аккуратно положил ее на пол.

Мила опустилась перед ней на колени и, протерев тряпочкой подставку, удовлетворенно прохрипела:

– Вот он!

– Кто? – поинтересовался слесарь.

– Доступ к сейфу.

Мужчина с любопытством осмотрел плотную стальную дверцу с узкой щелью для неведомого ключа и протянул удивленно:

– Охренеть можно…

– Можно, – согласилась старуха. – Однако я попрошу вас вместо этого просто открыть его.

– Открыть? – переспросил слесарь. – В смысле – взломать?
– Как вам будет угодно, так и сделайте. Можете открыть, можете взломать, можете взорвать… Но мне нужен доступ к содержимому.

– А че там? – полюбопытствовал мужчина.

– Любовные письма, – не моргнув глазом ответила Мила. – Это мой маленький… скелет в шкафу.

– Понятно, – кивнул слесарь и провел рукой по кромке утопленной в сталь дверцы. – Только до вашего скелета просто так не добраться, потому как шкаф – вечный.

– Что это значит?

– На совесть сделано, – объяснил он, вставая. – Здесь нужен специалист с особым инструментом. А у меня такого нету… Кроме того, не мешало бы поставить в известность руководство отеля. А то можно нарваться на неприятности.

– Я сама – хозяйка отеля! – раздраженно буркнула старуха и добавила спокойнее: – Я дам вам тысячу долларов наличными.

Мужчина, который уже взял свой саквояж, чтобы направиться к выходу, немедленно поставил его на место.

– Думаю, что специалист не понадобится, – сказал он. – Я этот сейф сам зубами открою!

Три часа он возился с хитроумным стальным замком, пытаясь одолеть изобретение старых немецких мастеров, уходил, возвращался с новыми приспособлениями, сопел и матерился. Наконец, когда он уже почти выбился из сил, упрямый сейф сдался. С тяжелым скрипом распахнулась покореженная железная дверца, и слесарь, деликатно не заглядывая внутрь побежденного им стального ящика, вытер лоб и вздохнул:

– Готово, хозяйка…

Дрожа от волнения, Мила бросилась к сейфу. Он был пуст.

– Господи… – прошептала она. – Вот цена ожиданиям всей жизни…

Слесарь деловито заглянул из-за ее плеча в мрачную пустую утробу ящика и философски заметил:

– В жизни всегда так… Стремишься к цели, стараешься, потом достигаешь ее, а она – пустая.

– И тогда понимаешь, что жизнь была никчемная, – в тон ему печально продолжила Мила.

Мужчина серьезно посмотрел на нее и тихо поправил:
– Или – цель…
На следующий день Мила отправилась бродить по Александровскому саду. Она медленно шла по аллее, мимо скамеек, на которых целовались влюбленные пары, осторожно ступая по рассыпанным на асфальте солнечным пятнам. Гомон многолюдной столицы проникал и сюда, в это царство встретившихся сердец. Он пугал воробьев и бесцеремонно расталкивал тихие, робкие признания.

Мимо нее, едва не задев высохшую, почти бестелесную старушку, прошли юноша с девушкой. Они брели наугад, держась за руки, по залитой солнцем аллее, никого и ничего не видя вокруг, еще не понимая даже, почему им так хорошо вдвоем, и молчали.

Вернувшись в отель, Мила долго возилась с пластиковой карточкой. Она трижды вставила ее неправильной стороной в узкую щель электронного замка и уже собиралась отправиться на reception, чтобы высказать свое неудовольствие, как вдруг замерла в оцепенении. По коридору прямо на нее шел ее Вадим . Если в прошлый раз она могла убедить себя в том, что он ей померещился, то теперь сомнений не оставалось. Это был Вадим. Его лицо, его волосы, его умный, чуть ироничный взгляд, его жесты, движения, манера слегка наклонять голову, когда задает вопрос.

– Могу я вам помочь? – спросил он по-английски, чуть наклонив голову и прищурив темные, красивые глаза.

Почти не дыша, Мила молча протянула ему пластиковую карточку. Он ловко вставил ее в замок и распахнул дверь.

– Прошу вас.
Мила помедлила, посмотрела ему прямо в глаза, мысленно умоляя: «Ну узнай же меня!» – потом опустила голову и молча проследовала в номер.
Теперь она не сомневалась, что в отеле, с которым была связана любовь и трагедия всей ее жизни, она встретила того, кто был этой любовью и трагедией. Она вдруг поймала себя на мысли, что испугалась этой встречи, хотя всю жизнь ждала ее. С какой целью ей уготован судьбой этот мистический круг совпадений и начал? Зачем жестокая и неведомая кисть вывела новые абрисы таких близких и таких далеких друг от друга сердец? Вадим не узнал ее. Это и неудивительно. Она превратилась в старуху, в выцветшую, сухую мумию. А он остался прежним – молодым, сильным, красивым. Кто же более жесток – жизнь или смерть? «А может , – догадалась Мила, – это мое новое наказание? Мое искупление? Я ведь несу «не только свой крест, но и крест моих близких, любимых людей, которых давно нет в живых».

Спустя два дня, в то же самое время, что и в прошлый раз, когда она вернулась с прогулки по Александровскому саду, Мила стояла на своем этаже между парадной лестницей и лифтами, специально дожидаясь появления Вадима.

«Он, как и прежде, сотрудник безопасности , – отметила она про себя, – а значит, непременно пройдет с обходом по коридору этажа в свое очередное дежурство».

И она не ошиблась. Ровно в полдень двери лифта распахнулись, и из него вышел Вадим. Он тут же заметил старуху, стоящую в коридоре, на секунду стушевался, отвел глаза и ускорил шаг.

– Молодой человек! – прохрипела Мила. – Помогите мне открыть дверь. Вечно я вожусь с вашими замками.

С явной неохотой Вадим вернулся и, стараясь не смотреть ей в глаза, взял карточку и открыл дверь.

– Пожалуйста… – пробормотал он на этот раз по-русски.

– Могу я попросить вас об одной услуге? – голос Милы дрогнул. – Зайдите в номер.

Она и сама не знала, что собирается сделать. Ее любимый теперь годился ей в правнуки. Он был осязаемым, близким и таким… чужим.

– Нам запрещено заходить в номера без крайней необходимости… – начал было Вадим, но Мила решительно схватила его за рукав и втянула в комнату.

Она даже не отдавала себе отчет в том, что делает. Ей захотелось, чтобы хоть на миг молодой человек почувствовал в ней что-то родное, или – родственное. Ей нужно было увидеть отблеск минувших десятилетий в его глазах.

– Ты узнаешь меня, Вадим? – зашептала она, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание от душевной муки.

Но в его глазах отразился не отблеск десятилетий, а неподдельный ужас.

– Вы… Вы обознались… – прохрипел он, отшатнувшись и пытаясь выскочить обратно в коридор.

Мила не могла остановиться.

– Таких совпадений не бывает! – кричала она. – Ты пришел наказать меня! Я заслуживаю смерти!

Вадим наконец оказался в коридоре, а Мила продолжала кричать ему вслед, захлебываясь отчаянием и слезами:
– Я стала старой! А ты все еще молод!.. – Она вдруг осеклась и через мгновение тихо добавила: – Но это пройдет… Уже скоро…
Этой же ночью Милу разбудило странное предчувствие. Она села на кровати, пытаясь понять, что ее так тревожит. В комнате висела напряженная тишина.

Теряясь в догадках, Мила встала, прошла босиком по ковролину и неожиданно для себя самой вдруг села за письменный стол перед тяжелым, квадратным зеркалом. В тусклой, дрожащей мути она разглядела рядом с бледным пятном своего собственного лица еще одно – молодое, спокойное и красивое.

– Вадим! – вскрикнула старуха, отшатнувшись.

Молодой человек в зеркале поднял на нее печальные глаза, постоял в задумчивости и медленно растворился в черном провале двери.

– Подожди! – взмолилась старуха. – Я не могла ошибиться! Таких совпадений не бывает!

В этот момент из другой двери появился еще один человек в грязной рубашке с закатанными рукавами и тяжелым острым прутом в руках, похожим на крест.

– Боря! – позвала Мила. – Боренька!

Молодой человек на мгновение остановился перед нею, потом повернулся, медленно подошел к третьей двери и открыл ее. Но из нее никто не вышел. Квадратная пасть дверного проема оставалась черной и безжизненной.

Старуха похолодела.
– Подождите! – пронзительно зашептала она. – Вы хотите сказать, что есть еще кто-то, кому суждено выйти из третьей двери?.. – Она чуть не задохнулась от безумной догадки: – У Бориса есть сын?
Оба скорбных отражения давно исчезли в зеркальном мраке, а Мила еще долго сидела и, глядя в свое отражение, повторяла снова и снова: – Как такое возможно?

На следующий день она набралась храбрости и попросила старшего смены прислать к ней сотрудника по имени Вадим. С именем она тоже угадала! Но такие совпадения ее уже не удивляли.

– Я хотела извиниться перед вами, – сказала она, глядя в глаза тому, кого еще вчера умоляла вспомнить прошлое . – Вы очень похожи на одного человека. Очень похожи. И его тоже звали Вадимом. Но он… мертв. Его убили. Застрелили в самое сердце. Вот сюда…
И она дрожащей рукой нарисовала невидимый крест на груди растерявшегося парня. Крест в круге.
Спустя два дня, примерно в час пополудни, когда Мила заканчивала ланч, раскрошив в тарелку сухие круассаны и плеснув на них жирными, горячими сливками, в дверь постучали.

Она неохотно оторвалась от трапезы, неспешно проследовала к двери и распахнула ее настежь. Легкое удивление, похожее на дуновение ветерка, коснулось ее сухого и неподвижного лица.

– Вы?.. – Она растерялась. – На этот раз я вас не звала…

– Звали, – был ответ, – но в другом качестве. В редакции сказали, что вы очень хотите меня видеть.

– В редакции? – переспросила Мила.

Странное предчувствие в который раз за последнюю неделю кольнуло ее в сердце.

– Может быть… – пробормотала она. – Я искала Галину Помилуйко.

– Она перед вами…

Высохшая рука старухи дрогнула на дверной ручке. До Милы стал постепенно доходить смысл мистических совпадений и странностей последних дней.

– Вы – Галина Помилуйко? – спросила она в замешательстве. – Этого не может быть!

– Вот мое редакционное удостоверение.

Дальнозоркие глаза Милы в одно мгновение выхватили из квадратного пятна раскрытой книжицы фотографию и размашистое клише «Московского мира». Она отступила на шаг, пропуская Галину Помилуйко в номер, и попыталась собраться с мыслями.

Происходящее было настолько удивительно и странно, что едва укладывалось в голове.

– Итак, я слушаю вас, – произнесла Галина Помилуйко, когда они оказались в комнате и остановились возле стола, на котором в неубранной тарелке стыли мокрые хлебные мякиши. – Вам нужна моя помощь?

Мила ответила не сразу. Она помедлила, словно собираясь с духом для того, чтобы услышать нечто ужасное, а потом схватила Галину Помилуйко за рукав:

– А как ваша настоящая фамилия?

Ответ ее не потряс и даже не удивил. Она только почувствовала легкое головокружение от близости развязки, которую еще неделю назад не могла бы даже предположить.

– Я так и думала… – пробормотала Мила. – Все не случайно…

Указав Галине Помилуйко на стул, она тоже опустилась в кресло и попыталась справиться с предательски дрожащим голосом.

– Поводом к нашей встрече, – сказала Мила, – послужила статья в июльском номере вашей газеты.

Галина Помилуйко кивнула, давая понять, что она догадалась об этом.

– Меня интересуют, – продолжала Мила, – документы, якобы обнаруженные вами в одном из секретных архивов.

– Почему – якобы? – с достоинством возразила Галина Помилуйко. – Эти документы находятся у меня, а эксперты уже установили их подлинность.

Сердце Милы бешено заколотилось, и она едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от радости.

– А что же именно вас интересует в этих документах? – поинтересовалась Галина Помилуйко.

– Все… – выдохнула старуха и, поймав вопросительный взгляд, пояснила с торжественностью, на какую была способна в этот момент: – Наследница Федора Германовича Липгардта – перед вами!

Против ожидания, Галина Помилуйко не выразила ни восторга, ни удивления, ни каких-либо иных эмоций, услышав эту потрясающую новость.

– Я полагаю, – сказала она спокойно, – что у Федора Германовича была только одна дочь… А поскольку за последний месяц вы – третья, от кого я слышу это, то считаю необходимым попросить у вас доказательства этого самого родства.

– Я понимаю, – покачала головой Мила. – Назовите вашу цену.

– Нет, вы не понимаете, – усмехнулась Галина Помилуйко. – Я с чистым сердцем отдам настоящей наследнице все документы бесплатно. Но – после представленных доказательств.

– Вы их получите, – заверила Мила. – Но мне нужно время…

– Надеюсь, – сказала Галина Помилуйко, вставая, – вас не обидело мое недоверие? – У самых дверей она обернулась. – Простите мне мое любопытство и не примите его за бестактность… Но мне действительно интересно… А зачем вам… отель?

Мила задумалась.

– Знаете, – сказала она после паузы, – это очень хороший вопрос. На него можно ответить пространно, но я постараюсь – кратко. Понимаете, это здание построил мой отец. Его у нас отобрали силой. Думаю, будет справедливо, если отель вернется к прежним хозяевам. Но не это главное. Отель как бизнес мне не нужен. Здесь вы правы. Но «Националь» для моей семьи – как талисман. Или – злой гений. Кроме того, у меня очень серьезные долги… Долги совести, понимаете? Я завещаю этот отель одному человеку, в искупление вины, как знак любви и тепла, которые он от меня не получил в жизни. Я удовлетворила ваше любопытство?

– Вполне, – кивнула Галина Помилуйко. – Только знаете что я думаю… Для долга карточного, например, этот отель более чем достойная компенсация. Но вот для долга совести – по-моему, ничтожен. Любовь и тепло он вряд ли заменит. Еще раз извините меня.
И гостья ушла.
Миле предстояло решить непростую задачу: отыскать в изменившейся до неузнаваемости Москве свидетельства своего происхождения, стряхнуть пыль со страниц истории своей семьи.

Было еще одно дело, которое ей предстояло сделать как можно скорее. Странным, мистическим образом возникший вопрос снова требовал ответа, и найти его можно было только в Ташкенте.

Первую неделю Мила провела в исторических архивах. Она щедро раздавала взятки, и перед ней открывались любые двери, она перебирала пыльные папки, находила давно забытые документы и свидетельства.

Каждый раз, выслушав ее просьбу, очередной чиновник озабоченно хмурился:

– Непростая задача. Думаю, для решения понадобится год.

– Тысяча долларов, – невозмутимо объявляла Мила.

– Ну, может быть, несколько месяцев… – задумчиво продолжал чиновник.

– Две тысячи, – ставила точку старуха, и нужная бумажка находилась в течение часа.

В одном из архивов ее ждала невероятная находка.
Листая каталог хранилища, она наткнулась на следующую запись:

...

«Архив документов и незначительных предметов бытового назначения семьи Липгардт. Прошито и заархивировано 20 марта 1965 г. Архивариус – Григорьев, г. Ташкент, Республиканский архивный фонд».

– Ташкент? – вскрикнула Мила. – Григорьев?!

Ей казалось, что она уже стала привыкать к мистическим совпадениям и странностям, сопровождающим ее визит в Россию, но каждый раз, сталкиваясь лицом к лицу с очередной тревожной загадкой, она чувствовала, что близка к помешательству.

– Ничего удивительного, – пожал плечами работник хранилища. – Наш архив – малая часть Резервного фонда, собранного в свое время из имущества разграбленных усадеб, поместий и доходных домов. Во время войны он был вывезен в Ташкент. Там же проходил повторную архивацию, а в Москву вернулся лишь в середине семидесятых.

Дрожащими от волнения руками Мила перебирала ставшие драгоценными письма, салфетки, карандаши, булавки и пуговицы, почти сто лет назад казавшиеся повседневной мелочью в доме ее отца.

Одна плоская бархатная коробочка показалась ей знакомой. Сейчас она была пуста, а когда-то в ней лежало что-то важное или очень нужное. Мила никак не могла вспомнить – что именно. Если бы у нее было больше времени и она не была бы так взволнована, то обязательно вспомнила бы, что в этой скромной коробочке ее отец Федор Липгардт хранил плоскую металлическую пластинку с фамильным гербом, похожую на ножичек для бумаг.

В рассекреченном архиве КГБ (теперь эта когда-то всесильная структура называлась почему-то ФСБ) Мила обнаружила свое личное дело. Шесть папок аккуратно подшитых бумаг, протоколов, определений и доказательств. Педантичный следователь в 1939 году сделал то, на что теперь Миле потребовались бы годы, – доказал и подтвердил ее происхождение.

Через две недели Мила была готова к повторной встрече с Галиной Помилуйко. Но оставалось еще одно дело. Безотлагательное. Важное. И очень волнительное.

Перед самым отъездом в Ташкент она позвонила в службу безопасности отеля. «Как бы ни сложилась моя поездка, – решила она, – какой бы результат ни ждал меня в этом тяжелом путешествии, я не могу не слушать сейчас своего собственного сердца…»

Вадим выглядел растерянным.

– Как ваши дела? – поинтересовался он вежливо. – Не разочаровала вас столица?

– Я закончила все свои дела в Москве, – охотно ответила старуха. – Все, кроме одного…

– Вот как? – отреагировал Вадим. – Уверен, вы справитесь и с ним.

– Справлюсь, – холодно подтвердила женщина, – но для этого мне необходимо уехать. Я покидаю ваш город на неопределенный срок. Но я еще вернусь.

– Вам здесь всегда рады.

– Я не знаю, – продолжала старуха, – как долго мне предстоит отсутствовать. И не знаю, с каким результатом вернусь… Но мне бы хотелось уже сегодня некоторым образом компенсировать неудобства, вам доставленные.

– О чем вы говорите, – перебил Вадим, – какие неудобства? Я давно обо всем забыл!

– Вот видите… – Мила усмехнулась. – Уже забыли… А мне бы хотелось остаться в вашей памяти… чем-то добрым.

Она протянула ему бархатную коробочку. Ту самую, что полвека назад хотела подарить человеку, которого любила и продолжает любить до сих пор. Он будто и сейчас стоял перед ней – гордый, красивый и… недоступный.

– Я не могу это принять. – Вадим решительно положил коробочку на стол.

Глаза Милы сверкнули безумным огнем. Она схватила подарок и ткнула им в грудь своего неразумного гостя.

– Вы должны взять! Не возвращайте мне ее! Иначе опять быть беде!

Вадим отступил к двери.

– Я не могу это принять, – повторил он твердо. – Кроме того – ваши волнения совершенно напрасны. Вы мне ничего не должны и не доставили мне неудобств, которые нужно было бы компенсировать. В любом случае спасибо. Я искренне желаю вам успехов во всех ваших делах. Прощайте…

– Безумец! – кричала ему в спину старуха. – Тебя убьют!.. В самое сердце… Твою любимую обвинят в этом убийстве и посадят в тюрьму, а твой еще не родившийся сын будет обречен скитаться по приютам и тоже погибнуть!

Она осеклась, посмотрела на свое отражение в зеркале и добавила уже тихо:
– Впрочем, мне все это в скором времени предстоит выяснить…
Несмотря на то что Мила была готова к тому, что ей предстояло узнать в Ташкенте, она была потрясена до глубины души. Слезы текли из ее выцветших глаз, а сердце разрывалось на части.

Тогда, в далеком 1948 году, ее сын, ее Боря – не погиб! Его – маленького, беззащитного, больного мальчика – определили в школу для сирот из больницы, куда он попал, потеряв сознание прямо на улице. Никто и не думал искать его родных. На первый же вопрос, едва придя в сознание, он ответил:

– Галинка и папа Максуд погибли. Я опять сирота…

Мила с трудом разыскала тех, кто мог рассказать ей про Циклопа. Мудрый, добрый и совестливый учитель литературы стал единственным близким человеком для ее сына.

Он боролся за мальчика и тогда, когда специальная комиссия определила, что место душевнобольного ребенка – в интернате для сложных и опасных для общества подростков, и тогда, когда по окончании этого спецзаведения Борис постоянно рисковал быть изолированным от людей.

Учитель не раз спасал его от спецбольницы и даже тюрьмы. Ежегодно после каждого нового медицинского обследования он ходил по инстанциям, потрясая листком бумаги с неутешительным анамнезом и убеждал, взывал, доказывал, просил…

Это именно Циклоп устроил Бориса на работу в Ташкентский республиканский архив, пряча от докторов и кураторов. Это именно Циклоп разыскал живую и невредимую Галинку, которая и сама считала Бориса давно погибшим. Именно благодаря учителю мальчик снова обрел настоящую семью.

И наконец, именно Циклоп в страшные часы землетрясения заслонил собой маленького сына Бориса и Галинки, спас ему жизнь, отдав взамен свою.

То апрельское утро принесло много бед. Обвалившийся кирпичный дом унес жизнь «папы Максуда». Под завалами рухнувшей больницы погибла Галинка. Ее сын от первого брака остался в Ташкенте со своим отцом – бывшим мужем Галинки – Михаилом (Мила его смутно помнила). А маленького Вадима увезли в Москву.
Теперь найти в столице след Вадима Григорьева было нетрудно. Мила уже догадывалась, куда ее приведут поиски. В «Националь», куда же еще! В точку фокуса ее собственной судьбы.
В Москву старуха вернулась поздним весенним вечером. Справившись на reception, какая смена службы безопасности находится на дежурстве, она поднялась в номер и нажала клавишу вызова.

– Увы-увы, Милица Федоровна, – протянул с сожалением голос в трубке. – Ваш любимчик нас покинул. Насовсем…

Мила повесила трубку и еще долго смотрела перед собой невидящим взглядом.
– Насовсем… – прошептала она и медленно опустилась в кресло.
Было примерно полвторого ночи, когда к ней в дверь постучали. Она выглянула за дверь и с испугом уставилась на странного седого незнакомца с угрюмым и неподвижным лицом.

– Я могу войти? – поинтересовался он.

– Полвторого ночи, милостивый государь, – с упреком прошептала Мила. – Порядочные люди в это время…

– Порядочные люди, – перебил ее незнакомец, – не благотворят убийцам.

Старуха опешила.

– Как вы сказали? – прошептала она. – Убийцам?

– Именно! – кивнул мужчина.

– А вы… кто?

– В редакции мне сказали, – не обращая внимания на вопрос, продолжал незнакомец, – что вы встречались и беседовали с Галиной Помилуйко.

– Что вам… угодно знать? – выдавила из себя Мила. – Координаты этой женщины? Она мне их не оставила. Поэтому ничем вам помочь не могу…

– Мне не нужны ее координаты, – раздраженно произнес незнакомец. Он неожиданно подался вперед и, отстранив старуху от двери, шагнул в номер. – Я знаю… что Галина Помилуйко мертва!

Мила растерялась. Она даже не успела возмутиться бесцеремонностью гостя.

– Мертва? – пролепетала она.

– Да, и уже давно.

Мила постаралась взять себя в руки.

«Это ложь! – мелькнуло у нее в голове. – Но с какой целью?»

– Вы мне так и не ответили, что вам угодно? – спросила она ледяным голосом.

Мужчина усмехнулся.

– Мне угодно не разыгрывать спектакль и сразу перейти к делу. Я знаю, кто вы. И знаю, зачем вы приехали в Москву. А еще одна болтливая сорока из редакции мне сообщила, что документы вы так и не получили. Галина Помилуйко вам не поверила! – И он расхохотался. – Со мной вам будет проще. Потому что я – верю. А еще у меня есть основания полагать, что в ближайшее время эти документы будут у меня.

Мила изменилась в лице.

– У вас? Каким же образом они к вам попадут?

– Это неважно, – опять усмехнулся мужчина. – Это моя маленькая тайна. Но я хотел бы знать, сколько вы готовы заплатить за упомянутые бумаги?

– А кто вам сказал, – надменно спросила Мила, – что я собираюсь за них платить?

– Но они же вам нужны?

Старуха помедлила с ответом. Она до сих пор не знала, всерьез ли принимать все сказанное странным гостем или он просто блефует.

– А про какого убийцу вы обмолвились в начале разговора? – спросила она.

– Про вашего сына, разумеется, – спокойно ответил визитер. – Вы же ему завещали все ваши богатства? Но он – тоже мертв…

Мила посмотрела на своего собеседника с отвращением и процедила:

– Это вас не касается…

– Как знать… – загадочно протянул мужчина. – Я, видите ли, был с ним знаком.

– Вы были знакомы с Борисом? – вырвалось у Милы. – Вас послушать – вы всех знаете…

– Это верно, – подтвердил гость. – А еще я знаю вашего внука.

– Он тоже… мертв? – не выдержала Мила.

Мужчина внимательно посмотрел ей в глаза.

– Пока – нет… – ответил он медленно.

– Вы – сумасшедший, – пробормотала Мила, отстраняясь. – Уходите немедленно.

– Я уйду, – пообещал гость, – но на прощание прошу вас подумать над следующим. Доказательства вашего родства с Липгардтом есть только у вас. Документы, подтверждающие права на владение наследством, – у некоей журналистки, называющей себя Галиной Помилуйко. Одно без другого ничего не стоит. В суде потребуются и доказательства прав, и доказательства родства. Следовательно, вашему внуку или любому другому вашему родственнику необходимо иметь оба эти документа. Я вам не предлагаю купить у меня подтверждение прав. Я вам предлагаю продать мне подтверждение вашего родства.

Мила вытаращилась на развязного гостя.

– Продать… вам? Чтобы вы потом продали его моему внуку?..

Мужчина нахмурился.

– Вы плохо слушаете, – сокрушенно покачал головой он. – Я же недвусмысленно сказал: внуку или другому вашему родственнику .

– Какому еще родственнику? – Мила почувствовала, что начинает терять самообладание.

Гость не ответил. Он открыл дверь и, прежде чем исчезнуть, напомнил:

– Я предлагаю вам сделку. Подумайте… Моя цена вас устроит. Потому что это – жизнь Вадима Григорьева, вашего внука…
Мила вернулась в комнату, несколько мгновений пыталась понять до конца смысл произнесенной угрозы, потом поспешно устремилась в коридор – и потеряла сознание.
– В твоем преклонном возрасте вообще нельзя волноваться, – услышала она, едва открыла глаза.

Это прозвучало не очень учтиво, и Мила повернула голову, чтобы разглядеть невежу.

– Где я? – даже не прохрипела, а прошелестела она.

– В клинической больнице, разумеется. – Развязный голос принадлежал высокому мужчине в голубом халате со стетоскопом на шее.

– Я надеюсь, – прошептала Мила, делая усилие, чтобы не расплакаться, – моей страховки достаточно для лечения?

Доктор наклонился к самому уху старухи, словно собирался его съесть, и игриво цокнул языком:

– Тыща баксов наличными, бабонька, – и будешь как новая.

Мила со вздохом закрыла глаза.
Других цифр она не слышала за все время пребывания в столице.
Ее выписали только в начале сентября. Едва появившись в отеле, Мила первым делом набрала номер редакции.

– Меня зовут Милица Федоровна, – произнесла она в трубку с замиранием сердца. – Я располагаю важной и безотлагательной информацией для журналистки, которая подписывается именем Галина Помилуйко.

– Я передам ей все, что вы готовы сообщить, – вежливо ответила женщина, с которой ее соединил секретарь.

Мила вздохнула с облегчением.

«Слава богу, она жива! Если бы с Помилуйко что-то стряслось, я бы почувствовала по голосу».

Несмотря на строжайшее предупреждение врачей, она опять разволновалась.
– Это не телефонный разговор, – сказала она как можно тверже. – Соблаговолите пригласить Галину Помилуйко ко мне. Я проживаю в двести пятнадцатом номере отеля «Националь»…
Ранним утром, ровно через неделю после телефонного разговора в 215-й номер постучали.

Мила распахнула дверь. На пороге стояла красивая молодая женщина.

– Я из редакции, – коротко представилась она. – Это со мной вы разговаривали по телефону.

Гостья деловито огляделась и без приглашения села в кресло. Мила тоже села на край стула и внимательно присмотрелась к визитерше. Та производила впечатление уверенной в себе, сильной и решительной женщины. И это почему-то Милу успокоило.

– Вы знаете Галину Помилуйко? – осведомилась она.

– Я знаю лично всех авторов нашей газеты, поскольку я – владелец издания. – В глазах женщины блеснула гордость.

– Во-он что… – протянула старуха и добавила: – Вы с ней чем-то похожи.

– Вы проверяете меня? – с вызовом спросила женщина. – Нам обеим хорошо известно, что под именем Галина Помилуйко скрывается… мужчина.

Она вдруг сняла с плеча сумочку, порылась в ней и, достав фотографию, поднесла ее к самому носу старухи:

– Вот наша с вами Галина Помилуйко!

Мила улыбнулась.

– Простите меня. Я просто очень за нее волнуюсь. Один человек сказал мне, что она мертва.

Женщина на мгновение замерла.

– Человек? – переспросила она. – А как он выглядел?

– Такой… седой.

Гостья сделала вид, что задумалась.

– Нет, не знаю… – сказала она после паузы. – А вы, простите, кем приходитесь Галине Помилуйко? У вас к ней какое-то дело?

Мила взяла со стола пухлую синюю папку.

– Здесь, – сказала она торжественно, – подлинные доказательства моего родства с Федором Германовичем Липгардтом – основателем и хозяином этого отеля.

Женщина удивилась:

– Вашего родства?

– Я его дочь, – с гордостью добавила Мила. – И единственная наследница.

– Поздравляю… – неуверенно произнесла женщина.

– Документы, обнаруженные вашей журналисткой в одном из архивов, – продолжала Мила, – вкупе с документами, находящимися в этой папке, дают мне возможность вступить в права наследования.

– Понимаю, – кивнула гостья, – вы хотите, чтобы Галина Помилуйко передала вам ту часть бумаг, которая находится у нее?

– Вообще-то, – подтвердила старуха, – мы с ней так и договаривались… Но я решила поступить иначе.

Женщина внимательно слушала.

– Галина Помилуйко – журналист, – продолжала Мила, – человек искушенный и хорошо ведающий, как давать ход подобным документам и совершать историческую справедливость. Кроме того, она, по моему мнению, – человек порядочный.

Старуха встала. Женщина тоже нерешительно поднялась с места.

– Я передаю эту синюю папку Галине Помилуйко, – громко заявила Мила и, выдержав паузу, добавила: – И еще один документ. Самый главный…

Она выдвинула ящик письменного стола, достала из него плотный пухлый конверт с эмблемой «Националя» и протянула гостье:

– Здесь завещание… Мое завещание. Я передаю все наследство семьи Липгардт моему единственному внуку… Вадиму Григорьеву. В этом же конверте – и письмо для него.

Женщина открыла рот. Первое мгновение она не могла вымолвить ни слова и только растерянно вертела в руках пухлую посылку.

– Вы… бабушка Вадима?! – пролепетала она. – И вы… завещаете ему отель «Националь»?..

Старуха с достоинством кивнула.

– Совершенно верно… Я очень рассчитываю на то, что передаю эти документы в надежные руки.

– Можете не сомневаться ни во мне, ни в Галине Помилуйко, – заверила женщина.

– И еще… – Старуха помедлила. – Попросите ее быть осторожной. Этот седой человек не идет у меня из головы.
– Будьте спокойны, – пообещала женщина, – я уже приняла все надлежащие меры…
В коридоре Лика Бесараб остановилась и ошеломленно уставилась на пакет. «Чудеса, да и только , – подумала она. – Ну что ж, все это будет приятным сюрпризом для моего мужа».

20 сентября 1997 г.

Москва, отель «Националь»

Старуха сидела, выпрямившись, на пуфе перед зеркалом в своем неизменном 215-м номере.

– Скоро, Вадим, – едва слышно прохрипела она кому-то в отражении. – Уже скоро, родной…

Она вздрогнула от телефонного звонка. Медленно встала, подошла к письменному столу и сняла трубку.

– Жаль, что ты не поверила мне, старая ведьма! – услышала она голос, который три месяца назад в этой же комнате оглушил ее циничным заявлением: «Я предлагаю вам сделку. Подумайте… Моя цена вас устроит. Потому что это – жизнь вашего внука…» – Сделка не состоялась, – продолжал голос, – и мою названную цену вы не получите! Ровно через час ваш внук Вадим Григорьев будет убит! Застрелен. В самое сердце!

И в трубке наступила глухая тишина.
У Милы потемнело в глазах, она пошатнулась, ухватившись за край стола и почему-то подумала: «Было два коротких звонка… Это внутренний номер. Значит, убийца моего внука сейчас здесь, в отеле!»

Она почувствовала, что у нее слабеют ноги и становится трудно дышать.

– Помогите… – прошептала она и, собрав все силы, бросилась к дверям.

Рука ее скользнула по дверной ручке и провалилась в пропасть. Пол поменялся местами со стеной, на которой безвольным пятном бледнела клавиша вызова службы безопасности. Уже лежа на затоптанном ковролине, Мила не сводила глаз с этого бледного пятна. «Все равно не придут, – мелькнуло у нее в голове, – как обычно – будут звонить по телефону, а до трубки я уже не доберусь…»

Острый край калошницы поцарапал ей щеку, и из рваной раны текла кровь. А может быть, это была вода…

Мила потянулась к двери и, набрав воздуха полной грудью, с отчаянием уходящей жизни закричала:

– Спасите… моего… внука! Спасите!

Стены, потолок и дверь завертелись у нее перед глазами, превращаясь в черный клубок, сосущую, бездонную воронку. Неведомая сила несла ее в зияющую, пузырящуюся чернотой бездну. Мила широко раскрыла глаза, чтобы не пропустить, не проглядеть встающий рассвет, уже дрожащий невесомыми всполохами, чтобы не промахнуться мимо надвигающейся громады того единственного, долгожданного дня, в который она верила всю свою жизнь…

Она так и осталась лежать в прихожей с широко раскрытыми глазами, отбросив в сторону старческую, безвольную руку, в которой крохотным солнечным огоньком продолжал гореть отвергнутый обоими ее Вадимами зажим для галстука.

Через пятнадцать минут в 222-м номере Лика посмотрела на часы и вздохнула:

– Мне пора, милый… Нужно съездить в квартиру на Беговой, собрать сумки и еще успеть вернуться за тобой.

– Во сколько у нас самолет? – уточнил Вадим.

Лика приблизила губы к его уху, поцеловала в самую мочку и прошептала нежно:

– Ровно в шесть утра…

– Значит, – задумчиво произнес Вадим, – в четыре часа ночи мы должны быть в аэропорту. Когда спать-то?

– Я обещаю тебе, – улыбнулась Лика, – что ты успеешь выспаться… Сладко-сладко.

И она опять поцеловала его.

– Что-то мне не по себе… – пробормотал Вадим. – Волнуюсь сильно.

– Не волнуйся, прошу тебя. Все будет хорошо, вот увидишь. Уже этой ночью мы улетим отдыхать. Мы с тобой заслужили это путешествие. Наше свадебное путешествие.

И Лика ушла. Перед тем как закрыть за собой дверь, она бросила еще один взгляд на Вадима. Он смотрел на нее с немой грустью и какой-то щемящей тоской.

– Все будет хорошо, – чуть слышно повторила Лика и кивнула.
На прощание.
Выйдя из отеля, она дошла до метро, но не спустилась вниз, а двинулась налево – по Тверской. Когда-то здесь, за табачным ларьком, она примеряла парик блондинки перед разговором с Груздевым, а вот из этого дворика одной жуткой ночью она выбежала, поцарапанная и зареванная, вырвавшись из грязных лап Касатонова. Лика тряхнула головой, отгоняя воспоминания, добрела до ближайшего кафе, уже гудящего вечерней жизнью, села за столик и посмотрела на часы. Ей предстояло пробыть здесь не меньше полутора часов.

В 22.15 дверь центрального входа распахнулась, и в отель юркнул молодой человек в зеленом плаще с огромным букетом цветов, из-за которого не было видно его лица. Швейцар автоматически и без усердия распахнул перед ним дверь и остался недвижимо всматриваться в осенний сумрак Моховой. Белл-бой скользнул взглядом по букету и не шевельнулся за своей деревянной конторкой, обитой коричневым бархатом.

Молодой человек поднялся на четвертый этаж, быстро прошел несколько метров по коридору и, свернув за угол, остановился.

«Девчонка сказала, что этот сектор не просматривается в камеру, потому что она отключена…» – вспомнил он и перевел дух.

Затем юноша быстро переложил букет в другую руку, расстегнул плащ и уверенно постучался в 222-й номер.

Вадим открыл дверь и удивленно уставился на букет.

– Цветы? – спросил он. – Вы не ошиблись?

– Это – подарок от общего знакомого, – объяснил молодой человек, глядя Вадиму прямо в глаза.

Тот пожал плечами:

– Проходите.

Посыльный зашел в номер, прикрыл за собой дверь, огляделся в прихожей, сделал движение, будто собирается проследовать в комнату, и, не останавливаясь, быстро вынул из-за брючного ремня, скрытого плащом, пистолет с длинным стволом. Раньше чем Вадим успел что-либо сообразить, он дважды нажал на курок, и комнату прорезали сухие, резкие звуки.

Сделав дело, молодой человек окинул взглядом результат своей работы и небрежно бросил букет на пол – в липкую, кровавую лужу.
Через десять минут он вышел из лифта, кинул равнодушный взгляд на оживший бар «Александровский», юркнул за дверь и растворился в осеннем сумерке.
Без пяти одиннадцать к центральному входу отеля подъехала машина. Из нее вышел Юра Пень, поискал кого-то глазами на многолюдной, подсвеченной вечерними огнями улице и, найдя, помахал рукой.

Лика, стоявшая последние тридцать минут на углу Тверской, кивнула в ответ и быстро направилась в отель.

Она появилась в холле в тот самый момент, когда электронные часы над стойкой лобби показывали 23.00. Лика отправилась прямиком на reception и заявила, что хочет расплатиться за проживание, потом вернулась к бюро и поручила белл-бою принести ее вещи из машины. Тот опрометью бросился на улицу и через минуту уже втаскивал в лифт желтый тугой саквояж и большую спортивную сумку. Лика терпеливо ожидала, с любопытством поглядывая на постанывающий в вечернем оживлении «Александровский», а потом вошла в лифт вслед за белл-боем.

Поднявшись на четвертый этаж, она решительным шагом прошла по коридору и остановилась у двери с номером 222. Белл-бой едва поспевал за ней. Метнув быстрый взгляд на слепую камеру под самым потолком, Лика засунула карточку в щель электронного замка и распахнула дверь.

– Вадим! – позвала она и, сделав несколько шагов в полумраке притихшего номера, вдруг вскрикнула, упала на колени и, уже не сдерживая себя, завизжала так, что белл-бой, следовавший за ней по пятам, от неожиданности выронил на пол обе сумки.

Он испуганно склонился над подвывающей Ликой и, приглядевшись, увидел распластанное на ковролине тело мужчины посреди огромного и отвратительного пятна. Белл-бой попятился к выходу и в ужасе кинулся в коридор.

Лика перестала выть, огляделась по сторонам и, проведя пальцем по липкому полу, пробормотала брезгливо:

– А крови-то сколько… Неужели нельзя было все поаккуратней сделать?

Через минуту белл-бой вернулся и стал торопливо шарить руками по стене.

– Здесь кноп-почка д-должна быть, – пояснил он, заикаясь от волнения. – Для выз-зова этих… ну… секьюрити.

Через полминуты проснулся телефон на письменном столе. Белл-бой, дрожа от испуга, перешагнул через окровавленный труп и, промахиваясь руками, схватил трубку:
– Ребята… Ребята… Алло! Это я… Андрей. Белл-бой! Мужики! Здесь трупешник! Трупешник здесь, мужики!
Вадим Григорьев – сотрудник службы безопасности отеля «Националь» – дежурил на «одиннадцатом» посту, когда молодой человек в зеленом плаще и с букетом цветов в руках прошмыгнул через тамбур центрального входа к лифтам.

Почему Вадим обратил на него внимание? Что показалось ему странным в этом невысоком парне с букетом? Ничего в отдельности странного не было ни в парне, ни в цветах. Такие десятками проходят ежедневно через тяжелые центральные двери отеля. И букет – самый обыкновенный. Эти стены видывали охапки самых свежих, самых восхитительных, самых дорогих цветов.

И молодой человек был похож как две капли воды на всех служащих великой армии порученцев какой-нибудь серенькой коммерческой конторки, спешащей засвидетельствовать свое почтение важному и – главное – нужному гостю столицы.

Игорь Плешаков – «старший по девочкам» – даже не повернул в его сторону голову. А Вадиму стоило только взглянуть на посыльного в зеленом плаще, как сердце его стукнуло гулко и тревожно.

Рация молчала. Вадим давно заметил, что вся смена словно объявила ему бойкот. Его демонстративно не замечали во время дежурства, а по утрам, когда Плешаков делил «девичью» денежку, Вадиму не доставалось ни копейки. В нем бурлила обида, но гордость не позволяла ему показать, что он уязвлен. И он молчал.
Вадим ума не мог приложить, чем провинился перед сослуживцами. Он перебирал в памяти события, которых был участником, вспоминал реплики и реакции коллег на те или иные происшествия – и не мог понять, почему впал в немилость. Несколько раз он пытался поговорить об этом со старшим смены – Жорой Зевковичем. Но тот виновато прятал глаза и поспешно отвлекался на другие темы.
Вадим поколебался, но решил, что обида не должна мешать работе, и щелкнул кнопкой рации:

– Десятый, посмотри, куда направился парень в зеленом плаще с букетом цветов…

Секунду он помедлил, всматриваясь в цифровое табло, и уточнил:

– На четвертом этаже.

Оператор с полминуты молчал. Потом зашуршал укоризненно:

– Одиннадцатый, а ты не поинтересовался, кому повез цветы тип в зеленом плаще?

Вадим хмыкнул.

Плешаков недовольно оторвался от созерцания вечернего кафе.

– Какой еще тип с цветами? – буркнул он в рацию.

– По четвертому этажу расхаживает, – ответил Ефремов. – Будь внимательнее, Игорь, в следующий раз.

– А ты для чего сидишь перед телевизорами? – огрызнулся Плешаков.

Эфир какое-то время безжизненно молчал. Наконец Ефремов сообщил раздраженно:

– Я его не вижу… Он в секторе «трех двоек».
Вадим вздохнул. Он догадался, кому адресован букет. Курьер доставил цветы в «три двойки»! А в 222-м номере проживает – она . Сколько раз Вадим провожал взглядом эту восхитительную молодую женщину, когда она выходила из лифта, сколько раз он любовался ее стройной миниатюрной фигуркой, когда она беседовала о чем-то с менеджером за стойкой reception или прихорашивалась перед тусклой витриной с сувенирами!
Через пятнадцать минут парень в плаще вышел из лифта, бросил равнодушный взгляд на «Александровский» бар, юркнул за дверь и утонул в осеннем вечере. Вадим посмотрел на часы. Ему оставалось находиться у центрального входа еще полчаса.

Она появилась в холле в том самый момент, когда Вадим щелкнул кнопкой рации, чтобы предупредить старшего смены, что время истекло и он покидает «одиннадцатый» пост. Григорьев помедлил с докладом, в растерянности наблюдая, как женщина вошла в отель и отправилась к стойке reception, потом вернулась к бюро и поручила белл-бою принести ее вещи из машины.

«Интересно, а кому же молодой человек в плаще вручил цветы, если ее все это время не было в номере?»

Вадим переступил порог операторской в тот самый момент, когда на табло тревоги вспыхнула лампочка с номером 222. Пульт хрюкнул, и комната наполнилась жалобным писком.

Ефремов щелкнул клавишей и уставился на табло.

– Двести двадцать второй…

– Позвони, – лениво распорядился Зевкович и углубился в чтение детектива.

Вадим застыл на пороге, вновь охваченный странным тревожным предчувствием.

Ефремов подержал трубку на весу, давая возможность Зевковичу послушать длинные безответные гудки, и вздохнул, наморщив лоб:

– Не отвечают…

Он уже собирался положить трубку на рычаг, когда вдруг гудки оборвались и чей-то высокий голос задребезжал в мембране:

– Ребята… Ребята… Алло! Это я… Андрей. Белл-бой! Мужики!
Ефремов бросил быстрый взгляд на Зевковича. Тот отложил книгу и снял очки.
Через полчаса в 222-м номере орудовала дежурная группа из УВД Центрального административного округа.

Еще через полчаса подъехал начальник местного ОВД, а вслед за ним – прокурор межрайонной прокуратуры и следователь.

– Ну что, геморроя прибавилось?

– Похоже, коммерса завалили. Два выстрела, в грудь и в голову. Две гильзы от «ТТ».

– Оперативникам придется отработать жилой сектор на этаже, – предупредил начальник ОВД Жору Зевковича. – И еще понадобятся для беседы все сотрудники отеля, которые в последние два-три часа находились поблизости.

К «Националю» подъехала «скорая». Носилки быстро вынесли из номера к дверям, ведущим к служебному лифту.
– Двадцать первый! Открой решетку во внутренний дворик… Чтобы не через служебный вход выносить этого… ну, убитого…
Молодая женщина из 222-го номера была безутешна. Пока оперативник опрашивал белл-боя о событиях этого, уже свернувшегося, как молоко, вечера, следователь неспешно и терпеливо записывал ее показания. Она говорила медленно, делая большие паузы между предложениями, то вдруг вообще умолкала и беспомощно обводила заплаканными глазами операторскую, словно ища подсказки, помощи. Вадим несколько раз встречался с ней взглядом, и всякий раз сердце его сжималось от жалости.

Со слов женщины выходило, что она снимала этот номер в «Национале» для себя и своего жениха – главного редактора известной газеты. В девятом часу ей понадобилось отлучиться из «Националя» по неотложным делам: забрать из дома кое-какие вещи для отъезда на отдых.

– А когда я вернулась, – женщина всхлипнула, – то увидела, что… он лежит на полу. Кровь…

Столпившиеся у дверей сотрудники посторонились, и в операторскую решительно вошел начальник службы безопасности отеля Юрий Груздев. На мгновение он задержался возле ссутулившейся в кресле женщины и наклонился, чтобы получше рассмотреть ее лицо:

– Будто я тебя раньше тут видел, девонька. Промышляешь, что ли, в отеле нашем?

Женщина вспыхнула в негодовании и встала с кресла.

– Это – гостья отеля, – сгладил неловкость следователь. – Она проживает в двести двадцать втором номере. Убитый – ее коллега.

– Во-он что… – равнодушно протянул Груздев. Было видно, что ему ни капельки не стыдно за свою развязную бесцеремонность. Он был изрядно пьян. – Прошляпили убийцу, бездельники! Киллер приходит в пятизвездочный отель в самом центре… столицы нашей родины… вашу мать!.. всех расстреливает кого хочет… и потом, насмехаясь над нами, уходит! И его никто не видел!.. Кто вечером дежурил на центральном?

У Вадима стукнуло сердце.

– Я дежурил… – опередил его Плешаков. – Ну и что?.. Я должен всех входящих в отель обыскивать, что ли?

Оператор Коля Ефремов поспешно вскочил с места и возбужденно вклинился в назревающий конфликт:

– Так был же посетитель в двести двадцать втором! Помнишь, Игорь? Мы же с тобой переговаривались по рации! Парень в зеленом плаще с цветами!

Плешаков поморгал глазами, приходя в себя, и буркнул хрипло:

– Да. Помню. Переговаривались…

– В котором часу это было? – оживился следователь. – Вы запомнили его внешность?..

– Это было… – Ефремов нахмурил лоб, – в начале одиннадцатого.

«Если быть точным, – мысленно поправил его Вадим, – пятнадцать минут одиннадцатого. А ровно в половине одиннадцатого посыльный покинул отель. Я как раз посмотрел на часы и подумал, что мне осталось еще полчаса дежурить на центральном. Что ж, ребята, бойкот – так бойкот. Выпутывайтесь сами. Вспоминайте, сочиняйте… Упрямцы и глупцы».

Он насмешливо глядел на оператора.

– Да, в начале одиннадцатого, – повторил Ефремов, стараясь не встречаться взглядом с «опальным» Григорьевым. – Можно посмотреть на пленке. Я наблюдал за ним в камеру.

И он кивнул головой на шахматную доску мигающих квадратиками мониторов.

Оперативник удивленно перевел взгляд с Вадима на оператора и переспросил, словно ослышался:

– Так на центральном входе дежурил только один сотрудник?

Ефремов невозмутимо щелкнул кнопкой на пульте и стряхнул с рукава невидимую пыль:

– Да. Один.
Плешаков промолчал.
Пока оператор отматывал пленку, отыскивая нужную запись, следователь закончил опрашивать женщину.

– Администрация отеля предоставила вам другой номер, – сказал ей Зевкович, – чтобы вы могли отдохнуть.

– Не стоит. – Она покачала головой. – Я теперь все равно не усну, а утром у меня самолет. Хотя… Какой теперь самолет… Спасибо. Мне нужно побыть одной. И не здесь… – Она тяжело встала.

– Наш сотрудник проводит вас. Вам вызвать такси?
– Да. Благодарю.
Дима Мещерский провел ее по длинному коридору, мимо двери комнаты с депозитными сейфами, через тяжелую штору, мимо стойки лобби – через просторный зал reception. Они вышли через распахнутую швейцаром дверь центрального входа в свежую, наполненную пестрыми огнями осеннюю ночь. Мещерский помог ей сесть на заднее сиденье такси и, захлопнув за ней дверцу машины, попятился обратно на тротуар. Она посмотрела на него в окно и, наклонившись к шоферу, скомандовала спокойным, деловым голосом:

– В аэропорт. Живо!
Водитель кивнул и включил передачу.
Следователь тем временем усадил напротив себя сотрудника рум-сервиса. Это был худощавый молодой человек лет двадцати с бегающими глазками и подобострастной улыбкой.

– Хлопков я не слышал, – пробормотал он, – но… как будто… Я слышал – «спасите!» Как будто… «Спасите!»

Оперативник бросил на него удивленный взгляд, в котором одинаково читались недоверие и презрение. Следователь поднял голову:

– Вы слышали, как кто-то звал на помощь?

– Как будто…

– Что значит «как будто»? – рявкнул уставший оперативник. – Я шляюсь по этажам, пытаюсь достучаться до полоумных и трусливых стариканов, а тут сидит, понимаешь, молодой да резвый, который слышал крики о помощи и – как в рот воды набрал!

– Действительно, – укоризненно произнес следователь, – что же вы молчали-то?

– Так ведь до меня еще очередь не дошла, – почти кокетливо ответил официант. – Я думал: у вас все по порядку… Чего лезть-то?.. К тому же это совсем не там было…

– Что значит – не там?

– Ну, не в «трех двойках»… В другом номере. Я и значения не придал.

– В каком же номере вы слышали «спасите»? – теряя терпение, процедил следователь.

– Чуть дальше по этажу, – ответил сотрудник, с опаской поглядывая на тяжело дышащего Груздева. – Я не помню номера. Но дверь показать могу.

Оба оперативника переглянулись.

– Прошу вас, – галантно произнес следователь, – подняться на четвертый этаж с нашим работником и показать ему эту дверь.

– Я тоже поднимусь с вами, – поспешно сказал Зевкович. – На тот случай, если нужно будет номер карточкой открыть.

Как только за ними закрылась дверь, Ефремов тяжело вздохнул:

– Нет этого парня на пленке. Один только раз его видно издалека, когда он по коридору идет. Полторы секунды – от силы.

Он еще раз отмотал пленку магнитофона и запустил изображение:

– Вот этот посыльный с цветами.

На экране появилась неясное, размытое изображение молодого человека, стремительно идущего по коридору.

Все, кто был в операторской, сгрудились у монитора, стараясь рассмотреть предполагаемого убийцу. Вадим тоже подошел поближе.

На экране едва различимый человек прошел по коридору, затем сменился кадр и включился квадрат второй камеры, наблюдающей за сектором этажа перед 222-м номером. Квадрат был пуст.

– А там что, камера не работает? – удивился следователь.

Ефремов замялся.

– Я ее отключил…

Груздев подпрыгнул на стуле.

– Зачем, Коля? Ты что, ненормальный?

– Я отключил камеру, – сказал тихо Ефремов, – потому что меня попросил об этом… убитый.

В операторской повисла гробовая тишина.

Первым пришел в себя следователь.

– Вы хотите сказать, – произнес он с расстановкой, – что были знакомы с убитым?

Ефремов растерянно обвел руками пространство комнаты:

– Да мы здесь все были с ним знакомы! Полгода назад он работал в нашей смене. Потом нашел себе работу по специальности и ушел из «Националя». А недавно позвонил и попросил об этой… услуге. Ну, чтобы я отключил камеру.

– А зачем? – полюбопытствовал следователь.

– Видите ли, – Ефремов покачал головой, – он хотел поселиться на пять дней в отеле инкогнито. Чтобы никто ничего не знал. Даже служба безопасности.

– Тому была веская причина? – подмигнул следователь, кивая на дверь, за которой несколько минут назад скрылась заплаканная женщина.

– Конечно, – подтвердил Ефремов. – Она ведь дама… м-м-м… замужняя. Сами понимаете, все такое. А должность у нее не маленькая. Репутация опять же…

На базе громко щелкнул динамик рации, и все, кто был в операторской, разом вздрогнули.

Сквозь шуршание и треск эфира на головы собравшихся в душной комнате людей обрушился низкий голос Зевковича:
– Парни! Здесь все в крови и еще один труп! Номер двести пятнадцать !
Вадим вздрогнул. Ледяное, обжигающее предчувствие, в первый раз кольнувшее его, когда в отеле появился молодой человек с цветами, теперь лавиной обрушилось в сердце осознанием развязки.

Выскочив из операторской и мчась через три ступеньки по лестнице на четвертый этаж, он уже точно знал, что это – финал . А финал, в свою очередь, обещал новое, еще неизведанное начало . Он наконец понял, что эти жуткие, таинственные два числа – 215 и 222  – в его жизни уже были! Они существовали где-то очень далеко, в каком-то неправильном или, наоборот, правильном мире. Они фамильярно подмигивали ему своей позолотой из глубины десятилетий, с потускневшей картинки, написанной больше полувека назад. Эта картинка, как вспышка фотографа, выдернула из его жизни мгновение и назвала его – последним. И в этом последнем мгновении было все: свет, любовь, тепло и невысказанное пьянящее чувство, которое, наверное, называют счастьем. В этом мгновении навсегда осталась та, чье имя он пронес через все долгие десятилетия воздушных мытарств. Все погрузилось в забвение после той яркой фотографической вспышки. Все, кроме этого имени.

– Мила! – позвал он, едва сдерживая в груди рыдания. – Я не забыл тебя!

В коридоре четвертого этажа, уже пробежав несколько метров, отделяющих его от 215-го номера, он вдруг остановился как вкопанный и в изумлении попятился назад. Скользкий квадрат холодного зеркала выхватил его отражение и спрятал вновь, когда он пробежал мимо. Вадим попятился назад, чтобы еще раз увидеть то, что на миг показала ему стеклянная гладь.

Он стоял перед зеркалом, и слезы катились у него из глаз. Его отражение тоже плакало.

Сейчас Вадим понял, чего не хватало на той застывшей картинке из далекой-далекой жизни. Его самого! Этого высокого лба, обрамленного темными волнистыми волосами, этого тонкого носа и волевых губ, этих печальных и чуть прищуренных серых глаз. Этого новенького кителя сотрудника НКВД с ярко-синими петлицами и безобразной намокшей бурой кляксой чуть ниже левого кармана.

– Здравствуй, Вадим! – услышал он и обернулся.

Мила стояла в дверях 215-го номера и протягивала куда-то в пустоту черную кожаную папку – ту самую, в которой когда-то, очень давно, лежали чистые листы бумаги.

– Я пришла к тебе , – сказала она, – потому что всю жизнь ждала этой встречи. Потому что верила в нее.

– Я всегда помнил тебя , – взволнованно ответил Вадим. – Я чувствовал, что мы будем вместе… Как тогда, в Александровском саду…

– Да… – согласилась Мила. – Как в Александровском…

– Мы будем держаться за руки и молчать…

– И молчать… – как эхо отозвалась Мила.

– Мы будем любить друг друга без слов и прикосновений.

– Тебе не придется больше страдать, – заверила Мила. – Я взяла твои страдания.

– Я знаю… – печально ответил Вадим. – Ты искупила мое неверие.

– Я искупила веру в судьбу, – поправила Мила. – Твою… и нашего сына.

Из-за колонны робко выступил худенький юноша в грязной рубашке с закатанными рукавами и кривым, похожим на крест железным прутом в руке.

– Боря, – позвала его Мила, – ты больше не веришь в судьбу? Не веришь, что сам являешься ее хозяином или творцом?

Молодой человек опустил глаза и отрицательно покачал головой.

– Нет, мама, я теперь знаю, что наша жизнь пишется не нами. У нас есть только выбор между добром и злом, между правильным и придуманным, между верою и отчаянием.

– И теперь ты знаешь, какой крест может разорвать круг? Это ведь не птица, охраняющая богатство, и не кинжал, разящий в сердце…

Юноша кивнул.

– Знаю…

Мать, отец и сын приблизились друг к другу.

– Мы теперь всегда будем вместе… – прошептала мать. – По вере нашей…

– А кого же убили сегодня в двести двадцать втором номере? – спросил отец.

– Моего сына, – горько ответил юноша.

– Нашего внука, – сказала мать.

– Но его нет с нами, – возразил отец.
– Его с нами нет, – подтвердила мать. – У него – другая судьба …
Все трое оглянулись печально на людей, беспокойно суетящихся возле комнаты, и, взявшись за руки, медленно двинулись по коридору – навстречу тому началу, которое всегда непременно следует за концом.

Круг замкнулся.

Часть третья Другая судьба

Глава 1

Борис читал долго, то повышая голос, то сползая почти до шепота, то делая длинные паузы, то словно торопя события, которые предрекал.

«…Мать, отец и сын приблизились друг к другу.

– Мы теперь всегда будем вместе… – прошептала мать. – По вере моей…

– А кого же убили сегодня в двести двадцать втором номере? – спросил отец.

– Моего сына, – горько ответил юноша.

– Нашего внука, – сказала мать.

– Но его нет с нами, – возразил отец.

– Его с нами нет, – подтвердила мать. – У него – другая СУДЬБА…

Все трое оглянулись печально на людей, беспокойно суетящихся возле комнаты, и, взявшись за руки, медленно двинулись по коридору – навстречу тому началу, которое всегда непременно следует за концом.

Круг замкнулся».

Борис замолчал и медленно закрыл тетрадь. В комнате повисла дрожащая тишина. Было слышно, как шевелятся занавески на окнах, прогоняя холодную февральскую ночь 1995 года.

И вдруг среди этой сосущей, вяжущей тишины пронзительно завыл Пунш. Вадиму показалось, что сердце остановилось и глыбой сколотого льда сорвалось вниз.

Еще через мгновение распахнулась дверь, и в комнате вспыхнул свет. На пороге стоял Матвей. Он испуганно протер глаза и уставился на Вадима.

– Что здесь происходит? Ты почему не спишь?

Из-за его плеча выглянула сонная тетя Наташа.

– Пес совсем сдурел! Сейчас весь дом разбудит!

Борис закрыл тетрадь, грузно поднялся из-за стола и отправился на свою раскладушку. Матвей проводил его взглядом и опять повернулся к Вадиму:

– Что здесь происходит?
– Ничего, – тихо ответил Вадим. – Просто не спится. Ночь такая… странная.
В коридоре Матвей столкнулся с Натальей Владимировной. Она стояла босыми ногами на холодном линолеуме и с тревогой ждала, когда муж выйдет из комнаты.

– Ты что? – нахмурился он. – Иди спать…

– Матвей, – пронзительно зашептала женщина, – собака выла… Это не к добру.

– Не к добру, – согласился тот. – Это – к смерти…

– К чьей смерти? – выдохнула тетя Наташа, едва не оступившись от ужаса.

Вместо ответа Матвей кивнул головой в сторону комнатной двери, из-за которой было слышно, как Вадим успокаивает отца.
– Значит, ты все-таки решился? – с жаром прошептала женщина. Она ухватила мужа за руку и задрожала от неведомого возбуждения. Матвей ободряюще обнял ее за плечи.
На следующий день Вадим собрался уезжать.

Борис подошел вплотную к сыну, взял его за плечи и долго смотрел ему в глаза. Потом быстро притянул к себе в объятия:

– Прощай, мой мальчик. Береги себя. Не позволяй никому говорить обо мне плохо. Даже после моей смерти.

– У меня есть обратный билет, – сказал Вадим. – Вернусь через четыре дня. На щите или со щитом. Так что – надолго не прощаемся.

Он потрепал по холке печального Пунша, обвел взглядом комнату, перекинул через плечо дорожную сумку и вышел.

– Подожди! – крикнул в отчаянии Борис. Он цеплялся за последние мгновения, понимая, что больше не увидит сына никогда. – Подожди! Я тебя провожу!

Когда за ним захлопнулась входная дверь, в коридоре появилась тетя Наташа. Она некоторое время постояла в прихожей, прислушиваясь к звукам на лестничной клетке, потом осторожно открыла дверь в комнату и засеменила прямиком к письменному столу Вадима. Пунш поднял голову и глухо зарычал.
– Это я, старый, – преувеличенно бодро сказала она псу. – Не рычи. Сейчас приберусь маленько – и уйду. Ты что, забыл? Я – почтальон.
Вечером того же дня Матвей был серьезен и немногословен. Он вернулся с работы раньше обычного с плоским маленьким кейсом, похожим на те, что держат в банковских ячейках.

Пока Наталья Владимировна хлопотала на кухне, он трижды заходил в комнату Вадима и долго стоял в дверях, устремив печальный взгляд на того, с кем прожил столько долгих лет и кого считал сегодня никому не нужным и даже опасным.

Борис лежал на своей старой раскладушке и тоже смотрел с грустью и тоской куда-то сквозь стены и десятилетия, туда, где свернулась холодной змеей его юность, где родились его страхи и муки, где навсегда зажглась черными солнцами его первая и единственная любовь.

В час ночи на кухне Матвей раскрыл свой маленький чемоданчик и извлек из него шприц и две ампулы с неизвестным веществом белого цвета. Наталья Владимировна внимательно наблюдала за всеми манипуляциями мужа. Он ловко распаковал иглу, встряхнул ампулу и, сделав на ней надрез, отломил головку. Наполнив шприц до половины странным веществом, Матвей проделал ту же операцию со второй ампулой.
– Я вся дрожу, – прошептала тетя Наташа, – Никогда не присутствовала при… убийстве.
Тетя Наташа беспокоилась напрасно. Все произошло очень быстро. Матвей оказался настоящим профи. Он молниеносно ввел иглу в шею спящего друга, и через несколько секунд напрягшееся поначалу тело безжизненно обмякло.

Матвей выпрямился и устало бросил застывшей от страха жене:
– Все кончено… Утром вызовем санитаров из больницы. Чтобы увезли труп.
Вадим вернулся ранним утром четвертого дня. Он устало сбросил на пороге обувь, отшвырнул в угол дорожную сумку и стащил с себя куртку.

– Вадюша приехал! – просияла тетя Наташа и потянулась к пасынку с поцелуем.

Тот подставил щеку и мрачно пробормотал:

– Приехал… Вадюша…

– Неудачно съездил, мой мальчик? – поинтересовался Матвей, показываясь в кухонном проеме.

– Хуже не бывает, – кивнул Вадим.

Пока он умывался под краном, тетя Наташа держала наготове полотенце. На секунду она вспомнила, как три дня назад точно так же держала это полотенце в готовности накинуть его на голову своей жертве. Она испуганно вздрогнула и виновато заморгала глазами, когда Вадим повернулся к ней, чтобы вытереть руки.

– Вы чего такие… странные? – спросил он, удивленно переводя взгляд с тети Наташи на Матвея.

– Мы нормальные, – заверил тот.

Вадим вошел в комнату и остановился как вкопанный.

– А где?.. – и слова застряли в горле, стиснутом страшным предчувствием.

– Вадюша, – вкрадчиво начала тетя Наташа и погладила его по плечу. – Понимаешь…

Матвей решительно втиснулся между ними и, прокашлявшись, продолжил фразу жены:

– Понимаешь, мой мальчик… Жизнь – очень жестокая штука…

Вадим медленно сел на стул и уронил руки.

– Он… Умер?

– Его больше нет с нами, – ответил Матвей и, достав носовой платок, шумно высморкался. – Я знаю, Вадим, как тебе будет его не хватать. Нам всем его будет не хватать.

– Он был очень болен, – вставила Наталья Владимировна. – И с головой не совсем в порядке…

– Наташа! – оборвал ее Матвей.

– А что? – испугалась она. – Я только говорю, что он сильно страдал…

– В одном могу тебя заверить твердо, как врач, – закончил Матвей деловым тоном, – что он ушел без страданий. Совсем не мучился.
– Он прощался со мной навсегда, – вспомнил с горечью Вадим. – Словно чувствовал…
Спустя месяц, в марте 1995 года Вадиму позвонил давнишний университетский приятель. – Вадька, лови шанс! После реставрации открывается «Националь» – первоклассный отель. Есть возможность пристроить тебя туда охранником.

Вечером Вадим сообщил Матвею с нескрываемым сарказмом:

– Завтра поеду на собеседование. Буду охранником в отеле «Националь».

– Где? – переспросил тот и почему-то выронил вилку.

– Звонил приятель, – пояснил Вадим, – сказал, что такое место на дороге не валяется. И заработок – приличный.

– Отель N… – в задумчивости произнес Матвей и усмехнулся: – Ну как тут не поверить в пророчества.

– Как странно, – сказал Вадим, – один звонок может изменить твою жизнь. Прояснить ее…

– Или погубить, – закончил Матвей.

Вадим открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент оба мужчины вздрогнули: прихожую разрезал сухой, продолжительный звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – с нескрываемой тревогой спросил Матвей и устремился в коридор.

– Кто там? – хрипло крикнул он, клюнув носом в протертый дерматин.

– Что происходит? – удивился Вадим, появляясь из кухни. – Почему вы не открываете? Кто там пришел?

За дверью послышался шорох, и чей-то голос отчетливо произнес:

– Я хотел бы увидеть Бориса Максудовича Григорьева.

– Кого? – не веря своим ушам, выдохнул Матвей и распахнул дверь.

На пороге стоял молодой человек приятной наружности в темно-красной куртке с поднятым воротником. В руках он держал коричневую кожаную папку и кепку из теплой замши.

– Я хотел бы увидеть Бориса Максудовича Григорьева, – повторил он, принужденно улыбаясь. – Это возможно?

– Боюсь, что нет, – ошеломленно пробормотал Матвей. – А вы… кто?

– Моя фамилия Шпак. – Молодой человек извлек из внутреннего кармана куртки бордовую книжицу. – Я – следователь прокуратуры. Вы позволите войти?

Матвей отпрянул назад, пропуская странного гостя.

– Следователь? – переспросил он, оглядываясь на Наталью Владимировну. – А… А разве кто-то совершил преступление?

– Именно это я и хотел бы выяснить, – улыбнулся молодой человек, пристраивая свою папку на ящик для обуви. – Поэтому и спросил вас, могу ли видеть Бориса Максудовича Григорьева.

– А я вам ответил, что – не можете. – Матвей в растерянности развел руками. – Поскольку если мы говорим об одном и том же человеке, то он… Словом, его нет.

Молодой человек не спеша снял ботинки и забрал свою папку с ящика:

– Что ж, я его подожду. Когда он вернется?

– Боюсь, что очень не скоро, – с раздражением ответил Матвей. – Я же вам объясняю: его здесь нет!

– А где же он?

– На кладбище! – неожиданно выкрикнула тетя Наташа и осеклась.

Молодой человек смерил ее взглядом, удовлетворенно покачал головой, словно и не ожидал другого ответа, и вновь повернулся к Матвею:

– А вы, надо полагать, Матвей Борисович Лифанов?

– Д-да, – удивленно протянул Матвей. – А откуда…

– Тогда у меня есть все основания подозревать вас в убийстве.

Молодой человек больше не улыбался. Его лицо стало каменным и жестоким. Он стоял, занимая почти половину прихожей, и, не моргая, смотрел Матвею в глаза.

Тот попятился, хватая губами воздух.

– Меня? В убийстве? Кого?

– В убийстве Бориса Максудовича Григорьева, – почти по складам отчеканил следователь.

В прихожей что-то стукнуло. Это Наталья Владимировна, покачнувшись в ужасе, зацепила ногой табурет. Вадим раскрыл рот. Матвей ухватился рукой за висящие на вешалке пальто и прохрипел:

– Вы что мелете, несчастный?

– У меня пока нет доказательств, – продолжал гость, – но очень много фактов изложено в письме, которое я получил три недели назад. Если как следует поработать с этими фактами, то будут и доказательства…

– В письме? – переспросил Вадим и посмотрел на Наталью Владимировну.
Та опустила глаза.
– Можно мне взглянуть на это письмо? – спросил Вадим, когда все трое мужчин оказались на кухне.

– Не положено, – сухо ответил следователь.

– Мне кажется, – сказал Вадим, – я догадываюсь, что это за документ. Он написан Борисом Максудовичем Григорьевым, не так ли?

– Может, и так, – упрямо поджал губы Шпак.

– Вот оно что! – воскликнул Матвей. – А я голову ломаю! Вы бы хоть, молодой человек, на дату посмотрели, что ли…

Недоверчиво косясь на присутствующих, следователь достал из папки несколько мятых страниц и спешно пролистал их до конца.

– Двадцатое марта шестьдесят шестого года, – прочитал он и смущенно откашлялся.

– Меня интересует другое! – воскликнул Матвей. – Это так и не отправленное тридцать лет назад Борисом письмо я сохранил в архиве твоего отца, Вадим, который ты недавно просматривал. Но как оно сейчас попало в прокуратуру?

– Думаю, это просто, – печально усмехнулся тот. – У меня – очень ответственный почтальон!

– Наташа! – ахнул Матвей.

– Конверт лежал на моем столе, – пояснил Вадим, – я не успел его убрать. А она, видимо, взяла и отправила.

– Верно, – вставил следователь. – Обратный адрес вписан женской рукой.

Он чувствовал неловкость и теперь раздумывал, как ее сгладить.

– В общем, сглупил я… – Шпак опять покашлял в ладонь. – Извините.
– Бывает, – великодушно отозвался Матвей. – Чаю хотите?
– Скажите, – сказал следователь, прихлебывая из чашки, – а этот… Борис Максудович… Словом, как он умер?

– Отец был болен, – тихо ответил Вадим, – всю свою жизнь…

Матвей поймал на себе взгляд Шпака и прищурился:

– А почему вы спрашиваете?

Следователь откинулся на стуле и пожал плечами:

– Согласитесь, этот Борис Григорьев совершенно недвусмысленно указывает на вас как на своего потенциального убийцу. Даже способ описывает.

Матвей передернул плечами:

– Ну, Вадим же только что объяснил: он был болен. Это – душевная болезнь, понимаете?

– Душевная? – переспросил следователь. – То есть вы хотите сказать, что ему все померещилось? И роман, и сокровища?

– Главное его сокровище, – опять объяснил Вадим, – это любовь к моей матери. А роман… Роман он так и не написал.

– Но он же был известным писателем? – уточнил Шпак.

– Всю свою жизнь он прожил в собственном неведомом мире. И в этом своем мире он, наверное, действительно был писателем.

Следователь покачал головой:

– Загадками говорите… «в своем мире…», «душевная болезнь»… А между тем он совершенно ясно пишет… Вот послушайте…
Шпак опять вынул пожелтевшие страницы, поводил по ним пальцами и наконец прочитал:

...

«Мне известен даже способ, каким указанный гражданин намерен совершить данное злодеяние – введение мне под кожу смертельной дозы инъекции».

Он вопросительно уставился на Матвея.

– Вы опять за свое? – воскликнул тот. – Мы же выяснили, что этим подозрениям тридцать лет!

– А наследство? – быстро спросил следователь, вставая из-за стола. – Кто получил наследство Бориса Григорьева?

– Я, – неожиданно ответил Вадим. – Сейчас я вам его покажу…

Он открыл свою сумку, стоящую под столом, и достал из нее старую, потертую тетрадь в клеенчатом переплете.

– Это и есть наследство Бориса Григорьева, – сказал он с грустью. – Тетрадь, в которой он писал будущее … Есть еще ножичек для бумаг.

– Ножичек для бумаг? – рассеянно переспросил следователь.

Казалось, он даже не слушал Вадима. Его взгляд нащупал какой-то интересный предмет на открытой полке между раковиной и кухонным пеналом.

Матвей проследил за этим взглядом, побледнел и сделал попытку быстро встать из-за стола.

– Минуточку, – остановил его следователь и небрежно подошел к полке. – У вас есть в доме больные диабетом?

Матвей хранил гробовое молчание.

– Нет у нас диабетиков, – растерянно пробормотал Вадим. – А почему вы…

– Тогда, наверное, есть кто-то, кому требуются инъекции? – Шпак осторожно, двумя пальцами, достал с полки использованный шприц с насаженной иглой.

Вадим открыл рот и медленно перевел взгляд на Матвея.

Тот шумно поднялся из-за стола.

– Да! – сказал он с вызовом. – Это мой шприц!

Следователь удовлетворенно кивнул и, повернувшись к окну, рассмотрел свою находку на просвет.

– Здесь было какое-то лекарство, – спокойно констатировал он и, обернувшись к Матвею, поинтересовался: – Мне нужно беспокоить экспертов, чтобы услышать, что в шприце был яд?

– Не нужно, – сказал Матвей. – В шприце был яд…

Он подошел к Вадиму и взял его за руку.

– Прости меня, мой мальчик… Мне пришлось это сделать, чтобы он не мучился. Каждый день превратился для него в пытку, и я избавил его от страданий. И – тебя тоже… Тебе было бы больно видеть это, и я дождался, когда ты уедешь в командировку.

– Я понимаю, дядя Матвей, – со вздохом сказал Вадим. – Понимаю…

– Секундочку, – нахмурился следователь. – Вы о чем говорите-то? Вы только что признались в убийстве, правильно я понял?

– Да, – развел руками Матвей, – я только что признался в том, что собственноручно усыпил Пунша.

– Это наш пес, – пояснил Вадим. – Он был очень стар и болен… А последнее время даже не вставал из своего угла и все время плакал.

Следователь бросил шприц обратно на полку.

– Прошу вас, – произнес он с досадой, – сейчас же ответить мне без загадок и головоломок: когда и при каких обстоятельствах умер Борис Максудович Григорьев?

– Это произошло, – с расстановкой сказал Вадим, глядя Шпаку в глаза, – двадцать шестого апреля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Мне было три месяца от роду…

– Он погиб во время ташкентского землетрясения, – пояснил Матвей.

– Тогда же погибла моя мать, – добавил Вадим, – и еще один очень хороший человек, который спас мне жизнь. С тех пор дядя Матвей мне за отца и за мать…

В коридоре Шпак замешкался.

– Знаете, – сказал он вдруг, – а можно мне взглянуть на ваше наследство?

Вадим протянул ему тетрадь.

– Взгляните.

Следователь живо открыл клеенчатую обложку и замер, тараща глаза.

На первой, совершенно чистой странице застенчиво ежилась в самом углу единственная строчка, выведенная неумелой детской рукой:

«Моя Галинка самая лутшая вмире…»

– Да… – протянул Шпак, возвращая тетрадь. – А я хотел прочитать ту самую последнюю главу…

– Ее нет, – ответил Вадим.

– Она не написана? – уточнил следователь.

Вадим улыбнулся.
– Думаю, что написана. Но ни я, ни вы, ни мой отец, ни мистические старухи – никто не знает, какая у нашего будущего последняя глава…

Последняя глава

Дима Мещерский провел Лику по длинному коридору, мимо двери комнаты с депозитными сейфами, через тяжелую штору, мимо стойки лобби – через просторный зал reception. Они вышли через распахнутую швейцаром дверь центрального входа, в свежую, наполненную пестрыми огнями осеннюю ночь.

Мещерский помог ей сесть на заднее сиденье такси и, захлопнув за ней дверцу машины, попятился на тротуар. Она посмотрела на него в окно, мгновенно вытерла слезы и, наклонившись к шоферу, скомандовала спокойным, деловым голосом:

– В аэропорт. Живо!

Водитель кивнул и включил передачу.

Несмотря на поздний час, Ленинградское шоссе шевелилось хвостами бесчисленных пробок. Лика кусала в нетерпении ногти, вертела головой и шепотом проклинала автолюбителей. Таксист поглядывал на нее в зеркало заднего вида и сочувственно вздыхал:

– Ездить по Москве невозможно стало… Вы очень спешите, фрау?

«Фрау» бросала на него злобные взгляды и молчала.

Только через полтора часа машина, шурша протекторами, подъехала к стеклянным дверям зала вылета аэропорта Шереметьево-2.

– Сдачи не надо, – сказала Лика, протягивая шоферу новенькую купюру.

– Мерси, мадам, – кивнул тот. – Данке шен… Хорошо вам отдохнуть… Одна летите? – Он скользнул взглядом по ее ладной фигурке. – Или…
– С мужем, – ответила Лика и, захлопнув дверцу, добавила: – С любимым мужем!
Она быстрым шагом прошла через весь зал к табло, потом бросилась к стойкам регистрации, но, вспомнив, что так и не посмотрела номер рейса, вернулась обратно.

Ее била дрожь. Она едва могла совладать с прыгающим сердцем и без конца торопила себя:

«Быстрей, растяпа! Давай! Беги же, дура, беги!»

Возле стойки регистрации Лика беспомощно огляделась по сторонам, заняла очередь, потом вышла из нее, переместилась в конец и снова огляделась. Казалось, еще минута, и бешеный пульс разорвет ей виски, а дрожащие руки отвалятся и будут биться в конвульсиях на холодном полу.
– Лика! – услышала она и в ту же секунду, швырнув под ноги гудящей очереди свою сумку, кинулась на этот голос…
В это самое время в ста метрах от служебного входа в «Националь», возле ворот старого здания МГУ, остановилась машина. Водитель заглушил мотор, выключил габаритные огни и не спеша открыл дверцу. Уличный фонарь равнодушно скользнул языком луча по стеклу машины и через мгновение выхватил из темноты густые, мохнатые брови, маленькие, колючие глазки и отвисший второй подбородок.

Юра Пень вышел на тротуар и огляделся.

В ту же минуту из-за телефонной будки показалась фигура. Человек с мрачным, прорезанным морщинами лицом и аккуратно уложенными седыми волосами приблизился к Пню и быстро спросил:

– Вы от Антона?

Юра кивнул.

– Слушаю вас, – процедил незнакомец и огляделся по сторонам.

– Антон просил передать, – негромко сказал Пень, – что мы свое дело сделали… Грамотно и профессионально.

– Доказательства, – коротко бросил мужчина.

Юра покопался в боковом кармане пиджака и извлек на свет небольшую фотографию, сделанную «Полароидом».

– Это вы Антону показывайте! – раздраженно сказал седой. – А мне нужны другие доказательства. Ваш человек… Ну, исполнитель… Должен был взять из номера папки с документами. Где они?

– А где бабки? – развязно спросил в ответ Пень.

– А разве Антон не расплатился с вами? – осторожно поинтересовался мужчина.

– Антон заплатил за кровь, – Пень смачно сплюнул на асфальт, – а за документы – счет отдельный.

– Деньги будут, – пообещал седой. – Через час я смогу их достать.

– Будут бабки – будут папки, – усмехнулся Юра.

Мужчина помедлил.

– А вы, если не ошибаюсь, охранник жены Антона, – сказал он, прищурившись. – Двум господам служите?

– Я служу тому, кто больше платит, – насмешливо ответил Пень. – Но в данном случае муж и жена – одна сатана!

И он расхохотался.

Седой нервно поморгал глазами.

– Это как понимать? Они заодно, что ли?

Юра кивнул:

– Точняк!

Эта новость почему-то встревожила мужчину.

– Они же собирались разводиться, – пробормотал он.

– А теперь – опять любовь-морковь! – весело сообщил Пень. – Они даже отдыхать вместе едут!

Седой непонимающе нахмурился:

– А ей-то какой смысл в убийстве?

Пень цокнул языком и наклонился к самому уху мужчины:

– Этим миром правят бабки! В них – ответ на любой вопрос.

Было заметно, что седой встревожился еще больше.

– А документы точно у вас? – спросил он. – Вы их не отдали Антону или этой… его жене?

– У меня, – заверил Пень. – Мне ведь тоже хочется сделать свой маленький бизнес!

Седой внимательно посмотрел ему в глаза.
– Деньги будут через час, – отрывисто сказал он и скрылся в темноте переулка…
– Лика-а!

– Любимый… – Она кинулась ему навстречу через весь зал аэропорта, бросилась на грудь и, уже не сдерживая настоящие слезы, кричала: – Я так долго играла эту дурацкую роль безутешной вдовы, что и на самом деле мне стало страшно… Я вдруг испугалась, что больше не увижу тебя никогда! Глупая я, да? Господи! Что мне сегодня пришлось пережить!

– А мне? – шутливо возмутился Вадим. – Мне-то каково пришлось! Несколько часов кряду валяться недвижимо в этой кровяной луже! А потом, укрытым простыней, лежать на носилках, зная, что все окружающие на тебя глазеют и могут в любой момент раскусить!

Лика прижалась к нему щекой:

– Прости, любимый… Это было ужасно – подвергать тебя такому испытанию. Но в милиции мне сказали, что без этого спектакля они не смогут арестовать преступников!

Она заботливо заглянула ему в глаза:

– Ну, расскажи… Расскажи, как все было?

– А чего рассказывать? – усмехнулся Вадим. – Пришел парень. С цветами. Сказал условленную фразу. Потом прошел в номер, два раза пальнул из пистолета – у меня аж в ушах все лопнуло! Потом деловито полил из фляги на ковер эту вонючую жидкость – где они ее только берут, эту «кровь»?!. Заставил меня лечь на пол, подвернул мне руку – для убедительности… И – сфотографировал. Потом сказал: «Не скучай, жмурик!» – и ушел.

Лика смеялась и утирала слезы.
– Потом ты пришла! – воскликнул Вадим и затрясся от хохота. – Актриса! Мне Андрюшку, белл-боя, даже жалко стало!
Пройдя регистрацию и паспортный контроль, они не спеша двинулись вдоль благоухающих парфюмом и шоколадом стеклянных витрин Duty Free – к небольшому кафе перед залом ожидания.

Вадим опустился за столик, придвинул к себе ногой сумку и высыпал в чашку сахар из бумажной трубочки. Лика смотрела на него с нежностью и не могла насмотреться. Казалось, они не виделись целую вечность.

– Мы расстались целую жизнь назад, – сказала она задумчиво, – и опять встретились…

Вадим помешал ложечкой кофе и улыбнулся.

– Верно… Но своей жизнью я обязан тебе. И в прямом, и в переносном смысле.

Она поднесла палец к его губам.

– Твоя жизнь – это и есть моя жизнь.

– И все-таки, – продолжал Вадим, – расскажи мне, родная, как ты обо всем догадалась? Откуда узнала? Как сумела предотвратить беду?

– Узнала случайно. Если бы мой муж… мой бывший муж не допустил роковой для него ошибки, то, наверное, так никогда и не узнала бы ни о чем. Впрочем, вся наша жизнь – это ковер, сотканный из случайностей.

Сначала я узнала, что моя секретарша – любовница Антона. Мне было, с одной стороны, неприятно иметь у себя под боком чужую лазутчицу. А с другой стороны, если бы я ее уволила, это было бы похоже на ревность. К тому же я решила, что так оно, может, даже и лучше – пусть оба знают, что у меня есть ты! Но даже в самом страшном сне мне не могло присниться, что мой бывший муж захочет тебя убить!

Он замыслил это злодейство, чтобы не потерять свою долю денег из нашего общего имущества. И я бы никогда не узнала о его планах, если бы он не нанял для своей черной работы… Юру Пня! Он даже заплатил ему аванс. Моими деньгами. Представляешь, он поручил убить тебя моему охраннику и моему другу!

Юра, конечно, мне обо всем рассказал. И мы бы справились с этой проблемой, не беспокоя тебя, когда б не одно обстоятельство. Юра неожиданно выяснил, что у Антона есть сообщник.

– Сообщник? – переспросил Вадим и даже отодвинул чашку с недопитым кофе.

Лика покачала головой:

– Да. Совершенно посторонний человек, который тоже желает твоей гибели.

Вадим открыл рот.

– Ничего не понимаю. Кто еще может хотеть моей смерти?

– Юра это выяснил. С большим трудом, потому что оба негодяя соблюдали конспирацию. Но Пень обставил дело так, что Антону пришлось все выложить начистоту.

– Так кто же этот второй убийца? – воскликнул Вадим. – Я его знаю?

– И да, и нет… – уклончиво ответила Лика. – Это твой брат .

– Кто? – выдохнул Вадим.

– Твой брат, – повторила Лика, – которого ты никогда не знал. Сын некоего врача по имени Михаил и твоей матери, по имени… Галина Помилуйко.

Несколько секунд Вадим сидел молча, потрясенный услышанным, а потом пробормотал:

– Да, мою маму так звали… Она погибла, когда мне не было еще и года. Но в память о ней я до сих пор подписываю все свои репортажи и статьи ее именем. Оно стало моим научным и литературным псевдонимом.

– Я это знала давно, – улыбнулась Лика. – Еще до того, как взяла тебя на работу в свою газету. – Неожиданно она посерьезнела. – Но этого не знал твой брат!

Прочитав статью о завещании Липгардта, он приехал в Москву с одной-единственной целью – любыми путями получить наследство! Как-никак дальний родственник! Не прямой – но все-таки…

В столице он первым делом принялся разыскивать журналистку, которая подписывается фамилией его матери. След привел его в отель «Националь», в номер двести пятнадцать.

– Верно, – кивнул Вадим, – там жила сумасшедшая старуха, которая представилась мне дочерью Федора Липгардта. Я обещал отдать ей завещание, если она докажет свое родство с бывшим владельцем отеля.

– Таким образом, – улыбнулась Лика, – старуха нашла тебя раньше, чем твой брат. И этим, возможно, в первый раз спасла тебе жизнь.

– Странная особа, – вздохнул Вадим. – Я тебе потом как-нибудь расскажу, как она меня преследовала, когда я еще работал в отеле.

– Я тебе сама кое-что про нее расскажу, – усмехнулась Лика.

– Постой, – нахмурился Вадим, – ты сказала, что этот мой сводный брат – родственник Липгардтов?

– Для меня самой это было неразрешимой загадкой, – кивнула Лика. – До недавнего времени… Но не торопись, милый. Это самая интересная часть моего рассказа.

А тем временем твой брат разыскивал журналистку. Он искал женщину, а не мужчину, и это поначалу сбило его с толку. Поэтому он потерял время. Узнав, что завещание Липгардта старуха так и не получила от журналистки, что оно осталось у Помилуйко, он возобновил поиски.

– Ему нужны были документы, которые попали ко мне в руки… – понимающе покачал головой Вадим.

– Совершенно верно, – подтвердила Лика. – А кстати, как они к тебе попали?

Вадим улыбнулся.

– Ты не поверишь, любимая! Это почти фантастическая история.

– Поверю, – пообещала Лика. – Я за последние дни узнала столько невероятного!

– Понимаешь, – сказал Вадим, – однажды – это было еще до открытия отеля – я забрел в двести пятнадцатый. Случайно…

Лика подмигнула:

– Видишь! Опять – случайность!..

– Там, в номере, я обнаружил старинную напольную вазу, – продолжал Вадим. – В ней не было ничего странного, кроме одного знака. Птица в круге! Точно такой выгравирован на металлической пластинке, которую мне оставил отец.

– Крест в круге – это семейный герб Липгардтов! – воскликнула Лика.

– Тогда я этого не знал, – развел руками Вадим. – Как и до сих пор не имею понятия, каким образом к моему отцу попала эта пластинка. А тогда… Тогда я сел на корточки перед вазой и исследовал ее вдоль и поперек. Вот именно – поперек оказалось результативным! Я положил вазу набок и на самом дне подставки обнаружил дверцу сейфа. Можешь себе представить: мой ножичек для бумаг оказался ключом к этому сейфу!

– В нем находились документы Липгардта? – в восторге воскликнула Лика.

Вадим улыбнулся.

– Умница.

Лика задумалась.

– Потрясающе, как тасуется колода совпадений и случайностей…

– Так что же мой брат? – спросил Вадим. – Он узнал, кто скрывается под псевдонимом Помилуйко?

– Узнал, – вздохнула Лика. – И это открытие его сначала удивило, а потом обрадовало.

– Обрадовало? – поднял брови Вадим.

– Да, потому что он понял, что, убив одного человека, он убьет двух зайцев.

Вадим откинулся на спинке стула, уронив руку на колени.

– Ничего не понимаю. Ну, от журналистки ему были нужны документы – это ясно. А «второй заяц» чем ему не угодил? Меня, Вадима Григорьева, за что убивать?

– За то, что ты – его брат, – коротко ответила Лика. – Он хотел быть единственным наследником.

– Здесь какая-то путаница, – нахмурился Вадим. – Ведь даже получив документы и завещание, он не смог бы вступить в права наследования. Ему пришлось бы доказывать свое родство с Липгардтом!

– Ему не пришлось бы ничего доказывать, – возразила Лика. – За него это сделала старуха из двести пятнадцатого номера.

– Она – настоящая? – ахнул Вадим и печально покачал головой: – Я чувствовал это…

– Да, – торжествующе улыбнулась Лика, – она – настоящая Милица Федоровна Липгардт, дочь таинственного хозяина отеля «Националь».

– А кем мой сводный брат приходится этой Милице Федоровне? – шепотом спросил Вадим и на всякий случай вцепился обеими руками в край стола, боясь потерять равновесие.

– Ну, как тебе ответить… – протянула Лика, – можно сказать – дальним родственником. Он приехал в Москву не с пустыми руками. С ним было письмо, выполненное на гербовой бумаге и подписанное собственноручно Милицей Федоровной Липгардт в пятьдесят шестом году.

– Оно адресовано моему брату? – пролепетал Вадим.
– Нет, – громко сказала Лика, поднимаясь из-за стола. – Оно адресовано единственному сыну Милицы Федоровны Липгардт – Борису Григорьеву! Твоему отцу, Вадька…
В который раз за эту сумасшедшую ночь Юра Пень заглушил мотор, выключил габаритные огни и вышел из машины к воротам старого здания МГУ. В руках он держал увесистый сверток. Из-за телефонной будки немедленно показался человек.

– Принесли? – нетерпеливо спросил седой.

– А вы? – Пень наклонил голову и подмигнул.

Мужчина протянул ему пакет.

– Вот деньги, – сказал он сухо. – Можете не проверять. Я всегда держу свое слово.

– Вы – джентльмен, – расплылся в гадкой улыбке Пень, отдавая незнакомцу сверток. – С вами приятно иметь дело… Жаль, теперь долго не придется.

В ту же секунду на запястьях седого защелкнулись наручники. Трое неизвестно откуда взявшихся людей крепко подхватили его под руки.

– Лет десять, я думаю, – невозмутимо закончил Пень.

Мелькнул свет, и из двух припаркованных в переулке машин вышли еще несколько человек. Один из них непрерывно снимал происходящее ручной видеокамерой.

– Николай Ефремов? – обратился один из них, в длинном кожаном плаще, к обомлевшему седому. – Пятьдесят шестого года рождения, уроженец Ташкента, сын Михаила Ефремова и Галины Помилуйко, в настоящее время – оператор второй смены службы безопасности отеля «Националь». Все правильно? Вы арестованы по подозрению в соучастии и в организации покушения на убийство!

– Покушения? – растерянно переспросил седой.

– Меня благодари, дурачок, – не унимался Пень. – А то бы тебя вообще расстреляли!

– Он все продумал, – продолжал оперативник, кивая на Ефремова. – Все рассчитал. Даже камеру наблюдения отключил…

– А он видел, что старухины доказательства тоже попали к Григорьеву? – спросил другой.

– Конечно. Поэтому и попросил убийцу прихватить из номера сразу две папки! Всех перехитрил! Даже сообщника своего, Антона, умудрился провести. Использовал его вслепую. Тот ведь даже не знал, что Лика с ним давно уже развелась и даже успела выйти замуж за Григорьева! За нашего якобы убитого!

– Он… Жив? – пролепетал Ефремов.

– Туго соображаешь, – покачал головой Пень. – Я ж говорю: от расстрела тебя спас!

Оперативник тем временем закончил обыскивать седого и подтолкнул его к машине.

– В управление его, ребята! – скомандовал он остальным. – А потом – в СИЗО [22] . Там его уже заждался «обманутый муж»!

Он повернулся к Пню:

– Спасибо, парень. Тебя вызовут повесткой для дачи свидетельских показаний.

– Менты! – весело крикнул Пень. – Я вам помог? Все сделал грамотно?

Он растянулся в улыбке и закончил:

– Поэтому бабки я оставляю себе! Чтобы потом не говорили, будто я на вас по идейным соображениям работаю!..

Лика с Вадимом расположились в креслах самолета, пристегнувшись ремнями. Вадим невидящим взглядом смотрел в иллюминатор.

– Я – внук таинственной старухи из двести пятнадцатого номера, – повторил он, стараясь поверить в только что услышанное.

– И единственный наследник династии Липгардтов! – закончила Лика.

– Почему же она… не призналась? – пробормотал Вадим. – Почему сразу не сказала?

– Она должна была сама все проверить и во всем убедиться, – пожала плечами Лика.

– Она вела себя как… ненормальная, – вздохнул Вадим. – И только напугала меня.

Лика жарко схватила его за руку:

– Твоя бабушка завещала тебе наследство! И это завещание – у меня!

Вадим задумчиво посмотрел на жену.

– Я же сказал ей… – прошептал он, – что никакие сокровища не могут заменить любовь. И тепло родных.

Лика положила голову ему на плечо.

– Я не знал ни отца, ни матери, – продолжал Вадим, и голос его дрогнул. – Всю свою жизнь я мечтал только об одном: чтобы в один прекрасный день отдать все, что у меня есть, за нежный взгляд, теплое слово, одну-единственную встречу… с ними. Всю свою жизнь я ждал… любовь.

– И вот у тебя есть я, – прошептала Лика.
– Да, – согласился он. – У меня есть ты…
За стеклом иллюминатора медленно уползали в туманную рябь рваные хлопья умирающей ночи. Новый день расталкивал локтями полусонную Москву, и она, зябко ежась, спешила спрятаться под крыло стальной птицы, уносящей Вадима и Лику далеко-далеко от нее…

– Вадим, – Лика достала из сумочки плотный конверт, – бабушка передала тебе письмо.

Он подержал на ладони послание, словно пытаясь угадать спрятанную в нем боль, и испуганно поднял глаза на жену.

– Мне… не по себе. Сердцу так… тревожно.

Лика погладила его по плечу:

– Ничего не бойся… Все самое страшное уже позади. В прошлом.

Вадим еще секунду сидел неподвижно, потом вздохнул и развернул сложенный вчетверо лист.
Первое, что бросилось ему в глаза, – это таинственная птица с распростертыми крыльями, застывшая внутри плетеного круга.

...

«Вадим!  – писала старуха. – Мой милый мальчик!

Я знаю, что больше не увижу тебя. Мы расстались, даже толком не встретившись. Судьба всю жизнь отбирала у меня моих самых родных и любимых людей. А меня – у них. Но в этом не надо винить судьбу. И никого не надо винить.

Наша судьба – это мы сами, наши поступки, наш выбор и наш крест.

Всю свою жизнь я верила, что найду твоего деда, которого, как и тебя, звали Вадимом, и твоего отца – моего маленького Бориса. И я нашла их. Моя судьба – это искупление любовью. И она всегда будет связана с их судьбами.

Под занавес жизнь открыла мне новую тайну. Я узнала о тебе, мой мальчик. И я спрашивала у судьбы, зачем, во имя чего она сделала мне такое открытие. И не находила ответа.

А теперь я знаю. Ты, Вадим, – это ДРУГАЯ судьба. Ты выбрал правильный КРЕСТ. Через него, как через прицел, видны наши боль и скорбь.

Я желаю тебе никогда его не потерять!

Прощай, мой хороший, мой любимый внук Вадим Григорьев.

Твоя Милица Липгардт».

Вадим опустил дрожащий лист бумаги, отвернулся и вытер глаза.

Некоторое время они летели молча, каждый погруженный в свои мысли.

Наконец Лика повернула голову и улыбнулась.

– Вадька, а ты понимаешь, что если суд подтвердит твои права, ты станешь владельцем отеля?

– Отеля? – переспросил он рассеянно. – А зачем мне отель?

Лика удивленно пожала плечами:

– Как это – зачем? Ты станешь владельцем огромного состояния!

Вадим поцеловал жену и заглянул ей в глаза.

– Мне не нужен отель, – сказал он мягко. – Неужели ты ничего не поняла, любимая?

– Я понимаю только одно, – улыбнулась она, – Если к одному счастью само плывет в руки другое счастье – значит, так надо! И не следует гневить судьбу!

– Судьбу? – переспросил Вадим.

Он взял ладошку жены в свою руку и вздохнул.

– Помнишь, родная, ты спрашивала меня про крест? Как его найти, чтобы разорвать круг, если в жизни так много похожего на крест?

– Помню, – прошептала Лика.

– Так вот, – покачал головой Вадим, – похожего – много, а крест  – один.

– Это – любовь, да? – осторожно спросила Лика.

Вадим на секунду задумался, словно подбирая нужные слова.

– Да, в первую очередь – это любовь , – сказал он. – Ведь именно она может сделать то, что не могут ни богатство , ни кровь . Только она способна победить пророчества.

Оглянись вокруг: как много людей уверено в том, что они пишут свою судьбу! Как много людей, которые верят в чужие пророчества! И никто из них даже не задумывается о том, что на самом деле каждый час, каждый день он сам выбирает свой крест.

То это – кинжал, то – птица, охраняющая богатство, то – еще что-то… А крест не выбирают и не находят – он уже даден! Его нужно только принять.

– Я немножко запуталась… – смутилась Лика. – Значит, крест – это судьба, бремя?

Вадим опять покачал головой:

– И любовь, и судьба, и бремя … Единственный крест – это… крест.

Лика замолчала. Было видно, что она озадачена.

– Вадим, – спросила она наконец после продолжительной паузы, – а как же отель?

Он рассмеялся.

– Я же говорю: мне не нужен отель, равно как не нужен Северный Ледовитый океан в кармане. Существует какой-то качественный, надпонятийный скачок. Мы застынем в воздухе с ужасной гримасой в этом скачке, подстреленные одним-единственным вопросом: «А дальше – что? Зачем, или во имя чего?»

Надпонятийный скачок – это отель ради отеля, это деньги ради денег. Но это – фокус одного дня, любимая. Даже не дня – мгновения. Когда знаешь, «для чего?», но уже не можешь ответить себе – «во имя чего?», «а что дальше?».

Зачем мне отель? Чтобы попасть в журнал «Форбс»? Чтобы потом страничку из этого журнала вклеили в мою куцую эпитафию? Зачем этот отель был нужен Федору Липгардту? Какое счастье он принес ему и его родным?

– Липгардт оставил наследство потомкам, – возразила Лика.

– Он умер, Лика… Он просто умер, и в его могилку – если она у него вообще есть! – не уместился ни отель, ни даже золотой зажим для галстука. Он замуровал свое наследство в сейф, а его потомки превратили это наследство в предмет пожизненного поиска цели, а потом и раздора.

Лика откинулась в кресле и мечтательно закрыла глаза.

– Знаешь, Вадимка, я думаю, что наш сын сам решит, для чего ему нужно такое наследство…

Вадим осекся и вытаращился на жену.

– Как ты сказала? Наш сын?..

Лика хитро улыбнулась, не открывая глаз, и пропела:
– Именно так и сказала – наш с тобой сын …

Послесловие

В 2007 году, ровно через десять лет после описанных событий, Верховный Суд Российской Федерации в последней инстанции вынес окончательное определение:

...

«Истцу… в исковом требовании о признании за ним права на наследование имущества, состоящего из здания, принадлежащего ГУП «Националь», отказать…»

Прочитав это решение, Лика расхохоталась и обняла мужа:

– Вадим, ты был прав! Мы ни одной строчки не можем дописать в собственной судьбе!

В отеле «Националь» между тем постарались убрать все зеркала с четвертого этажа.

Однако те, кто останавливается в этом отеле, знают, что иногда по ночам нет-нет да и скрипнет паркетная доска, вздохнет печальным шорохом ковролин и бесшумно распахнутся три таинственные двери.

Из первой выйдет красивый молодой человек с серыми глазами в кителе сотрудника НКВД, на котором пролитой жизнью застыло безобразное бурое пятно.

Из другой – бледный юноша в грязной рубашке с закатанными рукавами. Он держит в одной руке металлический прут, похожий на крест, а другой загораживается от света, выставив перед лицом маленькую, увечную ладошку.
Третья дверь долго не открывает своей тайны. Но наконец, из нее выходит красивая женщина с длинными, темными волосами и тонкими чертами лица. Такие сегодня опять называют «аристократическими».

Примечания

1

2

Добрый день! Служба безопасности отеля. У вас неприятности? О, вы, должно быть, нажали кнопку SOS или дернули за красный шнурок в ванной комнате!.. ( англ .)

3

Коммерс – коммерсант, бизнесмен ( жарг .).

4

Терпила – потерпевший ( жарг .).

5

Памятник Героям Плевны – место в Москве, где в 1990-е годы собирались представители сексуальных меньшинств.

6

Махалля – район, муниципальное образование ( узб .).

7

Ака – уважительное обращение к старшему по возрасту ( узб .).

8

Апаудебайт – Называй меня сестрой ( искаж. тюрк .).

9

Насвай – легкий наркотик, распространенный преимущественно в Средней Азии.

10

РОНО – районный отдел народного образования.

11

Тафф-гай – игрок команды, призванный оберегать и защищать форварда от силовых приемов противника.

12

Привет, парни! Я научу вас многим штукам, которые должен знать каждый настоящий мужчина! ( англ .)

13

Ударь меня, парень! Смелее! (англ.)

14

Войска специального назначения США!.. Охо-хо! Не зевай, парень! Иначе из тебя сделают котлету! (англ.)

15

Крысятничество – воровство у «своих» ( жарг .).

16

Домнул – господин ( румынск .).

17

Лакрима – слеза, слезинка ( румынск .).

18

Отличительный знак румынских волонтеров во время войны в Приднестровье.

19

«Мерин» – мерседес ( жарг .).

20

Речь идет о подготовке убийства Троцкого. Григулевич – сотрудник, организовавший его, проживал перед отъездом в Мексику в гостинице «Националь».

21

Хокимият – территориальный орган исполнительной власти ( узб .).

22
СИЗО – следственный изолятор.

Content

Герасимов Дмитрий Крест в круге

Дмитрий Герасимов Крест в круге

Пролог

Часть первая Крест в круге

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая «Отель N…»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья Другая судьба

Глава 1

Последняя глава

Послесловие